Шарлотта Физерстоун

Одержимый

Джо и Оливии, которые многим пожертвовали ради того, чтобы моя мечта осуществилась. Я люблю вас больше, чем можно выразить словами, и благодарю за поддержку, понимание и сохранение безмятежного спокойствия в моменты, когда дом выглядел как после бомбежки, а остатки пиццы и хот-догов замораживались для следующего ужина. Клянусь, я вознагражу вас за все тяготы в Диснейленде!

А также моим сестрам, которые успешно пополняют ряды нерях.

Донне Дабл Ди, моей родственной душе, и Тинкеру. Жизель, чьи карие глаза всегда полны смеха и озорства. Линде, которая разделяет мой «литературно-бульварный» фетиш, и Ронде, стремительно становящейся еще одной фанаткой любовных романов – я ведь тебе говорила, каким пылким будет Эдвард! Эми, главной тихоне среди нас, чье хихиканье я слышу каждый раз, когда мы говорим о «мечах», и еще одной поклоннице Эдварда. И последней по счету, но не по важности, Джоанн, известной также как Дейзи, заводиле нашей компании. Что бы я делала без твоих аккуратных доработок? Спасибо за болтовню до четырех утра и наши хиханьки да хаханьки. Пожалуйста, знайте, что все вы – больше чем друзья, вы – семья, и я не могу представить себе, как могла бы приступить к работе без вашей поддержки. Изменение за изменением, вы вдохновляете меня, но, что более важно, вы заставляете меня смеяться – а разве не в этом заключается смысл жизни?

Одержимый

Опиум объединяет души курильщиков, полулежащих вокруг одной лампы. Это купание в туманной атмосфере, слияние в одной постели под тяжелыми одеялами, истинное единение, которое никто не в силах разорвать. В каждом опиумном наркомане определенно живет несчастный или неудовлетворенный влюбленный.

Робер Деснос. Вино откупорено

Пролог

Раб. Приспешник. Одержимый. С уст моих предшественников срываются подобные эпитеты, но я предпочитаю думать о себе как о приверженце, преданном последователе и слуге моей чувственной любовницы.

Они твердят, что моя искусительница – воплощение зловещей, гибельной красоты, и, возможно, в этих словах есть доля правды. Но, оказавшись в ее безрассудных объятиях, ничего зловещего в ней не чувствуешь. Ну как может быть злом она, купающая мое тело в тысяче экстазов? Как может быть кем-то еще, кроме лучезарной волшебницы, та, что возносит меня на никогда прежде не виданные высоты?

Нет, моя любовница многолика, но ее нельзя назвать демоном в женском обличье, суккубом, скрывающимся под легкой накидкой. Да, эта чародейка требует от меня многого, но я знаю, как расположить ее к себе, как холить и лелеять, заставляя ее темную плоть отвечать на ласки моих умелых рук. Она тает между моими пальцами, как женщина в сладостных муках оргазма.

Я согреваю ее, забочусь о ней, терпеливо жду, когда она окутает меня своими чувственными и мягкими объятиями.

Я боготворю ее.

Мои отношения с любовницей просты, незамысловаты. Я знаю, чего эта кудесница жаждет от меня, и в то же время она понимает и удовлетворяет мои потребности. Подобно каждой любовнице, она порой способна доводить чуть ли не до удушья, всегда желая большего, нуждаясь в большем. Но когда я прихожу к ней, она любит меня как никогда – и никто – прежде.

Все, чего хочет моя любовница, – это чтобы я возвращался к ней ночь за ночью, час за часом. И я действительно прихожу к ней снова и снова, сгорая от нетерпеливого ожидания. Она всегда приветствует мое возвращение, зазывно простирая руки, и вместе мы занимаемся самой сладостной, самой испорченной и развратной любовью – любовью, где двое становятся единым целым. Где я все больше увязаю в паутине ее чар, из которой никогда не хотел бы выбраться.

Сейчас моя любовница здесь, я осознаю это, когда вижу возвещающие ее приход серые струйки-пальцы, начинающие кружиться в водовороте и подниматься вверх с алтаря, который я приготовил для нее. Скоро она плавно запустит пальцы мне в волосы, лаская мое лицо и обволакивая мой рот своей будоражащей воспоминания красотой. Я почувствую ее опьяняющее благоухание на своем языке, глубоко вдохну и впущу в легкие ее сладко-горький аромат. Мое сознание затуманится, примется рассеянно блуждать и плавать. Я откинусь на свою красную бархатную подушку, одурманенный предвкушением, и стану наблюдать за окружающими меня парами, которые занимаются любовью. Я взираю на них как пассивный, безучастный вуайерист. Даже звуки и картины окружающей оргии не способны возбудить меня так сильно, как одна-единственная мысль о моей любовнице.

Пышные женские ягодицы, обнаженные и бледные, предстают передо мной. Груди любых размеров и оттенков пытаются подманить меня. Блестящие от влаги лона, готовые принять мужское естество, пробуют соблазнить, но я жду свою прекрасную даму – так, как только может ждать самый преданный поклонник.

Ожидание стоит того, ведь, когда я буду изрядно возбужден и разгорячен страстью, моя очаровательная любовница охватит меня своим огнем и доставит несказанное удовольствие своей умелой заботой. Купаться в ее внимании намного более приятно, чем наблюдать за призрачными видениями обнаженных пар, корчащихся и переплетающихся передо мной. Пока они наслаждаются телами друг друга, я могу обрести радость и блаженство лишь в объятиях моей чаровницы.

Любовница восходит в тонкой пелене туманных завитков, словно Венера из раковины. Эта волшебница манит меня, и я позволяю ей брать верх, вступая во владение. Ее жадные руки окутывают мое тело, погружая разум в исступление оргазмических искушений.

Улыбаясь, я забываю обо всех этих легкодоступных женщинах вокруг. Я больше не слышу их стоны, звуки плоти, поражающей плоть. Я уже не вижу, как они неистово скачут на членах, откидывая волосы так, что те рассыпаются по плечам, и бросают на меня призывные взгляды, приглашающие присоединиться к их компании.

Вместо этого я откидываюсь назад и позволяю своей любовнице полностью окутывать меня до тех пор, пока не почувствую, как задыхаюсь в ее пьянящем аромате.

Скоро ее легкая эфирная дымка начнет улетучиваться и разрываться, будто ветви дерева на ветру, являя другую – женщину из плоти и крови, которую так желает мое тело. Женщину из плоти и крови, которую никогда не найдешь здесь, в этом притоне наслаждения.

Ради этого момента в объятиях моей любовницы я и живу. Власть, которую она имеет, вызывает в моем воображении самые смелые, сокровенные фантазии. Я попадаю в плен манящего очарования, достаточно лишь одного мимолетного взгляда на ту настоящую, существующую в реальности женщину, которую я так страстно жажду, женщину, которая владеет моим сердцем так давно, что я не могу видеть никого, кроме нее. Не могу желать никого – только одну ее.

Сквозь тяжелые веки я буду видеть свою плотскую, реальную возлюбленную, ее бледную кожу с легким кремовым оттенком, ее длинные золотистые волосы, блестящие, как кукурузные нити на солнце, ее саму, стоящую перед свечой и медной лампой. Через пелену тумана я наблюдаю, как она раздевается для меня, как ее груди показываются из платья. Не скованные тканью, они пышные и сочные, а бледно-розовые соски выступают, будто жемчужины, в ожидании, когда мои руки и губы доставят истинное наслаждение. Она двигается неспешно, словно нарочно продлевая мои мучения, медлит, прежде чем обнажить остальные свои восхитительные формы.

Но я терпеливо жду, позволяя бесплотной любовнице держать меня в своей власти до тех пор, пока ее красота не просочится сквозь меня извивающимися струйками дыма и не упадет к моим ногам.

Спутница из плоти и крови, мой ангел, всегда обнажена и всегда страстно желает меня. Настоящего меня. Мужчину, которым я являюсь. Ее не смущает, что моя бестелесная любовница наблюдает за нами со стороны, нашептывает что-то мне на ухо.

Это удивительное единение всегда сродни браку, отношениям супругов. Воздушная любовница каждый раз вторгается между той, что способна тешить мою плоть, и мной самим. Но в этом мире красного дыма и мечтаний те двое, что приводят меня в упоение, гармонично существуют бок о бок. Между ними нет ни гнева, ни злобы. Нет даже малейшей вспышки ревности, борьбы за мое внимание. И никаких требований, чтобы я бросил одну ради другой.

Потому что я не смог бы этого сделать. Обе необходимы мне, как дыхание.

Одна владеет моим разумом и моей силой, другая – моими сердцем, душой и телом.

Одна знает меня как мужчину, аристократа, жизнь которого окутана тайной.

Другой известно, кто я есть на самом деле. Опиумный наркоман.

Раб. Приспешник. Одержимый. Прекрасно представляю, кто я. Но предпочитаю думать о себе как о последователе. Гораздо приятнее верить тому, что дорога, по которой я иду, основана на глубокой привязанности и вере, а не на цепях рабства.

Глава 1

Бьюдли, Вустершир, Англия

1850 г.

– Ну-ка, пора раскачиваться, милорд!

Сердитый голос камердинера прорвался сквозь опутавший его мозг густой туман, нарушая безмятежную дремоту и остаточное действие красного дыма.

– Оставь, Вэлери, – простонал Линдсей.

Слуга, самый исполнительный из всех лакеев на свете, закряхтел под весом Линдсея, когда стянул того с парчового дивана.

– В любое другое время я подчинился бы вам, милорд, но лорд Дарнби и его девчонки будут здесь через час, и мне нужно как можно быстрее избавить вас от последствий сегодняшней невоздержанности.

Линдсей почувствовал, как его руку перебросили вокруг толстой шеи Вэлери. Голова непутевого хозяина немного свесилась, и эта легкая встряска заставила его открыть глаза. Линдсей находился в своем логове удовольствий, следы вакханалии прошлой ночи все еще окружали его.

С помощью твердой руки камердинера и нескольких морганий своих горящих глаз Линдсей медленно приходил в себя, приспосабливаясь к окружающему миру. Бросив взгляд в сторону окон, он увидел, что небо было не ярким, не освещенным солнцем, а темным, цвета сумерек. Черт возьми, который же сейчас час?

– Уже около семи, милорд, – поспешил известить Вэлери, заметивший, как озадаченный взор Линдсея сосредоточился на темнеющих небесах. – Вы проспали весь день. Теперь самое время привести себя в порядок.

Да, ванна и бритье вернули бы его к жизни. Как, впрочем, и всегда.

– Тогда как, вы искупаетесь в минеральных водах или желаете, чтобы я тайком провел вас в ваши апартаменты по черной лестнице?

– Значит, моя мать где-то поблизости?

Взор Линдсея резко сфокусировался на грубой наружности камердинера. Вэлери не был каким-то там изнеженным французом, который кудахтал бы над своим господином и его одеждой. Именно нестандартные происхождение и воспитание Вэлери заставили Линдсея превратить его в самого приближенного слугу, пользующегося особым доверием. Больше всего Линдсей ценил непоколебимую преданность Вэлери, а не замысловатые изгибы его накрахмаленного шейного платка.

– Разве захотел бы я тащиться вверх по той шаткой старой лестнице, да еще и волоча вас, если бы маркиза не оказалась рядом, оживленно порхая, как птичка по веткам? – проворчал Вэлери.

Линдсей тихо рассмеялся и снял свою руку с шеи камердинера. Теперь вчерашний кутила был трезв, как монах, хотя по выражению пристального взгляда Вэлери мог сказать, что его облик все еще хранил на себе налет распущенности.

– Моя мать наверняка квохчет сейчас о том о сем, как наседка. Обычно она так и делает в ожидании приезда гостей.

– Думаю, вам интересно будет узнать о том, что герцог Торрингтонский уже прибыл.

– А Уоллингфорд?

– Пока нет, милорд.

Пренебрежительно фыркнув, Линдсей стянул уже развязанный платок со своей шеи.

– Я не удивлен. Уоллингфорд принес торжественную клятву никогда не появляться в обществе своего отца. И с какой стати сегодня его настрой должен был бы измениться?

Камердинер ничего не ответил, поскольку Линдсей продолжал стаскивать с себя одежду. Как всякий сознательный слуга, коим Вэлери, безусловно, и был, он подбирал помятые предметы облачения, аккуратно вешая их на руку.

– Так что же, примете ванну, не так ли?

Кивнув, Линдсей набросил свои брюки на руку Вэлери и направился к минеральной ванне. Он ступил в горячую воду, позволив ей поглотить свое тело и пропитать мышцы. Со вздохом Линдсей поднял взгляд к арочному потолку над головой, потом опустил глаза вниз, на воду, которая булькала вокруг него. Горячий минеральный источник бежал под домом, позволяя его жителям наслаждаться этой маленькой роскошью. Естественно, Линдсей спроектировал свое логово наслаждений вокруг ванн, и теперь все здесь напоминало ближневосточный хаммам. Это было нечто сошедшее прямо со страниц «Тысячи и одной ночи». Единственное, чего тут явно недоставало, – это присутствия прелестной одалиски.

Линдсей улыбнулся своим мыслям. Он точно знал, кого хотел бы видеть в этой особенной роли. Она собиралась приехать к нему домой сегодня вечером. Страстное желание уже бурлило в венах. В конце концов, Линдсей слишком долго себе отказывал. Настала пора – в сущности, подходящее время для этого пришло уже давным-давно, – чтобы понять, желает ли его эта леди с той же самой страстью.

– Сегодня вечером вам нужно прийти в себя как можно быстрее, – вещал Вэлери над плечом своего господина. – Вы ведь не хотите, чтобы ваша обожаемая леди Анаис видела вас в таком состоянии.

Линдсей закрыл глаза, почувствовав в груди укол острой боли. Нет, ее имя не должно быть запятнано упоминанием о его пороке! Как все-таки хорошо Вэлери знает хозяина: Линдсей ни за что не допустил бы, чтобы Анаис узнала, как он балуется опиумом. Анаис не поняла бы этой пагубной привычки.

– Твои стрелы всегда попадают в цель, Вэлери.

– Я выпускаю их для того, чтобы только ранить, милорд. И никогда – чтобы убить.

– И тебе это удается, они действительно ранят.

Линдсей знал, о чем думал Вэлери, но его камердинер ошибался. Линдсей мог остановиться. Он не был за конченным наркоманом, не представляющим своего существования без одурманивающего зелья. Он мог остановиться, он обязательно сделал бы это. Как только Линдсей заполучил бы Анаис – в свою жизнь и свою постель, – он без труда отказался бы от опиума навсегда.

Линдсей окунулся и ушел под воду, не желая больше наблюдать, как верный слуга взирает на него с выражением лица, обычно означающим крайнюю степень беспокойства. Вынырнув, Линдсей смахнул воду с глаз, тряхнул своей вьющейся гривой, избавляясь от избытка влаги, и с усилием вытянул себя из ванной. Вэлери уже предупредительно стоял рядом, протягивая черный халат.

– Я хотел сказать вам прошлой ночью, перед вашим… расслаблением, – неловко произнес Вэлери, опустив глаза на замысловатое, искусно отделанное одеяние, – насколько я благодарен вам за то, что позволили мне участвовать в той продаже акций. Я заработал кучу денег, а если бы вы не разместили за меня предложение, мне не разрешили бы даже появиться на бирже.

Линдсей похлопал своего многострадального камердинера по плечу:

– Мы оба сорвали куш, друг мой. Кроме того, знаниями стоит делиться всем людям – представителям всех классов. Сейчас ты скептически хмуришься, Вэлери, но, помяни мое слово, через двадцать с лишним лет ты увидишь, как средние классы займут место аристократии. Подобно динозаврам, выставленным в Британском музее, однажды аристократия ослабнет и вымрет.

– Как скажете, милорд.

– Ты сомневаешься в моих словах, но я верю в то, что говорю.

– Эти мысли доведут до того, что вас вышвырнут из парламента, как только вы займете там свое место.

– Многие придерживаются подобных взглядов, Вэлери. Довольно большая группа людей мыслит точно так же, как я.

– Это все университет, там вы нахватались этих идей, когда были юны и настроены идеалистически. Каждый молодой человек в таком возрасте хочет изменить мир. И все думают, что могут сделать это. Но потом перестают замечать реальное положение дел и решают, что привилегия их рождения гораздо важнее борьбы за все эти несчастные жизни тех, чье происхождение ниже.

– Пустословие и праздность. Именно в этом ты всегда обвиняешь мой класс.

– Я не собирался намекать, что вы всегда ленивы, милорд.

Линдсей взял полотенце, которое Вэлери протягивал ему, и принялся сушить волосы.

– Но ты действительно считаешь, что мое состояние можно потратить с большей пользой, чем спустить в притоне курильщиков опиума.

– Вы, как известно, пропадаете там днями напролет, милорд.

– Позволь мне самому волноваться об этом. Лучше обеспокойся тем, что я сказал. Мир меняется, Вэлери. Медленно, но верно. Я знаю, что он может измениться. Я знаю, что он обязательно изменится.

– Богачи будут по-прежнему владеть своими состояниями, а неимущие продолжат нуждаться. Таков порядок вещей. Основа нашей империи.

– Я так и вижу крах уклада наших аристократических предков. Наши огромные поместья больше не могут процветать и по-прежнему существовать на спинах рабочих. Со временем, Вэлери, мы, аристократы, тоже будем работать.

– Вы уже занимаетесь этим, милорд. Вы делаете деньги, это ваше призвание, ваша занятость на полный рабочий день.

Линдсей усмехнулся:

– У меня есть определенная сноровка по этой части, признаю. Но по-настоящему захватывающей я нахожу возможность обучать других тому, как удвоить, утроить свой доход.

– У вас сердце купца, копящего богатства и экономящего деньги, разум торговца, который просчитывает каждый свой шаг. Простите мне то, что я говорю, милорд, но вы не похожи ни на одного из аристократов, которых я когда-либо встречал.

– И именно поэтому ты ухватился за шанс стать моим камердинером, как только дни твоей военной службы были сочтены.

Неразговорчивый Вэлери закатил глаза. Линдсей бросил в него влажное полотенце.

– Ты можешь обвинять меня во многих вещах, но только не в том, что я утаиваю свои познания от среднестатистического человека. Люди низших сословий тоже заслуживают шанса. Я лишь должен проследить, что они этот шанс получат. Почему только представителям голубой крови должна даваться возможность увеличить их состояние? Мы рождаемся богатыми, а нетитулованные люди – нет. Им необходим шанс изменить жизнь к лучшему.

– Вы – хороший человек, милорд. Интересно, когда же вы сами это поймете? Вы – не ваш отец и, вероятно, никогда не станете таким, как он.

Линдсей состроил гримасу:

– Боже праведный, Вэлери, не утомляй меня сейчас всей этой сентиментальной чепухой! У меня на нее аллергия. Я предпочел бы, чтобы ты звал меня раздолбаем, что вполне подходит моему поведению, а не разыгрывал тут мелодраму! Я снова и снова твержу тебе, что я – любитель. Дилетант, если тебе угодно. Я – не какой-то там наркоман, заядлый обитатель притона!

– Конечно, милорд.

Линдсей знал, что Вэлери лжет. Прекрасно понимал, что его слуга тревожится. Но не было ничего, о чем стоило бы так волноваться, потому что Линдсей мог отбросить свою курительную трубку всякий раз, когда понимал, что достаточно. У него не было пристрастия к наркотику.

– Я всегда был доступен для общения с тобой, Вэлери. Бог знает, что тебе пришлось вытерпеть из-за моих проделок со времен Кембриджа! Меньшее, чем я могу отблагодарить тебя, – это обеспечить благополучную, состоятельную жизнь после того, как ты отойдешь от дел.

– Нельзя отрицать то мастерство, с которым вы играете на Лондонской фондовой бирже. И вы определенно спасли это имение от разрушения, – пробормотал Вэлери, оглядывая окружавшую их помпезную мавританскую архитектуру.

– Мой отец погряз в пьянстве на долгие-долгие годы. На протяжении многих десятилетий он не управлял этим поместьем надлежащим образом.

– Надеюсь, он понимает, кому обязан нынешним благосостоянием.

Линдсей рассмеялся, завязывая пояс вокруг талии:

– Мой отец слишком занят выпивкой и хождением по проституткам, чтобы заметить то, что происходит вокруг него. Черт побери, стены могли чуть ли не рушиться над нашими головами, а он был слишком пьян, чтобы обратить на это внимание или озаботиться этим! Нет, моего отца волнуют лишь его гончие и его выпивка, а моя мать и ее удобства ускользнули от сознания непутевого родителя еще много лет назад.

Проведя двумя пальцами по подбородку, Линдсей почувствовал щетину, отросшую с прошлой ночи. Он нагнулся и посмотрел на свое затененное отражение в зеркале.

– Как ты думаешь, слишком зарос?

– Думаю, вы отпугнете всех леди, милорд.

– В самом деле?

Линдсей сомневался, что Анаис отпугнет легкая небритость. Только не ее. Она не была глупышкой. Возможно, ей бы это даже понравилось. Он усмехнулся, снова пробегая пальцами по щетине. Может быть, Анаис захотелось бы узнать о преимуществах небольшой растительности на лице. С подходящим наставником Анаис могла бы весьма горячо приветствовать подобные уроки.

Конечно, она наслаждалась бы, ощущая, как щетина на его подбородке царапает ее мягкие, сочные бедра. Он точно знал, что Анаис получила бы истинное удовольствие.

– Я не в том положении, чтобы спорить с вами, милорд…

– Разве это когда-либо тебя останавливало? – прервал его Линдсей, потом уселся на стул и откинул голову назад, приготовившись к бритью.

– Вы действительно позволяете мне самые неслыханные из свобод, милорд.

– Ну да, можно сказать, я – человек эпохи Возрождения. И я продолжаю твердить тебе об этом, Вэлери.

– А я продолжаю повторять вам: не представляю, что это значит.

Линдсей увидел, как камердинер вытащил серебристое лезвие и прополоскал его в воде, налитой в синюю керамическую миску.

– Это значит, что я довольно либерален, мой образ мышления нов и, возможно, немного отдает нонконформизмом.

Проворчав что-то себе под нос, Вэлери поднес лезвие к горлу Линдсея.

– Сейчас я хочу узнать у вас лишь одно, милорд: желаете ли вы надеть сегодня вечером синий пиджак и жилет цвета слоновой кости?

Линдсей почти мог слышать, как камердинер закончил свой вопрос ехидным: «…знаете, те самые, новые, которые вы приберегли как раз для такого подходящего случая».

– Ты, должно быть, нашел коробочку, которую я спрятал в кармане жилета.

Вэлери вспыхнул:

– Я и в самом деле видел ее, милорд.

– И что ты об этом думаешь?

– Думаю, вам следует постоянно поддерживать леди за руку, чтобы ей не было так тяжело носить это украшение. Мне еще не приходилось видеть такого большого драгоценного камня.

Линдсей улыбнулся:

– Мне доставили его прямо из Индии. Стоил мне целое состояние, но какое это имеет значение, если взамен я получу привилегию каждый день наблюдать этот камень на ее пальце? Я рассматриваю драгоценность как что-то вроде своего клейма, Вэлери. Надеюсь, это кольцо позволит мне красноречиво заявить о своих правах на нее.

– Полагаю, ни одна женщина не возражала бы против того, чтобы оказаться заклейменной с помощью подобной безделушки, милорд.

Линдсей довольно засмеялся. Бриллиант был очень большим, но не чрезмерно броским, аляповатым. Линдсей надеялся, что камень выразит преданность и вечную любовь, а не жадную похоть.

– Как ты считаешь, Вэлери, сегодняшний вечер будет подходящим моментом для того, чтобы сделать ей предложение?

– Не смею советовать вам, милорд.

Линдсей снова засмеялся. Черт возьми, его властный, обожающий командовать камердинер только и делал, что давал советы! Не далее как накануне вечером он посмел заявить, что хозяину хватит баловаться красным дымом. В ответ раздраженный господин назло слуге выпустил еще одно облако дурмана.

Когда с бритьем было покончено, Линдсей поднялся и добрел до дивана, где Вэлери разложил нарядную вечернюю одежду. Новый синий пиджак и парчовый жилет цвета слоновой кости были уже готовы. Линдсей спросил себя, оказался ли его камердинер достаточно любезен для того, чтобы положить коричневую коробочку с изумруд но-бриллиантовым кольцом обратно в карман.

– Вы выглядите таким довольным, словно кот, который только что съел канарейку, – пробормотал Вэлери, приводя в порядок принадлежности для бритья.

– Это очевидно, не так ли? И как я могу скрыть свое настроение? – риторически вопросил Линдсей. – Я собираюсь сделать предложение самой красивой женщине на свете.

– Какое облегчение! – язвительно заметил камердинер. – Отныне мне больше не придется выслушивать ваше слащавое нытье об этой девушке! Это противоестественно – то, как вы томитесь от любви к ней.

– Нет, – прошептал Линдсей, и образ Анаис предстал перед его мысленным взором. – Это самая естественная вещь в мире – любить ее, как я, с такой силой!

– Что ж, вам лучше поскорее покинуть свое порочное логово наслаждений и направиться в гостиную вашей матери. Вы опаздываете.

Линдсей спешно оделся и оставил свой притон, в котором одно время располагалась оранжерея его матери, давно заброшенная и полуразрушенная. Когда Линдсей получил прибыль от своих деловых инвестиций, он забрал это помещение, это разваливающееся чудовище себе и даровал ему спасение. Спроектированные подобно Альгамбре в Испании, эти апартаменты были верхом декаданса. С явным влиянием мавританского стиля, с этой горячей минеральной ванной казалось, что в комнате сосредоточен весь мир. Это было то спасение, которого в конечном счете так жаждал Линдсей.

Он воспринимал это место как свой гарем. И декорировал логово удовольствий соответствующе.

– А, наконец-то он здесь! – воскликнул отец Линдсея, маркиз Уэзербийский, который, судя по невнятному голосу, уже успел затуманить сознание горячительным.

– Добрый вечер, сэр. – Линдсей кивнул в сторону отца, потом потянулся к одетой в перчатку руке матери. – Мама, сегодня вечером ты выглядишь восхитительно!

Пристальный взгляд маркизы пробежал по сыну, критически оценивая его внешний вид. Линдсей знал, что зацепиться ее взору просто не за что. Она увидит перед собой лишь почтительного и любящего сына, целующего ее руку. Все отпечатки, все следы присутствия одурманивающей любовницы были смыты с его тела. Линдсей был чист. Надолго ли, он не знал. Это не имело значения, ведь сегодня вечером он думал вовсе не о ней, бесплотной, и даже не представлял, когда ему снова потребуются ее услуги.

Линдсей быстро поприветствовал гостей, все время сопротивляясь настойчивому желанию разыскать Анаис. Он обожал эту сладостную игру – намеренно оттягивать момент встречи, чтобы понять, как долго сможет выдержать, не видя ее.

Тело Линдсея было теперь напряженным, будто стянутым в узел. Во рту пересохло от многочисленных разговоров. Глаза жадно искали ее зрелые сочные формы, ее прелестное личико. Гости званого вечера, словно узнав об острой потребности Линдсея, расступились, явив Анаис, – она стояла у камина, беседуя со своей младшей сестрой.

Анаис, должно быть, почувствовала этот горящий откровенный взгляд, потому что вдруг перестала говорить и обернулась, чтобы посмотреть на Линдсея. Ее улыбка достигла самых глубин его сердца, поразив все внутри, словно мощный порыв, словно первая глубокая затяжка опиума.

Если будущее человека действительно предопределено – если его участь известна еще с утробы матери, – то сейчас Линдсей смотрел на женщину, которой суждено стать его судьбой, женщину, которая была создана исключительно для него.

Он всегда знал, что однажды Анаис будет принадлежать ему. Она должна стать большим, чем просто его подругой. Он всегда верил в это, но никогда прежде так сильно, как в этот момент, когда их взгляды встретились, а тела остро ощутили присутствие друг друга.

При взгляде на Анаис у Линдсея неизменно перехватывало дыхание. Они дружили всегда, с самого раннего детства, но его симпатия больше не была целомудренной, платонической. Нет, его чувства и желания казались горячими, пылкими. Страстными. Эротическими. И благоуханные грезы, которые владели Линдсеем прошлой ночью, были самими чувственными, чем когда бы то ни было. Все эти вещи, которые она позволила ему с собой делать…

Когда-нибудь все это будет не просто мечтами и фантазиями.

– Добрый вечер, Линдсей.

Нежный голос Анаис омыл, будто мягкой лаской, и он ощутил нарастающее возбуждение. Как же трудно было скрывать свои чувства от нее! Он сомневался, что сможет таить их в душе еще дольше.

Рука Анаис, обтянутая перчаткой, так спокойно, так уютно лежала на ладони Линдсея, когда он поднес ее пальцы к своим губам… Глаза Анаис, эти прекрасные, чарующие озерца, завладели вниманием Линдсея, пока наблюдали, как его губы медленно опустились к кончикам ее пальцев. Он на мгновение задержался, вдыхая аромат духов Анаис, глядя, как поднимаются и падают ее груди в тесном корсаже. Она качнулась на месте, легонько, совсем чуть-чуть, и облако стойкого парфюма поднялось вверх, окутывая его.

Анаис надушила свои груди французскими духами, которые купил для нее Линдсей.

Страстное желание охватило его, заставив забыть обо всем, кроме жизненной необходимости быть рядом с этой женщиной. Линдсей закрыл глаза и вдохнул пьянящий аромат. В своем воображении он мог видеть золотистую струйку духов, плавно текущую по расселине между ее грудями. Его взор сосредоточился на хрустальной, с насечкой, пробке от бутылки в руке Анаис, которой она задумчиво провела вдоль ложбинки между грудями. Однажды, поклялся себе Линдсей, он будет лежать, небрежно развалившись, на их постели, смятой после неистовых любовных ласк, и наблюдать, как Анаис приводит себя в порядок. Когда-нибудь он подойдет и встанет позади нее, возьмет пробку из ее руки и будет водить этой хрустальной вещицей по ее грудям. В один прекрасный день Анаис посмотрит в зеркало и увидит его стоящего там, с горящими желанием глазами.

– Линдсей?

Его веки медленно открылись, и перед взором предстала она. Анаис наклонила голову, ее сочные губы манили, готовые отдаться на растерзание его жадному рту. Это было настоящее, в высшей степени возбуждающее искушение – представлять, как он стягивает с рук Анаис маленькие пышные рукавчики платья, обнажая ее. Линдсей знал, что под вечерним нарядом Анаис был надет корсет, но в его мечтах она представала обнаженной, бесстыдно голой для его глаз и рук.

Взгляд Линдсея скользнул по лицу Анаис, самому прекрасному для него на всем белом свете, потом вниз по ее шее, которой он так желал коснуться губами, и еще ниже, к точке ее пульса, трепетавшего, как крылья бабочки. Каждый дюйм Анаис был таким сладким, словно конфета из кондитерской. И видит Бог, он сгорал от желания попробовать ее на вкус.

– Добрый вечер, мой ангел, – промолвил Линдсей, все еще склонившись над ее рукой. – Ты выглядишь восхитительно, впрочем, как и всегда.

– А вы все упражняетесь в лести, милорд, – отозвалась Анаис с легким смешком, который прозвучал слишком резко, пронзительно. Нервно? Возбужденно? Ее смех казался неестественным. – Леди в Лондоне должны в обморок падать от вашего мастерства, сэр.

– Не знаю. Я не расточаю комплиментов другим леди, только вам, Анаис.

Глаза дамы сердца поведали Линдсею, что она сомневается в его искренности.

– Это правда, – прошептал он на ухо Анаис.

Внезапное соприкосновение их тел явно рассердило ее. Ах, Линдсей совсем забылся, упустил из виду, где находится! Не принял во внимание, что в сознании Анаис они оставались лишь друзьями – не возлюбленными.

И все же в воображении Линдсея они были любовниками на протяжении многих лет. Находясь в плену своих чувственных фантазий, он прекрасно знал каждую частичку ее соблазнительного тела. Да и какой мужчина не мечтал бы о такой женщине, как Анаис? Накрыв ее, пухленькую и женственную, своим телом, Линдсей чувствовал бы себя чертовски хорошо, когда ее длинные светлые, с золотистым отливом волосы рассыпались бы по его торсу. Этот неутомимый любовник ощутил бы мягкость грудей Анаис, крупных и упругих, они манили бы, искушая попробовать их вкус, поиграть с ними, – это чарующее действо увлекло бы его на долгие часы. Ее бюст, который всегда так элегантно, но в то же время аппетитно выглядывал из платьев, ни на мгновение не переставал завладевать не только его вниманием, но и воображением. Черт, не было ни одной частички тела Анаис, которая не соблазняла бы Линдсея! Он жаждал обхватить ее бедра руками и крепко прижать к своему тазу, подавляя, пробиваясь внутрь… Он хотел чувствовать, как мягкий живот Анаис умеряет атаки его члена, желал стиснуть ладонями ее крепкие ягодицы и неистово мять их, прорываясь языком между ее нежными губами. Он сгорал от желания раздеть Анаис и неторопливо изучить ее тело, державшее его в плену так много лет.

Линдсей знал, что его руки благоговели бы перед изгибами этого тела и он потерялся бы в этих прекрасных голубых глазах, так напоминавших ясное небо… Ее застенчивая улыбка была бы послана Линдсею на погибель – как, впрочем, и всегда.

Анаис была создана для любви, для того, чтобы наслаждаться всевозможными проделками в постели. С Анаис Линдсей не чувствовал бы себя так, словно в любой момент причинит ей боль, разобьет ей сердце. Он не стал бы обходиться с ней как с хрупким цветком, о нет! Напротив, он мог бы часами наслаждаться ее пышным, в самом соку телом.

Но больше, чем телом Анаис, Линдсей жаждал обладать ее сердцем, той частичкой ее, которую она так тщательно оберегала. Он хотел, чтобы Анаис воспринимала его не просто как друга – как возлюбленного, мужчину, которому можно довериться. Он желал Анаис всю – ее тело, ее острый ум и дружбу, на которую он всегда полагался.

Но разумеется, глядя на женщину своей жизни сегодня вечером, Линдсей думал отнюдь не о дружбе. Декольте Анаис, изящная линия ее шеи, по которой порхают его губы, – эта соблазнительная картина внезапно ворвалась в сознание, заполнив все мысли.

Когда-нибудь – Линдсей знал это наверняка – он увидит Анаис обнаженной, и это зрелище будет в сто раз более возбуждающим, чем в его грезах.

– Полагаю, прозвучал звонок к ужину, – громко объявила его мать, перекрывая гул голосов, наполнивших гостиную.

– Ты позволишь? – Линдсей протянул руку Анаис.

Ее кисть легонько скользнула, обвившись вокруг предплечья спутника, и прижалась к нему. Тело Линдсея томительно напряглось, стоило только почувствовать очертания ее бедер рядом со своими. Ах, если бы он мог сейчас схватить Анаис, притащить в свое тайное логово и признаться ей во всем! Увы, пока ему стоило прикидываться паинькой и быть джентльменом.

– Ты выглядишь как-то странно, сам на себя не похож, – промолвила Анаис, подняв на Линдсея глаза.

– О, неужели?

Она кивнула, и вьющаяся прядь светло-золотых волос выскочила из шпильки, плавно опустившись на вершину ее груди, которая откровенно выглядывала из глубоко вырезанного корсажа. Помоги Линдсею Боже, если этот непокорный локон пролежит там на протяжении всего вечера! Он никак не мог оторвать взгляд от завитка и прогнать настойчиво маячившую перед мысленным взором сцену – как он откидывает эту прядь в сторону своими губами.

– Не могу сказать точно, что не так. Ты просто кажешься… другим. Это видно по твоим глазам.

Пыл. Неукротимое желание. Страсть. Линдсей знал, что выражали его глаза. И не мог скрыть своих чувств.

– Линдсей, с тобой все в порядке? Ты никогда прежде не вел себя так странно, как с того момента, как вернулся из Лондона две недели назад.

Да, он был совершенно серьезен, поглощен своими мыслями. Ему нужна была только она – Линдсей был одержим этой идеей.

– Приходи на встречу со мной сегодня вечером, Анаис. К конюшне.

Она подняла голову и склонила ее набок, задумчиво изучая Линдсея, и его вдруг охватил неудержимый порыв бежать куда глаза глядят от ужаса и стыда. А что, если Анаис видела в глазах Линдсея не отражение его любовных чувств, а что-то еще? Другую сторону его самого, ту, что он так старательно скрывал от мира?

– Я беспокоюсь о тебе.

Линдсей улыбнулся и сжал пальцы Анаис:

– В этом нет необходимости. Сейчас, после десерта, скажи своей матери, что собираешься прогуляться верхом. Мы поскачем в лес, и я, возможно, даже позволю тебе опередить меня.

Анаис засмеялась в ответ, ее глаза засверкали.

– О, как жестоко ты обманываешься! Потому что я собираюсь сурово наказать тебя. Подожди немного, и ты еще увидишь!

Видит Бог, Линдсей только об этом и думал, пока вел Анаис в столовую. Впрочем, у проказника было такое чувство, будто они, размышляя о суровом наказании, имели в виду совершенно разные вещи.

Что-то явно назревало. Анаис искоса посмотрела на сидевшего справа от нее Линдсея. Этим вечером от него исходила дикая, прямо-таки неистовая энергия – Анаис никогда прежде не видела своего давнего друга в таком состоянии.

Что бы ни было причиной странного поведения сегодняшним вечером, это, очевидно, беспокоило его в течение последних двух недель. Все это время Линдсей был просто сам не свой.

Возможно, его свела с ума необычайно привлекательная леди Мэри Грантворт. Красавица Мэри, сидевшая за столом прямо напротив, слишком явно задерживала на Линдсее взгляд. А еще она занимала его беседой большую часть ужина.

Ну какой мужчина не потерял бы голову в присутствии Мэри, глядя на эти фиалковые глаза и гибкую фигуру? Отменную стройную фигуру, так не похожую на ее собственное пышное тело…

Интересно, Линдсей действительно предпочитает маленькие дерзкие груди и узкие бедра? Если так, у Анаис нет ни малейшей надежды, ведь природа наделила ее слишком крупным бюстом и широкими бедрами. Ее тело было мягким, с округлыми формами. Анаис твердила себе, что относится к тому типу женщин, с которыми мужчины хотят заниматься любовью. Но возможно, она заблуждалась, считая, что мужчины страстно желают именно этого.

Анаис ничего не могла поделать с тем, какой уродилась. У нее всегда была большая грудь, даже в совсем юные годы. Она приняла саму себя, смирилась с пышным телом, а с годами даже стала восхищаться своей грудью в глубоком вырезе корсажа и выпуклостью своих бедер, берущей начало от талии, которая плавно очерчивалась и делала фигуру похожей на песочные часы. Прошла целая вечность с тех пор, как Анаис жаждала изменить свое тело. Ее это уже не беспокоило – до сегодняшнего вечера. До того момента, пока не увидела ту, которую считала своей соперницей, сидящую напротив за столом и самодовольно смотрящую на нее. Мэри была красивой, тоненькой, одетой по последней моде. Что же касается Анаис, то она, хотя и казалась довольно привлекательной со своими длинными светлыми вьющимися волосами, не выглядела ни худой, ни модной. Последним обстоятельством Анаис была обязана матери, убежденной в том, что тело с пышными формами лучше «упаковывать» в простую, неприметную одежду.

Любопытно, а что думает сам Линдсей? Что искушает его – маленькие груди Мэри, торчащие над ее лифом, словно два твердых яблока? Или грудь Анаис, мягкая, теплая, манящая из глубокого выреза безупречной персиковой кожей, которую ее обладательница так тщательно надушила?

Какую женщину Линдсей жаждал чувствовать под собой? В мечтах Анаис он всегда страстно желал только ее, одну ее. Но теперь, сидя напротив прекрасной Мэри, она не была в этом так уверена.

– Ты хмуришься, – вдруг прошептал Линдсей, заставив Анаис вздрогнуть от неожиданности.

– Просто задумалась, – ответила она, стараясь не смотреть на соседа по столу. Его лицо было так близко… Анаис могла чувствовать дыхание Линдсея, нежно ласкающее ее шею. Она не смела взглянуть в это прекрасное лицо – боялась выдать чувства, владевшие ею.

– Неужели твои мысли настолько неприятны?

О да! А какими еще могли быть мысли о воссоединении прекрасной Мэри и Линдсея? Не оставалось ни малейших сомнений в том, что Мэри Грантворт жаждет Линдсея и речь идет о большем, чем просто охота за его титулом.

Сама Анаис всегда хотела только Линдсея, одного Линдсея. И плевать на его проклятый титул! Она страстно желала этого человека. Своего друга детства, выросшего в сильного мужчину, отличающегося хорошей репутацией и интеллектом. Мужчину, который не был легкомысленным бездельником, только и ждущим, когда же к нему перейдут титул и наследство.

Линдсей был для нее кем-то неизмеримо большим, чем просто виконтом и перспективным наследником титула маркиза.

– Когда ты дуешься, мой ангел, каждый мужчина смотрит на тебя, желая смахнуть поцелуем печаль с этих прекрасных губ.

Ну как могла Анаис или любая другая женщина устоять перед ним? Обладавший мрачной, темной красотой, Линдсей являл собой все, что молодая женщина мечтает найти в мужчине. Высокий, широкоплечий и мускулистый, он умудрялся передвигаться с грациозностью хищника, которая неизменно приковывала взгляд каждой женщины и вызывала ее живой интерес. Одежда Линдсея была безукоризненно чистой и скроенной просто великолепно, словно специально для того, чтобы подчеркнуть его мощные плечи и безупречно стройные ноги. Волосы Линдсея были оттенка оникса, и он носил их длинными, до плеч, где пряди распадались неукротимыми волнами – Анаис едва могла противиться желанию запустить в них пальцы! Его глаза, цвета ирландского мха, обрамляли длинные черные ресницы – и для чего такая роскошь мужчине? Линдсей был красив, его облик отвечал идеальному представлению о погруженном в раздумья поэте. Но благодаря этим длинным волосам и греховному изгибу его рта, который обычно скрывался за отросшей за ночь щетиной, Линдсей напоминал Анаис не поэта, а падшего ангела, из породы тех, кто способен соблазнить любую женщину одной неосторожной улыбкой или случайной вспышкой глаз.

Именно это делало Линдсея таким очаровательным. В нем причудливо соединялись романтическая чувствительность и мощная аура порочной мужественности. Одна часть Линдсея словно была создана для романтичной девушки, другая взывала к зрелым женским потребностям, которые Анаис так тщательно от него скрывала.

Ее взгляд блуждал по рукам Линдсея, длинным, утонченным, артистическим. Она затрепетала, представив, как эти прекрасные руки ласкают ее тело, а его губы… Боже праведный, Анаис не могла смотреть на эти твердые губы и не дрожать при мысли о том, как они целуют каждую частичку ее тела!

Неудивительно, что Мэри положила на него глаз. Сама Анаис никак не могла заставить себя отвести взгляд от этого благородного профиля и перестать воображать, каким должен оказаться Линдсей под его жилетом и пиджаком. Наверняка она этого не знала, но тем не менее нисколько не сомневалась: то, что скрывается под одеждой Линдсея, было столь же совершенно-прекрасным, как и его лицо.

Анаис не сомневалась и в том, что, раздели она ложе с Линдсеем, это ощущение оказалось бы необыкновенным, ярким – несравнимым с тем, что можно было фантазировать, доставляя самой себе чувственное удовольствие. Словно прочитав мысли Анаис, Линдсей взглянул на нее: его глаза горели, уголки губ приподнялись в загадочной улыбке.

Да, он грешный! Настоящий распутник. Как бы Анаис сейчас хотелось, чтобы Линдсей наклонился к ней и принялся нашептывать на ухо все эти порочные вещи, которые еле слышно произносил в ее мечтах… Очнувшись от смелых фантазий, Анаис с усилием глотнула и разрушила магию устремленного на нее взгляда лучшего мужчины на свете.

Анаис отвела взор, опустила глаза и, не слишком доверяя комплиментам, вновь решилась взглянуть в лицо Линдсея. В его глазах не было ни намека на желание поддразнить. Никакой улыбки.

– Ты пытаешься мне льстить, – отозвалась Анаис, украдкой взглянув на Мэри Грантворт. Та бесстыдно наблюдала за ними, буквально сочась ядом.

– Нет, Анаис. Я не сказал бы тебе ни одного лживого слова. Ты ведь знаешь это.

Конечно, Анаис знала. В конце концов, они были друзьями. «Друзья» – это безобидное определение начинало смыкаться вокруг ее шеи, подобно петле. Анаис не хотела дружить с Линдсеем. Она жаждала большего. Отчаянно желала тех же самых вещей, о которых грезила. Тех же самых чувств, что струились сквозь тело, когда она ублажала себя, мечтая о его прикосновениях.

Ощутив, как зарделось ее лицо, Анаис поспешила снова отвести взгляд. Если бы Линдсей знал, какие мысли о нем терзают давнюю подругу! И как эротичны, как непристойны, нескромны были эти мысли – узнай Линдсей о них, и пулей унесся бы от Анаис, только и след простыл!

Возможно, Линдсей действительно не мог ей лгать – только вот его слова определенно ничего серьезного не значили. Он сделал комплимент лишь для того, чтобы проявить доброту, поддержать подругу. Анаис явно не стоит воспринимать его слова как нечто большее – точно так же, как и двусмысленную сцену в гостиной, участниками которой они стали. Она не должна думать об этом как о чем-то важном, вспоминая, как Линдсей крепко прижался к ней, как его губы задержались над ее рукой и как он, казалось, глубоко, всей грудью вдыхал аромат ее духов.

Нет! Она была в плену своих фантазий, мечтала о несбыточном, хоть на мгновение позволяя желаниям, обуревавшим ее по ночам, стать реальными. Линдсей не желал ее с той страстью, которую она испытывала к нему.

– Милорд, вы собираетесь посетить сельскохозяйственную ярмарку, которая пройдет на следующей неделе в Блэкпуле? – спросила Мэри Грантворт, отвлекая внимание Линдсея от лица Анаис.

– Я не думал об этом, леди Мэри.

– Нет? Вам следует там побывать. Мой дядя собирается участвовать в этой ярмарке, представит на суд публики своих бельгийских теплокровных лошадей. Насколько я знаю, он планирует продать несколько жеребцов. А поскольку вы известны в городе как самый умелый наездник, точно так же, как и ценитель плоти…

– Плоти? – переспросил Линдсей, озадаченно подняв бровь.

Мэри покраснела – это было мило, но отнюдь не невинно.

– Ценитель конской плоти, лорд Реберн. Я подумала, что вас, возможно, заинтересует продажа этих жеребцов, ведь вы так увлеклись программой племенной работы здесь, в Бьюдли. Во всяком случае, я предположила, что именно это вы подразумевали, когда говорили о разведении скакунов во время нашей прогулки на прошлой неделе.

Ожидая ответа Линдсея, Мэри стрельнула в Анаис полным триумфа взглядом с противоположной стороны стола. Со строгим, граничащим с невежливостью поклоном Линдсей сосредоточил внимание на своей тарелке и лежавшем там куске говядины на косточке. Он не удостоил ответом вопрос Мэри, и Анаис заметила, как на красивое лицо соперницы набежала темная грозная туча.

Аппетит тут же покинул Анаис. Пища просто отказывалась лезть в рот – только не сейчас, когда все внутри переворачивалось от волнения. Анаис из последних сил пыталась сохранить самообладание, вернуть внутреннее спокойствие, нарушаемое беспорядочными мыслями, стремительно мелькавшими в голове. И как раз в то самое время, когда Анаис решила, что вот-вот сойдет с ума от этих мыслей, она почувствовала нежнейшее, ласкающее прикосновение к своей руке, лежавшей на ее колене под столом. Кисть Анаис погладили один раз, потом другой… Волнительное покалывание пробежало вверх по руке, заставляя кожу покрываться мурашками. Кто-то продолжал ласкать кисть Анаис, мягко продвигаясь все выше, пока чьи-то пальцы не обернулись вокруг ее запястья.

Линдсей.

Анаис подняла взор на желанного мужчину, заметив, как потемнели его глаза, как многозначительно он смотрел на нее. Потом Линдсей взял ее руку в свою, переплел их пальцы и положил две сцепленные кисти себе на бедро. Свободной рукой он неспешно провел по суставам Анаис и просматривавшимся под ее кожей венам – это было так нежно, что она начала дрожать.

Это была самая чудесная, самая эротичная ласка, которую когда-либо заставляли чувствовать Анаис. Держаться за руки и прикасаться друг к другу под накрытым к ужину столом, сидя в окружении двух дюжин гостей, – это казалось проявлением в высшей степени скандального, порочного поведения.

– Я хочу поцеловать твои губы, – тихо сказал Линдсей Анаис, лишь ей одной, и его пристальный взгляд скользнул вниз, к ее рту. – Я хочу, чтобы ты вся принадлежала мне, только мне, – с нажимом добавил он. – А ты хочешь этого, Анаис? Хочешь остаться со мной наедине?

Линдсей выпустил тонкую руку, положив ее на колено Анаис, и его пальцы легонько пробежали по бедру подруги. Анаис едва могла думать, она потеряла способность дышать, когда рука Линдсея неумолимо заскользила дальше, ближе к вершине ее бедер.

– Ты будешь со мной, Анаис? – Он поднялся со стула, осторожно убирая свою руку, чтобы никто не смог ненароком ее увидеть. Линдсей провел ладонью по тафте платья Анаис – медленно, словно дразня. Он плавно наклонился вниз, притворяясь, будто тянется за своей салфеткой, но вместо этого улучил момент и зашептал Анаис на ухо. – Приходи ко мне.

После этого Линдсей выпрямился, принес свои извинения и вышел из-за стола. А трепетавшая Анаис наконец-то смогла перевести дыхание. «Приходи ко мне…» – эти простые слова беспокойно крутились в ее сознании следующие полчаса.

Глава 2

Голубые глаза сверкнули в сторону Линдсея из-за пелены вьющихся золотистых волос. Губы Анаис приоткрылись, дразня его своей невинностью. Взгляд Линдсея скользнул по этим красным пухлым губкам, выразительно говорящим ему о греховных наслаждениях, которые скрываются за этими манящими вратами. Сладостная, милая чистота, смешанная с запретной чувственностью.

Она была леди до мозга костей. Его подруга детства, хотя уже и не ребенок. Анаис была женщиной – она обладала разумом женщины, телом женщины. Но ощущала ли она сексуальное желание, свойственное женщине? Жаждала ли она его? Позволила бы Линдсею утолить ноющее, мучительное вожделение – то самое проклятое вожделение, что терзало его изнутри на протяжении долгих лет?

То, как они коснулись друг друга, их переплетенные руки, спрятанные под столом, сказали Линдсею, что Анаис могла бы только приветствовать его ухаживания. Линдсей чувствовал, как она трепетала, когда его ласки становились все более откровенными. Истолковать его намерения ошибочно было просто невозможно. Он больше не скрывал, чего хотел на самом деле.

– Ты отстаешь, Линдсей! – окликнула Анаис, обернувшись через плечо и взглянув на спутника через свои длинные локоны, которые спадали волнами и развевались на холодном вечернем ветру. – Тебе не следовало ехать на этой гнедой лошади. Теперь я обгоню тебя по дороге к конюшне, и ты проиграешь в нашем пари! – смеясь, воскликнула Анаис. Пришпорив свою кобылу, наездница склонилась над седлом, и сочные, пышные ягодицы метнулись вверх, когда их обладательница лихо поскакала вперед.

Страстное желание спазмом сковало живот Линдсея, когда его взгляд принялся бродить по соблазнительным округлостям форм Анаис. Наверное, ему следовало остаться в Лондоне, по-прежнему прятаться в притоне Чана для курильщиков опиума, будоража сознание всеми этими распутными желаниями. Но, по правде говоря, Линдсей больше не мог держаться на таком расстоянии от Анаис Дарнби, его влекло к ней, будто бабочку к огню.

Знакомая ноющая боль желания разлилась внутри, и Линдсей сжал уздцы обтянутыми перчатками руками, подгоняя свою лошадь, чтобы сократить дистанцию до Анаис.

Он не должен был предлагать эту вечернюю прогулку верхом, никогда и ни за что! Не должен был распалять себя, прикасаясь к ней под столом. Черт возьми, ему следовало понимать, что не стоит просить Анаис сопровождать его! Линдсей прекрасно это понимал. Он не мог отвести взгляд от подруги детства на протяжении всего ужина. Внимательно наблюдал, как она ела, изучал эротическую игру ее языка на губах, на вилке. Линдсей никак не мог побороть страстное желание на протяжении всего этого проклятого ужина, он жаждал обладать Анаис! Глядя на нее, он чувствовал унизительную эрекцию, его кровь кипела от навязчивой идеи стать для Анаис больше чем просто другом. Черт побери, он должен был осознавать, что эта скачка сломя голову через лес не успокоила бы опасного желания, бурлящего в его венах…

Анаис снова оглянулась на него через плечо, ее глаза расширились от удивления, когда она увидела, как стремительно Линдсей настигает ее, уже практически наступая на пятки, готовясь обогнать ее кобылу. Дерзкая наездница улыбнулась, принимая вызов, и его кровь закипела еще сильнее.

Линдсей терял способность думать, когда она смотрела на него вот так, словно опытная соблазнительница с надутыми, умелыми губками. Анаис была его другом – его лучшим другом. Линдсей дорожил этой легкой, гармоничной дружбой – ведь это такая редкость! То, о чем он так долго грезил, чего так неудержимо желал, могло раз и навсегда разрушить теплые дружеские чувства, которые питала к нему Анаис.

Но Линдсею требовалось – отчаянно, до исступления – отведать хотя бы один кусочек наслаждения, которое она могла ему дать. Всего один кусочек. Один простой, запретный кусочек…

Ах, Линдсею следовало бы подумать о кольце, которое он оставил в своем логове удовольствий! Поразмыслить над тем, что он должен предложить руку и сердце перед тем, как их отношения зайдут слишком далеко. В конце концов, Анаис была леди, а не какой-то дамой полусвета. А Линдсей был джентльменом, знавшим, как обращаться с истинной леди. Правда, в этот момент он мог думать лишь о том, как хочет Анаис – сильно, сладострастно…

Конюшня теперь маячила в поле зрения, и лошадь под седлом Анаис на полной скорости, галопом неслась к открытым дверям. Сердце Линдсея неистово колотилось. Так было всегда, когда он ездил верхом. Но его волнение объяснялось не только безумной скачкой. Линдсея будоражили запретные желания, его сердце замирало, стоило подумать о возможной метаморфозе отношений с Анаис – о превращении невинной дружбы в глубоко сокровенный, интимный момент взаимного наслаждения. Перед мысленным взором он явственно видел гладкую, горящую страстным румянцем кожу. Припухлые губы, приоткрытые от блаженства. Ее пальцы, вонзающиеся в его плечи, когда переплетаются их тела, горящие и искрящиеся вожделением… Да, именно этого он так настойчиво хотел – взаимного экстаза, торжества плоти.

Линдсей жаждал, чтобы Анаис стала спутницей его жизни. Женой. Любовницей. Он совершенно точно знал, что не сможет выносить эту сладостную муку, он просто не перенесет еще один день, еще один месяц, еще один год мечтаний и страстных желаний. Черт побери, какая же это пытка – находиться рядом с Анаис и не сметь прикоснуться к ней! Интересно, а она догадывалась о том, чего так хочет от нее давний друг, когда они сидели у пруда, задумчиво накручивая на пальцы зеленые былинки? Понимала ли Анаис, какая выдержка требуется от него, чтобы сопротивляться желанию накрыть ее тело своим, когда она растянулась бы на траве, устремив взор в небо?..

Гнедая лошадь под седлом тяжело, вымученно захрипела, вместе с наездником ворвавшись в конюшню. Линдсей услышал сбившееся, фыркающее дыхание кобылы Анаис и подстегнул свою лошадь, направляя ее в стойло. Он увидел, как Анаис уже почти спешилась, только носок ее короткого сапожка застрял в стремени. Лодыжка в чулке соблазнительно мелькнула перед Линдсеем, и его член снова стал твердым. Страстное желание, которое он из последних сил сдерживал на протяжении всего ужина, вырвалось на свободу, заставив позабыть о сдержанности.

Уже через пару мгновений руки Линдсея обвились вокруг талии Анаис и приподняли прекрасную наездницу, освобождая ее от стремян. Анаис чуть не задохнулась от волнения, и, услышав этот женственный, хрипловатый, судорожный звук, слетевший с ее губ, Линдсей потерял голову. Его уже не заботило то, что она, возможно, не желает его так, как он хочет ее. Именно этого момента он и ждал. Момента истины. Судьбы, которая была уготована ему.

– Я больше так не могу, Анаис, – втянув в легкие побольше воздуха, сиплым от волнения голосом произнес Линдсей, прислонив обожаемую женщину к стене конюшни. – Это настоящая мука – наблюдать за тобой издали. Убийственная пытка – думать о тебе ночами, в одиночестве, отчаянно желая почувствовать тебя рядом. Я слишком долго нуждался в тебе, хотел тебя.

Ее глаза широко распахнулись. От потрясения? Или от страсти? Линдсей не знал, и эта неопределенность пожирала его изнутри.

– Я больше не могу смотреть на тебя только как на подругу. Я хочу ощутить твое тело подо мной. Я хочу, чтобы ты вспыхивала и горела в моих объятиях. Я хочу быть внутри тебя…

Он не ждал ответа Анаис. Боялся услышать, что она скажет, будто не разделяет его чувств и желаний. Он лишь жаждал ощутить ее обветренные губы под своими. Всего один поцелуй… Линдсей прервал бы этот поцелуй, если бы Анаис стала возражать против его ласк. Но и дальше отвергать свои чувства, сопротивляться искушению было мукой, которую он уже не мог выносить. Если бы Анаис позволила Линдсею некоторые вольности, он признался бы ей в своей любви. Покончил со всеми этими переживаниями и женился бы на ней. Он занимался бы с ней любовью всеми способами, которые только знал.

– Ты знаешь, чего я хочу от тебя? – спросил Линдсей, склоняясь ниже, так что его губы оказались совсем близко к губам Анаис.

– Да, – прошептала она, затаив дыхание.

– И ты дашь мне то, что я хочу?

Он стянул перчатки со своих рук, бросив их на пол конюшни. Расстегнув накидку Анаис, Линдсей позволил одеянию упасть с ее плеч и принялся поглаживать ладонями ее руки, тонкий шелк ее платья.

– Если ты скажешь «нет», Анаис, я не буду давить на тебя.

Их взгляды встретились, и Линдсей увидел войну, бушевавшую в глазах женщины всей его жизни. Ожидание ее ответа – эта пытка была самой мучительной на свете.

Еще один порыв холодного северного ветра сердито завыл, налетев со стороны покрытых снегом холмов. Ставни окна на стене позади Анаис заскрипели, стуча о кирпичную кладку, когда в который раз стремительно налетел ветер. Новый порыв ворвался ледяным воздухом через трещины в старой, потрескавшейся от непогоды раме створчатого окна, и это громкое завывание отвлекло Анаис от ее мыслей.

Она должна была дрожать от холода, так долго простояв прямо на пути разгулявшейся стихии, но уколы резкого зимнего воздуха не ощущались, напротив, губительная страсть обволакивала ее своим лихорадочным жаром.

– Анаис, я сойду с ума, если и дальше буду сдерживать себя, – нашептывал ей на ухо низкий голос Линдсея. – Пожалуйста, – молил он, плавно спуская платье и тонкую сорочку вниз по ее рукам, обнажая белую шнуровку под ними. – Скажи «да», – заклинал Линдсей, пока его длинные пальцы искали завязки ее корсета. – Или прикажи мне прекратить свои ласки прежде, чем я уже не смогу остановиться.

Что она должна была ответить? Анаис прекрасно понимала, что ей следует сказать, но эти слова упорно не желали слетать с языка. Никогда еще ей не было так тяжело, так невозможно трудно сказать «нет», как сейчас. Она не хотела произносить это слово, потому что знала: Линдсей с уважением и вниманием отнесется к ее отказу. А меньше всего на свете Анаис хотела его отвергнуть. Нет, она желала вкусить запретный плод, хотя это и противоречило всему, чему ее учили. Она отчаянно желала любовных ласк Линдсея, невзирая на то что могла обесчестить себя в глазах общества.

– Анаис?

– Не останавливайся, – сдавленно, снова задыхаясь, промолвила она. – О, Линдсей, пожалуйста, не останавливайся…

С виртуозным умением он развязал бантик на корсете Анаис и потянул за шнурки, высвобождая из плена ее груди, выставляя их на холодный воздух. Анаис задрожала, почувствовав сексуальное возбуждение, хлынувшее потоком в ее горячую кровь подобно бокалу изысканного шампанского.

Склонившись над ложбинкой грудей, Линдсей провел губами по плоти Анаис, заставляя кожу пылать еще сильнее. Запустив руки в его густые вьющиеся волосы, Анаис сжала эти шелковистые пряди пальцами, когда его жадные губы запорхали над ее кожей. Линдсей спускался все ниже, и дыхание Анаис замерло. Закрыв глаза, она позволила так долго сдерживаемому вздоху слететь с уст еле слышным стоном страстного желания – влечения, которое, как она прекрасно знала, было запретным. Ни одна женщина ее сословия не сделала бы ничего подобного без намерения выйти замуж и уж точно не стала бы заниматься этим в конюшне! Только публичная женщина, бесстыдная развратница позволила бы мужчине подобные вольности в таком месте, где их мог застать кто угодно. Но запретный плод был самым сочным из всех, особенно теперь, когда именно Линдсей предлагал отведать этот недозволенный вкус.

Анаис потеряла способность мыслить, лишь чувствовала, как губы Линдсея спускались вниз, следуя за спадавшим платьем. Его пальцы медленно скользнули под пояс нижних юбок Анаис, расстегивая их. Справившись с застежками, Линдсей принялся тянуть юбки по пышным бедрам своей желанной до тех пор, пока они не упали к ее ногам грудой кружев.

Еле дыша, Анаис еще сильнее прижалась спиной к холодным камням стены, когда Линдсей опустился на колени и стал ласкать влажную плоть между ее бедрами. Его ладони по-хозяйски легли на груди Анаис, а губы жадно, будто изголодавшись, двигались по ее влажному холмику, прижимаясь к нему и нетерпеливо лаская.

Как она могла отвергнуть его? Как могла отказать самой себе в греховном удовольствии, особенно когда желала – нет, любила – этого мужчину всю свою жизнь? Это не было ни случайной прихотью, ни мелодрамой, разыгрываемой в жару сексуального безумия, – это была чистая правда. Анаис полюбила Линдсея надолго… ладно, навсегда. Находиться с ним наедине сейчас, здесь, в конюшне его поместья, чувствовать, как его губы ласкают самые потаенные частички ее тела самыми экзотическими способами, – это было неизмеримо больше, чем то, на что она когда-либо смела надеяться! И как же долго, как же мучительно долго ждала она этого момента…

Пульс отчаянно стучал в ее ушах, а горячий рот Линдсея покрывал каждый дюйм ее плоти. Анаис слышала стремительное биение своего пылающего сердца, смешанное с эротичными звуками его языка, омывающего ее кожу. То, как Линдсей доставлял наслаждение, заставило Анаис желать, чтобы любимый жадно поглотил ее, и она поощрила эти смелые атаки сбивающимся хриплым дыханием и тем, как инстинктивно вцепилась в его волосы.

– Я знал, что ты будешь такой отзывчивой на мои ласки, – произнес Линдсей гортанным голосом и погрузил свой палец в самую глубину тела Анаис, заставляя ее лоно еще больше увлажниться. – Боже мой, как ты красива! – судорожно выдохнул он, неожиданно поднявшись и начав внимательно изучать обнаженное тело Анаис, которая беззащитно стояла перед ним.

– Ты ведь знаешь, что это неправда, – промолвила она дрожащими губами, отчаянно желая, чтобы все было иначе.

– Это правда, – настойчиво возразил Линдсей, погладив кончиком пальца ее раздувшийся сосок. – Неужели ты никогда не замечала, что я не могу оторвать от тебя глаз? Неужели никогда не задавалась вопросом, почему мне так нужно быть рядом с тобой? Ты – ангел, Анаис. Ты – мой ангел. И ты прекрасна.

Линдсей смотрел на нее как мужчина, изголодавшийся по плотским утехам, мужчина, находящийся во власти неукротимого влечения. Анаис знала, что он обязательно закончит то, что сам же и начал. Она решила обдумать все позже. Потом, когда Анаис останется одна в своей комнате, она может попробовать понять, почему теперь, после стольких лет дружбы, Линдсей решил превратить их платоническое общение в нечто большее.

Ощущение его рук, нежно поглаживавших ее груди, прогнали все мысли и сомнения прочь. Большой палец Линдсея кружился над ее сосками, заставляя эти розовые бутоны твердеть, превращаясь в камушки, и женское нут ро Анаис сжималось от желания. А Линдсей снова и снова дразнил ее искусными большими пальцами, пощипывая соски до тех пор, пока маленькие сладостные судороги не стали легонько сотрясать ее тело.

– Я хочу ощутить, как ты будешь трепетать, когда я глубоко погружусь в тебя. – Анаис встретилась с Линдсеем взглядом, и дерзкий обольститель расплылся в чувственной улыбке. – Позволь мне заняться с тобой любовью.

– Да… – сдавленным голосом произнесла Анаис, когда он, проведя языком по ее соску, схватил его губами.

А в голове Анаис пронеслось: «Да. Я хочу этого – хочу гораздо большего…»

Приподняв свою желанную так, словно она была легкой, как перышко, Линдсей отнес ее в угол конюшни, туда, где были сложены тюки прессованного сена. Там он отпустил Анаис, позволив ей встать рядом. Стянув рубашку со своих плеч, Линдсей разложил ее поверх этой самодельной постели. Потом снова поднял Анаис на руки и положил ее на льняную ткань, влажную от его пота.

Прогулка верхом получилась весьма энергичной, они скакали через лес во весь опор. Даже теперь Анаис могла видеть струйки пота, сочившиеся по груди Линдсея, – серебристый лунный свет проникал через окно и отражался на его широкой груди. Анаис нравилась типично мужская текстура сырой рубашки, которую она ощущала спиной, и окружавший ее аромат Линдсея – мужественный и мускусный. Анаис совершенно не заботило то, что именно так она впервые познает мужчину – в конюшне, мечась на стоге сена. Ей было все равно, потому что рядом находился Линдсей, и это был его мир – мир, в котором они всегда существовали только вдвоем.

Откинувшись и опершись на пятки, Линдсей жадно рассматривал Анаис, не переставая водить руками по ее телу.

– Какая нежная, какая красивая и светлая! – воскликнул он с благоговейным трепетом. – Я хочу запомнить тебя такой – растянувшейся на этом сене, ждущей, когда я возьму тебя… в первый раз.

Бедра Анаис задрожали. Она отбросила всю неловкость – сейчас был не тот момент, чтобы чувствовать смущение. О нет, настало время потворствовать своей самой сокровенной, самой интимной фантазии – заняться любовью с Линдсеем.

Он пробежал рукой по ее соскам и принялся спускаться вниз, к ребрам, пока не достиг ее бедра. Он ласкал, гладил, массировал, наблюдая за откликом Анаис, слушая ее стоны наслаждения, потом провел кончиками пальцев по внутренней стороне ее бедер, заставив нежную кожу покрыться мурашками. Линдсей играл так некоторое время, прикасаясь к Анаис, еще больше распаляя, усиливая предвкушение, пока она не вцепилась в его плечи, заставляя опуститься еще ниже. Анаис понравилось ощущать рот Линдсея между своими бедрами, и, жадная до его ласк, она хотела снова испытать это блаженство.

Линдсей понимал, чего возлюбленная жаждет с такой силой, и с порочной улыбкой, заставившей Анаис затрепетать от остроты наслаждения, он опустил голову и припал ртом к ее лону. Анаис выгнулась, поддаваясь интимной ласке, влажной плотью слегка касаясь его щеки и губ. Она услышала его стон, этот звук наслаждения и восторга, и в следующую секунду Линдсей зарылся языком в потаенную глубину ее тела.

Анаис выкрикнула имя Линдсея, почувствовав, как его язык проник между ее сокровенными складками, и закрыла рот тыльной стороной ладони, пытаясь сдержать свои распутные мольбы. А Линдсей лишь распалял ее еще больше, медленно проходясь языком по всей длине ее женского естества, кружась внутри ее сладостного бутона плоти. Напрягшись всем телом, Анаис взглянула вниз – только чтобы увидеть Линдсея, который тоже смотрел на нее, неспешно, продлевая блаженство, водя языком вокруг горошинки в преддверии ее лона. Этого греховного зрелища было достаточно, чтобы сердце Анаис волнительно замерло.

– Я всегда задавался вопросом, каким был бы твой вкус, как бы он ощущался на моем языке. Теперь я это знаю.

Развратник, какой же он развратник! Но резкие слова упрямо не желали срываться с уст Анаис, сейчас она ощущала лишь неукротимую дрожь собственного тела, распластавшегося под Линдсеем, купаясь в оргазме, который подарили неистовые ласки его рта. С губ Анаис слетел странный звук, это было хриплое, прерывистое дыхание, умолявшее Линдсея остановиться. Но он не собирался выполнять эту еле слышную просьбу. Напротив, обольститель с новой силой возобновил свои атаки. Его язык с жадностью, неистово терзал Анаис до тех пор, пока она не сжала голову любимого и не приподнялась на локтях. Теперь она с наслаждением наблюдала, как Линдсей продолжает свою чувственную пытку.

Бедра Анаис двигались в такт его умелому языку. Она слышала страстное рычание Линдсея, видела, как его ненасытный взор спустился к ее грудям, колебавшимся в такт новым страстным конвульсиям, которые охватили тело, стоило снова воспарить к вершинам оргазма.

Линдсей продолжал изучать пышные груди, и Анаис сжала одну из них, поглаживая сосок большим пальцем, – точно так же, как делала ночью, спрятавшись под одеялом и представляя, что это Линдсей, а не ее собственная рука делает с ее телом все эти порочные вещи.

– Маленькая распутница, ты ведь занималась этим прежде, не так ли?

Анаис медленно расплылась в полуулыбке и продолжила поглаживать свои груди. Дерзкая девчонка дразнила любимого, наслаждаясь его хриплым рыком, который стал громче, когда она принялась перекатывать сосок между большим и указательным пальцами.

– Это о тебе я мечтала, когда доводила себя до оргазма, Линдсей. Но это было совсем не так, как сейчас. Я никогда не чувствовала ничего подобного. Это упоительно, возбуждающе…

Приподнявшись, Линдсей сел, стянул с себя сапоги и бросил их на выложенный каменными плитами пол. Он резко дернул застежку своих бриджей и потянул их вниз с бедер, позволяя Анаис мельком увидеть черные завитки и вздыбленный член. В следующее мгновение Линдсей яростно прижался к любимой своим горячим, влажным телом.

Анаис простерла к нему руки, позволив его мощному торсу накрыть свою грудь. Линдсей зарылся лицом в ее шею и волосы, рассыпавшиеся по сену. Он проникал внутрь тела Анаис, наполняя ее все глубже, так глубоко, что она могла лишь беспомощно скользить, повинуясь его вторжению. Но вот Линдсей потянулся к ее бедрам и крепко сжал их своими большими сильными руками…

– Я наполнена тобой, – выдохнула Анаис, чувствуя, как толстое и длинное воплощение его мужественности еще больше погружается в глубину ее тела.

Линдсей застонал, по-прежнему сжимая бедра Анаис, все еще удерживая ее так, чтобы целиком наполнить собой.

Боли, ожидаемой Анаис, не было. Мимолетный, остро жалящий укол заставил ее вздрогнуть, но это чувство быстро забылось, уступив место восхитительному ощущению Линдсея, глубоко проникшему внутрь. Теперь они были единым целым. Анаис уже не могла сказать, где заканчивалось ее тело и начиналось его.

Линдсей крепко сцепил руки вокруг ягодиц возлюбленной, сжав их еще сильнее. Он не сводил глаз с подпрыгивающих и покачивающихся грудей Анаис, и его глубокие страстные толчки становились все быстрее. Она выгнула спину, ощущая вновь нараставшее внутри давление. А Линдсей продолжал обрушивать свои резкие выпады до тех пор, пока Анаис не почувствовала, как напряглись его плечи под ее пальцами.

– Анаис, – простонал он. – Ангел…

Встретившись взглядом с главным мужчиной своей жизни, она пристально смотрела ему в глаза, пока он продолжал вонзаться в нее – сначала медленно, потом все настойчивее, глубже и быстрее. Объятая неизведанным ранее желанием, Анаис повторяла про себя: «Мой прекрасный, прекрасный Линдсей, как же я тебя люблю…»

Поток холодного воздуха, проникавший внутрь через щели в досках конюшни, ласкал их обнаженные тела. Анаис дрожала, прижимаясь к теплому телу Линдсея. Он потянулся и снял с железного крючка шерстяной плед.

– Ты ведь не возражаешь, не так ли? – спросил Линдсей, накрывая Анаис и себя куском клетчатой шерсти. – Я знаю, что это не роскошный глазет, но, признаюсь, я не готов тебя сейчас отпустить. Я хочу чувствовать тебя рядом, – тихо произнес он, проводя рукой по ее телу.

Анаис не отбросила бесстыдно исследующую ее тело руку, лишь еще сильнее прижалась к Линдсею. Сказать по правде, она никак не могла насытиться его комплиментами, насладиться движениями его рук, которые, казалось, не уставали поглаживать ее тело самым почтительным, самым благоговейным из всех известных способов.

– Сколько раз ты еще хочешь сделать это сегодня вечером?

Линдсей тихо засмеялся и прижался подбородком к макушке Анаис.

– Я не знаю. Никак не могу насладиться тобой до конца. Но понимаешь, у меня впереди целая жизнь, чтобы упиться тобой. Так много лет, чтобы восхищаться тобой, смотреть на тебя… Ты даже представить не можешь, каким пыткам невольно меня подвергала. Сегодня вечером, в гостиной, когда я увидел, что ты стоишь у камина, я с трудом подавил в себе желание похитить тебя, увести оттуда силой – так неудержимо я тебя хотел…

Пальцы Линдсея потянулись к Анаис, поймав локон, лежавший на ее плече. Анаис увидела, как возлюбленный внимательно рассматривает ее белокурые завитки в серебристом лунном свете.

– Я так счастлив, что наконец-то набрался храбрости и затащил тебя в постель, – прошептал он, отпуская локон и поглаживая пальцами ее плечи.

– Я тоже, – отозвалась Анаис, трепеща при мысли о том, что Линдсей смотрит на нее уже как на женщину.

Он поймал ее руку и медленно переплел их пальцы.

– Я не хочу, чтобы этот момент заканчивался, но, полагаю, уже довольно поздно, и мне придется тебя покинуть. Уверен, твои мать и отец ждут, когда ты вернешься домой. Мы ведь прогуливались верхом, – добавил Линдсей с усмешкой, – чересчур долго.

Анаис кивнула, понимая, что он был прав, но отчаянно желая отсрочить неминуемое расставание. Она тоже не хотела, чтобы этот чудесный момент заканчивался. В конце концов, она слишком долго мечтала увидеть хоть малейший знак того, что Линдсей вожделеет ее как женщину, а не рассматривает лишь как подругу.

– Ты собираешься на Торрингтонский маскарад во вторник?

– Да, – простонала Анаис, ненавидя саму мысль о том, что придется наряжаться в какой-нибудь нелепый костюм.

– Мне казалось, что ты любишь День святого Валентина. А как лучше отпраздновать его, если не с помощью маскарада?

– Я действительно люблю День святого Валентина. Просто меня не волнуют все эти маскарады.

– Почему нет?

Анаис села, и плед соскользнул вниз, обнажая ее пышные груди.

– Тебе бы тоже не нравились маскарады, если бы мать заставляла тебя надевать костюм пастушки.

Зеленые глаза Линдсея потемнели. Потянувшись, он провел кончиком пальца по розовому кружочку ее ареолы.

– Думаю, тебе следует отправиться на маскарад, нарядившись одалиской. Не могу представить себе что-нибудь более возбуждающее, чем видеть тебя, одетую так, словно ты только что вышла из гарема. Ты бы сделала это для меня, Анаис? – спросил Линдсей, глядя на нее через свои невозможно длинные черные ресницы. – Ты могла бы одеться как гурия? Моя, только моя гурия?

Анаис решила, что мир перевернет, из кожи вон вылезет, но сделает костюм, который понравится ее мужчине. Она доставит удовольствие Линдсею, побалует, потакая его любви ко всему восточному. И сыграет роль обитательницы гарема, если это именно то, чего он желает.

Линдсей улыбнулся и нежно обвил пальцами шею Анаис, притягивая ее ближе.

– Ты позволишь мне заняться чем-нибудь порочным с тобой, моя гурия? Ты найдешь способ прийти ко мне в ночь маскарада и заняться со мной любовью?

Ну что она могла ответить? Этот сценарий был просто воплощенной мечтой.

– Да.

Линдсей наклонился, прильнув к ее губам, одаривая ее нежным, убаюкивающим поцелуем, вводящим в нечто наподобие наркотического транса. Его рука скользнула к груди Анаис, и он поймал ладонью одно из сочных полукружий, а потом провел рукой вдоль всего ее тела – медленно, мягко, с поистине любовной нежностью.

– Ты чувствуешь, каким твердым я становлюсь, касаясь твоего теплого живота? Даже одна-единственная мысль о тебе приводит меня в такое возбуждение, Анаис. Я хочу тебя снова, хочу еще раз оказаться в тебе, чтобы ты могла чувствовать меня внутри своего тела всю оставшуюся ночь. Я хочу проводить с тобой каждую ночь всю мою оставшуюся жизнь.

Ах, сколько же лет ждала Анаис этого признания!

– Ты предложишь мне руку и сердце? – недоверчиво спросила она. Подумать только, бедняжка почти перестала надеяться на то, что однажды Линдсей сможет ответить на ее нежную привязанность… И все же теперь они были здесь, обнаженные, наедине, в объятиях друг друга, говорящие о вечном.

– Мы обязательно поженимся. Но в том, что касается предложения руки и сердца, у меня есть определенные планы. Когда я буду просить тебя выйти за меня замуж, мне бы хотелось, чтобы это был особенный момент. Даже не сомневайся, ты – моя. Ты станешь моей женой. Верь мне, Анаис.

Какой-то грохот вдруг эхом отозвался за окном конюшни. Вовремя подавив уже готовый сорваться с губ резкий вскрик, Анаис потянула плед на себя, прикрывая наготу.

– Это всего лишь живущие на конюшне коты, наверняка добрались до старых жестяных бидонов с молоком, только и всего, – прошептал Линдсей. – Не пугайся, моя милая. А лучше обвей меня своими прекрасными ножками и начни скакать на мне, как совсем недавно скакала на своей кобыле. – Его руки скользнули вниз, к ягодицам Анаис, и отыскали заветное лоно между ее пухлыми складками. – Я смотрел, как ты скачешь верхом, и хотел, чтобы эти восхитительные бедра обвились во круг меня, а не этой твоей Леди.

Анаис встала на колени и выглянула в окно, со страхом думая о том, что, похоже, заметила чью-то тень, метнувшуюся от конюшни.

– Возможно, нам следует вернуться.

– Как мне убедить тебя остаться со мной? – спросил Линдсей, возникая позади любимой и крепко обнимая ее. – Что может заставить тебя передумать?

Он стал осыпать спину Анаис поцелуями, прижимаясь губами к ее коже и заставляя трепетать каждую ее жилку, потом еще сильнее прильнул сзади, взяв ее груди в свои ладони.

– Что, если я буду нижайше молить тебя об этом? Или удержу силой, заставлю покориться с помощью красивых слов? А что, если я просто овладею тобой? – мрачно предложил Линдсей. – Да, а вот это действительно интересная мысль – просто овладеть тобой…

– Где они, черт побери? – вдруг прогремел чей-то голос.

Анаис мигом вскочила на ноги, словно ее стегнули кнутом. Она узнала этот быстро приближающийся низкий голос – он принадлежал маркизу Уэзербийскому, отцу Линдсея.

– Я отхожу этого непослушного сына кнутом, если он не удержал свой член в штанах!

– Одевайся, – скомандовал Линдсей, помогая Анаис спуститься с копны сена и поворачивая ее, чтобы завязать шнурки корсета. – Поторопись, – прошептал он, натягивая на Анаис тонкую сорочку. – Ну а теперь спрячься в сене.

– Линдсей…

– Прячься! – приказал он, бросив ей платье.

– Эй, парень! – позвал отец снаружи, голос маркиза звучал громко и невнятно, словно он хорошенько набрался.

Анаис метнула в Линдсея нервный взгляд и поспешила подхватить свое тяжелое платье из тафты.

Маркиз был запойным алкоголиком. Абсолютно никчемным бездельником и не кем иным, как распутным, шатающимся по шлюхам пьянчугой – так всегда говорил отец Анаис. Под градусом этот человек был способен на все. Анаис испугалась за Линдсея, представив, что отец может с ним сделать.

Дверь конюшни широко распахнулась. Студеный порыв февральского воздуха, сопровождаемый вихрями ветра и снега, мгновенно проник внутрь, заставив лошадей разразиться нервным ржанием. Анаис посмотрела через щелки в перекладинах дощатых стен конюшни, заметив возникшую в дверном проеме грозную фигуру маркиза, который остановился, уперев сжатые в кулаки руки в боки. Его голова повернулась как раз в направлении Анаис, и она, еле слышно захныкав от страха, поспешила присесть ниже, укрывшись за двумя тюками прессованного сена.

– Где ты? – взревел маркиз и, с треском захлопнув за собой дверь, принялся яростно рыскать по помещению в поисках сына. Находясь в сильном подпитии, маркиз споткнулся о скамеечку для ног и, еще больше рассердившись, резко отпихнул ни в чем не повинный предмет мебели так, что тот пролетел через всю конюшню. – А! – прорычал Уэзерби, устремив взгляд на Линдсея. – Вот и ты. Надеваешь свою рубашку, как я погляжу… Сейчас не самое подходящее время, чтобы трахаться с прислугой, мой мальчик. Если ты хотел уединиться с одной из горничных, тебе следовало подождать до тех пор, пока наши гости не уедут.

Линдсей накинул на плечи рубашку, потом потянулся к своему сапогу, игнорируя отца.

– Ты ведь не поимел ту девчонку Дарнби, не так ли?

Анаис увидела, как замерли, вдруг став твердыми, широкие плечи Линдсея, но он снова ничего не ответил, лишь потянулся за вторым сапогом.

– Господь свидетель, той девочке – как же ее… Анаис… – грубо рассмеялся Уэзерби – не помешает хорошая, основательная случка. Слишком много о себе мнит эта крошка! Вечно смотрит на меня свысока, так пренебрежительно, словно я – какой-то ничтожный слизняк. Но твоя мать, ты знаешь… Мысль о том, что ты обесчестил очаровательную и невинную девчушку Дарнби – эту скромную, милую малютку, – приковала бы твою мамашу к постели как минимум на неделю. Я не могу этого допустить. В конце недели у меня запланирован званый вечер для джентльменов. Я уже спустил на подготовку к этому событию кучу денег и теперь не могу допустить, чтобы твоя мать оставалась дома и притворялась, будто прикована к постели. Я хочу, чтобы она отправилась в Лондон вместе с тобой. Так что, если ты от души развлекся сегодня вечером с девчонкой Дарнби, сейчас самое время засунуть свой член обратно в штаны и отправиться домой.

Линдсей наконец-то удостоил отца вниманием, хотя на его лице отразилось лишь с трудом сдерживаемое презрение.

– Леди Анаис вернулась домой тотчас же после нашей прогулки верхом.

Лорд Уэзерби опять грубо загоготал:

– Значит, крошка не захотела задрать свои юбки для кого-то вроде тебя, да? Не сомневаюсь, она думает о тебе то же самое, что и о твоем родителе. Кукиш с маслом с такой получишь, с этой фригидной серой мыши! Не понимаю, с чего это она так вознеслась. Перед тем как выйти замуж за лорда Дарнби, ее мать слыла сущим ничтожеством! Пришла из ниоткуда, была никем и звали ее никак! За душой ничего, кроме внешности, и могу тебе сказать точно, – Уэзерби искоса посмотрел на сына, – ее мама оказалась на брачном ложе отнюдь не девственницей.

– Отец! – резко оборвал Линдсей, на мгновение бросив всполошенный взгляд в сторону укрытия Анаис и снова впившись глазами в своего наглого папашу. Увы, Линдсей знал – точно так же, как и сама Анаис, – что ее мама была далека от святости. На самом деле матери больше подошло бы определение «лицемерка»: она проповедовала одни вещи, а делала прямо противоположные. Анаис и не питала иллюзий относительно благородства своей матери. Дочь давным-давно смирилась с ее поведением.

Анаис было восемь лет, когда она впервые заметила, как мать флиртует с другом отца во время пикника. Той ночью, когда Анаис крадучись вышла из дома и направилась к озеру, чтобы полюбоваться на светлячков в компании Линдсея, она увидела мать, одетую в белый пеньюар, которая бежала по газону к оранжерее. Друг отца томился там в ожидании. Мать упала в его объятия прежде, чем за ними закрылась дверь. Последнее, что услышала Анаис, были слезные мольбы матери, обращенные к любовнику.

– Забери меня из этого ада, – просила она. – Сотри следы прикосновений моего мужа, человека, которого я презираю! Обращайся со мной как с женщиной, так, как никогда не умел мой муж…

Даже в восемь лет Анаис понимала, что представляла собой ее мать. Карьеристка. Обманщица. Прелюбодейка. И тот случай, допускала Анаис, вряд ли был для матери первым. И уж определенно не последним.

Прошли годы, и однажды, уже в подростковом возрасте, Анаис обнаружила свою мать в мансарде с молодым привлекательным лакеем, только что принятым на работу. Помнится, тогда Анаис не сбежала прочь, как в другие разы, когда становилась свидетельницей того, как мать изменяет отцу.

Анаис схлестнулась с ней, высказав все, что думает, напрямик.

Тогда-то мать и поведала Анаис правду, о которой та давно уже догадывалась. Мать сказала, что брак с отцом Анаис принес ей богатство и положение в обществе. Именно по этой, одной-единственной причине она и вышла за него замуж. Деньги лорда Дарнби подарили ей счастье и множество любовников. От интимной близости с мужем ей становилось дурно. Точно так же, впрочем, как и при взгляде на детей, которых ей пришлось произвести на свет, потакая желаниям презренного супруга. Она ненавидела своих детей за то, во что они превратили ее тело. Она с трудом переносила моменты, которые вынуждена была проводить с внушавшими отвращение отпрысками, – даже притом, что общение с ними было сведено к минимуму. А больше других детей, как сказала мать, она презирала Анаис, потому что та, в отличие от двух своих сестер, была очень похожа на отца – и наружностью, и характером.

Еще мать с издевкой сообщила тогда, что нравственность – совершенно бесполезное качество, не стоящее и пенни. Следование нормам морали способно принести лишь страдания и ощущение петли, которая крепко-крепко затягивается на твоей шее.

Анаис выбежала из мансардной комнаты, которая когда-то была ее детской, чувствуя настоящее омерзение. Видеть свою мать, занимающуюся таким возмутительным распутством в комнате, где когда-то, еще детьми, спали она и ее сестры, – это вызвало у Анаис отвращение и заставило в полной мере осознать, какой же бессердечной развратницей, готовой спать со всеми подряд, была ее мать.

Анаис не стала сообщать ужасные новости отцу, ведь он просто не вынес бы такого предательства. Она ничего не сказала и своей старшей сестре, Эбигейл, потому что, сказать по правде, из всех детей Эбби больше всего напоминала мать. Самая младшая, Энн, была еще совсем ребенком. Так и вышло, что Анаис поведала о своих горестях единственному человеку, на которого могла положиться. Единственной во всем белом свете душе, которой безгранично доверяла. И, как всегда, он, Линдсей, ждал Анаис в конюшне, держа уже оседланную для нее лошадь и терпеливо всматриваясь в даль в надежде увидеть знакомый силуэт.

Рыдая, Анаис упала в его объятия – точно так же, как много лет назад ее мать упала в объятия своего любовника. С Линдсеем было так спокойно, так безопасно… Он прижимал Анаис к себе, позволяя ей орошать горькими слезами свою рубашку. Тогда ему было восемнадцать. Уже больше мужчина, чем мальчик. Линдсей мог запросто оставить ее одну: в конце концов, Анаис еще считалась ребенком, даже в свои шестнадцать лет. Но он не ушел, не бросил, и бедняжка отчаянно цеплялась за него, как плющ – за стены ее дома, а верный друг продолжал утешать, поглаживая ладонью. Даже сейчас Анаис могла вспомнить это сильное, теплое прикосновение к своей спине.

Доверив свои беды Линдсею, Анаис избавилась от терзавшей душу боли, но осознание того, что холодная и безжалостная кровь матери течет в ее венах, всегда приводило ее в ужас. Минули годы, но Анаис по-прежнему не могла с этим смириться.

Она не хотела превратиться в собственную мать. Она никогда не станет такой, как мать, поклялась Анаис, слушая, как лорд Уэзерби изрыгает свой яд. И этот яд, к несчастью, был абсолютной правдой – она точно это знала.

– А что именно ты так не хочешь слушать, мой мальчик? – усмехнулся отец Линдсея, отвлекая внимание Анаис от желваков, яростно заходивших на лице возлюбленного. – Что приводит тебя в такое бешенство? Тот факт, что я не выношу эту маленькую сучку, которую ты называешь своей подругой, или то обстоятельство, что я когда-то засадил ее матери?

– Прекрати! – негодуя, потребовал Линдсей.

Но лорд Уэзерби лишь мерзко захихикал и похлопал сына по плечу:

– Не стоит корчить из себя благородного, сынок. Ты сам понимаешь, что далеко не такой. Я знаю все о тебе и твоих привычках. Итак, скажи же мне, каково это: ощущать, что ты – весь в отца, в свои двадцать девять перетрахал всю округу!

– Тридцать, – резко бросил Линдсей, потянувшись за своим пиджаком.

– Ты это о чем?

– Мне исполнилось тридцать в прошлом месяце. Но разумеется, я и не надеялся, что ты об этом вспомнишь. В конце концов, последние годы ты провел в пьяном угаре, развлекаясь в Лондоне со своими любовницами и закадычными дружками!

– Что ж, хорошо, тридцать, – констатировал отец, и в его тоне не послышалось ни намека на раскаяние. – Так ответь, каково это – быть мужчиной, способным притащить сюда какую-нибудь хорошенькую служаночку и отжарить ее как следует прямо у стены?

– Да, я – мужчина, вот уже много лет я исполняю типично мужские обязанности, отец, – огрызнулся Линдсей, влезая в пиджак. – Пока ты шатался по шлюхам и пьянствовал годы напролет, я повзрослел. И стал тем, чем ты, увы, не являешься, – джентльменом.

Отец наклонился вперед и хитро подмигнул, упреки Линдсея нисколько его не задели.

– Так кто же с тобой был, та пышногрудая крошка Салли? Я как раз трахал ее на днях. Бойкая малышка, к тому же еще и умелая! Такой красивый, широкий ротик… Ой, да перестань ты, – порочно усмехнулся отец, заметив, как хмурится Линдсей. – То, чем ты занимаешься, вполне естественно. По крайней мере, это естественно для тебя и меня, – поддразнил лорд Уэзерби, подтолкнув сына локтем под ребра, а потом, не в силах устоять на ногах, пошатнулся влево. – Какой мужчина время от времени не наслаждается ртом женщины? Черт возьми, лучшую разрядку, которую ты только можешь найти, мой мальчик, способен подарить искусный, старательный ротик, готовый удовлетворить все твои желания. Ротик, на котором тебе не придется жениться, который не будет донимать тебя остаток твоих дней.

И отец снова гаденько усмехнулся.

– Ты мне омерзителен! – с раздражением бросил Линдсей.

– Я счастлив, мой мальчик, – провозгласил отец, подчеркнуто не обращая внимания на его резкие слова. – Меня от души порадовали слухи о тебе, долетевшие из города. Если молва не лжет, яблоко действительно не падает далеко от яблони.

Анаис увидела, как кровь отлила от лица Линдсея. Теперь оно приобрело ужасающий мертвенно-бледный оттенок. Она никогда прежде не видела, чтобы Линдсей выглядел таким встревоженным. Возможно, он беспокоился потому, что отец сказал о его предыдущих амурных завоеваниях в ее, Анаис, присутствии? Может быть, Линдсея волновали ее чувства, особенно после того, что между ними произошло?

Анаис понимала, что Линдсей знал других женщин – в его-то возрасте! Она не была наивной, чтобы верить в то, что возлюбленный берег себя для нее. Кроме того, Анаис почувствовала, как искусен был Линдсей в амурных делах, с первого же прикосновения его рук к своему телу. Но, даже сгорая от ревности и страдая, она нисколько не сомневалась: то, что их связывало, было более значимым, чем все приключения Линдсея с другими женщинами.

Анаис ничего не оставалось, как верить в это, потому что осознание чего-то иного было бы слишком болезненным, мучительным, просто непереносимым…

– Что ж, раз так, я ухожу, вернусь в дом, чтобы сказать этому напыщенному ослу Дарнби, что его вздорной дочурки здесь, с тобой, нет. Я-то знал, что у тебя гораздо больше вкуса для того, чтобы не спариваться с кем-то вроде нее, но твоя мать… – лорд Уэзерби усмехнулся и снова зашатался на месте, – твоя мать не успокаивалась до тех пор, пока я не бросил свой портвейн и уже сданные карты и не отправился тебя искать. Ах, эта чертова женщина, не знаю, чем я заслужил подобную участь!

Уэзерби повернулся было, чтобы удалиться, но вдруг резко бросил:

– И кстати, ты мог бы хоть чуточку повежливее общаться с крошкой Грантворт! Она стоит целое состояние и намного красивее той девчонки Дарнби. У Мэри одно из самых больших приданых на ярмарке невест в этом году, и ты ей явно нравишься. Обязательно позабочусь о том, чтобы ты отправился на ту чертову ярмарку, о которой она говорила. Я хочу увидеть наследника от тебя прежде, чем умру. Надеюсь, я достаточно ясно выражаюсь?

Когда дверь конюшни захлопнулась, Линдсей оглянулся на Анаис, и его красивое лицо исказила гримаса стыда.

– Он просто пьян, – тихо промолвила Анаис, вытягивая из волос запутавшиеся там ниточки сена. – Он не понимал, что говорил.

Это было то же самое оправдание, которое Анаис регулярно слышала от Линдсея еще в ту пору, когда они были детьми. И она презирала эти слова, хотя сама только что произнесла их. На самом деле никакого оправдания столь никчемному человеку не существовало. Маркиз всегда пребывал в состоянии чрезмерного, непристойного опьянения. Гораздо чаще, чем Анаис хотела признать, она замечала, как набравшийся Уэзерби валился с ног или бесстыдно щупал женщин за спиной собственной жены.

Но даже в самые возмутительные моменты Анаис не могла осуждать Линдсея за попытки смягчить впечатление от постыдного поведения его отца. В конце концов, она точно так же поступала с той, что произвела ее на свет. Анаис справлялась с этим позором, не защищая поступков матери, а просто вычеркивая ее из своей жизни. Анаис мирилась с подобным унижением, притворяясь, будто у нее вовсе нет матери. Что же касалось самой родительницы, то она, похоже, была счастлива лишний раз не пересекаться с дочерью.

– После того, что между нами сегодня произошло, ты должна знать: я не питаю ни малейшей симпатии или страсти к Мэри Грантворт, – признался Линдсей, и Анаис улыбнулась, обрадованная его словами. – Она хотела, чтобы ты поверила, будто мы прогуливались вместе и обсуждали нечто сокровенное. Но правда, Анаис, заключается в том, что я встретил Мэри, когда она выходила из аптеки, и поговорил с ней от силы минуту.

– Спасибо за то, что сказал мне это, Линдсей. Хотя тебе и не стоило оправдываться.

– Нет, я должен был объяснить. Пока мой отец талдычил о женщинах и этой Мэри Грантворт, я был вне себя от волнения, боялся, что ты возненавидишь меня и поверишь тому, что он говорит. Я пришел в ужас от мысли, что, когда я наконец-то смогу остаться с тобой наедине, ты не поверишь мне. Не поверишь, когда я скажу, что ты – та единственная женщина, которую я буду желать всегда, всю свою жизнь!

Холодность, которая неожиданно начала зарождаться в ее душе, тут же улетучилась. Успокоившись, Анаис приподнялась на цыпочки и нежно коснулась губами его губ.

– Я верю тебе, Линдсей.

– Я не такой, как он, Анаис. Я – не мой отец. Я не разделяю его пороки.

Анаис взяла лицо Линдсея в ладони, заставив его посмотреть ей в глаза. Любимый обещал, что никогда не скажет Анаис ни одного лживого слова, и она верила ему.

– Ты не такой?

– Нет. Я… – Глаза Линдсея вдруг приняли нечеткое, абсолютно нечитаемое выражение, и он попытался, из последних сил попытался – Анаис это точно знала – сфокусировать свой взгляд, придав ему твердости. В итоге это Линдсею не удалось, и он, глядя через ее плечо куда-то на стену, произнес: – Клянусь. Я не такой, как он.

Что-то заныло в душе Анаис, но тревожное чувство быстро уступило место великой любви, которую она питала к Линдсею, и потребности верить ему. Анаис, казалось, могла справиться со всем, о чем он так боялся говорить ей. Ничто не могло помешать ей любить Линдсея, ничто. В этот момент все представлялось слишком новым. Им двоим требовалось время, чтобы привыкнуть к тому, что теперь происходило между ними.

– Тогда все будет хорошо, правда? Линдсей кивнул, проведя подушечкой большого пальца по губам Анаис.

– Все уже хорошо, – сказал он твердо, так, словно пытался убедить в этом самого себя, а не ее. Он сжал в ладонях лицо Анаис и, прислонившись к ее лбу своим, взглянул ей в глаза. – Нас связывают крепкие узы, и они не должны оборваться. Пообещай мне… – с волнением произнес Линдсей, еще крепче сжимая щеки Анаис. – Пообещай, что та цепь, которая связывает нас, никогда не разорвется.

– Я всегда была связана с тобой. Мое сердце навечно будет принадлежать тебе, Линдсей. Никогда не забывай об этом.

– Твоя доброта необходима мне, как воздух, Анаис. Ты нужна мне, только ты способна удержать меня от превращения в собственного отца.

– Ты никогда не будешь таким, Линдсей.

– Поклянись мне, Анаис. Поклянись, что всегда будешь такой для меня. Скажи, что никогда не изменишься.

– Я клянусь тебе, Линдсей.

– И ты будешь вспоминать обо мне сегодня ночью?

– Буду. А ты станешь думать обо мне, Линдсей?

– Твой аромат остался на моей руке. Твой вкус – на моем языке. Я никогда не забуду, Анаис, никогда…

Глава 3

– Ты что-то скрываешь!

Анаис подняла глаза от пурпурно-золотистого шелка, лежавшего на коленях. Ребекка, ее самая близкая в Бьюдли подруга, прошлась по комнате, показавшись даже не привлекательной – сияющей. Ребекка выглядела весьма экзотично со своими локонами соболиного цвета и янтарного оттенка миндалевидными глазами, обрамленными густыми черными ресницами.

Анаис молча смотрела на Ребекку, которая плюхнулась на кровать и подперла подбородок тоненькой, как у куклы, ручкой. Внешне подруга была полной противоположностью Анаис. Единственное, в чем Ребекка испытывала недостаток, были состояние и семейные связи. Но этот факт, казалось, совсем не отпугивал многочисленных поклонников, которые пытались ухаживать за Ребеккой на протяжении многих лет. Сколько раз Анаис стояла в сторонке, одинокая и никем не замеченная, наблюдая, как подруга очаровательно улыбается очередному отъявленному мерзавцу, следующему за ней по пятам! Как же Анаис тогда хотелось обладать хоть частичкой красоты Ребекки! Анаис не думая отдала бы все свое приданое за одну лишь крупицу обаяния и томного облика необычайно привлекательной подруги.

– Что ж, – с вызовом бросила Ребекка, поднимая идеально очерченную бровь, – ваша прогулка верхом длилась чересчур долго. Что, ради всего святого, делал с тобой лорд Реберн после того, как практически похитил тебя из гостиной?

Уголки губ Анаис приподнялись в легкой улыбке. Подумать только, а она и забыла, что Ребекка присутствовала на званом ужине…

– Ну-ка, Анаис, выбалтывай свои секреты! Я знаю, что у тебя было страстное свидание в конюшне!

– И что заставляет тебя так думать? – Анаис вспомнила взволновавший ее момент, когда она услышала грохот снаружи конюшни и заметила фигуру, метнувшуюся от окна. А что, если Ребекка шпионила за ней? Но зачем?

– Анаис, мы так давно с тобой дружим! Когда ты вернулась в гостиную после длительного отсутствия, все признаки пылких объятий бросались в глаза! Твое лицо стало пунцовым, а твои губы, – дразнящим тоном сказала Ребекка, – казались чересчур розовыми и опухшими. Или тебя ужалила пчела в феврале, или тобой пылко овладели, доставив несказанное удовольствие! Так что не томи меня больше в неизвестности. Я просто сгораю от нетерпения, так хочу узнать, что же произошло между вами!

Анаис вспыхнула и воткнула иглу в пурпурный шелк, пытаясь унять дрожь в руке и боясь неровно подшить кайму. Она хотела, чтобы этот маскарадный костюм был безупречным.

– Анаис, – все так же, поддразнивая, не унималась Ребекка, – мы дружим с незапамятных времен, ты знаешь. Тебе не удастся скрыть от меня правду. Он поцеловал тебя, не так ли?

– Может быть, – отозвалась Анаис, не в силах сдержать широкую улыбку, в которой невольно расплылись губы.

– Ах ты, злодейка! – вскричала Ребекка, слетая с кровати и вырывая ткань из рук подруги. – Ты скрывала это от меня целых два дня! Расскажи же мне все! Это было божественно? У него сильные губы?

– Ребекка, я абсолютно уверена в том, что ты и сама знаешь: это было истинное блаженство. В конце концов, тебя целовали уже много раз.

– Да, но меня не целовал никто столь же очаровательно-порочный, как лорд Реберн.

По некоторым причинам Анаис не хотела обсуждать Линдсея с Ребеккой. Не потому, что не доверяла подруге, боялась, что та неосторожно проболтается и поведает всем ее секрет. Анаис безоговорочно полагалась на Ребекку. Но понимала: то, что произошло между ней и Линдсеем, должно было остаться тайной исключительно их двоих.

– Ну же! – настаивала нетерпеливая Ребекка.

– А еще я абсолютно уверена в том, что лорд Броутон столь же очаровательно-порочен, Ребекка. Думаю, тебе давно пора выяснить, когда же он собирается сделать тебе предложение.

– О, боюсь, лорд Броутон – самый благочестивый из всех джентльменов. «Очаровательно-порочный» – я бы не прибегла к этому выражению, чтобы описать его.

Нахмурившись, Анаис подумала о мужчине, который ухаживал за Ребеккой. Гарретт, лорд Броутон, был истинным джентльменом. Красивый и богатый, Гарретт слыл желанной добычей мечтавших о замужестве барышень и их мамаш. Да, он был джентльменом, скромным и склонным к тихой рефлексии, это правда, но нельзя было отрицать и того, что Ребекка привлекала его внимание.

– Что это ты делаешь? – вдруг спросила Ребекка, проводя пальцем по золотистой тесьме, которую Анаис так сосредоточенно пришивала к пурпурному шелку.

– Готовлю костюм для сегодняшнего маскарада.

– Ты говорила мне, что оденешься пастушкой. Я думала, что твоя мать уже придумала для тебя костюм.

– Я не напялю на себя это отвратительное, уродливое чудовище. – Анаис бросила взгляд на костюм, висевший на двери ее платяного шкафа. – В этой юбке с кринолином я буду выглядеть широкой, как фрегат.

Ребекка окинула костюм критичным взором:

– Он просто омерзительный, не так ли?

– Я его не надену.

– Тогда в чем же ты пойдешь?

– Я собираюсь нарядиться одалиской.

Рот Ребекки изумленно приоткрылся, и она поспешила резко его захлопнуть.

– Ты ведь знаешь, кто такая одалиска, верно? И ты понимаешь, что тебе придется обнажиться довольно… – Взволнованная Ребекка глотнула и выразительно посмотрела на подругу. – Тебе придется обнажиться чуть ли не целиком, Анаис.

– О, я добавлю в костюм соответствующие детали, которые позволят мне прилично выглядеть в светском обществе, – не беспокойся об этом. Зато из достоверных источников знаю, что буду выглядеть гораздо привлекательнее в костюме одалиски. Эту идею подал Линдсей, и мне хочется ему угодить.

Глаза подруги с сомнением округлились.

– Не могу поверить, что это именно Реберн так себя ведет! Хорошо-хорошо, не то чтобы ему не следует считать тебя привлекательной, – поспешила оговориться Ребекка. – Просто после всех этих лет… когда вы так долго были лишь… понимаешь, казалось, будто вас не интересуют отношения подобного рода…

Последние слова Ребекка произнесла почти шепотом, а потом и вовсе ошеломленно смолкла.

– Я сама едва ли могу в это поверить. О, Ребекка, но я действительно не сомневаюсь в том, что он любит меня. Я ему верю, он говорит, что мы обязательно поженимся!

– Ты так уверена в этом, Анаис? Мне бы не хотелось видеть тебя разочарованной!

Что-то в словах Ребекки заставило кровь Анаис застыть в жилах. Зловещие вихри сомнения закрутились в глубине души, медленно подавляя только начавшую зарождаться уверенность. Но Анаис тут же выбросила все дурные мысли из головы. Линдсей так хотел ее… Она видела это в его глазах, слышала в его голосе, явственно ощущала в его прикосновениях.

– А ну-ка, не вешай нос! Давай не будем задерживаться на мрачных мыслях. Конечно, он любит тебя, Анаис. Да и как может быть иначе? Ты многие годы ходила за ним по пятам, не отставая ни на мгновение. Это был лишь вопрос времени, когда лорд Реберн споткнется о тебя и обратит внимание на твое присутствие.

Так что же, это и есть объяснение тому, что между ними произошло? Линдсей просто смилостивился над ней, пожалел? Неужели его настолько утомило то, что Анаис вечно крутилась поблизости? А что, если он всего-навсего покорился неизбежному и наконец-то уступил заветному желанию своей матери – идее фикс своей матери, которую та даже не пыталась скрывать?

– Анаис, – раздался голос ее сестры Энн. – Тебе письмо.

– Скорее! – Анаис вскочила со стула, быстро сгребла разложенную на кровати пурпурно-золотистую юбку и бросила подруге. – Помоги мне это спрятать.

С помощью Ребекки Анаис засунула костюм в мешок из грубого муслина за пару секунд до того, как дверь широко распахнулась, и в комнату ворвалась ее четырнадцатилетняя сестра. Локоны Энн разметались, щеки ярко горели от волнения.

С этим слегка вздернутым носиком и своими сверкающими светло-голубыми глазами младшая сестра напоминала беспокойного маленького эльфа. Миниатюрная Энн казалась хрупкой и легонькой, ее волосы были светлее, серебристее и прямее завитушек Анаис. Кожа младшенькой напоминала фарфор, а черты ее лица, несомненно аристократические, несли на себе и отпечаток некоторой хрупкости, что делало облик девчушки прямо-таки эфирным, воздушным. И все же Энн не выглядела существом бесплотным и неземным – все благодаря оживленному, задорному нраву.

В один прекрасный день Энн Дарнби должна была стать потрясающе красивой и превратиться в самую популярную, самую желанную женщину Англии. Анаис уже не могла дождаться, когда же настанет этот момент и любимая сестра найдет мужчину своей мечты.

– Это валентинка! – возвестила Энн, и ее голос дрогнул от волнения.

Анаис потянулась к письму в красной обертке и нетерпеливо вырвала его из рук сестры. Отвернувшись, она развернула обертку и обнаружила под ней аккуратно сложенный кусок плотной веленевой бумаги в форме сердца.

«Твой паша ждет тебя. В полночь, на террасе».

– Ну, что там? – взволнованно спросила Ребекка. – От кого это?

– От поклонника? – застенчиво поинтересовалась Энн. – Так у тебя есть тайный воздыхатель, Анаис?

– Энн, не будь такой несносной, не глупи! – упрекнула мать, показавшись у двери. Лицо родительницы в мгновение ока приняло строгое выражение, стоило ее пристальному взгляду остановиться на Анаис. – Разумеется, у твоей сестры нет никакого поклонника, не строй из себя дурочку, Энн!

Красивые глаза матери стрельнули в сторону Анаис, и она заметила вспыхнувшее в них знакомое выражение недовольства.

Анаис прекрасно знала, что была главным разочарованием своей матери. «Подумать только, такое восхитительное, страстное имя досталось столь некрасивому, заурядному существу!» – это замечание Анаис слышала множество раз, причем произносилось оно, как правило, резким голосом матери.

А сколько раз Анаис нечаянно слышала, как во время бала кто-то говорил о том, что должна найтись по крайней мере одна неприметная простушка среди красивых женщин семейства Дарнби? Истина заключалась в том, что подобные разговоры не причиняли бы Анаис такой боли, если бы ее не постигло несчастье уродиться той самой простушкой.

Ее старшая сестра, Эбигейл, которая повсюду слыла ослепительной царицей бала и теперь звалась графиней Уэстон, считалась главной красавицей семьи – не го воря уже о том, что она была любимицей матери. Та никогда не упускала шанса напомнить Анаис о красоте Эбигейл, ее высоком статусе, о том, что старшей сестре удалось заманить в свою ловушку самого завидного жениха. Теперь воплощенной красой семьи в противовес «простушке» Анаис стала Энн – она была даже привлекательнее Эбигейл, хотя и, хвала небесам, гораздо менее самодовольной.

– Ну а теперь, девочки, пришло время собираться на Торрингтонский маскарад. Анаис, тебе, моя дорогая, потребуется немало времени, если мы хотим, чтобы ты выглядела подобающим образом. Самое важное – это замужество, Анаис, – поучала мать, махая идеально наманикюренным пальчиком перед носом средней дочери. – Ты должна помнить, что выгодный брак – главная цель в жизни благовоспитанной молодой леди. Ты уже находишься в невыгодном положении. Сейчас, в твои годы, ты проигрываешь – видишь ли, просто невозможно найти кого-то подходящего со всеми этими дебютантками, начавшими выезжать в свет в этом сезоне.

– Мама… – Боже праведный, как же Анаис ненавидела, когда ее мать говорила подобные вещи в присутствии Ребекки!

– А что, ведь это правда! На следующей неделе тебе исполнится двадцать восемь, и без приданого в твою сторону вряд ли кто-нибудь посмотрит. В мое время женщина в таком возрасте моментально оказывалась не у дел. Задумайся, к двадцати пяти годам я уже родила своему мужу двоих детей!

– Мама…

– Да посмотри хотя бы на Ребекку! Бедна, как церковная мышь, к тому же ее семье явно недостает нужных связей. Если бы не наша с твоим отцом помощь, если бы не поддержка ее дяди, ей пришлось бы стать гувернанткой. Но, несмотря на все преграды, она сумела произвести фурор в светском обществе и даже привлечь внимание джентльмена, известного своей исключительной разборчивостью. Обаяние и красота Ребекки заставили лорда Броутона забыть о том, что у нее нет денег и семейных связей. Ты уж прости меня за столь откровенный разговор, моя дорогая, – полным раскаяния шепотом обратилась мать к Ребекке. – Понимаешь, я лишь пытаюсь заставить Анаис осознать, что недостаточно быть богатой, нужно еще и обладать красотой.

– Ни один человек не волен решать, каким уродится – красивым или нет, – тихо произнесла расстроенная Анаис, нервно перебирая пальцами ткань своей юбки.

– Верно, с этим не поспоришь, – согласилась мать, гладя ее по льняным локонам. – Но по крайней мере, можно постараться поработать над своими внешними данными.

– А я думаю, что Анаис красивая, – встала на защиту сестры Энн.

– Собирайся, Анаис, – поторопила мать, высокомерно вскинув подбородок и пропуская мимо ушей замечание младшей дочери. – Ребекка, дорогая, твой дядя прислал за тобой карету. Она ждет тебя на дорожке перед домом.

Уже потянувшись к дверной ручке, мать бросила резкий взгляд и предупредила:

– Не заставляй меня ждать, Анаис.

– Я думаю, что ты восхитительна, Анаис, – с гордостью произнесла упорно стоявшая на своем Энн. – К тому же я подслушала, как Линдсей говорил лорду Уоллингфорду, что считает тебя совершенством, идеальным сочетанием красоты и разума. Он называл тебя своим ангелом. Мне кажется, он собирается сделать тебе предложение. И я действительно верю…

– Довольно, Энн, – оборвала мать, метнув в младшую дочь сердитый взгляд. – Видит Бог, я ничего не желала бы больше! Ах, если бы он женился на Анаис и избавил бы меня от забот о ней! Но, увы, теперь нам нечего на это рассчитывать, нет ни малейшего шанса. Если он не сделал предложение после всех этих лет, ничто не заставит его сподобиться на это сейчас.

– Мама, я слышала…

– Хватит, я сыта по горло этой ерундой. Никакого тебе заварного крема после ужина.

– Но, мама! – вскричала Энн.

– Ты немного раздаешься в талии, Энн. Один вечер без хлебного пудинга пойдет тебе на пользу. Ты должна быть сознательной, следить за своим телом. Фигура, подобная твоей, способна произвести на мужчину сильное впечатление. Поэтому тебе так важно сохранить ее, необходимо тщательно об этом заботиться. – Продолжая читать нотации, мать спешно удалилась из комнаты вместе с Энн, громко протестовавшей по поводу потери своего обожаемого пудинга.

– Так что в письме, Анаис? – снова спросила Ребекка.

– Он хочет встретиться со мной! – взволнованно ответила Анаис и, мигом забыв о придирках вечно недовольной матери, показала подруге валентинку, написанную Линдсеем.

Ребекка прочла послание и подняла на Анаис свои янтарного оттенка глаза, горевшие странным светом.

– Как мило.

– А что ты наденешь сегодня вечером? – поинтересовалась Анаис, метнув беспокойный взгляд в сторону мешка с костюмом подруги, лежавшего у двери. – Как я узнаю тебя в толпе?

– Не бойся, ты обязательно меня найдешь, – простонала Ребекка, потянувшись к муслиновому мешку, который бросила на пол, как только пришла. – Миссис Баттон сообщила дяде, что у нее есть для меня прекрасный костюм. И разумеется, мой дядя, насколько тебе известно, потакает всем без исключения желаниям миссис Баттон.

Ребекка вытащила из мешка старое коричневое одеяние и протянула подруге.

– Монахиня? – поперхнулась Анаис и рассмеялась, представив Ребекку в этом бесформенном коричневом мешке.

– Хм… Уверена, этот костюм не вдохновит лорда Броутона на то, чтобы осмелиться войти в царство порока.

– Ты не знаешь этого наверняка, – поддразнила Анаис. – Ночь может преподнести сюрпризы.

– Как же ты права, Анаис! – тихо отозвалась Ребекка, забирая свой мешок, лежавший на кровати. Она запихнула внутрь коричневую тунику и ослепительно улыбнулась. – Нужно использовать те шансы, что посылает нам судьба.

Опустившись на красный бархатный диванчик, Линдсей закинул широко разведенные руки на спинку. Потом обвел взглядом маленькую комнату, ставшую его спасением от всей этой театральщины, господствовавшей в танцевальном зале этажом ниже.

Воздух в гостиной был спертым от вьющегося дыма, тяжелым от запаха разлитого кларета и турецкого табака. Вокруг в беспорядке валялись многочисленные подушки, курились благовония, жаровни горели, испуская удушливый, почти чувственный аромат, слишком хорошо знакомый Линдсею. Пьянящее благоухание чистейшего турецкого опиума наполняло комнату, покрывая его хмельным облаком.

В центре гостиной, одетый пашой, сидел граф Уоллингфордский, самый старший отпрыск герцога Торрингтонского. Уоллингфорд считался гулякой и бездельником высшего порядка, а еще он был очень хорошим другом.

– А я все гадал, когда же ты ускользнешь из тисков всех этих бредящих замужеством дебютанток, которых так жаждал пригласить на маскарад мой отец, – с усмешкой сказал Уоллингфорд. – Девственницы так чертовски скучны и утомительны! Дайте мне куртизанку с опытом и умением, чтобы встряхнуться после общества жеманной, стыдливой девственницы!

– Признаю, это было нелегкое испытание – избежать их ловушек, но я справился, – засмеялся Линдсей, подумав о несметном числе молодых леди, которые пытались загнать его в один из множества темных укромных уголков танцевального зала. Девственницы могли быть неопытными в спальне, но, когда речь шла о поиске выгодной партии, они превращались в мастериц манипуляции.

– Ну, что ты об этом думаешь, дружище? – спросил Уоллингфорд, размашистым жестом обводя убранство гостиной, которая недавно была отремонтирована и декорирована в восточном стиле. В стиле, который ныне слыл последним криком моды среди художников и поэтов, считавших себя представителями романтизма, подобно Байрону и Шелли. – Тебе наконец-то удалось привить мне свои вкусы, Реберн, я превратился в заправского турка, – с резким язвительным смешком бросил Уоллингфорд. – О, я знаю, эта гостиная явно не дотягивает до твоей шикарной комнаты, но для начала неплохо, ты согласен?

– Точно, так и есть, – отозвался Линдсей, вдыхая пьянящий аромат, исходящий от горящей рядом с ним ароматической палочки. Линдсей склонился над ней, втянул ноздрями дым, благодарно вздохнул и снова опустился на мягкие диванные подушки, чувствуя, как сковавшее живот мучительное желание медленно нарастает, а потом стихает.

– Я остался весьма доволен результатами. Без сомнения, эта гостиная сослужит хорошую службу, когда нам вздумается искать удовольствий. И разумеется, я был еще более очарован этой комнатой, когда увидел, в какую ярость привела она моего отца. – Уоллингфорд издевательски растягивал слова, на его губах играла хищная улыбка. – Это заставило папашу задуматься, что я сделаю с домом, этим чудовищем в готическом стиле, как только он отправится к праотцам. Признаюсь, я обожаю мучить его предположениями о том, что может произойти после его кончины. Может быть, я превращу это место в бордель или, еще лучше, в притон курильщиков опиума, где распутники и лентяи могли бы вальяжно развалиться и обкуриваться вволю. Конечно, вокруг будут возлежать леди, делая обстановку намного более развратной, как ты думаешь? Уж это обязательно заставит старого козла перевернуться в могиле! Впрочем, довольно о моем отце. Пойдем выпьем, старина.

Последние слова Уоллингфорд произнес уже нечленораздельно, постепенно хмелея, и добавил:

– Нам нужно основательно набраться перед тем, как придется вернуться на этот скучный бал моего отца. Просто необходимо повысить градус!

– Я пас, – бросил Линдсей, заметив, как Уоллингфорд потянулся к руке молодой служанки, одетой в восточные шелка и чадру. Граф потянул ее к себе, рывком усадил на колени, и кларет выплеснулся через край его бокала, пролившись в бесстыдно выставленную напоказ ложбинку между грудями юной девушки.

– О, смотри-ка, – все так же нарочито медленно произнес Уоллингфорд, и его глаза порочно заблестели. – Новый способ потягивать свой обычный вечерний напиток.

Взрыв мужского смеха сотряс комнату, когда Уоллингфорд склонил голову к груди девушки и слизал струйку красного вина, сочившуюся между аппетитными холмиками служанки. Вместо того чтобы с негодованием отбиваться, девушка, очевидно профессиональная куртизанка, захихикала и прижала его лицо к своему декольте.

– Пойдем посмотрим, что еще может протечь между ними, – промурлыкал Уоллингфорд, заставляя себя подняться на нетвердые ноги. Его глаза ни на мгновение не отрывались от огромных, цвета слоновой кости холмов грудей куртизанки.

Линдсей отвел взгляд от покидающей гостиную пары. Ему довелось быть свидетелем пьяных оргий с участием собственного отца – их было больше, чем Линдсей мог сосчитать. И теперь у него не было ни малейшего желания наблюдать, как Уоллингфорд строит из себя дурака – точно так же, как и следовать за ним вниз, по шаткой дорожке хмельного небытия.

Окинув взглядом комнату и заметив, что несколько мужчин тоже предпочли уединиться с другими не возражающими против страстных ласк женщинами, Линдсей вздохнул и выдернул ароматическую палочку из деревянного, украшенного медью держателя.

Помахивая палочкой перед носом, Линдсей позволил закручивающимся струйкам ласкать его кожу, потом вдохнул запах, смакуя терпкий аромат, как истинный знаток. Букет был богатым, земляные ноты с легкими оттенками моха и сандалового дерева. Определенно, турецким. Ничто не пахло столь же крепко, как турецкий опиум.

Закрыв глаза, Линдсей откинул голову на спинку дивана и бросил взгляд на часы. Полночь еще не наступила. Придется немного подождать, прежде чем он встретится с Анаис на террасе. Линдсей думал о возлюбленной, вспоминая, как она выглядела там, в конюшне, когда стояла перед ним, полностью обнаженная. Какой же она была красивой с этими своими медово-белокурыми волосами, разметавшимися по плечам, широко распахнутыми голубыми глазами – восхитительными глазами, всегда полными жизни и задора! Линдсей с наслаждением вызывал в памяти воспоминания о ее пышных, с розовыми верхушками грудях и восхитительно-округлом холмике ее живота. Он явно провел недостаточно времени, поклоняясь этому мягкому животу, а еще не позволил себе задержаться подольше на нежной впадине между ее бедрами…

Линдсей пристально смотрел на представший перед мысленным взором мягкий треугольник, самую сокровенную частичку тела Анаис, где сходились ее пышные бедра и соединялись покрывавшие соблазнительный холмик мелкие завитки. Это было загадочное, непостижимое место – место, неудержимо манившее его, место, созданное для его губ, его пальцев, его члена. Боже праведный, как же сильно Линдсей вожделел Анаис! Каких-то пару ночей назад он овладел ею дважды. И вместо того чтобы умерить его желание, это лишь разожгло его страсть, его потребность быть с ней.

Сколько же времени прошло с тех пор, как Линдсей впервые захотел затащить Анаис в свою постель? Ему было шестнадцать. Вот как долго он мечтал об этой девушке! Четырнадцать долгих, мучительных лет – все эти годы он видел ее, слышал ее, был с ней рядом. Он провел очень много лет, страстно желая давнюю подругу, представляя у всех женщин, с которыми делил ложе, ее лицо.

Он ждал слишком долго, со вздохом подумал Линдсей, бросая использованную ароматическую палочку на стол. Да, он потратил впустую слишком много лет. Но он не был уверен – ни в ней, ни в себе самом.

Ровно до того сладостного момента, две ночи назад, Линдсей не знал, что на самом деле думает о нем Анаис. Пока Линдсей учился в Кембридже, она присылала ему письма – эти послания были неизменно сердечными и доверительно-личными, хотя оставались в рамках приличия. Линдсей никак не мог понять, что же по-настоящему творится в сердце Анаис, – и это несмотря на то, что он провел множество ночей, внимательно перечитывая ее письма и пытаясь отыскать в них хоть малейший признак того, что она питает к нему ответные чувства.

Линдсей, в свою очередь, бесчисленное количество раз начинал письма, объясняясь Анаис в любви, признаваясь в своей физической потребности обладать ею. Доверял свои сокровенные чувства бумаге, но потом комкал письма и бросал их в огонь, боясь, что эти сладострастные чувства и поступки заставят Анаис отвернуться, навсегда вычеркнуть его из своей жизни. Так и выходило, что Линдсей долго выжидал подходящего момента, пытаясь убедиться в том, что Анаис отвечает ему взаимностью.

Но Линдсей сомневался не только в ней. Он волновался о том, достоин ли сам такой возлюбленной.

Анаис могла казаться застенчивой и даже немного пугливой молодой женщиной, но одновременно она была благовоспитанной, получившей прекрасное образование леди, которая знала себе цену. Она не походила на других окружавших Линдсея женщин – напыщенных, беспокоящихся лишь о деньгах и моде. В этом и заключалась особая красота Анаис. У нее не было ни малейшего представления о том, насколько чертовски желанной и очаровательной она была, эта скромница не умела пользоваться преимуществами своего чувственного, пышного тела, чтобы получать то, что хотела. Анаис не относилась к подобному, расчетливому типу женщин. Она твердо, с непоколебимой верностью отстаивала свои убеждения. Для Анаис существовали только белое и черное, добро и зло.

В ее жизни не существовало никаких оттенков серого – а большая часть жизни Линдсея была не чем иным, как серой пеленой тумана. И все же, какой бы непреклонной ни казалась Анаис в своих взглядах на правильное и неправильное, она была доброй, заботливой, вдумчивой и восхитительно-невинной. Попросту говоря, Анаис была ангелом для него, сущего демона.

Ее дружба значила для Линдсея все, была всем его миром. Он ценил эту дружбу как редчайшую из драгоценностей. Он доверял Анаис такое, о чем никогда не поведал бы больше никому, ни одной живой душе. Она знала Линдсея в большей степени, чем кто-либо другой на всем белом свете, и это вряд ли когда-нибудь изменилось бы. В Анаис было нечто располагавшее к открытости и искренности. Ей всегда удавалось утешить Линдсея, заставить его почувствовать себя спокойным, безмятежным, любимым…

Осознавала это Анаис или нет, но она заняла важное место в сердце Линдсея, так глубоко обосновалась внутри, что казалось, навеки поселилась в его душе. Она готова была находиться рядом, несмотря ни на что, пройти вместе с Линдсеем сквозь огонь и воду, невзирая на явное отвращение к его отцу и его распутному поведению.

Сколько раз Линдсей говорил Анаис о своем отце? Как боялся, что может вырасти таким же? И как часто Анаис убеждала Линдсея, что он – не его отец? Сколько твердила о том, что Линдсей ни за что не переймет слабостей и пагубных привычек родителя?

Анаис безоговорочно верила в человека, которым был Линдсей, – человека, которым, как она знала, он мог быть. И Линдсей никогда не совершил бы ничего, что могло бы пошатнуть это доверие, потому что понимал: потеряй он веру Анаис, и у него не останется вообще ничего. Без Анаис он станет лишь сыном собственного отца – и, увы, не только по крови.

– Добрый вечер, Реберн.

Открыв глаза, Линдсей заметил Гарретта, лорда Броутона, который откинул назад фалды своего фрака и уселся рядом на диванной подушке.

– Добрый вечер, Броутон.

– Занятное местечко для распутства, не так ли?

– Хм… – пробормотал Линдсей, потом зажег еще одну ароматическую палочку и протянул ее другу, который отрицательно покачал головой. Линдсей безразлично пожал плечами и принялся помахивать палочкой с запахом опиума под носом, вдыхая вьющийся дым.

– Не знаю, как ты выносишь эту дрянь, – закашлялся Броутон. – Черт возьми, я чуть не задохнулся в тот самый момент, когда зашел в комнату! Эта гадость дьявольски одурманивает голову, и каждый раз, когда я ее вдыхаю, меня чуть ли не наизнанку выворачивает в ближайшую кадку с пальмой.

Линдсей снова закрыл глаза, позволяя своему разуму затуманиться, замедлить ход мыслей.

– Ничто так не расслабляет сознание, как немного высококачественного турецкого «рахат-лукума», Броутон. Он создан, чтобы поднимать настроение, переносить тебя в другое место и другое время. Это напоминает воплощение мечты, – тихо произнес Линдсей, вспоминая порочные грезы об Анаис, томившие его все эти годы. Страстные, чувственные мечты о том, как он занимается с ней любовью всеми возможными способами. Мечты о пылких любовных ласках и горячих, неистовых плотских утехах.

– Боюсь, единственный турецкий рахат-лукум, которым я балуюсь, присыпан сахарной пудрой.

– Перестань быть таким отсталым, лучше закури! Пустишь облако дыма, и с тобой начинают твориться чудеса, понимаешь? «Волшебный туман» прогоняет хандру, рождает веру в лучшее, превращает страх в смелость и делает молчуна красноречивым. Тебя поразили бы вещи, которые ты можешь вообразить, когда дым ласкает твое лицо. Черт, ты даже можешь обнаружить давно дремавшего поэта под собственной добропорядочной оболочкой.

– К сожалению, у меня совсем нет воображения, – проворчал Броутон.

Линдсей не был поэтом, но он определенно обладал живым воображением. Даже теперь, когда кровь загустела и медленнее потекла в жилах, Линдсей мог представить Анаис, стоящую на коленях, ублажающую его член своим ртом. Линдсей хотел видеть, как этот восхитительный розовый ротик обхватывает его толстый ствол. Он мечтал наблюдать за тем, как член блестит от прикосновений ее влажного рта и пульсирует от нетерпеливого желания обильно разрядиться на ее полные вздернутые груди.

– Мне не нужно ничего, чтобы расслабить свое сознание, благодарю. Да и тебе тоже, – принялся читать нотации Броутон. – Слушай-ка, а тебе уже не достаточно? – спросил он, и в его голосе вдруг послышалось беспокойство. – Ты выглядишь так, будто вот-вот уснешь.

– Не-а, – улыбнулся Линдсей, чувствуя себя обмякшим и расслабленным. Он мог уснуть, прямо в объятиях Анаис – собственно говоря, он так и сделает сегодня ночью, сразу после того, как хорошенько позанимается с ней любовью. Этой ночью он собирался пригласить ее домой – на диван, заваленный подушками. Он похитил бы ее, свою одалиску, и забрал в свой гарем. Он собирался раздевать ее, ласкать языком, жадно поглощать ее долгими часами.

Линдсей планировал все это с ней, своей возлюбленной, своей второй половинкой, ожидая ее и того момента, когда сделает ей предложение – это будет нечто запоминающееся, особенное. Линдсей представлял, как будет держать Анаис в своих объятиях – изнуренную ласками, обессилевшую после страстной разрядки. Он воображал, как склоняется над любимой и нежно целует ее, предлагая руку и сердце. Но эта блаженная картина тут же сменилась ярким ощущением погружения в ее мягкое, распахнутое, ждущее, чтобы им овладели, тело. Линдсей уже видел себя, толчками продвигающегося глубоко внутрь, властно заявляя права на Анаис и наблюдая, как ее губы приоткрылись от блаженства. Он снова погрузился бы в нее и прошептал свое предложение. «Да, определенно, это должно произойти именно так», – подумал Линдсей, и эти мысли заставили его член томительно напрячься. Он сделает предложение, пронзив Анаис своим мужским естеством, в тот самый момент, когда она будет дрожать от оргазма. И когда он выплеснет в нее свое семя, она судорожным, охрипшим от страсти голосом согласится стать его женой.

– Милорды? – позвал ласковый женский голос.

– Нет-нет, благодарю вас, – пробормотал Броутон, в напряжении замирая на соседней подушке.

Линдсей открыл один глаз и бросил взгляд вниз, на пару кремового цвета грудей, вываливавшихся из лифа украшенного бисером – лифа гурии, подумал он, заметив золотистое мерцание шелковой тесьмы, обрамляющей этот тесно обтягивающий бюст лиф.

– Попробуй это, Реберн, дружище! Турецкое лакомство, – усмехнулся Уоллингфорд с другого конца комнаты, когда его вечернее развлечение скользнуло тонкой ручкой вниз, к застежке брюк графа.

Линдсей открыл другой глаз и увидел, что гурия держит перед ним серебряный поднос. Взглянув в глаза наложнице, он увидел, как ярко те блестят. Линдсей видел эти глаза прежде, но никак не мог вспомнить где.

– Ну же, Реберн, – продолжал язвительно посмеиваться Уоллингфорд. – Попробуй кусочек! У греков есть их знаменитые виноградные листья, у турок – их «губы красавицы».

Безразлично пожав плечами, Линдсей потянулся к лежавшему на подносе бледно-желтому кружку в форме губ, напоминавшему маковый пирог.

– Думаю, вам больше придется по душе красный, – обольстительно промурлыкала гурия.

– Что ж, хорошо, – отозвался Линдсей, забирая с подноса другой, красный кусок пирога. Он засунул лакомство в рот и принялся жевать жесткий пирог. – Черт возьми, это ужасно, – пробормотал Линдсей Броутону, энергично работая челюстью. – Турки могут оставить эти «губы красавицы» себе. Я, несомненно, предпочел бы виноградные листья.

– Эта девушка кажется очень знакомой, – задумчиво произнес Броутон, внимательно следя за плавными передвижениями гурии по комнате.

– Возможно, она покажется еще более знакомой после проведенной с ней ночи? – с усмешкой бросил Линдсей.

Броутон стрельнул в него возмущенным взглядом:

– Могу я тебе напомнить, что ухаживаю за мисс Томас?

Линдсей снова пожал плечами и отвел взгляд. Это, конечно, его не касалось, но Ребекка Томас не представлялась исключительно хорошей партией для друга. Было в этой девушке нечто, чего Линдсей никак не мог понять и объяснить, но это ощущение казалось сомнительным, даже неприятным. Ему самому никогда не нравилась Ребекка. Она слыла интриганкой, умевшей ловко манипулировать людьми, к тому же бессердечной, равнодушной ко всему. Расчетливая холодность всегда читалась в ее глазах. Ну а кроме того, Линдсей не собирался смотреть сквозь пальцы на то, как циничная Ребекка пыталась вторгнуться в его нежную дружбу с Анаис.

«Ах, Анаис!» – спохватился Линдсей, пытаясь разглядеть в густеющем дыму циферблат часов.

– Ладно, мне пора, – сказал он, увидев, что стрелки приближаются к полуночи.

– И куда это ты собрался? – полюбопытствовал Броутон, когда Линдсей встал и принялся поправлять свой и без того безукоризненного вида жилет.

– Я ухожу, чтобы встретиться с очаровательной молодой леди на террасе.

– Береги ее. – В голосе Броутона зазвучали предупреждающие нотки, но Линдсея это не особенно взволновало.

– Я люблю ее, Броутон.

– Я знаю, но иногда…

Линдсей понимал, что собирался сказать его друг:

«Иногда ты ведешь себя так, что становишься недостойным столь хорошей девушки, как Анаис Дарнби».

– Мои дни в Кембридже остались в прошлом, Броутон. Я больше не тот наглый гуляка, не тот прожигатель жизни, которого ты знал по университету. Тогда я пытался понять, чего хочу от жизни, искал свое место и, помнится, был весьма безрассудным. Но мне больше не нужно ничего искать. Я знаю, чего и, главное, кого хочу.

Броутон потянулся к Линдсею и схватил его за руку, не давая уйти.

– Только не совершай ошибку, полагая, что ты – единственный, кому она дорога. Я дружу с Анаис столько же, сколько и ты. И мне бы не хотелось, чтобы она ощущала себя так, будто с ней легкомысленно поигрались, а потом бросили.

– На что это ты намекаешь? – сердито стрельнул глазами Линдсей.

– Думаю, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, Реберн. Если твои намерения по отношению к Анаис не отличаются благородством, не стоит добиваться ее взаимности.

Линдсей смахнул цепкую кисть Броутона со своей руки.

– Я никогда не обреку ее на бесчестье.

– Хотелось бы в это верить. Надеюсь, ты станешь прикладывать усилия – всегда! – чтобы быть таким мужчиной, который ей нужен и которого она заслуживает.

Отрывисто кивнув и стиснув зубы, Линдсей повернулся и направился к двери, немного сбиваясь с пути в этом тяжелом пару, висевшем в воздухе.

Открыв дверь, он с облегчением вывалился наружу, мечтая глотнуть свежего воздуха и прочистить сознание от всей этой беспорядочной паутины, внезапно опутавшей мозг.

«Анаис, – думал Линдсей, прислоняясь к стене, чтобы вернуть себе равновесие. – Я не такой, как мой отец. Я достоин тебя. Я могу быть тем мужчиной, который тебе нужен. Клянусь».

– Добрый вечер, Линдсей.

Он обернулся. Коридор резко сузился, заставив Линдсея ощутить приближение тошнотворного обморочного приступа. Огни свечей замерцали неистово, безумно, словно соскочив со своих восковых подставок, и Линдсей тревожно отпрянул, увидев, как язычки пламени запрыгали к нему, угрожая приземлиться прямо на одежду. Видение рассеялось так же стремительно, как и возникло, сменившись калейдоскопом ярких кружащихся пятен цвета, затуманивших его взор.

Моргая, Линдсей поднял взгляд от черно-белого пола, который, казалось, немного колыхался под его ногами, как лента на ветру. А потом Линдсей увидел ее, Анаис, стоящую в конце коридора в изумительном, в высшей степени соблазнительном пурпурно-золотистом одеянии.

– Анаис? – не веря своим глазам, произнес Линдсей.

Он попытался сделать шаг вперед, но не смог, ноги не слушались. Ему никак не удавалось сфокусировать взгляд на возлюбленной, он едва ее видел.

Черт возьми, что с ним происходит? «Губы красавицы», – внезапно вспомнил он. Чем же накормила его та гурия? Совершенно точно, он никогда прежде не баловался ничем подобным. Никогда не употреблял ничего, что обладало бы таким мощным действием.

– Линдсей! – вскричала Анаис, тут же устремляясь к нему.

Линдсей поймал возлюбленную в свои объятия и прижал ее к стене. Его руки принялись жадно бродить по округлостям Анаис, восхищаясь нежной кожей ее бедра, мелькнувшего под низко посаженной юбкой. Пальцы Линдсея запутались в тонком, как паутинка, пурпурном шифоне, и он заурчал, благодарный Анаис за обольстительный костюм, вдруг почувствовав себя таким возбужденным, как никогда еще в своей жизни.

– Поцелуй меня, – промурлыкала она тихим, гипнотическим голосом, который заставил его уже успевший затвердеть член прямо-таки вздыбиться в брюках. – Поцелуй меня, Линдсей, – повторяла она снова и снова, словно исполняя обольстительную песнь сирены.

Он отыскал уста Анаис и поцеловал ее, сначала медленно, потом более жадно, чувственно, ощущая, как она скользнула языком между его губами. Линдсей застонал, когда соблазнительница потерлась своим сокровенным холмиком о его пульсирующий вздыбленный ствол. Линдсей уже не мог себя сдерживать. Его кровь бурлила. Тело казалось вялым, расслабленным, словно Линдсей уже провел в постели уйму времени, словно они с Анаис уже вернулись из его спальни, а не стояли в коридоре, где их мог случайно увидеть кто угодно.

Она застонала и потянулась к оттопырившимся брюкам Линдсея, принявшись смело поглаживать его главное достоинство. Черт возьми, где скромница Анаис всему этому научилась?

– Прикоснись ко мне, Линдсей. Ласкай меня своим ртом, как тогда, в конюшне.

– М-м-м, да… – отозвался он, чувствуя, как пол снова уходит из-под ног. Опустив ее лиф, Линдсей взял в ладони соблазнительные округлости. И, открыв глаза, с трудом попытался сосредоточить взгляд на бледных грудях в его руках. Но вместо двух пышных, округлых полушарий перед глазами маячили четыре расплывчатых небольших мячика с неистово колебавшимися, будто танцующими сосками. Линдсей принялся моргать, силясь зафиксировать двоящееся изображение, чтобы припасть губами к Анаис и неистово ласкать ее груди, но чем больше он моргал, тем больше расплывалась перед глазами картинка.

– Попробуй меня на вкус, Линдсей, – подстегнула обольстительница, заполняя его ладони своими грудями, теми самыми грудями, что две ночи назад казались ему намного больше. Впрочем, теперь Линдсей явно пребывал не в здравом рассудке. Что-то неведомое управляло им. Даже в этой смутной пелене он не сомневался в том, что не одна только сила страстного желания стремительно неслась по его венам.

Линдсей попытался отбросить прочь все сомнения, все эти странные мысли. Он не должен овладевать Анаис прямо здесь, это было бы неправильно. Ради всего святого, он и так забрал ее девственность в конюшне, нельзя теперь взять Анаис вот так, у какой-то стены! Но он не мог сказать это собственному члену. Линдсей сгорал от желания быть с ней, погрузиться в ее соблазнительное, сочное тело. Он должен был услышать, как с уст Анаис слетает его имя, когда она закричит от блаженства. Ему нужно было услышать, что она любит его.

Давние страхи вдруг принялись настойчиво заползать в сознание Линдсея. Он отмахнулся от тягостных мыслей, но они вернулись, еще более упрямые, более ясные и убедительные. Нет, он не такой, как его отец. Линдсей никогда не погубил бы Анаис так, как его отец погубил его мать. Он любил Анаис. И знал, что будет любить ее вечно.

Желая показать Анаис всю силу своей страсти, Линдсей склонился к ее грудям и взял один из сосков в рот. Он жадно посасывал этот розовый холмик до тех пор, пока любимая не вцепилась ему в волосы пальцами и сладострастно не зашептала его имя, щекоча сбившимся дыханием его висок.

– Ты нужна мне, Анаис, – резко, судорожно бросил Линдсей. – Ты так мне нужна…

И все-таки что-то было не так. Он никак не мог отмахнуться от этой навязчивой мысли, снова и снова предательски вползавшей в голову, несмотря на все волшебство прикосновений Анаис. Определенно с его возлюбленной что-то происходило, что-то неправильное. Ее тело под пальцами Линдсея ощущалось не так восхитительно, как прежде – Анаис казалась слишком худой. А ему хотелось чувствовать ее такой, какой она была той ночью в конюшне – со всеми ее округлостями, мягкостями, пышными, чувственными формами.

– Скажи мне, – упрашивала чаровница, сжимая его член так, что Линдсей стонал от наслаждения и сладостной боли. – Скажи мне, что это намного лучше, чем в первый раз.

Он не мог отказать Анаис – не сейчас, когда она поглаживала его твердое копье через брюки. Он готов был взорваться, и все же его разум продолжал сопротивляться. Но Линдсей хотел доставить ей удовольствие. Черт возьми, как же сильно он хотел быть именно таким мужчиной, которого жаждет Анаис! А еще он отчаянно нуждался в разрядке. Боже, он больше не мог выносить эту чувственную пытку! Сейчас ему требовалось выплеснуть семя в руку Анаис и прижаться лицом к ее сладостно благоухающему горлу.

Она расстегнула брюки Линдсея, скользнула рукой внутрь и, найдя его член, принялась водить пальчиком вокруг влажной головки.

– Как же ты возбудился! Ты весь мокрый, уже изливаешь свое семя.

Член напрягся еще сильнее, и Линдсей толкнул бедрами вперед, вдохновляя ее не прекращать нежные поглаживания. Он никак не мог поверить, что его застенчивая крошка Анаис оказалась такой смелой. Но это только распаляло его. Чем больше дерзкая девчонка гладила мужское естество Линдсея, тем более возбужденным и безрассудным он становился.

– А ты, маленькая развратница, оказывается, умеешь раздразнить член, – прошептал Линдсей, когда она бесстыдно сжала в ладони его яички.

– А тебе нравится, как я дразню твой член?

– Мне кажется, ты знаешь ответ на свой вопрос, особенно после той нашей ночи.

– А я сейчас лучше, чем той ночью? – требовательно спросила она, не уставая воспламенять Линдсея своими неожиданно умелыми ласками. – Сейчас я лучше дразню твой член?

Он поднял юбку своей соблазнительницы и погладил ее обнаженные ягодицы. Странно, но теперь эта пикантная часть тела казалась другой, не такой, как он помнил, совсем не похожей на восхитительную, в форме сердечка попку Анаис. Но это была именно она, его любимая Анаис. Линдсей ощущал ее присутствие так же, как и всегда. Это та проклятая штука отравила его мозг, поселила в его сознании столь безумные мысли.

– Чего ты от меня хочешь, что мне сделать с этим? – дерзко спросила Анаис, еще крепче сжав мужское естество в своей руке.

– Пососи его, – простонал Линдсей, эти слова выплеснулись из его горла судорожным, хриплым дыханием, стоило вспомнить свою самую сокровенную фантазию. И тут же, повинуясь неистовому порыву, он почти яростно стал целовать, нуждаясь в ней так отчаянно, так безрассудно, как никогда прежде. – Я должен тебе сказать. Я не могу ждать. Я люблю тебя, – пылко хрипел Линдсей в перерывах между длинными, одурманивающими не хуже любых наркотиков поцелуями. – Я всегда тебя любил. И больше не могу этого скрывать. Не хочу прятать свои чувства. В моем сердце всегда была только ты – и навечно останешься в нем лишь ты, ты одна…

Чье-то судорожное, надрывное дыхание резко прервало мерный звук их вздохов. Линдсей взглянул на женщину в своих объятиях и сощурился, в который раз пытаясь сфокусировать взгляд на расплывавшемся перед глазами изображении. А потом картинка заметалась, неспешно обретя четкость, и он почувствовал, как содержимое его желудка угрожает хлынуть горлом и выплеснуться на пол. Линдсей смотрел на прижавшуюся к нему женщину и слышал лишь раздававшееся рядом яростное, полное отчаяния дыхание. Мысли лихорадочно заметались в голове, сознание никак не могло вместить то, что казалось просто невозможным.

Анаис застыла на месте, потрясенная, объятая ужасом. Смысл сцены, свидетельницей которой она только что невольно стала, с ошеломляющей скоростью завертелся в ее голове. Грудь Анаис стала стремительно подниматься и падать, сейчас она чувствовала себя так, словно кто-то накинул на ее горло широкую ленту и стал душить. Трясущимися руками бедняжка сорвала шляпку со своей головы. Неужели Линдсей мог так с ней поступить? Как это возможно, как – после всего, что их связывало, что произошло между ними в конюшне, так легко упасть в объятия другой?

– Боже праведный, ты давно здесь? – Ошеломленная Анаис не знала, почудились ей эти слова, или Линдсей действительно произнес их вслух.

– Достаточно давно, чтобы увидеть тебя с ней и услышать, что ты любишь ее, – прошептала Анаис, из последних сил пытаясь подавить рвущиеся из груди рыдания. Она отвела взгляд от внушавшего отвращение Линдсея и увидела, в первый раз четко увидела женщину, которая крепко прильнула к нему.

– Почему? – одними губами, задыхаясь от ужаса, прошептала Анаис.

Закончить фразу ей так и не удалось. Она просто не могла смотреть на Ребекку, прижимавшуюся к Линдсею, на ее груди, блестящие от смелых ласк его влажного рта. Нет, это было выше ее сил: глядеть на женщину, которую считала своей близкой подругой, облаченную в этот костюм – единственную за всю жизнь Анаис вещь, которая не была придумана или заказана ее матерью. Это был единственный наряд, в котором Анаис так мечтала предстать перед Линдсеем. О боже, какой же глупой и доверчивой дурочкой она была, когда думала, что Ребекка забрала ее муслиновый мешок с костюмом по ошибке! Нет, это была не случайная ошибка, а замысел – жестокий, омерзительный замысел.

– Это тебе предназначались слова любви, которые я говорил! Я думал, что со мной была ты, Анаис. – Линдсей запнулся. – Позволь мне объяснить…

– Не думаю, что здесь требуются какие-то слова, любимый, – сладко пропела Ребекка. Сейчас подруга напоминала Анаис коварную змею, каковой, в сущности, и была. – Мне кажется, то, что Анаис видела, говорит само за себя. Нам не нужно больше скрывать свои чувства.

– Не прикасайся ко мне, – со злостью бросил Линдсей, пытаясь стряхнуть Ребекку, вцепившуюся ему в руку. – Черт тебя подери, что ты наделала?

– Это наделал ты, Линдсей, – горько возразила Анаис. – Ты, ты сам сотворил это.

– Позволь мне объяснить, – пробормотал он и, пошатнувшись, придвинулся ближе. – Я был с Уоллингфордом. И я… взял что-то… то есть я съел что-то, от чего мое сознание помутилось. Я думал, что Ребекка – это ты. Я нисколько, ни капли не сомневался, Анаис, что на самом деле это – ты.

– Как ты мог подумать такое? Мы совершенно разные!

– Да, мы явно не одного размера. – С острого языка Ребекки сочился яд.

Линдсей метнул в Ребекку убийственный, полный ярости взгляд и сильнее оперся о стену, с трудом удерживаясь на шатающихся ногах.

– Анаис, послушай меня. Это было какое-то дурманящее средство, наркотик. Я не пьян. Клянусь. Это была ошибка. Я думал, что со мной ты. И, полагая, что это ты… поверь мне, Анаис.

– Ложь, – отрывисто прошептала Анаис, устремив затуманенный слезами взор на Линдсея. – Все, что ты говоришь сейчас, все, что ты говорил мне раньше… все это ложь, ложь! И все, что нас связывало, было ложью. Ты лишь забавлялся со мной – боже, как ты, должно быть, смеялся надо мной, так легко попавшейся на твою удочку и позволившей себя соблазнить!

– Не говори так, Анаис…

– Не говорить? О чем? О том, что ты так сильно заскучал тем вечером, что решил взять меня – такую невзрачную, нежеланную старую деву – с собой в конюшню, чтобы немного поразвлечься? Ты, вероятно, думал, что сделал мне одолжение, переспав со мной! И наверняка чувствовал ко мне жалость той ночью, когда пытался возбудиться в обществе такой неопытной, никому не нужной уродины, как я, особенно когда ты мог… – Анаис бросила взгляд на Ребекку и ощутила, как сильным спазмом сдавливает горло. – Когда ты мог овладеть кем-то столь же красивым, столь же желанным, как она.

– Я хотел тебя – я хочу только тебя, – поправился Линдсей, нахмурившись. – И ты знаешь это. Просто вспомни, как это было, Анаис!

– Я помню все слишком хорошо. Помню женщину, неприметную, с округлым, пышным телом, слишком полными животом и бедрами, женщину, которая думала, что достаточно красива для кого-то вроде тебя. Понятно, что я была лишь игрушкой на один вечер – до той поры, пока ты не переметнулся к другой, лучше и красивее меня.

Боже, подумать только, она слепо доверяла ему! Никогда не сомневалась в искренности Линдсея, на самом деле считая, что он не сделал предложения после того, как занимался с ней любовью, только потому, что хотел преподнести это по-особому, как он и говорил. И она клюнула на его обещания, безрассудно поверила ему…

– Нет, это ошибка! Все совсем не так, как кажется… – снова затянул Линдсей, делая еще один неверный шаг к ней и опираясь рукой на стену для поддержки.

Анаис почувствовала, как ее губы скривились в отвращении. Сейчас Линдсей сильно напоминал своего отца: он брел к ней, то и дело спотыкаясь, неловко возясь с застежками своих штанов, его вьющиеся волосы разметались в беспорядке, подол рубашки свешивался с брюк. Анаис едва ли могла смотреть на него, не чувствуя позывов к рвоте. Это был не Линдсей из ее детства. Не тот мужчина, с которым она предавалась страсти две ночи назад. Перед ней стоял незнакомец – распутный бездельник, гуляка, которого она никогда прежде не видела.

– Нет, пожалуйста… Не смотри на меня так, Анаис. Не смотри на меня так, как на него! Я – совсем не такой, не такой! – что есть мочи закричал он и, покачиваясь, снова сделал шаг в ее сторону. – Выслушай меня, позволь мне все объяснить. Я не хочу Ребекку. Я не хочу никого, кроме тебя.

Анаис неожиданно почувствовала чье-то близкое присутствие. Даже не посмотрев в сторону, она поняла, что это был лорд Броутон. Его рука обвилась вокруг ее талии сильным, утешительным жестом, и Анаис безвольно повисла на плече друга.

– Броутон! Слава богу… скажи ей – скажи ей о том наркотике… – принялся молить Линдсей, покачиваясь в их направлении. – Броутон знает… он был со мной…

– Пока живу, я буду помнить тебя таким, – резко выдохнула Анаис сквозь дрожащие губы, силясь сдержать горькие рыдания. – Никогда еще ты не напоминал мне его, своего отца, больше, чем сейчас. Ты разбил мне сердце. – Она прижала ладонь ко рту, молясь, чтобы успеть уйти прежде, чем даст волю отчаянию и захлебнется в потоке слез. – Как бы я хотела, чтобы ты никогда ко мне не прикасался!

– Нет, Анаис, – продолжал умолять Линдсей. «Боже праведный, нет, любимая, не говори этого!» – стучало в его висках.

Но Анаис отвернулась от него, и Гарретт, который был не меньше ее потрясен изменой Ребекки, потянулся к ней и заключил в свои объятия.

– Прости! – уже кричал Линдсей. – Господи, только не уходи!

Анаис закрыла глаза, стараясь не реагировать на звук его голоса, ненавидя слова, которые она так много раз слышала от Линдсея прежде. Такие бессмысленные, пустые слова. Такие бессмысленные поступки. Какой же дурочкой она была! Неисправимой, романтичной дурочкой.

– Я не могу тебя потерять! – исторгся из груди Линдсея мучительный крик, когда она повернулась и побрела прочь, все еще отчаянно цепляясь за руку Гарретта. – Ты не можешь убежать от меня, Анаис. Я найду тебя, Анаис!

Ее имя, вырвавшееся из глубины измученной души Линдсея, эхом пронеслось по всему коридору. Анаис дрожала, все еще слыша гулкие отголоски своего имени даже после того, как колеса кареты застучали по до роге.

Глава 4

Десять месяцев спустя

– Анаис, ты должна спуститься вниз, хотя бы на чашечку чая. Уже рождественский сочельник, ты не можешь провести его здесь, наверху, в своей комнате! О… – Голос Энн, которая ворвалась в комнату, вальсируя, прервался, когда она заметила, что Анаис лежит в кровати, а Роберт Миддлтон прижался ухом к ее груди. – Прошу прощения, – пробормотала Энн, явно пришедшая в ужас от того, что без спроса ворвалась к сестре и застала ее в столь неловком положении.

– Не говори глупостей, Энн. Доктор Миддлтон только что закончил меня осматривать, не так ли, сэр?

– Совершенно верно, леди Анаис. – Врач выпрямился и отсел от больной. – Я навещу вас завтра, посмотрю, как вы поживаете.

– А вы уверены, что есть необходимость навещать меня завтра? Это будет утро Рождества, а у вас есть жена и ребенок, которые явно не хотят, чтобы вы уезжали из дома в праздничный день.

Доктор Миддлтон потянулся к руке пациентки и крепко сжал ее своей теплой ладонью.

– Увидимся завтра, леди Анаис. Спокойной ночи, и помните, что вам не стоит утомляться. – Он сложил деревянный стетоскоп, с помощью которого слушал грудь больной. – Это просто удивительно! Ваше сердце бьется чаще, чем два дня назад. Если ваше состояние не улучшится, следует незамедлительно начать прогуливаться по лесу.

– Благодарю вас, доктор Миддлтон.

– Просто Роберт, – тихо поправил врач, водрузив шляпу на свои русые волосы. – Мы, в конце концов, знаем друг друга с пеленок.

– Благодарю вас, Роберт, – отозвалась Анаис, понимая, что доктор не будет доволен до тех пор, пока она не назовет его по имени. И, по правде говоря, Анаис чувствовала себя очень глупо, обращаясь к нему слишком формально. В конце концов, она знала Роберта всю свою жизнь. Как-никак он был младшим братом Гарретта.

– Пошлите весточку в наше имение, в Лодж, если вам потребуется моя помощь. И помните, вам не следует находиться на сквозняке или холодном воздухе. Во время простуды сердцу тяжелее качать кровь. Вашему сердцу не нужно перенапрягаться. Боюсь, вам лучше пропустить церковную службу этим вечером. При вашем слабом самочувствии не стоит лишний раз рисковать.

– Мама считает, что вы слишком молоды, чтобы наблюдать меня, – сказала Анаис, смеясь над доктором и тем, как он по-мальчишески надулся.

– Несомненно, она больше доверяет тому своему старому врачу, медицинские книги которого написаны еще в библейские времена.

– Она грозится прислать его ко мне.

– Как бы то ни было, не позволяйте ему пускать вам кровь, Анаис.

– Я не позволю, Роберт.

– Что ж, если это – все, я, пожалуй, пойду. Погода, судя по всему, начинает портиться.

– Никогда не знаешь, что принесет зима в Вустершире.

Роберт кивнул и потянулся к своему коричневому кожаному чемоданчику.

– Почти то же самое и в Эдинбурге. Ну ладно, спокойной ночи, Анаис, и счастливого вам Рождества!

– И вам того же! Пожелайте Маргарет всего самого наилучшего и поцелуйте свою дочку за меня.

– Обязательно, – ответил доктор, расплывшись в широкой сияющей улыбке при упоминании о его ребенке. – Разумеется, я передам. Счастливого Рождества, леди Энн!

И он учтиво наклонил голову, проходя мимо сестры Анаис.

После того как дверь за доктором Миддлтоном закрылась, Энн подошла к кровати и села рядом с Анаис:

– Мне очень жаль. Я не думала, что он все еще тут.

Доктор пробыл здесь, наверху, очень долго.

Анаис пожала плечами и подобрала висящую нитку покрывавшего ее шерстяного пледа. Бедняжка не могла не заметить, какими бледными все еще казались ее пальцы и как ее вены, такие синие и холодные, просматривались сквозь кожу – словно ее плоть была прозрачной бумагой, из которой делают папье-маше.

– Ты идешь на поправку? – Энн перехватила взгляд сестры. – Должно быть, да, потому что ты выглядишь намного лучше, чем месяц назад, когда вернулась из Франции. Милая, ты была практически при смерти, когда лорд Броутон так поддержал тебя! Клянусь, это истинный промысел Божий, что ты встретила его в Париже, потому что тетя Милли металась бы в истерике при мысли о том, что делать с тобой в таком состоянии, да еще и в незнакомом городе!

– Мне очень повезло, что я встретила его светлость, – тихо произнесла Анаис, не желая говорить о Гарретте и событиях, происходивших в ту пору.

– Доктор Миддлтон сказал тебе, в чем же заключается твое слабое самочувствие? Он несколько раз упомянул об этом маме и папе, но довольно туманно отозвался о причине болезни.

Анаис уже начала терять терпение и не преминула продемонстрировать это неугомонной сестре.

– Я ведь уже говорила тебе, Энн, что это небольшой жар и обычное недомогание.

Энн многозначительно выгнула тонкую светлую бровь, явно не веря тому, что услышала, но пропустила мимо ушей раздраженный тон Анаис.

– Мама сказала отцу, что, по всей вероятности, это твои женские органы гниют от участи старой девы, которая и повинна в твоих проблемах с сердцем. Но отец считает, что ты подхватила от французов опасное воспаление мозга.

Анаис улыбнулась и потянулась к руке сестры:

– Клянусь, Энн, с моими женскими органами все в полном порядке. И я не позволю этому шарлатану, доктору Терстону, убеждать мать в том, что мое состояние – не что иное, как истерия, вызванная состоянием этих моих женских органов.

Энн захихикала:

– Когда ты говоришь так, Анаис, это звучит как самый настоящий вздор! Ну как женские органы могут вызвать у кого-то истерию?

– Они и не могут. Доктор Терстон просто презирает женщин, только и всего.

– Ко мне приходила Луиза, – вдруг посерьезнела Энн. – Думаю, тебе хотелось бы знать, что твоя горничная обеспокоена. Ее тревожит то, что твои последние месячные длились почти две недели. И это было довольно… довольно… по словам Луизы, это было довольно обильно.

– Ради всего святого! – застонала Анаис, заливаясь краской до корней волос. – Неужели в этом доме не осталось ничего святого?

– Конечно нет, – с усмешкой ответила Энн. – В доме, полном женщин, разве можно умолчать о такой теме, как месячные? И все же Луиза боится, что причиной твоего недомогания действительно стали проблемы с женскими органами.

– Какое унижение! – с деланым ужасом усмехнулась Анаис. – В самом деле, что происходит? Неужели все эти горничные выстраиваются в очередь, чтобы собирать наши прокладки и обсуждать наши циклы? Неужели весь дом знает, когда месячные приходят раньше или задерживаются?

– Мне кажется, задержка обсуждалась бы наиболее бурно, – заметила Энн, развязно высунув язык. – Только представь, какие пошли бы гулять сплетни, если бы у одной из нас не пришли бы месячные! Если бы мама узнала нечто подобное, обязательно устроила бы нам многочасовой допрос!

– Мама беспокоится только о себе, любимой. Сомневаюсь, что она удостоила бы своим вниманием нечто столь же прозаическое, как месячные.

– Верно, – согласилась Энн. – И все же, мне кажется, тебе хотелось бы знать о том, какие разговоры ведутся за твоей спиной. А еще я, в свою очередь, хочу убедиться, что ты идешь на поправку. Кровотечение остановилось, не так ли?

В тоне Энн слышалась тревога, в ее глазах отчетливо читалось искреннее беспокойство.

– Остановилось.

– Отец сказал, что в твоем недуге нет ничего особенного, ничего, что не мог бы вылечить хороший отдых. Он всегда принимает твою сторону, ты ведь знаешь.

– Ты права, отец действительно привязан ко мне. И хвала небесам за это, потому что если бы мама питала ко мне такие же теплые чувства, я бы оказалась под наблюдением доктора Терстона! Только представь: каждый день мне делали бы кровопускание, а еще я была бы прикована к постели со своими пресловутыми женскими органами, пока он исхитрялся бы найти способ помешать этим органам превращать меня в истеричку!

– Да, – со смехом согласилась Энн. – Папа обожает тебя, а ты, как мне прекрасно известно, обожаешь его. Каждого из тех, кто встречается на пути, ты сравниваешь с ним, считаешь его примером для остальных, не так ли? Папа – та вершина, к которой изо всех сил должны стремиться твои поклонники.

Анаис почувствовала, как залилась краской. Сестра говорила истинную правду, независимо от того, как глупо звучало это ее замечание. Отец был хорошим, добрым, честным человеком. Разве казалось таким уж неправильным для Анаис мечтать, чтобы мужчина, которого она выбрала бы для брака и которому вручила бы свою жизнь, относился к тому же типажу, что и ее отец?

– Но есть еще и мама! – со стоном напомнила Энн. – Она вечно заставляет меня беспокоиться о своей внешности. Она интересуется мной только тогда, когда я выгляжу мило и одета в одно из этих вычурных платьев с бесконечными слоями оборочек и бантиков. Она никогда не станет утруждать себя чтением моих стихов, и, кроме того, мне кажется, что она не слушает меня, когда я пою – если, конечно, я не окружена потенциальными ухажерами. В этом случае мама не упускает возможности сообщить всем и каждому – совершен но не смущаясь, я тебе скажу! – какая чудесная жена из меня выйдет. Клянусь, голову мамы никогда не посещает ни одна серьезная, по-настоящему важная мысль. Она никогда не думает ни о чем, кроме моды и своих туалетов. И как отец мог жениться на такой пустышке?

– Любовь слепа, полагаю, – ответила Анаис, вспомнив о том, как сама была буквально ослеплена любовью. Эта безграничная любовь помешала ей разглядеть, каким на самом деле был Линдсей. Наивность не дала ей осознать, что Ребекка на самом деле не была ее самой близкой подругой. Анаис была просто слепой, слишком многого в прошлом году она просто не замечала!

– Анаис, – промолвила Энн, и ее тон вдруг снова стал унылым и тревожным. – Мне бы хотелось знать, что произошло между тобой и Линдсеем. Вы оба так внезапно уехали из Бьюдли. До этого я ни слова не слышала о том, что ты собиралась отправиться во Францию с тетей Милли и ее компаньонкой Джейн. И тут вдруг ты уехала. Потом к нам нагрянул Линдсей, и я слышала, как он оглушительно вопил в кабинете папы, требуя сказать, где ты находишься. Он был убит горем, словно рассудок потерял! Он не стеснялся в выражениях, слова подбирал, мягко говоря, странные.

– Возможно, ты просто неверно их истолковала.

Младшая сестра нахмурилась:

– Нет, я все поняла правильно. И не притворяйся, будто считаешь, что в этом внезапном исчезновении Линдсея нет ничего необычного. Ни за что не поверю, что он просто… пуф! – Энн сложила губы, издав пыхтящий звук, и взмахнула рукой так, словно держала в пальцах волшебную палочку, – и он просто растворился в воздухе, никому не сказав ни слова. Даже мать Линдсея, леди Уэзерби, не знает точно, где он. Линдсей скрылся в неизвестном направлении больше десяти месяцев назад, Анаис, и с тех пор от него нет вестей. Разве тебя это не волнует?

– Я устала, Энн.

Анаис действительно чувствовала себя слабой и утомленной, но больше всего ей не хотелось говорить о Линдсее и о том, что произошло между ними в ту ночь на маскараде. Она не рассказала об этом никому, даже отцу, и уж совершенно точно никогда не доверила бы свои переживания матери. Но Анаис пришлось поведать некоторые детали тете Милли. Компаньонка тети Милли, Джейн, знала немного больше, чем сама тетя, но Анаис исказила правду, не в силах поведать абсолютно все. Единственным человеком, знавшим истину, был Гарретт, и он вел себя благородно, оказывая Анаис исключительную поддержку, – не говоря уже о том, что надежно держал язык за зубами.

– Я сильно разочаровалась в лорде Реберне, – сказала Энн, поглаживая руку Анаис кончиками пальцев. – Мне казалось, что он наверняка сделает тебе предложение. Как же я ошибалась!

– Все в порядке, дорогая, – ответила Анаис, пытаясь через силу улыбнуться, чтобы не беспокоить сестру. – Этому не суждено было сбыться.

– Но ты любила его, Анаис.

– Сказать по правде, этот союз не был крепким.

Сестра стрельнула в нее недоверчивым взглядом.

– А союз с лордом Броутоном, значит, был бы более крепким?

– Энн, – предостерегающе заметила Анаис. – Я не собираюсь беседовать с тобой о подобных вещах.

– Но мне уже пятнадцать, – возмущенно завопила та, – и сын сквайра Уилтона поцеловал меня под майским деревом! Я – женщина, Анаис. И знаю о таких вещах, как любовь и брак.

– В самом деле? Тогда ты намного образованнее меня, потому что я не понимаю ни того ни другого. Ну а теперь тебе пора собираться в церковь. Мне кажется, я слышу, как мама тебя зовет.

– Так что же насчет лорда Броутона, Анаис, ты собираешься выйти за него замуж?

– Гарретт – только друг, Энн. Очень близкий друг.

– Совсем как Линдсей, который тоже был твоим очень близким другом?

Анаис посмотрела в окно, за которым царила темная ночь, и ровной густой пеленой валил снег.

– Линдсей был близким другом. Но это в прошлом.

– Мне очень жаль, что Линдсей удрал, вместо того чтобы сделать тебе предложение. Мне бы хотелось иметь такого зятя. Он гораздо веселее лорда Броутона.

– Лорд Броутон – очень добрый человек. Очень преданный, очень великодушный и всепрощающий.

– И что же лорд Броутон простил тебе? – осведомилась Энн, мгновенно ухватываясь за маленькую обмолвку сестры.

– То, что я не вышла за него замуж, несмотря на… – Анаис отвела взгляд и смахнула предательскую слезинку, невольно выкатившуюся из глаза. Расстроенная, бедняжка так и не закончила свою мысль. Она не сделала этого, хотя сейчас ей отчаянно требовалось поделиться с кем-нибудь самым сокровенным. Анаис чувствовала себя такой одинокой, такой пустой внутри… Но с другой стороны, это она сама сделала подобный выбор, и с его последствиями должна была справляться в одиночку.

– Надеюсь, когда-нибудь ты сможешь рассказать мне всю правду о том, что же произошло между тобой и лордом Броутоном в Париже, Анаис. Тебе, возможно, удалось убедить маму и папу в том, что твоя загадочная болезнь – лишь пустяковый жар, но тебе не одурачить меня. И мне очень не хотелось бы думать, что ты не можешь поделиться своими секретами с собственной сестрой.

– Секреты могут быть таким тяжким бременем, Энн! Я подхватила эту болезнь, пока путешествовала за границей. Лорд Броутон помог мне вернуться домой, чтобы я здесь поправилась, только и всего, больше не о чем говорить.

Голубые глаза Энн задумчиво пробежали по одеялам, скрывавшим фигуру сестры. Анаис невольно подтянула колени повыше, еще глубже зарываясь в одеяло.

– Что ж, полагаю, время покажет, что с тобой, не так ли? – грустно, с явным сожалением промолвила Энн. – Спокойной ночи, Анаис.

– Спокойной ночи, Энн.

Улыбнувшись на прощание, младшая сестра выскользнула из комнаты. С тяжелым вздохом Анаис обвела взглядом спальню, чувствуя себя утомленной и обессиленной. Ее тело казалось изнуренным, ее мысли и тревоги, мучившие неотступно, тягостно, продолжали забирать те малые остатки сил, которые она еще чудом сохраняла. Анаис спрашивала себя, сможет ли когда-либо освободиться от одолевавших ее волнений. Возможно, таково ее наказание – каждый день жить в страхе за то, что ее тайна раскроется и станет известна всему миру.

Цоканье копыт по булыжной дороге, донесшееся с улицы, прорвалось в сознание сквозь пелену беспокойных мыслей, и Анаис выскользнула из кровати. Стоя у окна, она наблюдала, как лакей в серебристо-синей ливрее помогает ее сестре и матери забраться в карету. «Где же папа?» – пронеслось в голове Анаис. Возможно, он уже сидел в экипаже. Но это было совсем не похоже на отца – не дожидаться своих леди дома и первым сесть в карету.

Дверца экипажа захлопнулась, и через мгновение четыре белые лошади сорвались с места, ненадолго унося семью Анаис в деревню, на церковную рождественскую службу.

Анаис потянулась к тому, лежавшему на тумбочке у кровати, но смогла лишь коснуться книги пальцами, и та с шумом приземлилась на пол. Анаис вздрогнула от неожиданности. Шлепок получился слишком громким для падения такого маленького предмета, звук эхом отразился в стенах комнаты. И тут Анаис поняла, что шум, сопровождаемый непонятным глухим стуком, доносится откуда-то снизу, со стороны лестницы.

Странно. Кто мог так дерзко, забыв о хороших манерах, нестись вверх по лестнице? Пожав плечами, она нагнулась, чтобы поднять книгу, и тут же в ужасе выпрямилась. Удушливый, всепоглощающий запах дыма струился между половицами, постепенно проникая в комнату. Анаис понеслась к двери, задыхаясь даже от этого небольшого усилия. Рывком распахнув дверь спальни, Анаис увидела, что коридор уже объят пламенем. Лестницу, по которой всего несколько минут назад спускалась Энн, теперь поглотили черный дым и оранжевое пекло. Ветер стремительно ворвался снизу, раздувая языки огня и превращая их в гигантскую, взмывающую вверх башню. Анаис поспешила захлопнуть дверь и с трудом протиснулась в свою уборную, молясь, чтобы успеть сбежать вниз прежде, чем огонь поглотит часть лестницы. Но, потянувшись к замку, Анаис вдруг обнаружила, что дверь заперта, а ключи пропали. Решительно подавив панику, уже нараставшую в груди, Анаис из последних сил попыталась собраться, стряхнуть с себя головокружение, подавить чувство жжения в груди и подумать здраво. Итак, она оказалась в ловушке.

Дом, возраст которого приближался к двум столетиям, старый, целиком построенный из дерева и отштукатуренный, огонь охватит в мгновение ока. В такой момент у Анаис не было ни минуты на то, чтобы поддаваться панике.

Она бросила взгляд в сторону окна и в одно мгновение оказалась там, распахнув рамы и не обращая внимания на ворвавшийся в комнату поток обжигающе холодного воздуха. Оторвав бархатные портьеры от деревянных реек, Анаис заставила себя забыть о тяжести в груди и принялась энергично работать, связывая занавески. Потом потянулась к одеялам и сорвала с кровати покрывало.

Ждать помощи было неоткуда, ее единственным спасением стало окно.

Глава 5

Завывающий ветер пронесся через лес и спустился с гор, чтобы закружить в своем стремительном потоке громыхающий экипаж. Студеному воздуху удалось проникнуть даже сквозь плотные швы рамы кареты, и температура внутри упала так резко, что повозка стала напоминать ящик со льдом. Поглубже спрятав подбородок в складках пальто, Линдсей ощутил, как холод ползет вдоль спины и пробирает до костей.

– Проклятая стужа, – проворчал Линдсей, продолжая кутаться в теплую йоркширскую шерсть пальто. – Вот ведь угораздило, черт возьми, выбрать время для возвращения в Англию – в самую вьюгу!

Карета по-прежнему ритмически покачивалась, и Линдсей из последних сил пытался не уснуть, однако вскоре его веки отяжелели и, несмотря на все старания, опустились вниз. Прошли считаные минуты, а Линдсей уже спал. Ему грезились сухая, изнурительная жара и благоухание арабских специй, струящееся через покачивающиеся ветви кипарисов.

В своем сне Линдсей перенесся обратно в Константинополь, где на лазурном небосклоне тяжело висело солнце цвета шафрана, освещая кобальтовые и позолоченные изразцы исламских колонн Капали-Карси, Великого базара. Жаркое светило обжигало щеки Линдсея. Шарф, который он обычно носил, чтобы защитить голову от жары, слегка колебался под дуновением бриза, надувавшего насыщенный солью воздух с Мраморного моря. Этот пахнущий морем и пряностями ветерок был единственным облегчением в условиях палящей жары, исходящей от полуденного солнца и моря людей, роившихся на огромной территории крытого базара.

Внутри Великого базара визири и паши курили свои кальяны, пока их рабы и слуги вели меновую торговлю, приобретая товары для богато обставленных домов знати. Именно там, на крытом базаре в Константинополе, Линдсей и его попутчик, лорд Уоллингфорд, бесцельно бродили среди сотен лотков, на которых продавалось все – от специй и орехов до гашиша и красавиц, которых богачи покупали для своих гаремов.

Чувственная, роскошная экзотичность Константинополя была так не похожа на его утонченную, аристократическую Англию! Линдсей находился слишком далеко от блистающего светского общества и шикарных, модных особняков Мейфэра. Очень далеко от своих обязанностей по отношению к семье и имения в Вустершире. И все же Константинополь не был достаточно далек от границ его прошлого. Линдсей по-прежнему слишком хорошо помнил, как Анаис унеслась прочь той ночью, когда застала его в коридоре со своей лучшей подругой. Никакое расстояние не могло заставить Линдсея забыть ни того сдавленного крика ужаса и боли, ни потрясенного выражения глаз Анаис.

Теперь, полусонный, он силился вернуться в свой комфортный сон – в то время, когда ничто не имело значения, туда, где существовали лишь теплые, ленивые дни, проводимые в упаднической праздности. Дни, в которые кальян и прекрасная наложница были всем, что требовалось Линдсею, чтобы скоротать часы и приглушить боль его любовной неудачи.

Но, черт его возьми, этот сон никак не хотел возвращаться! Турецкая сказка упорно ускользала от Линдсея, и он в который раз оказывался один на один с мучительными воспоминаниями о том, как Анаис, казалось, бесследно исчезла после побега с Торрингтонского маскарада. Линдсей искал возлюбленную всюду, но она уходила от его настойчивого преследования, отказывая ему в шансе объяснить: он не собирался соблазнять ее подругу и истреблять веру, которую сам же и вселил в ее душу.

Тщетно объехав в поисках обожаемой женщины всю Англию, Линдсей пересек Ла-Манш и оказался во Франции. От матери Анаис он узнал, что любимая отправилась за границу со своей тетей, – как сказала ему леди Дарнби, это путешествие планировалось еще некоторое время назад. Но Линдсей прекрасно все понимал. Анаис уехала во Францию, чтобы избавиться от него.

Линдсей тут же отправился на континент, но так и не сумел выяснить, где она остановилась в Париже. Именно тогда верный друг Уоллингфорд перестал скрывать свое раздражение Линдсеем и его навязчивой идеей отыскать Анаис. После нескольких недель безуспешных поисков в Париже Линдсей поддался на уговоры Уоллингфорда составить ему компанию и отправиться в Константинополь. Там Линдсей оказался обольщен, но не красивой женщиной, а очарованием опиума. Да-да, опиума, этого восхитительного демона.

Карета резко качнулась, наклонившись вправо. Это позволило Линдсею окончательно проснуться, и он тряхнул головой, прогоняя из памяти и грезы о былых днях в Константинополе, и горькие воспоминания об Анаис.

– Ты спал, – сказал Уоллингфорд, набрасывая мех Линдсею на колени.

Температура в салоне опустилась еще ниже: карета, несмотря на обитые шелком стены и плотные шторы, не была достаточно защищена от буйства ледяного ветра.

– Я вспоминал, каким теплым был бриз, дувший с Босфора. Наверное, нам не стоило уезжать из жаркого Константинополя, – пробормотал Линдсей, поднимая штору и глядя на снежные вихри за окном. – А я почти забыл, как чертовски холодно бывает в Англии в декабре. Хотя столько снега в самом начале этого времени года – большая редкость.

Уоллингфорд кивнул, попыхивая своей сигарой:

– Эта проклятая стужа! Но три месяца назад, когда мы покинули Турцию, о зиме как-то не думалось. Мы вспоминали о других вещах – таких, как красота рощ осенью. Завывание ветра, проносящегося сквозь лес, который дует с вершин Молверн-Хиллз. Казалось, что мы вдоволь напутешествовались, не так ли? Мы горели желанием снова увидеть Англию.

– Точно.

И тем не менее, если бы все прошедшие месяцы Линдсеем не владела мечта об Анаис, он мог бы по-прежнему оставаться в Константинополе, проводя время в атмосфере пышного восточного декаданса. Последние месяцы Линдсей днями напролет пропадал в мире шелковых чадр и бархатных подушек, где единственным его спутником был опиум. Если раньше Линдсей лишь баловался, пробуя на вкус малые дозы наркотика, теперь его снедала неистовая тяга.

– Сэр, – позвал один из лакеев, легонько постучав кулаком в заднюю стенку кареты. – Нам нужно остановиться, милорд.

Хлопнув своей тростью по дверце экипажа, Линдсей дал понять кучеру, что нужно придержать лошадей. Когда скакавшая во весь опор шестерка серой масти резко остановилась, Линдсей распахнул дверцу кареты, зачерпнул неистово и сердито ворвавшийся в салон снег и с наслаждением растер лицо.

От него не укрылось, каким краснощеким и дрожавшим был лакей, несмотря на бобровую шапку и множество слоев толстых шерстяных накидок.

– Жеребец, запряженный ближе к месту кучера, встает на дыбы, милорд. Дженкинс говорит, что конь с трудом выносит этот холод.

– Он еще не акклиматизировался, – бросил Линдсей через плечо, обращаясь к Уоллингфорду. – Я поскачу на нем оставшуюся часть пути. Это должно его разогреть.

– Идиот! – завопил Уоллингфорд после того, как Линдсей вылез из экипажа. – Ты убьешься, скача на этом коне в такую погоду!

– Я потратил на него целое состояние. И пусть меня черти возьмут, если я позволю ему умереть от холода! Он должен стать производителем для моих конюшен и наверняка не сможет отлично справиться со своими обязанностями, если замерзнет, не так ли?

– Черт побери, Реберн, – заворчал Уоллингфорд, бросив сигару в сугроб. – Ты ведь знаешь, что я не позволю тебе скакать одному! Только не в эту погоду. Черт тебя дери, парень!

Линдсей метнул в сторону друга беззаботную улыбку:

– Поскакали, это будет совсем как в старые добрые времена, когда мы были безрассудными юнцами, которые сломя голову неслись галопом вниз по склону, – эх, пан или пропал!

– В пору бесшабашной юности наши кости были не такими ломкими, – продолжал брюзжать Уоллингфорд, поднимая воротник пальто, чтобы защитить лицо от пронизывающего ветра. – И наши головы тоже, если на то пошло.

– Ты напоминаешь Броутона, который вечно отчитывает нас за наше глупое безрассудство.

– Я начинаю думать, что наш дорогой друг самый разумный из нас троих.

– Что ж, в путь! – возвестил Линдсей, не желая думать о том, как предал Броунтона, точно так же, как и Анаис. Отбросив переживания, он направился к месту кучера, туда, где храпел и переминался с ноги на ногу его ценный арабский жеребец.

– Показывай дорогу, Реберн, – бросил Уоллингфорд, приготовившись следовать прямо за Линдсеем. – И если нам повезет добраться до конюшни живыми, первое, что мы сделаем, оказавшись дома, – это купим еще одну теплую пинту сидра и горячую женщину!

Линдсей вскочил в седло и подхватил узду, разворачивая арабского скакуна в нужном направлении. Несясь через пелену снега, он правил жеребцом так надежно, как только мог, не обращая внимания на резкий ветер. Линдсей инстинктивно направлял коня по дороге, которой следовал бессчетное количество раз в своей жизни.

Когда в поле зрения показались знакомые места, Линдсей замедлил жеребца, припустившего по обледеневшей тропе, которая возвышалась над Бьюдли. Внизу простирался городок, уютно устроившийся в долине. Глыбы льда бесцельно кружились на поверхности черных вод реки Северн, напоминая Линдсею однажды увиденный им пейзаж – остатки айсберга, рухнувшего в море.

Тряхнув своей гладкой черной головой, арабский скакун выпустил из ноздрей серое облако пара и исчез в круговороте окутавших его с всадником снежинок. Сжимая узду, Линдсей успокоил вставшего на дыбы коня и бросил взгляд на крышу церкви Святой Анны, возвышавшейся над панорамой города.

Ниже горного хребта раскинулась сонная деревня, которую Линдсей называл своим домом с самого рождения. Сегодня вечером тихая маленькая деревенька была весьма оживленной. Ее жители прогуливались по мощеным улочкам со свечами в руках, направляясь на рождественскую службу в церковь.

К западу от центра города, приютившегося в долине, там, где маленький приток отделялся от реки Северн и образовывал залив, располагалось одно из четырех приметных, впечатляющего размера поместий, владельцы которых составляли основу аристократического общества Бьюдли. Родовое имение Уоллингфорда граничило с лесом. Поместье Броунтона лежало восточнее, всего в минутах езды по горному хребту. Особняк Линдсея, Эдем-Парк, раскинулся по другую сторону моста. И совсем рядом, чуть ниже, виднелся дом Анаис, который Линдсей не видел почти год.

Мчась к особняку в якобитском стиле с самой вершины долины, Линдсей то и дело моргал, смахивая приземлявшиеся на ресницы снежинки. Земляной, едкий запах леса, разносившийся в воздухе, резко ударил в ноздри, стоило вдохнуть аромат – такой знакомый и все же основательно подзабытый за время странствий аромат родного дома.

Сегодня отмечали сочельник, и уголь в каминах заменили большими поленьями, по традиции сжигаемыми в канун Рождества, которые должны были гореть на протяжении всего праздника. Линдсей заметил потоки дыма, струившегося из трех больших труб, маячивших над островерхой крышей. Этот успокаивающий аромат перенес Линдсея в те времена, когда он был молод и беззаботен. Времена, когда он сидел у камина в компании Анаис, уплетая изюмный пудинг и заварной крем после рождественской службы.

При этих воспоминаниях взгляд Линдсея тут же сосредоточился на последнем окне с правой стороны дома. Там лениво мерцал тусклый отблеск одинокой свечи. Перед мысленным взором Линдсея предстала Анаис, она сидела на скамейке у окна, подпирая рукой подбородок и задумчиво глядя в небо. Анаис обожала зиму. Они множество раз сидели вот так, рядом, глядя, как снег легонько падает на землю. Нет, все было не совсем так… Анаис смотрела на снег, а Линдсей наблюдал за ней, влюбляясь все сильнее – с такой неудержимой силой, о существовании которой и не подозревал.

Его взгляд оторвался от окна возлюбленной и принялся бродить по земле, там, где зеленые травы теперь покрывало толстое белое одеяло, сверкавшее в серебристом лунном свете, будто усыпанное кристаллами; там, где живые изгороди кустов боярышника и остролиста, обрамлявшие каждую усадьбу, свешивались под грузом снега. Лишь одна случайно уцелевшая гроздь красных ягод остролиста выглядывала из-под белого снежного покрывала.

Качая кроны деревьев в лесу позади них, снова тихо застонал ветер, и Линдсей спрятал подбородок в воротник пальто, укрываясь от студеных завывающих порывов. Этот унылый звук так перекликался с тем, что творилось у Линдсея в душе…

– Восхитительно, не правда ли? – промолвил Уоллингфорд, останавливая лошадь рядом со скакуном закадычного друга. – Красоты здешней местности бесподобны, разве нет? Нигде не ценишь природу больше, чем в Уайр-Форест! Я обязательно запечатлею этот прекрасный вид на холсте, когда вернусь домой. – Уоллингфорд спешился, внимательно изучая раскинувшиеся внизу земли, и продолжил: – Я никогда не видел долину такой пустынной, безотрадной и дикой, но все же полной такой незабываемой красоты!

– Ты говоришь как истинный художник, – медленно произнес Линдсей, не в силах надолго задерживать взор на живописных живых изгородях. Увы, он по-прежнему украдкой бросал взгляды на одинокую свечу в окне, отчаянно желая, чтобы там появилась Анаис, и надеясь, что его недавние сны о ней не были предзнаменованием чего-то дурного, как почему-то нашептывал внутренний голос.

– Когда ты собираешься навестить ее? – тихо спросил Уоллингфорд, проследив за направлением сосредоточенного взгляда Линдсея.

– Я не знаю.

– Когда мы покинули Константинополь, ты был буквально одержим идеей найти ее. На протяжении трех месяцев, которые потребовались нам, чтобы добраться до Англии, тебя мучили кошмары о ней. Ты боялся самого худшего. Так неужели теперь упустишь возможность лично убедиться в том, было ли твое видение реальным, или это лишь обман, навеянный кальяном султана?

И Линдсей вспомнил, какой разрушающей силы ужас пронзил его после пробуждения от того страшного сна.

– Оно было реальным.

– Кальян – волшебная штука, – изрек Уоллингфорд, с любопытством глядя на него. – Он заставляет нас различать призраков в клубах дыма. Побуждает видеть вещи, которых нет, или вещи, которые больше не существуют. Думаю, ты по своему опыту понял, как легко убежать от своих призраков с помощью кальяна.

– Нет, убежать всегда трудно. Мне никогда не удастся спастись от этого призрака.

Уоллингфорд крепко сжал губы и пристально взглянул на друга. Лицо графа тут же помрачнело.

– Этот особенный призрак загадочным образом вцепился в тебя. Боюсь, она никогда тебя не отпустит. Она тебя уничтожит.

– Я уже уничтожен. Сам обрек себя на верную погибель, когда сдуру позволил себе расслабиться. Я должен был сопротивляться соблазну, который уготовила мне эта гадина Ребекка! Если бы я противостоял искушению, если бы так просто не поддался ему, Анаис сейчас была бы моей женой. И я не стоял бы здесь в канун Рождества, так мучительно тоскуя по ней, мечтая найти возможность волшебным образом стереть прошлое.

– И что же такого страшного ты увидел во сне? – поинтересовался Уоллингфорд. – Что оказалось настолько ужасным, что заставило тебя мчаться сюда, к женщине, которая даже не позволила бы тебе оправдаться? К женщине, любовь которой была столь мимолетной, что она оказалась неспособна даже на жалкую каплю прощения?

В том памятном видении Линдсея Анаис возникла из пелены легкого прозрачного дыма, ее красота ярко сияла среди вьющихся клубов пара, окутавших все вокруг. Мягкие округлости тела Анаис и ее вздернутые упругие соски были ясно различимы под бледно-розовым платьем, облегавшим ее тело. Длинные белокурые локоны свободно разметались по плечам, Анаис протягивала руки, подзывая Линдсея к себе, и он покорно, как раб, направился к любимой. Через мгновение она уже сжимала его в объятиях, нашептывая слова прощения.

Линдсей плавно опустил ее на шелковые подушки, в беспорядке разбросанные по полу его комнаты. Он мог чувствовать запах Анаис – аромат ее мягкой, как лепесток, кожи – даже среди густого и чувственного облака благовоний, туманом нависшего над диваном.

Неожиданно Анаис, ощущавшаяся такой теплой и живой в его руках, окостенела, похолодела. Ее прекрасные сверкающие васильково-синие глаза стали тусклыми и ледяными, они смотрели на него невидящим взором. И тут Линдсей заметил темно-красную жидкость, которая начала медленно поглощать их. Эта субстанция, поблескивавшая в свете висевших над ними фонарей, постепенно покрывала бледную кожу Анаис. А возлюбленная продолжала смотреть на Линдсея этими холодными, безжизненными глазами. Он просто не мог выносить этого, не мог бессильно наблюдать, как у него отнимают Анаис! Когда Линдсей оттолкнулся от любимой, ее губы приоткрылись, и она тихо произнесла слова, неотступно преследовавшие его на протяжении многих месяцев: «Ты сделал это со мной, Линдсей, ты убил меня».

Он пробудился от кошмара, потрясенный увиденным, объятый ужасом при мысли о том, что это дурное предзнаменование – знак того, что ему следует немедленно вернуться к Анаис и загладить свою вину. Знак, который он не мог игнорировать.

– Реберн, ты только посмотри! – окликнул Уоллингфорд, отвлекая Линдсея от объявшей сознание ужасной мысли. – Там огонь, с боковой стороны дома!

Мгновенно выкинув из головы все переживания, Линдсей сосредоточил взгляд на доме, на уровне пониже окна Анаис. Со своей позиции на возвышении он заметил искрящийся оранжевый язык пламени, отражавшийся в стекле.

– Это кабинет Дарнби, – встревожился Линдсей, приводя своего жеребца в движение. – И камин – как раз рядом с тем окном. Поскакали, Уоллингфорд!

Пронзительно прокричав последние слова, он помчался вниз по дороге, ведущей к долине.

Стремительно несясь вперед и часто моргая, чтобы смахнуть снег с ресниц, Линдсей гадал, не это ли событие предчувствовал, не оно ли стало причиной, вынудившей его вернуться домой.

Соскочив с лошади, Линдсей взбежал по лестнице особняка и рывком распахнул двери. В доме царил настоящий хаос: слуги носились туда-сюда, в ужасе крича и неистово мечась с ведрами воды. Линдсей увидел, как из густого облака дыма появились два дюжих лакея, которые выволакивали кашлявшего и что-то бессвязно бормотавшего лорда Дарнби из его кабинета.

– О, лорд Реберн, – задыхаясь, окликнула горничная Анаис, увидевшая Линдсея сквозь завесу дыма. – Вы вернулись!

– Где твоя госпожа, Луиза?

– Она оказалась в ловушке там, наверху! Роджер и Уильям пытались отыскать ее, но не могли ничего разглядеть и чуть не задохнулись в этом чаду.

– Присмотри за Дарнби, – велел Линдсей Уоллингфорду, который вместе с ним вбежал в дом. – Отвези его в Эдем-Парк. Встретимся с тобой там.

В этот момент Линдсей заметил, как кровь ручьями стекает по лысеющей голове Дарнби.

– Он ранен, – констатировал Уоллингфорд. – Ему понадобится врач.

– Так разыщи его, парень! – рявкнул Линдсей, срывая с себя пальто. – Я найду Анаис.

– Какого черта тут происходит?

Обернувшись, Линдсей лицом к лицу столкнулся с Броутоном. Последний раз он смотрел в лицо друга, стоя перед ним с парой дуэльных пистолетов в руках.

Броутон вызвал Линдсея на дуэль на следующий день после скандального происшествия с Ребеккой. Целью этого поединка было отнюдь не отмщение за честь Ребекки – или самого Гарретта. Нет, Броутон бросил ему вызов, чтобы защитить Анаис, и Линдсей согласился на дуэль, надеясь вернуть себе хотя бы частичку собственной чести. Только они так и не смогли довести дуэль до конца. Конечно, можно было выпустить друг в друга по пуле, но это никогда не принесло бы удовлетворения, никогда не смогло бы облегчить боль, которую Линдсей принес всем, к кому был искренне привязан.

Дуэль закончилась тем, что оба выстрелили в воздух и разошлись, повернувшись друг к другу спиной.

– Какого дьявола ты здесь делаешь?

Прямо на глазах Линдсея лицо Броутона стало мертвенно-бледным, стоило его неистовому взгляду заметаться между горящей лестницей и нежеланным в доме Дарнби гостем.

– Анаис оказалась в западне наверху. Я собираюсь вытащить ее.

Гарретт гневно сверкнул глазами в сторону Линдсея:

– Тебе ни за что не удастся справиться с такой задачей, поднявшись по лестнице, Реберн. Это опасно. И даже если ты не убьешь сначала самого себя, ты обязательно травмируешь ее по пути назад. Так что единственный путь – попробовать забраться к ней снаружи.

– Нет! – на ходу гаркнул Линдсей, уже несясь к лестнице. – Там по меньшей мере тридцать футов до земли! Она не сможет спуститься из окна с такой высоты.

– Лестница рухнет как раз к тому моменту, как ты найдешь Анаис. Окно станет единственным путем к спасению.

Не обращая внимания на замечание Броутона, Линдсей бросился вверх по лестнице и увидел, что языки пламени, взметнувшись вверх, уже лижут дверь спальни возлюбленной.

– Анаис! – что есть мочи заорал он через сложенные у рта ладони. Но никто не отзывался, слышались лишь треск пожираемой огнем древесины да рев пламени.

Толкнув плечом дверь, Линдсей протиснулся внутрь и понял, что оказался в уборной Анаис. Он побежал к двери, соединявшей уборную со спальней, молясь, чтобы та оказалась незапертой. Увы, Линдсею не повезло. К тому моменту, когда он смог наконец-то высадить дверь плечом, Анаис висела снаружи окна, зацепившись узким рукавом своего муслинового халата за проволочный крючок занавески, с помощью которой пыталась спастись.

– Все в порядке, мой ангел, – поспешил успокоить Линдсей, хотя ужас начал закрадываться в его душу, стоило только увидеть, как тонкая ткань начинает рваться под весом Анаис. Ее пальцы, посиневшие и дрожавшие, явно больше не могли держаться за эту импровизированную веревку из занавесок. Анаис скользнула еще ниже, и ее глаза округлились от страха, как блюдца. В знакомых синих глазах не было и намека на то, что бедняжка узнала своего спасителя, только ужас – Линдсей понял это, когда Анаис безучастно взглянула на него.

– Мой халат… я зацепилась, – с трудом произнесла она, задыхаясь от наполнившего спальню едкого дыма.

– Не смотри вниз, Анаис. Давай подтянись, схватись за мою руку. Верь мне, любовь моя. Я спасу тебя, Анаис. Просто верь мне.

Но Анаис посмотрела вниз, на Гарретта, который стоял под окном, протягивая к ней руки. Линдсей знал, какие мысли метались в ее сознании. Гарретту можно доверять, он поймает ее. Линдсей боялся, что казался Анаис лишь призраком, которого она видела сквозь сгущающийся дым. Недоверие, которое Линдсей видел в глазах любимой, отразившиеся в них боль и страдание заставили его осознать всю глубину раны, которую он нанес. Никогда прежде Анаис не предпочла бы Гарретта ему, но теперь Линдсею было ясно: любимая собиралась вручить свое доверие – точно так же, как и свою жизнь, – простертым в ожидании рукам Гарретта.

– Черт возьми, да схвати же меня за руку! – приказал Линдсей, высунувшись из окна, рукава его рубашки колыхались на ветру. Теперь ужас объял и его. Не было ни малейшего шанса на то, что Броутон может поймать Анаис – с такой-то высоты! Руки Гарретта не смогли бы выдержать ее вес или силу ее падения. Анаис наверняка упала бы и разбилась, а Линдсею была невыносима сама мысль о том, что он станет свидетелем чего-то подобного. – Анаис, подтянись к моей руке. Сделай это, – скомандовал он. – Делай прямо сейчас!

А потом Линдсей заметил, как стремительно рвется тонкая муслиновая манжета. Увидел, как в панике вращаются глаза Анаис, а ее бледные губы приоткрываются, но не могут издать ни звука.

– Нет! – изо всех сил закричал он, бросаясь вперед в отчаянной попытке дотянуться до Анаис. Но несчастная выскользнула из пальцев Линдсея, и ему оставалось лишь со страхом смотреть, как она падает навзничь, простирая к нему руки. Длинные белокурые волосы, выбившись из шпилек, беспорядочно разметались. Имя возлюбленной вырвалось из самой глубины души Линдсея, когда он понял, что его ночной кошмар вдруг стал явью.

Линдсей в бессилии смотрел на Анаис, застыв на месте, а его пристальный взгляд ни на мгновение не отклонялся от взора ее распахнутых в ужасе глаз. Он мог поклясться, что почти слышит, как она говорит: «Ты сделал это со мной, Линдсей. Ты убил меня».

Глава 6

Пулей вылетев из спальни, Линдсей с неистово колотящимся сердцем бросился вниз по лестнице. Он несся, не обращая внимания на языки пламени, уже пожиравшие деревянные перила. Добравшись до первого этажа, Линдсей выбежал наружу и застыл на ступеньке, тяжело и судорожно дыша. Перед ним, широко расставив ноги, стоял Броутон, на его руках лежала Анаис, ее длинные золотистые локоны ниспадали на рукав черного пальто Гарретта.

На протяжении нескольких минут, показавшихся вечностью, Линдсей не мог сказать ни слова, его взгляд оставался прикованным к Анаис в ожидании хоть какого-нибудь признака того, что она благополучно вышла из этого тяжелого испытания, целой и невредимой. Когда Линдсей увидел, как вздымается и падает грудь Анаис, он с трудом поборол желание с облегчением опуститься на колени. В этот момент ему было решительно все равно, что она сделала выбор в пользу Броутона.

– Я забираю Дарнби, – окликнул Уоллингфорд со своей лошади, резко выводя Линдсея из оцепенения.

Отец Анаис сидел в седле впереди графа, едва ли находясь в сознании. Линдсей заметил, что на голове лорда Дарнби зияет глубокая рана, из которой обильно струится кровь.

– Я послал одного из подручных конюха в имение Броутона, за врачом! – крикнул Уоллингфорд через плечо, сжимая узду рукой в перчатке. – Броутон говорит, что Роберт сейчас на месте. Значит, встретимся в Эдем-Парке?

Линдсей кивнул и снова бросил взгляд на Броутона, по-прежнему сжимавшего Анаис в объятиях. Линдсей все еще не мог успокоить дыхание и унять дрожь в руках. Он чувствовал себя проклятым слабаком, но, боже праведный, он чуть не потерял ее! Сама мысль об этом была просто невыносимой.

– Карету! – пронзительно закричал Броутон, смахнув рассыпавшиеся локоны с лица Анаис. – Кто-нибудь, дайте мне эту чертову карету – сейчас же!

Что-то оборвалось внутри у Линдсея, когда он увидел, как Броутон сильнее прижал Анаис к себе.

– Отдай ее мне! – взмолился Линдсей, в одно мгновение слетая по ступенькам вниз. – Я положу ее на спину лошади и доставлю намного быстрее, чем в карете, петляя по всем этим дорогам.

– Ты не сделаешь этого! Она давно болеет – серьезно болеет, одной ногой в могиле. Ее нельзя перевозить верхом по такой погоде. Боже праведный, пока мы с тобой препираемся, она вся посинела! – прорычал Броутон, еще крепче прижимая Анаис к своей груди, укрывая ее от пронизывающего ветра и холода.

В этот момент крыша дома с громким треском надломилась. Секундой спустя чердак дома обвалился, искры и пламя взметнулись в небо, напоминавшее черный бархат.

– Сейчас не время спорить, Броутон, – ответил Линдсей, глядя на высокий столб пламени, прорвавшийся через огромную брешь, которая когда-то была чердаком. Ветер становился все сильнее, делая и без того опасную ситуацию еще страшнее. – Бога ради, весь дом охвачен пламенем! Нам нужно бежать отсюда, перевезти Анаис в безопасное место. Отдай ее мне! – Линдсей опять бросил всполошенный взгляд на находившуюся в глубоком обмороке Анаис в объятиях Броутона и воскликнул: – Ради всего святого, парень, мой жеребец сможет доставить ее в Эдем-Парк за считаные минуты!

Броутон взглянул вниз, на Анаис, все еще безжизненно лежавшую на его руках. Линдсею было наплевать на собственническое, хорошо знакомое выражение в глазах Броутона. В конце концов, не это сейчас было главным. И все же Линдсей никак не мог подавить неистовую ревность, пронзавшую его грудь. Черт побери, Броутон слишком комфортно чувствовал себя с полуодетой Анаис, распластавшейся на его руках!

– Смит, – окликнул Линдсей, подзывая конюха Дарнби. – Приведи моего вороного арабского жеребца.

Скакун мгновенно появился рядом. Линдсей вскочил в седло, успев выхватить накидку Анаис у горничной, выбежавшей из дома узнать, что же случилось с ее госпожой.

– Отдай мне ее, Броутон.

– Что это, черт возьми, ты себе думаешь? – огрызнулся Гарретт, его искаженное гневом лицо ярко освещалось оранжевым отсветом пламени. – Ты считаешь, что можешь притащиться сюда, будто ничего не произошло, словно ты – чертов рыцарь в сияющих доспехах?

– Отдай ее мне! – прогремел Линдсей. – Слишком холодно. Ей не стоит так долго находиться на этой стуже.

Но Броутон продолжал крепко, словно защищая, прижимать Анаис к своей груди.

– Неужели ты и в самом деле думаешь, что на сей раз я умою руки, позволив тебе снова причинить ей боль?

Глаза Линдсея угрожающе сузились. Соперники больше не говорили о безопасности Анаис и о том, как быстрее увезти ее с этого холода. Было совершенно ясно: Броутон заявлял свои права на женщину, которую Линдсей любил.

– Я не отрицаю того, что был не прав. Не отрицаю и того, что у меня нет ни малейшего права ожидать чего-то от Анаис, но это не та тема, которую требуется обсуждать немедленно, сейчас просто не до этого! Я только что ехал по этим дорогам в карете, Броутон. Они медленные, обледеневшие и, откровенно говоря, опасные. Верхом я доберусь гораздо быстрее. Отбрось свой гнев, пойми, так будет лучше для Анаис! После, если захочешь снова вызвать меня на дуэль и всадить пулю мне в грудь, – пожалуйста, я к твоим услугам. Но прямо сейчас я думаю только об Анаис.

Бросив долгий взгляд на лицо бедняжки, Броутон с явной неохотой положил ее на протянутые руки Линдсея.

– Я поеду прямо за тобой, – пробормотал Гарретт, поворачиваясь к своей карете, которую только что подкатили ближе.

Укутав Анаис накидкой с головы до ног, Линдсей сунул ноги в стремена по бокам арабского скакуна, сорвался с места и понесся прямо в разыгравшуюся метель, в направлении соседнего Эдем-Парка.

К тому моменту, как Линдсей добрался до своего имения, дом стоял вверх дном: там царил полнейший хаос, раздавались крики. Отец, раздраженный и весьма нетрезвый, яростно вопил, изрыгая ругательства. Он был явно разозлен тем, что его дом наводнили незваные гости, причем свалившиеся как снег на голову.

– Черт возьми, мой мальчик, это ты? – озадаченно крякнул отец, когда Линдсей ввалился в дверь с Анаис на руках. – Или передо мной призрак?

– Это я, – проворчал на ходу Линдсей. – А где мама? Мне понадобится ее помощь.

– В церкви, а где ей еще быть в сочельник? – резко бросил отец. – А ты мог бы и сообщить, что возвращаешься домой. Боже мой, ты мог хотя бы известить, что еще жив!

– А ты не мог бы прочитать мне нотации позже, отец?

Лорд Уэзерби, выглядевший недовольным и измученным, вдруг с подозрением сузил глаза:

– Что это, черт возьми, ты с ней делаешь?

– Могу я предложить гостевое крыло дома? – вежливо осведомился Уэртинг, их дворецкий.

– Нет, не можешь, – пробурчал Линдсей. – Она останется в моей спальне до тех пор, пока не почувствует себя достаточно хорошо. Я хочу, чтобы она была близко, на тот случай, если ей что-нибудь потребуется. А я переберусь в гостиную.

– Это неразумно, мой мальчик! – взревел отец. – Многое изменилось с тех пор, как ты уехал. У меня такое чувство, что твой друг Броутон устроит заварушку, когда узнает об этом.

Линдсей остановился на верхней ступеньке, чувствуя, как его нутро сжимается и превращается в камень. Повернувшись на каблуках сапог, он метнул в отца горящий гневом взгляд:

– Броутон может идти ко всем чертям. Сейчас Анаис находится на моем попечении, и я делаю то, что будет лучше для нее.

Уже не обращая внимания на ворчание отца, Линдсей осторожно прошел вниз по коридору и рывком распахнул дверь своей спальни. Положив Анаис на кровать, он откинул накидку с ее лица. Пальцы Линдсея легонько пробежали по щекам любимой, и он принялся нежно нашептывать что-то, уговаривая ее проснуться.

– Давайте-ка я позабочусь о леди Анаис.

Линдсей узнал голос Роберта Миддлтона.

– Скорее сюда, Миддлтон! Она дышит, но все еще без сознания.

Роберт прошел мимо хозяина спальни и тут же повернулся, чтобы закрыть дверь, но Линдсей остановил его, преградив путь.

– Ваш брат сказал, что она больна. Что, черт возьми, он имел в виду? Она не болела ни дня в своей жизни.

– Ради бога, сейчас не время говорить об этом! – резко отозвался Роберт. – Многое изменилось с тех пор, как вы уехали, и есть вещи, которые вас не касаются. Ну а теперь не мешайте и позвольте мне позаботиться об Анаис.

Дверь комнаты с треском захлопнулась, и Линдсея накрыло ужасающее, мучительное ощущение, будто его только что выгнали из жизни Анаис. Задумчиво уставившись на глянцевую поверхность двери из вишневого дерева, он видел себя со стороны, стоящим снаружи комнаты, терзаемым неопределенностью. Его прихода больше никто не ждал. Сейчас он был лишь призрачной тенью, неясно маячившей вдали. Его уже не желали, в его присутствии более не нуждались.

Щелкнув, дверь в гостиную Линдсея закрылась. Напряжение – тяжелое и пульсирующее – наполнило собой атмосферу. Еще какой-то год назад их троица – Линдсей, Броутон и Уоллингфорд – предавалась бы праздности среди диванов и подушек, разбросанных по комнате.

Теперь же бывшие друзья стояли по отдельности, угрожающе расправив плечи, стиснув зубы. Прошагав к окну, Линдсей стиснул створчатую раму и посмотрел на слепящую снежную бурю, бушевавшую снаружи. Его взгляд тут же скользнул влево, в направлении фермы Лэнсдаун, места дуэли с Броутоном и гибели их дружбы.

Никакая честь не была защищена в том поединке. Никакой расплаты за свои ошибки Линдсей не понес. Ему оставалось только гадать, сожалел ли Броутон сейчас о том, что потратил впустую свой выстрел. Мог бы и убить соперника, оставив от него лишь кровавый след на влажной траве.

Бог знает, в конце концов, мужчины погибали на месте дуэли и за проступки менее тяжелые, чем то, что совершил Линдсей.

– Она не может оставаться здесь, – отрывисто сказал Броутон, принимаясь в волнении расхаживать по комнате. Его влажные сапоги безжалостно терлись о тонкие нити золотисто-синего персидского ковра.

– И где же, по-твоему, она должна оставаться? – спросил Уоллингфорд, потянувшись в карман пиджака за сигарой. – Возможно, ты не заметил, но на улице эта чертова метель, а девочка лежит без сознания на кровати в соседней комнате.

– Для нее это будет оскорблением – провести какое-то время в этом доме. Только не после того, что он с ней сделал!

– Ради всего святого, Броутон, – пробормотал Уоллингфорд, зажигая сигару. – Куда же, по твоему мнению, стоит направить бедняжку?

– Она могла бы поехать в Лодж. Роберт и его жена живут там всю зиму. Мой брат мог бы присмотреть за Анаис там, как следует о ней позаботиться. Маргарет наверняка обеспечит ей должный уход.

Пальцы Линдсея напряглись, еще сильнее вцепившись в деревянную раму окна. Анаис – в имении Броутона? Никогда! Линдсей, возможно, отныне и не заслуживает даже крошечного места в ее жизни, но он не мог так просто смириться с тем, что Анаис будет жить в доме Гарретта. Боже, он скорее умрет, чем будет изводить себя мыслями об Анаис, оставшейся с Гарреттом… С кем угодно, только не с ним!

– Подумай о том, какой разгорится скандал, Броутон, – возразил Уоллингфорд. – Никто и глазом не моргнет по поводу того, что семья Дарнби остановится у маркиза Уэзербийского. Каждому в графстве прекрасно известно о старинной дружбе между отцом Анаис и матерью Реберна. Но оставить Анаис с тобой, в то время как ее родители будут гостить у Уэзерби, – это точно не сработает, ты и сам должен это понимать.

– А какое тебе дело до небольшого скандала, Уоллингфорд? Помнится, раньше ты не был таким поборником морали, – огрызнулся Броутон.

Уоллингфорд насмешливо выгнул бровь.

– Видишь ли… – пожал плечами он, – у меня мораль мартовского кота. Все вокруг знают о моих дурных наклонностях. Я и не думаю их скрывать. Напротив, готов обсудить свои многочисленные любовные интрижки, но не думаю, что это действительно сейчас так важно. Если, конечно, ты не желаешь пойти по моим стопам.

– Черт тебя возьми, Уоллингфорд! Ты думаешь, это смешно? Пока ты был в отъезде, бесцельно шатался по Европе и Востоку, развратничая, напиваясь и делая еще бог знает что, многое изменилось! Очень многое изменилось с тех пор, как ты и этот… решили предаться своим порокам!

– Я так понимаю, что вы с Анаис стали так близки за прошедшие месяцы, что окрестные жители не будут удивлены, если она будет жить у тебя?

Каждая клеточка тела Линдсея томительно напряглась. Он не хотел слышать ответ Броутона. Просто не хотел думать об Анаис в постели Броутона.

– А почему ты не был в церкви, Броутон, со всей своей семьей? Судя по тому, что я видел, Анаис не была одета для приема гостей. Почему же тебя занесло в дом Дарнби так поздно, когда Анаис уже разделась и готовилась ко сну? – с нажимом спросил Уоллингфорд.

Линдсей вознес безмолвную благодарность другу, задавшему тот же самый вопрос, что крутился на его собственном языке.

– С каких это пор я должен тебе отвечать?

Уоллингфорд снова повел плечами:

– Это очевидно, не так ли? Банальное любопытство, пытливые умы жаждут пищи и все такое…

– Если бы тебя это как-то касалось, я бы обязательно тебе рассказал. Но поскольку это не твоего ума дело, я лучше придержу язык за зубами. Я, черт возьми, не вижу в этом ничего смешного, Уоллингфорд! – сквозь стиснутые зубы произнес Броутон, по-прежнему меряя шагами комнату.

Уоллингфорд усмехнулся:

– Ради бога, Броутон, ты всегда был занудой! Что ж, держи язык за зубами. Плевать на это, просто пойми, что для репутации Анаис будет более правильным и логичным, если она и ее семья останутся здесь.

– Он предал ее! – Линдсей поймал яростный взгляд Броутона, отразившийся в оконном стекле. – Он предал и меня тоже.

– И что, ты в самом деле думаешь, будто он был первым, кто это сделал? – осведомился Уоллингфорд, и его губы скривились в невеселой улыбке. – Неужели ты такой наивный? Ни за что не поверю! Ослепленный своей добродетельностью – возможно, но не простодушный.

– Объяснись.

– Ребекка Томас, – улыбнулся Уоллингфорд, закуривая сигару и выпуская в воздух облако дыма. – Неужели ты думаешь, что Реберн был первым мужчиной, которого она пыталась соблазнить?

Броутон что-то бессвязно пробормотал, его пальцы медленно сжались в кулаки. А Уоллингфорд невозмутимо продолжил:

– О, да брось ты, Броутон, не разыгрывай передо мной доблестного принца! Ты не хуже меня знаешь, к какому сорту женщин относится Ребекка. Сам ведь говорил мне за день до того, как застукал ее с Реберном, будто не уверен, что она именно та, кто тебе нужен. Вспомни, я тогда еще сказал тебе, что твои предположения верны и Ребекка – не та женщина, которая была бы достойна стать твоей графиней и матерью твоих детей.

– Что ты несешь?

Уоллингфорд издал фыркающий, полный отвращения звук и потянулся к своему бокалу с вином.

– Я несу, что она хотела наследника герцогства прежде, чем удостоила своим вниманием графа.

Броутон резко повернулся на каблуках сапог:

– Я тебе не верю.

Уоллингфорд пожал плечами:

– Ты можешь верить в то, что хочешь, но она пришла ко мне за неделю до того, как подмешала наркотик Реберну и попыталась совратить его. Она предстала передо мной цепким, умеющим ловко манипулировать людьми существом. Ребекка была готова улечься в постель с твоими друзьями за обещание получить высший титул. Она замыслила коварный план и принялась выжидать подходящего момента, мечтая раскинуть свои бедра в надежде однажды стать герцогиней или… – Уоллингфорд кивнул в сторону окна, у которого стоял Линдсей, – маркизой.

– Ты переспал с ней? Боже праведный, ты сделал это, не так ли? Все никак не можешь удержать член в штанах!

– Какой мужчина способен удержаться, если женщина, черт побери, так жаждет затащить его в постель? – съязвил Уоллингфорд.

– Так ты был в курсе, что она замышляет в отношении Реберна? Боже милостивый, выходит, ты знал, что она околачивается в этом твоем доморощенном притоне, притворяясь служанкой?

– Я не имел об этом ни малейшего представления, точно так же, как и ты, Броутон. Она удачно переоделась, а я, если ты помнишь, наслаждался восхитительной рукой другой дамы, самой умелой куртизанки. И на сей раз, могу тебя заверить, я уж точно не стал держать член в штанах.

– Да тебе плевать на все, абсолютно на все, кроме этих чертовых женщин!

– Только если речь идет не о женщине по имени Ребекка Томас, – проворчал Уоллингфорд. – Я сказал ей все, что о ней думаю. Сообщил, что она – коварная потаскуха. Разумеется, вся ее симпатия ко мне тут же испарилась. Она, очевидно, обиделась на мою честность. По крайней мере, ушла прежде, чем я успел достать член из штанов.

И Уоллингфорд в который раз презрительно усмехнулся.

Линдсей по-прежнему стоял спиной к друзьям, предпочитая наблюдать за их перепалкой в окно, которое отражало происходящее, словно зеркало. Сейчас он был просто не в состоянии смотреть в глаза Броутону. Линдсей не мог понять, что же за странные эмоции роились в душе. Он не был трусом, не стыдился драться с другом на дуэли. Но в его нынешних ощущениях было нечто большее. Нечто сильнее ревности, которая, безусловно, тоже его терзала.

Чувство, что он потерял все самое важное в своей жизни, все, что когда-либо имело для него значение, казалось невыносимым. Сейчас Линдсей мог думать лишь о находившейся в соседней комнате Анаис, о том, как слепо она доверилась Гарретту, со всем безрассудством бросившись в его протянутые руки. Боль этого осознания заставляла Линдсея ощущать неистовую ярость, вызывала желание закурить свою бамбуковую трубку и дымить до тех пор, пока все чувства не притупятся, а оцепенение не начнет завладевать сознанием.

Но Линдсей боролся с этим мощным порывом поддаться, уступить своей слабости. Он должен был думать только об Анаис. Об Анаис, которая так в нем нуждалась… Той ночью на маскараде в доме Уоллингфорда Линдсей обманул ее надежды. И он вернулся из Константинополя вовсе не за тем, чтобы подвести ее снова.

– Мне плевать на Ребекку, – пробормотал Броутон, озадаченно проводя рукой по волосам. – Меня волнует только Анаис. Реберн поклялся, что никогда не причинит ей боли, а потом пошел прогуляться и нарушил свое обещание, не прошло и получаса после того, как он дал мне слово!

– Значит, тебе следовало всадить в него пулю, когда тебе представилась такая возможность, вместо того чтобы выпустить ее в воздух и впустую потратить превосходный точный выстрел, – сказал Уоллингфорд, на лице которого застыло выражение безграничной скуки. – Тогда мы не ссорились бы по поводу того, кому принадлежит эта девочка и в чьей постели она должна лежать.

– Ты думаешь, что можешь преспокойно вернуться домой и застать все в том же состоянии, в каком и бросил, Реберн? – возмущенно прогремел Броутон, глядя на лицо соперника в отражении окна. – Ты и правда считаешь, что ничего не изменилось с тех пор, как ты уехал? Что ж, смею тебя заверить, что изменилось многое. И я больше не позволю тебе губить такую хорошую и добродетельную женщину, как Анаис.

– «Кто найдет добродетельную жену? Цена ее выше жемчугов», – пробормотал Уоллингфорд библейскую фразу.

– Да как ты смеешь! Анаис – добродетельная женщина!

– В самом деле?

– Уверяю вас, сэр, – словно подчеркивая ничтожность собеседника, перешел на «вы» Броутон, – что Анаис гораздо выше и чище тех женщин определенного сорта, с которыми вы изволите развлекаться.

– О, я развлекаюсь с женщинами всех сортов, и ты прекрасно это знаешь, – искоса взглянув на Броутона, хитро подмигнул Уоллингфорд. – Одно влагалище ничем не отличается от другого. Шлюха с Хеймаркет, дорогая куртизанка, веселая вдовушка и несчастная жена – все они в равной степени обделены добродетелью. Все они годятся только для одного, и это, уверяю тебя, не имеет ничего общего с целомудрием.

– Довольно! – взревел Линдсей, нервно потерев шею. – Уоллингфорд, я высоко ценю твое умение принять брошенный вызов, но я еще в состоянии защититься от любых обвинений, которые желает бросить в мою сторону наш дорогой друг. Броутон, ты можешь адресовать все свои вопросы мне – как мужчина мужчине. Уоллингфорд не должен быть нашим посредником.

Дверь гостиной открылась, и в проем просунулась голова Роберта.

– Хватит орать! Вам всем пришло время оставить прошлые разногласия – по крайней мере, на сегодняшний вечер.

– Как она? – с тревогой спросил Линдсей, тут же выкидывая из головы свой раздор с Броутоном.

– Простуда. И ее сердце бьется еле-еле. Мы обязательно должны ее согреть.

– Все, что угодно. Что бы вам ни потребовалось.

– Конечно, – встрял Броутон, впиваясь взглядом в Линдсея. – Все, что ты попросишь, Роберт.

– Мне нужно, чтобы кто-нибудь лег с ней в кровать. Это самый быстрый способ отдать ей тепло. На то, чтобы принять ванну, уйдет слишком много времени, не говоря уже о том, что из-за этой процедуры больной придется снова оказаться на холоде, что, в свою очередь, только усугубит ее состояние. Металлические грелки неэффективны, к тому же они стремительно охлаждаются. В настоящее время я использую грелки, но не могу сказать, что от них есть хоть какой-то прок. То, что нужно пациентке, – это тепло, которое способны отдать плоть и кровь. Ее сердце не в состоянии вынести стресс – оно слишком слабое.

Все трое уставились на Роберта так, словно он потерял рассудок.

– Боже праведный, так вот чему тебя учили в Эдинбурге? – сдавленно захихикал Уоллингфорд. – Боюсь, мне стоило послушаться своего отца, когда он уговаривал меня перестать бегать за юбками и с головой уйти в учебу. Тогда я, возможно, поступил бы на медицинский факультет и стал бы прыгать по постелям с множеством обнаженных женщин – и все во имя медицинской науки!

– Это наука – физика, если быть точным. Я говорю о самом целесообразном способе согреть тело. То, о чем я прошу, не имеет ничего общего с сексом, – резко бросил Миддлтон. – Мне всего-навсего нужно чье-то тело, чтобы отдать девушке так необходимое ей тепло, пока я попытаюсь осмотреть ее отца. Ничего дурного и низкого в моей просьбе нет.

– Я сделаю это, – тихо произнес Броутон. Он уже сбросил свой пиджак и принялся срывать шейный платок.

– Нет, это сделаю я! – Линдсей почувствовал, как сгустилась напряженная атмосфера, и без того царившая в комнате. Конечно, он не имел ни малейшего права забираться в постель к Анаис – только не после того, через что заставил ее пройти. Но, черт возьми, он ни за что не позволил бы и Броутону забраться в постель – его, Линдсея, постель, к Анаис!

– Я предпочел бы, чтобы вы трое во весь опор мчались назад в деревню и забрали ее мать и сестру из церкви. Анаис зовет Энн, и та, без сомнения, со всем рвением поможет мне в заботах о больной.

– Пусть Уоллингфорд и Реберн едут, – пробормотал Броутон, уже успевший снять запонки. – А я присмотрю за Анаис, пока они будут везти сюда ее сестру. Если Анаис в опасности, неразумно отсрочивать то, что могло бы ее спасти. И я не собираюсь откладывать лечение в такой ситуации, когда с ней может произойти что-то серьезное, ты понимаешь меня, Роберт?

Многозначительное молчание повисло между братьями, и Линдсей ощутил, как обостряются его чувства. Речь шла о взаимном доверии, и это не понравилось ему даже больше, чем неудержимое желание Броутона оказаться в постели Анаис.

– Брось, брат! Я не позволю ни одному из вас сделать нечто подобное. Единственным человеком, который может выполнить эту задачу, должна быть леди Энн. И ты больше не будешь спорить, Гарретт, – предостерег Роберт своего старшего брата, когда тот недовольно нахмурился. – Ты отправишься в деревню с Уоллингфордом. Лорд Реберн будет держаться от моей пациентки на почтительном расстоянии, уверяю тебя.

Линдсей гневно воззрился на Роберта. Да кто такой этот врач, чтобы попытаться удержать его от желания увидеть Анаис?

– Если он снова причинит ей боль, я покажу ему, что такое настоящий ад, – проворчал Броутон, распахнув дверь гостиной и выходя в коридор.

– Он уже видел настоящий ад, – парировал Уоллингфорд. – Он живет в нем последние десять месяцев. И я не верю, что есть что-то более страшное, что ты можешь ему показать.

– Ты ошибаешься. – Броутон через плечо стрельнул в Уоллингфорда грозным взглядом. – Есть большее, то, что он даже не может себе представить.

– Прошу меня извинить, лорд Реберн, – озадаченно пробормотал Роберт Миддлтон, – но я должен вернуться к своей пациентке.

– Миддлтон, – остановил его Линдсей, не в силах отогнать навязчивые тревожные мысли. – Вы упомянули о сердце Анаис. Что случилось?

– Я не волен говорить об этом.

– Мы – друзья. Вы можете сказать мне.

– Многое изменилось с тех пор, как вы уехали, Реберн. Это все, что я готов вам сказать. Вы – не ее супруг, даже не ее жених. Я не должен давать вам никаких объяснений.

Линдсей потянулся к руке Роберта, не позволяя доктору уйти:

– Я с готовностью приму на себя всю вину за то, что случилось. Но я не позволю никому думать, что это произошло из-за моего стремления намеренно причинить боль Анаис или Броутону. Я спрашиваю потому, что беспокоюсь, Миддлтон. Неужели мне не позволено даже это? Выходит, я настолько недостойный, что меня следует держать в неведении относительно Анаис и ее болезни? Я люблю Анаис. – У Линдсея перехватило горло, но он с усилием продолжил: – Видеть ее в таком состоянии, осознавать, что она больна, – это для меня как ножом по сердцу!

– Тогда, возможно, вам не стоило уезжать десять месяцев назад.

Потрясенный, Линдсей с трудом сохранил самообладание, а Миддлтон смахнул его пальцы с рукава своей рубашки.

– У нее слабое сердце. Такой стресс, как тот, что она пережила сегодня ночью, может серьезно задержать процесс выздоровления.

– Слабое сердце? Что вы имеете в виду?

– У нее весьма хрупкое состояние, – ответил Роберт, настойчиво избегая встречаться взглядом с Линдсеем. – И это все, что я готов сказать по данному вопросу.

Дверь, соединяющая гостиную со спальней, снова закрылась, и Линдсей остался в комнате один. Черт подери, какого дьявола здесь происходит? Вокруг явно творилось что-то серьезное, и он не собирался сидеть сложа руки до тех пор, пока не выяснит, какие же тайны связывают доктора с Анаис.

«Любимая Анаис, – думал Линдсей, задумчиво глядя на закрытую дверь, не позволявшую ему войти в спальню, – смогу ли я когда-нибудь вернуть тебя?»

Глава 7

Дым, теплый и ароматный, застилал рот и щеки Линдсея, перенося его туда, где ничто не имело значения – где он не чувствовал ничего, кроме оцепенения.

Вдыхая клубящиеся струйки пара, Линдсей расслаблялся в ожидании блаженства, которое позволило бы ему покинуть этот мир и забыть настойчивое, неукротимое желание быть с Анаис.

Это был тот мир, в котором Линдсей никак не мог обрести покой и в котором, как он боялся, его все сильнее захлестывало волной несокрушимой безысходности. Ему нужно было отбросить все ощущения. Он не мог противостоять этой пытке – чувствовать, отчаянно нуждаться и знать, что никогда не получишь желаемого.

Чувствовать – вот что было настоящим адом. Боже, хоть бы впасть в ступор, забыть обо всем! Именно это было спасением Линдсея с тех пор, как он покинул Англию и пустился в тщетные поиски Анаис. Все в его жизни всегда возвращалось к этому – к опиуму и Анаис.

Закрыв глаза, Линдсей готовился испытать физическое наслаждение, которое приносило облегчение, – так происходило всегда, когда его бесплотная любовница вступала в свои права. В ожидании опиумного блаженства Линдсей сосредоточился на том, как замедляется его кровь, он знал, что неминуемо наступит сон, который освободит его сознание от всех тягот.

Но желанное облегчение не приходило. Линдсей все еще бодрствовал. Все еще чувствовал. Все еще страдал от невыносимой боли.

Втягивая дым в легкие, он впустил внутрь себя этого божественного демона и выдохнул с медленной точностью. Линдсей задумчиво смотрел, как причудливо переплетаются струйки дыма, превращаясь в острые когти, и быстро тают в отблеске мерцающей свечи. Он не находил в себе сил противиться притягательной силе своей любовницы, не мог отказаться от часов удовольствия и спасения, которые дарила ему эта обольстительница.

Линдсей искал бесплотную любовницу сегодня вечером, нуждаясь в ее мастерстве, ненавидя ее за власть, которую она над ним имела. За время пребывания в Константинополе он окончательно сдался на милость этой искусной соблазнительницы, уступил ее очарованию, позволив сковать себя цепями ее красоты – такой сладостной красоты, которая будит подзабытые чувства, забирая взамен душу…

Теперь он был зависимым, буквально одержимым. Сейчас, находясь в ловушке красного дыма, он мог признать эту ужасающую правду. Он стал зависеть от опиума точно так же, как от пищи и воздуха.

В ясном сознании, в моменты просветления, Линдсей не находил в себе сил взглянуть в глаза этой ужасающей правде, допустить, что у него есть эта слабость. Он отрицал свою зависимость, даже когда его разум горел и неистовствовал, требуя большего, даже когда его тело кричало от боли – он категорически отрицал, что нуждается в опиуме. Линдсей всегда говорил себе, что может остановиться в любой момент, когда пожелает, даже когда катал черный маслянистый комочек между пальцами и клал клейкую массу на чашу весов. Он твердил себе это, даже когда предвкушение стремительно наполняло все внутри при взгляде на то, как пламя спиртовки трепещет, пробуждаясь к жизни и нагревая опиум до тех пор, пока восхитительные серые сгустки пара не начнут подниматься от трубки. Даже тогда, ощущая владевшее им неукротимое желание вдохнуть дурманящий дым, Линдсей твердил себе, что может обойтись без наркотика.

Опиум всегда был для него лишь забавой. Тем, что помогает коротать часы безделья в компании друзей. Он – лишь любитель, это повторял себе Линдсей, откинувшись на подушки и с томительным блаженством ожидая первой затяжки.

Он рьяно отвергал свою зависимость – ровно до того мига, пока опиум не замедлял течение его крови и не утяжелял веки. В этот момент, когда разум отделялся от тела, Линдсей больше не мог отрицать тягу к опиуму. Не мог отрицать, что удовольствие, которое приносил дурман, не было сравнимо ни с чем, что он когда-либо испытывал. Это было восхитительно: не чувствовать… ничего, кроме согласия с самим собой. Необыкновенного покоя, который он не мог не признавать.

Даже теперь, вдыхая пары из своей любимой трубки, Линдсей уверял себя, что может остановиться, только ради одного-единственного – шанса все исправить с Анаис.

Какой коварный, убийственный фарс: убеждать себя в том, что в любую минуту можешь бросить, вдыхая очередное облако дыма, и осознавать, что это – ложь!..

Линдсею было ненавистно делать это, зная, что Анаис лежит в соседней комнате. Казалась ненавистной сама мысль о том, что она увидит его в таком состоянии. Прежде стыд никогда не был для Линдсея частью процесса курения опиума. Он всегда думал, что это так по-декадентски, так загадочно и эротично – предаваться наслаждению в притоне, с обнаженными телами и погруженными в мечтания курильщиками. Это занятие никогда не было отвратительным. Грязным. И все же сегодня вечером он чувствовал себя вымазанным грязью и виноватым, куря свою трубку, когда Анаис находилась так близко.

«Но ты нуждаешься во мне, – казалось, нашептывал ему голос бесплотной любовницы, затягивающий в пучину соблазна. – Я нужна тебе намного больше, чем она».

Линдсею было глубоко омерзительно признавать, что это была чистая правда. Им владела сильная потребность ощущать опиум в своих венах. Да, он нуждался в опиуме, но он хотел и Анаис. Желал ее больше, чем опиум.

«Ты не можешь быть с нами обеими», – тихо звучало у него в ушах.

С помощью еще одной медленной затяжки из бамбуковой трубки Линдсей заставил этот голос замолчать. Он не хотел задерживаться на подобных мыслях. Не хотел чувствовать сегодня вечером. Не хотел думать.

В соседней комнате вдруг, закрывшись, стукнула дверь, и прежняя живость ума мгновенно вернулась к Линдсею. Об опиуме на некоторое время было забыто, трубка вернулась на серебряный поднос, где лежали остальные приспособления для пагубного ритуала. Скользнув пристальным взглядом по двери, Линдсей представил Анаис, спящую в его кровати.

Он тут же стал гадать, ушел ли наконец-то Роберт Миддлтон, освободив место у изголовья Анаис. На протяжении всего вечера Роберт ни на секунду не отходил от пациентки, бдительно охраняя ее покой. Линдсею оставалось только метаться по гостиной, как зверю в клетке. Он много раз прижимал ухо к двери, прислушиваясь к доносящимся из спальни звукам и с тревогой ожидая услышать низкий голос Броутона, заглушающий тихую речь Роберта. Но Гарретт почему-то не вернулся в Эдем-Парк с Уоллингфордом и женской частью семейства Дарнби. Линдсей не знал, что испытывал в большей мере – удивление или облегчение.

Мать Линдсея сопровождала леди Дарнби и Энн домой и по возвращении тут же разыскала его. Линдсею была в тягость вся эта радостная шумиха, которую подняла мать, узнав, что он вернулся домой после долгих скитаний. Он не хотел суматохи, вызванной ее исключительной, беспредельной любовью. Но мать настояла на том, что разместит всех Дарнби и их слуг, а потом, как только гости устроятся на ночь, Линдсей пообщается с ней в гостиной.

После такого длительного отсутствия Линдсею ничего не оставалось, как уступить желанию матери. Он любил ее, но во время беседы не мог удержаться от взглядов в сторону лестницы. Как же он мечтал увидеть там Анаис, спускающуюся вниз по ступенькам в своем блестящем газовом халатике! Мать Линдсея, разумеется, знала о его чувствах к Анаис. Но мать не понимала, что ничего уже нельзя было изменить, сделать так, как Линдсей планировал. Было ей невдомек и то, что он испортил все сам, своей собственной невоздержанностью. Он растоптал веру Анаис. И последнее, что Линдсей хотел теперь сделать, – это стянуть пелену неведения с глаз матери, точно так же, как он поступил с Анаис.

Возможно, он действительно такой же, как его отец. Что, если Линдсей нашел свое средство – другое, не алкоголь, – к которому можно прибегнуть, когда ты сбит с толку или желаешь спастись от давления окружающего мира? Линдсей предполагал, что это делает его просто вылитым отцом, ведь тот искал утешения на дне графина с бренди по точно такой же причине – ему требовалось спасение.

Вздыхая, Линдсей закрыл глаза и принялся слушать еле слышное тиканье часов, стоявших на письменном столе. Прошло немало времени с тех пор, как дом успокоился, а раны лорда Дарнби были обработаны. Часы минули с того момента, как Линдсей устроился в этой комнате, проигнорировав мольбы матери занять одну из других спален. Он объяснил, что тоже утомился и диван с шелковыми подушками для отдыха – все, что ему нужно. Но правда заключалась в том, что он хотел находиться ближе к Анаис.

Вслушиваясь в тишину, Линдсей старался думать о чем-нибудь другом, но все мысли упорно возвращались к Анаис, лежавшей в постели – его постели. Линдсей знал, что превратился в ничтожного, вызывающего жалость беднягу, который дрожит от сентиментальных страхов и ведет себя совсем как безусый юнец после первой любовной неудачи. Определенно, ему стоило последовать мудрому совету Уоллингфорда: «Найди себе женщину, Реберн. Согласная на все, доступная плоть – лучшее лекарство от твоих страданий».

Линдсей пытался сделать это, несмотря на тошноту, подступавшую к горлу всякий раз, когда он прикасался губами к другим. Но все эти женщины никогда не были столь же восхитительными на вкус, у Линдсея никогда не возникало желания ощутить одну из них под своими ладонями. За время пребывания в Константинополе он оставил озадаченной и неудовлетворенной не одну турецкую красотку.

Для Линдсея не существовало никакой другой женщины. Ни одна другая не могла заменить Анаис в его сердце. Ни одну женщину на свете нельзя было сравнить с ней.

Приглушенный звук открывшейся и снова закрывшейся двери спальни заставил тело Линдсея мучительно напрячься от осознания того, что на сей раз из комнаты, вероятно, вышла Энн. Эти подозрения подтвердились, когда Линдсей услышал шепот Энн и Миддлтона, доносившийся из коридора, к которому примыкала его спальня. Миддлтон провожал Энн до ее собственной спальни. Судя по всему, этот хороший доктор был уверен: состояние пациентки безопасно настолько, что она вполне может провести ночь одна.

Одна… Страстное желание стремительно завихрилось в животе, Линдсей тут же поднялся с подушек и тихо, едва касаясь пола, направился к соединяющей комнаты двери. Потянувшись к ручке, он покрутил ее и оказался в спальне. Огонь, слабо горевший в камине, отбрасывал персикового цвета тени на стены. Линдсей остановился у кровати и почувствовал, как растет напряжение в груди при взгляде на Анаис. Бедняжка сжалась в комочек, ее лицо было таким белым, что Линдсей едва мог различить, где заканчиваются простыни и начинается ее кожа.

Словно в трансе, продолжая наблюдать за спящей, Линдсей сбросил с плеч пиджак, потом потянулся к своему шейному платку. Анаис еле слышно дышала. Подсчитав мерные движения одеяла, он понял, что ее дыхание было медленным, но легким.

Несколько часов назад, скача верхом к своему имению, Линдсей изо всех сил старался согреть Анаис, но даже толстая фланелевая ночная рубашка и тяжелое шерстяное одеяло не могли защитить ее от снега и ветра. Он делал все, что только мог придумать, даже укутывал Анаис своей собственной накидкой, но яростный ветер хлестал их, безжалостно вторгаясь под слои одежды, которые должны были оберегать ее.

Линдсею наверняка стоило сделать больше, чтобы позаботиться об Анаис. Возможно, ему следовало послушаться приказа Броутона и подождать карету, но, черт возьми, тогда было совсем не до размышлений! Единственное, о чем он думал, – это спасение Анаис.

Линдсей все так же стоял у кровати, внимательно окидывая возлюбленную немигающим взором, упиваясь каждой частичкой ее белой кожи, каждым золотистым локоном разметавшихся по подушке волос. Да, Анаис находилась именно там, где ей и следовало быть. В его постели. Но она не должна была казаться такой бледной и озябшей. О нет, скорее теплой и неугомонной – возбужденной… Ее ноги должны были путаться в простынях, она не отрывала бы взгляда от Линдсея, наблюдая, как он раздевает ее. Анаис жадно смотрела бы на своего единственного мужчину яркими чувственными глазами, пока он оттягивал бы минуты до того мгновения, когда присоединится к ней в постели…

Линдсей спрашивал себя, встала бы Анаис на колени, потянулась бы к нему, торопливо помогая сбросить одежду. Или улыбнулась тайком и позволила бы своему взгляду бесстыдно бродить по телу Линдсея, сосредоточившись на его торсе и талии, пока он стягивал бы рубашку с плеч. Интересно, смогли бы эти сияющие глаза смело скользнуть вниз, по обнаженному телу Линдсея, и остановиться на его члене? И как бы она поступила – застенчиво отвела взгляд либо потянулась бы к мужскому естеству и сжала бы его своей рукой или даже… своим ртом?

Линдсей закрыл глаза, представляя этот радушный чувственный прием. Его пальцы сжались в кулаки по бокам, стоило ему только вообразить, как Анаис выглядела бы, лежа под ним. Кольцо Линдсея ярко сверкало бы на руке любимой, когда она проводила бы кончиками пальцев по его груди.

Слушая хныканье Анаис во сне, Линдсей добрел до двери и запер ее, потом вытащил из замка ключ. Когда дверь захлопнулась, пламя свечи погасло, и он, двигаясь в сиянии серебристого лунного света, который просачивался через окно, направился к кровати. Стащив рубашку через голову, Линдсей бросил ее на пол. Потом потянулся к брюкам и расстегнул пуговицы: член казался таким набухшим, что буквально вырвался из шерстяной ткани наружу.

В сознании Линдсея мелькали невинные картины того, как он просто помогает Анаис согреться. Но его тело так жаждало ощутить прикосновение мягких изгибов любимой… В конце концов, он был мужчиной. У него были потребности. И он не мог скрывать эти потребности – страстные потребности, которые не был способен сдержать даже опиум. Возможно, в другие времена бесплотная любовница и похищала его тело, но только не в те мгновения, когда рядом была Анаис. Когда она находилась поблизости, ничто не могло обуздать его страсть.

Обнаженный, Линдсей потянулся к одеялам и положил одну ногу на матрас. Кровать скрипнула под его весом. Бросив взволнованный взгляд в сторону Анаис, Линдсей увидел, что она по-прежнему спит. Ему не хотелось ее будить. Он рассчитывал лишь прилечь рядом с ней, слабой и притихшей, так, чтобы можно было вдыхать ее запах и обвить руками ее беззащитное тело.

Анаис со стоном подтянула колени повыше к животу, зарываясь подбородком в одеяла. Линдсей провел рукой по ее волосам, разметавшимся по подушке и скрывающим неестественно-бледное лицо. Он не смел смотреть под покрывала. Линдсей понимал: стоило ему украдкой взглянуть на соблазнительные формы Анаис, и он не найдет в себе сил сопротивляться ей. Ему всегда было трудно не поддаться искушению, особенно когда оно было связано с этой женщиной.

С трудом проглотив застрявший в горле комок, Линдсей улегся на другой стороне кровати и позволил руке забраться под одеяла. Его пальцы на мгновение задержались выше плеча Анаис, потом легонько задели ее белую плоть. Толстая фланелевая ночная рубашка, которая была надета на Анаис, соскользнула вниз, обнажив ее плечи и руки. Бедняжка была такой озябшей… Такой тихой…

Неожиданно, не в силах себя сдерживать, Линдсей потянулся к Анаис и положил руку на ее груди, подтянув любимую так, что ее спина устроилась на его груди. Линдсей вздрогнул от ледяного холода ее тела, удобно свернувшегося рядом. Даже через плотную фланель он ощущал охвативший ее озноб.

Крепче обняв Анаис, Линдсей сжал своим предплечьем ее грудь и обвил бедрами ее ноги. Зарывшись в ее волосы лицом, он вдохнул восхитительный аромат полевых цветов и кожи. Аромат Анаис.

Она застонала, еле слышный хриплый звук вырвался из самой глубины ее груди. Линдсей чувствовал колебания тела Анаис под своей рукой. Он еще сильнее прильнул к ней, ощущая, как раздувается член и натягивается мошонка в мучительной, сладострастной агонии, пока его тело поглощает объявший Анаис холод. Он старался не обращать внимания на настойчивые желания своего главного достоинства, предпочитая сосредоточиться на том, чтобы отдать Анаис жизненно нужное ей тепло.

Анаис вдруг повернулась в объятиях Линдсея, ее грудь вжалась в его торс, а ее холодные руки обвились вокруг его талии, стараясь еще сильнее согреться. Это казалось таким гармоничным, таким чертовски правильным – сжимать ее в своих объятиях вот так, словно они были мужем и женой и делили ложе на протяжении многих лет. Но Линдсей в полной мере осознавал, что это было неправильно – лежать в одной постели с Анаис. Он только что курил опиум, совершил то, чего никогда обычно не делал перед встречей с ней. Он не хотел быть с обожаемой женщиной, находясь во власти наркотика, не хотел заниматься с ней любовью, пока бесплотная любовница перемещалась по его венам. За исключением той памятной ночи на маскараде у Уоллингфорда, ознаменованной странной, ужасающей ошибкой, Линдсей никогда не приходил к Анаис, находясь под действием опиума.

Ну а кроме того, даже если бы он удержался от курения, Анаис все равно сейчас не ведала, что творила. Охваченная ознобом, она лишь жаждала получить тепло, которое Линдсей мог отдать.

Боже праведный, она являла собой такую сладостную пытку! То, как в ее мягкий живот упирался вздыбленный член – мучительно набухший и пульсирующий, – дарило Линдсею несказанное наслаждение, которого его тело не испытывало давно, с той восхитительной ночи в конюшне.

Как же долго он думал о той ночи! Какое множество других ночей мечтал о том, чтобы все повторилось!..

Озябшая плоть начала согреваться под ладонями Линдсея, и он прижался щекой к груди Анаис, вслушиваясь в приглушенное биение хрупкого сердца. Рот Линдсея оказался близко к ее соску, и он поспешил зажмуриться, стараясь отогнать представшую перед мысленным взором картину: его язык, порхающий над нежной розовой верхушкой груди.

– Ты так нужна мне… – зашептал Линдсей, не в силах сдерживать слетавшие с губ слова. – Смогу ли я когда-нибудь снова стать тебе нужным? Поймешь ли ты когда-нибудь, каким мужчиной я могу быть для тебя?

Страхи, так много месяцев таившиеся в глубине его души, вырвались наружу потоком вопросов.

– Ты – только сон, – вяло пробормотала Анаис. – Это все не по-настоящему…

Линдсей приподнялся и взглянул в ее объятое дремотой лицо. И не в силах сдержать новый порыв, ближе подтянул ее к себе. Затвердевший член нетерпеливо прижался к ее нежному животу. Ощущение реальности этой твердости – Линдсей не сомневался в этом – должно было обязательно разбудить Анаис. Но этого не произошло. Она лишь сильнее прильнула к нему, прижалась щекой к его шее. Линдсей мог чувствовать влажный жар, исходивший от ее рта, пока он задумчиво накручивал золотистые локоны на пальцы, изо всех сил пытаясь побороть физическую потребность, уже бурлящую в его крови.

Линдсей тихо застонал. Окончательно проигрывая войну против своей чести, он нежно взял лицо Анаис и приподнял его от своей шеи. Возлюбленная не распахнула глаза, но ее губы приоткрылись, будто она желала прикосновения его уст к своим.

Он не должен был этого делать. Он забрал ее девственность, а потом разбил ее сердце. Линдсею нужно было поговорить с Анаис, так много ей объяснить, так много сказать… Но в то же время он отчаянно, неистово вожделел ее. Линдсей не находил в себе достаточно сил, чтобы сопротивляться этому искушению. Только не теперь, когда Анаис была такой, сонной и рассеянной, мягкой и податливой, а слабое возбуждение уже зарождалось в ее лоне, постепенно набирая силу между их телами и простынями.

– Ты когда-нибудь думаешь обо мне? – все так же, сквозь сон, спросила она.

Линдсей увидел, как ее ресницы запорхали и медленно приподнялись. Взгляд Анаис никак не мог сфокусироваться. Как же легко, черт возьми, было обмануть, воспользовавшись ее состоянием, в такой ситуации! Но это было бы бесчестно. А он уже обесчестил ее однажды.

– Ты когда-нибудь мечтаешь обо мне, Линдсей?

Он провел по ее губам подушечкой пальца.

– Каждый день, – прошептал Линдсей у ее рта. – Каждую ночь.

И он поцеловал Анаис, медленно, смакуя, с наслаждением захватывая ртом ее губы. Она обмякла в объятиях и положила ладони ему на грудь. «Остановись!» – взывал разум, но Линдсей не мог этого сделать. Не мог прервать то, что казалось таким прекрасным, таким правильным…

Анаис призывно открыла ротик, маня Линдсея, соблазняя его овладеть ею, и он подчинился, смело скользнув языком между ее губами. Поцелуй, который только что был медленным и нежным, теперь стал неистовым, эротичным.

Анаис еле слышно застонала, а Линдсей, сжав золотистые волосы рукой, повернул ее голову так, чтобы вторгнуться в самые глубины этого сладостного рта. Анаис глубоко вздохнула и принялась судорожно ловить воздух ртом, когда Линдсей прижал ее спиной к постели, оказавшись над нею. Свободная от шелковистых локонов рука скользнула вниз, по гладкой шеи к груди.

Оторвавшись от губ Анаис, Линдсей прильнул к ее горлу – и в тот же миг почувствовал, как ее сердце застучало под его ладонью, начиная с новой силой качать кровь. Пальцы Линдсея скатились с вершины пышной груди Анаис, чтобы собственнически, жадно схватить эти восхитительные холмики. Линдсей действовал безрассудно, следуя за страстью, которая вела его все дальше.

– Люби меня, Анаис. – Он снова захватил ее рот губами, обрушивая поток жадных поцелуев, продолжая со всем своим пылом сжимать ее груди. Они выглядели сочными, налитыми и казались намного тяжелее, чем помнил Линдсей. А еще были просто совершенными, словно специально созданными для того, чем он жаждал заняться с Анаис. Его рука скользнула, центр ладони задел сосок, и Анаис выгнулась под ним, наслаждаясь новым дразнящим ощущением. Эта женщина была чувственной и восприимчивой к ласкам, и Линдсей повторил так понравившееся ей движение, медленно возбуждая ее до тех пор, пока сосок не напрягся, превратившись в упругую бусинку.

Одумавшись, Линдсей отпрянул от Анаис и резко скатился с ее тела. Его трясло от сексуального желания, которому нельзя было дать волю, но Анаис потянулась к нему, вонзив ногти в его плечи.

– Не покидай меня! – взмолилась она. – Не прерывай этот сон…

– Я никогда больше тебя не покину, – прошептал Линдсей, склоняясь над ее пупком, прикрытым ночной рубашкой.

Живот Анаис ритмично напрягался, реагируя на тепло дыхания Линдсея, проникавшее сквозь волокна ткани. Прижавшись губами к нежному телу возлюбленной, он принялся сначала целовать, а потом и посасывать кожу живота, этого округлого холмика, приподнимая и без того уже задравшийся до бедер подол рубашки.

Линдсей воздал должное ее восхитительному животу так, как сотни раз представлял это в мечтах. Он ласкал Анаис ртом, целовал ее, страстно пощипывал ее нежную кожу, чувствуя, как самая желанная женщина на свете трепещет от наслаждения. Этот пышный, круглый живот манил Линдсея, заставляя воображать, как мягко и упоительно будет почувствовать его под своим телом. Поглаживая бедра Анаис, Линдсей касался их вершины вздыбленным членом до тех пор, пока не почувствовал, как шелковистые волосы ее чувственного холмика щекочут его мужское естество. Ощутив горячие, бархатистые створки ее лона членом, Линдсей закрыл глаза, пытаясь контролировать инстинкты, борясь с настойчивым желанием погрузиться между этими пышными бедрами.

Все еще работавшая часть сознания помогла ему понять, что своими безумными порывами можно навлечь новое несчастье. В свете утра его поступки вряд ли доставят такое же удовольствие, как сейчас. Утром он снова станет коварным совратителем. Линдсей понимал, что не может заниматься любовью с Анаис вот так, когда она находится в полусонном состоянии. И все же не мог удержаться от желания прикасаться к ней. Он ощущал под собой неугомонное, возбужденное тело любимой, которому явно требовалась чувственная разрядка. И боже праведный, как же ему самому нужно было сейчас снять это напряжение! А еще она была такой влажной… Ее соски напряглись, превратившись в упругие маленькие бутоны, ее судорожное, хриплое от желания дыхание красноречиво говорило ему о том, что Анаис жаждет познать истинную страсть.

Линдсей скользнул головкой члена между ее раздувшихся складок, прижавшись к ним, и Анаис едва не задохнулась от томительного предвкушения. Он с наслаждением наблюдал, как выгнулась назад ее шея, как приоткрылись в экстазе припухшие створки ее лона. Линдсей собрался было раскрыть бедра Анаис своим коленом, но внезапно они распахнулись сами, и он ощутил, как еще шире отворяются и неудержимо манят его соблазнительные женские складочки. Бросив взгляд вниз, Линдсей увидел свою руку, загоревшую на горячем турецком солнце, между белыми бедрами Анаис. Он чувствовал запах ее возбуждения. Его палец нашел путь в открытое лоно, и Линдсей провел по краю самой сокровенной частички тела возлюбленной, дразня ее легкостью своего прикосновения, возможностью войти в нее одним пальцем, даже двумя… Интересно, могла бы она принять три?

Пошире разведя бедра Анаис, Линдсей внимательно изучал ее лоно, отмечая, как блестело оно от любовной влаги, каким раздутым и розовым был клитор. Это лоно молило о неуемных ласках языка и нетерпеливых пальцев Линдсея. И он сгорал от желания уступить этой безмолвной просьбе.

Тело Анаис, охваченное возбуждением, было готово к неистовым ласкам. Линдсей чувствовал это. Почти мог ощутить вкус охватившего ее желания. И тогда он наклонился и щелкнул языком по разгоряченному страстью комочку плоти. Анаис отозвалась протяжным, чувственным стоном. Порхая пальцами по краю клитора, Линдсей принялся поглаживать его, нежно касаясь этого выступающего розового бутона и медленно кружа языком, заставляя Анаис яростно метаться по постели.

Какая же она красивая!.. Какая совершенная!.. Линдсей жадно наблюдал, как поблескивают его пальцы в сгибах влажного, шелковистого лона, унося ее все ближе и ближе к вершине блаженства. Каким же восхитительным было это маленькое лоно – слишком восхитительным, чтобы удержаться от желания попробовать его на вкус еще раз!

Крепко стискивая в пригоршнях волосы Линдсея, Анаис прижимала его к себе, раскрываясь для него легко, без стеснения – так, как он и представлял себе до того, как испытал ее вкус. Погрузив язык в лоно, Линдсей ласкал Анаис до тех пор, пока не познал всю гамму этого великолепного вкуса, пока она не стала задыхаться и трепетать, пока он не ощутил дрожание клитора под кончиком своего пальца. В этот момент Линдсей почувствовал, как первые капли семени начинают сочиться из раздувшейся головки члена. Издав низкий, рычащий звук, Линдсей схватил затвердевший ствол в руку и прижимал его к пульсирующему клитору Анаис до того мгновения, когда больше уже не смог выносить эту пытку. Испытывая непреодолимую потребность в разрядке, он поглаживал себя, пока, наконец, не взорвался в оргазме. Выплескивая семя на мягкий живот Анаис, он посасывал холмики ее грудей, пытаясь приглушить рвущийся из груди стон наступившей кульминации…

Линдсей медленно пришел в сознание, его тело постепенно привыкло к истоме оргазма. Он крепче прижал к себе Анаис, тяжело дыша у ее груди и медленно касаясь губами маленькой метки, оставленной на гладкой коже его ненасытным ртом. Анаис успокаивала Линдсея, поглаживая нежными пальчиками по его волосам, и что-то доверительно нашептывала.

– Они никогда не были такими реальными – мои сны. Я никогда не чувствовала себя такой пресытившейся страстью после моих грез о тебе. Гарретт ни за что не должен узнать о моих снах, – тихо произнесла она и, еще сильнее сжав Линдсея в объятиях, судорожно прошептала: – Никогда…

Нет, он, должно быть, ослышался, она не могла произнести имя Броутона! Только не сейчас, лежа с ним, Линдсеем, в одной постели… Она не могла думать о Броутоне. Ведь это Линдсею она доверила свое тело. Это именно он делил с ней ложе!

Но в ушах предательски зазвучало: «Многое изменилось с тех пор, как ты уехал…»

Слова Броутона резко всплыли в сознании Линдсея, заставив серьезно задуматься, что же на самом деле изменилось за это время. Неужели теперь Анаис была возлюбленной Броутона? И Линдсей снова вспомнил, с какой готовностью позволила она себе упасть на руки Гарретта – это была демонстрация полного, абсолютного доверия. Линдсей видел, какая убежденность отразилась в глазах Анаис, когда она посмотрела вниз и увидела, что Броутон ждет ее, протягивая руки. Линдсей вспомнил и осторожность во взоре любимой, обращенном на него самого. Она не протянула свои ладони ему. Она не доверяла ему.

Линдсей отвел взгляд от лица Анаис и заметил на тумбочке у кровати коричневую бутылку и ложку. Настойка опия. Его взор вернулся к Анаис. Она снова спала. Как же он мог допустить такую оплошность, списав яркое сияние ее глаз на дремоту и чувственность? Глаза Анаис сияли вовсе не потому, что она узнала Линдсея – они сияли от принятого лекарства, от настойки опия. Черт побери, Анаис действительно сочтет все, что произошло ночью, лишь сном, если, конечно, наутро вообще вспомнит об этом. Возможно, она даже решит, что нежные ласки расточал Броутон, что именно он заставил ее кровь бурлить от страсти.

Отбросив одеяла, Линдсей выпутался из объятий Анаис, гадая, суждено ли ему когда-нибудь снова почувствовать тепло в своем теле, – или он навсегда обречен ощущать это холодное оцепенение, сковавшее вены с осознанием того, что Анаис наверняка теперь потеряна для него безвозвратно.

Абсурдность этой мысли заставила Линдсея горько усмехнуться. Почти год его снедало желание оцепенеть, перестать чувствовать – до этих самых пор, когда он ощутил, как оживает тело рядом с Анаис.

Глава 8

Анаис сощурилась, когда яркий луч солнечного света омыл ее щеки долгожданным теплом. Матрас прогнулся под весом человека, сидевшего рядом с ней. Анаис подскочила от неловкости, когда почувствовала, как задирается ее ночная рубашка: подол медленно скользнул вверх, обнажая икры и голени, а потом и колени, чтобы задержаться у бедер.

Пытаясь не обращать внимания на то, что происходит, Анаис приподняла лицо, подставив его теплым солнечным лучам, и притворилась, будто мыслями находится где угодно, только не здесь.

– Разведите ноги шире и попытайтесь расслабиться. Сначала может быть неприятно, но я сделаю все, чтобы облегчить боль.

С усилием глотнув, Анаис кивнула и принялась крепко-крепко сжимать веки до тех пор, пока не увидела крошечные яркие, беспорядочно блуждающие искры. Дыхание Анаис замедлилось, и она попыталась обмякнуть всем телом, стараясь думать о чем угодно, только не о том, что в настоящий момент Роберт Миддлтон осматривает самые интимные глубины ее тела.

Спустя несколько минут матрас снова скрипнул, даже громче, чем прежде, и Анаис поняла, что врач отодвинулся от нее. Простыня, холодная и гладкая, скользнула по ее коже, обнажая бедро. Доктор поправил простыню так, чтобы надежно укрыть пациентку. Анаис почувствовала, как приподнялся матрас, когда врач встал с кровати.

До ушей донесся звук воды, льющейся в таз, и Анаис открыла глаза. Стоя к ней спиной, Роберт деловито мыл руки. Потом взял полотенце, вытер ладони, бросил его на комод и обернулся к пациентке.

– Вы понимаете, что я не могу сказать с достаточной и разумной определенностью, что именно произошло?

– Да, понимаю.

– Отверстие в матке закрылось, и, судя по всему, кровотечение остановлено, что весьма меня радует – больше всего я волновался именно по поводу кровотечения, до сего момента оно было гораздо серьезнее. Ваше сердце могло не выдержать потери такого количества крови. Но только время покажет, на что можно будет рассчитывать в будущем.

– Я по-прежнему должна есть почки и говядину с кровью? Я эту пищу на дух не переношу! И чувствую себя больной при одной только мысли о том, что должна запихнуть в себя очередную порцию подобной еды!

– Боюсь, вам придется есть это еще по крайней мере несколько месяцев. Вы пережили значительную кровопотерю, Анаис. Вам необходимо восстановить жизненные силы организма. Вашему сердцу нужна густая, насыщенная кровь.

Анаис кивнула, и ее взгляд, блуждавший в направлении окна, вернулся к доктору. Она улыбнулась.

– Разумеется, вы правы. Я обязательно последую вашему совету. Скажите, – пробормотала пациентка, когда Роберт приставил к ее груди стетоскоп, – вы говорили что-нибудь об этом Гарретту?

– Он – мой брат, – тихо ответил Роберт, прижав ухо к трубке, чтобы услышать ее сердцебиение. – Он не находил себе места от беспокойства. В сложившихся обстоятельствах я чувствовал, что просто не могу не рассказать ему. Вы ведь не сердитесь на меня за это, не так ли?

– Нет, конечно нет.

Анаис отвела взгляд, чтобы Роберт не смог увидеть досады, мелькнувшей в ее глазах. По какой-то непостижимой причине она была вне себя от злости из-за того, что Роберт обсуждал ее состояние с Гарреттом. Но почему? Неужели она так волновалась потому, что Гарретт, возможно, все еще питал какие-то надежды? Разве все эти последние месяцы, проведенные в таком тесном общении с Гарреттом, дают ему право интересоваться ее самыми личными делами?

«Вот стерва!» – отругала себя Анаис. С момента измены Линдсея она видела от Гарретта исключительно доброту и сочувствие. За это время их дружба окрепла, стала более доверительной, и за последние месяцы Анаис привыкла полагаться на Гарретта больше, чем на кого-либо в своей жизни. Какой же бессердечной нужно быть, чтобы так жестоко поступать с ним теперь! Как она могла так относиться к верному другу, когда он стольким пожертвовал ради нее?

«Линдсей…» – ответ пришел на ум Анаис в мгновение ока. Разве переживала бы она сейчас одну из этих ужасных эмоций, терзалась бы одной из этих жестоких мыслей, если бы Линдсей не вернулся домой? Анаис пошевелилась под простыней, чувствуя, каким возбужденным и разгоряченным становится ее тело. Прошлой ночью ей снились такие яркие, такие реалистичные сны о Линдсее! Анаис вспомнила, как видела его, вбегающим в ее охваченную огнем комнату, он протягивал свою руку, умоляя схватиться за него, доверять ему. Она хотела положиться на Линдсея, хотела верить ему так же безрассудно, как прежде… Но стоило Анаис увидеть Гарретта, стоявшего прямо под ее свисающими ногами, ждущего ее, как она сразу поняла, какому мужчине могла доверять без тени сомнения. Затем она представила Линдсея в своей постели, он касался ее своими красивыми руками и изголодавшимся по страсти ртом. Это не Гарретта Анаис представляла занимавшимся с ней любовью – Линдсея. Это всегда был только Линдсей.

Пробудившись ото сна, Анаис увидела сидевшую около нее горничную Луизу и обнаружила, что находится не в собственной постели – она лежит в кровати Линдсея. Ее дома больше не было, он был уничтожен огнем. Анаис и ее родные отныне зависели от семьи Линдсея, предоставившей им кров и все самое необходимое.

Линдсей, как сообщила Луиза Анаис, причесывая ее волосы, взял слуг погорельцев под свое крыло, найдя им приют и позаботившись, чтобы их как следует накормили. Он проявил даже большую щедрость, приказав, чтобы множество карет развезли слуг по их семьям на время праздников. Остальные, те, кто предпочел остаться с хозяевами, и те, у кого не было близких, обрели прибежище в свободных комнатах на этаже прислуги.

– Он – очень хороший человек, – сказала Луиза, сияя улыбкой. – Он предложил мне экипаж и несколько шиллингов, но я не смогла принять это, госпожа. Мое место – здесь, с вами. Мне только жаль, что вы не позволили мне сопровождать вас во Францию. Я наверняка смогла бы предотвратить вашу болезнь.

Хозяйка позволила Луизе болтать в свое удовольствие. Приятный йоркширский диалект горничной привлек внимание Анаис, вытесняя мысли о Линдсее и очень серьезной дилемме, которую теперь предстояло решить.

– Гарретт ждет за дверью, Анаис, – сообщил Роберт, собирая свои инструменты и складывая их в чемодан. – Я разрешу ему войти – всего на минутку? Он не спал всю ночь, беспокоясь о вас.

Анаис тут же выбросила из головы разговор с горничной.

– Да, пожалуйста.

Без лишних обсуждений Роберт направился к двери, и через мгновение в комнату ворвался Гарретт, выглядевший утомленным и взволнованным.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил верный друг, бросаясь к кровати и усаживаясь рядом с Анаис. Он взял ее руки в свои ладони и крепко стиснул. – Боже мой, стоит мне закрыть глаза, как тут же возникает ужасная картина, как ты падаешь из того окна!

Анаис с нежностью погладила Гарретта по лицу, пробежав кончиком пальца по шраму над его верхней губой.

– Я в полном порядке, Гарретт. Слышала, что за это я должна благодарить тебя.

Он вспыхнул и, еще сильнее сжав руки Анаис, принялся целовать кончики ее пальцев.

– Нет, даже не вздумай говорить об этом! Но, боже праведный, – в волнении бросил Гарретт и, стиснув Анаис за плечи так, что она оказалась в его объятиях, стал легонько прикасаться губами к ее виску, – ты сильно напугала меня, Анаис. Я еще не оправился от того, что произошло.

– Со мной все хорошо.

Он немного отодвинулся и взглянул на Анаис, продолжая держать ее руки в своих.

– Ты все еще бледная, но уже не такая, как раньше, щеки немного порозовели. Ты и в самом деле уверена, что чувствуешь себя хорошо? Роберт, – Гарретт обернулся к брату, – ты самым доскональным образом ее обследовал? Ты ничего не упустил, все проверил?

– Да, все.

Гарретт встретился с Анаис взглядом, и она заметила странную вспышку эмоции в его карих глазах. Это была почти… – Анаис не осмеливалась произнести это слово, но оно само собой вползло в ее сознание, – надежда.

– Я очень рад. Меня в дрожь бросает при мысли о том, что могло бы произойти, если бы я не решил заглянуть к тебе по дороге в церковь, чтобы справиться о твоем здоровье. Я должен был увидеть тебя, Анаис, чтобы убедиться, что ты ни в чем не нуждаешься. Я думал… ладно, скажу, думал, что, возможно, могу тебе понадобиться.

Анаис смущенно поежилась под прямым взглядом, ненавидя себя за сон, посетивший ее прошлой ночью. Как бы Анаис ни хотелось верить, что она – отнюдь не слабое создание, как бы ни хотелось считать, что она способна управлять своими сексуальными потребностями, отрицать правду было просто невозможно. Да, Анаис никак не могла побороть свои чувства из прошлого. Она была слаба, а Линдсею удалось и в этот раз лишить ее самообладания. Даже сны Анаис ей не подчинялись, не были ее собственными! Они точно так же, как и ее воспоминания, безраздельно принадлежали Линдсею. Анаис изо всех сил пыталась забыть его, но не могла.

– Дом, как ты знаешь, полностью уничтожен. Сгорел дотла. Сохранились лишь надворные постройки. Конюшня Уэзерби достаточно вместительна, чтобы приютить большинство ваших лошадей. Я доставил сюда твою Леди. Знал, что ты будешь беспокоиться о ней.

Каким же заботливым был Гарретт… Анаис спрашивала себя, почему же никак не может заставить себя признать: любая женщина, обладающая хоть каплей здравого смысла, не упустила бы шанс получить предложение руки и сердца от такого мужчины.

– Надеюсь, ты не сочтешь меня излишне самонадеянным, но с твоим нездоровым отцом и с твоей матерью, не способной к… ладно, думаю, ты лучше меня знаешь недостатки собственной матери. Мне не стоит говорить о них, не так ли? Что ж, в сложившейся ситуации кто-то должен взять на себя ответственность за твою семью, и, поскольку мы стали… близки, – с неловкостью произнес он, – полагаю, это должен быть я.

Со стороны Гарретта было так благородно предложить взять бразды правления в свои руки! Он был замечательным мужчиной, красивым мужчиной. Но почему, почему, почему же Анаис никак не могла заставить себя благосклонно принять его ухаживания? Почему заставляла его томиться в неведении, ожидая ответа? Почему относилась к нему с такой явной, осознанной жестокостью? Она ведь приняла поддержку, которую он с такой готовностью ей предложил, так почему же теперь не могла дать взамен то, в чем он так нуждался?

– Не знаю, сказали ли тебе уже о том, что Реберн вернулся. Он здесь, в доме, Анаис.

– Луиза мне сообщила. Она сказала, что он организовал перевозку слуг, которые пожелали отправиться домой на праздники.

Мрачно скривив рот, Гарретт кивнул:

– Боюсь, тебе придется остаться здесь, в Эдем-Парке, со своей семьей. Разумеется, я предпочел бы, чтобы ты остановилась в моем доме, но до тех пор… – Он проглотил комок в горле и оглянулся, чтобы удостовериться, что брат его не слышит. – Если, – зашептал Гарретт Анаис на ухо, – ты согласишься выйти за меня замуж, твой переезд ко мне предстанет в лучшем, достойном свете. Ты сможешь жить со мной – естественно, с какими-нибудь благопристойными компаньонками, чтобы не вызвать толки. Но до тех пор, учитывая давнюю дружбу твоего отца с леди Уэзерби, тебе будет разумнее оставаться здесь – пока состояние здоровья твоего отца не улучшится и вы не найдете новое место жительства на время восстановления дома.

– Конечно, – отозвалась Анаис, всерьез опасаясь, не собирается ли Гарретт настаивать на ответе прямо сейчас.

– Мы должны обсудить очень важные вопросы. Мы не можем вечно откладывать нашу беседу.

– У Роберта есть сомнения по поводу моего состояния… иными словами, возможно, через месяц мы будем знать больше…

– Я подождал бы еще один месяц, чтобы дать тебе время все обдумать, – тихо произнес Гарретт, прерывая Анаис с настойчивостью, которую прежде никогда не проявлял в общении с ней. – Но с возвращением Реберна… думаю, ты и сама понимаешь, что мы должны принять решение.

– Боюсь, я все еще плохо себя чувствую. Мы можем продолжить наш разговор позже?

Анаис произнесла то, что твердила каждый раз, когда боялась разочаровать Гарретта и приходила в ужас при мысли совершить нечто, в чем не была до конца уверена, чего не так уж и хотела. Какой женой она стала бы для Гарретта? Да, они делились друг с другом самым сокровенным, и Гарретт, связанный узами чести, считал долгом джентльмена сделать ей предложение. Он хотел жениться на Анаис, несмотря на то что она никогда не предлагала ему больше, чем свою дружбу и благодарность за попытки облегчить боль от измены Линдсея.

Накрывая Анаис одеялами, Гарретт поднялся с кровати, поцеловал ее в макушку и ласково провел пальцем по ее щеке:

– Я всегда рядом, Анаис. Никогда не забывай об этом.

– Ты очень добр и хорош со мной, – отозвалась она, с улыбкой глядя на его расстроенное лицо.

– Но недостаточно хорош, по-видимому.

Наблюдая за отошедшим от кровати Гарреттом, Анаис последними словами ругала себя за то, что причиняет ему боль. Ей следовало согласиться выйти за него замуж, проявить признательность за то, что он желает видеть ее своей супругой, что хочет совершить такой благородный поступок. Но она не могла перестать думать о том, что если бы…

– Доброе утро, соня, – окликнула Энн, выглянув из-за двери. И тут же остановилась как вкопанная, заметив в комнате Гарретта и Роберта. – О, прошу прощения, я помешала?

– Ничуть, леди Энн, – любезно отозвался Роберт. – Я как раз заканчиваю свой визит к вашей сестре. Как и следовало ожидать, мой брат беспокоился за нее и желал лично убедиться в том, что с ней все в порядке.

Учтиво кивнув, Гарретт вышел из спальни. За ним последовал Роберт, закрывший за собой дверь.

– Самое время тебе проснуться! – улыбнулась Энн, направившись к постели Анаис. – Сегодня ведь рождественское утро. И ты, разумеется, не собираешься весь день валяться в кровати!

Анаис и забыла, что наступило Рождество. Энергично тряхнув головой, она попыталась очистить сознание от окутавшего его тумана.

– Лорд Реберн вернулся домой, как ты знаешь, – смущенно промолвила Энн. – Он все время справляется о тебе, фактически почти каждый час.

Анаис поморщилась от яркого света, струящегося из окон, и увидела очертания узких плеч сестры, выделявшихся в лучах солнца.

– Папа пострадал, у него серьезная рана на голове, но доктор Миддлтон заверил нас, что он окончательно поправится. Мама сидит у его постели, даже сейчас. Он спрашивал о тебе. Он чуть не обезумел при мысли о том, что ты оказалась в западне в своей комнате.

Анаис откинула одеяла и, стараясь обрести равновесие, оперлась рукой о деревянную стойку кровати.

– Я должна его увидеть.

– Позже. – Энн ухватила ее за талию и крепко обняла, укладывая обратно. – Сначала ты должна позаботиться о самой себе. Ты ничего еще не ела. Должно быть, умираешь с голоду!

Анаис почувствовала, как к горлу подступила тошнота, обычно сопровождавшаяся головокружением, и испугалась, что ее лицо приобрело мертвенно-бледный зеленый оттенок.

– Боюсь, прямо сейчас мне не до еды.

Энн пронзила ее озадаченным взглядом:

– Ну разумеется, ты должна хотеть есть. Ты почти ничего не ела вчера, а сейчас уже полдень. Тебе стоит по крайней мере перекусить тостом и яйцом в мешочек.

Представив текучий яичный белок и жирный яркий желток, Анаис ощутила новый неудержимый позыв к рвоте. Ее вывернуло наизнанку в ночной горшок, который поспешила подставить Энн. То немногое, что оставалось в желудке Анаис, хлынуло из нее с удвоенной силой, и к тому моменту, когда мучительный приступ закончился, во рту остался лишь горький привкус опийной настойки, ложку которой Роберт влил ей в горло прошлой ночью.

– У тебя ужасный цвет лица, Анаис. Милая, ты такого же оттенка желтого воска, как и лорд Уэзерби, – пролепетала сестра, забирая ночной горшок из дрожащих рук Анаис. – Ты не поверишь, но глаза у него желтые, как лимоны!

– Не сейчас, – прошептала Анаис, вытирая рот полотенцем, которое протянула ей Энн. Анаис не хотела слышать ни малейшего напоминания о том, что теперь они обязаны отцу Линдсея пищей и крышей над головой. Ей нужно было многое обдумать. Как, например, подготовиться к встрече с Линдсеем – первой встрече с той ужасающей ночи на маскараде? Как не выдать ненароком тайну, которую она так настойчиво держала при себе?

Нет, оставаться здесь было слишком опасно. Пребывание в этом доме, под одной крышей с Линдсеем, угрожало не только ее тайнам, но и ее сердцу. Несмотря на все, что произошло между ними, это проклятое сердце все еще билось для него. Ну почему оно не могло биться для Гарретта? Тогда все было бы намного проще. Но ничего и никогда не могло быть простым, если дело касалось Линдсея.

Анаис боялась, что так будет для нее всегда. Она была из тех, кто влюбляется раз и на всю жизнь, и эта любовь навечно принадлежала Линдсею. Так все еще и было, независимо от того, как сильно Анаис желала иного.

– Я позову Луизу? – осведомилась Энн. – Возможно, после теплой ванны тебе станет лучше.

– Это было бы замечательно.

Энн потянула за красный бархатный шнурок, чтобы позвонить в колокольчик и вызвать горничную.

– Джеральдина отправилась домой. Лорд Реберн послал лакея, чтобы сопроводить ее в деревню.

– Это очень любезно с твоей стороны – разрешить своей горничной вернуться к семье.

– Мать, разумеется, была в ужасе.

– Мать занята только самой собой. Она не видит дальше собственного носа. Если Джеральдина хотела вернуться к своим родителям, ты правильно сделала, позволив ей это, Энн. А что по поводу остальных слуг?

– Большинство вернулись домой, к семьям. Лорд Реберн собрал их адреса, чтобы можно было уведомить уехавших, когда можно вернуться. Кроме того, он побывал в нашем доме – точнее, в том, что от того осталось. Лорд Реберн взял с собой повозку, но спасти что-либо из нашего имущества ему не удалось. Там теперь один пепел. В любом случае лорд Реберн замечательно все устроил.

Да. Он всегда прекрасно справлялся с подобными задачами. Когда дело касалось заботы о людях, не было никого более самоотверженного, чем Линдсей. Очень жаль, что о себе самом он никогда не заботился с таким же рвением.

– Мало того, после визита на место пожара он вернулся домой только для того, чтобы переодеться. Боюсь, даже теперь он сильно занят, пытаясь вытащить местных архитекторов из их теплых постелей. Лорд Реберн решительно настроен как можно быстрее приступить к восстановлению нашего дома. Он – настоящий джентльмен, Анаис.

В сознании Анаис все в беспорядке кружилось, не говоря уже о желудке, который по-прежнему мучительно сжимался после приступа рвоты. Казалось, Анаис просто не могла думать здраво, понимая, что уже в самом ближайшем будущем она окажется лицом к лицу с мужчиной, которого любила всю свою жизнь. И что она должна ему сказать?..

– Как ты полагаешь, какой проект дома нам стоит предложить отцу? Мне скорее по душе новый готический стиль. Но с другой стороны, мне нравится и кое-что из романтизма…

– Милая моя, о чем ты болтаешь! – Анаис взглянула на сестру с укоризненной улыбкой. – Просто дай мне пару минут, чтобы сосредоточиться. Это обескураживает, когда ты пробуждаешься, приходишь в себя после воспоминаний о том, как падаешь из окна, и обнаруживаешь, что у тебя больше нет дома. Боюсь, мне несколько трудно принять все это.

– Прости, совершенно забыла о твоей ситуации. У меня-то были вся ночь и все утро, чтобы свыкнуться с тем, что произошло накануне. Поскольку жить нам теперь негде, придется остаться здесь до тех пор, пока тетя Милли не приедет из города и не заберет нас к себе. Но она появится тут только после окончания праздников. Как же мне жаль, что папа в свое время продал наш городской дом! – тяжко вздохнула Энн. – Если честно, мне тут совсем не нравится.

Младшая сестра внимательно посмотрела на Анаис и поцеловала ее в щеку.

– Я так рада, что ты наконец-то проснулась! Мама провела все утро с папой, лорд Уэзерби, видишь ли, только и делает, что ворчит – дескать, наши домочадцы нагрянули так неожиданно, свалились на него как снег на голову. Леди Уэзерби занята, она дает распоряжения слугам и следит за подготовкой рождественского ужина, а я чувствую, что только всем мешаю. Если честно, мне даже не с кем поговорить с тех пор, как Линдсей уехал в деревню. Я надеялась, что ты скоро проснешься и сможешь составить мне компанию.

– Да, дорогая, – сказала Анаис, снова опускаясь на кровать. – Наверное, теперь я действительно могу побыть с тобой. Только позволь мне принять ванну. А потом, после того, как мы сообразим, какую же одежду мне надеть – потому что я не могу ходить по дому в ночной рубашке и халате, – мы вместе пойдем навестить папу.

Когда Энн убежала в поисках служанки, которая должна была наполнить ванну водой, Анаис встала перед большим зеркалом в подвижной раме, располагавшимся рядом с ширмой для переодевания. Она развязала атласные ленты своей ночной рубашки, и та скользнула вниз с плеч, обнажая большие набухшие груди. Соски Анаис были более темными, чувствительными и, возможно, более раздутыми, чем раньше.

На левой груди Анаис красовался фиолетовый синяк, ярко выделявшийся на почти прозрачной плоти. В сознании тут же всплыло воспоминание о чувственном сне, заставившее Анаис чуть не задохнуться от волнения. Это именно там неистово прижимался к ней Линдсей, содрогаясь в оргазмических спазмах. Дрожащими пальцами Анаис провела по метке, оставленной страстным, ненасытным ртом Линдсея. Колени предательски ослабели, стоило ей провести кончиком пальца по контуру метки. Тот прекрасный сон был реальностью. Линдсей приходил к ней, и она позволила ему это – с готовностью приняла его.

О боже, как же она оказалась с ним этой ночью? Как позволила себе остаться с ним наедине в такой интимный момент? Ведь этого – нового появления Линдсея в своей жизни – она не должна была допустить ни за что!

Все разрушилось бы, узнай Линдсей о ней и Гарретте. К тому же существовала еще одна вещь, которую Анаис должна была предотвратить. Она не могла допустить, чтобы Линдсей узнал ее тайну.

Анаис еще раз внимательно рассмотрела синяк, и сон вернулся со всеми своими яркими, восхитительными деталями. В груди томительно сжалось, стоило вспомнить об этой воплощенной мечте. Это была прекрасная ночь, которая не могла повториться уже никогда. Анаис должна была пообещать себе, что больше не проявит слабость, не позволит Линдсею переступить черту. Она просто не может этого допустить.

Но как Анаис могла управлять своими чувствами, если превращалась в безвольную тряпку и дурочку, когда речь шла о Линдсее и ее любви к нему?..

Переодевшись в платье, которое прислала ей жена Роберта Миддлтона, Анаис отыскала комнату больного отца. Она застала любимого папу дремавшим, он откинулся на подушки, его голова была перевязана белоснежными бинтами, на которых проступала кровь. Роберт дал своему пациенту внушительную дозу опийной настойки, из-за чего тот ощущал себя так – по собственному меткому выражению – «словно в голове снаряды разрываются». Анаис долго сидела у изголовья, держа отца за руку, наблюдая, как опускаются и поднимаются в такт мерному храпу его покрытые щетиной щеки. Нетерпеливое, с нотками раздражения дыхание матери смешивалось со спокойным пыхтением отца, и Анаис почувствовала, что больше не может находиться в этой спальне, наблюдая за сидящей у кровати скверной женщиной, никогда не питавшей нежных чувств к своему мужу.

– У нас теперь нет ни гроша! – рыдала мать, и в ее голосе слышалось неподдельное отчаяние. – Все мои наряды, все мои драгоценности пропали! А еще новая мебель и ковры! Все, все погибло! Ну почему, почему это должно было произойти именно со мной?

– Дом и все его содержимое были застрахованы, мама, – резко бросила Энн. – Тебе стоит быть благодарной лорду Реберну за то, что он уговорил папу оформить новые полисы, которые стало выдавать страховое общество Ллойда. Весьма предусмотрительно, на мой взгляд.

– Да, но сколько времени пройдет, прежде чем все устроится? – вскричала мать, бросая гневный взгляд из-за плеча на дочерей, стоявших у изножья кровати. – Что, если лорд Реберн ошибался, когда рассказывал обо всех этих выплатах по страховкам? Какие у нас гарантии, что страховщики не подведут и выплатят все деньги, чтобы возместить то, что я потеряла?

– Что, ты одна потеряла? – скептически переспросила Энн. – Что мы все потеряли. И кроме того, я только и слышу, как ты сетуешь на потерю материального, всех этих вещей, которые очень легко заменить! Все могло быть гораздо хуже, мама. Ты могла потерять собственного мужа. Ты могла потерять Анаис.

Глаза матери остановились на едва не погибшей дочери. Между ними не было любви, и Анаис не питала иллюзий на сей счет. Но именно сейчас, увидев, как смотрит на нее мать, Анаис столкнулась с суровой, жестокой правдой. В этот самый момент нелюбимая дочь осознала: мать с удовольствием бросила бы в огонь ее, если бы это могло спасти пресловутые драгоценности.

Казалось бы, эта неприятная истина должна была причинить Анаис боль, поразить ее в самое сердце: шутка ли – понять, как мало ребенок значит для собственной матери! Но сказать по чести, Анаис не чувствовала себя уязвленной. Год назад она, возможно, не поверила бы, просто не поняла бы, как кто-то может быть столь корыстным. Но теперь Анаис в полной мере осознавала это, постигала, как устроен этот непростой мир. Она утратила свою наивность, прекрасно усвоив горькие уроки жизни.

– Теперь мне придется жить с сестрой вашего отца, – с яростью процедила мать, впившись злобным взглядом в спящего мужа. – И почему ваша сестра отправилась в Кадис на всю зиму? Мы могли бы остаться с ней. Она позаботилась бы обо мне.

– Мама, – укоризненно заметила Анаис, – Эбигейл только что вышла замуж! Ты не можешь упрекать ее в том, что она решила провести медовый месяц в теплых краях.

– Она в отъезде уже два месяца! Ей не стоит пропадать за границей до весны.

Анаис вздохнула:

– Даже если бы Эбигейл осталась дома на зиму, нет никакой гарантии, что мы могли бы одолеть такое расстояние по нынешней погоде. Путешествие на север Шотландии было бы непростым. Нет, благоразумнее будет отправиться к нашей тете и остановиться у нее до тех пор, пока Эбигейл не вернется домой весной.

– Полагаю, мы не можем рассчитывать на то, что дом восстановят к этому времени.

– Нет, мама. Дом не восстановят. Только чудо поможет сделать это уже через каких-то четыре месяца.

Мать презрительно фыркнула, гримаса отвращения исказила ее выдающейся красоты лицо.

– Тогда мне придется терпеть ее, мою золовку! Боже, я просто не выношу эту женщину – старомодную мымру с неприлично дряблым телом! У нее в доме не будет ни балов, ни званых ужинов, ни прогулок по роскошным садам. Только нестерпимые дни и вечера, проводимые в ее маленьком унылом домишке на Портман-сквер.

– Мама, – парировала Энн, – мы все в долгу у тети Милли за ее доброту к нашей семье. Она всегда была щедра и сердечна по отношению к нам.

– Я не могу жить там, – со злостью бросила мать. – Я не в силах выносить убогий дом этой Милли и окружающую ее компанию глупых женщин! И на дух не переношу это старомодное существо, которое она называет своей компаньонкой, – я не появлюсь в обществе этой девицы!

– Джейн всегда была серьезной поддержкой для Милли, – с вызовом заявила Анаис, оскорбленная тем, что мать позволяет себе порочить достоинства компаньонки тети. Анаис всегда считала Джейн своей хорошей подругой, и то, как мать пыталась запятнать честное имя добродетельной девушки, заставляло ее дрожать от ярости. Расчетливая мамаша и понятия не имела о том, что такое искренняя, настоящая дружба.

– Нет, Милли поддерживает это… это ничтожество на протяжении многих лет! Эта нахалка отнимает у Милли все – то, что должно принадлежать вам, девочки! Это могло бы пополнить ваше приданое, – сказала мать, стрельнув в дочерей грозным взглядом. – Все эти деньги, которые прячет Милли, могли быть вашими, если бы не эта коварная девчонка! И теперь мне придется терпеть присутствие неуклюжей Милли, сносить ее мерзкий домишко, бедную обстановку и крохоборство! Даже представить страшно, как я смогу показаться в свете… Что подумают мои друзья? О, ну почему муж Эбигейл решил улизнуть в Средиземноморье? Никто не считается с моими пожеланиями и моими потребностями!

– Не хочу больше слышать ни слова, – возмущенно бросила Анаис. – У Эбигейл медовый месяц. Так порадуйся за нее! Ей удалось заманить в свои сети богатого лорда. Разве не эту цель ты всегда преследовала?

– Я намечала такую цель для каждой из вас, но именно тебе не суждено добиться ничего подобного.

Анаис почувствовала знакомую боль от укола матери, но на этот раз колкость обидела ее меньше, чем это было бы еще год назад.

– Сообщи мне, как только папа проснется. Я навещу его, когда ты удосужишься освободить комнату. Полагаю, это случится очень скоро, ведь сострадание и привязанность по отношению к собственной семье никогда не значились в списке твоих приоритетов. Мы никогда не были для тебя важнее нового бального платья или приглашения на престижный званый вечер, не так ли?

– Неблагодарное, избалованное дитя! Мне стоило бросить тебя на улице на произвол судьбы!

Мать пригвоздила ее гневным взглядом, и Анаис неожиданно почувствовала, как к горлу снова подступает тошнота. Как же легко было матери отбросить ее от себя! Горькая правда жестоко сжала все внутри.

Анаис невольно спрашивала себя: не потому ли в эти последние месяцы и поселилась в ее душе бесчувственность, что она постепенно превратилась в такую же эгоистку, как ее мать? Переведя взгляд с матери на отца, по-прежнему спавшего в кровати, Анаис представила совсем другую картину. Это Гарретт находился в той постели, а она сама сидела у изголовья, изнывая от тоски по другому мужчине, пока тот, кто любил ее, беспомощно лежал рядом.

Она вдруг почувствовала себя очень утомленной – уставшей от переживаний по поводу того, что причиняет боль мужчине, от которого никогда не видела ничего, кроме доброты и сочувствия. Что ж, пришло время отпустить прошлое. Настал момент для поиска будущего. И в этом будущем, не уставала повторять себе Анаис, уже не будет Линдсея.

Глава 9

Клонящееся к закату солнце скользнуло из-за тяжелого серого облака, отбрасывая тени в гостиной и приглушая печальные воспоминания об утреннем визите к матери. Наступил вечер, шведский стол был уже сервирован к ужину в ожидании гостей, прибывших, чтобы принять участие в рождественских празднествах с лордом и леди Уэзерби.

Сейчас Анаис предпочла бы оказаться где угодно, только не в этой гостиной. Конечно, она могла бы попросить прислать поднос с закусками в ее комнату, но совесть не позволяла оставить Энн одну на Рождество. Праздник и без того был испорчен матерью, даже не попытавшейся привести себя в подобающее Рождеству настроение, хотя радовало уже то, что раны отца, очевидно, оказались не смертельно опасными. Нет, Анаис не могла бросить юную Энн в одиночестве, поэтому теперь и сидела на самом близком к камину диванчике, положив руки на колени и горячо молясь, чтобы выглядеть как можно более спокойной и беззаботной.

Ничто сейчас не было так далеко от правды, как это. Внутри у Анаис все болезненно сжалось, превратившись в один тугой комок нервов. Бедняжка твердила себе, что может сделать это, что способна держаться бесстрастно, так, словно ее сердце не было жестоко растоптано. Анаис уже удавалось это в те годы, когда она была неприметной дебютанткой. Определенно, можно было воспользоваться прежним умением еще раз.

Глядя вниз, на одолженное изумрудное шелковое платье, надетое на ней, Анаис нервно потеребила кружевную оборку на подоле своей юбки-колокола. Уняв дыхание, она принялась старательно изображать интерес к находившимся в комнате.

Лорд Уэзерби был пьян. Впрочем, в этом не было ничего необычного. Он играл в вист с лордом Уоллингфордом и доктором Миддлтоном, точно так же, как и мистер Пратт, священник церкви Святой Анны.

Взрыв хохота сорвался с губ Уэзерби, и он, одобрительно похлопав Уоллингфорда по плечу, сделал внушительный глоток портвейна.

– Молодец, мой мальчик, – нетрезво похвалил он Уоллингфорда. – Никогда бы не подумал, что ты попридержал этот туз!

– Я – человек-загадка, – сказал Уоллингфорд с лукавой улыбкой. Выглянув из-за плеча Миддлтона, он встретился с Анаис своим порочным взглядом и задорно подмигнул ей.

Анаис хорошо относилась к Уоллингфорду, несмотря на его репутацию развратника и бессердечного кутилы – или как там еще наследника герцога характеризовали многочисленные леди, с которыми он забавлялся, а потом бросал. Их четверка – Линдсей, Гарретт, Анаис и Уоллингфорд – жили поблизости, росли и играли вместе, присутствовали на одних и тех же светских приемах и торжествах. Но дружба Анаис с Уоллингфордом не стала крепче с годами, как это произошло в случае с Линдсеем. Когда Анаис исполнилось четырнадцать, Уоллингфорд стал держаться от нее на расстоянии, не позволяя себе быть ей сокровенным другом, подобно Линдсею и Гарретту. Он всегда был немного в стороне от Анаис и в то же время ни разу не допустил по отношению к ней ничего двусмысленного, ничего распутного. Анаис видела, как Уоллингфорд старательно играл роль развратника, бродя по бальным залам в поисках очередной добычи, и все-таки на самом деле был для нее не кем иным, как человеком, которого она знала с детства, который всегда был частью ее компании.

– Вы выглядите просто великолепно, леди Анаис! – окинув ее оценивающим взглядом своих темно-синих глаз, сказал Уоллингфорд. – Вам очень к лицу отсвет камина.

Анаис покраснела от комплимента и заметила, как глаза Уэзерби неожиданно пробежали поверх широкого плеча Уоллингфорда и остановились на ней, заставив в спешке отвести взор в сторону компании женщин, сидевших за соседним столом и игравших в лото. В пристальном, испытующем взгляде отца Линдсея читалось нечто тревожившее ее. Это было проникновение в самую глубину души, осведомленность. Глаза лорда Уэзерби красноречиво говорили Анаис, что он, возможно, прекрасно знает о ее тайне, о том, что она так отчаянно пыталась скрыть.

Прежде Анаис видела в этих глазах лишь хмельную распущенность. Но сегодня вечером в них было нечто более пугающее – ясность ума и четкое понимание.

– Давайте-ка составьте нам компанию, моя дорогая, – мягко позвала леди Уэзерби. – Миссис Пратт бьет нас в пух и прах! Нам с миссис Миддлтон не поздоровится, если вы не присоединитесь и не спасете нас.

– Благодарю вас, но – нет, – ответила Анаис, заставляя себя улыбнуться. – Боюсь, такого сильного сопротивления мне не выдержать.

– Я попрошу принести еще один шерстяной плед? Ваши плечи дрожат.

Словно по команде внимание всех гостей разом обратилось к Анаис, и она почувствовала, как лицо заливает густая краска. Лиф платья был отделан спущенным с плеч кружевным воротником, открывавшим шею и большую часть пышных грудей. Анаис нисколько не сомневалась в том, что тесный корсаж скрывал совсем немного ее плоти, которая сейчас прямо-таки пылала и, судя по всему, ярко краснела под излишне любопытными взглядами.

Ах, как бы Анаис хотелось, чтобы леди Уэзерби не была такой заботливой!

– Линдсей, дорогой, – окликнула леди Уэзерби, – ты ведь принесешь плед для Анаис, не так ли? Из этого окна так сильно сквозит! Уверена, она может простудиться.

Объятая ужасом, Анаис повернулась и увидела Линдсея, который только что вошел в комнату и теперь стягивал толстую кашемировую шаль со спинки удобного, с подголовником кресла. Все тело Анаис напряглось, когда он неспешно направился к ней. Это была их первая официальная встреча с памятной ночи на Торрингтонском маскараде. Линдсей приходил к Анаис накануне ночью, но выглядел он тогда совершенно иначе, чем сейчас.

Его лицо казалось безучастным. В зеленых глазах, цвет которых всегда напоминал Анаис насыщенный оттенок ирландского мха, сквозила осторожность. Эти глаза причудливо сверкали, теперь она замечала в них странное мерцание, которого никогда прежде не видела. Кудрявые волосы Линдсея отчаянно нуждались в стрижке, теперь они спускались до плеч вьющимися прядями, и Анаис почувствовала нестерпимое желание пробежать пальцами по этой густой шелковистой копне. Она прекрасно помнила, каково это – чувствовать, как мягкие пряди проскальзывают через пальцы. Анаис не понимала почему, но было в этих растрепанных, старомодно уложенных волосах нечто заставлявшее ее смотреть на Линдсея более пристально, чем следовало.

Наконец взгляд Анаис скользнул к его губам, и она затрепетала, не в силах скрыть своего волнения при виде его подбородка, покрытого черной бородой. Анаис никак не могла справиться со своим телом, предательски напоминавшем о прикосновениях этой густой бороды к ее бедрам и животу. Каким же эротичным это было – ощущать царапанье его жесткой щетины, одновременно наслаждаясь нежными поглаживаниями его шелковистого языка! Анаис невольно вспомнила свой чувственный, бросающий в жар сон. Глядя теперь на Линдсея, она сильно дрожала при мысли о том, что все это происходило на самом деле.

Анаис не могла позволить Линдсею ни понять, что помнит каждый страстный момент в его объятиях, ни узнать, что на самом деле у нее на сердце. Она всеми силами должна была продолжать разыгрывать эту пьесу, которую сама же и написала, и придерживаться роли, которую сама себе уготовила.

Анаис стоило действовать так, будто она не помнила о том, что была в постели Линдсея. Притворяться, что ее не волнует ни он сам, ни их дружба. Анаис могла сделать это. За последнее время она стала весьма искусной в притворстве. По сути, настолько искусной, что могла сделать вид, словно не отдавала Линдсею девственность в конюшне, словно последних десяти месяцев душевной боли и вовсе никогда не было.

Она отмахнулась от всех страданий, заменив их состоянием бесчувственного вакуума, заставлявшим ощущать себя холодной, одинокой и опустошенной. Она была абсолютно пустой внутри. Этакая выскобленная дочиста, белоснежно чистая оболочка на месте, где когда-то существовала ее душа. Законсервированное, безжизненное пространство. И леденящий холод внутри.

– Шаль.

Линдсей остановился перед Анаис. Вместо того чтобы протянуть ей платок, он опустился на колени и укутал ее плечи кашемиром с пейслийским узором. Их взгляды встретились. Линдсей откровенно, без тени смущения уставился на Анаис, совершенно не принимая во внимание тот факт, что невольными свидетелями их встречи стали все гости его родителей.

Но с другой стороны, для присутствовавших на торжестве Линдсей и Анаис были лучшими друзьями. Никто, кроме Линдсея и Гарретта, не знал, что она подарила невинность Линдсею. Ни одна живая душа не догадывалась, что они уже не были друзьями, потому что Анаис застала Линдсея за непристойным поведением в компании той, кого искренне считала своей подругой.

Гости дома видели лишь мужчину и женщину – друзей детства, – уединившихся, чтобы посекретничать после долгого расставания.

– Лучше? – спросил Линдсей, растирая ее плечи большими сильными ладонями.

Собрав шаль в складки пальцами, Анаис покрепче обернула ее вокруг своих рук, чтобы надежнее укутать грудь.

– Да, спасибо.

– Мне сказали, что ты больна, – тихо произнес Линдсей.

Заметив, что в его глазах сияет нечто большее, чем обычное любопытство, Анаис поспешила отвести взгляд:

– Я уже иду на поправку.

– Ты бледная, словно призрак. Сама на себя не похожа. Я слышал, что у тебя проблемы с сердцем.

– Я как раз на пути к выздоровлению.

– Неужели всему виной разбитое сердце? – спросил Линдсей еле слышно, почти шепотом.

Анаис не смогла удержаться от желания снова взглянуть на него. Увидев боль в глазах Линдсея, ей захотелось четко дать понять: его поведение не имеет ровным счетом никакого отношения к ее недугу. Он тут совершенно ни при чем. Недомогание – лишь результат ее собственного легкомыслия.

– Я подхватила инфекцию, когда находилась в Париже. Это плохо сказалось на моем сердце.

Глаза Линдсея буквально впились в нее, и Анаис снова быстро отвела взгляд. Она еще крепче обвила платок вокруг рук, притворяясь, будто хочет посильнее укутаться и спрятаться от пристального взгляда Линдсея.

– Какая восхитительная накидка! – пробормотала Анаис, пробежав пальцами по плетеной бахроме.

– Персидская. Я купил ее для матери на крытом базаре в Константинополе.

Глядя вниз, на бледный узор из зелени и роз, Анаис старательно избегала глаз Линдсея и вопросов, которые – она нисколько в этом не сомневалась – лихорадочно метались в его мозгу.

– Очень красивая.

– Не такая красивая, как ты. О нет, Анаис не была столь красивой, она знала это, даже если бы Линдсей не переметнулся к Ребекке с такой готовностью.

– Как тебе понравилось в Константинополе? Полагаю, ты всегда горел желанием его увидеть.

Он резко поднялся и посмотрел на нее сверху вниз:

– Город полностью оправдал мои ожидания. Динамичный и роскошный, наполненный культурой и экзотическими сказками. Я, однако, не наслаждался обстоятельствами, которые забросили меня туда.

Анаис по-прежнему настойчиво избегала поднимать на Линдсея взгляд. Он явно изводил ее, колко напоминая о былом. Анаис не собиралась втягиваться в словесную войну, которую он так жаждал развязать. Прошлое оставалось прошлым, и ничего уже нельзя было изменить. Нейтральное общение – вот то, к чему ей стоило прийти с Линдсеем.

– Ты, должно быть, с колоссальным интересом изучал эту культуру, ведь ты так напоминаешь одного из тех восточных деспотов, которых я видела в своих книгах! Что-то вроде всех этих графов в книгах Дюма. – Указав на его одеяние, Анаис попыталась придать своему тону веселости, но голос прозвучал вымученно. Она вздрогнула, заметив, как сузились глаза Линдсея.

– Деспот? – переспросил он. – Или я – граф Монте-Кристо? Насколько я помню, этот граф оказался преданным своей возлюбленной и своими друзьями, я ведь не ошибаюсь?

Взгляд Анаис скользнул по лицу Линдсея и остановился на его плечах. Длинный черный бархатный камзол «деспота» был распахнут, под ним виднелся шелковый жилет насыщенного темно-красного цвета. Золотое шитье обрамляло манжеты праздничного камзола, а необычный воротник-стойка был выполнен в стиле «мандарин». Камзол выглядел довольно странно, но Анаис не могла не признать, что такой покрой очень подходил к высокой фигуре и широким плечам Линдсея. Цвет наряда казался особенно ярким на фоне его темных волос и загорелой кожи. Определенно, весь его облик нес на себе отпечаток восточной необузданности. Эти растрепанные отросшие волосы и поцелованная солнцем кожа, не говоря уже о бороде – том, что ни один уважающий себя джентльмен не отрастил бы и уж тем более не стал бы носить в обществе женщин, – все это имело привкус дикого восточного декаданса. Но если какой-нибудь англичанин и мог достойно выдержать сравнение с обольстительным султаном, то это, безусловно, был Линдсей.

Настороженность в зеленых глазах, казалось, исчезла, и его губы растянулись в медленной, чувственной улыбке, перевернувшей у Анаис все внутри.

– Борода тебя оскорбляет? Мать пришла в ужас, когда только-только увидела меня. Мне не преминули напомнить о том, как старомодно и не по-джентльменски носить растительность на лице в присутствии леди. Но ведь мне и без того никогда особенно не удавалось играть в джентльмена, не так ли?

Сглотнув стоявший в горле комок, Анаис в который раз усилием воли удержалась от желания взглянуть на него. Вместо этого она принялась внимательно рассматривать камин, украшенный гирляндами из еловых веток и связками остролиста и лавра. Анаис наблюдала, как оранжевые язычки пламени прыгают и танцуют в очаге, потрескивая стреляющими искрами, пока традиционное рождественское полено горело ярко и горячо. Она старательно изображала интерес к камину, чтобы не отвечать на этот острый, язвительный вопрос. О нет, она не позволит Линдсею втянуть себя в разговор и начать обсуждение того, чему лучше остаться невысказанным!

Так Анаис и сидела на своем месте, гадая, когда он утомится ее молчанием и отойдет к другим, более разговорчивым гостям. В конце концов Линдсей уселся рядом на диване, заняв подушку справа от Анаис.

– Почему ты сбежала от меня?

Вопрос прозвучал тихо, но самым мрачным из возможных тонов, в манере, красноречиво говорившей о едва сдерживаемом гневе. Этот резкий тон скользнул по нервам Анаис, разжигая ее собственную злость.

– Я искал тебя повсюду. Ты хоть знаешь об этом?

Да, она знала. Линдсей почти каждый день приезжал к ней домой, а когда Анаис убедила горничную сказать, будто она уехала в Лондон, отправился разыскивать ее там.

– Почему ты сбежала, Анаис?

– Ты прекрасно знаешь ответ на этот вопрос. И я попросила бы не говорить о подобных вещах здесь, – ответила Анаис, улыбаясь пристально наблюдавшей за ними леди Уэзерби.

– Где мы можем поговорить? – не унимался Линдсей, прижимаясь к Анаис все сильнее. Сейчас он был так близко, что его дыхание щекотало ей ухо. – Потому что нам нужно все обсудить, Анаис.

– Нам не о чем говорить. И нечего больше обсуждать. Я видела все своими глазами. Я узнала правду. Не нужны никакие объяснения.

– Взгляни на меня.

О, как бы Анаис сейчас хотелось, чтобы здесь появился Гарретт! Он помог бы ей выпутаться из этой в высшей степени неловкой, взрывоопасной ситуации. Ему всегда с необычайным блеском удавалось ее спасать. Гарретт мог бы спасти Анаис и теперь, освободив от чувственного взгляда Линдсея и воспоминаний об этих восхитительных губах, осыпавших поцелуями ее тело.

Рука Линдсея скользнула по парчовой подушке. Его пальцы коснулись дрожащих пальчиков Анаис, и он переплел их со своими, скрывая этот неподобающий в светском обществе жест в складках ее юбки.

– Пожалуйста, взгляни на меня.

Анаис отчаянно боролась с собой, стараясь не поддаваться отчаянной мольбе, звучавшей в голосе Линдсея, но чувствовала, как тает ее решимость, пока он все крепче сжимает ее пальцы своими… Спасение, однако, пришло – в лице Уэртинга, престарелого дворецкого Уэзерби.

– С вашего позволения, госпожа, – произнес он, обращаясь к леди Уэзерби. – Миссис Дженнингс и ее помощницы из магазина одежды ждут в прихожей, желая видеть леди Дарнби и ее дочерей.

– Прекрасно, – отозвалась леди Уэзерби. – Проводите их в темно-красную гостиную, Уэртинг. Мы прямо сейчас к ним выйдем.

Леди Уэзерби поднялась с кресла и окинула взглядом гостей.

– А почему никто не идет в танцевальный зал? Там сервированы горячие блюда, а позже мы сможем немного потанцевать. Энн, – окликнула леди Уэзерби, направляясь к девушке, чтобы взять ее за руку, – пойдем со мной. Давай сначала разберемся с твоей одеждой и позволим Анаис побыть еще несколько минут с моим сыном. Уверена, они горят желанием наверстать упущенное и наговориться за все прошедшие месяцы разлуки.

– Это было бы замечательно, леди Уэзерби, – ответила Энн, бросив молящий о прощении взгляд в сторону Анаис.

– Что ж, тогда пойдем, – скомандовала леди Уэзерби, сжав руку Энн в своей ладони. И, потянув за собой Энн, хозяйка дома удалилась, плотно закрыв дверь.

– Мне придется расцеловать маму за это!

Повернувшись на своей подушке, Анаис увидела, что Линдсей смотрит на нее, порочно усмехаясь.

– Думаю, мне тоже лучше пойти туда. В самом деле, мне не стоит пренебрегать возможностью заказать у миссис Дженнингс новый гардероб. Я ведь, разумеется, не могу по-прежнему брать платья взаймы у миссис Миддлтон, не так ли?

– Конечно нет. – Анаис заметила, как глаза Линдсея скользнули вниз по ее шее к выпирающим из декольте белым выпуклым грудям, которые явно не умещались в лифе. – Очевидно, миссис Миддлтон недостает такого роскошного бюста, которым тебя любезно наградили боги.

– Это было единственное платье, которое подошло для появления на публике, – произнесла Анаис, задыхаясь от волнения, когда Линдсей внезапно придвинулся еще ближе.

Его аромат окутал Анаис, мгновенно возвращая к ярким событиям прошедшей ночи. Она чувствовала тот же самый запах, когда Линдсей лежал поверх нее, – это был пряный, мужской аромат. Анаис задрожала всем телом, вновь переживая ощущения, которые Линдсей пробудил в ней, и принялась отодвигаться – до тех пор, пока не почувствовала между лопатками твердый подлокотник.

– Ты нужна мне… – Он последовал за ее движением. Грудь Линдсея оказалась так близко, что Анаис почувствовала мускулистые контуры его живота, который вздымался и опадал у ее округлого холмика. – Я хочу тебя вернуть. Ты отчаянно нужна мне, ты должна быть частью моей жизни! – Рука Линдсея потянулась мимо плеча Анаис, и его пальцы ухватились за край дивана, словно заключая ее в плен. – Никогда и никто не был нужен мне больше, Анаис. Я просто не могу выносить…

– Я прощаю тебя.

Анаис выпалила это поспешно, с судорожным выдохом, который, как она боялась, прозвучал слишком хрипло. Ее дыхание окончательно сбилось, ее грудь угрожала совсем вывалиться из чересчур тесного корсажа чужого, совершенно не подходящего ей платья. Голос треснул и надломился, заставив плечи Линдсея напрячься, а его горящий решительный взгляд – впиться в нее.

– Прошу прощения? – произнес Линдсей, четко выговаривая каждое слово.

– Я тебя простила.

Анаис услышала за спиной, как его пальцы впились в шелковую обивку дивана.

– Простила меня? – Он выглядел ошеломленным. Его взгляд скользнул по ее дрожащим губам, потом метнулся к ее глазам. – Как это возможно, если мы расстались при таких ужасных обстоятельствах? Ты даже не позволила мне все объяснить, оправдаться, принести свои извинения – и, несмотря на это, ты прощаешь меня?

– Прощайте, и прощены будете.

Анаис не собиралась произносить эти слова, но они легко сорвались с губ. Сколько раз приходской священник проповедовал им эту истину из Евангелия от Луки? Сколько раз они слышали эти слова, пока росли? Эта фраза стала волшебным заклинанием Анаис, ее мантрой. Ей так отчаянно требовалось верить в справедливость этих слов.

– За что же тебе быть прощенной, Анаис? Ведь это я, именно я прошу у тебя прощения!

Анаис следовало уйти раньше, чем она еще больше бы все усложнила. Линдсей ни за что не отступил бы. Он выпытывал бы, пытался бы ослабить ее оборону, не унимался бы до тех пор, пока не выяснил, что хотел. Анаис не могла позволить ему добиться своего.

– У тебя есть мое прощение, а теперь позволь мне уйти.

– Почему ты так поступаешь, ведь я не сделал ничего, чтобы заслужить твое прощение! Как ты можешь с такой легкостью мириться с тем, что я натворил?

– Потому что я должна сделать это, – прошептала она, закрывая глаза. – Потому что не мне судить тебя и назначать тебе наказание. Я ни в коем случае не имею в виду, что простила тебя, потому что считаю твое поведение допустимым, – я ведь действительно так не думаю. Скорее я подразумевала иное: я понимаю, почему ты сделал то, что сделал.

– Ах вот так, значит, без малейшего труда! – Линдсей щелкнул пальцами перед ее носом. – В мгновение ока, без единого слова упрека ты прощаешь меня за предательство своей веры и всего, что нас связывало? Как это может быть? Как ты можешь прощать меня вот так, с легкостью, играючи? Черт возьми, – яростно выругался он, – я даже не приблизился к тому, чтобы простить самого себя за то, что совершил!

– Я продолжаю жить своей жизнью, Линдсей. Прошлое – это прошлое. Оно забыто и прощено.

– Забыто? – Линдсей сжал лицо Анаис в своих ладонях, заставив ее посмотреть в его глаза. – Ты не можешь так думать. Ты не забыла меня. Твое тело не забыло меня…

Анаис стойко выдержала этот взгляд, из последних сил подавляя предательскую слабость в обмякшем теле.

– Нас многое связывало в прошлом. Это было восхитительно и пылко. Но наши пути расходятся, у нас разное будущее.

Анаис попыталась выскользнуть из рук Линдсея, но он схватил ее за талию.

– Неужели ничего не осталось, Анаис? – Линдсей положил ладонь поверх ее груди, потом указательным пальцем обвел ее контуры, ощущая, как учащенно бьется сердце. – Ты больше не чувствуешь меня здесь?

Анаис пыталась найти в себе силы, чтобы солгать Линдсею. «Всякое дело вначале трудно», – твердила она себе. Стоит обмануть один раз, и дальше будет намного легче. «Это для его же блага», – крутилось в голове, хотя Анаис прекрасно знала, что это было ложью. Это нужно было сделать ради себя самой, ради собственного душевного покоя.

– Ничего не осталось, Линдсей, кроме воспоминаний. Думаю, будет лучше оставить прошлое там, где ему и надлежит быть, – позади.

– Нет, я не сделаю этого. Я не могу, не могу это сделать! Черт побери, я не отношусь к твоему прошлому, я – твое будущее, Анаис! Я всегда это знал, точно так же, как и ты сама.

– Многое изменилось. Уже слишком поздно вытаскивать прошлое на свет божий.

– Это неправда, это не может быть правдой!

– Боюсь, речь идет не только о тебе, обо мне и о том, что произошло почти год назад.

Его пальцы, сжимавшие плечи Анаис, впились в ее кожу.

– Что это, черт возьми, ты говоришь? Ты… ты… – Лицо Линдсея побледнело, из глубины его горла исторгся сдавленный мучительный звук. – Ты нашла кого-то еще? Любишь другого мужчину? Броутона…

И он едва не задохнулся от потрясения.

Во второй раз ложь должна была получиться легче, Анаис знала это. Но почему же ей было так тяжело обмануть? Почему Анаис не могла заставить себя смело взглянуть в полные боли глаза Линдсея и сказать, что она больше его не любит?

Воспользовавшись тем, что хватка Линдсея ослабла, Анаис выскользнула из его рук и соскочила с дивана.

– Мне жаль, если я заставила тебя страдать, Линдсей. Это было неумышленно. Я никогда не хотела причинить тебе боль, и точно так же я знаю, что ты никогда не собирался причинять боль мне.

Глаза Линдсея потемнели, и он поднялся с дивана, направившись к Анаис с такой мрачной решимостью, что она отпрянула. Линдсей шаг за шагом приближался к отступавшей Анаис, пока та не вжалась спиной в дверь. Встав возле Анаис, он пронзил ее смелым, испытующим взглядом.

– Ты была создана для одного мужчины, – с горячностью произнес Линдсей. – Рождена для одного-единственного мужчины. Ты – моя.

Его голос сорвался на болезненный шепот, руки метнулись вперед, ладони с силой уперлись в дверь, снова надежно пленяя Анаис.

– Ты была создана для того, чтобы любить меня, Анаис! И сейчас ты пытаешься убедить меня в том, что то мимолетное счастье, которое у меня было, то блаженство испытать тебя на вкус, все то сокровенное, что ты отдала мне, никогда уже не сможет стать моим?

Жар в его глазах опалил Анаис, и она отвела взгляд. Анаис никогда прежде не видела Линдсея в таком взрывоопасном состоянии. Его необузданность обескураживала, нервировала…

– Я замерзла, – дрожа, пролепетала Анаис. Она лгала и ненавидела себя за то, что вела себя словно робкая и слабая. Но ей требовалось убежать, спастись от сокрушительной силы и потребности, которые она видела в глазах Линдсея, – той отчаянной потребности, которая наверняка засияла бы и во взгляде Анаис, если бы, конечно, она позволила себе задержаться здесь, с ним, еще хотя бы на мгновение.

– Ты дрожишь, да, – тихо произнес Линдсей, наклонившись к шее Анаис и вдыхая ее аромат. Он прижимался так близко, что Анаис чувствовала легкое прикосновение его губ к мочке своего уха. – Но эта дрожь вызвана не холодом, а голодом – сексуальным голодом.

– Нет! – запротестовала Анаис. Она закрыла глаза и откинула голову назад, вжавшись в дверь.

– Да. Сейчас твое тело пробудилось рядом с моим. Точно так же, как это было прошлой ночью. Ты ведь все помнишь, не так ли? Это ощущение моего тела поверх твоего… Мои губы, порхавшие над твоей кожей, шершавость моего языка, омывавшего твое лоно, пока ты трепетала на пике блаженства, мечась подо мной…

Веки Анаис предательски распахнулись. И тут она заметила – увы, слишком поздно! – вспышку осознания в его глазах.

– Конечно ты помнишь! Ты сейчас дрожишь, потому что прекрасно помнишь все, что я делал с тобой и что ты тогда ощущала. Ты дрожишь потому, что помнишь, каково это – быть заполненной моим членом, помнишь наслаждение, которое испытывала, когда он все глубже вторгался внутрь тебя. И ты хочешь этого снова. Ты хочешь того, что я способен дать твоему телу. Ты хочешь того, что могу дать тебе только я.

– Я ничего не помню. – Дыхание Анаис участилось, ее соски превратились в упругие бутоны, которые терлись о корсет, заставляя самую сокровенную частичку ее тела возбужденно сжиматься.

– Я пометил тебя, – мрачно произнес Линдсей, заставляя ее ноги подкашиваться. – Помнишь, как я позволил себе излить семя на твой живот? Я посасывал твои груди, погрузившись в забытье оргазма… Скажи мне, как ты спрячешь мою метку на своей груди, Анаис? Когда деревенская швея захочет снять с тебя мерки, как ты утаишь метку, оставленную моим ртом, – моей страстью?

Анаис инстинктивно прикрыла ладонью выпуклость своей левой груди. Порочно, торжествующе улыбнувшись, Линдсей оторвал пальцы Анаис от ее плоти и опустил кружевной воротник лифа так, чтобы обнажить вершину ее груди, которая и без того чуть не вываливалась из тесного корсета. Не остановившись на этом, он подцепил пальцем край льняного корсета и дергал вниз до тех пор, пока наружу не показался маленький фиолетовый синяк рядом с ареолой.

– Вот свидетельство прошедшей ночи, которое нельзя отрицать. – Наклонившись к пышной груди, Линдсей поцеловал Анаис так нежно, что она едва не застонала от удовольствия. – Ты все еще собираешься отпираться? Неужели будешь притворяться, что мы не сгорали от страсти друг к другу? Будешь изо всех сил уверять, будто в тот самый момент, когда ты пылко металась подо мной, когда я ставил на тебе свою метку, думала о ком-то другом? Представляла того, кто, как ты ошибочно полагаешь, заменит меня в твоем сердце?

– Я прощаю тебя. – Анаис тяжело дышала, силясь успокоить разгулявшиеся чувства и вспомнить свою мантру. – Хватит на этом, достаточно.

– Нет, не достаточно! – взревел Линдсей, с силой ударив по двери позади Анаис. – Мне не нужны такие легкие уступки! Я хочу твоего гнева. Хочу чувствовать его. Хочу видеть его. Неужели ты не понимаешь? Мне не нужна твоя покорность. Эта покорность означает, что я одержал над тобой верх. Кипи от ненависти ко мне, кричи на меня – ударь меня, в конце концов! Но не стой передо мной вот так и не притворяйся, будто твое сердце не несется вскачь, а твое тело не молит о моих прикосновениях!

– Пожалуйста, не делай этого, – прошептала Анаис, боясь поддаться искушению, воплощением которого был Линдсей. Его пальцы пробежали по ее горящей щеке, и он склонился так низко, что она могла ощутить его дыхание на своих губах.

– Заставь меня потрудиться ради тебя, Анаис. Заставь меня заслужить твое прощение. Только не вручай его мне вот так покорно, не уступай. Год назад ты заставила бы меня из кожи вон лезть, ведь я так ужасно оскорбил тебя! Где же твое хваленое ощущение правильного и неправильного?

– Чего ты от меня хочешь? – вскричала она. – Что еще я могу тебе дать? Больше, чем уже отдала?

– Шанс искупить свою вину, стать лучше в твоих глазах. Еще один шанс заслужить твою любовь. Еще один шанс для нашего совместного будущего.

Анаис стойко выдержала его пронзительный взгляд, стараясь не обращать внимания на то, как волнительно вздымается и опускается ее грудь с каждым резким, судорожным вздохом.

– Я не хочу будущего с тобой. Я не хочу твоей любви.

Голова Линдсея резко запрокинулась, словно Анаис и в самом деле ударила его. Она больно прикусила губу, борясь с настойчивым желанием откинуть назад прядь волос, упавшую на бровь Линдсея. Как легко ей было раньше протянуть руку и коснуться его! Помнится, Анаис всегда поправляла его шейный платок и проводила рукой по его волосам, чтобы смахнуть непокорные локоны с брови. Каким обыкновенным, каким правильным это казалось тогда – просто протянуть руку и почувствовать его кожу под своими пальцами. Когда-то они были так близки! Теперь же стали чужими друг другу.

Вздыхая, Анаис грустно улыбнулась мужчине, который одно время был ее рыцарем в сияющих доспехах, ее спасителем, ее возлюбленным. Проблески воспоминаний об этом мужчине еще можно было разглядеть под измученной страданиями оболочкой. Анаис видела его, прежнего Линдсея, который пытался вылезти из окутавшей его тьмы. Но она старалась не замечать этих усилий – старалась притвориться, что не ощущает ничего, кроме безразличия. И все же безразличие не стало бы так будоражить ее кровь…

– Ты говоришь, что прощаешь меня. И все же не хочешь, чтобы я присутствовал в твоей жизни?

– Я понимаю, почему все это произошло. Тебе больше не нужно притворяться, Линдсей. Я знаю твою тайну.

– Да что ты можешь знать?

– Что ты не собирался соблазнять Ребекку той ночью, ты просто ошибся, приняв ее за меня. – При этих словах лицо Линдсея побледнело, и Анаис увидела, как его рука сжалась в кулак. – Ты не предавал меня, не так ли? За тебя это сделала твоя пагубная привычка.

– И что же это за пагубная привычка? – резко бросил Линдсей, отодвигаясь от Анаис, которая все-таки успела заметить блестевший в его глазах страх.

– Опиум. Я знаю об этом все.

– Опиум? – в придушенном крике сорвалось с его губ.

– Ты не должен лгать, – прошептала Анаис. Она с неохотой подняла глаза на Линдсея и увидела в его лихорадочном взоре отчаяние и тревогу. – Тебе не нужно беспокоиться, Гарретт мне все объяснил.

– Что он тебе наговорил?

– Он рассказал, что во время обучения в Кембридже ты открыл для себя притягательное очарование опиума.

– Допустим, а кто, черт возьми, не поддавался этому искушению? – прогремел Линдсей. – На тот случай, если ты не слышала, я скажу, что курение опиума, поедание опиума, питье опиума – обычное дело. Нет ни одного светского салона, в котором не было бы курительной комнаты. Нет ни одного поэта или писателя, который не прибегал бы к этому средству, чтобы время от времени поднять себе настроение, обострить свои чувства, позволить словам легко литься из-под пера: Байрон, Шелли, Диккенс, Дюма – все они баловались этим. Нет ни одного мужчины из круга моих знакомых, который время от времени не экспериментировал бы с опиумом, – и Броутон, кстати, не исключение.

– Опиум – очень плохой союзник, фальшивый друг. Опиум может притвориться смышленым слугой, Линдсей, но на самом деле он – опасный хозяин.

– Он – не мой хозяин!

– Гарретт говорит, что у тебя развилось… что-то… что-то вроде зависимости.

Линдсей снова прильнул к Анаис, взяв ее лицо в свои ладони.

– У меня нет, действительно нет никакой пагубной привычки.

Вскинув подбородок, Анаис вызывающе посмотрела на Линдсея:

– Перед тем как встретиться со мной на террасе во время Торрингтонского маскарада, Гарретт был с тобой, и ты курил опиум…

– Я не курил, я вдыхал благовония с добавкой опиума. Это – совершенно другая вещь.

– Курить опиум, вдыхать – да какая разница? – сдавленно прошипела Анаис. – Это – то, на что я не могу закрыть глаза, с чем не могу смириться!

Лицо Линдсея покраснело, он явно стыдился того, что ей известна его тайна, но Анаис и не думала ослаблять свой напор: она прекрасно знала, что владеет оружием, способным уничтожить этого мучителя.

– Я не хочу будущего с тобой, Линдсей. Я не буду стоять в сторонке и безропотно наблюдать, как ты выставляешь себя на посмешище в состоянии, которое я имела несчастье лицезреть в нашу последнюю встречу. Меня передергивает от отвращения всякий раз, когда я вспоминаю, как ты шатался и спотыкался, пытаясь подойти ко мне!

– Той ночью я находился под действием наркотика, который мне подмешали. Я брал тот пирог, не зная, что там была эта дрянь. Я на самом деле думал, что это обычный пирог. Но в том куске был добавлен не опиум. Это был гашиш – я никогда его не употреблял. Никогда не делал этого перед той ночью, никогда не делал этого и после, клянусь тебе!

– Но с тех пор ты употребляешь опиум, не так ли?

Линдсей спал с лица и с досадой отвел взгляд, не находя в себе сил взглянуть в глаза Анаис. Его облик только подтверждал ее подозрения.

– Теперь это не имеет значения, верно? Я не могу быть сторонницей твоей привычки. Я не собираюсь игнорировать ее, как твоя мать игнорирует слабости твоего отца. И не позволю себе связать жизнь с мужчиной, который может перепутать свою жену с другой женщиной, бесцельно блуждая под воздействием опиумного тумана, окутавшего его разум! Я никогда бы не смогла ни жить вот так, ни подвергать подобному испытанию своего ребенка. Отец – это тот, кого ребенок уважает, а никак не стыдится!

– Так вот что ты обо мне думаешь? – произнес Линдсей сокрушенным голосом. – Ты считаешь, что я – такой же зависимый от опиума, как Де Квинси? Ты думаешь, что моя жизнь – это то, что описано в его книге?

– Я не читала «Исповедь англичанина, употреблявшего опиум». И не горю желанием делать это. Мне хватило того, что я воочию видела влияние опиума и то, какое разрушительное действие он оказывает на тебя.

– Ты думаешь, что опиум управляет моей жизнью? Что я не могу без него обходиться? Что я не могу отказаться от его употребления?

Анаис не могла вынести даже мысли о Линдсее, отравляющем свое тело опиумом на протяжении всех этих лет. Она не желала смотреть на Линдсея, точно так же как на его отца, поэтому отвела взгляд от него – мужчины, которого любила всю свою жизнь, – не в силах смириться с горькой, причиняющей страдания правдой о нем.

– Взгляни на меня, Анаис, – молил Линдсей, по-прежнему сжимая ее лицо в своих ладонях. – Разве я похож на человека, находящегося во власти вредной привычки?

Боль, рвавшая грудь Анаис, была мучительной и наверняка такой же сильной, как страдание, исказившее лицо Линдсея. Отрицать правду о своей любви к нему было все равно что ударять себя ножом в самое сердце. Анаис снова и снова ощущала острые касания лезвия вины, входившего все глубже – до тех пор, пока она едва ли могла дышать.

– Скажи мне, Анаис, скажи, что у меня есть еще один шанс завоевать тебя, – шептал Линдсей дрожавшим, еле слышным голосом. – Пожалуйста, скажи мне, что я не потерял тебя!

Если бы у Анаис не было собственных тайн, которые нужно было скрывать, если бы не было стыда, мешавшего ей открыть свои чувства, она бросилась бы в объятия Линдсея и расплакалась бы, крепко сжимая его, умоляя не отпускать ее. Она могла бы простить Линдсея, могла бы простить даже ту злосчастную ошибку в коридоре с Ребеккой, но не могла простить того, что совершила сама. У нее не было волшебной палочки, способной стереть прошлое. Анаис сама себе вырыла яму. И теперь должна была находиться на самом ее дне.

С тяжелым сердцем и глазами, которые жалили горькие слезы, Анаис встретилась взглядом с Линдсеем, стойко выдержала его молящий взор и заставила себя смело солгать:

– Любовь прошла, Линдсей. Ну а теперь, если ты позволишь, я уйду прежде, чем кто-нибудь начнет меня искать.

Глаза Линдсея сузились, и он пристально посмотрел на нее:

– Ты не простила меня. Вместо этого ты меня мучаешь.

– У меня нет ни малейшего желания мучить тебя, Линдсей. Я простила тебя и смирилась с тем, что ты – не тот мужчина, за которого я тебя принимала. Я переступила через эту историю и пошла вперед. И предлагаю тебе сделать то же самое.

Он бросился к ней с отчаянием человека, борющегося за свою жизнь.

– Да, пусть я совершил ошибку…

Избегая его прикосновений, Анаис распахнула дверь и выбежала в коридор. Стоило ей захлопнуть дверь, как что-то с силой ударило по деревяшке, потом загремело.

– Будь ты неладна! – Анаис услышала крик Линдсея через дверь и закрыла глаза, живо воображая, как он яростно колотит ладонями по дереву в едва переносимой муке. – Черт тебя дери за то, что никогда не испытывала, каково это – быть слабым!

Не в силах сопротивляться порыву, Анаис прижалась щекой к двери и провела ладонью по ее поверхности, представляя, будто касается руки Линдсея. Закрыв глаза, она услышала его резкое дыхание по ту сторону двери. Слезы заструились по щекам. Жаркое прикосновение этих слез было первым теплом, которое почувствовала Анаис с прошлой ночи, когда к ней прикасался Линдсей.

– Вернись ко мне, Анаис, – молил он из-за закрытой двери. – Я остановлюсь. Я могу остановиться. Только… дай мне то, ради чего я остановлюсь.

«Я тоже ошиблась. И я молюсь, чтобы мне удавалось скрывать свою ошибку все то время, что я пробуду в этом доме. Я не могу быть твоей!» – хотелось во весь голос закричать Анаис. Но вместо этого она лишь с нежностью провела рукой по двери и ушла, чувствуя отвращение из-за того, что больше не была женщиной, которую желал Линдсей, – которой она сама хотела быть. Анаис стала падшей женщиной, слабой женщиной, и совсем скоро Линдсей мог узнать, как низко она пала.

Глава 10

Не замечая оживленных голосов и веселого смеха разъезжавшихся гостей, Линдсей размешал тлеющие угольки догоравшего рождественского полена так, чтобы огонь еще раз метнулся по каменной решетке камина.

Давно минула полночь, и все же Линдсей чувствовал себя взволнованным – не утомленным. Мысли лихорадочно роились в голове, заставляя снова и снова проигрывать в голове каждую деталь его разговора с Анаис.

Линдсей не ожидал, что будет прощен. Но он не ожидал и того, что будет забыт.

«Боже праведный!» – роптал он, неуклюже плюхаясь в кресло перед камином. Что, черт возьми, он должен был сделать? Какую стратегию должен был выбрать, если женщина, которую он хотел, – женщина, которую он любил, – утверждала, что больше его не любит?

Она могла больше не любить его, в ярости думал Линдсей, но она, безусловно, страстно желала его. Линдсей видел чувственную жажду в глазах Анаис, ощущал ее желание, разгоравшееся между их напряженными от возбуждения телами. Она помнила его, помнила прикосновения его рук, помнила, как он вел ее от оргазма к оргазму. Она не могла отрицать это.

Анаис подавляла это безрассудное желание. Все это чувственное томление, вся эта мощная жажда страсти были надежно заперты под ее внушительной выдержкой – самообладанием, за которое она всегда так держалась, за исключением разве что той единственной невероятной ночи в конюшне.

И как, черт возьми, Линдсею стоило действовать, чтобы вернуть ее? Анаис никогда не была слабовольной. Никогда не знала, каково это – быть преследуемой и искушаемой демонами. Она никогда не смогла бы понять причин, по которым Линдсей нашел утешение в опиуме.

Черт возьми, в какое же ужасное заблуждение ввел ее Броутон! Он, Линдсей, не был пропащим наркоманом, проводящим дни и ночи в ветхом притоне, затерянном где-то в конце грязного переулка. Дьявол, он начал баловаться опиумом в Кембридже только потому, что искал способ охладить свою неистовую страсть к ней! Даже тогда, в университете, Линдсей ощущал физическую потребность в Анаис, но она была в ту пору еще слишком юной, чтобы доставлять ему чувственное удовольствие. Линдсей прибегал к помощи опиума, чтобы мечтать о ней, чтобы видеть ее, вступал в связь с другими женщинами. Никакой вины за это он не чувствовал. Опиум заглушал любые угрызения совести. В затуманенном сознании Линдсей чувствовал себя так, словно по-прежнему верен Анаис, – это ее лицо он видел над собой, ее имя произносил в страстной горячке, переживая оргазм.

Тогда все казалось таким простым и логичным… Это Линдсей управлял опиумом, а не наоборот, несмотря на всю ту ложь, которую с такой готовностью бросился изрыгать Анаис Броутон. Но как Линдсей мог убедить любимую в своей правоте, когда она так верила этому Гарретту! Что ж, его друг был более достоин доверия, чем сам Линдсей. В конце концов, это ведь не Броутон разрушил ее веру – как же Анаис могла думать иначе? Она воочию видела воздействие гашиша, была свидетельницей того, как Линдсей в наркотическом беспамятстве наслаждался ласками ее подруги. Черт возьми, как же он должен был стереть все эти воспоминания, чтобы Анаис могла снова полагаться на него, верить в него?

А каков оказался Броутон? Для чего он рассказал Анаис о пристрастии Линдсея к опиуму? Чтобы еще больше дискредитировать его? Нет, Броутон никогда не был мстительным типом, но, чтоб ему провалиться, Линдсей начинал думать иначе. Мучительные приступы подозрения и ревности омрачали его сознание. Линдсей не смел допустить и мысли о том, что один из лучших друзей увел у него Анаис. Линдсей не мог в это поверить, не мог представить Анаис лежавшей в объятиях Броутона.

Дверь вдруг отворилась, и луч желтого света скользнул по ковру, сопровождаясь звуком мягких, еле слышных шагов.

– О! – пронзительно закричал женский голос. – Вы напугали меня до смерти!

Подняв глаза от камина, Линдсей увидел перед собой миниатюрную блондинку с огромными голубыми глазами, округлившимися, как блюдца.

– Простите меня, леди Энн, мне следовало известить о своем присутствии.

С губ Энн слетел приглушенный судорожный вздох, и Линдсей заметил, как подсвечник, который она держала в руке, боязливо задрожал.

– Да, вам следовало это сделать, – колко заметила Энн.

– Я думал, что все домочадцы давно улеглись. Не ожидал, что меня кто-то здесь обнаружит.

– Я зашла сюда за книгой. Думала, что вы уже отправились спать.

– Это было бы совершенно напрасной тратой времени. Я бы только ворочался, метался по кровати и ругался все эти часы, не в силах заснуть.

– Хм… – пробормотала Энн и повернулась, чтобы внимательно изучить содержимое книжного шкафа.

Она подняла свечу выше, читая названия на золоченых корешках. Линдсей обратил внимание, как поблескивают прядки в копне волос Энн – бледно-желтые, а не золотистые, как у Анаис. А еще он заметил, что легкая, воздушная красота Энн и ее грациозная, изящная фигурка не заставляют его кровь кипеть от страстного волнения – в отличие от чувственных форм Анаис, неизменно будораживших все внутри и заставлявших его мужское естество возбужденно пульсировать.

Анаис обладала таким соблазнительным телом, что мужчина мог провести много часов, исследуя и смакуя его, – оно было олицетворением мягкой теплоты, дарившей мужчине ощущение комфорта, заставлявшей чувствовать себя любимым. Откровенно говоря, Анаис была воплощением его идеала столько, сколько он себя помнил.

– Какие-нибудь предложения? – спросила Энн через плечо. – Здесь так много книг, что я не знаю, с чего лучше начать.

– А что вам по душе? – Линдсею показалось, что лицо Энн зарделось, но она поспешила отвернуться и сосредоточилась на том, чтобы выбрать книгу.

– Я предпочитаю романы.

– С сюжетами о любви? – поддразнил он.

– Возможно. Я, в конце концов, женщина. А что делает женщина, как не мечтает о любви?

– Женщина? – переспросил Линдсей, с наслаждением продолжая поддевать Энн. – Вам ведь всего тринадцать лет, правда?

Она снова обернулась через плечо и стрельнула в него уничтожающим взглядом:

– Мне уже пятнадцать, милорд.

– Неужели? – пробормотал Линдсей, внимательно изучая Энн, которая встала на цыпочки, чтобы дотянуться до книги. – Когда я уезжал в Кембридж, вы были сущим ребенком.

– Ненавижу, когда меня считают ребенком! – резко бросила она. – Все вокруг забывают, что это давно не так.

– Мои извинения. Вы все еще наслаждаетесь теми готическими сказками о туманных ночах и таинственных вампирах, блуждающих по Карпатам?

Энн обернулась, ее глаза загорелись живым интересом и волнением.

– Это – мои любимые!

– Через два тома справа. Книга с зеленым корешком, – показал Линдсей, когда ее пальцы с почтением коснулись каждого тома. – Думаю, вам это понравится. Достоверно знаю, что мрачный и задумчивый отрицательный герой этого произведения был списан с лорда Байрона.

Энн вытянула книгу с полки и обернулась к Линдсею, прижимая том к груди и расплываясь в улыбке.

– Благодарю вас, милорд. Обожаю мрачных и задумчивых героев!

Он рассмеялся в ответ:

– Тогда приятного чтения, Энн!

Девушка проскользнула было мимо него, но вдруг остановилась. Линдсей поднял глаза на Энн и увидел, что она внимательно рассматривает его, с выражением лица, которое можно назвать насмешливым.

– Почему вы не присоединились к нам в танцевальном зале? – спросила Энн. – Это ведь первый день Рождества, а вы провели весь праздник в одиночестве.

– Я не ощущаю особого веселья, – ответил Линдсей, пожав плечами.

Сказать по правде, он провел остаток вечера в своем тайном убежище, куря опиум после разговора с Анаис. Линдсей не хотел ни чувствовать боль ее отказа, ни принимать действительность, мириться с тем, что она, скорее всего, была потеряна для него навсегда. И он курил, стараясь заглушить страдания, упиваясь бездушной оцепенелостью бесплотной любовницы, которую так старательно пытался скрыть.

– А почему вы в плохом настроении? – не отставала Энн. – Это из-за того, что моя семья – здесь?

– Не будьте несмышленой пигалицей, Энн! Ваше присутствие в этом доме не имеет никакого отношения к моему настроению. Кроме того, сколько праздников Рождества наши семьи провели вместе? Нет ничего странного и нового в том, чтобы разделить праздники с вами и вашими родителями.

– Тогда дело в Анаис, не так ли?

Линдсей замер в своем кресле, изо всех сил стараясь сохранить безразличное выражение лица. О чем Анаис поведала сестре? Неужели призналась своей младшенькой, что он забрал ее девственность? А вдруг Анаис рассказала Энн, что он овладел ею в конюшне, а потом удрал за границу?

– Почему вы уехали тогда? – поинтересовалась Энн, опускаясь на колени и кладя руки на подлокотник его кресла.

Линдсей хотел ответить, но она поспешила продолжить:

– Вы ведь собирались делать предложение – я случайно услышала это из ваших уст, когда вы разговаривали об этом с Уоллингфордом. Но потом вы уехали. Я не могла этого понять: как можно быть таким серьезным со своим другом и таким легкомысленным с женщиной, которую вы любили.

– У нас были… разногласия.

– Она отправилась во Францию. Анаис уверяет, будто эта поездка планировалась за несколько месяцев, но я никогда прежде не слышала об этом ни слова. И узнала о путешествии только тем утром, когда она уезжала. Просто обнаружила ее стоящей у парадной двери в окружении чемоданов. Даже Луиза, горничная Анаис, не сопровождала ее.

– С кем же она уехала, моя лапочка? – ласково спросил Линдсей, подаваясь вперед и обвивая кистью тоненькие пальцы Энн. – Ты можешь сказать мне?

– Она отправилась в путешествие с тетей Милли и Джейн, компаньонкой нашей тети. Вы ведь помните Джейн, не так ли? – осведомилась Энн.

Линдсей нахмурил бровь, тщетно пытаясь вызвать в памяти облик Джейн, компаньонки той пожилой леди.

– Рыжие волосы, веснушки и очки.

– Ах, ну да! – простонал он. – Молодая леди, которая активно участвует в обществе суфражисток! Вот теперь я ее вспомнил достаточно хорошо.

– Да, она самая, – со смехом подтвердила Энн. – Что и говорить, Джейн – такая славная! Анаис всегда считала ее близкой подругой. Они втроем отправились во Францию.

Энн вдруг насупилась, потом медленно взглянула в глаза Линдсею:

– Не знаю точно, в какой именно момент они встретились там с лордом Броутоном.

– Прошу прощения? – произнес Линдсей обманчиво-спокойным голосом, хотя ощущал себя так, будто ему в сердце с размаху саданули ножом. Все его инстинкты обострились, придя в состояние боевой готовности, все его страхи тревожно заметались в сознании.

– О да, лорд Броутон был там, в Париже, с ними. Неужели вы не знали? – В тоне Энн засквозила озадаченность. – Мне показалось, что он оставался с ними довольно продолжительный период времени. Не знаю точно, как долго, разумеется. Именно лорд Броутон привез Анаис домой, когда она так заболела… Фактически он неотлучно находился в нашем доме как минимум последние шесть недель.

«Многое изменилось…» – слова Анаис всплыли в сознании Линдсея, и он с трудом подавил в себе желание грохнуть что-нибудь тяжелое об пол. «Броутон в Париже с Анаис? – настойчиво стучало в висках. – Броутон и Анаис? Бог знает, чем они занимались там вместе…»

Пальцы Линдсея глубоко вонзились в кожаные подлокотники кресла, когда он постарался взять под контроль чувства, угрожавшие нахлынуть на него.

– Расскажите мне об Анаис и Броутоне, Энн.

– На самом деле здесь не о чем рассказывать, – отозвалась она, изящно пожав плечами. – Моя сестра больше не доверяет мне. Мы не беседуем – о важных вещах, по крайней мере. Теперь ее доверенным лицом стал лорд Броутон.

Он, Линдсей, был когда-то ее доверенным лицом, ее задушевным другом. Это к нему она обращалась, когда нужно было выговориться. Услышав, что теперь Анаис доверяется кому-то другому, Линдсей почувствовал, как похолодело все внутри. Но с другой стороны, он сам во всем виноват. Это собственные крайности и слабости навлекли на Линдсея такие беды. Он хотел бы винить в несчастьях своего друга или сетовать на то, что Анаис отвернулась от него, но не мог обманывать самого себя. Он потерял ее из-за своего дурного поведения, и проглотить эту горькую пилюлю правды было чрезвычайно тяжело.

– Я вижу, как они шепчутся, когда думают, что никто на них не смотрит. Я знаю, что у них есть какие-то общие секреты. Что-то случилось во Франции, я нисколько в этом не сомневаюсь. Но Анаис никогда не расскажет мне. Она не станет говорить об этом ни с кем.

– А ее болезнь? – спросил Линдсей. – Вам что-нибудь известно об этом?

– Боюсь, я нахожусь в таком же неведении, как и вы. Не знаю ничего, кроме того, что говорит мне Анаис, а она твердит одно и то же, снова и снова. Якобы она подхватила инфекцию во время пребывания во Франции, и болезнь, что бы это ни было, вызвала общее плохое самочувствие и проблемы с сердцем.

– А доктор Миддлтон, что говорит он?

– Именно это и раздражает больше всего! Он повторяет то же самое, почти слово в слово. Будто они нарочно договорились об этом, отрепетировали, что говорить, в чьих-то интересах. Но я знаю свою сестру. Знаю, что это серьезнее, чем обычное переутомление. Она сама не своя.

– В каком смысле?

– Ну, начать хотя бы с того, что она ест почки и печенку почти каждый день. Вы, разумеется, помните, что раньше она просто их не выносила!

Линдсей кивнул, вспоминая, как Анаис всегда терзала вилкой подобную пищу, разбрасывая ее по тарелке. Она никогда не ела эти блюда, но создавала впечатление, будто, по крайней мере, попробовала их.

– А еще тот факт, что доктор Миддлтон навещает ее каждый день. Каждый день, – с нажимом произнесла Энн. – Для чего приезжает врач, если совершенно очевидно, что она идет на поправку? Ну а кроме того, я слышала, как доктор спрашивал Анаис о ее кровотечении…

Осознав, что сболтнула лишнее, Энн поспешила прихлопнуть ладошкой рот, ее глаза стали круглыми от смущения.

– Что-то я слишком разоткровенничалась. Мать заперла бы меня в комнате на целый месяц, если бы узнала, что я только что сказала, да еще и джентльмену.

– Тсс, моя лапочка, – успокоил Линдсей, пытаясь лишний раз не волновать наивную девушку. – Я, разумеется, не передам вашей маме ни слова из того, о чем было сказано в этой комнате.

Энн вспыхнула до корней волос, но смело продолжила:

– Понимаю, что мне не следует обсуждать подобные вещи с кем бы то ни было, но вы – совсем другое дело, милорд. Вы ведь не будете осуждать и считать меня невоспитанной, не так ли?

– Нет, не буду. Правила светского общества могут быть такими глупыми в том, что касается отношений женщин и мужчин.

Линдсей повернулся на своем кресле боком и посмотрел на красивое лицо Энн, обращенное к нему. Какой же невинной, чистой была Энн! И все же под этим наивным обликом скрывался взрослый и пытливый ум, горящий желанием вырваться на свободу и познать все чудеса этого мира. Линдсей понимал, что истинный джентльмен никогда не позволил бы себе оказаться в комнате наедине с юной леди, не говоря уже о том, чтобы обсуждать то, о чем он беседовал с Энн. Но что-то в глазах этой прелестной девушки напоминало ему Анаис, и внезапно он вспомнил все те доверительные разговоры, которые они с возлюбленной вели многие годы. Это поведало Линдсею всю правду о душе и характере Анаис гораздо красноречивее, чем поцелуи, интимные мгновения любви и страсти. С Анаис ни одна тема не была запретной, и при этом Линдсей не судил ее строго за врожденное любопытство. Не было ни одного другого человека, с которым он мог беседовать так легко, так непринужденно, как с Анаис.

Линдсей отдал ей свои сердце и душу, не допуская и мысли о том, что однажды она может вернуть ему эти драгоценные подарки.

– Именно поэтому Анаис и любила вас так сильно, поэтому дорожила каждой минутой, проведенной в вашем обществе, – сказала Энн, широко улыбнувшись Линдсею. – Не могу представить, что существует хотя бы одна тема, которую нельзя было бы обсудить с вами.

– Хотелось бы мне, чтобы ваша сестра думала точно так же!

– Я говорила Анаис, что вы – гораздо веселее очень правильного, благопристойного лорда Броутона.

Линдсей снисходительно улыбнулся. Энн всегда казалась такой милой, такой простодушной! Как же удивительно было наблюдать за ней теперь: все черты маленькой девочки, ходившей по пятам за Анаис и за ним, вдруг исчезли, и на смену наивному ребенку пришла молодая девушка на самой заре своей красоты.

– Расскажите мне еще о лорде Броутоне, моя лапочка.

– Не знаю, что и добавить. Анаис ни за что не расскажет мне о нем. Впрочем, я вижу, как он смотрит на нее. Прекрасно понимаю, что все вокруг считают меня ребенком, милорд, но я знаю, что это означает – когда мужчина смотрит на женщину так, как лорд Броутон смотрит на мою сестру. А еще я знаю, что между ними, должно быть, произошло нечто очень важное, потому что Анаис перешептывается с лордом Броутоном о чем-то сокровенном, допуская его слишком близко к себе. Анаис никогда не нарушала правил приличия, но, когда лорд Броутон рядом, существуют только они двое, даже если гостиная полна людей. Это как если бы… – Энн смолкла и посмотрела на книгу, лежавшую у нее на коленях. – Простите меня за то, что говорю это, милорд, но я знаю, что вы не будете плохо думать о моей сестре, если я озвучу свои ощущения.

– Продолжайте, моя лапочка. Я не обману вашего доверия.

Энн подняла на Линдсея глаза, и он увидел, что ее взор затуманился.

– Я боюсь… что… – Энн в волнении облизала губы, ее пальцы вцепились в уголок книги так сильно, что суставы побелели, – думаю, что лорд Броутон и моя сестра… что они стали близки.

– Близки? – одними губами повторил Линдсей, едва способный произнести это слово.

– В интимном смысле, – объяснила Энн, потом потянулась к его руке и крепко ее сжала. – Но она не может любить его. Просто не может. Я не верю, что она может любить его так же, как… О, ну почему вы не попытались, почему не сделали ей предложение, милорд? Вы ведь любили ее, не так ли? Я ведь не ошибаюсь, верно?

– Я бы умер за нее, Энн.

– Тогда не сдавайтесь, милорд, – прошептала Энн, поднимаясь с колен и вставая перед ним. – Мне многое неизвестно об Анаис и лорде Броутоне, но я знаю одно: она никогда не забывала вас. Я не верю, что Анаис могла перестать любить вас.

– Вы выросли и превратились в женщину, – сказал Линдсей, глядя на Энн новыми глазами. – Красивую, проницательную женщину.

Она буквально расцвела от комплимента Линдсея, и он не смог удержаться от того, чтобы легонько не щелкнуть пальцем по кончику ее милого носа.

– Однажды, Энн, вы заставите какого-нибудь мужчину из кожи вон лезть ради вас. Точно так же, как ваша сестра заставила меня.

– Ах, я действительно надеюсь, что так и будет, милорд, – весело отозвалась Энн, выходя из комнаты. – О, лорд Реберн? – окликнула она уже у самой двери.

– Да?

– Лорд Броутон сделал моей сестре предложение. Не могу с уверенностью сказать, каким будет ее ответ. Знаю лишь, что она все еще его не дала.

«Он не женится на ней», – молча поклялся Линдсей, глядя вслед удаляющейся Энн.

После того как девушка закрыла дверь, он вскочил и швырнул железную кочергу о стену. Он был потерян, так чертовски ошеломлен, просто сбит с толку! Линдсей едва ли был способен мыслить здраво, он мог думать лишь об Анаис и о спасении. Спасении, которое позволило бы ему мечтать и надеяться. Спасении, которое становилось для него жизненно необходимым.

Глава 11

Было уже поздно, когда Анаис скользнула в свой халат и на цыпочках вышла из спальни. Несколько часов прошло с тех пор, как смолк оживленный шум праздничного приема и гости разъехались по домам. Наконец-то повисла тишина, окутавшая дом.

Прижимая перепачканную сажей книгу в кожаном переплете к груди, Анаис направилась вниз по извилистой лестнице. Подсвечник в руке задрожал, когда Анаис подняла его выше, чтобы осветить себе дорогу.

Ей не хотелось думать о том, что она делала. О том, что играла с огнем, разыскивая Линдсея. Ей не следовало так поступать. Они все выяснили и поставили точку в отношениях днем, в гостиной, и теперь Линдсей не сомневался: бывшая возлюбленная не хочет видеть его частью своей жизни.

Анаис твердила себе, что должна держаться отчужденно и безразлично, но знала, что притворяться будет намного труднее после того, как она, навестив отца, вернулась в свою комнату. Когда Анаис нашла на кровати рождественский подарок Линдсея, обернутый в прелестную красную бархатную шаль, она поняла: борьба вот-вот обернется провалом.

Анаис долго думала, стоит ли открывать подарок. После всего, что произошло, ей не хотелось обнадеживать Линдсея, поощрять его ухаживания. Но любопытство в конечном счете одержало верх, и она потянула за кончик шелкового банта, раскрывая обертку.

Внутри свернутой шали оказались изысканный пеньюар цвета под стать бархату и халат, щедро украшенный тонкими кружевами. У Анаис никогда не было ничего столь же восхитительного, как эти вещи. Она не знала, где Линдсей их купил. Почерневшая книга, лежавшая рядом с халатом, была слишком хорошо знакома Анаис.

Она надела халат и внимательно изучила себя в зеркале, отмечая, как восхитительно тонкий шелк облегает изгибы ее тела. Свет от камина освещал одеяние, подчеркивая силуэт фигуры. Было в этом что-то соблазнительное, то, что нельзя было найти у деревенской модистки.

Анаис знала, что не может принять такой дорогой подарок, особенно от Линдсея. Но ребенок, все еще живший в ней, трогательно прижимал наряд к груди, боясь, что его отнимут. Анаис никогда не разрешали носить красивые вещи. Об этом заботилась ее мать. Скорее даже так: мать наслаждалась этим, наказывая нелюбимую дочь. Родительница неизменно заказывала для Анаис платья без кружев или каких-либо иных украшений. Фигура Анаис, которая всегда была полной и женственной, выглядела неряшливо и безвкусно, и ее обладательница превращалась в коротышку – а все из-за поперечных полосок и тяжелой ткани, в которые так настойчиво наряжала ее мать.

Нет, Анаис просто не находила в себе сил отказаться от столь прекрасного подношения! Поэтому вместо того, чтобы вернуть подарок, она примерила его с намерением поблагодарить Линдсея. И при этом усилием воли заглушила другие свои намерения, которые то и дело пытались вползти в ее сознание.

Тиканье высоких напольных старинных часов в коридоре вывело Анаис из состояния задумчивости и сказало ей, что она приближается к кабинету Линдсея. Подойдя к открытой двери, она заглянула внутрь, поднимая свечу выше. Внутри никого не было.

Возможно, он устроился в одной из других спален?

– Могу я быть чем-нибудь полезным, мисс?

Анаис обернулась. Когда в тусклом отблеске свечи показалось квадратное лицо и нос, который, похоже, был сломан несколько раз, она прихлопнула ладонью рот, чуть не закричав во все горло.

– Ну-ну, прекратите эту панику, – сказал страшный незнакомец, потянувшись к ее руке. – Со мной вы в полной безопасности.

Анаис достаточно долго была частью жизни Линдсея, чтобы знать всех слуг дома. Только теперь она разглядела, что это был Вэлери, камердинер Линдсея. Глубоко выдохнув, Анаис с облегчением избавилась от схватившего за горло страха.

– Простите, я сразу вас не узнала.

Вэлери поднял густую бровь и вопросительно посмотрел на нее:

– Ну, леди Анаис, что же вы собирались делать в такое позднее время и в темноте?

Камердинер пристально смотрел на Анаис, его глаза буравили ее лицо. Она не могла открыто признаться слуге, что искала его хозяина, – по крайней мере, при таких обстоятельствах, ночью и одетая лишь в халат. Пока Анаис замешкалась, лихорадочно придумывая оправдание, Вэлери взял ее за локоть и повел к лестнице.

– Лорд Реберн нездоров, миледи. Я скажу ему, что видел вас, и он сам разыщет вас завтра. Этого будет достаточно?

Упираясь изо всех сил, Анаис смогла остановиться прежде, чем слуга подвел ее к лестнице.

– Я желаю его видеть.

– Но он не желает видеть вас.

Анаис почувствовала, как широко открылся ее рот, как изумленно замерцали ее глаза.

– Прошу прощения?

Камердинер покраснел и закашлялся.

– Не то чтобы он не хочет видеть вас, леди Анаис. Если быть более точным, он не хочет, чтобы вы видели его – таким, какой он сейчас. – Вэлери попятился назад и скрылся в тени. – Я скажу моему джентльмену, что вы хотели его видеть сегодня ночью. Ну а теперь ступайте к себе наверх, леди Анаис.

И камердинер растворился в сумерках. Анаис так хотелось притвориться, будто она не понимает, о чем Вэлери пытался ей сказать! Но она точно знала, что имел в виду слуга. Линдсей где-то скрывается, куря опиум.

Глядя на лестницу, Анаис понимала: ей только что дали передышку. И она должна была воспользоваться этой отсрочкой, все еще раз взвесить. Но мысль о том, что Линдсей в одиночестве курит сейчас эту отвратительную, ужасную штуку, привела ее в движение.

Двигаясь как можно тише, Анаис направилась за камердинером – осторожно, стараясь держаться в тени. Она задула свечу, чтобы Вэлери не смог заметить, как упрямая леди идет за ним по пятам.

Проходя через огромные и глухие, подобно пещерам, холлы просторного загородного дома, она последовала за слугой, прокравшись через портретную галерею и бальный зал. Потом оказалась в узком коридоре, который вел к деревянным дверям. Камердинер широко распахнул их и скрылся в глубине комнаты. Подождав какое-то мгновение, Анаис тоже открыла двери и неслышно проникла внутрь. Так она оказалась в логове наслаждений, будто сошедшем со страниц «Тысячи и одной ночи».

Комната, которая, как знала Анаис, раньше была оранжереей матери Линдсея, была декорирована в мавританском стиле. Яркие шелковые покровы, красные, оранжевые и розовые, свисали с потолка, образовывая что-то вроде шатра. Мраморные колонны во всю высоту комнаты обрамляли ванну с испускающей пар водой. Это была минеральная ванна, напоминавшая горячие источники в Бате и Танбридже. Только Линдсей мог превратить ее в то, что арабы называли «хаммам».

– Я столкнулся с вашей леди, – вдруг раздался ровный, лишенный эмоций голос.

– О?

– Она искала вас.

– У тебя хватило здравого смысла, чтобы отделаться от нее, не так ли?

– Да. Я знал, что вы не захотите видеть ее здесь.

– Нет, на самом деле я очень хочу видеть ее здесь, в этом-то вся и проблема, Вэлери. Ну разве я – не извращенный отвратительный ублюдок, если хочу, чтобы она была здесь, в моем маленьком гареме, пока я балуюсь опиумом и своей похотью?

Слуга ничего не ответил. Анаис прошла на цыпочках в глубь комнаты и выглянула из-за высокой пальмы в горшке, стоявшей на углу ванной. Перед Анаис предстало то, что она назвала бы шатровым залом – экзотическое пространство, затянутое покрывалами и платками, игравшими роль занавесок. С потолка на тяжелых цепях свисали марокканские фонари, а пол перед шелковым диваном, достойным султана, был покрыт шелковыми шарфами и подушками с кисточками. В центре дивана, откинувшись на спинку и подогнув одно колено, полулежал Линдсей. Слева от него, на столе, находился серебряный поднос, на котором лежали лакированная коробка и трубка. От стоявшей неподалеку рельефной медной лампы поднимался, причудливо клубясь, дым.

Анаис должен был возмутить и оттолкнуть тот факт, что здесь, в своем тайном прибежище, Линдсей курил опиум. Это была мерзкая, дурная субстанция, превращавшая благопристойных мужчин в грешников. Но отвращение затерялось в самых дальних закоулках сознания. Все, о чем могла думать Анаис, – это таинственность, декадентская томность, окружавшая ее.

Представшая перед Анаис живая, красочная картина была праздником для ее души. Сейчас она чувствовала себя так, словно на самом деле находилась далеко-далеко, в Константинополе или Марокко, бродя по шумным крытым базарам.

Все вокруг было таким чувственным, а особенно Линдсей, который небрежно развалился на диване, одетый лишь в черные брюки и распахнутую белую рубашку… Его голова откинулась назад, губы приоткрылись, выпуская в воздух облако дыма. Он был истинным воплощением мечтательного курильщика, и его облик, такой прекрасный и обольстительный, неудержимо манил Анаис.

– Почему бы тебе не отправиться спать? – медленно, растягивая слова, произнес Линдсей. Он совсем запрокинул голову и закрыл глаза. – Я не собираюсь ложиться еще какое-то время.

Камердинер ничего не ответил, но послушно пересек комнату и выскользнул через другую дверь. Линдсей поднял голову, переместившись так, чтобы лечь на бок, и потянулся к трубке. Разделенные танцующими парами дыма, их взгляды соприкоснулись…

– Что-то ты рановато, – произнес Линдсей, снова откидываясь на спинку дивана. – Обычно мне требуется больше времени, чтобы увидеть тебя так четко.

Неслышно ступая по холодным керамическим плиткам, Анаис направилась к шатровому куполу, под которым расположился Линдсей. Его глаза, отливавшие сейчас другим оттенком зеленого, с глубокой примесью нефрита, ярко горели сквозь пелену дыма. Они, казалось, танцевали, жадно бродя по ее телу.

Анаис не смела произнести ни слова, боясь нарушить окутавшее их мистическое очарование.

– Я часто пытался представить тебя в этих пеньюаре и халате. Знаешь, я купил их в прошлом году. Модистка создала их по моему заказу. Я собирался преподнести эти наряды тебе в качестве свадебного подарка. Возможно, именно поэтому я никак не мог вообразить тебя в этом. Не мог заставить себя думать о том, что у нас с тобой никогда не будет первой брачной ночи.

У Анаис перехватило дыхание, стоило ей в полной мере осознать смысл слов Линдсея. Он нарисовал эскиз для нее и заказал эти наряды – специально для нее.

– Вижу, ты захватила с собой и эту книгу. Тебе это понравилось. Я рад.

Линдсей потянулся к трубке и поднес ее к губам. Закрыв глаза, он вдохнул пары. Анаис медленно направилась к нему, не осознавая, что делает, будто во сне. Тело Линдсея звало ее тело. Чувственность, густой пеленой висевшая в комнате, окутала Анаис страстным желанием, которое она так силилась забыть.

Опустив трубку, Линдсей вздрогнул и сжал свои пальцы. Анаис заметила, какими красными были их кончики – покрывшиеся волдырями, наполненными водой.

– Ты обжегся. – Остановившись перед Линдсеем, она потянулась к его руке и приподняла ее, рассматривая на тусклом свете. Висевшие под потолком фонари не горели. Комнату освещала лишь одна свеча – та самая свеча, на которой Линдсей обычно нагревал свой опиум.

– Это не от трубки, тебе не стоит беспокоиться об этом, – сказал Линдсей, и Анаис почувствовала, как его рука зарылась в ее волосы. Он медленно освободил золотистые локоны от ленты, с помощью которой Анаис зачесывала их назад. Густая грива рассыпалась по плечам, и Линдсей потянулся к завиткам, пробежав по ним пальцами. – Я обжегся сегодня, когда копался в обугленных завалах дома твоего отца. Я пытался спасти томик стихов Китса, но тот оказался безнадежно испорчен. Когда увидел книгу валявшейся среди обломков, даже не подумал, какой горячей она может быть.

Сердце Анаис перевернулось в груди от его доброты. Линдсей всегда был по отношению к ней таким чутким, таким заботливым… Именно эта тонкая, впечатлительная натура и привлекла ее прежде всех остальных его достоинств. Усевшись рядом с ним, Анаис нежно взяла его руку в свою ладонь.

– Тебе нужно позаботиться об этом, Линдсей. Если не обработать ожог, в рану может попасть инфекция.

– Мне ничего этого не нужно. – Он сжал в ладонях ее лицо. – Только знать, что ты здесь, в тишине, со мной.

Анаис видела, каким сонным был Линдсей. Сколько же он выкурил? – спрашивала она себя.

– Ангел, – промолвил Линдсей, и его рука потянулась к завязке ее халата, – иди ко мне.

Она хотела этого. О, видит Бог, как же сильно она этого хотела!

Линдсей сел прямо и немного склонился к ней, проведя рукой по изгибу груди, выступавшей через шелк.

– Поднимись с этой постели и прогуляйся по мне среди этого дыма. Проползи по мне, совсем как этот дым, Анаис.

Она не двигалась, лишь закрыла глаза, наслаждаясь восхитительным ощущением его нежного прикосновения.

– Ты пришла в реальности, мой ангел, или ты – лишь видение, плод моего воображения? Я едва ли в состоянии это понять. И все же ты кажешься такой реальной, такой настоящей… Такой теплой и живой. Я могу чувствовать, как бьется твое сердце под моей ладонью. Я могу слышать твое дыхание. И все же я понимаю, что это, должно быть, сон, видеть тебя вот так…

И она поддалась, чувствуя, как тело невольно движется навстречу Линдсею. Что же она была за создание? Какая-то незнакомка в ее собственной коже, распутница, которая не могла сладить с собой, отвести пристальный взгляд, смело блуждающий по его мускулистой, искусной лепки груди и точеному животу? Дерзкая, развратная девчонка, втайне мечтающая, что он вырвет шелк из ее дрожащих пальцев и закончит начатое? Обманщица, хотевшая лишь одного – чтобы Линдсей овладел ею, несмотря на все эти слабые, напрасные протесты? И срывались-то они с губ лишь потому, что она никогда не смогла бы открыто признать, как хотела предаться страсти – с ним…

Было бы намного легче отмахнуться от своего чувственного желания избавиться от собственного навязчивого стремления к порочным утехам. Анаис нашла бы в себе силы сделать это прямо сейчас, если бы Линдсей оказался чудовищем, которым она так рьяно пыталась его представить. Она отвергла бы Линдсея, если бы он толкнул ее на диван, накрыл своим телом, прижался к ее протестующему рту.

Но это Линдсей отвергал Анаис. Он не прижимался к ней, жадно пожирая ртом, не вторгался беспощадным языком между ее губами. Вместо этого он лишь нежно поглаживал дрожащим пальцем раскрасневшуюся щеку Анаис, его глаза смягчились в отблеске свечи, когда он коснулся ее лица.

Линдсей прижался к ней, вдыхая аромат ее кожи, благоухание ее волос. Анаис чувствовала, как он легонько касается ее растрепавшихся локонов губами, как вытягивает пряди и берет пригоршню волос, как позволяет завиткам проскальзывать между пальцами, любуясь оттенками копны, сияющей в мерцании огня…

Анаис быстро, прерывисто задышала, ее рот приоткрылся, когда Линдсей прижался губами к ее лицу. Пощипывая кожу, его уста пробежали по ее лбу, чтобы скользнуть ниже, к ее щеке, потом вспорхнуть над переносицей и, наконец, скатиться к ее губам. Линдсей не говорил ни слова, не издавал ни звука. Анаис ощущала лишь тихое прикосновение его дыхания к своим трепещущим губам, чувствовала жар его взгляда, который жадно метался по ее лицу. Анаис замерла на месте, борясь с желанием поднять свой взор и встретиться с горящими глазами Линдсея. Но она твердо удержалась от этого, притворяясь, словно не была тронута, не попала под действие его чар, не оказалась в его власти.

Прикосновения Линдсея становились все более настойчивыми, и все же Анаис по-прежнему отказывалась смотреть ему в глаза. Напротив, она даже отвернулась, рассчитывая продемонстрировать свое отвращение. Но Линдсея это не убедило настолько, чтобы поверить, будто Анаис действительно питает к нему лишь презрение. О нет, он положил ладонь на горло Анаис и провел большим пальцем вдоль отчаянно пульсирующей поверхности кожи, умело разгадав ее обман.

– Как сладко ты порабощаешь меня, Анаис, – промолвил Линдсей. Ее губы задрожали, когда он провел по ним подушечкой большого пальца. – Достаточно одного лишь взгляда твоих прекрасных глаз, одной робкой улыбки твоего порочного, манящего рта – и я твой раб. Я всегда буду твоим рабом.

Линдсей запрокинул голову Анаис, чтобы она наконец-то взглянула в его глаза – глаза, замутненные опиумом и страстью, этой безрассудной, пьянящей, притягательной смесью, взывавшей к самым глубинам ее души. Анаис и подумать не могла, что когда-нибудь захочет Линдсея вот так! И все же она не могла бороться с вожделением, тяжело пульсирующим и бурлящим в ее крови. Она хотела его, прямо здесь, в его логове удовольствий. Она хотела этого Линдсея, его тайную сторону, о существовании которой доселе и не подозревала. И не было ничего, что могло бы защитить Анаис, уберечь от его чувств к ней, не существовало никакой страховки от падения в бездну наслаждения, никаких спасительных понятий о приличии. Опиум освободил Линдсея, сделал его раскованным, и Анаис желала этого – связи тел и блаженства… И никаких преград между ними.

– «Меня поразило, что люди способны умереть мученической смертью за веру – я содрогался при мысли об этом. Но это осознание больше не пугает меня – я готов пострадать за свою веру. Любовь – вот моя вера. Я готов умереть за нее. Я готов умереть за тебя».

Китс. Линдсей процитировал строки известного поэта из его письма, адресованного любимой, вспомнив каждое слово, даже сквозь окутавшую сознание дымную завесу опиума. Сколько времени прошло с тех пор, а он все еще помнил тот день у реки, когда подарил ей томик поэзии Китса! Линдсей читал Анаис стихи, когда они лежали на шерстяном пледе в окружении остатков их пикника. Линдсей коснулся ее губ, это был нежный, медленный, пылкий поцелуй, который обещал так много перед длительной разлукой. На следующий день он уехал в Кембридж, оставив Анаис воспоминания о том чудесном дне позднего лета у реки. Казалось, это было давным-давно, и все же Анаис вновь проживала те восхитительные мгновения так глубоко и ярко, словно это происходило вчера.

– Я лишь хочу, чтобы все было как прежде, как до того момента, когда я причинил тебе боль, – прошептал Линдсей, проводя рукой по ее бедру. – Мне очень, очень жаль, Анаис! Я повторял бы тебе это тысячу – нет, миллион! – раз, если бы знал, что это ослабит боль.

– Я знаю, ты сделал бы это, Линдсей.

Все, что было у него на сердце, красноречиво читалось в зеленых глазах. Анаис не могла ни отрицать это, ни притворяться, будто не понимает, о чем он говорит. Все его чувства, все страдания, вся боль сияли в этом взгляде, обращенном на нее.

– Как я могу все уладить? Какие слова могу сказать, чтобы тебе стало лучше? Что я могу сделать? Может быть, я покажу тебе это с помощью своего тела?

И Анаис окончательно сдалась. В ее чувственном желании не сквозило ничего постыдного. Она была женщиной, которой уже доводилось испытывать неземное блаженство, и эти ощущения не пропали. Она не забыла страсть, не забыла то, что чувствовало ее тело. И она сгорала от желания ощутить все это еще раз.

Ах, как же грешно, порочно было уступать своим страстям! Она фактически использовала Линдсея! Он находился под воздействием опиума. И мог потом даже не вспомнить, что говорил, чем они собирались заняться. Но с другой стороны, думала Анаис, если бы существовал хоть малейший шанс, что Линдсей все вспомнит, разве замыслила бы она нечто подобное?

Нет, разумеется, нет. Лишь осознание того, что в его крови бурлил опиум, сделало Анаис достаточно смелой, чтобы рискнуть.

Какой все-таки испорченной, ужасной женщиной она была! Какой слабой… Но Анаис необходимо было снова испытать эту страсть, снова прочувствовать, как тело, кажется, вспыхивает под нежными ладонями любимого. Да, она хотела пережить всю полноту сексуальных эмоций еще раз.

– Я выразил тебе словами, насколько мне жаль, теперь позволь мне продемонстрировать всю глубину раскаяния с помощью тела, мой ангел!

Анаис приоткрыла рот, разрешая Линдсею войти в эти райские врата. Он толкнул ее на подушки, придавливая всем своим весом, с головы до ног охватывая ее всей своей теплотой. Это было молчаливое согласие на то, чего оба так хотели.

Не было никакого чувства вины, никаких угрызений совести. Сегодня ночью существовало только удовольствие. Остались лишь мужчина и женщина, их соединенные тела. Утром Анаис еще успеет напомнить себе, как низко опустилась, какой падшей женщиной стала. Какой отталкивающей, просто ужасной была! Наступит утро, и она отвергнет Линдсея – она должна это сделать. Но этой ночью она примет его – таким, какой он есть.

Руки Линдсея развязали пояс ее халата. Его пальцы, дрожа, принялись расстегивать пеньюар, пока он не распахнулся, обнажив пышное тело. Одинокий отблеск свечи, стоявшей на подносе, тускнел, фитиль горел уже низко, создавая вокруг них таинственный воздушный занавес. Что и говорить, это была идеальная атмосфера для столь мистического, мрачного обольщения.

Не в силах найти в себе хоть немного самообладания, Анаис запустила пальцы в длинные волосы Линдсея, когда он склонился над нею, проводя языком от пупка до впадины между грудями. Линдсей не облизнул ее соски, как ждала и надеялась Анаис, вместо этого он легонько коснулся их губами, увлажняя своим дыханием, потом стал нежно дуть на них – до тех пор, пока розовые макушки не стали упругими и не превратились в тугие горошины, а их обладательница не заметалась беспокойно под ним.

Руки Анаис продолжали скользить по шелковистым волосам Линдсея, когда он навис над ней, удерживая свой вес на вытянутых руках. Этот соблазнитель продолжал дразнить Анаис, и она приоткрыла веки – совсем чуть-чуть, только чтобы увидеть, как его нижняя губа играет с самым кончиком ее соска. Глаза Линдсея, все еще мутные от опиума, встретились с глазами Анаис, и он принялся хлестать по соску легкими, но настойчивыми ударами языка. Все так же не отрывая взгляда от Анаис, Линдсей продолжил свои умелые ласки, но на сей раз он стал медленно, восхитительно кружить языком по упругой розовой горошине.

Пальцы Анаис по-прежнему путались в его волосах, сжимаясь, когда возбуждение набирало силу и заставляло томительно ныть в самом низу живота. Она наблюдала, как Линдсей омывал ее груди, и всякий раз, стоило ему поднять взор на возлюбленную, как он видел ее искаженное страстью лицо. Все так же не отрывая взгляда от Анаис, Линдсей с порочным озорством водил языком вокруг соска, заставляя ее тело содрогаться от резких уколов неистового желания.

– Я мог бы пировать так часами, смакуя твой вкус, мой ангел, – сказал он, погладив пальцами бедро Анаис. Оставляя маленькие влажные кружки на коже, он добрался до ее колен.

Уступив молчаливому желанию любимого, Анаис безвольно опустила ноги, обнажив свой маленький холмик. Линдсей во все глаза смотрел на вожделенное лоно, не прикасаясь к Анаис. Потом приподнялся, отпрянув от нее, и вытянул подол рубашки из брюк. Бросив рубашку на пол рядом с диваном, он расстегнул брюки. Анаис перехватила взгляд Линдсея, потом позволила своему взору не спеша блуждать по тверди его широкой, рельефно вылепленной, мускулистой груди. Мышцы его живота были упругими, точеными. Шелковистая линия черных волос окружала его пупок и исчезала под талией брюк. Каким же соблазнительным, до умопомрачения красивым было его тело!

Словно услышав ее мысли, Линдсей улыбнулся, искривив губы в порочной, сладострастной ухмылке, потом медленно отодвинул ткань брюк и взял в руку вздыбленный член. Анаис почувствовала, как изумленно расширились ее глаза, когда она увидела размеры главного достоинства своего обольстителя, а еще от того, как откровенно и бесстыдно он принялся поглаживать себя. В это невозможно было поверить, но внушительных размеров ствол продолжал набухать и утолщаться. Анаис подняла взгляд на Линдсея и увидела, что он внимательно смотрит на нее.

– Неужели ты считаешь, что я никогда не делал этого раньше, думая о тебе? Я занимался этим прежде, всегда представляя тебя, Анаис, только тебя.

Вдохновленная признанием Линдсея, Анаис во все глаза смотрела, как член скользит между его большим и указательным пальцами. Начав медленно, Линдсей принялся неспешно поглаживать ствол вверх и вниз, по всей его длине, дотягиваясь до розовой головки. Его хватка была свободной, ласки – медленными, бедра двигались в одном ритме с рукой. Но вскоре дыхание Линдсея участилось, а прикосновения стали быстрее и настойчивее. Теперь он крепко сжимал член, действуя четко и уверенно, глядя на наблюдавшую за этим действом Анаис. Представшая картина казалась настолько эротичной, что Анаис не смогла удержаться от желания вытянуть руку и плавно провести пальцем по всей длине затвердевшего мужского естества. Линдсей неожиданно остановился, лишив ее возможности ощущать эту крепость, и поднялся с дивана. Сорвав с себя брюки, он предстал перед Анаис полностью обнаженным, и она увидела, как член набухает и пульсирует между его бедрами.

– Сядь, мой ангел, – приказал Линдсей, устраиваясь на диване позади Анаис. Опустившись на колени, он приподнял ее пышные бедра и широко распахнул их. – Ты когда-нибудь трогала себя, мечтая обо мне, Анаис?

Она кивнула, и Линдсей, переплетя их пальцы, положил соединенные кисти прямо у входа в ее лоно.

– Покажи мне, Анаис, и позволь наблюдать за тобой, – попросил он, целуя впадину за ее ушком.

Скользнув пальцами вдоль соблазнительного холмика, он развел в стороны пухлые складочки. Анаис ощутила жар взгляда своего соблазнителя там, где его пальцы играли в ее сгибах.

– Ты уже такая влажная, мой ангел, – произнес Линдсей, прикасаясь к ней мягко, с особенной нежностью. Потом он остановился, поднес палец ко рту и с блаженством облизал, – и каждый твой кусочек столь же восхитителен на вкус, как я и помнил.

Пропадая в чувственных ласках, Анаис наслаждалась прикосновениями руки Линдсея, скользившей вниз по внутренней стороне бедра. Его взгляд следовал за движениями ладони, которая неспешно бродила по бледной коже Анаис, оценивая ее, словно рабыню на базаре. Веки Линдсея затрепетали, потом вспорхнули вверх, и он взглянул на Анаис, проводя рукой по ее округлому животу.

– Я мечтал об этом, Анаис, о нашем чувственном воссоединении! Это было одновременно и моей пыткой, и моим спасением.

И прежде чем Анаис успела опомниться, ее пеньюар и халат стянули с плеч, а Линдсей лег на спину, подталкивая ее сесть сверху.

– Позволь мне смотреть на тебя, мой ангел, – прошептал Линдсей, когда она оседлала его.

Анаис смущенно скрестила руки на груди и животе. Она боялась, что тени не скроют все, что ей хотелось бы утаить. Но Линдсей развел ее руки в стороны, и Анаис заметила, с какой жадностью он бросился пожирать взглядом ее сочные груди. Ладони Линдсея пустились в путешествие по ее телу, собственнически схватили пышные полукружия, потом его пальцы скользнули к талии Анаис и принялись исследовать каждый изгиб ее бедер. Линдсей повторял свои ласки снова и снова, пока Анаис инстинктивно не задвигалась в медленном темпе, скользя бедрами взад-вперед. Она была возбужденной. Разгоряченной. Спина Анаис выгнулась, ее руки метнулись вверх. Скользнув пальцами в золотистые волосы, она начала свой соблазнительный танец.

Нашептывая слова безудержной страсти, Линдсей стал одной рукой пощипывать сосок Анаис. Другой сжал крепкий член и провел его шелковистой головкой по ее пухлым ягодицам. Анаис кожей почувствовала прикосновение теплой влаги. Линдсей был уже мокрым, его семя текло.

Осознание всей силы его возбуждения сделало Анаис еще более распутной, и она принялась извиваться еще обольстительнее, ее движения стали менее резкими и неуклюжими, более чувственными и раскованными. Опустив руки, она ладонями поймала свои груди, лаская их на глазах у Линдсея. Анаис свела полукружия вместе, сжала их, а потом развела, будто приглашая присоединиться…

Сильными руками Линдсей схватил Анаис за бедра и приподнял над собой, двигая чуть выше и вперед над своей грудью.

– Опустись на мой рот, Анаис, и позволь мне вкусить тебя.

С еле слышным стоном удивления и возбуждения она подчинилась. Пальцы Анаис вцепились в плечи Линдсея, а он обхватил руками ее бедра, наклоняя их до тех пор, пока заветное лоно не оказалось у его рта. Ощутив горячий язык, порхающий по влагалищу, Анаис испустила громкий, протяжный стон.

Колючая борода на подбородке Линдсея царапала и покалывала ее кожу, делая и без того восхитительное ощущение еще более острым, полным. Вскоре пальцы Анаис вжались в плечи ее повелителя, и она беспокойно задвигалась у его рта, показывая бедрами направление, в котором нужно было перемещаться языку.

Анаис посмотрела вниз, на темную голову Линдсея, устроившегося между ее бедрами. Судорожный вздох слетел с уст Анаис, и он поднял глаза, распутно глядя на нее, продолжая медленно ласкать лоно и демонстрируя свой искусный язык. Анаис потянулась рукой вниз и коснулась себя, ее пальцы скользнули к клитору, потом плавно провели по языку Линдсея. Он облизнул ее влажные пальцы, продолжая играть с сочащимся влагой лоном.

– Боже, ты так прекрасна! – тихо сказал Линдсей, наблюдая, как Анаис поглаживает себя пальцами. Возбуждение накрыло волной, когда она вдруг почувствовала его пальцы внутри своего тела. Это было уже слишком: Линдсей схватил Анаис еще крепче, прижимая лоно к своему рту, и задрожал всем телом, высасывая всю ее влагу – выпивая ее до дна.

– Линдсей! – Анаис бесстыдно качнулась сверху. Когда, наконец, ее жажда страсти была утолена, распутница успокоилась, отпрянула от любимого и, скатившись с его тела, зарылась лицом в его твердую грудь.

– Анаис, – голос Линдсея звучал нежно и успокаивающе, в одном ритме с его пальцами, гладившими растрепанные золотистые волосы, – ты была такой красивой, такой страстной… Я никогда не забуду, как ты выглядела, оказавшись сверху.

Анаис покраснела и прижалась лицом к шее Линдсея. Как же она сейчас надеялась, что он забудет произошедшее или, по крайней мере, сочтет это фантазией, навеянной опиумом! Потому что, если бы Линдсей запомнил эту ночь, ее план изображать равнодушие по отношению к нему оказался бы под угрозой. Ну как она смогла бы разумно объяснить, что больше не хочет его, после того, что сделала сегодня ночью?

Линдсей крепче прижал Анаис к себе, поглаживая ее ладонью по спине. Их дыхания слились и зазвучали в унисон. Анаис чувствовала, как успокаивается все внутри, она закрыла глаза, позволив себе еще на мгновение задержаться в объятиях Линдсея.

– Прости меня, мой ангел, мне жаль, – пробормотал он. – Я так жалею обо всем! Если бы ты была теперь здесь, со мной, я мог бы сказать тебе это, но ты – лишь плод воображения, вымысел, сотканный из пелены дыма. В этом дыму все кажется таким реальным, но я знаю, что, когда открою глаза, буду совершенно один.

Подняв голову, Анаис не смогла удержаться от желания поцеловать своего обожаемого мужчину. Если бы обстоятельства сложились иначе, если бы она не обратилась к Гарретту за помощью, если бы не совершила нечто ужасное, они с Линдсеем, возможно, смогли бы быть вместе.

– Ты уйдешь. Ведь правда?

– Да, Линдсей. Я уйду.

– Тогда я буду курить больше, и ты вернешься ко мне. Ты всегда возвращаешься, выходя из пелены дыма и падая в мои объятия.

Глава 12

Утренний солнечный свет струился через матовое оконное стекло и ярко отражался в отполированном до блеска серебряном чайном сервизе, стоявшем в центре стола. Звуки столового прибора, нетерпеливо лязгавшего о твердый английский фарфор, нарушали тишину, повисшую над сервированным к завтраку столом. Беседы за приемом пищи были сведены к минимуму, и это обстоятельство несказанно радовало Анаис. Чем скорее она опустошила бы свою тарелку, тем скорее могла выйти из этой комнаты и не чувствовать дерзкий взгляд Линдсея, буравящий ее с противоположного конца стола.

Потупив глаза, Анаис заставила себя проглотить неприятный на вкус кусок бараньих почек с пряностями, которые лакей положил на ее тарелку с блюда, стоявшего рядом на маленьком столике. Желудок Анаис предательски сжался, когда она вгрызлась зубами в жесткое кушанье. С трудом проглотив кусок, Анаис потянулась к салфетке, скрывая гримасу отвращения за куском белого льна.

Убедившись, что она не опозорится, испытав приступ рвоты прямо за столом, Анаис потянулась к чашке и выпила все ее содержимое одним длинным глотком, смывая терпкое неприятное послевкусие почек.

Наконец-то успокоившись и обретя хладнокровие, Анаис подняла глаза, встретив поддразнивающий взгляд Линдсея. Вопросительно выгнув бровь, он бросил взгляд на ее тарелку, заваленную почками и ломтями фаршированного говяжьего сердца.

Анаис отвела взгляд, пытаясь не потерять выдержки под этим наглым насмешливым взором.

– А у лорда и леди Уэстон не найдется места для вас? – проворчал лорд Уэзерби.

– Моя дочь и ее муж находятся в Кадисе. Они не собираются возвращаться в Англию до весны. Мы остановимся у моей золовки в Лондоне, как только сможем известить ее.

– Когда же вы напишете сестре вашего мужа? – Лорд Уэзерби раздраженно хлопнул свернутой газетой по столу. – Скоро, я надеюсь. Дарнби, судя по всему, уже вне опасности. Я абсолютно уверен в том, что он благополучно переживет свое несчастье и, без сомнения, будет еще много лет маячить по соседству, находя удовольствие в том, чтобы быть проклятым бельмом на моем глазу.

– Я с готовностью возьму это на себя, напишу письмо своей тете, – прокашлявшись, отозвалась Анаис. – Если будет удобно побеспокоить леди Уэзерби, попросив у нее немного бумаги и перьев, а еще чернильницу, то я напишу тете сразу после завтрака.

– Вы можете взять стопку бумаги и полдюжины чернильниц, если это поможет вам быстрее убраться из моего дома! – прорычал Уэзерби, запихивая в рот внушительный кусок яичницы.

– Милорд, в самом деле, довольно, – осторожно пробормотала леди Уэзерби. Анаис заметила, как краска смущения тронула кремовые щеки маркизы.

– Ну а что еще я должен сказать, Элеонора? Что я счастлив видеть всех домочадцев Дарнби, навязавшихся на мою голову? Неужели мне нужно притворяться, что наслаждаюсь их обществом, когда любой дурак с глазами и хотя бы зачатками мозгов знает, что я ничего так не желаю, как жить спокойно в собственном доме, распоряжаясь им по своему усмотрению?

– Мы очень благодарны вам, милорд, за великодушие, проявленное к нашей семье, – тихо сказала Анаис, надеясь, что ее благодарность прозвучала достаточно покаянно, чтобы утихомирить даже не пытавшегося скрыть свою неприветливость, страдающего от похмелья лорда Уэзерби. – Моя семья и я предпринимаем все попытки, чтобы покинуть ваш дом как можно быстрее.

– Вы можете благодарить мою жену, не меня. Это ее гостеприимство и отвратительная, надоедливая дружба с вашим отцом позволяет вам оставаться здесь. Если бы это зависело от меня, я захлопнул бы дверь перед вашим носом и даже не оглянулся бы. Проклятое неудобство, терпеть в доме всю вашу братию!

– Отец! – предупреждающе зарычал Линдсей с дальнего конца стола. – Хватит.

– Хватит? – презрительно фыркнул Уэзерби. – Меня подняли с кровати в жуткую рань, в десять утра, и это при том, что каждый в этом доме, включая моего проклятого камердинера, знает, что я не продираю глаза по крайней мере до полудня, не говоря уже о том, чтобы вставать с постели! И словно одного этого недостаточно, мне еще и приказывают, прямо во время моих утренних процедур, вести себя в манере, подобающей радушному хозяину! Причем не только моя жена, но и мой сын – сын, который, смею добавить, шатался без дела неизвестно где весь прошлый год! Хватит, говоришь? О нет, мой мальчик, я еще даже не начал разбираться с тобой! Возможно, приступлю к этому прямо сейчас, когда ты неожиданно нагрянул домой после многих месяцев убийственного молчания. Месяцев, которые я провел в неведении, не зная, жив мой сын или мертв. Месяцев сомнений и мучительного ожидания того, что однажды на пороге моего дома появится треклятый восточный варвар с твоим трупом!

– Чарльз, – мягко прошептала леди Уэзерби, и Анаис заметила, как мать Линдсея с нежностью положила руку на морщинистые пальцы супруга. К изумлению Анаис, старый маркиз крепко сжал ладонь жены.

– Дарнби нам – как семья, не так ли? – хрюкнул Уэзерби. – Разве не это ты всегда мне твердишь? А раз так, черт меня возьми, Элеонора, они могут слушать наши семейные перебранки. Убежден, даже такая женщина, как леди Дарнби, почувствовала бы некий проблеск материнского инстинкта, если бы одна из ее девчонок шаталась без дела неизвестно где, не удосужившись сказать родителям ни одного проклятого слова!

«Я бы не стала держать пари на сей счет», – подумала Анаис, взглянув на скучающее выражение лица родительницы. Что и говорить, ее мать была совершенно лишена склонности к нежному, типично женскому проявлению чувств. Она зачинала детей, вынашивала их и производила на свет. После этого тут же передавала дочерей няне, снимая с себя всякую ответственность за их воспитание. И не занималась девочками до тех пор, пока они не достигали нужного для превращения в прекрасных фарфоровых кукол возраста, получая шанс заманить в свои сети идеального зятя для любимой мамы. Зятя, который оказался бы весьма полезным в укреплении ее престижа в светском обществе и не скупился бы, щедро оплачивая любые расходы тещи.

– Чтоб мне провалиться, мой мальчик, – нахмурился Уэзерби, – кто, черт возьми, будет управлять этим местом, когда я отправлюсь к праотцам? Неужели у тебя нет даже отдаленного представления об ответственности?

Взгляд Анаис метнулся к Линдсею, лицо которого приняло твердое, суровое выражение. Обвинение его отца было жестоким и несправедливым, ведь Линдсей взял на себя ответственность за управление Эдем-Парком еще в ту пору, когда ему было шестнадцать. Линдсей занялся ведением дел имения, что позволило его непутевому папаше кутить дни напролет в Лондоне, мотаясь по шлюхам, напиваясь и впустую растрачивая свою жизнь. С того времени Линдсей никогда не уклонялся от своих обязанностей. Да, возможно, он пристрастился к опиуму. Линдсей мог причинить Анаис боль, хотя и неосознанно, но он точно не был бездельником. Он никогда не забывал об ответственности. Без умелых инвестиций Линдсея, его неустанного труда и дисциплины Эдем-Парк давно сровнялся бы с землей.

А как заботливо Линдсей относился к матери! Его отцу стоило поучиться подобному умению. Отцу, который вечно был слишком пьян и слишком равнодушен к сыну – равнодушен настолько, чтобы не замечать, как тот давно стал самостоятельным, настоящим джентльменом. Несмотря на все тяготы, Линдсей превратился в уважаемого человека, обладающего влиянием и богатством. И даже при том, что вечно брюзжащий лорд Уэзерби не мог потратить и секунду своего драгоценного времени на сына, Линдсей обеспечивал ему надлежащие условия жизни, беспокоясь о том, чтобы обоим его родителям было комфортно в их домах. Это неожиданное воспоминание времен юности заставило Анаис понять, как быстро Линдсею пришлось повзрослеть. И теперь она грустно задавалась вопросом: кто же способен позаботиться о потребностях и счастье самого Линдсея?

Их пристальные взгляды встретились, и внутри у Анаис все болезненно сжалось, стоило ей увидеть глаза Линдсея, все еще затуманенные от вдыхаемого им прошлой ночью дыма. В них теперь отражалась лишь пустота, которая разрывала ей сердце. И в этот самый момент Анаис вдруг получила ответ на мучивший ее вопрос. Опиум давал Линдсею то, в чем он нуждался.

– Итак, что же, черт возьми, ты можешь сказать в свое оправдание, мой мальчик?

– Чарльз, этими разговорами ты нарушишь свое пищеварение.

– Плевать на мое чертово пищеварение, Элеонора! – прогремел Уэзерби. – Я умираю. Это любому дураку ясно. Я умираю и хочу знать, готов ли мой сын, мой единственный сын, оставаться дома и исполнять свои обязанности. Или он собирается снова сбежать, когда какая-нибудь наивная потаскушка решит покрепче прихватить его за яйца!

– Твой язык заставит покраснеть даже старого развратника, отец. Подобный способ вести беседы не представляется вежливым и уместным за столом, тем более в присутствии леди, – резко бросил Линдсей, впиваясь в отца гневным взглядом. – Не могли бы мы отложить этот разговор на другое время?

– Трус, – усмехнулся отец, – она все еще держит тебя за яйца.

Линдсей бросил салфетку на стол с таким негодующим видом, словно это была перчатка. Резко отодвинув стул, он стал подниматься, угрожающе распрямляясь подобно кобре, готовой в любое мгновение наброситься на ничего не подозревающую жертву. Анаис и прежде доводилось видеть эту непримиримость, сквозившую во взгляде Линдсея, когда дело касалось отца.

– А вот теперь и правда довольно! – потребовала леди Уэзерби, и ее голос задрожал от гнева. – Сейчас рождественские праздники, и у нас гости. Ну неужели ты не можешь вести себя прилично, Чарльз? Может быть, на этот раз, в виде исключения, ты воздержишься от грубости и перестанешь прилагать все усилия, чтобы унизить меня? Наш сын дома, живой и невредимый. Разве нам не стоит порадоваться этому обстоятельству? Ненавижу эти ссоры… эти вечные колкости, которыми вы двое обмениваетесь.

– Прошу прощения, мама, кажется, я немного забылся, – пробормотал Линдсей, кивая матери в знак извинения. Он медленно поставил на место свой стул, явно стараясь казаться спокойным, но крепко сжатые в кулаки руки предательски выдавали его состояние. Анаис знала, что внутри Линдсей кипел от ярости. Видела она и то, что леди Уэзерби вот-вот заплачет, а ее собственная мама улыбается, растягивая губы в самодовольной и заносчивой усмешке – горделивой усмешке, призванной показать всем присутствующим за столом, насколько выше и лучше их она себя считает.

– Я понимаю, как трудно выбиться из привычной колеи, поменять принятый в доме уклад ради гостей, – нарушила молчание Анаис, старательно избегая смущенных взглядов своей сестры и леди Уэзерби. – Уверяю вас, милорд, я извещу свою тетю в самые сжатые, максимально возможные сроки, что нам требуется ее незамедлительная помощь. Ну а пока, сэр, мы приложим все усилия, чтобы не путаться у вас под ногами, и попытаемся сделать все от нас зависящее, чтобы свести к минимуму неудобства нашего пребывания здесь. Я обещаю вам, милорд, что мы не будем злоупотреблять вашим гостеприимством.

– Вы уже это делаете, – проворчал Уэзерби, продолжая невозмутимо забрасывать в рот завтрак.

Леди Уэзерби бросила на Анаис полный самого искреннего извинения взгляд, красноречиво говоривший о многих, слишком многих годах стыда.

Анаис не могла представить, каково это – жить с таким хамом мужем. Взор невольно метнулся в сторону Линдсея, глаза которого, казалось, кричали ей: «Я – не такой, как он!»

– Чай? – учтиво осведомилась Анаис и приподняла заварочный чайник, надеясь нарушить тяжелую, неловкую напряженность, повисшую над столом.

– Пожалуйста. – Линдсей протянул ей свою чашку с блюдцем.

– Ты все еще пьешь чай с сахаром?

Он отрицательно покачал головой и поднес дымящуюся чашку ко рту.

– Скандал и любовь – лучшие подсластители чая. Небольшой скандал у нас уже был, как теперь насчет любви?

Анаис покраснела и метнула в него предупреждающий хмурый взгляд, но Линдсей в ответ лишь многозначительно выгнул бровь. Анаис из последних сил пыталась сохранить холодный вид, но ее неудержимо влекло к Линдсею. Возможно, она пристрастилась к Линдсею так же сильно, как он – к опиуму.

– Я получила официальное послание от приходского священника, мистера Пратта, – сказала леди Уэзерби, чей внимательный взгляд метался между Анаис и Линдсеем. – Он просит, чтобы мы разрешили деревенским жителям кататься на коньках по небольшой речке, проходящей от деревни через наше поместье. – Леди Уэзерби повернулась, чтобы спросить разрешения у мужа: – Могу я сообщить ему, милорд, что деревенские жители могут делать все, что им заблагорассудится? В конце концов, сегодня второй день Рождества, день подарков.

– Мне решительно плевать, черт подери, что там делают деревенские жители! По мне, так пока эти недотепы исправно платят арендную плату, они могут кататься на коньках сколько угодно и добраться так хоть до самого Лондона!

– Я сообщу о нашем решении мистеру Пратту, – отозвалась маркиза. – Немедленно, сразу же после завтрака. Я возьму леди Дарнби и Энн с собой в деревню, в магазин миссис Дженнингс. Она пообещала, что к этому времени сошьет по крайней мере по одному обычному платью для каждой из них. Оставшиеся части их гардеробов, надеюсь, будут готовы в течение недели. Анаис, вы тоже должны поехать с нами, обязательно. Миссис Дженнингс не смогла увидеть вас, чтобы снять мерки. Но прежде всего мы сделаем остановку у дома священника.

Уэзерби что-то пробурчал себе под нос и с новой силой набросился на пищу, а Анаис почувствовала, как ее губы невольно кривятся в отвращении. И как мать Линдсея может терпеливо нести это бремя – быть женой такого никчемного, дурного мужчины?

– Ты не собираешься отправиться сегодня в деревню, Линдсей? – спросила леди Уэзерби. – Мы были бы рады мужскому сопровождению, ты ведь знаешь.

– Не скажу, что компания деревенской модистки меня сильно прельщает, – захихикал Линдсей, снисходительно улыбаясь матери. – Гораздо увлекательнее мне представляется катание на санках и коньках. Но кого я могу уговорить на подобное времяпрепровождение?

– Прошу меня извинить, милорд, миледи, – с поклоном прервал разговор Уэртинг, дворецкий. – Лорд Уоллингфорд и его сестра здесь, они желают поговорить с лордом Реберном и вашими гостями.

– Так проводите их сюда, Уэртинг. – Улыбка осветила лицо леди Уэзерби, смахивая печаль, искажавшую красоту ее восхитительных зеленых глаз.

– Боже всемогущий, – злобно прошипел Уэзерби, – а я-то думал, у него больше мозгов, чтобы не тащить сюда эту свою надоедливую слабоумную сестру!

Анаис заметила, как ее мать снова улыбнулась и издала сдавленный смешок. Взор тут же метнулся к Энн, сидевшей рядом с матерью. Шок и недоверие объяли душу Анаис, когда она увидела, как Энн смеется и, словно в нервном возбуждении, скручивает руки, передразнивая леди Сару, – милую, но, к несчастью, умственно неполноценную сестру Уоллингфорда.

– Да-да, очень похоже, – одобрительно засмеялся Уэзерби. – Черт возьми, как же меня бесит эта девчонка!

Дверь распахнулась, и на пороге предстали Уоллингфорд и донельзя взволнованная, вертящаяся на месте Сара. Анаис перехватила взгляд Энн и сузила глаза, посылая младшей сестре молчаливое предупреждение, которое просто невозможно было истолковать ошибочно.

– Добрый день, милорд, леди Сара, – поприветствовала леди Уэзерби с доброй улыбкой. – Садитесь. Вы уже завтракали?

– Добрый день, – с поклоном отозвался Уоллингфорд. Граф не взял стул, который ему предложили, вместо этого он, будто защищая, положил ладонь между плечами своей сестры и метнул мрачный, сердитый взгляд на другой конец стола, туда, где сидели Уэзерби, мать Анаис и Энн.

Очевидно, Уоллингфорд услышал то, что было сказано в адрес его сестры, и Анаис никогда еще не ощущала стыд острее, чем сейчас.

– Вы замечательно выглядите, леди Сара, – сказала Анаис, взмахом руки предлагая взволнованной гостье занять место на пустующем рядом стуле. – Умоляю, расскажите, как вашей горничной удается так собрать ваши прекрасные волосы в пучок, чтобы из прически не выбился ни один локон?

– С помощью шпилек, которые больно колются, – ответила Сара, недовольно, по-детски надув губки. Но в следующее мгновение девчушка улыбнулась и уселась рядом с Анаис, взглядом спросив у брата разрешения. Анаис заметила, как Уоллингфорд кивнул. Его мрачные, беспристрастные, обычно ничего не выражающие глаза смягчились.

– Мы приехали, чтобы отдать вашей сестре кое-какую одежду, – тихим голосом произнесла Сара. От взгляда Анаис не укрылось, как Сара принялась раскачиваться взад-вперед, нервно скручивая и раскручивая лежавшие на коленях пальцы.

– Это очень любезно с вашей стороны, – ответила Анаис, успокаивающе кладя руку поверх сцепленных кистей Сары. – Нам ничего не удалось спасти из огня.

Темно-синие глаза Сары распахнулись, и ее маленький изогнутый ротик в изумлении приоткрылся.

– Ничего? Даже вашу одежду? А что с домом? – спросила Сара.

– О, дом, разумеется, устоял, только одежда пропала в пламени, – презрительно, словно упрекая, буркнула Энн.

Анаис пронзила сестру уничтожающим взглядом, нисколько не озаботившись тем, что Линдсей стал свидетелем этой молчаливой угрозы, и снова повернулась к чрезмерно взволнованной Саре. Та нервно округляла плечи, словно пытаясь уйти в себя. Без сомнения, сейчас бедная девочка отчаянно желала только одного: чтобы пол под ногами разверзся, поглотив ее вместе со стулом, забрав подальше от этих высокомерных, дерзких людей.

– Боюсь, даже наш дом не устоял в огне, Сара. Теперь мы зависим от таких добрых людей, как вы, которые помогают нам снова встать на ноги. Мы остались ни с чем – разумеется, до того момента, пока вы не приехали сегодня.

– Для вас у меня ничего нет, – сообщила Сара. – Боюсь, вы – слишком крупная, чтобы носить мою одежду. И мои сестры, которые все еще живут дома со мной, намного худее вас.

Анаис почувствовала, как ярко зарделось лицо. Услышав негодующий придушенный звук, сорвавшийся с уст Энн, она поняла, что замечание Сары слышали все присутствующие в комнате. И все же обижаться, а уж тем более сердиться на такое милое создание было невозможно. Сара просто не знала, как лучше выразить свою мысль, и Анаис понимала: девчушка не по злому умыслу столь бестактно высказалась о ее фигуре.

– Сара, – низким, предупреждающим голосом окликнул Уоллингфорд, но Анаис улыбнулась и тихо сказала ему, что не обижается.

– Боюсь, именно это делает с фигурой женщины чрезмерное поедание пудингов и сладких заварных кремов, – заговорщически, словно делясь секретом, зашептала Анаис Саре.

– Я запомню это, леди Анаис, – тоже шепотом ответила девчушка.

– Мне показалось, или я слышал что-то о катании на санках и коньках? – осведомился Уоллингфорд, глядя на сестру и улыбаясь ей с особой нежностью – нежностью, которую он никогда прежде так открыто ни к кому не демонстрировал.

– Что ты на это скажешь? – спросил Линдсей. – Кто не прочь немного позаниматься спортом этим утром?

– О, вы пойдете, леди Анаис? – оживилась Сара, цепляясь за руки Анаис, словно они были ее единственной надеждой на спасение. – Скажите, что пойдете!

– Анаис не пойдет, ей нужно написать письма, – встряла Энн, закатив свои голубые глаза. – Кроме того, она не катается. На коньках Анаис напоминает неповоротливую курицу.

– В самом деле? – Сара повернулась к Анаис и внимательно взглянула на ее своими распахнутыми, невинными глазами. – Представьте, даже я могу кататься на коньках, леди Анаис! Я могу научить вас!

Когда Сара прокричала последнюю фразу с радостным энтузиазмом семилетнего ребенка, Анаис почувствовала, как смягчилось сердце. Саре было пятнадцать – столько же, сколько ее сестре Энн.

– Ну, даже не знаю… – принялась колебаться Анаис. Она совершенно не умела кататься на коньках и уж точно не горела желанием упасть, запутавшись в задравшихся к коленям юбках, прямо на глазах Линдсея и Уоллингфорда. Не говоря уже о том, что она собиралась избегать общества Линдсея на протяжении следующих недель, до тех пор, пока тетя Милли не приедет и не заберет их в свой дом.

– Трусиха, – поддразнила Энн.

– А вот и нет! – испепелила взглядом сестру Анаис. – Что ж, я согласна, пойдемте кататься вместе, Сара. Только вот на протяжении нескольких прошлых недель я чувствовала себя неважно, поэтому не могу пообещать вам ничего, кроме того, что попробую встать на коньки. И если у меня ничего не получится, мы всегда сможем с удовольствием покататься на санках. Так что, идет?

– О, какая же вы хорошая! – радостно засмеялась Сара и вприпрыжку побежала к ожидавшему ее на пороге комнаты брату. – Леди Анаис пойдет кататься, Мэтью! О, это будет самый лучший, самый веселый из всех дней!

– Да, конечно, моя милая.

– Я так счастлива, что поехала с тобой, Мэтью!

– Я тоже очень рад, моя лапочка, – мягко улыбнулся Уоллингфорд. Анаис почувствовала, что и ее губы невольно растягиваются в улыбке, когда взгляд Уоллингфорда, потеплевший от нежности, встретился с ее взором. «Спасибо», – беззвучно, одними губами произнес он и предложил руку сестре. – Пойдем, милая, если мы собираемся кататься на коньках, нужно тебя хорошенько укутать. Мы ведь не хотим, чтобы твои маленькие пальчики и мизинчики щипал мороз.

Анаис проследила, как все остальные тоже потянулись к выходу из столовой. Когда к двери направилась и Энн, Анаис поймала ее за руку и потянула обратно, любезно улыбнувшись проходившей мимо леди Уэзерби:

– Я вдруг вспомнила, мне нужно кое-что обсудить с моей сестрой. Вы сообщите остальным, что мы немного задержимся?

– Конечно, моя дорогая. Не торопитесь. Уверена, конюхам потребуется несколько минут, чтобы запрячь лошадей в сани.

Когда дверь за спиной матери Линдсея закрылась, Анаис возмущенно повернулась к сестре:

– Твое поведение перешло всякие границы! Одно дело, когда мама смеется и находит остроумной издевку лорда Уэзерби, и совсем другое дело – ты, – прошипела Анаис и безжалостно стиснула тонкую руку сестры. – Я чуть со стыда не сгорела за то, что моя сестра может вести себя с таким вопиющим пренебрежением к чувствам других! Та бедная девочка не может ничего поделать с тем, какая она есть. Хватит и того, что весь окружающий мир будет высмеивать и не понимать ее. Она не должна слышать то же самое от тебя.

Голубые глаза Энн мгновенно наполнились слезами.

– Ты вела себя ужасно, Энн, – упрекнула Анаис. – Просто отвратительно! С твоей стороны это было глупо, ребячески, подобному поведению нет оправдания. Такие вещи свойственны людям вроде нашей матери, так не позволяй же мне страдать от осознания того, что моя горячо любимая сестра идет по ее стопам!

– Я не думала, что та девочка все услышит! Я не хотела ее обижать! – произнесла Энн дрожащими губами.

– На протяжении последних месяцев ты уверяла, что повзрослела и стала настоящей женщиной, Энн, но, смею тебя заверить, сегодня ты продемонстрировала отнюдь не поведение благовоспитанной молодой женщины.

– Мне очень жаль, Анаис! Теперь ты ненавидишь меня? Как ненавидишь мать?

– Я не питаю к тебе ненависти. Но сказать по правде, я крайне в тебе разочарована. Ты должна быть очень добрым человеком, Энн, помни об этом. Это и отличает благовоспитанную женщину – доброта и снисходительность по отношению к тем, кто слабее. Я объясняю тебе это, потому что ты – такая красивая, такая прелестная! Ты – чуть ли не самая популярная девушка в нашей деревне, ты пользуешься успехом. Люди захотят подражать тебе, они будут смотреть на тебя как на пример. Можешь верить этому или нет, но такова правда. И если люди увидят, как ты обижаешь кого-то столь же невинного и беззащитного, как Сара, они будут считать это правильным, начнут поступать точно так же. Окружающие станут глядеть на тебя как на образец. Неужели ты хочешь, чтобы люди увидели злую, язвительную красотку, настолько надменную, жестокую и равнодушную, что она наслаждается, причиняя боль и задевая чувства той, кто не может измениться?

Энн уже рыдала, слезы потоком струились из ее глаз.

– Нет, я не хочу быть такой! Но я не знаю, что теперь делать… Не знаю, что должна сказать Саре.

– Вероятно, тебе стоит попробовать узнать ее получше. Возможно, если Сара почувствует себя спокойно из-за того, что окружена друзьями, она сможет забыть о необходимости все время быть начеку. В этом случае ее нервозность и смущение наверняка не будут так бросаться в глаза.

– Я сделаю это, Анаис, ради тебя.

– Не стоит делать это ради меня. Сделай это потому, что ты хочешь быть добрым, хорошим человеком. Бессмысленно стараться быть доброй только для того, чтобы возвыситься в чьих-то глазах. Будь доброй потому, что ты на самом деле такая, а не потому, что кто-то хочет видеть тебя такой.

Энн хлюпнула носом и вытерла глаза тыльной стороной ладошки.

– Мне очень жаль, Анаис…

– Я знаю, моя милая, – прошептала Анаис, заключая сестру в объятия. – Я была резка, возможно, слишком резка. Все совершают ошибки.

– Только не ты, – захныкала Энн, уткнувшись в шелковый рукав взятого Анаис взаймы будничного платья.

– О, я совершила немало ошибок, Энн. Поверь мне. И они значительно серьезнее, чем те, что ты допустила сегодня. Ну а теперь иди, высуши свои слезы.

Энн схватила со стола салфетку и принялась энергично обмахиваться ею. Потом сестра распахнула дверь и стремглав побежала к лестнице. Анаис было направилась следом, но на пути вдруг возник Линдсей, преградивший выход из столовой. Анаис решительно вскинула голову и увидела, как Линдсей смотрит на нее, как его глаза оценивающе блуждают по ней в самой неловкой, сбивающей с толку манере.

– Выходит, это правда. – Он потянулся к руке Анаис и поднес кончики ее пальцев к своим губам.

– Что – правда?

– То, что она по-прежнему жива.

– Кто жива? – спросила Анаис, еще больше смущаясь и приходя в замешательство от того, что Линдсей приложил ее ладонь к своей щеке.

– Моя Анаис. – Он рывком притянул ее к себе и прижался губами к ее виску. – Я знал, что она не могла вот так просто умереть, что она слишком сильна для этого! Признаюсь, я боялся, что моя Анаис оказалась запертой под холодной оболочкой, но сегодня она вырвалась наружу, не так ли? Я видел ее, Анаис моей юности. Ту самую Анаис, которая похитила мое сердце своим необузданным нравом и решительной поддержкой обездоленных! Ты защищаешь тех, о ком заботишься, как маленькая тигрица! Ты пыталась защищать и меня тоже – от моего отца.

– Ты придаешь этому слишком большое значение.

– Нет, отнюдь! Ты – не холодная, безразличная ко всему ледяная принцесса, которой так хотела казаться. Ты не изменилась, хотя и пытаешься убедить меня в этом. Твоя игра окончена, Анаис.

– Линдсей, пожалуйста, кто-нибудь увидит…

– Она живет. И пока она жива, у меня есть шанс вернуть ее.

Анаис умоляюще взглянула на него:

– Не пытайся завоевывать меня снова. Этого не может быть никогда, Линдсей. Пожалуйста… просто поверь мне и смирись с тем, что все кончено.

Анаис снова направилась к двери, но Линдсей схватил ее за запястье, притянул к себе и зашептал на ухо:

– Все будет кончено, если мы оба испустим последний вздох, и даже тогда я не уверен, что моя страсть к тебе испарится. Я хочу еще один шанс, Анаис, и я его получу.

Глава 13

Утро прошло весело, и Анаис могла со всей честностью признаться, что на протяжении многих месяцев не развлекалась так беззаботно. Уоллингфорд и его сестра Сара учили ее кататься на коньках, и искренний смех Сары с лихвой компенсировал Анаис собственные неловкие спотыкания и махания руками, сделав их вполне терпимыми. Состояние здоровья позволило Анаис покататься на коньках лишь несколько коротких минут, а потом утомление и тяжелое, сбившееся дыхание заставило ее остановиться отдохнуть у берега замерзшей реки. Анаис, возможно, вообще не стоило совершать эту вылазку, но ей требовалось побыть вдали от дома. Кроме того, она не хотела казаться слишком больной, ведь тогда Линдсей мог начать допытываться о недомогании – это было равносильно открытию легендарного ящика Пандоры. Нельзя было допустить, чтобы Линдсей выяснил, в чем кроется истинная причина ее болезни.

К счастью, Линдсей согласился сопровождать свою мать и Энн, отправившись с ними в поездку по деревне на санях. Он предложил Анаис присоединиться, но та категорически отказалась. Просто не могла сидеть так близко к нему – слишком велико было искушение.

Часы, проведенные в деревне, пролетели, кажется, как один миг. Прежде чем Анаис успела осознать это, она снова оказалась в Эдем-Парке, потягивая чай в компании леди Уэзерби, пока Уоллингфорд с Линдсеем прогуливались верхом. После чая Анаис отправилась наверх, чтобы навестить отца.

Войдя в его спальню, она удивилась, увидев там Линдсея, сидевшего на стуле у постели больного. Увлеченные беседой, они разговаривали очень тихо, и Анаис, как ни старалась, не смогла услышать ни слова. Когда Линдсей поднялся со своего стула, на его лице ясно читалось беспокойство. Анаис бросила взгляд на отца: тот казался утомленным, буквально выпотрошенным.

– Так ты даешь мне слово, сынок? – пробурчал ее отец.

Линдсей кивнул. Проходя мимо Анаис, он легонько коснулся ее пальцев. А потом, по-прежнему храня молчание, покинул комнату.

– Что вы обсуждали?

– Ничего важного, детка, – ответил отец, жестом подзывая Анаис к себе. – Итак, почему бы тебе не почитать мне? Мне до смерти надоело лежать весь день в кровати!

Большую часть дня Анаис провела с отцом, читая ему и играя с ним в карты. Она пробовала заходить с разных сторон, пытаясь заставить отца рассказать о беседе с Линдсеем, но тот упорно избегал этой темы и отказывался что-либо объяснять, только еще больше интригуя.

Когда спустя несколько часов Анаис вернулась в свою комнату, она была донельзя измучена. Бедняжка пыталась хоть как-то раскачаться, вести себя так, словно все было в порядке. Но вместо этого ощущала такую слабость, что мечтала лишь об одном – прилечь и немного вздремнуть.

Она как раз собиралась сделать это, когда услышала громогласный стук копыт и прильнула к окну, привлеченная звуками галопирующей лошади. Внизу Анаис заметила Линдсея, сидевшего верхом на самом роскошном вороном коне, которого она когда-либо видела, – лоснящемся и стремительном, с изящными изгибами туловища. Анаис увидела, как Линдсей вжался в седло и наклонился вперед, заставляя скакуна нестись быстрее.

Облака белого снега взметнулись из-под копыт. Клубы серого пара вырвались из больших ноздрей храпящего коня – Анаис могла поклясться, что услышала пыхтение тяжело дышащего арабского скакуна, когда Линдсей пустил его во весь опор. Анаис провожала глазами всадника и коня, пока они не пронеслись под ее окном и не свернули с дороги, скрывшись в конюшне.

Анаис еще долго стояла у окна, ожидая, когда же появится Линдсей, но он все не выходил. Она знала Линдсея достаточно хорошо, чтобы понимать: он не доверил бы такого скакуна одному из конюхов Уэзерби. Линдсей всегда сам седлал своих коней и заботился о них, охлаждая, когда это требовалось. Кстати, он и Анаис научил ухаживать за собственной лошадью. Она улыбнулась, вспоминая те уроки, как они смеялись и поддразнивали друг друга тогда. В ту пору они были лучшими друзьями.

Лошади были их общей страстью. Всякий раз, выбираясь на прогулку верхом, Анаис и Линдсей довольствовались исключительно компанией друг друга. Думая об этом, Анаис испытала странную ностальгию: она скучала по тем временам, по часам свободы и беспечности. Скучала по той поре, когда они были только друзьями, которые могли говорить буквально обо всем.

Но смысла задерживаться в прошлом не было. Та часть ее жизни закончилась. Анаис больше не была влюбленной до беспамятства женщиной, которая наслаждалась полуночными прогулками верхом и тайком предавалась страсти в конюшне. Теперь она была актрисой, исполнявшей самую важную роль в своей жизни. Всем своим существом Анаис надеялась на то, что сможет сыграть эту роль и убедить Линдсея: она не хочет видеть его частью своей жизни. И все же Анаис не могла перестать думать о прошлой ночи – о притягательной мистике секретного прибежища Линдсея и чувственности, обволакивавшей ее.

Тело Анаис хотело того, чего, по соображениям разума, она не должна была бы желать. Она жаждала оказаться наедине с Линдсеем еще раз. Чтобы он овладел ею на тех роскошных подушках, находясь во власти безрассудных грез о страсти и необузданных эмоций.

Отвернувшись от окна, Анаис заставила себя забыть об этих неуместных желаниях. Линдсей был прошлым. А ей теперь стоило смотреть только в будущее.

Несмотря на короткий, но крепкий сон днем, вечер оказался длинным и напряженным. Сославшись на усталость, Анаис освободила себя от многочасового утомительного выслушивания жалоб матери, которая сетовала на свои злоключения каждому сочувствующему уху. Энн отправилась спать в то же самое время, что и Анаис. Линдсей оставался необычайно рассеянным не только во время ужина, но и на протяжении всего вечера.

Сидя на скамеечке у окна в своей комнате, Анаис подогнула колени и уставилась на кружащийся при лунном свете снег. Обхватив руками колени, она вздохнула, когда взгляд скользнул по снежному покрову в направлении конюшни.

Это неприметное кирпичное здание манило Анаис, как сирена – моряков, и бездумно, не слушая голос разума, она порылась в чемодане, который любезно прислала ей Маргарет Миддлтон, и вытащила оттуда коричневое шерстяное платье.

Дьявол все побери! Она устала сидеть взаперти в этой комнате, чувствуя себя виноватой за собственные желания. Давным-давно пришла пора найти в себе силы и храбрость, что когда-то ее отличали!

Второпях натянув подходящий незатейливый наряд, Анаис перерыла платяной шкаф Линдсея в поисках сапог для верховой езды, которые, насколько она знала, хранились именно там. Скользнув одетыми в чулки ногами в сапоги, Анаис одернула отделанные оборками юбки. Подол платья, лишенного кринолинов в форме колокола, волочился по ковру. Но Анаис и не нуждалась в кринолинах, чтобы поддерживать свои юбки, – по крайней мере, для того, что она замыслила.

Стараясь не шуметь, Анаис прокралась вниз по лестнице и пробежала через кладовую. Сдвинув засов замка, упрямица вырвалась на мороз и стрелой понеслась к конюшне, едва касаясь застывшей земли. Скользнув внутрь, она направилась к стойлу, в котором размещался вороной арабский скакун. Анаис не могла удержаться от желания осмотреть этого гладкого, лоснящегося жеребца – только не после того, как сегодня днем мельком увидела этого великолепного коня, вольно, необузданно носившегося под седлом Линдсея.

С толстых деревянных перекладин свисало два фонаря, оранжевый огонь танцевал за стеклянным щитом, отбрасывая тени на стены конюшни. Тихое ржание раздалось из освещенного уголка, ему вторило низкое хриплое фырканье жеребца.

Надежнее обернув накидку вокруг плеч, Анаис остановилась перед громадным животным, голова которого нависала над воротами стойла, а огромные карие глаза пристально изучали незваную гостью.

– Тсс… – успокаивающе произнесла Анаис и, по тянувшись рукой внутрь накидки, извлекла два кусочка сахара, которые прихватила из кладовой. – Вот, держи.

Положив угощение на ладонь, она протянула руку к жеребцу. Конь фыркнул, обдав теплым дыханием одетую в перчатку ладонь, и наклонил голову, все так же внимательно глядя на Анаис.

Проведя рукой по изящным, гордым очертаниям морды скакуна, она смахнула темную, цвета угля, челку с его глаз.

– Твоя грива такая же непослушная, как волосы твоего владельца, – сказала Анаис и улыбнулась, когда увидела, как одна из прядей челки тут же снова скользнула вниз, упав на глаз коня. – Но ты – великолепное животное. Держу пари, ты быстр, как ветер.

Жеребец продолжал смотреть на нее так пристально и серьезно, словно мог понимать ее слова.

– Ты – такой замечательно мускулистый и гладкий, – мягким тоном продолжала нахваливать Анаис, оценивающе проводя рукой по его сильной шее. – А еще ты очень горячий. Я знаю, как он любит своих лошадей.

Жеребец горделиво вскинул голову, и Анаис могла поклясться, что видит, как раздувается его грудь.

– Ты важничаешь, да? – рассмеялась она. – А знаешь, что ты – самое красивое создание в этом мире, и я отдала бы все ради того, чтобы прокатиться на тебе? Ты ведь знаешь, не так ли?

Конь снова вскинул голову и, принимая угощение, прижался ртом к руке Анаис, которая теперь осматривала его высокий хвост и изящную узкую голову, которая делала жеребца идеальным представителем арабской породы. Спина коня была покрыта толстым одеялом, его гриву явно чистили до тех пор, пока она не засияла ослепительным блеском.

– Ты не мог желать для себя лучшего хозяина, – прошептала Анаис, и конь в ответ согласно фыркнул. – Сам знаешь, он будет прекрасно о тебе заботиться.

Повисшую в конюшне тишину вдруг нарушило ржание другой лошади, и жеребец, встав на дыбы, отпрянул назад. Теперь он оказался далеко от Анаис, скрывшись за стенкой стойла.

– Подними ногу, Леди, – мягко произнес голос Линдсея. – Боже, в каком же ты ужасающем состоянии!

Вздрогнув от неожиданности, Анаис принялась озираться вокруг, но разглядеть Линдсея было трудно. Лишь ряд фонарей, висевших вдоль стены, помог примерно понять, где он находится.

– А это что такое, Султан? – спросил Линдсей, перекрывая голосом энергичный звук щетки, которой он, должно быть, причесывал шерсть Леди. – Что это ты тут так расскакался?

Жеребец по-прежнему фыркал и топотал, в волнении вскидывая голову.

– Ох уж эта Леди! Она – красивая крошка, не так ли? Но боюсь, она не для тебя.

Арабский скакун захрипел еще громче и пнул передней ногой по дверце стойла.

– В каком же плохом состоянии ты находишься, моя девочка, – озабоченно пробормотал Линдсей. – Конюхов Дарнби нужно высечь за такой отвратительный уход! Судя по всему, твоя хозяйка еще не видела, что с тобой происходит!

Увы, она действительно не видела свою любимую Леди много месяцев. Как же так получилось, что Анаис с легкостью отказалась ото всего, что когда-то имело значение в ее жизни, – от Линдсея, Энн, своей лошади? Возможно, она, Анаис, оказалась точно такой же, как ее мать. Похоже, эгоистичная кровь матери действительно текла по ее собственным венам. Все эти прошедшие месяцы Анаис беспокоилась исключительно о себе, совершенно не задумываясь над тем, каково другим. Анаис волновала только ее собственная боль.

– На тебе не ездили долгие месяцы! Посмотри, какая ты пухленькая, совсем как девушка, – засмеялся Линдсей, который, судя по доносившимся до Анаис звукам, похлопывал Леди по бедрам. – Твоя хозяйка забыла о тебе, не так ли? Точно так же, как забыла обо всех остальных?

Линдсей выпрямился, и теперь Анаис могла видеть его голову над перегородкой стойла. В полутьме она различала волосы Линдсея, так соблазнительно растрепанные, упавшие ему на брови. Судорожно втянув воздух ртом, Анаис едва не уступила порыву, охватившему ее вместе с этими запахами сена и лошади, которые навеяли воспоминания о том, как она в последний раз была в конюшне с Линдсеем.

Анаис повернулась, чтобы незаметно уйти, надеясь сохранить свой визит в тайне. Арабский жеребец снова фыркнул и топнул копытом, и она воспользовалась шумом, чтобы прокрасться по проходу между стойлами к двери. Анаис как раз проходила мимо ряда загонов, когда ее с силой схватили за запястье.

Подняв глаза, Анаис увидела возникшего перед ней Линдсея, одетого в льняную рубашку с распахнутым воротом и расстегнутое пальто насыщенного оттенка мха.

– Так это ты – причина волнения Султана, не так ли? Он – тот еще искатель романтических приключений! Всегда замечает самых соблазнительных кобылок. – Улыбка в глазах Линдсея загорелась чувственным огнем.

– Этот конь такой красивый! – воскликнула Анаис, старательно отводя взгляд от его губ. – Я видела, как ты скакал на нем сегодня днем. Мне хотелось еще раз увидеть его, хотя бы одним глазком.

– Где это ты видела меня верхом?

– Из окна своей спальни, – шепотом призналась она.

– Так ты следила за мной? – спросил Линдсей, подойдя так близко к Анаис, что его пальто касалось ее бедер.

– Я… я услышала стук копыт… и… подумала, что, возможно, кто-то приехал в гости…

– Ты знала, что увидишь меня, не так ли? Никто не способен скакать во весь опор к конюшне, кроме меня, а когда-то и тебя тоже.

Он был прав. Анаис знала, что этот безумный топот копыт, раздающийся так близко от конюшни, возвещает о прибытии Линдсея. Он был в высшей степени искусным наездником, столь умело управлявшимся со своими лошадями, что никто, кроме него, не смел бы нестись к конюшне на пределе скорости. Только он всегда буквально летел на коне.

– Я думал о тебе во время прогулки верхом. Задавался вопросом, что могу сделать для того, чтобы ты принадлежала мне, лишь мне одному. – Линдсей опустил голову, теперь их лица оказались совсем рядом. Анаис снова отвела взгляд, больно кусая губы. – Ты не подпустила меня близко этим утром в деревне. Будь у меня пистолет, я пристрелил бы Уоллингфорда за то, что он монополизировал тебя! Какая же это, черт возьми, мука – наблюдать за тобой издали… Такого не было никогда, Анаис.

По-прежнему старательно отворачиваясь и пытаясь изображать равнодушие, она уже грызла свою нижнюю губу. Но это видимое безразличие не помешало Линдсею прильнуть к ней еще сильнее.

– Ты должна знать, что я чувствую. Боже, Анаис, я сгораю от страсти к тебе, и, что еще важнее, ты сгораешь от страсти ко мне. Так почему мы должны продолжать эту пытку? Отвергать желания наших тел, наших сердец? Вместо того чтобы любить, ты сторонишься меня, держишь на почтительном расстоянии, притворяешься, будто больше не хочешь меня видеть!

– Мы не можем вернуться к прошлому. Того, что когда-то существовало между нами, больше не может быть. Ну как мне заставить тебя понять это?

– Что здесь сегодня делал Броутон? – вдруг спросил Линдсей, и в его голосе послышались угрожающие нотки. – Это так ты собираешься заставить меня понять? Разгуливая с ним под ручку на моих глазах?

– Ты не понимаешь, – только и пробормотала Анаис, не в силах сосредоточиться ни на чем другом, кроме уст Линдсея, оказавшихся так близко к ее губам. Она могла уловить мятное благоухание зубного порошка, запах лошади и пота. Многих женщин наверняка оттолкнула бы эта причудливая смесь ароматов, но колени Анаис начали предательски слабеть.

– Ты уделяешь так много внимания Броутону, что у тебя совсем не остается времени для меня. А ведь раньше у тебя всегда находилось на меня время. Я хочу вернуть ту пору. Скажи мне как, и я сделаю это. Все, что угодно, Анаис. Просто скажи мне как.

– Этот конь и в самом деле восхитителен, – вместо ответа, промолвила Анаис, меняя тему беседы и по-прежнему подчеркнуто не глядя на Линдсея. – Красота, грация и идеальные черты арабской породы!

– Каждый раз, когда я смотрю в тот угол конюшни, я вижу тебя, возбужденную и обнаженную, подо мной. В моих ушах все еще звучит твой голос, простонавший мое имя в самый пик блаженства. Я могу ощутить губами ручейки твоих горячих слез – тех самых слез блаженства, что ты пролила, дрожа подо мной в моменты нашего чувственного наслаждения.

Анаис так обмякла всем телом, так ослабела, что не смела поднять на Линдсея глаз. Он был слишком близко…

– Мне пора возвращаться. Я пришла только для того, чтобы навестить Леди. И я подумала, что могла бы мельком взглянуть на арабского жеребца, раз уж все равно оказалась здесь.

– Ты все так же ценишь лошадей, не так ли? Это не изменилось?

– Ничего не изменилось.

– Кроме самого важного, – с грустью произнес Линдсей. – Поцелуй меня, Анаис. – Он провел большим пальцем по ее нижней губе, моля: – Подними лицо и загляни мне в глаза. Прикоснись своими губами к моим.

Анаис отчаянно боролась с собой, пытаясь вести себя так, будто ничего к нему не чувствует.

– Ты собираешься сделать этого коня производителем? – спросила она, подавляя дрожь, объявшую тело, когда Линдсей наклонился еще ниже и оказался так близко, что его дыхание ласкало ее губы.

Он немного приподнял голову, отодвигаясь, но его палец продолжил поглаживать ее нежную плоть.

– Это все, что ты можешь мне позволить, – вот эту вежливую беседу? Очень хорошо, я приму это – пока. Да, мне хотелось бы получить от него потомство, но, боюсь, он прикипел к твоей кобыле. Я планировал начать племенную программу выведения чистокровных арабских скакунов, сделав Султана основателем династии, но вместо этого, похоже, он положил свой романтичный глаз на эту пылкую гнедую лошадку.

– Я бы не возражала получить жеребенка от Султана.

– А тебе не хотелось бы прокатиться на нем, Анаис?

Искорка в глазах Анаис красноречиво поведала Линдсею, что он сделал верный ход. Каждого можно чем-то соблазнить, и, если Линдсей не мог соблазнить Анаис своей скромной персоной, оставалось лишь пригласить ее прокатиться в сиянии лунного света на заветном арабском скакуне – перед таким искушением Анаис не смогла бы устоять, разрешив Линдсею побыть с ней подольше. И более того, она уселась бы перед ним на седле, позволив его рукам обвить ее защищающим жестом.

Линдсей почувствовал, как радостное, возбужденное предвкушение нарастает внутри при мысли о его руке, которая могла бы лечь на ее живот, потом медленно скатиться до маленького сокровенного холмика… Тогда он ощутил бы под ладонью горячность и, без сомнения, влажность ее лона. Линдсей никак не мог прогнать от себя те восхитительные моменты, снова и снова мелькавшие перед мысленным взором. Не мог перестать думать о том, какой теплой и влажной ощущалась Анаис под ласками его рта. Как же эротично это было – приводить ее в чувственный восторг в его опиумном притоне…

Линдсей весь день не находил себе места, одержимый мечтой еще раз оказаться с ней наедине. Верхом на лошади, в его тайном логове, в конюшне – где угодно, только бы с ней.

– Я не одета, как подобает для верховой езды, – объяснила Анаис, показывая на платье под накидкой.

– А когда это ты не поддавалась желанию поднять свои юбки и проехаться верхом? – поддразнил он. – Ты делала это той ночью, когда мы занимались любовью. Тогда, в тот памятный день, ты приняла мой вызов в гостиной и уже на ходу поднимала юбки, входя в конюшню.

– Мне не следует этого делать… я… я неважно себя чувствую, – хриплым голосом принялась отпираться Анаис, с тоской посмотрев сначала на жеребца, а потом – на его хозяина. Сильно прикусывая губу, она все еще колебалась. – Мне и в самом деле не стоит выбираться на прогулку, тем более верхом.

– Просто признай, что хочешь этого.

Брошенный Линдсеем вызов повис в воздухе. Пока летели секунды томительного ожидания, он задавался вопросом, сможет ли она найти в себе силы сказать «нет». Та Анаис, которую он знал, ни за что не отказалась бы от предложения совершить эту полуночную вылазку верхом. Женщина, которую он любил, бесстрашно приняла бы этот вызов и встретила бы Линдсея одетой в его бриджи и рубашку, те самые, что он послал ей, завернув в коричневую бумагу. Она надела бы сапоги, которые сшили специально для нее в Лондоне, – Линдсей спрятал эту пару в своем гардеробе, чтобы мать случайно не нашла ее.

Интересно, помнила ли Анаис те полуночные прогулки верхом, когда они скакали во весь опор до тех пор, пока не сбивалось дыхание, а их взмыленные лошади не принимались тяжело пыхтеть? Помнила ли Анаис, как они спешивались и прогуливали лошадей после стремительной скачки, а потом, отпуская их пастись, усаживались у реки Северн и смотрели на звезды, мерцавшие над темными водами… Помнила ли первый поцелуй, которого добился Линдсей? В тот памятный миг Анаис казалась такой чертовски красивой – такой чертовски обольстительной, совсем как зрелая женщина. Он прочитал ей романтические стихи, а потом поддался искушению и потянулся к ней, прижимаясь ртом к ее губам. Это было в высокой траве, где они сидели, наблюдая за закатом…

Он был таким чистым, таким невинным, этот первый поцелуй! Линдсей проживал этот момент миллионы раз, снова и снова слыша сбившееся дыхание Анаис, глядя ей в глаза в тот самый миг, когда медленно проникал языком между ее губами. Линдсей наблюдал за ней на протяжении всего этого поцелуя. Одна его половинка настойчиво взывала откинуть ее на траву и добиться того, чего он так желал, но Линдсей старался быть джентльменом. Старался быть кем угодно, только не своим отцом. Так невинно он и завершил тот поцелуй, отправившись в Кембридж со вкусом губ Анаис на языке и отчаянной потребностью в ней, бурлившей в крови.

А потом Линдсей обнаружил нечто, помогавшее жить с этой потребностью, ослаблявшее ее неукротимую силу. Это было то самое нечто, которое теперь по одержимости могло соперничать даже с мыслями об Анаис.

– Нас могут увидеть. – Она наконец-то прервала молчание, отвлекая Линдсея от его мыслей.

– О наших тайных прогулках могли узнать еще много лет назад. Но тогда нас это не останавливало.

– Однако я не могу рисковать этим теперь. – Анаис вдруг подняла на него взор, и ее губы медленно скривились в еле заметной усмешке. – Ладно, поскакали.

За считаные минуты Линдсей надел на Султана упряжь, оседлал его и оказался на спине коня, протягивая ладонь Анаис. Она оперлась на его руку и вскочила в седло, опустив ягодицы у его паха, прямо перед местом соединения его бедер. Леди, тоже в упряжи и под седлом, уже покорно ждала у ворот конюшни. Потянувшись к уздам, Линдсей обернул их вокруг руки и вывел Султана из стойла, Леди прилежно потрусила за жеребцом. Как только они оказались снаружи, Линдсей отпустил Леди и направил Султана вперед, заставляя того нестись по замерзшей земле под черным бархатным покровом ночи.

Волосы Анаис выбились из-под шпилек и откинулись назад, коснувшись лица Линдсея. Он вдохнул запах мыла, которым она обычно пользовалась, и прижался лицом к густой золотистой гриве, чтобы посильнее вдохнуть аромат любимой женщины. Тело Анаис быстро привыкло к ритму движений Султана, и необходимость обнимать ее отпала, но Линдсей не мог разорвать объятия, вместо этого он нежно положил ладонь ей на живот.

Анаис напряглась всем телом и поспешила сбросить руку Линдсея, которая тут же отлетела к ее бедрам. Линдсей с мучительной остротой ощутил, как его лишили близости, которой он так наслаждался, устроив руку на этом мягком животе. Он на мгновение задался вопросом, как у женщины, считавшейся такой больной более месяца, мог быть столь восхитительно округленный живот – живот, который казался ему очень эротичным.

– У тебя такое пышное, такое сочное тело – оно буквально налито созревшей женственностью, – прошептал Линдсей, когда его обтянутая перчаткой рука снова крепко обняла ее за талию. – Как же мне нравится ощущать тебя вот так, Анаис! Твое тело создано для того, чтобы заниматься любовью с мужчиной. И я снова стану этим мужчиной, Анаис! Обязательно стану.

Глава 14

Султан встал на дыбы на краю горного хребта и, захрапев, вскинул гладкую голову. Ниже, в покрытой снегом долине, клубились последние сгустки дыма, поднимавшиеся от каменных обломков, на месте которых когда-то стоял дом Анаис. Закручиваясь, дым устремлялся в темноту ночи и исчезал, растворяясь в повисших на небе тяжелых снежных облаках.

– Ты замерзла? – спросил Линдсей. – Я чувствую, что ты вся дрожишь.

Анаис попыталась остановить поток слез, которые хлынули из глаз, стоило ей взглянуть вниз, на разрушенный дом.

– Не знаю, почему я дрожу, только мне никак не удается совладать с собой.

Линдсей привлек ее ближе, крепко обнимая за талию и согревая жаром своего тела.

– Я не подумал, когда привез тебя сюда. Прости меня.

– Нет, я рада, что ты это сделал. – Анаис немного повернулась в седле, чтобы взглянуть на него. – Я должна была увидеть все своими глазами – чтобы понять, что действительно ничего не осталось. Все, что у нас было…

– Самое важное все еще здесь, с тобой. Энн. Твои мать и отец. Слуги и лошади. Ты сама, в конце концов.

Боже праведный, я не смог бы жить, если бы ты погибла в том огне, Анаис!

Она содрогнулась от ужаса, вспомнив, каково это было – из последних сил цепляться за занавеску. Все действительно могло закончиться гораздо страшнее.

– Папа рассказал, что случилось? – спросила Анаис, снова глядя на груду почерневшего дерева. – Я думала, что он, возможно, обсуждал с тобой это сегодня днем.

Линдсей покачал головой и отвел взгляд, но она успела заметить ложь в его глазах.

– Ты не хуже меня понимаешь, что огонь мог заняться в любое время, Анаис.

Она знала обоих мужчин настолько хорошо, что им невозможно было что-либо от нее скрыть. Что-то произошло между Линдсеем и отцом Анаис этим днем – что-то, чем отец не хотел делиться со своей семьей.

– Линдсей…

– Тсс, не спрашивай меня. – Он зарылся лицом в ее раздуваемые ветром волосы. – Оставь эту тему в покое. Ничто не сможет изменить то, что уже случилось. Забудь об этом. Отпусти.

«Точно так же, как наше прошлое», – пронеслось в ее голове. Впервые за прошедшие недели Анаис позволила себе задуматься: «А что, если?..» Что, если бы она не разрешила Броутону утешать себя после измены Линдсея? Что, если бы она никогда не сбежала от Линдсея куда глаза глядят?

Но всем этим «что, если» не было места в реальной жизни. «Что, если» оказалось лишь вызывающей переживания игрой, заставлявшей подвергать сомнению все, во что они когда-то верили, а заодно и выбор, который они сделали. Но даже теперь, положа руку на сердце, они понимали: этот выбор был единственным приемлемым для них.

– Я все задавался вопросом, Анаис… Ты сказала, что простила меня, а что же насчет Ребекки?

Анаис застыла в седле, буквально окостенев, ее спина стала твердой, как стальной прут. Имя бывшей подруги, произнесенное Линдсеем, оказало на Анаис странный эффект: ей вдруг показалось, что она снова начала заболевать.

С отвращением поджав губы, Анаис ответила:

– Она стала жить в городе, если это то, что ты хочешь узнать. Ходят слухи, что теперь она – любовница одного богатого джентльмена, который содержит ее и позволяет жить в городском доме на Тревор-сквер.

– Мне плевать, куда она отправилась или что сотворила со своей жизнью! – прорычал Линдсей. – Все, что я хочу узнать, – это простила ли ты ее с такой же легкостью за участие в этой омерзительной интрижке. В конце концов, именно она изменила свою внешность настолько, что смогла подмешать мне наркотик и заставить меня поверить, будто я держу в объятиях тебя.

Анаис закрыла глаза, переживая приступ боли, вызванной мучительными воспоминаниями.

– Я не простила ее. Не могу быть настолько доброй. Ненавижу ее за то, что она совершила, но понимаю, почему она это сделала. Какие еще перспективы уготованы женщинам сомнительного происхождения, обделенным деньгами? У них есть их тела и искусные приемы обольщения, только и всего. Чтобы преуспеть в этом мире, им нужно быть безжалостными. Я не могу осуждать Ребекку за то, что она не хочет провести свою жизнь гувернанткой. Но я не могу оправдать то, что ради собственных интересов она растоптала нашу дружбу и мои чувства.

– Анаис, которую я знал, никогда не стала бы оправдывать такую продажную штучку, как женщина, которая с помощью соблазна обманывает мужчину, надеясь прибрать к рукам его состояние.

– Анаис, которую ты знал, была лишь невинной, наивной девочкой, не имевшей реального представления о мире и тяготах жизни. Я всегда была защищена от суровой действительности. И никогда не знала, каково это: смотреть в неизвестное будущее. Именно поэтому я мыслила лишь в абсолютных понятиях – непреложных истинах, которым учили меня отец и гувернантка, которые диктовало общество. Но я выросла, Линдсей, и той невинной девочки больше нет. Мне пришлось сделать выбор… трудный выбор, – прошептала она. – Эти решения сформировали меня, превратив в человека, которым я сегодня являюсь. Я стала мудрее и, вероятно, отзывчивее, чем год назад. Я больше не слепая, я теперь прекрасно знаю о способах выживания.

– Разрыв со мной был частью того трудного выбора, Анаис?

Выскользнув из седла Султана, Анаис ожидала, что Линдсей потянется вперед и остановит ее. Но он позволил ей сойти, и она взглянула на него через свои локоны, растрепавшиеся на холодном ветру.

– Да, разрыв с тобой был частью этого выбора.

– Кто мы друг другу, Анаис? Друзья? Знакомые? Или мы – воплощенное сожаление друг для друга?

– Мы – прошлое друг друга, – только и сказала она, потянувшись к уздечке Леди. – Одна последняя прогулка верхом, Линдсей, – предупредила Анаис, вскакивая в седло и пришпоривая Леди. – Давай снова побудем друзьями – только сегодня ночью.

Лунный свет отливал серебром на свежевыпавшем снегу и просачивался между голыми ветвями, которые теперь мерцали при ослепительном ледяном сиянии. Сверкание над головами всадников и переливающийся блеск под их ногами озаряли лесные тропки, давая достаточно света, чтобы без труда направлять лошадей вперед легким галопом. Анаис не прочь была бы сорваться с места в стремительном, вольном полете, пустив Леди быстрее, и почувствовать, как ветер срывает с головы капюшон. Но приходилось довольствоваться легким бегом, предпочтя возможность насладиться красотой леса в этой снежной дремоте.

Это место внушало бы страх, если бы не снег и полная луна, тяжело висевшая в черном небе. Но это буйство зимы, окружавшее их, эти искрящиеся ветви превращали Уайр-Форест в некое мистическое царство. Казалось, здесь жили феи, творилось волшебство.

Леди тихо заржала, испустив густое облако пара. Чистый, свежий воздух обжег легкие Анаис, стоило ей вдохнуть эту морозную глубину ночи. Султан нетерпеливо топтался, раздраженный медленным темпом, который задавал Линдсей. Хозяин играючи осадил коня, сжав его бедра и мягко потянув за узды. Похоже, арабскому скакуну точно так же, как Анаис, не терпелось стремглав полететь вперед, ощутив свободу и неистовый порыв ветра.

– Можешь выкинуть эту мысль из головы, – проворчал Линдсей, снова осаживая Султана и заставляя его идти рядом с Леди.

Откинув голову, Анаис любовалась великолепным сиянием обледенелых веток, скрипевших над ними.

– И что же это за мысль?

– Перестать плестись и полететь вперед.

– Откуда ты знаешь?

Линдсей захихикал:

– Я много раз видел подобное выражение на твоем лице. В твоих глазах начинает мелькать такая решимость! Мне всегда казалось, что это стремление к свободе. Бежать от этого мира, необузданно лететь куда глаза глядят и делать все, что тебе заблагорассудится!

– Да, – тихо засмеялась Анаис. – Я делала это довольно часто, не так ли? Сколько раз я заставляла тебя присоединяться к моим безумным проделкам?

– Насколько я помню, было не слишком тяжело уговорить меня на нечто подобное, особенно если это позволяло мне провести время с тобой наедине.

Анаис взглянула на Линдсея, невольно залюбовавшись тем, как ветер мягко треплет его вьющиеся волосы. Она посмотрела на его сильный подбородок, теперь гладко выбритый. Сейчас рядом с ней был просто Линдсей, такой, какой он есть, – мужчина, которого она любила всю свою жизнь.

– Расскажи мне о Константинополе.

– Он просто восхитителен! Довольно жаркий временами, но красивый. Ночи там особенно роскошные. Легкий бриз, дующий с Босфора, делает эти ночи не такими знойными. В нашей комнате ощущались ароматы благовоний и мирры, проникающие через окна с базара специй.

– Звучит очаровательно и экзотично.

– Так и было.

– Уверена, что и женщины там столь же экзотичны, – не смогла удержаться от замечания Анаис.

Линдсей усмехнулся в ответ на ее колкость:

– Полагаю, что да. Уоллингфорд определенно так и думал.

– О, а ты – нет? – игриво отозвалась она.

– У меня тяга к голубоглазым блондинкам, а их, смею тебя заверить, в Турции весьма недостает.

– И полагаю, в этом городе царят роскошь и изобилие.

– Точно. Сильно напоминает «Тысячу и одну ночь». Думаю, тебе бы там понравилось.

– А как насчет опиума? – не могла удержаться от вопроса Анаис.

– Да, – тихо ответил Линдсей, – там был опиум…

– …и ты курил его, – закончила она за него.

Линдсей встретился с Анаис взглядом. В глубоких зеленых глазах она не увидела ни намека на ложь.

– Да. Я курил везде, где только мог. Курил так много, что не был способен ни на что, кроме как дремать и мечтать. И мечтал я не о турецких женщинах, Анаис. Я мечтал о тебе.

– Но одной меня для мечтаний было маловато, не так ли?

– Я никогда не предпочитал опиум тебе, Анаис.

– Но сейчас это уже не имеет ровным счетом никакого значения, правда?

Наклонившись к уздечке Леди, он потянул за нее, останавливая лошадь посередине дорожки.

– Давай поговорим начистоту, Анаис. Я отправился в Константинополь вовсе не из-за притягательной силы опиума. После той ночи с Ребеккой я не мог тебя найти. Ты никогда не узнаешь, какая это была мука! Опиум облегчал боль, но никогда не забирал ни моей любви к тебе, ни моего неудержимого желания разыскать тебя и исправить ошибки, которые я совершил. Можешь верить в это или нет, но я никогда не предпочитал опиум тебе. И я никогда не позволил бы ему встать между нами.

– Но он уже разделяет нас, Линдсей. Разве ты этого не замечаешь?

– Между нами стоит нечто большее, чем опиум, Анаис. Ты что-то от меня скрываешь. Что стало причиной твоей болезни? Почему ты выглядишь такой бледной и слабой?

– Со мной ничего серьезного.

– Скажи мне, – настаивал он, прижимаясь все ближе.

– Линдсей, некоторые вещи могут быть глубоко личными.

– Личными? Что личного может быть между нами? Мы представали друг перед другом обнаженными – мы занимались любовью. Анаис, нет ничего, о чем ты не могла бы рассказать мне.

– Я… я действительно не знаю, что со мной, – пробормотала она, отводя взгляд.

– Чахотка? – не унимался Линдсей.

– Нет.

– Плеврит?

– Линдсей, пожалуйста. Со мной ничего страшного. Как я тебе уже говорила, я иду на поправку.

– Раньше ты никогда ничего от меня не скрывала. Мы делились всем, не так ли? Но теперь ты, судя по всему, делаешь свои признания Броутону. Ты довольствуешься малым, Анаис. Ты не любишь Броутона. Я бы поспорил на свою жизнь, что ты относишься к нему лишь как к другу. Так для чего все это? Почему после всех этих лет ты соглашаешься быть рядом с мужчиной, который не вызывает в тебе страсти?

– Ты ничего не знаешь о Гарретте и обо мне.

– Я знаю, что он не может сделать тебя счастливой. Он не может дать тебе то, в чем ты нуждаешься. Он даже не знает тебя настоящую. Не того человека, которым ты предстаешь для всего мира, а истинную тебя – такую, какая ты со мной. Броутон балует тебя так, как баловал я?

Легонько сжимая бока Леди коленями, Анаис попыталась увести лошадь вперед, но Линдсей снова потянулся к уздечке и остановил их.

– Так что, он тебя балует? – резко спросил Линдсей. – Броутон берет тебя на прогулки верхом? Поддерживает твое желание освободиться от всех этих глупых светских условностей, предписывающих женщине, какой ей следует быть и как следует себя вести? Ты носишь его брюки, как когда-то носила мои? – Линдсей наклонился вперед, и Анаис почувствовала исходивший от него жар. – Его рубашки обтягивали твои груди?

Анаис снова прикусила губу, силясь не потерять самообладание.

– Он валяется с тобой в траве? Любуется ли звездами, доверяя свои мечты? Сгорает ли от желания прильнуть к тебе, поцеловать, провести пальцами по твоим грудям, которые так дразнят его под рубашкой, – той самой рубашкой, которую он возьмет домой, аромат которой будет вдыхать и, боже праведный, в которой он уснет, чтобы быть как можно ближе к тебе?..

Его губы легонько, совсем чуть-чуть коснулись уголка уст Анаис, которые тут же инстинктивно приоткрылись.

– Я говорю о рубашке, которую он не смог бы отдать потом в стирку, – прошептал Линдсей. – Поэтому он спрятал бы ее и взял с собой в Кембридж, чтобы каждую ночь доставать ее и вдыхать твой аромат, боясь, что однажды может не почувствовать твой запах, оставшийся на льне…

Отпустив уздечку, Линдсей медленно снял с Анаис капюшон, освобождая золотистые локоны. Затрепетав, прикрытые веки Анаис распахнулись, и она встретилась с его проницательным взглядом.

– Он когда-нибудь мечтал о том, чтобы твой аромат сохранился на его теле вместо этой рубашки? Потому что, – клянусь тебе, Анаис! – я отдал бы душу за то, чтобы ты обволакивала меня, покрывая мою плоть своим ароматом. Я мечтал об этом каждую ночь. Я все еще мечтаю об этом.

Негромкое ржание приближающихся лошадей заставило Анаис отпрянуть от Линдсея. Слушая его пылкое признание, она боялась, что сердце не выдержит и перестанет биться. Анаис чувствовала, что задыхается, пытаясь освободиться из любовной паутины, сотканной вокруг нее тем, о ком мечтала всю свою жизнь.

– Я сделаю все, все, что угодно, чтобы вернуть тебя. Только скажи, что я должен сделать, кем я должен быть…

– Анаис? – вдруг совсем рядом раздался изумленный голос.

Ее взгляд метнулся от Линдсея к просвету между деревьями, туда, где осаживал свою лошадь Гарретт. Спустя несколько секунд из леса показался Уоллингфорд, остановивший коня рядом с Гарреттом.

– Добрый вечер, – насмешливо растягивая слова, произнес Уоллингфорд. – Великолепная ночь для прогулки верхом, не так ли? Лично я не смог противиться этому искушению. И разумеется, не мог не вытащить сюда старика Броутона!

Гарретт явно не слушал болтовню Уоллингфорда. Все его внимание было сосредоточенно исключительно на Анаис, и она чувствовала себя виноватой, словно ребенок, застигнутый гувернанткой за воровством конфет. Неужели она должна была чувствовать себя провинившейся? В конце концов, она просто выбралась на прогулку верхом. И все-таки ей было очень стыдно.

– Разве тебе можно ездить верхом? – потрясенно выпалил Гарретт. – Это не представляет опасности? Мой брат разрешил тебе делать подобные вещи?

– Я в порядке, – ответила Анаис, чувствуя, как кровь стремительно приливает к щекам. Смущение только усилилось, стоило увидеть, как испытующий взгляд Линдсея мечется из стороны в сторону, внимательно изучая ее и Гарретта.

– Тебе не стоит ездить верхом в таком состоянии.

– Не стоит? – огрызнулась Анаис, разозленная его обличительным тоном.

Гарретт открыл было рот, намереваясь что-то сказать, и Анаис испугалась: в таком состоянии он мог сболтнуть лишнего и выдать ее секрет. Но в следующее мгновение Гарретт твердо сжал губы, и его взгляд устремился от Анаис к Линдсею. Соперник стоял слишком близко к ней, что не оставляло простора воображению: ситуация была однозначной.

– Что ж, наслаждайся своей поездкой. Я лишь надеюсь, что такая чрезмерная активность этим вечером не изменит твоих планов поужинать со мной в пятницу.

– Гарретт…

– Всего хорошего, – пробормотал он и, развернув свою лошадь, понесся вниз по дорожке.

Кивнув на прощание, Уоллингфорд сорвался галопом за другом.

Гарретт и Уоллингфорд стремительно унеслись вперед, накидки раздувались за их спинами. Посмотрев им вслед, Анаис прерывисто выдохнула:

– Проводи меня домой.

– Почему ты не можешь признать то, что я вижу в твоих глазах, Анаис?

– Я ведь уже говорила, что людям свойственно меняться. Я изменилась.

– А вместе с тобой изменились и твои потребности? Твои желания? Не отрицай того, что ты чувствуешь. Я вижу страстное желание в твоих глазах – то же самое желание, что ты ощущала, когда я сделал тебя своей в конюшне. В этих глазах – чувственный голод. Сладостное томление.

Она знала, что так и есть. Знала, что не может этого скрыть, поэтому посильнее пришпорила Леди и во весь опор понеслась к конюшне, пытаясь опередить своего спутника – мужчину, которого никак не могла оставить позади, в прошлом. Он был не тем, кто нужен в ее жизни. Выбор в его пользу был бы ошибкой. И все же она не могла думать ни о чем другом, кроме как о желании ощутить его глубоко внутри своего тела. Даже при том, что Анаис ненавидела себя за боль, которую невольно причиняла Гарретту, она не могла противиться желанию оказаться в объятиях Линдсея.

Глава 15

Анаис изо всех сил пыталась высвободить запутавшийся в стремени сапог, когда сильные руки Линдсея обвились вокруг ее талии, плавно вытягивая из седла. Груди Анаис легонько коснулись его торса, пока она с нетерпением ждала момента ощутить под ногами твердую землю. Но вместо того чтобы опустить Анаис, Линдсей обернул ее ногу вокруг своего бедра и крепко сжал ладонью ее ягодицы, подавляя сдавленный вздох возмущения прикосновением своих неистовых, требовательных губ.

Линдсей был безжалостен в своем поцелуе, в том, как яростно он искал и пленял ее рот. Не прерывая поцелуя, он потянул Анаис в сторону и, прижав ее к стене конюшни, сорвал накидку с ее плеч. Бросив одеяние на землю, он продолжил обрушивать на Анаис поток необузданных поцелуев, а вздыбленный член под брюками уже терся о ее бедра.

Отчаянно хватая воздух ртом между настойчивыми прикосновениями губ Линдсея, Анаис почувствовала, как его пальцы нащупывают застежку платья. С ловкостью, от которой у Анаис перехватило дыхание, он сдернул с ее плеч лиф, под которым показалась тонкая сорочка.

Анаис попыталась ослабить свою мертвую хватку на плечах Линдсея и прикрыть ладонями грудь, но пылкий соблазнитель сжал ее руки и провел губами вниз по ее горлу, оставляя горячую влажную дорожку. Выпустив одно из запястий Анаис, он содрал сорочку, обнажив ее налитую, отзывчивую к ласкам грудь. Линдсей с жадностью припал к соску, который тут же превратился в упругий маленький бутон, и принялся посасывать, втягивая нежную плоть ртом, а потом Анаис ощутила кружащиеся движения языка вокруг розового холмика.

Анаис вскрикнула, громкий, протяжный стон вырвался из самых глубин ее существа. Грубость Линдсея, его властные движения перекликались с самыми сокровенными, самыми тайными фантазиями Анаис. Ее лоно сжалось в ответ на жадные ласки его рук и языка, возбуждение увлажнило ее бедра. Линдсей тоже ощутил ее отклик, он наверняка почувствовал страстное пробуждение Анаис, потому что задрал ее юбки выше и прижался к ней всем телом. Бедра неуемного обольстителя подались вперед, когда он бросил терзать сочные груди Анаис и поднял на нее глаза.

– Ты жаждешь этого так же сильно, как я.

Смущающее ощущение собственной влажности рядом с его бриджами мгновенно вернуло Анаис разум. Она принялась извиваться в объятиях Линдсея, не понимая, чего же все-таки хочет – оттолкнуть его и убежать или самым распутным образом встретить твердость фаллоса, который столь нетерпеливо прижимался к ее лону.

Дернув бедрами, Линдсей потерся о тело Анаис, безошибочно найдя самое чувствительное место между ее раздутыми складками. Острое ощущение его твердости, соединенное с трением ткани, привело ее в исступление.

Анаис застонала, не в силах прервать эту сладостную пытку, и запрокинула голову, прижавшись к стене конюшни, все еще пытаясь бороться со своими желаниями. Но силы стремительно покидали бедняжку, теперь она не могла и слова произнести – не говоря уже о том, чтобы собрать всю энергию и вырваться из мощных объятий Линдсея.

– Прикоснись ко мне, мой ангел.

Отчаянная потребность, прозвучавшая в его голосе, заставила Анаис открыть глаза. Эта потребность ярко сияла в его взоре. Потребность в ее теле, потребность в ней самой.

Линдсей потянулся к руке Анаис. Она ощутила прикосновение его лица, теплоту его дыхания, ласкающего щеку.

– Прикоснись ко мне.

Дрожащими пальцами Анаис легонько провела по щеке Линдсея, наблюдая, как кончики пальцев касаются его загорелой кожи – теплой, покрытой слабой щетиной.

– Мне так нужны твои прикосновения… – резко выдохнул Линдсей у ее уха, и Анаис почувствовала, как кончики его пальцев скользнули по ее горлу к вершине грудей. Задыхаясь, она сжала волосы Линдсея, когда он снова прильнул к ее соску и принялся медленно ласкать его ртом – эротично, в неторопливом, чувственном ритме.

– О боже… – прерывисто выдохнула она, почувствовав, как пальцы Линдсея заскользили по ягодицам, над подвязкой чулка, пока не достигли расселины между бедрами. Анаис задрожала в предвкушении. Ей нестерпимо хотелось ощущать на своем теле руки Линдсея – жадно ласкающие ее, любящие ее…

– Я могу доставить тебе истинное наслаждение. Позволь мне сделать это, Анаис.

– Да… – Заветное слово стремительным шепотом сорвалось с губ прежде, чем она успела сдержать этот порыв. Теперь Анаис целиком и полностью отдалась власти своих собственных потребностей.

Линдсей быстро справился с застежкой бриджей, и рука Анаис скользнула вниз, принявшись поглаживать вырвавшийся из ткани фаллос, который мгновенно выпрямился под ее прикосновениями.

– Ты жаждешь этого?

– Да… – едва не задохнулась она.

Линдсей поднес головку члена к соблазнительным завиткам, медленно потирая ею по гладкой, сочащейся влагой плоти Анаис. Взгляды влюбленных соединились, и это было даже сокровеннее, интимнее, чем страстное сплетение тел. Их потребности, их желания, их души обнажились. Каждое страстное желание, каждая мысль, каждая малая толика боли отразилась в их глазах.

– Пригласи меня войти, Анаис. Предложи воссоединиться с тобой, войдя в твое тело.

Она чувствовала себя странно свободной, невероятно счастливой… Так, словно весь непосильный груз прошедших месяцев волшебным образом сняли с ее плеч.

– Иди ко мне, Линдсей.

Он медленно вошел в нее, приподняв ее бедра чуть выше – так, чтобы лунный свет, струящийся через окно конюшни, освещал их сплетенные тела. В этом серебристом свечении Анаис наблюдала, как частичка тела Линдсея погружается в нее. Толстый ствол заблестел, когда Линдсей немного отпрянул, прежде чем снова неспешно двинуться вперед. Анаис никогда прежде не видела ничего столь же чудесного, как тело Линдсея, становящееся частью ее собственного тела.

Анаис снова и снова смотрела, как он делает выпад за выпадом, овладевая ею. Она слышала тяжелое дыхание Линдсея и знала, что сама дышит слишком тяжело, слишком часто, а любимый, подняв взгляд от их соединенных тел, наблюдает за ней. Не в силах скрыть тонкого отклика на его страсть, Анаис отвела взгляд и подняла руки над головой, овив пальцами перекладину за спиной. Закрыв глаза, она выбросила из головы все, кроме ощущения ритма движений их сплетенных тел.

«Она так чертовски красива…» – вновь и вновь твердил себе Линдсей. Он напевал эти слова, глядя, как маленькое лоно Анаис втягивает его в самую глубину ее тела, дразня своими шелковистыми упругими стенками и заставляя сбиваться с медленного, неторопливого темпа.

Как же распутно выглядела Анаис с этими округлыми грудями, покрытыми влажной сорочкой, то и дело подающимися вперед, подпрыгивающими в ритме движений его бедер! Ее голова откинулась назад, ее губы приоткрывались с каждым нетерпеливым ударом его члена…

Этот пылкий танец члена и влагалища возбуждал Линдсея все больше, его толчки становились все резче. Анаис принимала его, давая понять своими тихими стонами, что тоже возбуждена, что ей тоже хочется – нет, просто необходимо! – чтобы он продолжал предаваться с ней страсти. Глядя на мужское естество, толстое и твердое, заполняющее лоно Анаис, он чувствовал необузданное, примитивное, собственническое желание обладать ею.

«Какое прекрасное, упругое лоно!» – думал Линдсей, ощущая, как горячее семя вырывается из чресел. Он жаждал наполнить Анаис, отдать ей всего себя. Линдсей чувствовал, как ее лоно сжимается вокруг члена, желая выпить его существо без остатка, до последней капли. Анаис прокричала его имя, и Линдсей снова дернул бедрами, только на сей раз он приоткрыл ее влажные складки и принялся щелкать по набухшему клитору пальцем в такт с ударами члена.

Анаис тут же дернулась в объятиях Линдсея. Прижимаясь еще сильнее, она обвила его плечи руками и зарылась лицом в воротник его рубашки.

«Выпей меня до дна, – стучало в висках Линдсея. – Позволь мне выплеснуть себя внутрь твоего прекрасного тугого лона…»

Анаис напряглась всем телом и потянулась к его руке, чтобы остановить это дерзкое нападение на клитор, но Линдсей лишь прильнул к ней ближе, не обращая внимания на то, как крепко ее пальцы сжали его запястье.

– Пожалуйста, – вскричала Анаис, и ее губы коснулись его обнаженного горла, – пожалуйста, прекрати эту сладкую пытку!

Линдсей вонзил член еще глубже, продолжая поглаживать клитор. Уже задыхаясь, Анаис обвила пальцами его шею. Свободной рукой она схватила Линдсея за рубашку, когда ее тело начало содрогаться в его объятиях.

Лоно Анаис принялось сжиматься от наслаждения, усиливая возбуждение Линдсея, и он сам воспарил к вершинам оргазма, безудержно выплескивая семя в самые глубины ее тела. Это был самый острый, самый восхитительный момент за все время чувственной скачки их сцепленных тел – ощущать, как он отдает возлюбленной всего себя, без остатка. А потом Линдсей почувствовал горячую влажность слез, струящихся по щекам Анаис и его собственному лицу.

– Ты была создана для меня. Только для меня, – порывисто зашептал Линдсей и уткнулся лицом в изгиб ее шеи, не заботясь о том, что может показаться слабым или уязвимым. В конце концов, он на самом деле был слаб. Анаис была его слабостью. – Как же ты красива во время оргазма! И как восхитительно прекрасна после него!

Анаис позволила Линдсею обнимать себя еще несколько долгих минут, пока их дыхание не успокоилось, а потом попыталась его оттолкнуть. Но Линдсей лишь крепче стиснул ее в объятиях и глубже вонзил в ее тело все еще крепкий член.

– Мы должны забыть то, что произошло сегодня ночью, Линдсей. Ты должен меня отпустить.

Истерические нотки в голосе Анаис постепенно усиливались, когда она начала в полной мере осознавать реальность произошедшего. Ей нужно было немедленно, бегом добраться до своей комнаты и дочиста смыть с себя его семя. Анаис стала вырываться из рук Линдсея, заставляя его ослабить свою железную хватку.

– Ты хочешь, чтобы я притворялся, будто ничего этого не было? – спросил Линдсей, явно сбитый с толку ее реакцией. – Ты хочешь, чтобы я отпустил тебя и забыл о том, что ты чувствовала в моих объятиях? Забыл, как на моих глазах твое тело принимало меня?

– Не нужно…

– Нет, Анаис! Не смей вести себя так, словно все, что произошло между нами, ничего для тебя не значит! Не смей притворяться, словно не наслаждалась каждой секундой нашей близости, что тебе не нужно все это – не нужен я!

– Я не могу быть с тобой! – пронзительно закричала Анаис, пытаясь привести в порядок расшатавшиеся чувства. Ей нужно было все обдумать. Анаис требовался план, как все исправить, но сейчас она не могла ничего придумать, поэтому отыгралась на Линдсее, гневно обрушившись на него. – Почему ты отказываешься меня слушать? Почему не можешь смириться с тем, что я не могу – что мы не можем быть такими, какими были когда-то?

– Не можем? Почему?

– Это… – Анаис махнула рукой между собой и Линдсеем, – было лишь моментом безумия… Ошибкой.

– Никогда, никогда не называй то, что происходит между нами, ошибкой! Та ночь с Ребеккой была ошибкой. То, что мы только что делали, любовь, которой мы занимались, – это было прекрасно. Слишком прекрасно, чтобы жалеть.

Анаис поспешила отвести взгляд, боясь, что, если будет по-прежнему видеть эту боль в глазах Линдсея, не выдержит и разрушит все, бросившись в его объятия, снова поддавшись страсти.

– Я ошиблась, позволив себе это удовольствие. Я поддалась искушению и принимаю на себя всю вину за это. Но ты должен знать: то, что случилось, ничего не изменит.

Глаза Линдсея потемнели. Он собирался добиться у Анаис, почему она не может быть с ним – после того, как позволила ему заняться с ней любовью. Ей пришлось бы напомнить ему, что любви, которая их связывала, больше нет. Что она отдала сердце другому. И все ее слова были бы не чем иным, кроме как возмутительной ложью.

– Это… это из-за Броутона?

Анаис кивнула, не сдерживая слез:

– Да.

Линдсей разорвал свою хватку, и Анаис скатилась с его тела. Ноги подкосились, и она оперлась ладонями о стену, возвращая себе равновесие. Линдсей, должно быть, видел нерешительность и страх, мелькавшие на ее лице. Возможно, он заметил и стыд, потому что резко отпрянул и впился в нее взглядом:

– Боже праведный, чем он тебя так зацепил?

Она должна была сказать ему это прямо сейчас. Признаться. Повторить текст этой роли, который репетировала снова и снова. Сказать слова, которые – она нисколько не сомневалась в этом – заставят Линдсея отвернуться от нее навсегда: «Я больше не люблю тебя, Линдсей. Мое сердце принадлежит Гарретту. Мое тело принадлежит ему…»

– Анаис, то, что произошло между нами, может сработать, изменить все к лучшему. На это потребуется время, но это может все исправить.

– Не может, потому что я собираюсь выйти замуж за Гарретта, Линдсей. Мое сердце принадлежит ему. Мое тело… – у нее перехватило горло, – принадлежит ему.

– Что ты хочешь этим сказать? – Он яростно сжал ее плечи. – Ты позволила ему овладеть тобой?

– Нам больше нечего сказать друг другу, Линдсей. Это было желание на одну ночь. Такое быстро забудется.

Анаис сделала шаг назад, но Линдсей схватил ее за запястье.

– Скажи мне, что мои опасения не верны, что ты не спала с Броутоном, что ты не… – Слова горьким комом застряли в его горле.

– Правда, Линдсей, заключается в том, что эта ночь ничего не значит.

Глава 16

– Ты не имела права приглашать его на званый ужин лорда Броутона, – тихо сказала Анаис сестре, когда они переступили порог дома Гарретта.

– А ты что, консультант лорда Броутона по званым ужинам? – огрызнулась Энн. – Я и понятия не имела, что список гостей нужно представлять тебе на одобрение.

Анаис сердито взглянула на сестру:

– Не вкладывай слова в мои уста, Энн.

– Да будет тебе известно, – сказала Энн с надменностью, достойной королевы, – что лорд Броутон предложил мне пригласить кого-то для компании. Тщательно все взвесив, я пришла к выводу, что лорд Броутон абсолютно прав. Мне действительно требовалось сопровождение сегодня вечером.

– Он имел в виду, что тебе следовало пригласить сына барона Уилтона, неразумная пигалица! Лорд Броутон определенно не ожидал, что ты приведешь с собой его.

Этим вечером Анаис была явно не в своей тарелке, думал Линдсей, глядя на нее. Он усмехнулся, наслаждаясь этой небольшой перепалкой между сестрами. Линдсей сомневался, что Анаис понимала: ее голос звучал настолько громко, что он мог слышать каждое слово. Черт возьми, он почти читал каждую мысль, мелькавшую в ее сознании!

Линдсей совершенно точно знал, что его присутствие здесь сегодня вечером приведет Анаис в замешательство. Ледяной фасад, за которым она так надежно пряталась после их последней шалости в конюшне, не давал ни одной трещины – ни разу! – ровно до сегодняшнего вечера, когда он в один миг раскололся на тысячу осколков.

Анаис явно волновалась, не проболтается ли Линдсей Броутону о том, что произошло после прогулки верхом. Линдсей думал о том колоссальном удовольствии, которое мог бы испытать, рассказав сопернику о чем-то подобном. Но разумеется, он никогда не сделал бы этого. Он не хотел причинять боль Анаис. Его единственной целью было вернуть ее.

По правде говоря, Линдсей предпочел бы съесть свой бокал, чем оказаться за столом Броутона, но он должен был любым способом выяснить, что же связывает его старого друга и Анаис. Какие же тайны хранили эти двое? Линдсей должен был узнать это, если существовал хоть какой-нибудь шанс – хоть малейший шанс – на то, что у них с Анаис может быть совместное будущее.

– Отпусти меня, Анаис, – пробормотала Энн сквозь сжатые зубы. – Дорогая, ты привлекаешь к себе всеобщее внимание.

Анаис выпустила ладонь Энн, и Линдсей заметил, как во взгляде любимой мелькнуло раздражение в адрес сестры.

– Поговорим об этом дома, – тихо сказала Анаис, бросив взгляд на Линдсея через плечо.

– Интересно, что на ужин, – как ни в чем не бывало сказал он, подкрадываясь к сестрам сзади. – Я голодный как волк! Хотя сильно сомневаюсь, что повар подаст то, чего я так жажду.

Анаис напряглась всем телом, забыв, очевидно, что он находится совсем близко и может чутко уловить ее волнение.

– Ты знаешь, по чему я так изголодался, Анаис? – осторожно прошептал Линдсей. – Проблеск твоей розовой кожи подо мной, прикосновение розового шелка между твоими пухлыми бедрами. Вероятно, именно этого я на самом деле так жажду – тебя, лежащую на столе с разведенными ногами, – я бы с наслаждением стал пожирать тебя, беспомощную, на десерт.

Анаис искоса бросила на Линдсея гневный взгляд, но тот не собирался втягиваться в ссору, хотя и чувствовал себя так, будто схватил упрямицу за плечи и принялся трясти ее. Черт побери эту дерзкую девчонку, она сводит его с ума! Какого дьявола она может с такой легкостью его игнорировать? Как может не желать большего после того, что произошло между ними совсем недавно в конюшне? Проклятье, он так жаждал этого – денно и нощно, – все это окаянное время он тосковал по Анаис, а она, похоже, совершенно о нем не думала!

Линдсей по-прежнему не верил, что Анаис хотела выйти замуж за Броутона. Возможно, многое действительно изменилось, но Линдсей не мог поверить в то, что это Анаис изменилась так сильно.

– Ах, леди Анаис, леди Энн, лорд Реберн! – поприветствовала их Маргарет Миддлтон у парадной двери. От Линдсея не укрылось то удивление, что засквозило в голосе хозяйки дома, когда она произнесла его имя. – Как хорошо, что вы пришли, лорд Реберн, Броутон будет очень рад.

– В самом деле? – насмешливо растягивая слова, отозвался Линдсей, вручая пальто и шляпу дворецкому. – Сильно в этом сомневаюсь.

Маргарет проглотила застрявший в горле комок и повернулась к Анаис:

– Миссис Дженнингс прекрасно поработала над этим платьем, леди Анаис. Цвет просто изумительный!

Бархатная, с меховой подкладкой накидка скользнула с плеч Анаис, продемонстрировав окружающим платье из розовой тафты. Линдсей почувствовал, как перехватило дыхание, стоило с жадностью окинуть взором обтягивающий лиф и покатую юбку-колокол.

Цвет платья идеально оттенял бледную плоть Анаис. Линдсей любовался тем, как мягкий розовый заставлял ее кожу вспыхивать нежным румянцем, вспоминая о том, как эта кожа становилась теплой от прикосновений его ладоней. Груди Анаис вздымались в облегающем корсете, изящно нависая над светло-бежевыми кружевными оборка ми, соблазнительно ниспадающими с плеч. Боже, Линдсей питал слабость к обнаженным женским плечам, а Анаис являла собой лучшее, что он когда-либо видел!

Не в силах отвести от любимой женщины взгляд, Линдсей скользнул глазами ниже, к коралловой камее, которой Анаис заколола середину оборок, прямо под ложбинкой грудей. Черт возьми, в этот вечер за столом и в зале приемов наверняка не найдется ни одного мужчины, который сможет противиться искушению бросить плотоядный взгляд туда…

Эротические картины замелькали в сознании Линдсея, когда он, как завороженный, смотрел на маленькую узкую бороздку ее декольте. Линдсей представлял, как проводит языком по этой обольстительной ложбинке, рисовал в воображении, как скользит пальцем между грудями, мысленно видел, как прижимается членом к этой узенькой расщелине и поглаживает себя, ведя к блаженной развязке.

Остальная часть платья была проста и элегантна, лишена всех этих раздражающих оборок и ленточек, которыми так любили украшать себя женщины. Черт побери эту искусную миссис Дженнингс, превратившую обычное, незатейливое платье в нечто роскошное!

Еще раз окинув жадным взором пышную фигуру, которую так обольстительно облегала розовая тафта, Линдсей вдруг подумал о том, что мог бы без лишних церемоний наброситься на Анаис и овладеть ею прямо здесь, у парадной двери дома Броутона.

– Пройдемте? – вежливо пригласила Маргарет.

Линдсей с усилием глотнул, мысленно оценивая себя со стороны. Черт, его выдержку можно было сравнить с самообладанием нетерпеливого комара, уже выбравшего себе жертву!

Пропустив леди вперед, он двинулся следом, бесстыдно изучая движения покачивающихся бедер Анаис. Словно нарочно усиливая терзания Линдсея, перед его мысленным взором предстала новая картина: как он снимает с Анаис платье и видит груди, призывно колышущиеся над корсетом. А под корсетом его с нетерпением ожидает теплое, разгоряченное, с пышными формами тело…

– Добрый вечер, – окликнул гостей Роберт Миддлтон со своего места у камина. – Прекрасная ночь для бала в зале приемов, не так ли?

Согласно кивнув, Анаис и Энн погрузились в тягучую, пространную беседу о погоде. Линдсей без особого энтузиазма вслушивался в скучный разговор и оглядывал гостиную, гадая, какого дьявола Броутон где-то прячется, не выходя к гостям. Что-то вдруг заерзало на коленях Миддлтона, Маргарет тут же вскочила и приняла из рук мужа белый сверток.

– Позволь мне отнести ее няне. Полагаю, нашей дочери пора поесть. И я абсолютно уверена в том, что мужчинам не захочется слышать ее рев.

– У малышки великолепно развиты легкие, – хохотнул Миддлтон. – Она то и дело дает о себе знать, причем делает это во весь голос.

Маргарет попыталась улыбнуться, но Линдсей не почувствовал в ее реакции ни теплоты, ни воодушевления, которые она продемонстрировала, когда встречала гостей.

– Сколько ей сейчас? – полюбопытствовала Энн, стягивая одеяло с личика ребенка и улыбаясь, когда пухленький кулачок выбился из пеленок.

– Почти семь недель, – с гордостью взялся рассказывать Миддлтон, но Маргарет заставила его осечься предупреждающим взглядом суженных глаз.

– Ну да, конечно… – пробурчал Роберт. – Согласен с тобой, моя милая, ее действительно пора покормить. Судя по всему, она собирается стенать, как заправская плакальщица! Не сомневаюсь, что Реберн предпочтет обойтись без этого представления.

Линдсей определенно предпочел бы обойтись. Он никогда не был искушенным в вопросах заботы о младенцах и детях. Положа руку на сердце, он просто не знал, как с ними обращаться. Например, совершенно не имел понятия о том, стоит ли ему сейчас взглянуть на дитя и отпустить вежливое замечание, или это типично женское дело – носиться с маленьким ребенком? Возможно, он должен поздравить Миддлтона, по-приятельски, как мужчина мужчину, хлопнул его по плечу со словами «Молодец, хорошо сработано»?

В конце концов, Линдсей наклонился над ребенком и притворился, будто рассматривает крошечные черты, которые на самом деле не видел, потому что новорожденная девочка снова зарылась лицом в пеленки.

– Хорошо развитый ребенок, – с неловкостью пробормотал он, надеясь, что сказал то, что принято в таких случаях. – И уверен, ты был счастлив, что твоя дочь родилась здесь, в родовом поместье, Роберт.

– Хорошо, что вы вовремя вернулись в Вустершир, – с озорной улыбкой встряла Энн. – В противном случае ваша супруга могла разрешиться от бремени на каком-нибудь постоялом дворе или, того хуже, прямо в карете.

– Энн, – одернула Анаис, но та бесхитростно продолжила, не обращая внимания на предупреждение сестры:

– В деревне много говорили о том, что миссис Миддлтон произвела на свет ребенка менее чем через неделю после возвращения из Шотландии.

– Путешествовать так далеко, когда до важной даты остается всего ничего, да еще в такую пору? – заметил Линдсей, не скрывая недоумения.

Разве женщины обычно не прикованы к постели в последние месяцы перед родами – поэтому ведь они сравнивают свое состояние с тюремным заключением? Из своих весьма ограниченных познаний о рождении детей Линдсей помнил только то, что мужчины обычно сходят с ума в эти последние несколько месяцев, волнуясь о том, как пройдут роды. Насколько он знал, мужья не позволяли своим женам слоняться в каких-то замызганных каретах где-то на полпути через всю Британию. Он сам определенно ни за что не разрешил бы Анаис путешествовать, если бы она носила под сердцем его ребенка. Эта мысль заставила Линдсея потрясенно замереть на месте. Возможно, ему никогда уже не выпадет шанс создать семью с Анаис. Несмотря на то что Линдсею еще не приходилось возиться с детьми, он всем сердцем жаждал иметь собственную семью. А матерью своих детей всегда видел только Анаис. Мысль о том, что эта мечта может так никогда и не осуществиться, еще не приходила на ум Линдсею ни разу – до сегодняшнего вечера.

– Дочка решила появиться на свет неожиданно рано, – пробормотала Маргарет, отвлекая Линдсея от грустных мыслей и прямо на его глазах заливаясь краской до корней волос. – Никто из нас не предполагал, что это возможно, что мне придется так рано разрешиться от бремени. Конечно, я была с Робертом, он… э… иными словами, он сведущ в искусстве деторождения. – Ну а теперь, – закончив неловкие объяснения, с заметным облегчением произнесла Маргарет, – мне и в самом деле нужно отнести дочь наверх, мы должны поесть в определенное время.

В этот момент дверь гостиной распахнулась, и в комнату вошел Броутон. Линдсей заметил, как сузился взгляд друга, а кровь отхлынула от его щек. Едва глядя на проскользнувших мимо него Маргарет и ее ребенка, Броутон шагнул вперед, с беспощадной решимостью пригвоздив взглядом соперника:

– Что ты тут делаешь?

– Энн пригласила меня сопровождать ее этим вечером. В глазах Броутона отразилось облегчение, и, решив не придавать значения тому факту, что к нему в дом явился незваный гость, он скользнул взглядом в сторону стоявшей рядом с Робертом Анаис.

– Ты прекрасно выглядишь, Анаис. – Броутон сделал шаг вперед и взял ее за руку. – Просто восхитительно, в самом деле!

Она зарделась от комплимента Броутона, и Линдсей с трудом подавил в себе желание двинуть кулаком в лицо друга. Черт возьми, он просто не мог выносить этого зрелища: Анаис, стоящая так близко к Броутону, рука того, прикасающаяся к ней…

– Что ж, пойдем? – Линдсей увидел, как рука соперника прижалась к изгибу спины Анаис и Броутон повел свою драгоценную гостью к двери в столовую.

– Ты ведь присмотришь за Энн, не так ли? – на ходу бросил Линдсею Броутон тоном, в котором сквозил сарказм. – А я позабочусь об Анаис.

Опираясь на руку лакея, Анаис забралась в карету и заняла свое место. Поправляя накидку, она откинулась на бархатные подушки, удобно устраиваясь на их мягкой поверхности. Топка горела, пламя разгоралось все жарче. Анаис благодарно улыбнулась лакею, когда тот потянул за металлический затвор, задвинув его.

– Так распорядился его светлость, – оповестил слуга.

– Лорд Броутон очень добр.

– Так и есть, госпожа.

Поклонившись, лакей удалился, а Анаис принялась разглаживать свои юбки, чтобы они не помялись, в ожидании Энн и Гарретта. Они должны были вот-вот сесть в карету, чтобы отправиться на бал в торжественном зале приемов.

Линдсей вполне мог позаботиться о себе и сам, с горечью думала Анаис. Боже, на протяжении всего ужина он вел себя как осел! Ей то и дело приходилось бросать в его сторону сердитые, полные осуждения взгляды, но Линдсей лишь ненадолго прятал глаза и погружался в задумчивое молчание. Анаис задавалась вопросом, одна ли она видела, каким мрачно-немногословным и грозным выглядел Линдсей за столом. Одна ли она замечала, как он смотрел на нее, отказываясь отвести взгляд? Проклятье, поведение Линдсея невольно привлекало к Анаис всеобщее внимание, и ей хотелось придушить его за это!

Хруст снега предупредил Анаис о чьем-то приближении к карете, но, как оказалось, это был звук отнюдь не сапог Гарретта. Вместо своего преданного друга она увидела Линдсея: придерживая плечом маленькую дверцу экипажа, он с трудом протиснулся внутрь. Не говоря ни слова, Линдсей плюхнулся на скамейку напротив Анаис и, потянувшись, с треском захлопнул дверцу.

– Поехали! – рявкнул он, стукнув тростью по крыше кареты.

Колеса загрохотали по припорошенному снегом гравию, и экипаж, раскачиваясь из стороны в сторону, покатился вниз по переулку, который вел к дороге в зал приемов Бьюдли.

Линдсей не стал зажигать лампы, и их охватила сплошная, неумолимая в своей глубине темнота. Опущенные шторки на окнах не пропускали ни частички света, и Анаис не могла разглядеть ничего, даже самую слабую полоску лунного сияния.

За время, прошедшее с той последней ночи в конюшне, она ни разу не позволила себе остаться наедине с Линдсеем. И вот теперь, после того, как Анаис так старательно избегала его, они оказались вдвоем в этой тревожной тьме. Какой же безжалостной была эта безмолвная темнота! Какой беспокойной и обескураживающей…

В этот момент, потеряв способность видеть, Анаис осознала, насколько обострились другие чувства – слух, обоняние. Она слышала дыхание Линдсея – ровное и глубокое. Слышала, как каблуки его сапог царапнули пол кареты, когда он вытянул свои длинные ноги, устроив их по обе стороны от ее ног. Анаис вдыхала благоухание одеколона, смешанное с запахом Линдсея – ароматом мужчины, крема для бритья и, возможно, оставшимся налетом опиумного дыма.

– Всю прошлую неделю я каждую ночь лежал в тем ноте с открытыми глазами, ожидая, что ты придешь ко мне. Но ты так и не появилась.

Видит Бог, Анаис хотела прийти. О, как же она хо тела разыскать Линдсея и снова почувствовать его тело рядом со своим! Чтоб ей провалиться вместе с этими неодолимыми страстными желаниями, которые теперь превратились в навязчивое влечение, одержимость – пристрастие, с которым она не могла совладать…

– Я хочу, чтобы все было как раньше, Анаис.

Сейчас Анаис чувствовала облегчение от того, что Линдсей не зажег лампы – в кромешной тьме он не мог видеть, как она дрожит от любовной тоски. Линдсей сразу понял бы, как она жаждет его прикосновений, как хочет ощущать ласки его рук, чувствовать его дыхание у мочки своего уха… Она тоже хотела, чтобы все было как раньше. Хотела, чтобы Линдсей снова был ее другом, хотела видеть его своим возлюбленным.

Несмотря на повисшую в карете темноту, Анаис никогда еще не улавливала присутствие Линдсея острее, чем теперь, когда он сидел напротив, а она не могла его видеть – только чувствовать. Анаис ощущала сладострастную напряженность, обволакивающую их, неудержимо влекущую их друг к другу.

– Моя жизнь превратилась в пытку. Каждый раз, когда я вижу, что Броутон смотрит на тебя, каждый раз, когда он осмеливается протянуть свою руку и коснуться тебя, внутри у меня все переворачивается. Я живу в страдании, представляя вас вместе, его тело над твоим, его руки, сжимающие твои волосы… Это – мой ад: воображать, как ты трепещешь в его объятиях.

Рессоры кареты качнулись снова, и Анаис вновь тонко ощутила присутствие Линдсея. Ей не нужно было слышать его слова, чтобы чувствовать жар его дыхания или его запах. Тело Анаис, настроенное на одну волну с его телом, понимало, как близко он на самом деле находится.

– Я не могу спать, все время думаю о тебе. Куда бы я ни посмотрел, я всюду вижу тебя. Я смотрю, как ты продолжаешь притворяться, будто тебе безразличны мои страдания, но знаю, что на самом деле ты так не думаешь. Я понимаю, что и ты тоже страдаешь. Ты просто не признаешь этого.

Да, она страдала. Да, она хотела его…

Линдсей чувствовал дрожь Анаис, слышал шуршание кружевной бейки ее лифа, касающейся накидки на меховой подкладке. Анаис часто дышала, Линдсей чутко улавливал, как воздух всасывался между ее губами, как она выдыхала – это теплое, влажное дуновение ласкало его рот.

– Ты хоть знаешь, каково это: постоянно желать того, чего не можешь получить? Видеть это изо дня в день, мечтать об этом ночь за ночью, быть поглощенным своей страстью настолько, что готов сделать все, что угодно, ради одного-единственного кусочка этого запретного плода – не важно, пусть даже самого маленького? Можешь ли ты представить, что ради этого кто-то готов сделать все, даже отдать душу дьяволу, – лишь за один мимолетный, похищенный украдкой момент?

Линдсей услышал, как Анаис с усилием глотнула, а потом явно облизнула пересохшие губы.

– Ты говоришь об опиуме, не так ли?

– Нет. – Он боролся каждой клеточкой своего существа, пытаясь удержаться от искушения прижаться к ее губам. – Ты, ты вызываешь этот жар в моем теле! Когда я говорю о своем неудержимом влечении, я имею в виду тебя. Только ты имеешь надо мной такую власть, Анаис.

Ничего Линдсей не хотел так сильно, как смахнуть налет от прикосновения руки Броутона с ее щеки! Он жаждал стереть следы ладони Броутона своими руками, своим ароматом.

Схватив шерстяное одеяло, которое лежало свернутым рядом с ним, Линдсей бросил его на пол, потом нашел в темноте руку Анаис и потянул ее к себе. Запах полевых цветов и аромат мягкой женской кожи пронесся над их телами и окутал Линдсея, заставив безрассудно потерять голову. Кровь загустела, забурлила в венах, словно он выкурил две трубки опиума.

– Избавь же меня от этой муки, – прошептал Линдсей, накрывая губы Анаис своими губами, пробуя ее на вкус, ощущая, как сладость выпитого за ужином вина смешивается с ее собственным пьянящим вкусом. Их языки переплелись, и Линдсей еще крепче прильнул к ней в медленном, одурманивающем, глубоком, жадном поцелуе, который заставил ее застонать и заметаться. Линдсей целовал ее, сжимая в объятиях, но этого вдруг оказалось недостаточно. Он хотел большего.

Откинув подбородок Анаис, Линдсей провел языком вдоль ее шеи, наслаждаясь ароматом кожи. Анаис вздрогнула, и он, ощутив выступившие на ее плоти мурашки, невольно задумался, какая еще частичка этого сочного тела могла столь же чутко отозваться на его ласки.

Еще раз проведя по горлу Анаис кончиком языка, Линдсей распахнул накидку и стянул ткань с плеч возлюбленной. Она снова задрожала, и он почувствовал, как сморщилась кожа на верхушках ее грудей. Даже сейчас он явственно воображал всю сладость ее упругого, сочащегося влагой лона. Несмотря на кромешную тьму, Линдсей мог видеть Анаис, ее тело, беспокойно трепещущее под его ласками…

Обвив пальцами шею любимой, Линдсей притянул ее ближе, впившись губами в ее уста с таким вожделением, что у нее перехватило дыхание. Анаис не вырывалась, не боролась, наоборот, обмякла в его руках, уступая собственным безудержным желаниям.

Обтянутые перчатками руки Анаис нашли лицо Линдсея, пробежали вниз, к его подбородку, и он ощутил нежное касание кончиков тонких пальцев. Прикосновение Анаис воспламенило Линдсея, раздразнило его, и он уже не смог удержаться от того, чтобы схватить ее руку и скользнуть ею по своей груди, потом еще ниже… Когда ее ладонь прижалась к его животу, Линдсей застонал, член болезненно напрягся под брюками.

– Положи на меня свою руку, – приказал Линдсей.

Он медленно снял с кисти Анаис перчатку и зажал ее в своей ладони, а пальцы любимой тут же запорхали над его вздыбленными брюками. Она смело зарылась ногтями ниже, коснувшись члена, уже основательно затвердевшего под шерстяной тканью. Не в силах ждать, пока Анаис справится с застежками, Линдсей рывком распахнул брюки. Не в состоянии терпеть, пока она наберется храбрости и коснется его голой плоти, он сжал набухший ствол в руке и принялся ласкать себя, рассеянно вслушиваясь, как его дыхание учащается и нарастающим эхом отражается в стенах кареты.

Она хотела, чтобы это оказалось внутри ее… Анаис крепче сжала руку вокруг шелковистой твердости, которая теперь скользила в ее ладони вверх и вниз, на всю длину. Лоно, сжимавшееся от томительного желания, неустанно напоминало, каково это: чувствовать объект своих ласк – часть Линдсея – глубоко внутри.

Возможно, это вино заставляло Анаис жаждать подобного, делало ее такой смелой, вызывало неудержимое желание скатиться с твердого тела Линдсея и коснуться губами его бархатистой кожи? Или она сама по натуре была такой распутной? Нельзя было отрицать, что она с легкостью открыла для себя радости занятий любовью. Сколько ни пыталась Анаис убедить себя в том, что стыдится произошедшего между ними в конюшне, она не чувствовала за собой ни капли вины. Не было ничего постыдного ни в том, чтобы отдать свое тело любимому, ни в том, чтобы наслаждаться чувственными ласками, которые он ей дарил. Линдсей заполнил тело и душу Анаис страстью, и она боялась, что становилась зависимой от этой страсти.

– Опусти лиф и дай мне поласкать твои соски, – прошептал он в темноте.

Но вместо этого Анаис прильнула губами к его шее и потерла головку фаллоса кончиком пальца, размазав выступившую влагу так, что она покрыла твердый ствол и все еще сжимавшие член пальцы Линдсея. Застонав, он прикусил выпуклую плоть, вздымавшуюся над лифом Анаис.

Закрыв глаза, она осознала, что оказалась всецело во власти собственной страсти. И впервые начала играть активную роль в их любовных играх. Возможно, это действительно вино так раскрепостило Анаис, а может, темнота заставила ее осмелеть. Не важно, по какой причине это произошло, Анаис это совершенно не заботило, она знала лишь одно: такой момент нельзя упускать. Конечно, Анаис пыталась, пусть и совсем недолго, сдерживать свое вожделение, но остановиться уже не могла. Ну почему, почему ей не следовало наслаждаться ощущениями, которые он ей дарил?

Отбросив руку Линдсея, Анаис наклонилась и медленно потянулась к мужскому естеству ртом. Шуршание смявшихся юбок из тафты смешалось с хриплым стоном, вырвавшимся из груди Линдсея. Не нужно было света, чтобы понимать, что сейчас происходило.

– О боже, да… – захрипел он так, словно мучился от боли.

Анаис опустилась на колени, устроившись на пледе между бедрами Линдсея. Его рука блуждала по ее спине, обжигала ее через ткань лифа, и Анаис вдруг почувствовала, как любые запреты, ограничивавшие ее, в одно мгновение исчезли.

– Ты действительно так страстно жаждешь этого? – прошептала Анаис и провела нижней губой по вене, пульсирующей на разбухшем члене.

– Да.

– Ты представлял, как я делаю это?

– Да… – сдавленно произнес Линдсей, когда она скользнула языком по всей длине его ствола.

– Так об этом ты думаешь, когда куришь свой опиум?

Линдсей застонал, его пальцы заметались вверх-вниз по ее спине.

– Об этом и еще о многом, гораздо большем, Анаис. Я думал об этом в моменты помрачения рассудка и в здравом уме.

– Тогда попроси об этом. Попроси меня о том, что ты всегда представлял в своих мечтах.

Ответом ей была тишина. Повисшее молчание нарушал лишь скрип вращавшихся колес под ними. Анаис затаила дыхание и поняла, что Линдсей тоже едва дышит.

– Возьми мой член в рот. Позволь мне почувствовать, как сильно ты его хочешь.

Линдсей потянулся к фаллосу и поднес его к губам Анаис, коснувшись мужским естеством ее рта, чтобы дать в полной мере ощутить его вкус.

Все эти годы Линдсей лелеял множество фантазий об Анаис, но это действо стремительно несло его к краю блаженства – то самое восхитительное действо, которое он никогда не позволил бы сотворить с собой любой другой женщине. Это было примитивное, плотское, почти животное желание наблюдать за тем, как Анаис принимает в рот член, который он протягивает ей, словно предлагая себя.

– Я хочу заполнить тебя этим.

Без единого звука протеста Анаис приоткрыла рот и втянула головку члена между губами, став сосать и заглатывать его так, что Линдсей стиснул зубы и зажмурил глаза в этой чувственной агонии.

Осмелев еще больше, Анаис погладила толстый ствол ногтями, продолжая энергично ласкать его языком. Потом начала посасывать член, и звуки откровенных ласк, наполнявшие все вокруг электрическими разрядами, сотрясли воздух. Сжав пальцами шею Анаис, Линдсей опять застонал, вдохновляя свою обольстительницу вбирать в себя столько плоти, сколько ей заблагорассудится.

Линдсей дергался и извивался, резкие толчки сотрясали его тело. Он утратил способность мыслить, мог лишь ощущать волну наслаждения, стремительно захлестывавшую его, и оргазм, который Анаис, казалось, вытягивала из самых глубин его существа.

Он попытался оттолкнуть ее, зная, что разрядка будет быстрой и необузданной, но не смог сдвинуться с места. Когда Линдсей напрягся всем телом под ласками Анаис и ощутил приближение первого приступа чувственной кульминации, он снова попробовал отпрянуть. Но Анаис потянулась к нему и подставила кончик языка, пробуя на вкус первую каплю. В этот момент Линдсей забылся.

Анаис ощутила, как напрягся, готовясь взорваться, любимый, почувствовала, как он на ощупь ищет свое пальто, пока она продолжает посасывать член, дегустируя начальные капли его сущности. Найдя пальто, Линдсей обернул им свое главное достоинство, и Анаис медленно скользнула ртом по всей его длине. Сделав это, она ощутила пульсирующие волны, заставившие член содрогаться.

– Это ты пробудил меня к такой страсти, – тихо сказала Анаис, не уверенная в том, что действительно хотела бы произнести эти слова вслух. Но нечто в окутавшей их темноте, в невозможности для Линдсея видеть ее, всю глубину ее эмоций, ее любовь, ярко сиявшую в глазах, заставляло Анаис быть столь откровенной. – Я и представить себе не могла, как одно тело может так сильно желать прикосновения другого.

Карета постепенно замедлялась, и Анаис понимала, что экипаж в любую минуту может остановиться перед дверями зала приемов Бьюдли.

– Не уходи, – пылко зашептал Линдсей, сжимая Анаис за запястье, когда она поднялась с коленей. – Останься со мной.

– Я не могу, – пролепетала она, откидываясь на скамейке и расправляя накидку на плечах.

– Не отрицай того, что существует между нами, Анаис. Ты больше не можешь упорствовать.

– Я не могла бы отрицать этого, даже если бы хотела, – отозвалась она слишком тихо, сомневаясь, что Линдсей мог расслышать эти слова.

– Ты хочешь меня, как женщина хочет мужчину.

– Да.

– Тогда возьми меня, черт возьми! Возьми все, что я тебе предлагаю.

Анаис прельщала возможность рискнуть всем, с головой броситься в это чувственное безумие. Ее тело все еще трепетало от прикосновений Линдсея. Она понимала, что никогда не сможет испытать столь же безрассудную страсть и блаженство с другим мужчиной.

– Возьми все, что хочешь, Анаис.

– Возможно, то, чего мы хотим, – совсем не то, что будет для нас лучше.

– Ты говоришь об опиуме, не так ли? Ты боишься, что я – такой же, как мой отец. Но я могу остановиться. Я остановился бы ради тебя.

Анаис отвела взгляд и зажмурила глаза, сдерживая слезы, хлынувшие из-под сомкнутых век.

– Я никогда не смогла бы доверять тебе. И жила бы в вечном страхе, что ты вернешься к старым привычкам. По этой причине я и не могу быть с тобой, Линдсей. Ты – не то, что мне нужно для жизни.

Это была чистая правда, и все же Анаис по-прежнему скрывала от Линдсея самое важное – настоящую причину, по которой не могла быть с ним, свою сокровенную тайну. Какой же бессовестной лгуньей она была: заставляла любимого чувствовать, что они никогда не смогут быть вместе исключительно по его вине!

– Ты не можешь вот так просто отбросить то, что нас связывает. Я тебе не позволю…

– Для нас двоих будет лучше, если мы забудем об этом.

– Я не забуду! – Линдсей схватил ее за запястье. – Мне плевать, что значит для тебя Броутон. Мне все равно, какую роль он играл в твоей жизни все эти месяцы. Если бы ты действительно ненавидела меня, если бы тебе был глубоко отвратителен мой вид, я избавил бы тебя от своего присутствия. Но это не так. И именно поэтому я продолжу тебя преследовать. Ты не любишь Броутона, я знаю, что ты его не любишь!

– Нет, не люблю, – прошептала Анаис, опустив взгляд на свои руки, которые не могла видеть в темноте. – Я и в самом деле не люблю его. Но я ему многим обязана.

Карета притормозила, и сапоги кучера захрустели по гравию. Дверца экипажа открылась, впуская внутрь теплый золотистый свет, струящийся из окон зала приемов. Впервые за все время поездки Анаис увидела, что Линдсей сидит напротив, охваченный яростью – и все же безмерно привлекательный. Ее взгляд скользнул по его брюкам, и она невольно подумала о том, чем занималась не далее как пять минут назад.

Проследив за направлением взора Анаис, Линдсей дернулся вперед и горячо зашептал ей на ухо, воспользовавшись тем, что кучер предусмотрительно отвел от них глаза:

– Ты – женщина, которая заслуживает того, чтобы за нее боролись, Анаис. Я буду за тебя бороться. Не сомневайся в этом никогда. Я докажу, что могу быть достойным тебя. Ты – ангел среди всех женщин, Анаис. Мой ангел.

– Нет, это не так. – Анаис взглянула Линдсею в глаза со всей честностью, которую не показывала с момента его возвращения домой. – Я – не ангел. Я согрешила, и мне придется с этим жить. Мы оба причинили друг другу боль. И мы, несомненно, еще заставим друг друга страдать. Пусть это закончится, Линдсей, пожалуйста…

– Я не знаю, что произошло между тобой и Броутоном, когда я уехал, но понимаю, что сейчас это не имеет ровным счетом никакого значения. Я хочу тебя, и ты станешь моей женой. Клянусь, я всегда буду рядом, достойный твоего доверия, верный и преданный в своей любви к тебе, Анаис! Никто и ничто не сможет изменить эти чувства. Я буду навечно любящим, навечно ждущим, навечно жаждущим… навечно твоим.

– О боже! – прошептала Анаис сквозь сдерживаемые слезы. – Ты причиняешь мне боль, когда говоришь о любви. Твоя любовь – все, что я когда-либо желала, и теперь, когда она у меня есть, я не могу ее принять. Меня убивает осознание того, что у меня, возможно, могла бы быть твоя любовь. О, Линдсей, опиум, вероятно, был твоей слабостью, но ты, ты всегда был моей! Я не могу быть сильной, когда ты рядом. Я не могу… я больше не могу быть рядом с тобой!

Выкрикнув сквозь слезы последнюю фразу, она покинула карету и торопливо прошла в зал приемов, оставив Линдсея одного в экипаже.

Глава 17

Анаис уселась на скамейку перед своим туалетным столиком, потирая уставшие ноги. Никогда еще она не танцевала так много, даже во время ее первых сезонов в свете. Боже милостивый, как же болели ноги! Она громко застонала, нащупав пальцами особенно уязвимое место на стопе.

Закрыв глаза, Анаис продолжила массировать сведенные судорогой ноги. Она снова и снова прокручивала в памяти каждый танец, каждый взгляд и улыбку. И вдруг откуда-то из закоулков сознания вынырнул и ярко высветился образ Линдсея, стоявшего в одиночестве в темном углу и наблюдавшего за ее танцами с Уоллингфордом и Гарреттом.

Боже, как Анаис хотелось, чтобы Линдсей пригласил ее на танец! Но он этого не сделал. По правде говоря, он никогда не танцевал, и сегодняшний вечер не стал исключением.

– Только взгляни на беднягу Реберна, как он стоит там, маринуясь в своем собственном кислом характере, – пробормотал Уоллингфорд, кружа Анаис в вальсе. – Готов поспорить на все свое состояние, хотел бы он сейчас уметь передвигаться по танцевальному пар кету!

Линдсей не выносил танцев. И эта его нелюбовь была известна всем точно так же, как и то, что неуемный гуляка и неразборчивый в связях распутник Уоллингфорд от души наслаждался балами. Он никогда не отсиживался в сторонке, когда речь шла о танцах. Знали все и о том, что обычно Уоллингфорд удостаивал своей руки по меньшей мере одну из неприметных дам, оставшихся на балу без кавалеров, предпочитая ей многочисленных красоток, которые буквально висли на нем, не давая прохода.

– Знаешь, когда мы вчетвером брали уроки танцев, Реберн потом сильно мутузил меня в конюшне твоего отца! – смеялся Уоллингфорд. – У человека может быть прискорбное чувство ритма, но при этом он фантастически четко работает кулаками! Он приходил в ярость всякий раз, когда я танцевал с тобой тот деревенский контрданс, роджер. Никогда не мог этого понять. Но как-то, во время особенно жестокого нападения на мою скромную персону, он признался: злится так потому, что это самый долгий танец из всех. Роджер длится примерно полчаса – и я монополизирую тебя на большую часть урока, заставляя его сидеть в уголке и мучительно наблюдать за тем, как танцую с тобой.

Услышав это, Анаис отыскала глазами Линдсея, и их взгляды, метнувшись с разных концов танцевального зала, столкнулись. И тут же воспоминания о недавней поездке в карете безудержно замелькали в ее сознании. Сердце Анаис затрепетало, как пойманная в стеклянную аптекарскую склянку бабочка, крылья которой напрасно трепещут в ловушке.

Тихий щелчок двери, соединяющей спальню с гостиной, прервал ее раздумья. Открыв глаза, Анаис увидела Линдсея, прислонившегося к деревянному косяку. Его рубашка была расстегнута до талии, его волосы спутались, а слабая тень его щетины обрамляла подбородок, заставляя тот казаться более резким и сильным.

– Ты поставила меня на колени, Анаис, – снова. Я поглощен тобой.

Она ничего не ответила, боясь, что слова выдадут ее с головой. Но губы, дрожащие и увлажненные, были готовы ее предать.

Линдсей прошел в глубь комнаты и остановился перед Анаис.

– Я буду навечно ждущим… навечно жаждущим… – тихо произнес он у ее виска, повторяя слова, которые говорил в карете. – Навечно любящим.

Ни один мужчина не обладал даром соблазнять ее так, как Линдсей. Ни один мужчина не заставлял ее с такой страстью желать запретного, как Линдсей. Анаис боялась, что для нее все всегда будет возвращаться только к Линдсею. Она устала отрицать это. Устала отвергать свои желания.

– Ты никогда прежде не уступала своим слабостям, мой ангел?

Анаис опустила ресницы. Да, она уступила, сдалась. Он просто не знал об этом.

– Я был слаб той ночью. Эта слабость не имела ничего общего с сексом или с Ребеккой. Я был слаб в своей потребности находиться рядом с тобой. Я по доброй воле баловался опиумными ароматическими палочками. Я позволил себе употребить гашиш. Моей слабостью был опиум, не Ребекка. Надеюсь, ты понимаешь это.

Его длинные пальцы нежно ласкали ее горло. Не осознавая, что делает, Анаис откинула голову, позволяя кончикам этих сильных пальцев скользить по коже. Она жаждала его прикосновений, мечтала ощутить знакомую чувственность его рук.

– В Кембридже было так много искушений – выпивка, шлюхи, азартные игры! Я чувствовал, что могу легко поддаться соблазнам, сгубившим моего отца. Вместо этого я попробовал опиум. Мне говорили, что он лишь погружает в сонное состояние, заставляет мечтать. А какой вред может быть ото сна? Какой вред может таиться в мечтах? Особенно когда это страстные мечты, эротические мечты о тебе?

Веки Анаис затрепетали и медленно распахнулись, она пристально взглянула в глаза Линдсею. Ее тело, казалось, растаяло, когда она прочитала в его взоре желание, смешанное с острой болью.

– Некоторое время я употреблял опиум, потому что он уносил прочь сомнения, страхи, желания, одолевавшие меня. Я сомневался, что когда-либо буду достаточно хорош для тебя. Боялся, что никогда таким не стану. И я страстно желал тебя. Боже, как сильно я тебя хотел! Ты была всем, что я всегда мечтал встретить в женщине. Ты была моим лучшим другом, и я так хотел сделать тебя своей возлюбленной!

Анаис уступила – совсем немного – искушению прижаться щекой к его ладони, которой он с нежностью поглаживал ее кожу.

– После того как я коснулся тебя во время нашего первого поцелуя, я твердо знал, что никогда не захочу другую женщину. Я люблю твою улыбку, сладость твоего лица, то, как морщинки лучиками расходятся у твоих глаз, когда ты смеешься. Я люблю, как твои волосы блестят на солнечном свете, как непокорно разлетаются твои локоны, когда ты снимаешь шляпку и позволяешь ветру бросать золотистые завитки себе на глаза – мне нравится смахивать эти завитки с твоего лица, ведь так я могу снова коснуться тебя.

– Линдсей… – хрипло, умоляюще прошептала Анаис. Она не могла больше слушать эти признания. Не находила сил противиться этой пытке.

– Больше никаких тайн. У нас и так появилось достаточно секретов друг от друга. Я хочу сказать тебе все, Анаис. Ты хоть представляешь, как долго я любил тебя? Ты хоть знаешь, – тихо произнес он, – что я все еще люблю тебя? Страх заставлял меня молчать о своей любви. Я знал, что именно ты думаешь о моем отце. И не хотел, чтобы твои чувства ко мне омрачались чем-то подобным. Я терялся в догадках насчет того, что ты чувствуешь ко мне, поэтому зарыл поглубже свою тоску по тебе, заглушил боль опиумом. Я был слаб, теперь это знаю. Неужели ты никогда не была слабой? – спросил Линдсей. Его дыхание касалось шеи Анаис, заставляя все внутри томительно сжиматься.

Вожделение отдалось сладостной болью внизу ее живота. Рука Анаис метнулась к сердцу, и она почувствовала, как внутри в безумном танце кружатся бабочки, заставляя груди напрягаться и томительно наливаться в корсете.

О, она знала, что такое быть слабой – непростительно слабой…

– Так ты была слабой, Анаис?

– Да. Я сейчас так слаба…

– Покажи мне это. – Линдсей потянул ее к себе, заставляя подняться со стула. – Будь слабой, Анаис! Будь слабой для меня…

Приподняв любимую в своих объятиях, Линдсей отнес ее к постели. Опустившись на кровать, он усадил Анаис себе на колени. Запустив руки ей в волосы, растрепал прическу. Шпильки рассыпались, бесшумно усеяв ковер.

Придерживая пальцами затылок Анаис, Линдсей притянул ее ближе, теперь их губы почти соприкасались.

– Поцелуй меня, ангел. Люби меня.

Прильнув к Анаис в жадном поцелуе, он принялся неистово ласкать ее языком, заставляя задыхаться. И она уступила окончательно, забыв о хваленом самообладании, которое всеми силами пыталась сохранить. Да, Анаис по природе своей проявляла слабость во всем, что касалось Линдсея. Она не могла ни отвергнуть его, ни призвать всю свою силу воли, чтобы противостоять ему.

Разве это было так грешно, так неправильно – отдать свое тело мужчине – мужчине, которого она хотела? Мужчине, в котором так нуждалась?

На мгновение прервав поцелуй, Линдсей подтянулся на кровати, опершись спиной о деревянный столбик. Оказавшись сверху, между его коленями, Анаис почувствовала тепло его руки, скользящей по ее одетой в чулок ноге к верхней части бедра, над подвязкой.

– Ты – мой наркотик. Мне необходимо ощущать, как в моих венах плаваешь ты, не опиум. – Потянувшись к спине Анаис, Линдсей медленно расстегнул застежку платья. – Ты спрашивала меня об опиуме. – Он обнажил одно плечо, потом принялся плавно спускать шелк с ее руки до тех пор, пока половина лифа не оказалась у ее талии. – Ты хотела знать, что я нашел в его власти…

Линдсей стянул рукав с другой руки Анаис, обнажив корсет и бледную плоть, показавшуюся над оборчатым краем белого муслина. Взгляд Линдсея скользнул туда, где его руки уже бродили по корсету, порхая над китовым усом.

– Когда опиум плавает в моих венах, я ощущаю эйфорию, томление, страсть – спасение. – Потянувшись к волосам Анаис, он с наслаждением провел рукой по шелковистым завиткам. Сжав длинные локоны, он притянул ее к себе, так чтобы их губы снова оказались рядом. – То же самое я чувствую, когда занимаюсь с тобой любовью.

Глаза Анаис невольно распахнулись от изумления и страсти. Никогда еще Линдсей не был таким откровенным. Когда он сжал ее волосы, Анаис явственно ощутила – точно так же, как увидела на его лице, – неистовой силы желание.

– Любовь к тебе дает мне те же ощущения, что и опиум. Так позволь же почувствовать тебя снова! Разреши забыться в тебе, Анаис, испытать это прямо сейчас! Вожделение, страсть, спасение…

– Да.

Сжав лицо возлюбленной в ладонях, Линдсей позволил ей прочитать жажду страсти в его глазах.

– Благодаря тебе я хочу быть лучшим мужчиной, ты заставляешь меня мечтать об этом. Я хочу, очень хочу быть лучшим мужчиной для тебя.

Анаис понимала, что уступает слабости, которая была ей слишком хорошо знакома.

– Я тоже хочу тебя, Линдсей. И плоть, и кровь, и тепло…

Он опустился на колени, потянулся вперед и прильнул губами к ее устам. Его разгоряченный язык проник внутрь, и Анаис впервые отмахнулась ото всех мыслей, разрешив себе не думать – только чувствовать.

Линдсей неспешно ласкал рот Анаис, наслаждаясь восхитительным ощущением ее тела, прижимавшегося сверху. Он целовал ее, смакуя вкус ее губ, неумолимо добиваясь от нее ответных ласк. Он терпеливо ждал, проникая внутрь, отступая, снова входя – до тех пор, пока Анаис не застонала, пока ее тело не обмякло в его руках. Взгляд Линдсея метнулся к ее грудям – набухшим, готовым выскочить из корсета. Голубоватая вена устремлялась от полукружия ареолы вверх, к шее. Он провел по этой вене кончиком пальца и опустил корсет ниже, чтобы полюбоваться сочными грудями с розовыми упругими верхушками. Откинув голову назад, Анаис учащенно задышала, ее груди соблазнительно подались вперед, словно приглашая.

– Предложи себя мне, Анаис.

Линдсей увидел, как она потянулась вверх, развязав узлы на мерцающем шелковом балдахине. Легкий полог опустился к полу. Окутанная завесами, половина кровати погрузилась в тень.

Теперь постель была сокровенной, интимной территорией, подобно гарему. Шелковистый занавес песочного цвета в сочетании с золотистым сиянием свечей отбрасывали теплые отблески на кожу Анаис – словно ее ласкало своими лучами жаркое турецкое солнце. Здесь, в этом гареме, Линдсей не нуждался ни в наложнице, ни в опиуме – только не тогда, когда рядом с ним была Анаис.

Перехватив его плотоядный взгляд, она опустила корсет ниже, так что сосок выкатился, освободившись из плена муслиновой ткани. Соблазнительно, как заправская куртизанка, Анаис сжала свои груди и поднесла их ко рту Линдсея, предлагая себя ему.

Он пропал. Неистовое, рвущееся из самых глубин его существа желание, которого никогда прежде не знал Линдсей, теперь управляло им. Взяв сосок в рот, он принялся посасывать эту розовую упругую горошинку, пока Анаис не начала томительно извиваться над ним, касаясь члена своим лоном, прикрытым лишь нижней юбкой. Он продолжил ласки, решив довести ее до оргазма одним лишь посасыванием тугих жемчужинок, венчающих груди.

– Линдсей! – вскричала Анаис, уже дрожа в его руках.

– Ты так близко… – прохрипел он, сведя ее груди вместе и омывая их языком. – И все же я еще не насытился тобой.

А она уже трепетала и отчаянно цеплялась за его плечи, рыдая от удовольствия у его шеи. Не позволяя своей наложнице опомниться, Линдсей положил ее на кровать и сорвал с нее оставшееся белье, полностью обнажив. Даже в окружении этих темных занавесок он мог видеть слабый отблеск свечей, падающий на ноги Анаис, озаряющий соблазнительные участки ее кожи и женственные изгибы. Поглаживая мягкие завитки Анаис тыльной стороной ладони, Линдсей полюбовался нежными движениями тела, колыхавшегося в такт дыханию, изящным изгибом спины, а потом перевернул ее на живот.

Его взгляд пробежал вдоль спины Анаис. Еле заметный пушок на ее коже освещало сияние свечи. Линдсей провел по всей длине и изгибам спины Анаис кончиками пальцев, наблюдая, как поверхность кожи медленно покрывается мурашками, сбегающими вниз, к округлой попке.

Анаис беспокойно зашевелилась под прикосновениями Линдсея, и он увидел, как сжимаются и расслабляются мышцы ее ягодиц. Он не мог удержаться от желания погладить эти мягкие половинки, взять их в ладони, потирая большими пальцами ее податливую плоть. Анаис застонала, простыни приглушили звуки ее блаженства.

Такая красивая, такая пышная – и вся его…

Анаис чувствовала движение воздуха за спиной, видела жилистые предплечья Линдсея с обеих сторон своих плеч. Она знала, что он парит над нею, ощущала прикосновения его мускулистых бедер и жар его тела, обволакивающий ее. И все же Линдсей не прижимался к Анаис крепче, просто нависал над нею, удерживая на руках свой вес. Застонав от предвкушения, она чуть не задохнулась, когда его грудь коснулась ее спины. Ягодицы беспокойно дернулись в попытке ослабить ноющую боль, которую она ощущала между бедрами.

Язык Линдсея запорхал над плотью Анаис, скользя вдоль спины, и ее пальцы сжались в кулаки, ногти вонзились в ладони. Тело трепетало от жара его языка и холодка, остававшегося после того, как его губы скользили ниже. Он снова и снова повторял эту ласку, двигаясь вдоль спины Анаис к ее шее.

– Я хочу ласкать тебя своим ртом везде. – Линдсей отодвинулся от нее и пробежал пальцами по ее спине и ягодицам, словно оценивая рабыню. Анаис задрожала, представив себя его рабыней – его сексуальной рабыней.

Обвив рукой ее талию и прижав ладонью ее живот, Линдсей медленно поднял Анаис, заставив ее встать на колени. Она снова трепетала, но не от страха или смущения – от безрассудного желания.

– Я хочу видеть тебя – всю тебя.

Анаис почувствовала, как его палец сначала покружил по ее ягодицам, потом легонько пробежал до расселины между ее бедрами, вниз, к гладкому и сочащемуся влагой лону.

– Я хочу рассмотреть тебя. – Распахнув ее бедра рукой, Линдсей провел пальцем по краю набухших складок. – Я хочу ощутить твой вкус.

– Да… – судорожно прошептала она, задыхаясь от томительного ожидания. О боже, да, пусть он сделает это!

Пальцы Анаис снова сжались в кулаки, когда Линдсей припал к ее лону, поглаживая его языком. Тело свело любовной судорогой, придушенный стон вырвался из глубины горла Анаис, но Линдсей по-прежнему крепко сжимал рукой ее бедро, захватывая лоно ртом, жадно вбирая ее вкус. Откинув голову, Анаис отбросила свои локоны за плечи, чтобы видеть Линдсея, ласкавшего ее сзади. Его пальцы продолжали поглаживать лоно, и бедра Анаис соблазнительно, маняще задвигались в такт.

– Я могу читать знаки твоего тела, Анаис. Твое тело говорит, что оно – мое. Позволь же мне увидеть, как эти же слова скажут твои губы! Позволь мне услышать, как эти слова произнесет твой голос!

Анаис стала рабой своих собственных желаний. Этой ночью она хотела быть всем, что так страстно желал Линдсей. Хотела взять все, что он только мог дать ей.

– Я – твоя, – прерывисто зашептала она, уже про себя добавив: – «Этой ночью мои тело и душа – твои… только этой ночью…»

Их взгляды встретились, обжигающее пламя в глазах Линдсея мгновенно отозвалось сладостным спазмом внизу ее живота.

– Ты готова почувствовать меня внутри, мой ангел?

Анаис кивнула, ощутив, как нечто гораздо толще и тверже его пальцев начинает пробираться в ее тело. Закрыв глаза, она откинула голову и крепче уперлась руками в постель, наслаждаясь чувственными судорогами, охватившими тело, когда разбухший фаллос заполнил ее одним властным, собственническим выпадом.

Имя Линдсея сорвалось с губ Анаис, когда он прижал ее к кровати, накрывая своим влажным телом и еще глубже проникая в нее. Его ладони легли на ее кисти, их пальцы переплелись. Линдсей поднял руки Анаис над ее головой, продолжая крепко удерживать ее в объятиях, пленяя своими сильными руками и всей тяжестью своего торса. Анаис ощущала Линдсея спиной, он продолжал входить и выходить из нее медленными, размеренными движениями. Ей хотелось кричать, умоляя его о большем. Жестче. Быстрее.

Бедра Линдсея заработали резче, и вскоре Анаис уже двигалась с ним в унисон, подстроившись под чувственный ритм его ударов. Линдсей полностью погрузился в ее тело, и все же Анаис казалось, что они были недостаточно близко, соединились недостаточно крепко для того, чтобы удовлетворить ее тягу к нему.

Линдсей прижался губами к шее Анаис, поцеловал, а потом спрятал лицо в изгибе шеи и тяжело задышал, шепча на ухо своей наложнице сексуальные слова. Пылкие слова, которые возбуждали ее все больше и больше. Когда Линдсей вышел из нее, с губ Анаис сорвался протестующий крик.

Осознавая, что не сможет держаться дольше, Линдсей отодвинулся от Анаис, уселся, прислонившись к спинке кровати, и жестом поманил любимую к себе. Он стал еще более твердым, когда увидел, что ее глаза ярко сверкали, а на губах играла улыбка. Распутная, типично женская улыбка, если быть точным. Анаис чувственно скользнула вдоль его тела, и это сладостное зрелище заставило Линдсея чертовски возбудиться. Когда Анаис оказалась совсем рядом, он поймал пышные груди в ладони и принялся потирать раздувшиеся соски большими пальцами, с наслаждением наблюдая за ее реакцией. Линдсей вцепился рукой в золотистые волосы, сжал их в кулаках, когда Анаис метнулась вверх, оседлав его. Губы Линдсея приоткрылись в тихом стоне, когда он почувствовал прикосновение ее влажного теплого влагалища к своим бедрам. «Черт возьми, как же это великолепно, слишком великолепно!» – думал он, наблюдая, как сладкое лоно трется о его кожу.

Лицо Анаис ярко горело, точно так же, как и верхушки ее грудей. Ах, как бы Линдсею хотелось, чтобы здесь было светлее – так он мог отчетливее видеть свою желанную! И все же Линдсей не мог не признать, что мерцающее пламя одинокой свечи создавало особую, неповторимую атмосферу. Было нечто эротическое в том, чтобы сладостно метаться по кровати в окружении шелковых мерцающих пологов. А тени, ласкающие язычками изгибы пышного тела Анаис, были воплощением греха. Линдсей быстро потерял контроль над своими эмоциями, хотя этого и не желал.

Их соединенные тела находились в плену жаркого безумия, а Линдсей хотел любить Анаис медленно, всецело отдаваясь ей, досконально исследуя каждую ее частичку.

– Скажи мне, что хочешь этого, – попросил он, когда Анаис скользнула по его телу.

Ее бедра задвигались под ладонями Линдсея, заставляя член набухать еще больше.

– Я хочу ощутить тебя внутри, Линдсей. О боже, как же я этого хочу!

Он приподнял Анаис, опустив ее на свой вздыбленный фаллос. Когда Линдсей заполнил ее, Анаис выгнулась, и это заставило ее груди податься вперед.

Боже праведный, он никогда прежде не испытывал ничего подобного, никогда еще любовные ласки не казались ему такими гармоничными, такими совершенными, такими полными… Наблюдая за Анаис, ощущая каждое движение ее тела наверху, Линдсей осознавал, что наконец-то удовлетворен, его любовный голод утолился, его душа наполнилась. Линдсей любил Анаис, и ответное осознание было для нее лишь вопросом времени: понимание, что это естественно и совершенно безопасно – снова любить его взамен.

Анаис откинулась спиной на колени Линдсея и опустила бедра вниз, позволив ему восхищаться тем, как точно она улавливает ритм его движений. Линдсей понимал, что никогда не насытится Анаис. Ему никогда не наскучит наблюдать за ней вот так.

– Испытай блаженство, – приказал он, убыстряя темп до тех пор, пока глубокие, резкие удары не заставили ее задыхаться, ловя воздух ртом.

Анаис думала, что может умереть от блаженства. Умереть вот так – царапая ногтями его плечи, вскрикивая в чувственной разрядке, которую мог подарить ей только он, Линдсей. Она позабыла о мерах предосторожности, да вообще обо всем на свете – кроме наслаждения, в котором он купал ее.

Линдсей поглаживал пальцами клитор, пока Анаис не начала извиваться и метаться под его ласками. Но Линдсей был неумолим, он все ближе и ближе подталкивал Анаис к оргазму, выжидая, когда же она начнет неистовствовать и кричать в любовной горячке. Когда воспарит к вершине блаженства, позволив ему удовлетворить свои собственные чувственные желания.

– Я люблю тебя, Анаис, – тихо произнес Линдсей, прижимаясь к ней, обнимая ее так крепко, что она едва могла дышать.

Эйфория страстного воссоединения постепенно покидала Анаис. Услышав признание, она ответила про себя: «Я не хочу, чтобы ты любил меня, Линдсей. Все было бы намного легче, если бы мы оба могли ненавидеть друг друга. Но тогда у нас не было бы этих мгновений…»

Анаис попыталась отодвинуться от Линдсея, но его рука рефлексивно крепче обняла ее за талию. Линдсей уложил ее сверху и накрыл их сплетенные тела одеялом.

– Ты принадлежишь мне, Анаис, – пробормотал он. – И ты не выскользнешь из моей постели сегодня ночью – и ни одной другой ночью тоже, если уж на то пошло.

Глава 18

Проснувшись рано, Анаис потерла сонные глаза. Повернув голову на подушке, она посмотрела на лежавшего рядом человека. Энн спала как ребенок.

Анаис следовало вернуться в свою комнату раньше, чем слуги приступят к ежедневным обязанностям. Интересно, Линдсей уже ушел? – спрашивала она себя, вспоминая, как оставила его, спящего глубоким сном, одного в постели. Анаис надеялась, что он успел пробудиться и ускользнуть. А заодно рассчитывала на то, что Луиза еще не зашла в спальню, чтобы разбудить ее.

Стук копыт, заглушивший мирное щебетание птиц, заставил выскочить из кровати. Анаис подбежала к окну вовремя, успев увидеть Линдсея, несущегося галопом верхом на Султане вниз по узкой дорожке. Образ любимого, медленно тающий в серо-голубом свете рассветного утра, заставил ее сердце томительно заныть. В эту ночь, полную страсти и неподдельных эмоций, легко было забыть обо всем, потеряв голову от любви. С рассветом все тайны Анаис вернулись, точно так же, как и ясное осознание того, что она ступила на опасную дорожку.

Туго завязав пояс халата вокруг талии, Анаис отбросила волосы с лица и оглянулась на сестру, которая все еще мирно спала. На цыпочках прокравшись к двери своей спальни, Анаис скользнула внутрь и с облегчением перевела дух. Ни Луиза, ни какая-либо другая горничная еще сюда не заходила. Линдсей небрежно застелил постель, скрыв все свидетельства их любовных игр. На подушке все еще оставалась вмятина от его головы, и Анаис провела пальцами по этому следу, ощутив теплоту, сохранившуюся на хрустящем льне.

Откинув покрывала, Анаис обнаружила свернутый клочок веленевой бумаги, подсунутый под подушку. Развернув его, она узнала размашистый почерк Линдсея:

«Больше никаких тайн. Прошлой ночью я открыл тебе свою душу. Настало время тебе открыть мне свою».

Записка задрожала в ее пальцах, приземлившись на смятую простыню. Неужели он узнал? Нет, это просто абсурд! Как он мог узнать? Нет, это невозможно, он наверняка и не догадывается о ее секрете! Скорее всего, лишь предполагает, что она что-то от него скрывает.

Боже праведный, в панике думала Анаис, а что, если Линдсей действительно все узнал? Что же ей тогда делать? Анаис не хотела причинять ему боль, особенно после этой ночи. Он был бы уничтожен, обнаружив, как Анаис с Гарреттом предали его.

Вылетев из кровати, она торопливо набросала письмо Гарретту. Анаис должна была его увидеть. Сейчас ей требовались крепкие нервы верного друга. Вместе они могли бы разработать план действий, придумать, как не допустить того, чтобы Линдсей узнал их страшную тайну.

Толстое полено треснуло в камине, когда основательно замерзший Линдсей пододвинул кресло ближе к огню и опустился на теплую кожу. Было чертовски холодно, разгулялся ветер, и сквозняки теперь хозяйничали во всех комнатах дома.

Линдсей скакал долго, во весь опор, до седьмого пота, стараясь убежать от собственных мыслей, но они настойчиво преследовали его через весь лес, гнались за ним вниз по дороге, ведущей в Бьюдли. Такая скачка утомила Линдсея, он промерз до костей, но усталость не смогла подавить то, что он действительно чувствовал, – тревогу. Беспокойство охватило его с тех пор, как он проснулся утром в постели Анаис в полном одиночестве. И вместо того чтобы улетучиться после прогулки верхом, это ощущение охватило его еще сильнее.

Что, если пыл Анаис в его постели объяснялся не чем иным, как обычной жаждой секса? Вдруг то, что они обрели в объятиях друг друга, значило для нее не больше чем плотские утехи? Линдсей боялся ответа, осознавая, как нетрудно перепутать страсть с любовью. Он понимал свои собственные чувства, знал, что у него на сердце: он любил Анаис. Для него они занимались любовью, именно любовью. Но что все это значило для нее?

Анаис покинула его ночью, и, проснувшись в кровати один, Линдсей почувствовал себя так, словно кто-то со всей силы пнул его в живот. Это было одно из самых мучительных ощущений, которые он когда-либо испытывал.

– Ваш чай, милорд, – пролепетала горничная Мэри, поставив серебряный чайный поднос на стол и налив ему чашку дымящегося напитка.

– Спасибо. – Он взял чашку из ее тонких пальцев и осторожно отпил. – А где все? Дома непривычно тихо.

– Леди Уэзерби и леди Дарнби снова отправились к модистке, чтобы позаботиться об очередном платье для леди Энн.

Линдсей хотел спросить, где Анаис, но удержался и вместо этого осведомился о самочувствии лорда Дарнби.

– Полагаю, ему лучше, милорд, – ответила Мэри, передавая Линдсею серебряное блюдо, нагруженное кексами с цукатами и печеньем. – Этим утром он несколько минут посидел вот в этой самой комнате. На его щеках играл румянец, и, похоже, он пребывал в хорошем настроении.

Кивнув, Линдсей откусил кусок покрытого марципаном кекса.

– А где леди Анаис? – наконец спросил он.

– Сегодня я ее не видела. Мне спросить о леди Анаис у ее горничной?

– Не стоит. В этом нет необходимости. Я просто поинтересовался.

– Я понимаю, милорд, – учтиво отозвалась Мэри, хотя на ее лице появилось насмешливое выражение. – Вы будете присутствовать на новогоднем балу герцога Торрингтонского сегодня вечером, милорд? Насколько я знаю, лорд и леди Уэзерби приняли приглашение.

– О, я в этом нисколько не сомневаюсь, – издевательски растягивая слова, произнес Линдсей. – Мой отец никогда не упустит возможности принять приглашение. А Новый год для моего родителя сродни престольному празднику для святого – покровителя храма.

Горничная зарделась и опустила голову, пряча лицо, но Линдсей успел заметить на ее лице улыбку.

– Что ж, тогда, милорд, если это – все, я вернусь на кухню, чтобы помочь повару с ужином.

– Всего хорошего, – кивнул он, наблюдая, как Мэри присела в реверансе и наклонила голову, на которой красовался белый кружевной чепчик.

Дверь за горничной закрылась, и Линдсей откинулся на кожаную спинку кресла. Интересно, где все-таки Анаис – скрывается наверху, избегает его? Она хотя бы представляет, какие мысли беспорядочно роятся в его голове, – какие ужасающие, страшные мысли?

Нет, она наверняка и понятия об этом не имела. Линдсей и сам едва ли был в состоянии до конца осознать собственные страхи. И все же не мог не принимать всерьез это тревожное, смутное ощущение, засевшее в душе. Именно поэтому во время сегодняшней прогулки он остановился у книжного магазина Уильяма Кросби и купил медицинский справочник.

Сейчас Линдсей всматривался в черную с позолотой обложку: «Трактат по анатомии человека. Органы и их функции, недомогания и болезни. Доктор Самюэль Стюарт».

Линдсей с трудом представлял, с какого места приступать к чтению. Откуда он мог знать, с чего стоит начинать исследование несметного числа недугов, способных постигнуть живую душу? Откуда мог знать, пойдет ли его выяснение по верной дорожке и, главное, в самом ли деле ему хочется узнать то, что Анаис так тщательно скрывает от него?

– Чертов холод, ну что ты на это скажешь!

Линдсей оторвался от изучения схемы поперечного сечения женского тела и увидел отца, опустившегося в кресло напротив.

– Эта проклятая погода, все кости ломит, – проворчал отец и потянулся к шерстяному пледу, висевшему на спинке кресла.

– В самом деле, довольно холодно, – отозвался Линдсей, наблюдая, как отец укутывает ноги пледом, и невольно задаваясь вопросом, когда же маркиз Уэзерби успел превратиться в старика.

– Что такое? – закряхтел отец, налив себе чашку чаю. – Почему ты смотришь на меня так?

– Как – так?

– Как на дряхлого старого хрыча! – хрипло рявкнул отец.

– Прости, – пробормотал Линдсей, снова возвращаясь к изучению схемы. – Я не хотел заставить тебя чувствовать себя инвалидом.

– Гм… Единственный инвалид в этом доме – та заноза в заднице, что лодырничает наверху! Этому Дарнби давно пора начинать действовать, как-то исправлять свою ситуацию. Я болен и изрядно утомлен множеством людей, которые крутятся здесь все время! Это нарушает заведенный в доме порядок.

Несмотря на свое отвратительное настроение, Линдсей усмехнулся. Не далее как вчера вечером отец объявил всем, кто находился в зале приемов, что никогда не наслаждался жизнью больше, чем на минувшей неделе, когда его дом оказался переполненным гостями и светскими развлечениями. Но тогда отец был пьяным в стельку, как сам это называл.

– Что это у тебя там? – спросил отец, кивая на книгу. – Не какая-нибудь чепуха, написанная Скоттом или Китсом, надеюсь? Тебе стоит освежить свои знания в области разведения лошадей, если ты собираешься получить потомство от того красавца, которого привез из Турции.

Надо же, а Линдсей едва не забыл о том, что вернулся домой с намерением начать программу племенной работы по разведению арабских скакунов в Эдем-Парке! Вернувшись домой и обнаружив Анаис гостьей своего дома на столь долгий срок, Линдсей отвлекся на совершенно иные задачи. Черт возьми, он был так занят разработкой планов того, как вернуть Анаис, что даже не задумался о племенном проекте! Проклятье, в его мозгу даже не отпечаталось, что на дворе – рождественские праздники!

– Ну, так что это? – пробурчал отец. – Руководство по практическому разведению лошадей?

– На самом деле это медицинский справочник.

Его взор с подозрением сузился, и что-то мелькнуло в пожелтевших глазах отца прежде, чем он отвел взгляд и уставился на огонь. Уэзерби погрузился в молчание, теперь он был почти таким же задумчивым, как сын, и грустно наблюдал за мерцающими в камине язычками пламени. Линдсей уже собирался извиниться и выйти из комнаты, когда взор отца метнулся в его сторону.

– Я всегда любил смотреть на огонь, который поднимался над углями, стоило бросить в очаг большое полено. Помнится, я часами сидел по ночам, наблюдая за пламенем.

– И что ты в нем видел?

– Призраки. Много призраков.

Линдсей сглотнул вставший в горле комок, желая нарушить эту неожиданную близость их встретившихся взглядов, но ему это не удалось. Он никогда не видел отца в таком состоянии. Последний раз, когда отец выглядел трезвым и грустным, Линдсей был еще совсем юным.

– Ты ступил на опасную дорожку, мой мальчик. Я знаю это. Я исходил эту дорожку вдоль и поперек. – Линдсей отвел взгляд и притворился, будто внимательно изучает чашку, но отец продолжил: – Ты изможден. У тебя круги под глазами, словно ты не спал несколько недель.

– Ничего…

– Не лги мне, – сердито оборвал отец. – Прежде ты никогда не находил в себе сердечности, чтобы лгать мне, так не начинай и теперь. Ты никогда не щадил моих чувств, и я буду платить тебе тем же. Ты убиваешься по этой девчонке, и мне больно видеть твои страдания. Я знаю, что ты заглушаешь свою боль опиумом.

Линдсей в ужасе взглянул на отца.

– Уж не думаешь ли ты, что я, черт возьми, испытываю… зависимость? Я иногда балуюсь опиумом, только и всего! Мне не требуется употреблять его все время.

– Именно это я и твердил себе в самом начале. И это было истинной правдой, мне тоже не требовалось все время выпивать. Но прежде чем я успел осознать это, мой организм оказался во власти алкоголя. Тогда я тоже думал, что не пристрастился к спиртному, но мое тело не согласилось с моим разумом.

– Я не пристрастился к опиуму. Я – не ты.

– Это было твоим величайшим желанием в жизни – не стать таким, как я. Я знал это всегда – все эти годы, когда ты был маленьким мальчиком, я чувствовал это – твое отвращение, твое осуждение… твой страх.

«Я не хочу быть таким, как он, Анаис. Не хочу причинять боль тем, кого я люблю, и не заботиться ни о чем, кроме своих собственных потребностей». – Линдсею было шестнадцать, когда он выпалил это. И Анаис потянулась к его руке, крепко сжала его ладонь в своей: «Ты не будешь таким, Линдсей. Ты совершенно на него не похож. Ты никогда не будешь таким, как он».

– Я знаю, что никогда не был тебе настоящим отцом – таким, каким был отец Броутона по отношению к нему, или даже таким, как Дарнби для своих девчонок. Знаю, я не был родителем, который требовался твоей чувствительной натуре, но, клянусь, я никогда не хотел быть таким для тебя! Я никогда не хотел, чтобы ты пошел по моим стопам. Может быть, я и не питал особой любви к твоей матери, но я всегда любил тебя.

Никогда прежде отец не признавался хотя бы в намеке на привязанность к нему. Линдсей потерял дар речи, застыл на месте, во все глаза глядя на человека, которого, оказывается, едва знал.

– Когда-то я был таким же, как ты, мой мальчик. Я тоже любил и терял. Я тоже оказался во власти демонов. Я стал пить, когда женщина, которую я любил, изменила мне. Алкоголь был единственным средством, заглушающим боль. Единственным средством, помогающим забыться, перестать беспрерывно, дни и ночи, думать о ней. Ты нашел для себя такое же лекарство.

– Это не то же самое, потому что…

– Тогда почему ты так увлекся этим? Почему не можешь от этого отказаться?

Линдсей отвел взгляд, стыдясь того, что хотел сказать, и все же понимая: это – чистая правда.

– Потому что всю свою жизнь я был слабым. Боялся, что повторю твою судьбу, потому что всегда чувствовал, как эти искушения, эти низменные желания гонятся за мной по пятам! Я прикладывал столько усилий, пытаясь не замечать их, и все же однажды понял, что не устою, ведь им так чертовски трудно сопротивляться! Я ни за что не хотел превратиться в тебя, ползающего по полу мертвецки пьяным и лезущего ко всем женщинам. Я не хотел слышать, как моя жена плачет по ночам, потому что застала тебя в постели с одной из горничных или застукала развлекающимся со своей же подругой!

Линдсей зажмурился и сжал руки в кулаки, пытаясь взять под контроль внезапный гнев и бурные эмоции, так и грозившие выплеснуться из глубин души.

– Я не мог вынести даже мысли о том, что Анаис будет смотреть на меня так, как смотрела на тебя, когда ты, напившись, спотыкался на ровном месте! Я не хотел видеть в ее глазах омерзение. Я никогда, никогда, – взревел Линдсей, с размаху ударив кулаком по подлокотнику кресла, – не хотел отвратить ее от себя так, как ты отвратил от себя мою мать!

Его глаза распахнулись, встретившись с твердым взором отца.

– Так и вышло, что я открыл для себя опиум и подумал, что если я не буду пить, как ты, не буду волочиться за каждой юбкой, как ты, то смогу обезопасить себя от этой незавидной участи – стать тобой. В один прекрасный день я по-настоящему поверил, что буду достойным Анаис и смогу подавить в себе эту тягу, смогу удержаться от искушения. Я думал об опиуме как о невинной шалости, которой мы все время от времени предавались, чтобы немного посмеяться и расслабиться. Я слишком поздно понял, что прибегал к опиуму в попытках справиться с тем, кем я на самом деле являюсь, – с твоим сыном.

Отец моргнул один раз, потом другой, медленно, словно пытался сдержать слезы. Он поспешил снова перевести взгляд на камин, но Линдсей успел заметить, как из глаза старика вытекает тонкая горестная струйка.

– Это, без сомнения, будет для тебя потрясением, но я от души презираю то, что творилось на твоих глазах. Я ненавижу тот пример джентльмена, который являл в твоей жизни я. Но я не в силах ничего изменить, не так ли? – еле слышно произнес отец, поднеся чашку к губам. – Я уже не могу свернуть с дороги, которую выбрал в своей жизни. Но я абсолютно уверен в том, что могу наставить на путь истинный тебя.

Отец со звоном поставил чашку на блюдце и продолжил:

– Позволь мне рассказать тебе кое-что о таких женщинах, как Анаис. Такие женщины, как она, – мечта мужчины. Знаю, я сам не раз во всеуслышание называл ее маленькой глупышкой, но правда заключается в другом: если бы я был в твоих годах и видел кого-то, точно так же ловящего каждое мое слово, смотрящего на меня этими большими голубыми глазами как на божество, я тоже был бы сражен, как и ты. Какой мужчина не захочет такое застенчивое маленькое сокровище, способное будоражить кровь и вызывать желание? Какой мужчина не возжелает леди днем и соблазнительницу ночью? Я ничем не отличаюсь от остальных. Я любил такую женщину, как Анаис. Я хотел ее. Я любил ее, а она уверяла, что тоже жаждет быть со мной. Она отдала мне все, а потом сказала своему папе, что я взял ее силой. Она солгала и просто уничтожила меня, превратив то восхитительное, что я никогда прежде не испытывал, в нечто уродливое и ненавистное. А потом она сумела значительно улучшить свою жизнь, выйдя замуж за герцога и забыв обо мне. Но я ее не забыл – не смог. Стоило мне закрыть глаза, как я видел ее. Чувствовал ее прикосновение, и черт меня возьми, это было больше, чем я мог вынести! – Отец тяжело задышал, и его огромная рука крепко сжалась в кулак. – Твоя Анаис – точно такая же, как она, мой мальчик. Твоя Анаис скажет тебе: «Нет, нам не следует этого делать», даже когда задерет ради тебя свою юбку! А после того как все закончится и страсти поутихнут, она оставит тебя наедине с томительными воспоминаниями, она отвергнет тебя, потому что ты не сможешь быть таким, как она хочет. Ты не можешь быть мужчиной, которого она создала в своем сознании. И она будет изводить тебя воспоминаниями. Я знаю, какая пытка тебя ждет.

Линдсей неодобрительно взглянул на отца, но тот лишь гневно крякнул.

– Она превращает твою жизнь в ад. Забудь ее! – взревел отец, ударяя по подлокотнику кресла. – Забудь ту ночь в конюшне, потому что твоя Анаис, очевидно, все забыла! Ты, возможно, и отдал ей свое сердце той ночью, но она не отдала тебе свое взамен. Поверь мне, такая жизнь однажды обернется сущим адом!

– Моя жизнь – ад, если ее нет рядом.

– Разве ты не слышал ни одного треклятого слова из всего, что я сказал? Она никогда не будет твоей. Ты волен сколько угодно думать о том, что можешь заполучить ее, но это тебе не удастся. Отпусти ее прежде, чем она уничтожит тебя!

– Отец, ты слишком взвинчен. Эта эмоциональная вспышка может плохо сказаться на твоем самочувствии.

– Черт тебя дери! Тебе обязательно нужно заставить меня рассказать об этом? Что ж, очень хорошо, – зашелся от ярости маркиз. – Броутон и эта девчонка Дарнби кое-что от тебя скрывают!

Уставившись на отца, Линдсей почувствовал себя так, словно кто-то со всей силы ударил его под дых. Чем дольше Линдсей смотрел на отца, тем более безумные, неистовые мысли рождались в его голове. Они затопляли мозг, будто потоки воды, хлынувшие через прорвавшуюся плотину.

– Мне очень жаль, – пробурчал отец, поднимаясь с кресла. – Я понимаю, что она значит для тебя, я знал это с тех пор, как обнаружил тебя в конюшне, когда ты изо всех сил пытался убедить меня, что ее с тобой не было. Ты не мог скрыть своих чувств, и когда я обернулся и увидел ее, понял, сразу же понял: она не любит тебя так, как ты любишь ее.

– Это – отвратительная ложь!

– Ее привязанности меняются в зависимости от обстоятельств, мой мальчик! Это – не любовь. Ты никогда не видел ее ошибок, ты вечно закрывал глаза на ее недостатки, потому что был ослеплен любовью, готов был целовать землю, по которой она ходила! Чтоб мне провалиться, я не могу стоять в стороне и спокойно наблюдать, как ты убиваешь себя ради той, что недостойна подобной жертвы! Она – не такая, как ты думаешь, и пришла пора взглянуть правде в глаза.

Отец сделал нетвердый шаг в сторону Линдсея.

– Все вокруг думают, что я – жалкий пьянчуга, и я действительно такой. Люди считают, что я ничего не замечаю, но уверяю тебя, у меня есть глаза, и я вижу все. Спроси свою обожаемую Анаис о ее тайнах, и помни, Линдсей, что ты всегда был с ней джентльменом.

Дверь кабинета со стуком закрылась, и Линдсей остался один – наедине с грубыми словами отца, так и стучавшими в висках. Какие тайны он имел в виду? Что он видел? Нет, старик явно не в своем уме. Алкоголь отравил его сознание – отцу нельзя доверять! В конце концов, в жизни Линдсея была лишь одна вещь, на которую он мог положиться, – добродетель Анаис и ее неизменная способность говорить правду.

Но купил ведь Линдсей медицинский справочник, чтобы выяснить побольше о ее состоянии – том самом состоянии, которое она так упорно желала от него скрыть! Линдсей не сомневался: он может разгадать эту тайну, если доверится своим инстинктам.

Бурча под нос ругательства, Линдсей взял со стола книгу и принялся листать, погрузившись в изучение справочника на несколько часов. Внимательно, страница за страницей, он вчитывался в слова, пока они не стали расплываться в черную вереницу типографской краски. Наконец, Линдсей добрался до главы «Заболевания крови. Всестороннее исследование». Он пробежал по параграфам и вдруг обнаружил нечто, заставившее его насторожиться.

«Анемия: плохой состав крови и ее компонентов сказывается на общем состоянии организма. Симптомы включают в себя явное кровотечение, скрытое кровотечение, одышку, бледность кожных покровов, повышенную утомляемость. Если недомогание оставлено без должного лечения, оно может привести к непоправимым нарушениям сердечной деятельности и последующей смерти. Лечение: употребление мясных продуктов – непрожаренного…»

Почувствовав себя немного дурно, Линдсей поднял глаза от страницы. У Анаис были все симптомы, включая проблемы с сердцем. Сколько раз она выглядела неестествен но бледной, такой бледной, словно в ее теле не осталось крови, циркулирующей по венам? Сколько раз выглядела запыхавшейся? Неожиданно перед мысленным взором Линдсея предстала Анаис, которая с трудом, толком не прожевав, глотала почки и полусырые куски говядины, плавающие в соках. Он снова погрузился в чтение, желая быстрее узнать, как же человек может оказаться настолько анемичным, чтобы его сердце начало страдать от нехватки крови.

«Болезнь чаще всего обнаруживается у женщин детородного возраста. Обильные менструации могут являться результатом выкидыша и родов. Именно роды – основная причина болезни для женщин, которые до зачатия отличались хорошим самочувствием».

* * *

«Броутон и эта девчонка Дарнби кое-что от тебя скрывают…» – зазвучал в ушах резкий голос отца. Внутри у Линдсея все сжало болезненным спазмом, словно чья-то рука проникла ему в живот и скрутила все внутренности узлом. Приступ тошноты нахлынул на Линдсея, угрожая выплеснуть наружу содержимое ланча, стоило ему подумать о мягком округленном животе Анаис. «Роды – основная причина…»

Эти слова терзали Линдсея. Ну что он должен был думать? Сейчас он не был уверен даже в том, что способен мыслить здраво.

– Милорд, – осторожно окликнул Уэртинг, дворецкий. – Леди Анаис просила, чтобы один из лакеев доставил письмо лорду Броутону. Я пришел, чтобы известить вас: леди велела, чтобы для нее в течение часа оседлали лошадь. – Я… – с явной неловкостью добавил дворецкий, и его щеки непозволительно зарделись, – я подумал, что вам хотелось бы об этом знать.

– Благодарю, Уэртинг, – машинально отозвался Линдсей, ощущая себя истуканом, движущимся вперед без цели или чувства. – Я действительно должен об этом знать.

– Я подготовлю для поездки арабского скакуна, милорд?

Линдсей задумчиво постучал кончиками пальцев по лежавшей на коленях книге, продолжая смотреть на огонь.

– Да, – еле слышно сказал он, срываясь со стула.

«Да, настало время узнать твои тайны, Анаис».

Глава 19

– Что случилось? – спросил Гарретт, обнимая Анаис. – Я не находил себе места от волнения с тех пор, как получил твое письмо. У тебя снова открылось кровотечение?

– Нет, дело не в этом, – пробормотала Анаис, шмыгая носом в платок. – Думаю, он все знает. О боже, Гарретт, мне на самом деле кажется, что Линдсей каким-то образом все узнал!

Облегчение отразилось на лице Гарретта, и, успокаивая Анаис, он мягко провел рукой по ее спине.

– Это невозможно, – усмехнулся преданный друг. – Тебе не о чем волноваться, Анаис. Ты просто сейчас слишком впечатлительна, только и всего. Брат говорил мне, что это совершенно нормально для женщины в твоем состоянии.

– Ты не понимаешь. Я не хочу причинять ему боль.

– Я знаю, – прошептал Гарретт, и Анаис услышала в его голосе печаль.

– Я не хочу причинять боль и тебе, – зарыдала она. – Клянусь, Гарретт, я никогда, никогда не хотела заставлять тебя страдать, не хотела использовать тебя для того, чтобы облегчить боль, которую причинил мне Линдсей!

– Тсс, моя милая, ты слишком расстроена… Это может сказаться на твоем самочувствии. Ну же, протяни мне свои руки. – Анаис позволила Гарретту проводить ее в дом. – Ну а теперь могу я предложить тебе чашечку чая? Ты могла бы погреть о чашку замерзшие ладони. Выглядишь очень бледной. Ты не спала?

Слезы снова потоком хлынули из глаз Анаис, устремившись по щекам. Лицо Гарретта смягчилось, и он потянулся к ней:

– Не переживай. Прежде чем ты уедешь отсюда, мы разработаем подходящий план. Клянусь тебе, точно так же, как клялся много месяцев назад, что поддержу тебя и любые решения, которые ты примешь.

Кожаное седло заскрипело на холоде, когда Линдсей выдернул ногу из стремени и спрыгнул с Султана. Конь фыркнул и вскинул голову. Потянувшись к карману пиджака, Линдсей вытащил три куска сахара и положил их на ладонь. Султан провел мордой по коже перчатки, увлажнив ее прежде, чем взять угощение. Не говоря ни слова, Линдсей оставил лошадь и, стараясь ступать неслышно, пошел по снегу.

Действовать нужно было хитро, стараясь не выдать своего присутствия. Он оказался здесь, чтобы шпионить за женщиной, которую любил. Когда Линдсей следовал за Анаис через лес к маленькому коттеджу на границе имения Броутона, требовалось проявлять недюжинную выдержку. Ему так хотелось пустить Султана вперед, во весь опор, и догнать Анаис, чтобы допытаться, какого черта она собралась встречаться с Броутоном в столь глухом месте. Но Линдсей знал: если он налетит на Анаис в подобной манере, наверняка никогда так и не узнает, что же она так тщательно от него скрывает.

Пробираясь вперед, Линдсей откидывал с пути низко нависавшие над головой ветви, которые покачивались за его спиной, опускаясь на прежнее место. Сделав еще два шага, он оказался у тронутого морозом оконного стекла.

Сердце Линдсея, казалось, никак не могло успокоиться. Он не стыдился признавать эту слабость. С ужасом думая о том, что может донестись до его слуха, Линдсей потер рукой стекло, счищая грязь, копоть и следы мороза.

Он услышал их прежде, чем увидел. Нежный голос Анаис вдруг перекрыл гул баритона Броутона. Казалось, она плакала. Не в силах дольше терпеть это неведение, Линдсей приложил кулак к окну и принялся водить им по кругу. Медленно, словно по волшебству, перед ним появилось изображение Анаис.

Наблюдая за ней здесь, с Броутоном, сидящей на уютном угловом диванчике в этом уединенном доме, Линдсей чувствовал, как все тело бьет мелкая дрожь. Слишком много эмоций, бушевавших словно шторм, накрывало его – гнев, разочарование, страстное желание, любовь… Это были яростные, необузданные эмоции, буквально пожиравшие его. Линдсей не лгал Анаис прошлой ночью, когда говорил, что поглощен ею. Без Анаис он был бы лишь бездушной пустой оболочкой.

Уголком глаза Линдсей заметил, как Броутон метнулся к Анаис, простер к ней руки, а потом с легкостью, непринужденно сжал ее за плечи. С такой же легкостью она ступила в объятия Броутона и обернула свои бледные руки вокруг его шеи. Линдсей едва не потерял способность дышать, когда увидел, как она прильнула лицом к груди Броутона и закрыла глаза, словно руки Гарретта были самым безопасным убежищем на свете.

Именно так Анаис обычно прижималась к нему, Линдсею. Но с момента его возвращения домой она не позволяла обнимать себя вот так. Анаис делила с Линдсеем свое тело, свое пристрастие к чувственным удовольствиям, но не вручала ему свои слабости или свои страхи. Все это точно так же, как и свое доверие, она отдавала Броутону.

Стекло запотело от учащенного дыхания Линдсея, и он с яростными ругательствами принялся снова кружить кулаком по стеклу, увеличивая поле видимости.

Броутон взял Анаис за руку и повел ее к постели. Линдсей не мог ни шевелиться, ни моргать, ни дышать. Замерев на месте, он в ужасе наблюдал, как Анаис с готовностью последовала за Броутоном и уселась рядом с ним, позволив Гарретту снять с себя шляпку и провести кончиками пальцев по своей белоснежной щеке. Линдсей видел, как двигались их губы – сейчас он отдал бы все, что угодно, лишь бы услышать, что соперник и Анаис говорили друг другу. Может быть, Броутон признавался ей в любви? А она отвечала на его чувства?

Из глаз Анаис покатились слезы, струйками устремившись по ее щекам. Линдсей представил, как смахивает эти слезы большим пальцем, а потом и прикосновением губ, целуя нежную кожу до тех пор, пока с нее не исчезнет влажная горечь. Совсем как те слезы, что проливала Анаис, когда он привел ее на вершину блаженства. Счастливые слезы. Прекрасные слезы. Линдсей задавался вопросом: какие же слезы роняла Анаис сейчас, сидя рядом с Броутоном?

Гарретт склонил набок свою темную голову, и Линдсей, вне себя от ревности, увидел, как мужчина, когда-то слывший его близким другом, закрыл глаза и нежно поцеловал Анаис в подбородок. Это был влюбленный мужчина, осознал Линдсей, призывая всю свою выдержку, чтобы не ворваться в дом и не начать мутузить Броутона до тех пор, пока его тело не превратится в окровавленный, смятый мешок.

Анаис откинула голову, ее губы приоткрылись – в рыдании? Стоне удовольствия? Острой потребности? Или боли? Плечи Анаис вдруг задрожали, и она зарылась лицом в шею Броутона. Анаис так сильно прильнула к Гарретту, что тому пришлось поднять лицо от копны ее волос и глотнуть воздух ртом. Вздохнуть глубоко, словно захлебываясь в ней.

Они сидели и крепко обнимались, словно сцепившись, их руки обвились вокруг друг друга. Броутон еще сильнее прижал к себе Анаис и принялся мягко укачивать, позволяя дать выход всем тем чувствам, что так яростно терзали ее.

Было что-то глубоко сокровенное, интимное в этих объятиях. Линдсей не мог не изумляться тому, что творилось у него на глазах. Разве она когда-нибудь бросалась к нему с такой готовностью? Предлагала ли вот так легко большую часть себя, принимала ли вот так просто его поддержку? Его потребность в ней?..

Линдсей попытался вспомнить те времена, когда он обнимал Анаис. И не мог воскресить в памяти ни один момент, когда она так же безудержно и доверительно плакала на его груди. Нет, с ним она никогда не представала столь ранимой. Она никогда не нуждалась в нем так же сильно, как в Броутоне.

Впервые с момента возвращения домой Линдсей в полной мере поверил в то, что, возможно, Анаис действительно простила его и решила двигаться дальше – начать новую жизнь, в которой ему уже не было места. А Линдсей не мог ни простить себя за то, что натворил, ни продолжать жить дальше. Ему не нужна была такая жизнь – унылая жизнь, в которой не было улыбки Анаис, ее теплого тела рядом.

Тихий звук достиг его ушей – смесь рыдания и грустного смеха. Подняв взгляд, он увидел, что Анаис и Броутон теперь стояли, Гарретт сжимал ее прекрасное лицо в своих ладонях. Он нежно смахнул слезы со щек Анаис и взял ее руки в свои. Дверь дома распахнулась, ржавые петли скрипнули в тишине, послышался стук сапог по деревянному крыльцу, эхом отозвавшийся в стволах безлистных деревьев. Линдсей ждал, затаив дыхание, сердце замерло в груди, когда раздался звук удаляющихся от дома шагов.

– Значит, увидимся в Лодже, сегодня вечером? – спросил Броутон. – Тихий уединенный ужин восстановит твои силы.

– Я там буду, – отозвалась Анаис, все еще еле слышно шмыгая носом.

– Все будет хорошо, Анаис. Он не узнает нашу тайну – я обещаю.

– Мне очень жаль, что я оторвала тебя от работы, я ведь знаю, как ты занят. Просто… – снова захлюпала носом она.

– Предоставь Реберна мне. И не тревожься так сильно. Тебе стоит заботиться о самой себе. Тебе нужна вся твоя сила.

Волосы на затылке Линдсея зашевелились. Все внутри завязалось тугим узлом, когда перед мысленным взором вдруг ярко высветилась страница из медицинского справочника доктора Стюарта. Боже праведный, Линдсей больше не мог отмахиваться от того, что говорила ему интуиция!

Закрыв глаза, он вызвал в сознании образ Анаис. Линдсей увидел ее с округлившимся животом, который был теперь чуть больше, чем в тот раз, когда он впервые увидел ее обнаженной в конюшне. Да и ее груди, которые всегда были крупными, казались еще более полными – налитыми. А тошнота за завтраком? А бледность ее кожи?

Сколько же еще он мог оставаться слепым?..

– Спасибо тебе, Гарретт, спасибо тебе за все.

– Тсс… Между нами отныне не может быть никаких счетов – между тобой и мной. Мы ведь связаны крепкими узами, не так ли? Узами, соединившими нас навеки.

Линдсей не услышал ни ответа Анаис, ни звуков шагов, когда они с Броутоном направились к своим лошадям. Он даже не почувствовал, как земля под ним задрожала, когда лошади понеслись по дороге. Единственным звуком, отпечатавшимся в сознании Линдсея, был отдававшийся в ушах гул его яростно мчащейся по венам крови. Черт его возьми, отец был прав! Анаис с Броутоном что-то от него скрывали.

Дверь коттеджа распахнулась. Линдсей сделал шаг вперед, его сапог прижался к шероховатой половице, которая тут же скрипнула под весом незваного гостя. Дом пах ею – здесь царил аромат полевых цветов, аромат кожи Анаис. Линдсей невольно спросил себя: знает ли Броутон о том, как это благоухание сохраняется на ее волосах и одежде? Известно ли ему, как этот аромат наполняет собой воздух, красноречиво говоря о том, что в комнате была Анаис, как этот запах задерживается на коже Линдсея, когда она уходит, как цветочное облако нежно ласкает его плоть?..

Линдсей ожидал, что в доме будет пахнуть плесенью. В конце концов, у Броутона не было привратника вот уже почти три года. Казалось, этот небольшой коттедж будет пыльным, с паутиной по углам, но взору Линдсея предстала не запущенная развалюха, а аккуратный, недавно отремонтированный дом.

Ни один привратник никогда в жизни не спал на такой великолепной постели. Броутон, конечно, был весьма щедр со своими слугами, но не до такой же степени! Кровать была сделана из дорогого красного дерева, столбики украшала богатая резьба – этот стиль был последним писком моды. На постели лежали покрывала из бархатной парчи и шелка.

Черт возьми, его собственная кровать, дома, не была покрыта такими роскошными тканями, как эти! Нет, эта кровать определенно не принадлежала привратнику, в этом стиле явно прослеживался женский вкус.

Рот Линдсея скривился в отвращении, когда он подошел к кровати и провел рукой по серовато-зеленой парче, наблюдая, как черная лайка перчатки исчезла в пушистой бахроме из кремовых и золотистых нитей. Это была постель женщины – постель содержанки. Постель, предназначенная для того, чтобы дразнить и возбуждать. Постель, созданная для любовных игр.

Яростно зарычав, Линдсей сжал золотистую бахрому в кулаке. Неужели этот дом – гнездышко для любовных свиданий? Место, куда Броутон привозит Анаис, чтобы наслаждаться ее телом?

Гнев, бурлящий и порывистый, вспыхнул в душе Линдсея, и он одним движением сбросил покрывала на пол. Взгляд тут же заметался по дорогим шелковым простыням – что же Линдсей собирался обнаружить? Следы любовных ласк? Что он ожидал тут увидеть?

Неужели Анаис ублажала Броутона здесь, пока жила в Эдем-Парке? Линдсей не мог в это поверить. Неужели она развлекала его друга в постели точно так же, как развлекала его самого?

Не в силах больше смотреть на ненавистную постель, Линдсей подошел к очагу и оперся рукой о каминную доску, пытаясь обуздать безумные мысли и бурлящую кровь. Какой же цели служил этот уединенный коттедж? Линдсей уже знал ответ. Здесь Анаис тайно встречалась с Броутоном – одному Богу известно, как давно она распахивает свои бедра для него, одному Богу известно, как долго она носит под сердцем ребенка. Теперь Линдсей понимал все, мог признать эту ужасную правду: Анаис ждала ребенка от Броутона.

«У вас вот-вот должны начаться месячные, мисс», – зазвучали в ушах Линдсея слова служанки. И он вспомнил, как однажды стоял в коридоре, у двери спальни Анаис и случайно услышал этот разговор с горничной.

Линдсей не собирался подслушивать, но буквально замер на месте, когда до него донеслись слова Луизы: «Правда, я думала, что им следует прийти еще несколько недель назад, но, разумеется, ваше самочувствие было неважным. Нет ничего необычного в том, чтобы пропустить несколько месяцев подряд после того трудного периода, через который вы прошли».

Линдсей стукнул кулаком по каминной доске из толстого орехового дерева и прижался лбом к предплечью, проклиная себя за то, что не сумел вовремя разгадать все признаки. Оставалось только горько смеяться над нелепостью передряги, в которую он попал! Чтоб ей провалиться, этой Анаис! Еще вчера ночью она доставляла Линдсею наслаждение, которого он никогда прежде не испытывал, нося под сердцем ребенка Броутона!

Приступ тошноты подкатил к горлу, когда Линдсей с отвращением представил свои руки, ласкающие ее живот, свои губы, порхающие по нежному холмику плоти. Зажмурив глаза, он изо всех сил пытался прогнать образ Анаис, которая металась в любовной горячке сверху, заглушить шелест ее дыхания, соединявшийся с его дыханием, забыть об ощущении ее грудей, прижатых к его торсу. Дыхание к дыханию, губы к губам, грудь к груди…

Оттолкнувшись от камина, Линдсей машинально окинул взглядом комнату. Потом подошел к располагавшемуся у кровати столику. На нем лежала книга, и Линдсей взял ее, повернув в руках. Томик стихов лорда Байрона. Без сомнения, Броутон читал их Анаис, когда они полулежали, откинувшись на этой кровати, утомленные необузданными сексуальными играми.

Бормоча под нос самые отборные ругательства, Линдсей дернул на себя ящик стола, бросив туда книгу. И тут же заметил другую книгу, наполовину скрытую под пачкой бумаг. Он не потрудился прислушаться к голосу совести. Ему было совершенно плевать на то, что он вторгался в личные тайны Анаис. Он заслужил правды. Он раскрыл ей всю правду – каждую болезненную частичку своей жизни. А взамен получил лишь ложь.

Потянув за ленту, которой были перевязаны лицевая и задняя обложки, Линдсей пролистал страницы и понял, что держит в руках дневник Анаис. Открыв последнюю страницу, он увидел ее признание.

«Ну почему ты изменила мне с Броутоном? – отчаянно застучало в его висках. – Почему отдала ему то, чего так отчаянно добивался от тебя я?»

Глава 20

Сидя у туалетного столика в одних только корсете и нижних юбках, Анаис ждала, когда горничная закончит закалывать ее волосы. Внимательно глядя в зеркало, на тени, которые отбрасывала на шею и грудь масляная лампа, Анаис впервые за этот месяц заметила румянец на своих щеках.

Физически она чувствовала себя намного лучше, чем прежде, но морально была подавлена. Встреча с Гарреттом, состоявшаяся днем, не помогла Анаис окончательно избавиться от страхов и терзающих ее сомнений.

– Вы украсите прическу жемчужинами этим вечером, леди Анаис? – осведомилась Луиза, повернувшись и заколов прядь ее волос. – Это как-никак канун Нового года, возможно, немного броских украшений в такой праздник не помешает.

– Я так не думаю, Луиза. В конце концов, это всего лишь ужин.

– Как вам будет угодно, мисс.

– Хотя я, возможно, повяжу голубую ленту сегодня вечером.

– Я добавлю перьев, мисс? Переплетенный лентой пучок выглядит гораздо лучше, когда он украшен перьями.

– Перья были бы весьма кстати.

– Значит, вы собираетесь надеть голубой шелк? – спросила Луиза, и Анаис бросила взгляд на кровать, туда, где на стеганом покрывале было разложено бирюзовое платье. – Леди Энн решила украсить свой наряд павлиньими перьями, они восхитительно смотрелись бы с этим оттенком голубого. Очень по-восточному, если вы позволите мне такое сравнение, мисс.

– Да, – тихо отозвалась Анаис. «Моя восточная гурия» – так однажды назвал ее Линдсей. И как же она хотела быть такой женщиной для него! Казалось, он сказал ей это давным-давно, хотя на самом деле с тех пор не прошло еще и года. Сколько же всего произошло за такое короткое время – и насколько иначе теперь все было…

Анаис закрыла глаза, когда Луиза принялась подкалывать еще одну прядь волос в тугой пучок. Лицо Гарретта ярко вспыхнуло перед мысленным взором – красивое, преданное, надежное. Потом появилось лицо Линдсея, и Анаис открыла глаза, чтобы отогнать навязчивый образ, но все еще видела самого желанного мужчину на свете, явственно представляла, как он лежит обнаженный в постели, лаская ее.

Анаис позволила себе слишком много ночей блаженства с Линдсеем. Даже при том, что она любила его – и, несомненно, будет любить всегда, – у них не могло быть общего будущего. Только не теперь, когда прошлое было полно лжи… Анаис не могла поступить с ним так – предать его во второй раз. Лучшим выходом в этой ситуации было думать, что иногда для того, чтобы соединить двух людей навеки, одной любви недостаточно. Брак должен быть основан на чем-то большем, чем просто любовь и взаимная страсть. Для семейной жизни требовались честность, доверие, открытость – Анаис понимала, что слишком малодушна для того, чтобы дать все эти вещи Линдсею.

– Что ж, мисс, прежде чем я закончу с вашей прической, могу ли я попросить у леди Энн, чтобы она дала нам несколько перьев?

Анаис отвела задумчивый взгляд от платья и посмотрела в зеркало, заметив, как пристально наблюдает за ней горничная.

– Это было бы прекрасно, Луиза.

– Буду через минуту, мисс, – присела в реверансе служанка.

Не отрываясь от зеркала, Анаис проводила ее взглядом, потом скользнула взором по своим грудям, вздымавшимся над оборками корсета. Память тут же услужливо нарисовала образ Линдсея, проводящего губами по голубой вене, поднимавшейся от груди к шее. Дрожа, Анаис ощущала его прикосновения снова и снова. Вспоминала, как сверкали его глаза в приглушенном отблеске свечи. Он буквально пожирал Анаис этим сияющим взглядом, особенно когда она предложила ему поласкать свои груди.

Анаис с трепетом провела ладонями по предплечьям, наблюдая, как мерцает огонь в камине, пробиваясь вверх через дымоход. От пламени исходил жар, и все-таки Анаис дрожала. Совсем не от холода, а от восхитительного ощущения, вспоминая, как Линдсей взял ее сосок ртом и ласкал до тех пор, пока лоно не сжалось в томительном предвкушении.

Анаис отвела взгляд от зеркала: она не могла смотреть на собственные груди в отражении, не думая о Линдсее и его темной голове, склонившейся к ним. Дверь спальни отворилась, и Анаис попыталась выкинуть из головы все эти порочные картины, мелькавшие в сознании. Она призвала всю свою выдержку, боясь, что Луиза может заметить и разгадать ее состояние. Дверь снова закрылась, так внезапно, что у Анаис перехватило дыхание. Она снова метнула взгляд в зеркало – и чуть не лишалась чувств, увидев отражение…

Линдсей, красивый, мужественный Линдсей стоял, прислонившись к двери, его черный пиджак и пальто были перекинуты через руку, его белая льняная рубашка, без жилета и шейного платка, распахнулась у горла, открывая загорелый участок кожи и еле заметные темные шелковистые завитки, покрывавшие грудь и живот. Его облегающие брюки, заправленные в черные, начищенные до блеска сапоги, демонстрировали очертания его мускулистых бедер.

Вьющиеся волосы Линдсея растрепались, будто от ветра, рассыпавшись в беспорядке, и это тоже казалось типично мужским – то, как пряди разметались у лба, свободными волнами спускаясь к шее. Анаис почти видела, как он откинулся на шелковых подушках в своей тайной комнате, в этом турецком шатре, предаваясь восточной праздности и вдыхая ароматные пары опиума.

Стоя вот так сейчас перед Анаис, он каждой клеточкой своего существа выглядел распутником, и она впервые заметила, что в его глазах мерцает любопытство. Да-да, глаза блестели, но необычно, Анаис никогда прежде не замечала в них этих странных искорок.

Неужели Линдсей только что баловался опиумом? И именно это было причиной столь необычного сияния в его взоре?

– Добрый вечер, мадам. Счастлив застать вас в одиночестве. Это уберегло меня от множества затруднений.

Тихий, но настойчивый щелчок эхом отозвался в стенах комнаты. Линдсей запер дверь.

Его голос звучал иначе – несколько отдаленно и сухо, и Анаис ощутила беспокойную дрожь, пробежавшую по спине. Линдсей неспешно вплыл в спальню, медленно, с особым вниманием обводя взглядом стены, скользя глазами по горящим на столах лампам. Анаис следила за направлением его взора, теряясь в догадках, какие же мысли бушевали сейчас в сознании Линдсея, с какой это стати масляные лампы вдруг стали представлять для него такой интерес. И тут она увидела, как горящие лихорадочным блеском глаза остановились на ней, потом скатились к линии ее декольте и животу. В этот момент Анаис осознала, что Линдсей рассматривает ее – внимательно рассматривает, явно замечая то, что она так упорно пыталась от него скрыть.

Пристальный, испытующий взгляд скользнул вверх, встретившись с ее взором: глаза Линдсея казались сейчас темнее, чем обычно, они горели насыщенным зеленым светом и все ярче сверкали – но от чего, Анаис даже предположить не могла.

– Ты зажгла лампы, очень любезно с твоей стороны. Однако, насколько я знаю, ты предпочитаешь нежное, еле заметное мерцание свечи?

– Нельзя одеться при свете одной свечи.

– Нельзя, зато можно от души поразвлечься в этом приглушенном свете – на самом деле так намного приятнее.

Анаис сглотнула вставший в горле комок, чувствуя, как ее с головой накрывает волной страха.

– Прекрасный, прекрасный ангел, – прошептал Линдсей, медленно покачивая головой.

– Я – не ангел.

– Конечно, ты не такая. Ты – падший ангел.

– Для чего ты пришел сюда, Линдсей? – тихо спросила Анаис, опустив взгляд на свои дрожащие пальцы, лежавшие на коленях.

– А как ты сама думаешь?

Анаис подняла глаза: он буквально буравил ее взглядом. Она снова отвела взор, не в силах выдержать это неумолимое, суровое выражение.

– Не знаю, но, умоляю, не мучай меня больше!

– Мучить тебя? – передразнил он с фальшивым смехом. – Ты не знаешь значения этого слова. Ты никогда не чувствовала, как когти муки разрывают тебе душу. Ты никогда не была в аду.

– А ты был?

– Да. – По-прежнему не отрывая от Анаис пронзительного взгляда, он бросил свое пальто на кровать. – Встань, пожалуйста.

– Сейчас не время, Линдсей!

– Я сказал… – Он запнулся и зажмурился, словно призывая все свое хладнокровие. – Пожалуйста, доставь мне такое удовольствие, Анаис. Встань.

– Моя спальня – последнее место, где тебе следует находиться. Я едва одета, – пролепетала она. Раньше ей никогда не приходилось иметь дело с Линдсеем, которым владел такой гнев. По правде говоря, Анаис даже не подозревала, что его можно довести до бешенства.

– Поднимись!

Анаис подскочила на месте, невольно выполняя команду, и увидела, как вены на его шее надуваются кровью и яростью.

– Линдсей, ты сам не свой! Ты что, надышался опиумом и явился сюда, чтобы скандалить со мной?

– Да как ты смеешь говорить мне о моих слабостях! – зарычал он, делая в ее сторону угрожающий, хищный шаг. – Как ты смеешь!

– Ты говорил, что никогда бы…

– И ты еще пытаешься выставить меня бесчестным, когда обвиняешь в том, что я пришел к тебе, обкурившись опиума! – Линдсей усмехнулся, и в этой улыбке не было ни радости, ни теплоты. Скорее в ней сквозило что-то от леопарда, загоняющего в угол невинную самку оленя, которой суждено стать его новым ужином. – Все это время ты читала мне морали. Придиралась ко мне, выискивая недостатки. «Я не могу жить с таким мужчиной, как ты, Линдсей, – сказал он фальцетом, передразнивая тон ее голоса. – Я не могу потворствовать твоим порокам – я не могу наблюдать, как ты превращаешься в своего отца». Что ж, а знаешь, кого я вижу сейчас перед собой? Я вижу твою мать.

Анаис задохнулась от негодования, уязвленная до глубины души. О, он знал, куда выпустить свои сочащиеся ядом стрелы!

– Лицемерка – вот кто ты, Анаис. И ты говоришь мне, что я небезупречен? Ты имеешь наглость вести себя так, будто твоя семья – выше всех недостатков, будто ты и твой отец никогда не поддавались слабостям и порокам? И разумеется, мы не можем не включить твою маму в вашу высоконравственную компанию! Мы оба знаем, какая она на самом деле.

– Замолчи!

– Ты и сама торговала собой, как последняя шлюха, вчера ночью, не так ли? Мне стоило оставить на твоей тумбочке несколько банкнотов, в награду за столь шедевральную работу. Разве то, что происходило между нами, ничего для тебя не значило, Анаис? Мне-то казалось, что в этом было нечто трепетное, но, может, речь шла лишь о сексе? Для тебя это было просто бессмысленное траханье?

– Прекрати все это! – вскричала Анаис, чувствуя, как потоки слез хлынули из глаз в ответ на его жестокость. – Скажи, что ты хотел сказать, и уходи! Независимо от того, что именно делает тебя столь беспощадным, твой гнев может быть вызван только мной – моими поступками. Ты упомянул моего отца – прошу, оставь его в покое. Он – хороший человек. Его единственное злодеяние заключается в том, что он имел несчастье быть обманутым моей двуличной матерью.

Линдсей рассмеялся, и от этого резкого, жестокого смешка волосы на голове Анаис зашевелились.

– Твой отец не намного добродетельнее твоей матери. По сути, он ничуть не лучше моего отца – человека, на которого ты так любишь смотреть с едва скрываемым презрением. Хочешь правды, Анаис? Что ж, ты ее получишь – я с удовольствием поведаю о том, в чем признался мне твой прикованный к постели отец в тот самый день, когда ты застала нас за разговором. Я не хотел говорить тебе это. Не хотел рушить твою веру в своего отца – или в меня. Но, черт возьми, каким же болваном я был! Ты – отнюдь не наивная девочка. На самом деле ты такая же коварная, как Ребекка.

– Ну же, продолжай! – снова закричала Анаис, не в силах вынести насмешку, звучавшую в его голосе.

Глаза Линдсея сузились, его губы медленно расплылись в мрачной, бесчувственной улыбке.

– Твой отец, этот хороший честный человек, которого ты вечно возносишь на пьедестал, трахал Ребекку за твоей спиной. Именно он – ее богатый покровитель. Да, Анаис, – напирал Линдсей, хотя ее коленки уже предательски дрожали.

– Нет, это просто невозможно…

– О, все возможно, мой ангел, и мне довелось понять это самым болезненным из всех имеющихся способов. Уж я-то знаю, какими маленькими хитрыми притворщицами могут быть женщины!

– Ребекка и мой отец… – задыхалась Анаис, не в силах допустить до сознания эту страшную мысль.

– Она охотилась за деньгами и стабильностью. Ей не удалось получить все это от меня, так что она нашла того, кто с готовностью полез в бумажник.

Анаис стоило немедленно присесть, если она не хотела упасть от столь мощного потрясения. Она едва могла дышать, уже не могла думать, и все же Линдсей безжалостно продолжал, отказываясь хоть ненамного облегчить ее страдания:

– Так-то, Анаис. Но вскоре твой отец уже не мог выносить этого позора, не мог терпеть стыда и давления Ребекки, которая связывала его по рукам и ногам, вытягивая деньги. И он не нашел ничего лучшего, чем поддаться трусости и пустить пулю себе в лоб, оставив тебя со всем этим хаосом. Но он все испортил, не так ли? Умудрился напортачить даже со своим самоубийством, и вместо этого весь дом оказался охвачен огнем. Твой отец не мог дождаться момента, чтобы довериться мне. Он хотел избавиться от груза своих злодеяний, и я пообещал ему, что никогда не расскажу об этом тебе. Я заверил его, что буду защищать тебя от уродливой правды. И после всего этого ты считала меня слабым? – прорычал он. – Я никогда не встречал столь бесхребетного человека – до того момента, как не поговорил с твоим отцом. Когда я давал ему свое слово, то мог думать только об одном: мой отец, по крайней мере, открыто признает свое распутство. Он не прячется за Библией, не скрывается под лживой личиной благочестия и великодушия, он открыто признается в своих пороках, вызывая злобное, уничтожающее презрение людей – твое, твое презрение и насмешки! И я – точно такой же, как он. Я признаю это. Я слаб. Ведь по этой причине ты так избегала меня? Заставляла чувствовать себя грязным и омерзительным из-за того, что я не мог противиться соблазну. Ты все время возносилась, вела себя так, словно ты – выше остальных, и я думал, что заслужил это. В конце концов, это ведь исходило от тебя – тебя, которая всегда была такой хорошей, такой добродетельной! От тебя – той, что никогда не лгала. Той, что всегда умела различать правильное и неправильное.

Не говоря ни слова, Анаис во все глаза смотрела на Линдсея. Она боялась – панически боялась заглянуть поглубже в его душу, обнаружить все, что скрывается под его телесной оболочкой. Что она могла там найти? Она боялась и самого вопроса – даже несмотря на то, что прекрасно знала ответ.

– Я недалеко ушел от своего отца, Анаис. А что насчет тебя? Как далеко ты ушла от выходок своих матери и отца?

В комнате повисла напряженная тишина, которую вдруг нарушил тихий стук в дверь, эхом отразившийся в стенах.

– Мисс, – позвала горничная, пытаясь войти. – Мисс?

– Убирайтесь прочь, Луиза! – рявкнул Линдсей. – Если вы хотите сохранить свое место в этом доме, вы сейчас спуститесь по лестнице и ни словом не заикнетесь о том, что слышали в этой спальне.

– Лорд Реберн? – недоуменно спросила горничная, и Анаис услышала изумление в робком голосе Луизы.

– Уйдите же!

– Да, ваша светлость, – покорно ответила Луиза. И через мгновение в коридоре раздался стук полусапожек служанки, спешно сбегающих по лестнице.

– Как же низко ты пала, Анаис?

– Понятия не имею, о чем ты…

Линдсей сделал шаг к ней и замер на месте.

– Тебе не стоит разбрасывать свои вещи где попало, Анаис. Никогда не знаешь, кто на них наткнется.

Анаис метнула всполошенный взгляд в сторону кровати. Миллионы мыслей замелькали в ее сознании, и она схватилась за столик из красного дерева, чтобы не упасть.

– Разве ты не хочешь узнать, что я обнаружил?

Линдсей мог обнаружить множество вещей. Слишком много вещей, которые она не могла объяснить, – вещей, которые так боялась рассказать ему.

– Я обнаружил коттедж, отделанный в самом шикарном из всех возможных стилей. Уединенный домик, слишком роскошный для того, чтобы соответствовать запросам привратника. Нет, я бы сказал, что он отвечает требованиям любовницы. Возможно, это даже что-то вроде того любовного гнездышка, где твой отец развлекается с Ребеккой. Интерьер типично женский, изысканный, просто воплощение элегантности! Мягкие тона. Серовато-зеленые, золотистые, кремовые… – Линдсей обернулся и впился в нее взглядом. – Это твои любимые тона, Анаис. Твой тип элегантности.

Она покачала головой, отрицая его слова, но зеленые глаза сурово сузились.

– Не стоит.

Голос Линдсея напомнил Анаис звук свистящего в воздухе кнута, и она вздрогнула от холодности этого тона. Никогда, ни разу за все эти годы Анаис даже не догадывалась о том, что Линдсей может так кипеть от ярости.

– В доме все пахло тобой, Анаис. Оказавшись внутри, я смог уловить запах полевых цветов и женщины – твой аромат.

Анаис попятилась под гневным взглядом Линдсея, не способная ни на что, кроме как еле слышно шевелить губами, опровергая его слова. Впрочем, она знала, что это было бесполезно.

– В этом доме находились двое – мужчина, которого я когда-то считал другом, и женщина, которую называл возлюбленной. А еще я нашел там книгу.

Колени Анаис подогнулись, и она опустилась на стул. Что именно он нашел? Какую из ее лживых историй раскрыл?

– Правильное и неправильное, черное и белое, добро и зло, – зашептал Линдсей, медленно извлекая из кармана пиджака книгу в коричневой кожаной обложке. – Никаких оттенков серого. Никаких ошибок. Никаких слабостей. Только прекрасный, совершенный ангел.

– Никому не позволено…

– Но тебе позволено все, не так ли? Ты сделала все, чтобы заставить меня поверить – заставить меня возжелать эту прекрасную душу. И я верил, верил, что ты – ангел! Я верил в твое совершенство.

Линдсей засмеялся, и горечь, сорвавшаяся с его губ, мучительно проползла по коже Анаис.

– Это было единственное, во что я верил. Я обнажил перед тобой свою душу, вывернул ее наизнанку. Я признался тебе в своей слабости, сложив все страхи к твоим ногам, моля о твоем прощении и понимании! Теперь все это внушает мне лишь отвращение, потому что ты с удовольствием приняла все это – съела и даже не подавилась! Ты допустила это, ты подтолкнула меня к этому – ты, – пробормотал он, вдруг вскинувшись на нее, – ты, которая разыгрывала передо мной невинного ангела, а сама изменяла мне с моим же другом!

Анаис резко запрокинула голову назад, словно Линдсей ударил ее.

– Вот так, Анаис, – мрачно произнес он, приподнимая книгу так, чтобы позолоченные уголки бумаги мерцали при ярком свете. – Я прочитал это. Все, до последней строчки.

– Ты не имел ни малейшего права! – Слова застряли в ее горле, когда Линдсей бросил книгу в камин. Огонь тут же принялся с жадностью пожирать бумагу, выбрасывая вверх струи черного дыма вместе с признаниями Анаис. Линдсей уставился на огонь. – Не знаю, почему я так удивлен тем, что ты написала. Ты ведь всю прошлую неделю пыталась сказать мне, что все кончено. Ты пробовала донести до меня это, даже когда мы лежали с тобой в постели, но я, слепой дурак, не видел ничего, кроме своей страсти, своей любви – преданной любви, в которой ни разу не усомнился. Любви, которой не суждено умереть никогда, – именно так я думал. Я не хотел видеть правду. Но я знаю ее теперь.

Анаис силилась хоть что-то объяснить, но мысли путались в голове, не давая произнести ни слова. Ее сознание отчаянно металось, анализировало, работало, пытаясь расшифровать, какой же именно из всех ее лживых поступков разгадал Линдсей.

– Если бы я не предал твое доверие, если бы не баловался опиумом до того, как собирался к тебе на свидание, мы не оказались бы в такой ситуации. Я чуть ли не сам толкнул тебя в объятия Броутона, не так ли? И едва ли могу обвинять тебя в этом. Сколько бы я ни хотел сделать это, в какой бы ярости ни был из-за того, что ты предпочла другого, я не могу осуждать тебя. Я приму всю вину за это на себя, Анаис. Опиум встал между нами. Это – мой порок. Я признаю это. Теперь пришло время и тебе признаться в своих пороках.

Линдсей направился к ней, в его глазах ясно читалась суровая решимость. Он схватил Анаис за запястье и потянул со стула, заставляя подняться.

– Что ты делаешь? – прошептала она, со страхом глядя в его глаза.

– И сколько еще ты собиралась меня дурачить?

– Линдсей, не надо… пожалуйста…

Но он уже ничего не слышал, и вместо того, чтобы остановиться, развернул Анаис так, что ее руки и лицо оказались прижатыми к стене. Жестокими и проворными пальцами он стал расшнуровывать ее корсет. Потребовался один рывок, чтобы вытянуть шнур из серебристых петель и бросить его на пол. Потом Линдсей бесцеремонно ощупал талию Анаис и, найдя завязки панталон, грубо дернул вниз, обнажая ее бедра.

– Пожалуйста… – снова захныкала бедняжка, когда он потянулся к подолу сорочки и начал стягивать ее с тела.

Линдсей замер на месте, прижавшись лицом к шее Анаис, и учащенно задышал. Его била дрожь, словно он лишь сейчас осознал, что делает.

– Я схожу с ума, Анаис. Я не могу думать. Я все время вижу тебя в его объятиях, как ты любишь, ласкаешь его. Пожалуйста, прекрати эту пытку! Я заслуживаю того, чтобы все узнать, не так ли?

До шеи Анаис долетело резкое дыхание Линдсея, и он развернул ее к себе лицом. Линдсей выглядел так, будто вот-вот заплачет. В его глазах было такое опустошение, такое отчаяние… Осознание того, что именно она была причиной этих страданий, убивало Анаис.

– Разве я не достоин узнать твои тайны, Анаис?

Она покачала головой, слезы уже застилали ее глаза.

Нет, она не могла этого допустить! Линдсей мог в любое мгновение выяснить правду, она должна была предотвратить это… Но вот его пальцы коснулись задранного подола тонкой сорочки, там, где огни ламп ярко освещали воспаленные красные рубцы на ее грудях. И в этот момент Анаис поняла, что было слишком поздно. Он уже знал.

– Так вот что ты пыталась скрыть от меня! Вот почему никогда не позволяла мне видеть тебя при свете ламп – вот почему специально сделала все, чтобы прошлой ночью наша постель была погружена во тьму!

Анаис уже не возражала, когда Линдсей снова поднял подол сорочки и стянул тонкую ткань через ее голову. Он действительно имел право знать, однако как же мучительно больно было признаваться в собственных слабостях! Но Линдсей заслужил правды.

Анаис стояла перед ним обнаженная, позволяя его рукам прикасаться к своим разбухшим грудям, а его пальцам – скользить по красным, напоминающим глубокие разрезы рубцам по бокам ее груди. Линдсей взял сочные полукружия в ладони, словно оценивая их тяжесть, потом кончиком пальца провел по вене, исчезающей под розовой ареолой.

– Ты не хотела, чтобы я видел это – видел тебя.

Она понимала, что Линдсей не требовал никакого ответа. Он и так знал все, что она могла сказать. Да, она хотела скрыть свое тело – утаить от его глаз каждое, даже самое мелкое свидетельство того, что произошло.

Линдсей упал на колени, коснувшись пальцами ее округлого живота, исследовал его форму, проведя губами по растянутой коже, на поверхности которой тоже виднелись воспаленные красные рубцы.

– О боже, ты убила все, что осталось от моей души…

Анаис закрыла глаза, не в силах вынести боль, которую слышала в его голосе. Она прижалась затылком к стене, чувствуя, как слезы потоком хлынули по щекам. Она тихо плакала, боясь его вопросов, боясь своих ответов… Она была слабой. Проклятье, какой же слабой!

– У тебя был ребенок… – произнес Линдсей шепотом, который больше напоминал сдавленное рыдание, и Анаис дала волю слезам, не в силах больше сдерживаться.

Как же легко было сейчас солгать! Ложь никогда еще с такой легкостью не срывалась с языка, как с тех пор, как Линдсей вернулся в ее жизнь. Но Анаис была уже сыта этой ложью по горло. Она устала бояться, что Линдсей все узнает, устала бояться его реакции и отвращения, которое неминуемо последовало бы. Она была подавлена собственной слабостью.

– Скажи мне, Анаис, – взмолился Линдсей, и его взгляд стал метаться по ее телу, тщательно рассматривая каждый дюйм. Анаис не могла больше скрывать правду.

– Черт тебя возьми! – закричал он. – Ты родила ребенка Броутона!

Собственный придушенный крик застрял у Анаис в горле. «Подумай о себе! – кричал внутри падший ангел. – Лги, отрицай все!» По справедливости, это она должна быть в ярости на Линдсея, который бросил ее после того, как лишил невинности. Он изменил ей. Забыл ее. Он заслужил все эти страдания, он должен был знать, что именно его поступки и желания погубили все той окаянной ночью!

Линдсей думал об Анаис как о возлюбленной Броутона, и это обвинение глубоко уязвляло ее. Но разве она оставила ему другой выбор? Ее ложь привела Линдсея к единственному логичному выводу – а что ему еще оставалось?

Теперь Линдсей смотрел на Анаис своими зелеными глазами, в которых отражались слезы, боль и причиненные предательством страдания. И вдруг откуда-то изнутри ее, из самой глубины души появилась женщина, которой она когда-то была – честная, искренняя, открытая. Она потянулась к любимому, взяла его лицо в ладони, провела большими пальцами по его щекам.

– Нет, Линдсей, – прошептала она, и еле слышный голос дрогнул. – Я родила твоего ребенка.

Глава 21

Ошеломленный, Линдсей изучал лицо Анаис, благодаря Бога, что стоит на коленях, иначе не удержался бы на ногах. Комната закружилась перед глазами, он почувствовал, как покачивается от потрясения, а недоверие накрывает его с головой.

Он дышал тяжело, словно долго бежал. Он потерял способность думать, мог лишь снова и снова прокручивать в голове слова Анаис и сомневаться, правильно ли он их услышал. Он был взвинчен до предела.

«Это ребенка Броутона она родила, – так и крутилось в голове. – Разве не с Броутоном она сблизилась после того, как застукала тебя с Ребеккой? Разумеется, это ребенок Броутона…»

Но в сознании тут же возникал другой голос, рассуждавший иначе, все ставивший под сомнение, твердивший: «Это действительно мог быть твой ребенок».

Линдсей мысленно перенесся в прошлое, теперь он явственно видел Анаис, лежащую под ним на стоге сена. Линдсей знал, что это вполне возможно: они в самом деле могли зачать ребенка той ночью – той восхитительной, волшебной ночью в конюшне…

Будто прочитав мысли Линдсея, Анаис потянулась к нему.

– Я носила твоего ребенка, – робко прошептала она и, взяв его дрожащую руку, принялась водить ею по своему животу. По тому самому животу, который все еще хранил следы зарождавшейся внутри жизни.

– Нет, – пробормотал Линдсей – растерянный, почти онемевший, неспособный облечь в разумную форму мысли и вопросы. Оцепенение быстро сменилось холодным гневом, охватившим все тело. – Нет! – зарычал он громче, словно этот вопль мог уничтожить слова Анаис, стереть звук ее голоса, так и звенящий в ушах.

Веки Анаис опустились, надежно скрывая чувства, отражавшиеся в глазах. Только сейчас Линдсей заметил блестящую слезу: капелька замерцала на ресницах, потом покатилась вниз, оставляя влажную дорожку на бледной кривой щеки.

– Да, Линдсей.

Его руки задрожали, и он отпрянул от Анаис – резко, как от преданной анафеме. Нет, она не могла совершить такого, не могла скрыть от него это! Она лгала. Анаис никогда не была столь коварной, она никогда не поступила бы так бессердечно, никогда не утаила бы от него такую правду! Но стоило Линдсею поднять на Анаис глаза, увидеть потерянное выражение ее лица, заметить, как она не может выдержать его прямого взгляда, и стало очевидно: он лишь обманывал самого себя.

Анаис предала его самым жестоким образом. Линдсей медленно постигал смысл произошедшего, в его сознании беспорядочно зароились мысли за мыслями, возражения за возражениями. Сомнения мелькали в голове, пока он окончательно не утратил способность рассуждать здраво.

Линдсей поднялся, пошатываясь от гнева и шока. Он был горько разочарован, ранен в самое сердце женщиной, которая, как он думал, просто не способна на лицемерие.

Линдсей воззрился на нее, отказываясь верить в то, что услышал и увидел. Он обхватил голову руками, пальцы вцепились в волосы, сжимая пряди в кулаки – все сильнее и сильнее, словно эта боль могла прояснить разум, заглушить звук голоса Анаис. «Нет, нет, нет, этого просто не может быть!» – настойчиво стучало в висках.

– Линдсей, скажи хоть что-нибудь…

– Все это время, – произнес он тихо, еще не оправившись от потрясения, – я представлял каждую деталь этого ада: ты с Броутоном, любишь его, даришь ему свое тело… но ты не делала этого. Этого не было…

Линдсей осекся и замер, ужас произошедшего вдруг пронзил его сознание.

– Ты скрыла от меня это. Почему?

– Ты бросил меня!

– Нет! – взревел он. – Я искал тебя. Я был у тебя дома. Потом отправился в Лондон. Но меня прогнали, не дав возможности увидеть тебя. Я пытался, Анаис, пытался найти тебя! Пытался попросить прощения. Когда ты поехала во Францию, я бросился следом. Я неделями искал тебя!

Лицо Анаис побледнело.

– Так ты для этого покидал страну?

– Чтобы найти тебя! Ее пальцы взлетели вверх, ко рту, и опустились на дрожащие губы.

– Я… я не знала этого, не думала, что ты бросишься следом. – В глазах Анаис отразился ужас. – Я думала, ты уехал за границу, чтобы порвать со мной.

– А почему я не должен был последовать за тобой? Боже, Анаис, я любил тебя! Я хотел жениться на тебе. Я говорил тебе об этом тогда, той ночью в конюшне.

– Я не собиралась… – Анаис осеклась и снова оперлась рукой о край туалетного столика, чтобы не упасть. – Я потеряла веру в тебя, Линдсей. После того как застала тебя с Ребеккой… я… я не могла тебя больше видеть. Неужели ты не понимаешь? Этого… этого не должно было случиться. О боже, все могло бы быть совсем по-другому…

Отчаянное рыдание, вырвавшееся из груди Анаис, поразило Линдсея в самое сердце. Вдруг замерев на месте, он посмотрел ей в глаза, ощущая, как ясность мысли наконец-то начинает прогонять из головы хаос.

И недоверие моментально сменилось нарастающим ужасом.

– Где ребенок? – буквально завопил Линдсей, окончательно утратив способность управлять эмоциями и бурлящим гневом, который грозил в любую секунду извернуться, подобно вулкану.

Анаис вздрогнула и прижалась обнаженным телом к стене. Ее голова безвольно упала вниз, лишая Линдсея возможности встретиться с Анаис взглядом. Что же она сделала с его ребенком?

Вне себя от праведного ужаса, Линдсей бросился к Анаис и схватил ее за плечи:

– Черт возьми, Анаис, что ты наделала? Где ребенок?

– Она в безопасности.

Не в силах совладать с эмоциями, Линдсей невольно отпрянул. «Дочь… отец…» – потрясенно завертелось в его голове. Он растерянно обвел взглядом комнату – окончательно сбитый с толку, шокированный. Анаис родила его ребенка – его дочь…

Анаис заскользила вдоль стены, оказавшись у груды белья, которое Линдсей небрежно бросил на пол. Ожидая объяснений, Линдсей безмолвно наблюдал, как она встала на колени и схватила сорочку, тут же прикрыв свои пышные груди и плодородный живот.

– Что ты сделала с нашей дочерью? – придушенным шепотом спросил он. Черт ее возьми, у него был ребенок – ребенок, которого она спрятала от него! Линдсей имел право знать. Имел право быть отцом, заявить свои претензии на эту крошку – дочь, о существовании которой даже не подозревал.

– Тебе не стоит волноваться. Она в безопасности и любима.

Паника уже крепко держала его за горло, и он снова схватил Анаис, прогремев:

– Что ты имеешь в виду?

– Я позаботилась о ней… я… – Анаис отвела взгляд и шмыгнула носом сквозь слезы. – Ты, разумеется, понимаешь, что я… я не могла оставить ее.

С криком ужаса Линдсей выпустил ее, отбросив от себя.

– Что ты сделала? – спросил он тихо, едва шевеля губами от страха.

– Одну-единственную вещь, которую могла сделать незамужняя женщина, оставшаяся одна с ребенком.

– Я хотел жениться на тебе… – вымучил из себя Линдсей, – я хотел тебя… Я бы так ждал этого ребенка! Я бы не бросил тебя, Анаис. А ты скрыла от меня это, когда я так отчаянно пытался разыскать тебя!

Она зарыдала, закрыв лицо руками:

– Я не знала об этом!

– Где мой ребенок? – взревел он, чувствуя, что окончательно теряет контроль над гневом и болью, которые пронзали грудь, будто ножом.

– Ты не понимаешь… у меня не было выбора… Мне пришлось принять решение, и сейчас слишком поздно… нельзя изменить то, что уже сделано.

Эмоции захлестывали Линдсея, рвали его душу на части, лишая способности проявлять то, что хоть отдаленно напоминало бы здравый смысл. Он был смущен, потерян. Голоса, звучащие в голове, насмехались над ним, словно злобные критиканы, которые освистывают актеров из театра Друри-Лейн.

«Броутон и эта девчонка Дарнби кое-что от тебя скрывают», – снова и снова слышал Линдсей резкий голос отца. Эта фраза неустанно звучала в ушах, словно проклятая мантра.

– Итак, ты отказываешься мне отвечать? – недоверчиво осведомился Линдсей. – Выходит, мне непозволительно даже узнать о судьбе ребенка, не так ли? Значит, у меня нет никаких прав?

– Если бы ты только услышал меня…

– О, я прекрасно тебя слышу! Я не могу рассчитывать ни на какие права, потому что изменил тебе, потому что ты считаешь меня никчемным – из-за опиума. Предполагается, что у меня просто нет сердца, что мне будет решительно наплевать на то, что где-то в этом мире живет моя дочь – мне даже не собирались сообщать о ее рождении! Кем же ты меня считаешь, Анаис? Чудовищем? Неужели ты действительно считаешь, что мне было бы все равно? Боже, неужели ты собиралась скрывать это от меня… вечно?

– Гарретт сказал… – Анаис запнулась и замолчала, покачивая головой.

– Гарретт сказал – что?

Но она явно не собиралась ничего больше объяснять, предоставив Линдсею возможность самому разбираться с тем, о чем он только что узнал.

– Что сделано, то сделано, Линдсей. Пути назад нет – для каждого из нас.

«Спасибо тебе, Гарретт. Спасибо тебе за все…» – вдруг пришли ему на ум слова Анаис, сказанные ею в доме Броутона. Голова Линдсея запрокинулась, и он взглянул в лицо Анаис. Паника захлестнула его, когда разгадка пронзила сознание, хлынув подобно мощному приливу. Волны осознания захлестывали Линдсея одна за другой, врывались в его сознание, высасывая последние силы, словно вознамерившись терзать до тех пор, пока он не утонет.

В ушах зазвучали обрывки фраз, ставшие ключом к разгадке.

«Путешествовать так далеко, когда до даты родов остается всего ничего, миссис Миддлтон, да еще в такую пору?»

«Никто из нас не предполагал, что мне придется так рано разрешиться от бремени… конечно, я была с Робертом…»

«Мы связаны крепкими узами, Анаис. Узами, соединившими нас навеки…»

И Линдсей вспомнил о тревоге и неловкости Маргарет Миддлтон тем вечером в гостиной, когда он едва удостоил вниманием ее ребенка. Вспомнил, как Миддлтон с женой обменялись взглядами, в которых сквозила нерешительность. А что же Анаис, она выглядела обеспокоенной? Она хотя бы видела ребенка?

Эта мысль прочно засела в мозгу Линдсея. Он не мог стряхнуть ее, и чем дольше думал об этом – о несправедливости и собственном бессилии, – тем все больше выходил из себя. Вспыхнув от ярости, он взревел:

– Ты отдала мою дочь Роберту Миддлтону и его жене!

Анаис можно было ничего уже не объяснять. Шок и стыд, отразившиеся на ее лице, красноречиво сказали Линдсею все, что ему хотелось узнать, и он снова отпрянул назад, подальше от этой коварной предательницы. Каблук его сапога ударился о край кровати, и Линдсей упал на матрас, потрясенный, полный отвращения.

– Дай мне все объяснить! – собравшись с силами, взмолилась Анаис.

Линдсей взглянул на нее сквозь слезы. Он не плакал вот так, открыто, с тех пор, как был безусым юнцом. Слезы подкатывали к глазам тем проклятым утром, когда он проснулся после своей измены Анаис, – тогда он подавил предательскую влагу, вдохнув пары опиума. Он всегда заглушал боль опиумом. Но сейчас опиума под рукой не было – Линдсей не мог прибегнуть к проверенному средству, наполнив свои вены ощущением безопасности. Теперь он был предоставлен самому себе и должен был в одиночку переживать эту мучительную боль.

– Линдсей, пожалуйста, выслушай меня! – молила Анаис, и слезы струились по ее щекам.

– Ты отдала моего ребенка – отдала чужим людям мою дочь, – тихо произнес Линдсей так, будто до конца не мог в это поверить. И в этот момент он вдруг понял, что больше не может смотреть на Анаис. Не может находиться с ней рядом.

Слетев с кровати, Линдсей решительно зашагал к двери, его длинные ноги стремительно сокращали расстояние между постелью и дверью.

– Куда ты? – закричала Анаис, бросаясь к нему. Цепляясь за его кисть, как безумная, она попыталась помешать ему взяться за ручку.

Но Линдсей отмахнулся от этих жалких попыток и настежь распахнул дверь, со всей силы двинув по ней кулаком – так резко, что деревяшка яростно стукнула по стене, заставив висевшую на ней картину с грохотом упасть на пол. Линдсей выбежал в коридор, на ходу стряхивая цепляющиеся руки Анаис со своих плеч.

– Не делай этого, ты все разрушишь!

Он остановился уже на нижней ступеньке лестницы и, медленно повернувшись на каблуках сапог, поднял глаза на Анаис. Она стояла наверху, в тонкой сорочке и чулках. От взгляда на нее острая боль побежала по венам.

– Нет, Анаис, – сказал Линдсей, устремив на нее указующий перст. – Это ты все разрушила.

Линдсей вылетел из дома и за считаные мгновения достиг конюшни. Дрожа от неистовства, пальцы накинули на Султана уздечку и вложили ему в рот мундштук. Спустя несколько секунд оседланный арабский скакун вылетел из дверей конюшни.

Смеркалось. Линдсей стремительно вел жеребца по заснеженным лесным дорожкам, не обращая внимания на низко висящие ветви и обледеневшие участки петляющих троп. Стук копыт по укатанному снегу и ритмичное хрипение, которое вырывалось из мерно колебавшейся груди арабского скакуна, звучали в ушах Линдсея, вытесняя все мысли, угрожавшие превратить его в буйнопомешанного.

Гнев подстегивал Линдсея, и он все пришпоривал коня, сливаясь с ним в единое целое. Повинуясь приказам хозяина, Султан легко бежал по извилистым дорожкам, пока они не миновали полосу деревьев, оказавшись перед маячившим вдали имением Броутона. Снова пришпорив Султана, Линдсей еще ниже склонился над седлом. Пальто яростно металось за его спиной, пока длинные ноги жеребца стремительно сокращали оставшееся расстояние. Конь уже храпел, тяжелое дыхание вырывалось из его пылающих ноздрей, выпуская в темнеющий вечерний воздух серые облака пара.

– Прогуляй его, – приказал Линдсей леденящим кровь голосом, заставив Султана резко остановиться и бросив узды слуге с конного двора Броутона.

Стягивая перчатки с рук, Линдсей с мрачной решимостью взлетел по лестнице Лоджа и бесцеремонно ввалился в дом. Сэндс, дворецкий Броутона, мигом оказавшийся у двери, вскрикнул от изумления, но быстро справился с потрясением. Моментально вернув себе самоуверенность, он спрятал удивление и отвращение под непроницаемой маской благопристойности.

– О, добрый вечер, милорд. Приятно видеть вас снова. – Сэндс смерил незваного гостя внимательным взглядом, изучив его растрепанные ветром волосы и выглядывавший из-под распахнутых рубашки и пальто голый торс. Надменно выгнув бровь, слуга пристально посмотрел на Линдсея. – Кажется, вы забыли одеться для ужина, милорд.

– Где Броутон? – взревел Линдсей, небрежно швыряя перчатки на стол в холле. Он даже не надеялся, что Сэндс примет у него верхнюю одежду. Линдсей просто бросил пальто поверх перчаток, повернул голову и впился взглядом в дворецкого. – Позовите его. Нам надо кое-что обсудить.

Сэндс с усилием глотнул и, безмерно удивленный, заморгал:

– Боюсь, его светлость в настоящее время занят. Он просил, чтобы его не беспокоили.

– Прочь с дороги. Я сам извещу о своем визите.

Стуча каблуками сапог по мраморным плитам, Линдсей направился в кабинет Броутона. Дернув за ручку, он обнаружил, что комната заперта.

– Броутон! – зарычал Линдсей, принявшись колотить кулаком по деревяшке. – Броутон, открой эту проклятую дверь. Немедленно!

– Я сейчас занят, – раздался холодный, сдержанный ответ.

Линдсей яростно пнул дверь носком сапога и попытался высадить ее плечом. Но коварная деревяшка не поддалась.

Красная пелена уже застилала глаза Линдсея, сейчас для него существовала лишь неудержимая ярость.

– Немедленно открой эту проклятую дверь, или каждый слуга в этом доме будет посвящен в то, что я должен сказать!

Кулак Линдсея снова завис в воздухе, готовый ударить в дверь снова, когда она неожиданно отворилась. Грубо ввалившись внутрь, Линдсей обнаружил Броутона стоящим посередине кабинета и взирающим на него с явным высокомерием.

Внутри у Линдсея все оборвалось. Ринувшись вперед, как взбесившийся бык, он достиг Броутона, приготовившись съездить кулаком по лицу бывшего друга.

– Ты, проклятый ублюдок! – зарычал Линдсей, задыхаясь от гнева. – Я убью тебя за это!

– Закрой дверь, Реберн, – резко бросил Броутон, обходя свой стол.

– Ты украл ее! Ты украл мою дочь!

– Выходит, ты узнал, не так ли? А как же ты вообще все это понял, ведь твоя голова обычно одурманена опиумом?

– Я позволю тебе пожить еще достаточно долго для того, чтобы рассказать мне, что я хочу узнать, а потом, – произнес Линдсей с ледяной четкостью, – я собираюсь выпустить тебе кишки и заставить тебя страдать за то, что ты совершил.

Губы Броутона искривились в полуулыбке, и он повернулся к Линдсею спиной.

– А что такого дурного я сделал? Всего лишь спас Анаис от неизбежного позора и унижения. Я спас ребенка, дал девочке дом, в котором она будет в безопасности, будет чувствовать себя любимой. Дал семью, которая позволит ей занять достойное место в светском обществе. Так скажи же мне, – вдруг тоже взревел Броутон, резко оборачиваясь к Линдсею, – почему я – проклятый злодей, если ты сам не предпринял ровным счетом ничего, предпочтя болтаться без дела на другом конце света, пока я исправлял твою ошибку?!

– Заткнись! – сквозь зубы вымучил Линдсей. – Появление этого ребенка на свет не было ошибкой, черт тебя возьми!

Броутон сделал шаг вперед.

– А где был ты, Реберн, когда ее тошнило каждое утро? Где ты был, пока Анаис плакала одна в саду, потому что осталась одна, в деликатном положении и ее тайну могли вот-вот раскрыть? Где ты был, когда Анаис нуждалась в ком-то, кто помог бы ей решить эту проблему и позаботиться о будущем ребенка? А я скажу тебе где – тебя днем с огнем было не разыскать! Ты пропадал где-то со своим обожаемым опиумом и своей трубкой. А я должен был расхлебывать ситуацию здесь. Оставаться здесь, чтобы утешать женщину, которую ты бросил беременной. Быть здесь, чтобы защищать репутацию друга, которого неизвестно где носило!

– Я был во Франции, разыскивал ее.

– Она не была ни в какой чертовой Франции, неужели ты не понимаешь? – огрызнулся Броутон. – Она все время находилась здесь, где ты ее и оставил носящей под сердцем твоего ребенка!

Броутон лгал. Анаис уверяла Линдсея, что была во Франции. И он признался, что отправился за ней следом. Впрочем, эта поездка во Францию могла оказаться еще одной ложью Анаис.

– Я ведь говорил, что тебе стоит заботиться о ней, беречь ее, но нет, ты сам все знал лучше. Ты и твой проклятый опиум…

– Да, я сделал неверный выбор, но это не дает тебе права на то, что ты сотворил. Ты отдал моего ребенка своему брату!

– Верно. Я хотел бы оставить ребенка себе, – поддел Броутон и улыбнулся, заметив, как сузились глаза Линдсея. – О, это действительно так! Я хотел жениться на Анаис, даже если бы это означало объявить твоего сына следующим графом Броутонским. Я был готов дать твоему ребенку свое имя, я был готов передать ему по наследству свой титул. Но Анаис не вышла бы за меня замуж. Даже несмотря на то, что ты изменил ей с Ребеккой и бросил, оставив одну с ребенком. Становилось все более и более очевидным, что ты не вернешься домой до рождения ребенка, но даже при этом она оставалась тебе верна. Она цеплялась за призрачную надежду, уповала на чудо, что ты вернешься и все исправишь.

– Я ничего об этом не знал!

– А почему ты не писал? Я почти каждый день наведывался в Эдем-Парк, узнавая, не прислал ли ты письмо своей матери. Я надеялся, что ты сообщишь о своем местонахождении хотя бы ей! Я собирался сразу же написать тебе, чтобы рассказать о положении Анаис. Но ты, черт возьми, был слишком занят, потакая своей одержимости, чтобы потрудиться приложить перо к бумаге! Каждый день, Реберн, я приходил к тебе домой, чтобы осведомиться, нет ли вестей о тебе. Каждый чертов день мне приходилось возвращаться к Анаис ни с чем и говорить ей, что новостей о тебе пока нет. И каждый день я пытался убедить ее принять мое предложение. Старался уверить: выйти за меня замуж и позволить мне взять ребенка под защиту своего титула – лучшее, что она может сделать. Но Анаис не могла так поступить. Она любила тебя, несмотря ни на что. Несмотря на все, что ты натворил, она не могла заставить себя полюбить меня – достаточно сильно, чтобы принять мое предложение. Нет, вместо этого она лишь плакала и тосковала по эгоистичному болвану, который получил от нее то, что хотел, и при первом удобном случае бросился развлекаться с ее же подругой!

Чувство вины, стыд, осознание истины постепенно заглушали гнев Линдсея.

– Ты сделал это мне назло! Ты поступил так, чтобы отомстить мне! Ты всегда хотел быть с Анаис – и теперь нашел способ привязать ее к себе!

– Она не будет со мной! – рявкнул Броутон, и его руки сжались в кулаки. – Держу пари, ты находишь в этом особое удовольствие, не так ли? Готов биться об заклад, тебе нравится осознавать: несмотря на все, что я сделал для Анаис, она все еще не может заставить себя выйти за меня замуж. О, Анаис не принимает мое предложение, цепляется за объяснение, будто пока нет уверенности в том, сможет ли она когда-либо родить еще одного ребенка. Анаис пытается убедить меня в том, что думает обо мне и моем наследнике. Но я-то знаю: она использует это оправдание, чтобы держать меня на почтительном расстоянии.

– Не важно, ты все равно предал меня.

– Речь шла о том, чтобы защитить Анаис и ребенка. Мне было не до тебя.

– Где моя дочь?

– В надежном месте.

– Где она? – закричал Линдсей.

– Если ты думаешь, что можешь вломиться сюда и разрушить все, что я с таким трудом уладил, то ты, верно, совсем спятил. Я не позволю тебе так просто забрать ребенка у моего брата и его жены. Не позволю испортить репутацию – ни этому ребенку, ни Анаис. Слишком поздно ты хватился, Реберн, чтобы заявлять о своих отцовских правах. Тебе следовало сделать это много месяцев назад. Ты должен был поступить по-мужски и предложить Анаис руку и сердце после того, как лишил ее невинности в этой проклятой конюшне. Если бы ты так и поступил, ничего этого не произошло бы.

Линдсей отбросил намек на чувство вины, которое начало примешиваться к его необузданному гневу. Ему не стоило оправдываться перед Броутоном. Он и так знал, что не собирался бросать Анаис с ребенком. Линдсей всегда планировал жениться на ней – он никогда не выплеснул бы внутрь ее свое семя, если бы желал лишь утолить свою страсть. Нет, он был виноват во многом, но только не в том, что обесчестил Анаис и бросил ее страдать в одиночестве.

– Спрашиваю в последний раз: где ребенок?

– Я жду гостей этим вечером. Боюсь, мне придется попросить тебя покинуть мой дом, Реберн.

– Черт, ты не отделаешься от меня, словно я – какой-то никчемный слуга! Думаешь, это такое ничтожное дело, что ты можешь запросто его замять? Что ж, спешу тебя заверить: я не уйду.

– Что здесь, черт возьми, происходит?

Обернувшись, Линдсей увидел Роберта Миддлтона, который стоял в дверном проеме кабинета. Взгляд доктора метался между Броутоном и Линдсеем. Мертвенно-бледный оттенок, который приобрели щеки Миддлтона, красноречиво поведал незваному гостю: Роберт прекрасно понял, что здесь творится.

– Я пришел за своей дочерью, – отрезал Линдсей холодным, требовательным голосом. В комнате повисла напряженная тишина, которую вдруг прорезало женское рыдание. Сузив глаза, Линдсей заметил Маргарет Миддлтон, которая отчаянно цеплялась за руку мужа. – Скажите мне, где она, пока я не перевернул весь дом вверх дном!

– Не уверен, что вы думаете…

– Я знаю, что вы забрали мою дочь! – прогремел Линдсей. – Я знаю, что вы дали ей свое имя. А еще я знаю, что она не проведет больше ни одного дня в этом доме. Ну а теперь – прочь с моей дороги!

Протолкнувшись в дверной проем мимо Миддлтона и его рыдающей жены, Линдсей пересек холл и схватился за перила. Взлетев по лестнице через две ступеньки, он бросился в детскую, не обращая внимания на угрожающие крики Броутона и отчаянный плач жены Роберта.

– Ты не можешь врываться в мой дом и угрожать мне, Реберн! – закричал Броутон из холла. – Не говоря уже о том, что ты не можешь по собственной прихоти обыскивать мой дом.

– Я уже это делаю, – насмешливо хмыкнул Линдсей.

– Он собирается забрать ее, да? – рыдала Маргарет в свой кружевной платок. – Он хочет отнять моего ребенка!

– Тсс, Маргарет, – прошептал Роберт. – Тихо, успокойся.

– Убирайся отсюда сейчас же, Реберн!

Линдсей услышал стук ботинок Гарретта на лестнице, за своей спиной, и его пальцы сами собой сжались в кулаки.

– Иди сюда, ты, негодяй!

– Отошли прислугу вниз, – приказал Роберт Броутону, – чем меньше они услышат, тем лучше. Маргарет, успокойся. Реберн, задержитесь на минутку, будьте любезны.

Линдсей проигнорировал настойчивую просьбу Роберта и устремился по коридору, считая двери и осознавая, что стремительно приближается к детской. Но ему можно было ничего не подсчитывать, потому что дверь детской вдруг отворилась и оттуда выглянула встревоженная горничная. Она попыталась захлопнуть дверь перед носом Линдсея, но он потянулся к щеколде. В тот же самый момент рука Роберта Миддлтона сжала его запястье, оттаскивая от входа в комнату.

– Задержитесь на мгновение, будьте так любезны, Реберн.

Не в силах поднять глаза на человека, ставшего отцом его дочери, Линдсей пробурчал что-то себе под нос и уставился на мысок своего сапога.

– Ребенок ни в чем не виноват. Надеюсь, вы не ворветесь туда в таком состоянии, вне себя от гнева.

– Я пришел не для того, чтобы навредить ребенку. Это ведь вы пришли сюда, чтобы помешать мне увидеть дочь?

Роберт отпустил его запястье и посторонился:

– Нет, я не собираюсь вам мешать. Вы имеете полное право видеть малышку. Но, как мне кажется, ради ребенка мы можем говорить и потише, чтобы слуги не смогли нас ненароком услышать. Меня сейчас волнует не моя или ваша гордость. Я беспокоюсь о будущем ребенка.

– Я контролирую свой гнев, Роберт. Даю вам слово, я не сделаю ничего, что могло бы разрушить будущее ребенка. Я лишь хочу побыть с ней немного наедине.

Роберт кивнул:

– Я понимаю. Позвоните в колокольчик, если вам что-то потребуется.

– Все, что мне требуется, – чтобы вы не подпускали Броутона и Анаис близко ко мне. Не могу представить, что она будет настолько глупой, чтобы последовать за мной сюда, но она в отчаянии, а отчаяние приводит ко многим необдуманным шагам. Сейчас я управляю гневом, но, боюсь, он вырвется наружу, если я столкнусь с ними двумя лицом к лицу. Мне нужно время, чтобы подготовиться к этому. Я знаю, что виноват в большинстве обрушившихся на нас бед и именно мои неверные решения привели нас к этой ситуации. Но я – лишь человек, Роберт, и прямо сейчас, правильно это или нет, но я в ярости на них двоих. Мне кажется, что наказание, к которому они меня приговорили, несоразмерно моим преступлениям.

– Реберн, поймите…

– Это я прошу вас о понимании, Роберт. Поставьте себя на мое место. Женщина, которую вы любили всю свою жизнь, производит на свет вашего ребенка, ни слова не говоря вам об этом. Потом она отдает этого ребенка на воспитание другому мужчине, а когда вы наконец-то узнаете обо всем, оказывается слишком поздно, чтобы хоть что-то исправить. Скажите, что бы вы почувствовали?

Роберт отвел взгляд и посмотрел на нижние ступеньки лестницы:

– Вы правы. Это – страшный сон для любого мужчины. Но моя жена, она просто убита горем! Вы ведь пощадите ее чувства тоже, не так ли?

Линдсей взглянул на женщину, которая стояла у основания лестницы, прижимая носовой платок к груди. Глаза Маргарет ярко блестели от слез, и стоило ей встретиться с Линдсеем взглядом, как она моментально разразилась бурными слезами. Недавно он оставил в похожем состоянии Анаис – плачущую и кричащую от боли.

Кого же они все видят, когда смотрят на него? – задавался вопросом Линдсей, чувствуя, как гнев медленно покидает душу. Чудовище? Буйного умалишенного?

А что видел он сам, что неясно маячило впереди?

Маргарет смотрела на него сквозь слезы, и внезапно Линдсей осознал, что же он видит. Бесповоротность. Обреченность. Ярость, владевшая им в кабинете Броутона, исчезла, уступив место навязчивому ощущению – будто ему известно окончание этой истории прежде, чем она на самом деле началась. Тягостное чувство стало просто невыносимым, когда Линдсей наконец-то осознал, что играл одну из главных ролей в этой мучительной драме. Не отводя взгляда от Маргарет, Линдсей обратился к ее мужу:

– Я буду помнить о ее чувствах, но и она должна понимать…

– Я понимаю, Реберн, даже если моя жена думает иначе. Я могу лишь попытаться прочувствовать ваше потрясение и вашу боль. Когда вы будете готовы, просто обратитесь ко мне, и я расскажу вам все, что знаю. Пока же идите к дочери, навестите ее. И помните, что можете побыть с ней столько, сколько хотите. – Роберт потянулся к ручке двери. – Молли, будьте любезны, выйдите, пожалуйста, и можете быть свободны на всю ночь.

Юная горничная выглянула из-за двери и с опаской вышла в коридор, приседая в реверансе. Старательно скрывая изумление, она прошла между ними и поспешила вниз по лестнице.

– Можете не торопиться, Реберн.

Роберт повернулся и тоже направился вниз по лестнице, ловя жену в свои объятия и прижимая ее к груди:

– Все будет хорошо, любовь моя, девочка будет с ним в полной безопасности. Дай ему шанс, любовь моя, ведь это все, что он хочет.

Отведя взгляд от Роберта и его рыдающей жены, Линдсей открыл дверь. Что он делал? Он ведь ничего не знал о младенцах! Даже никогда не держал на руках маленького ребенка. Но это был его ребенок – его дочь.

Он вошел в комнату, которая буквально купалась в ярком свете масляной лампы из розового стекла, стоявшей на столе в углу детской. Рядом со столом располагалось кресло-качалка, на сиденье которого лежали вязальные спицы, прикрепленные к наполовину законченному розовому детскому одеялу. Около кресла стояла колыбель из розового дерева, по краям которой висели кремовые кружевные занавески. В противоположном углу комнаты у стены находилась кровать.

Линдсей тихо прошел в глубь детской, и его сердце задрожало от волнения и неуверенности. Кого он увидит в этой маленькой плетеной кроватке? Что скажет? Линдсей собрался было повернуться и уйти, но тут из колыбельки донеслось еле слышное хныканье, и он заметил сверток белых кружев, выглядывавший из-под горы одеял. Его сердце учащенно забилось – в безумном, неудержимом ритме. Линдсей сделал еще один шаг вперед и посмотрел вниз, разглядев сквозь слои шелка и кружев пухлые розовые щечки, с любовью укутанные в фамильный лен Броутона.

Линдсей откинул уголок одеяла дрожащими пальцами – и увидел крошечное создание, которое они сотворили вместе с Анаис.

Слезы жалили глаза, и он прижал пальцы к векам, силясь сдержать готовые вырваться наружу потоки. Какая красота! Какое невинное чудо… Слезы все-таки неудержимо хлынули из глаз, стоило Линдсею взглянуть на спящего ребенка. Уже не стесняясь чувств, он не отрываясь смотрел на дитя, ощущая, как по щекам сбегают горькие струи. Линдсею так хотелось держать на руках свою дочь, и сердце разбивалось на миллион маленьких осколков, потому что она его не знала.

Глава 22

– Я могу положить ее вам на руки?

Выпрямившись, Линдсей увидел Маргарет, стоявшую в дверном проеме. Она все еще сжимала квадратик ноттингемского кружева, но выглядела гораздо спокойнее, лишь еле слышная икота выдавала недавнее потрясение. Линдсей попробовал ответить, но вместо четкого слова с губ сорвалось хриплое, придушенное «Пожалуйста».

Маргарет вошла в детскую и, еле слышно ступая по ковру, направилась к колыбели. С поразившей Линдсея естественностью она склонилась над кроваткой и приподняла дочь с льняных пеленок, покрывая розовые щечки малышки легкими поцелуями и бормоча нежные слова, которые так естественно срывались с материнских губ. Потом Маргарет обернулась и протянула Линдсею спящего херувима – ангела, от которого он не мог отвести глаз.

Маргарет положила дочь на руки Линдсея, и он снова с благоговением взглянул в маленькое личико. Жизнь. Он создал жизнь!

Взгляд Линдсея, все еще затуманенный от слез, бродил по пухленьким щечкам и красному изогнутому ротику, с жадностью подмечая черты дочери и пытаясь навеки запечатлеть их в памяти. Маргарет сняла с головы малышки кружевной чепчик, и Линдсей опустился на кресло, забыв обо всем на свете, кроме ребенка.

Прекрасные темные завитки, которые явно достались девочке от него, покрывали ее маленькую круглую голову. Глубина того, что он сейчас видел, ошеломила Линдсея, и руки начали дрожать, когда полное осознание происходящего постепенно стало доходить до него.

– Позвоните в колокольчик, если я вам потребуюсь. Ее наверняка нужно будет покормить, – сказала Маргарет, ласково проводя пальцами по волосам крошки. Реагируя на прикосновение ее руки, девочка пошевелилась и открыла один глаз, обрамленный длинными, черными как сажа ресницами. А потом она в первый раз взглянула на него – своего отца.

– Как ее зовут? – хриплым шепотом спросил Линдсей.

– Мина, милорд. Так назвала ее Анаис. Мы не стали менять имя.

– Мина… – задумчиво повторил он.

Маргарет вышла, прикрыв дверь так, чтобы полоска света от горевшей в коридоре масляной лампы проникала в детскую. Линдсей смотрел на спящий сверток в его руках и восхищался красотой – нет, даже совершенством своей дочери.

Она завертелась на его руках, и Линдсей увидел крохотный розовый пальчик, высунувшийся на холодный воздух. Он улыбнулся: какие прекрасные маленькие пальчики!

И даже пересчитал их – да, все на месте. Его рука, большая и загорелая, пробежала по шелковистым завиткам. Малышка прижалась щекой к ладони Линдсея, и он почувствовал, как исходившее от ее кожи тепло мгновенно высушило его льняную рубашку.

У девочки были его темные волосы, его ресницы и, как понял Линдсей по мимолетному взгляду дочери, его глаза. Но форма лица, этот совершенный овал, достался ей от матери. У крошки были щеки Анаис. Очаровательный рот Анаис и ее гордый подбородок. Линдсей поцеловал этот подбородок, щекой чувствуя самое нежное из всех трепетаний – дыхание ребенка. Не было ничего более сладостного, чем это ощущение касавшегося щеки дыхания невинного младенца. Не существовало ничего более удивительного, чем осознание того, что этот ребенок сотворен из твоей собственной плоти и крови.

Мина потянулась на его руках, широко зевая и бросая широко распахнутые ручки рядом с головой. Линдсей засмеялся сквозь слезы и, потянувшись к кулачку малютки, поднес его к губам. Целуя дочь со всей своей любовью, он понял, что способен умереть ради этого чувства.

– Я буду поглощен тобой, крошка Мина, точно так же, как твоей матерью.

Дочка снова зевнула, и Линдсей выпустил ее руку, став водить пальцем по нежным голубым венам на ее запястье. Его кровь. Кровь Анаис. Кровь, которая теперь текла в венах Мины.

Он посмотрел на собственного ребенка и крепче прижал дочь к себе. Мина была прекрасным воплощением его любви к Анаис. Девочка родилась из-за его всепоглощающей любви. Но Анаис не хотела этой любви – не хотела жизни, которую они вместе создали.

Но Линдсей всем сердцем желал, чтобы эта жизнь существовала. Боже, как же он хотел быть рядом с этим ребенком! Он закрыл глаза и прижал дочь к груди, не заботясь о том, что его движения могли быть неуклюжими или резкими. Это был его ребенок. И он имел на это полное право.

Линдсей поднялся с кресла и подошел к кровати. Он прилег и прижал Мину к груди так, что она плавно скользнула внутрь распахнутого ворота его рубашки. Теперь девочка могла чувствовать прикосновение кожи Линдсея и слушать стук его сердца, бьющегося под ее ушком. Он обнял малышку, придерживая ее за затылок ладонью, и залюбовался тем, как это невинное дитя спокойно задышало у его груди.

– Она ни разу не дала нам шанс – не дала шанс мне, – сказал Линдсей спящей дочери. – Она ни разу не позволила мне показать тебе, как сильно я могу любить тебя – любить вас обеих. Я мог бы остановиться. Если бы я только знал, Мина! Я стал бы хорошим мужем и хорошим отцом. Если бы я только знал…

Звук шагов, донесшийся с лестницы, заставил руки Линдсея напрячься. Повинуясь инстинкту, он крепче прижал Мину к груди. Женский плач эхом отозвался в стенах, и Линдсей собрался с духом, чтобы увидеть Анаис – женщину, которую так отчаянно любил; женщину, которая так жестоко его предала…

Она появилась в дверном проеме, теплый свет масляной лампы освещал ее сзади, ее золотистые локоны, выбившись из прически, сияли вокруг головы подобно нимбу. Когда-то он думал о ней как об ангеле, теперь же едва мог заставить себя смотреть на нее.

Гнетущая тишина делала атмосферу в комнате тяжелой, но Линдсей не предпринимал ничего, чтобы разрядить напряжение, которое Анаис, безусловно, тоже ощущала. Он не успокаивал Анаис, когда она, плача, сползла вдоль двери. Вместо этого он продолжал всматриваться в спящее лицо дочери, надеясь сохранить некоторое подобие спокойствия.

– Твоя месть была беспощадной, Анаис, – прервал молчание Линдсей, и его голос захрипел от сдерживаемых эмоций. – Полагаю, у тебя есть все основания быть довольной тем, как развиваются события. Теперь мы квиты, не так ли? Я разбил твое сердце, ты уничтожила мое.

Она вспорхнула от двери и подлетела к кровати, застыв в водовороте голубого атласа. Ее глаза опухли и покраснели, словно она рыдала несколько часов.

– Я не думала, что так все обернется.

– Как ты могла? – Линдсей схватил Анаис за запястье и потянул к себе, чтобы она могла видеть Мину, посапывавшую у него на груди. – Как ты могла сотворить такое со мной, с собственной дочерью – с нами? Как ты могла не любить эту крошку достаточно сильно для того, чтобы бороться за нее?

Судорожное дыхание сорвалось с приоткрытых губ Анаис, и Линдсей увидел, как она посмотрела на дочь – словно видела Мину впервые. Анаис вытянула дрожащую руку, чтобы дотронуться до ребенка, но тут же отдернула кисть, словно боясь прикоснуться к дочери.

– Ты не понимаешь, Линдсей… – Анаис понизила голос, когда Мина начала ерзать на груди отца. – Я и предположить не могла, что произойдет нечто подобное. Ты не должен был узнать…

– Именно это и ранит меня больше всего – то, что ты сознательно скрыла от меня факт рождения ребенка. У меня есть права, Анаис, но ты отняла их у меня. Ты ни разу не дала мне шанс.

– Все разрушила моя гордость, – прошептала она. – Если бы я не позволила тщеславию управлять собой, я не сделала бы подобный выбор. Но я так злилась на тебя, так страдала! Я просто не могла размышлять здраво. Полагалась только на свое сердце, а оно было разбито на тысячу осколков после того, как я застала тебя с Ребеккой. Но даже при этом я знала: если увижу тебя снова, окажусь в такой же опасности, как прежде. А все потому, что любила тебя, несмотря на все, что говорил мне Гарретт, несмотря на то, что я видела своими собственными глазами. Я не хотела этого, Линдсей. Я не хотела быть слабой. Не хотела, чтобы ты воображал, будто можешь делать все, что тебе заблагорассудится, а я всегда буду ждать тебя, готовая принять обратно с распростертыми объятиями. Я не хотела…

Анаис едва не задохнулась от сдавивших горло рыданий и потерла ладонями глаза, смахивая слезы.

– Я боялась, что ты подумаешь, будто всегда сможешь задобрить меня улыбкой и ничего не значащим комплиментом.

Она зарыдала еще громче, придушенный хрип поднимался, казалось, из самых глубин ее души.

– О боже, я никогда не хотела придумывать оправдания тебе – точно так же, как ты придумывал оправдания собственному отцу. Я не хотела, чтобы ты думал, будто одного слова «прости» будет достаточно.

– И ты решила наказать меня.

– В самом начале была уязвлена моя гордость. Я чувствовала себя преданной и использованной, и какая-то часть меня действительно хотела, чтобы ты страдал. Знаю, это было по-ребячески, но Господь свидетель, я не собиралась причинять тебе боль таким изуверским способом. Но все это – уже в прошлом, и мы не в силах ничего изменить.

– Выходит, ты позволила своей гордости разрушить нашу любовь? – Линдсей выжидающе взглянул на Анаис, и она рухнула на пол, содрогаясь в рыданиях. А он с трудом подавил в себе желание взять ее лицо в ладони, смахнуть эти слезы большими пальцами – так, словно можно было все исправить нежным прикосновением и ласковым словом.

– Да, полагаю, ты прав. Я позволила своим гордости и гневу разрушить все, что между нами было, – все, что между нами еще могло бы быть. Моим поступкам нет оправданий, кроме одного: я боялась, что легко превращусь в свою мать, а ты станешь таким же, как твой отец. Я не хотела этого, понимаешь? Не хотела превращаться в жалкое, презренное существо, о которое так и тянет вытереть ноги! Я хотела быть сильной, доказать самой себе, насколько я сильна.

Анаис поднялась с колен и положила дрожащую руку себе на живот.

– Понимаю, ты не поверишь мне, но это чистая правда: я не собиралась забирать у тебя ребенка.

– Я уже не знаю, во что верить, – тихо сказал Линдсей. – Мне известно лишь одно: то, чего я так сильно жаждал, больше мне не принадлежит.

Покаянно кивнув, Анаис отошла от кровати и направилась к двери. Уже на пороге Линдсей окликнул ее:

– Ты не убежишь от меня снова, Анаис! Не раньше, чем я получу ответы на все мои вопросы. Жди, я разыщу тебя, и мы поговорим.

– Я теперь в неоплатном долгу перед тобой, не так ли? – Анаис оглянулась на Линдсея через плечо, и он заметил, как ее взгляд метнулся к Мине, мирно спящей на его руках. – Возможно, однажды ты начнешь видеть все с моей точки зрения, Линдсей. Возможно, однажды ты поймешь и простишь меня. У нас есть слабости – и у тебя, и у меня. Я простила тебя. Неужели ты не сможешь простить меня?

Первый день Нового года прошел в Эдем-Парке очень тихо. Лорд Уэзерби оправлялся от тяжкого похмелья, пока остальные бесцельно шатались по дому, сидели на диванах, читали, дремали – словом, тоже пытались прийти в себя после рождественских празднеств. Линдсей где-то пропадал, и Анаис серьезно волновалась за него – боялась, не предается ли он ненароком своей пагубной привычке. Что же касается ее самой, то она, опасаясь неожиданной встречи с Линдсеем, решила не присоединяться к остальной части семьи, собравшейся внизу.

Следующие два дня Анаис скрывалась в своей спальне, чтобы не столкнуться с ним лицом к лицу. Сказать по правде, она панически боялась его. Ни одна живая душа не знала, в каком настроении пребывал Линдсей, и Анаис тревожилась, что, увидев ее, он потеряет самообладание и совершит нечто безрассудное.

Устав сидеть взаперти после двух дней добровольного затворничества, Анаис взяла шаль, висевшую на скамеечке у окна, и вышла из комнаты. Было поздно, почти полночь, дом уже погрузился в блаженную тишину. Домочадцы улеглись спать, и Анаис поддалась искушению прогуляться по опустевшим коридорам: смена обстановки, возможно, помогла бы очистить сознание и привести в порядок беспокойные мысли.

Анаис спустилась по лестнице и направилась в танцевальный зал, откуда через застекленные двери собиралась проскользнуть на балкон, чтобы полюбоваться звездами на холодном ночном воздухе. Она хотела прояснить разум, чтобы разработать план – или, по крайней мере, сформулировать некое подобие объяснений своих поступков на тот случай, если Линдсей объявится и, как обещал, вызовет ее на откровенный разговор.

Линдсей оставил ее переживать и накручивать себя, заставляя размышлять и с тревогой ожидать, когда же он придет получить ответы на свои вопросы. Но он все не появлялся, и это окончательно сбивало Анаис с толку. Она даже искала его в тайном логове, готовая обнаружить курящим опиум. Но Линдсея там не было.

Подходя к дверям террасы, Анаис почувствовала порыв студеного воздуха, закружившегося под платьем. В этот момент она заметила, что двери уже были приоткрыты. Надежнее укутав плечи пестрой пейслийской шалью, Анаис потянулась к щеколде и выглянула наружу, увидев полную луну и туманные облака. Налетел еще один порыв ветра, заставляя снег кружиться по полу террасы.

Дрожа всем телом, Анаис отвела взгляд от неба и снова взялась за шаль, собираясь еще крепче стянуть ею плечи. Обернувшись, чтобы закрыть дверь, она увидела Линдсея – он стоял у перил один, спиной к ней, его руки без перчаток сжимали обледенелые камни.

Каким одиноким и потерянным выглядел он сейчас, стоя вот так, с опущенной головой! И как разрывалось сердце Анаис от этого зрелища, как тяжело ей было осознавать, что это она – она одна – была причиной его несчастий!

Ветер завыл и взметнул вверх порыв воздуха, сдернув шаль с плеч Анаис и выставив их на самую стужу. Шаль отлетела в сторону, запуталась между ногами Линдсея, и он наклонился, чтобы ее поднять. Потом оглянулся и прежде, чем Анаис успела скрыться незамеченной, пригвоздил ее к месту пристальным взглядом. Линдсей ничего не сказал, лишь протянул ей шаль. Мягко ступая по террасе, Анаис забрала шаль и, шепча слова благодарности, накинула ее на плечи.

– Тебе стоит вернуться в дом, – пробормотал Линдсей, отворачиваясь от нее. – Сегодня ночью слишком холодно.

Анаис стояла рядом с ним, наблюдая, как каменеет и без того напряженная линия его плеч под черным теплым пиджаком. Как же ей сейчас хотелось протянуть руку и коснуться Линдсея, провести ладонью по его спине! Прежде, когда он постоянно был рядом, Анаис никогда не задумывалась о подобных вещах. Но сейчас все между ними было иначе – слишком многое изменилось.

– Я искала тебя.

– О?

– Твой камердинер сказал, что тебя не было дома последние два дня.

– Я не хотел, чтобы меня обнаружили.

– Я беспокоилась.

– Тебе не стоит беспокоиться.

– Но опиум…

– Это уже не твоя забота. Мне известно о твоих чувствах на сей счет. А тебе известно о моих.

Это означало, что Линдсей по-прежнему употребляет опиум. Скорее всего, он даже сейчас находился под его воздействием. Анаис хотелось умолять Линдсея остановиться, но какое право она имела просить его о чем-то, особенно теперь?

– Мы получили весточку от моей тети, – неловко произнесла Анаис, переплетая пальцами бахрому шали. – Она отправила за нами экипаж. Карета прибудет в течение недели, и мы отправимся в Лондон.

– Убедись, что твой отец готов к такому путешествию. Нет необходимости уезжать отсюда, если здоровье ему не позволяет.

Повисла напряженная тишина, Анаис силилась найти слова и поведать Линдсею то, что он так хотел знать. Почему бы ему самому не спросить у нее? Так и не придумав, с чего же начать разговор, Анаис сделала шаг назад, и каблук ее ботинка заскользил о камень. От этого звука плечи Линдсея стали еще тверже, и он обернулся на Анаис. Она заметила на его лице следы крайнего утомления.

– Я не могу больше находиться в неведении. Скажи, что ты подумала, когда поняла, что носишь под сердцем моего ребенка? – еле слышно спросил Линдсей.

Анаис вцепилась в шерстяную шаль и укуталась ею еще сильнее, будто отгородившись щитом. Как же она боялась этого разговора – даже несмотря на то, что сама ничего так не желала, как все выяснить и побыстрее покончить с этой историей! Какой все-таки трусихой она была!

– Ты плакала, когда осознала, что беременна?

– Да, – честно пролепетала Анаис. Она прекрасно понимала: Линдсей разгадает любую ее ложь. Он всегда ждал от нее только правды, но Анаис так много раз обманывала его доверие за эти прошедшие недели! Она не могла врать ему теперь.

– На что это похоже – носить внутри своего тела частичку меня?

Звучавшая в его голосе боль словно кнутом хлестала плоть, остро жаля Анаис. Совсем не таких вопросов она ожидала от Линдсея! И теперь понимала, что не могла на них ответить. Анаис не находила в себе сил даже думать о времени беременности, а тем более говорить об этом. Воспоминания о том, как она носила ребенка Линдсея, оставшись в одиночестве, больно ранили даже сейчас. Анаис просто не могла снова и снова переживать те мучительные эмоции.

– Ты ненавидела ребенка, Анаис? Предпринимала ли что-то, чтобы избавиться от этой постыдной тайны?

Анаис протянула дрожавшую руку к Линдсею, но тут же уронила ее и отвела взгляд от твердой линии его плеч. Нет, она никогда не хотела, чтобы с ребенком случилось что-то ужасное. Она любила их малыша, и необходимость отдать ребенка буквально убивала ее. Но Линдсей не видел ничего, кроме своей собственной боли, сейчас он не смог бы понять панику, охватившую тогда Анаис. И, подозревала она, Линдсей не сможет понять ее еще очень, очень долго.

– Так какими были твои ощущения? – снова спросил он, не дождавшись ответа. – Ты могла чувствовать, как она растет, шевелится внутри тебя?

Из глаз Анаис потоком хлынули обжигающие слезы, ее губы задрожали от едва сдерживаемых рыданий.

– Да.

Линдсей опустил голову и вздохнул:

– А ты когда-либо задумывалась, что я, возможно, хотел бы ощутить то же самое? Видеть, как она растет?

Снова поднялся ветер, и затуманенные слезами глаза Анаис больно уколол холод. Буйный порыв ледяного воздуха обжигал щеки, и кристальные капли, сочившиеся из глаз, замерзали на ее коже.

– Я отдал бы душу, лишь бы иметь возможность наблюдать, как ты округляешься, пока в утробе растет мой ребенок. Я бы испытывал благоговейный трепет и смирение перед жизнью, которую мы создали и которая меняется внутри твоего тела. Я шептал бы дочери, что люблю ее, что жду ее появления на свет…

Анаис прикусила губу, пытаясь остановить захлестнувшие ее ручьи слез и потоки боли. Ясное, полное осознание того, что она натворила, предстало перед ней, обрушившись со всей своей мучительной силой. Сможет ли она хоть когда-нибудь загладить вину перед Линдсеем? И как, как это можно сделать? Как заставить эту невыносимую боль, эти воспоминания о страшном предательстве утихнуть в его душе? В кого же она, Анаис, превратилась? Каким эгоистичным, надменным существом стала!

– Ты знала, что я искал тебя повсюду – и здесь, и в Лондоне?

– Да. Смысла отпираться теперь не было. Все ее тайны выплыли наружу.

– Но ты намеренно скрывалась от меня. Почему?

– Мне не хотелось слышать твои оправдания. Я была убита горем из-за того, что ты предпочел опиум мне, что ты с такой легкостью мог принять другую женщину за меня – особенно после того, что мы пережили той ночью в конюшне! Ты уничтожил мою веру в тебя, Линдсей.

Он кивнул:

– Я знаю, что сделал это, и прошу у тебя прощения, Анаис.

– Моя гордость была уязвлена. Мое сердце – разбито. Я хотела ударить тебя побольнее, и единственным способом, который я знала, было скрываться от тебя. Я боялась: если увижу тебя снова, не устою, проявлю слабость. Я… я никогда не была достаточно сильной, чтобы отвергать тебя, Линдсей, и я знала: если ты попросишь о прощении, я тебе его дам.

– А Франция? Умоляю, скажи мне, что хотя бы это не было ложью! Скажи, что ты действительно отправилась туда. Что я не был таким глупцом…

– Я не думала, что ты будешь переживать так сильно, чтобы отправиться следом за мной. Я… лишь хотела дать себе небольшую передышку – от тебя, от твоего голоса, доносившегося из кабинета моего отца.

– Ты заставила меня идти по ложному следу, – потерянно бросил Линдсей, покачивая головой. – Тебя даже там не было!

– Я не думала, что ты последуешь за мной…

– Почему? Потому что якобы я не желал тебя? Потому что ты думала, будто я, получив от тебя то, что хотел, не озабочусь тем, чтобы найти тебя? А как же ты воспринимала все эти мои визиты к тебе домой – все эти настойчивые вопросы, где тебя найти? Что думала, когда я смотрел тебе в глаза той ночью, после того, как сделал тебя своей, и говорил, что мы скоро станем мужем и женой?

– Я думала, что все это – ложь, лишь навеянные опиумом грезы и я не могу позволить себе в них верить.

– Значит, ты сказала, что уехала во Францию в надежде… на что?

– Дать себе несколько недель, чтобы подумать. Побыть немного вдали от тебя. Я знала: если ты решишь, что я уехала, оставишь меня в покое. Мне нужно было освободиться от тебя – по крайней мере, до тех пор, пока я не придумала бы, как поступить. Я действительно была уверена в том, что ты уедешь в Лондон, как только обнаружишь, что я отправилась во Францию.

– Ты хотела наказать меня.

Анаис задумчиво посмотрела на снег, вихрями сдувавшийся с камней.

– Да, – тихо, почти шепотом призналась она.

– Ты говорила, что не знала тогда о своем положении – это правда?

– Когда мне пришла на ум идея сказать тебе, что я уехала за границу, я ничего не знала о ребенке. Правда открылась потом, когда уже было слишком поздно. Ты уехал, и никто не знал ни где ты находишься, ни когда ты вернешься.

– Не могу поверить: ты не ожидала, что я отправлюсь следом за тобой во Францию! В то же самое мгновение, когда я узнал, что ты уехала на континент, я бросился туда, чтобы найти тебя, – и я должен был найти тебя там!

Анаис стало дурно при мысли о том, как Линдсей исколесил весь Париж, разыскивая ее. Какой же дурочкой она была! Какой чванливой, самолюбивой идиоткой!

– Ты должен знать, Линдсей, что я любила ребенка, – дрожащими губами произнесла Анаис. – С того самого момента, как я узнала, что ношу под сердцем твоего ребенка, я любила его. И оплакивала судьбу этого малыша, зная, что его жизнь наверняка будет заполнена стыдом и скандальными пересудами.

– Его доля могла быть иной.

Сгорая от стыда, Анаис отвела взгляд. Чем дольше она смотрела на Линдсея, тем больше резало сердце, разбитое на тысячу мелких осколков.

– Расскажи мне о том дне, когда родилась наша дочь, – попросил Линдсей, и его голос дрогнул от переживаний. – Детали этого события терзают меня вот уже несколько дней.

Анаис так хотелось все ему рассказать, прильнуть к нему, крепко сжав в своих объятиях, окутать его нежностью своих рук. Ей так хотелось согреться в его теплоте, но она застыла на месте и позволила мучительным словам тихо сорваться с губ:

– Это произошло ночью, я в ту пору жила в коттедже на границе имения Гарретта. – Анаис заметила, как крепко сжалась челюсть Линдсея при упоминании о друге, но поспешила отвести взгляд и вернулась к воспоминаниям. Она впервые так ярко, так детально воскрешала в памяти ночь, в которую родила ребенка Линдсея. – Я переживала схватки весь день, и Гарретт послал за своим братом.

– Значит, все это время рядом с тобой был Броутон? – резко бросил Линдсей, готовый вот-вот взорваться от ярости.

– Я была одна, Линдсей. Лишь Гарретт, Роберт и Маргарет знали, что я скрываюсь в том домике. Мама и папа думали, будто я путешествую по континенту с тетей Милли. Моя тетя знала, что я оставалась с Гарреттом и его семьей. Милли не давила на меня, требуя объяснений. Она знала, что я… – Анаис на мгновение смолкла, собираясь с мыслями. – Она знала, что я страдаю по тебе, но не знала о моем положении. Милли согласилась подыграть мне в этом обмане. Она думала, мне нужно время на то, чтобы залечить свое разбитое сердце. Тетя уехала во Францию со своей компаньонкой, а я осталась в поместье Гарретта. Папа в то время был занят своими делами – не сомневаюсь, что именно в ту пору началась его интрижка с Ребеккой. А маме было все равно, что я делаю. Обмануть их было проще простого. Джейн, компаньонка тети, отправляла письма, которые я присылала ей для родителей, якобы из Парижа. Они даже не догадывались, что я живу менее чем в миле езды от них. Мы всегда принимали особые меры предосторожности, чтобы ненароком не привлечь чье-нибудь внимание. Я не покидала дом, за исключением редких неспешных прогулок верхом по ночному лесу. Гарретт был единственным, кто навещал меня. Я во всем на него положилась. Он не доверял никому, особенно деревенской повитухе. А мне… мне требовалась чья-нибудь помощь, я так боялась…

Словно вновь переживая боль родовых схваток, Анаис опять принялась задыхаться от горьких рыданий.

– И он успокаивал тебя?

– Гарретт был очень добр. Он держал меня за руку, менял холодные компрессы на моем лбу. Повторял, что все будет в порядке.

– Все это мог бы делать я! Наплевал бы на все условности и оставался бы с тобой, пока ты рожала нашего ребенка. Я сделал бы что угодно, лишь бы избавить тебя от боли. – Линдсей помедлил и поднял глаза к небу. – Это продолжалось долго?

– Не чрезмерно долго.

Он кивнул и уронил взгляд на свои руки, покрасневшие и загрубевшие от стужи и ветра.

– Мне бы не хотелось, чтобы ты переживала такие мучения. Надеюсь, Броутон прислал к тебе брата как раз тогда, когда тебе понадобилась помощь врача.

– Да, он так и поступил. Роберт приехал очень быстро, и вскоре после этого он помог ребенку появиться на свет.

Анаис больно прикусила губу, вспоминая, как из ее тела выскользнула темная головка Мины, и явственно слыша первый громкий плач дочери. Какой же красивой, какой совершенной казалась эта девочка! Какое же восхитительное ощущение глубокой, абсолютной любви переполнило Анаис, когда Роберт высоко поднял Мину в воздухе, поворачивая малышку так, чтобы ее мать смогла увидеть, кто же был причиной таких мучений.

– Как она выглядела, когда только-только появилась на свет? – Линдсей повернулся спиной к Анаис, но она смогла расслышать в его голосе тихий плач.

– Она была такой красивой! Невозможно описать словами, что чувствуешь, когда наконец-то видишь жизнь, зарождавшуюся внутри тебя все эти месяцы. Когда видишь, что произвела на свет… – Анаис запнулась и сглотнула вставший в горле горький комок. – Ее плач был самым прекрасным звуком в этом мире!

– И ты клала ее на грудь, шептала ей нежные слова?

– Да.

– Мне бы хотелось увидеть тебя с дочерью, лежащей на твоей груди. Я сидел бы рядом с вами, поглаживал бы ее головку, пересчитывал бы ее крохотные пальчики, пока ты кормила бы малышку грудью. Мне хотелось бы наблюдать, как ты производишь ее на свет, чувствовать, каково это – видеть дивное создание, которое ты принесла в этот мир. Я целовал бы тебя и благодарил за этот бесценный подарок – это прекрасное, совершенное дитя…

Дрожащей рукой Анаис прикрыла рот, заглушая рвущиеся из груди рыдания. Сейчас, в этот момент, она умирала внутри, разделяя с Линдсеем боль, которую он ощущал.

– Мое сердце было переполнено любовью к ней.

– И все-таки ты ее отдала.

Линдсей произнес эти слова еле слышным, прерывистым шепотом, и Анаис почувствовала себя так, словно острый клинок расколол ее сердце пополам.

– Ты никогда не поймешь ту боль, которая меня терзала. Никогда не поймешь, что вынудило меня так поступить! – вскричала она, сжимая ладонь в кулак с такой силой, словно это могло удержать ее от желания броситься к Линдсею, прижаться к нему, умолять его о прощении.

– Я знаю, что это за боль. Я ощущаю ее. Я чувствую ее сейчас – пронзающую, разрушающую меня.

– После родов я истекала кровью. Я страдала от высокой температуры, совсем ослабла после серьезной потери крови. Я даже не могу вспомнить дни – целые недели! – после того, как родила дочь. Слышала, как Роберт говорил Гарретту, что я умру. Я не хотела умирать и оставлять Мину одну. В ушах так и стоит ее плач, эти крики голода! Но Маргарет спасла ее. Я плакала, глядя, как Маргарет кормит моего ребенка. Сердце разрывалось от боли, когда я видела, как довольная и сытая Мина лежала на груди Маргарет. Ты даже представить себе не можешь, что я тогда чувствовала! Как страдала, когда поняла, что не могу дать нашей дочери пищу, в которой она так нуждалась! Но Маргарет дала Мине то, чего я не смогла. Жена Роберта привязалась к девочке, просто обожала ее! Именно тогда, глядя на Мину с Маргарет и Робертом, я осознала, как много малышка значит для них. Они любят Мину. Они приняли ее в свою семью. Теперь у нее есть имя, – прошептала Анаис, касаясь руки Линдсея. Но он резко отдернул кисть.

– У нее всегда было имя. Она должна была носить мое имя. Я дал бы ей все. Я дал бы все тебе, но ты не оставила мне ни малейшего шанса, обманув, будто уехала во Францию! Ты так и не дала мне возможности показать, каким я могу быть. И знаешь, что ранит меня больше всего? – спросил Линдсей, делая шаг в сторону Анаис. – Самую сильную боль причиняет тот факт, что я лежал по ночам без сна, мечтая о тебе и окружающих нас детях, наших детях! Ничего в этой жизни я не желал больше, чем быть твоим мужем, твоим любовником, отцом твоих детей! Какая злая ирония, не правда ли? Я жил одной этой мечтой, и ты отняла ее у меня!

Линдсей бросился к Анаис и грубо сжал ее лицо ледяными руками.

– А ты когда-нибудь рассказала бы мне об этом, Анаис? Призналась бы, что мы произвели на свет новую жизнь? Или унесла бы эту тайну с собой в могилу?

Анаис отвела глаза, и Линдсей выругался, ослабляя хватку.

– Никогда бы не поверил, что ты можешь быть такой жестокой. Знаешь, какая мысль будет отныне преследовать меня, мучить меня вечно? У меня есть ребенок, Анаис, ребенок, которого я никогда не смогу назвать своим. Ребенок, которого мне придется любить тайно, издали. Ребенок, который носит имя другого мужчины.

Руки Линдсея, выпустив лицо Анаис, упали, безвольно повиснув по бокам.

– Все это время я молил тебя довериться мне. Молил принять меня, впустить меня внутрь, и ты позволила мне это, но взамен заставила ползать на коленях, просить о прощении…

– Мне очень жаль, – снова зарыдала она. – Я не нарочно скрыла от тебя свою беременность!

Линдсей выпрямился, его глаза вдруг стали тусклыми и безжизненными.

– Мне тоже жаль, Анаис. Я так жалею о своих дурных поступках и решениях! Мне очень жаль, что я не могу простить ни тебя, ни себя. Мне жаль, что я не стал для тебя лучшим мужчиной – таким мужчиной, в котором нуждались ты и наш ребенок.

Линдсей метнулся вперед, но Анаис успела схватить его за рукав пиджака:

– Куда ты, Линдсей?

– Далеко. Разве не этого ты так добивалась от меня? Ты хотела, чтобы я был подальше, это позволило бы тебе не терзаться воспоминаниями о том, что ты натворила. Что я натворил…

– Не уходи вот так, пожалуйста!

– От нас ничего больше не осталось, Анаис. Все, что ты можешь мне предложить, – это боль и страдания. И я могу дать тебе лишь то же самое. Теперь между нами не может быть ничего, кроме сожалений. Кроме сожалений, печалей, слез боли. Как ты сама много раз пыталась сказать мне, все кончено. Действительно кончено. Прощай, Анаис.

И он пошел прочь, исчезая на ступеньках террасы в темноте ночи.

Глава 23

Резкий стук медного дверного молоточка о дерево зазвучал в свежем вечернем воздухе. Пряча лицо в воротнике пальто, Линдсей ждал Томаса, престарелого строгого дворецкого Уоллингфорда.

Замок щелкнул, и через мгновение Линдсей уже смотрел в бесцветные, слезящиеся глаза Томаса.

– Добрый вечер, лорд Реберн.

– Здравствуйте, Томас. Уоллингфорд дома?

– Боюсь, его светлость нездоров.

Бросив взгляд в холл, Линдсей заметил многочисленные плащи и зонтики, висевшие на вешалке. Что ж, Уоллингфорд, похоже, в самом деле не мог составить компанию другу по причине нездоровья, если только множество вычурных, отделанных рюшами, типично женских безделушек, разбросанных по холлу, можно было считать симптомами его болезни. Линдсей нахмурился. Он не хотел, чтобы Уоллингфорд был занят. Линдсей и так уже провел почти три дня в Лондоне в полном одиночестве! Три дня, отданные красному дыму. Довольно, он больше не хотел оставаться наедине со своими мыслями.

– Я посмотрю, дома ли его светлость? – осведомился Томас, внимательно глядя на гостя своими бесстрастными глазами.

– Будьте так любезны, – с надеждой отозвался Линдсей. Сейчас ему отчаянно требовалось с кем-нибудь поговорить.

– Что ж, сейчас посмотрю. Входите, пожалуйста.

Линдсей переступил порог дома и, сложив ладони у рта, принялся согревать их своим горячим дыханием. Погруженный в мрачные раздумья, он забыл прихватить с собой перчатки и шляпу. Он даже не потрудился распорядиться насчет кареты – и вместо поездки в экипаже шел двадцать минут до лондонского дома Уоллингфорда на Беркли-сквер.

Томас внезапно появился из гостиной, которую, насколько знал Линдсей, Уоллингфорд использовал в качестве художественной мастерской.

– Его светлость примет вас. Пожалуйста, подождите его в кабинете.

Передав дворецкому пальто, Линдсей поежился от холода и направился в кабинет Уоллингфорда, прямо к горячему камину. Вдруг до Линдсея донеслись звонкий смех и щебет многочисленных женщин. Вовремя обернувшись от камина, он насчитал целых семь прелестниц, хихикающих и раскрасневшихся, которые на цыпочках прокрались мимо двери кабинета. Боже праведный, Уоллингфорд действительно считал, что смысл его жизни заключается в бесконечных наслаждениях!

– Привет, Реберн, – пробурчал Уоллингфорд, закрывая дверь перед носом красоток. – Какой приятный сюрприз!

– Прости, что побеспокоил тебя вместе с твоим гаремом, – ответил Линдсей, вновь устремляя взор на оранжевые блики огня, мерцавшего в камине.

– В любом случае я уже все с ними закончил, – насмешливо протянул Уоллингфорд.

За спиной Линдсея раздался характерный звук хрустальной пробки, вынутой из графина бренди, и в следующее мгновение послышался всплеск жидкости, льющейся в стакан.

– Выпьешь?

– Нет, спасибо, – ответил Линдсей, потирая руки скорее в волнении, чем от холода.

– Что же привело тебя в Лондон? Притащился сюда в поисках красотки, в постели которой можно скоротать вечер, не так ли? И зашел по дороге, чтобы я составил компанию в твоих приключениях? Так куда же мы пойдем? Тебе что по вкусу – злачный публичный дом или роскошный бордель? Или лучше от души надраться в театре, а потом завалиться на званый ужин к леди Монктон? Боже, мне хотелось бы возмутить эту старую стерву! Может быть, я и в этом году помочился бы в дорогой ее сердцу горшок со стрелицией! Господи, как же хо чется увидеть лицо этой мымры, когда я вытащу член из штанов! – загоготал Уоллингфорд. – Он уже произвел внушительное впечатление на многочисленных леди этой ночью – или, по крайней мере, я подумал, что это именно мои десять дюймов привлекли их внимание!

– Я не ищу компанию, с которой можно было бы пуститься во все тяжкие.

– Жаль, – с чувством сказал Уоллингфорд, глядя в стакан. – Прошло немало времени с тех пор, как я проводил в распутстве ночи напролет. Думаю, я уже забыл все удовольствия подобных приключений.

– А как ты назовешь присутствие в твоей мастерской семи молодых женщин, занимающихся бог знает чем, если не распутством? – резко бросил Линдсей.

Уоллингфорд язвительно выгнул бровь:

– Похоже, ты сегодня сам не свой.

– А как ты думаешь, что бы сделал твой отец, если бы однажды узнал, что ты здесь творишь? – выпалил Линдсей, уже не в силах остановиться.

Уоллингфорд лишь безразлично пожал плечами и принялся любоваться оттенком бренди в свете камина.

– Возможно, моего родителя хватил бы удар, а потом он тут же сошел бы в могилу, не сумев вынести праведного гнева и разочарования, – напрямик заявил Уоллингфорд, опуская свою высокую фигуру в кожаное кресло, стоящее у камина. – По крайней мере, мне никто не запрещает мечтать о подобном развитии событий.

– Тебе плевать на то, что о тебе думают, да?

Уоллингфорд посмотрел на Линдсея поверх стакана:

– Да, мне и в самом деле все равно. Я перестал беспокоиться об этом, еще когда мне было десять. – Уоллингфорд сделал глоток и взглянул на друга своими мрачными глазами. – Но сколь интересной ни была бы эта беседа, я надеюсь, ты потревожил меня и семь этих соблазнительных нимф не для того, чтобы обсуждать меня и мое безрассудное поведение.

Линдсей вспыхнул до корней волос:

– Нет, не для этого.

– Сядь, – приказал Уоллингфорд, пододвигая стоявшее напротив кожаное кресло.

Линдсей послушно уселся, вытянув ноги перед огнем и скрестив их в области лодыжек.

– Ты оказался так далеко от Вустершира и своей обожаемой Анаис. Так расскажи, что привело тебя сюда?

Линдсей смотрел на танцующие язычки пламени и любовался сверкающими синими отблесками у их основания – этот сияющий синий так напоминал глаза Анаис… Он не мог перестать думать о ней. Не мог прогнать ее образ из своей головы. Как же он измучился за эти последние дни – своими мыслями, своими видениями! Даже опиум не мог облегчить боль и тоску, терзавшие грудь.

– Ты действительно настолько поглощен ею, не так ли? – спросил Уоллингфорд, в голосе которого уже не слышалось прежней веселости.

– Именно это происходит, когда ты буквально растворяешься в женщине, – тихо ответил Линдсей, отводя взгляд от огня.

– Мне трудно это понять, ведь я никогда не растворялся в женщине.

Линдсей пристально посмотрел на друга, пораженный его неожиданным признанием.

– Никогда?

– Никогда.

– Неужели с этим множеством красавиц, перебывавших в твоей постели, ты ни разу не испытывал такого, никогда не становился одним целым с женщиной? Никогда не чувствовал биение ее сердца глубоко внутри себя? Никогда не поглощал ее своей кровью и своей душой?

Глаза Уоллингфорда сверкнули, и он встретился с Линдсеем взглядом:

– Я никогда не позволял женщине тронуть меня чем-то более значимым, чем сексуальной оболочкой. Я трахаю женщин, Реберн. Я не занимаюсь с ними любовью. Не впускаю их в свою душу. Не чувствую, как они вползают в мое сердце. Женщины требуются мне лишь для физической разрядки, не более того.

– И ты никогда не соблазнялся чем-то большим? – спросил Линдсей, ощущая искренне сострадание по отношению к другу. – Никогда не позволял себе раствориться, потеряться в чувствах женщины?

– Нет, – не моргнув глазом ответил Уоллингфорд. – Я верю в то, что лишь очень немногим мужчинам суждено испытать то, что есть у тебя. Мне кажется, то, что с такими восторгом и красотой описывают поэты, нелегко найти между двумя людьми. Обычно речь идет лишь о телах в движении, задыхающихся, потеющих, кряхтящих. Каждый ищет способ удовлетворить лишь свои собственные потребности – свою собственную похоть, совершенно не заботясь о другом человеке. Я никогда не ощущал чего-то большего. Всякий раз, когда я нахожусь внутри женщины, я думаю лишь о своем собственном наслаждении. И меня совершенно не интересует ничего, кроме утоления своего сексуального голода, траханья жаждущих страсти тел. Независимо от того, что я чувствую, когда двигаюсь внутри женщины, она перестает для меня существовать в тот самый миг, когда мой член выскальзывает из ее тела.

Линдсей снова уставился на огонь, чувствуя, как холодок пробирает по коже после грубого, безразличного описания Уоллингфордом сексуального контакта. Нет, это было не для Линдсея! С Анаис его всегда связывало нечто больше, чем просто секс.

– Я все еще могу чувствовать ее, – еле слышно промолвил Линдсей. – Я пахну ею. Я могу слышать стук ее сердца, отдающийся у меня в ушах. Все еще могу ощущать, как ее ногти царапают мои плечи, а с губ срывается мое имя…

– Тогда почему ты здесь?

– Она предала меня.

Уоллингфорд стиснул пальцы и в задумчивости постучал ими по своей губе:

– Мне очень жаль, Реберн.

– Ничего тебе не жаль! Ты – самый циничный человек, которого я знаю. Ты даже не удивлен, что она предала меня, ты ждешь предательства от каждой женщины! Ты думаешь о них лишь как о коварных манипуляторшах, которые только и делают, что охотятся за титулами и состояниями!

– Мне очень жаль, что Анаис вторглась в твое сердце и больно ранила его. Уверен, это чувство не из приятных.

Линдсей закрыл глаза, пытаясь прогнать боль, но перед ним вдруг вспыхнули сначала образ Анаис, а потом милое личико ребенка – его собственного ребенка.

– Я хотел большего, чем это! – закричал Линдсей. Сорвавшись с кресла, он стал в волнении прохаживаться перед камином. – Я хотел большего, чем воспоминания о ней! Я хотел жизни, самой жизни – а она забрала ее у меня!

Уоллингфорд следил за ним мрачными, бездонными глазами: не комментируя, просто наблюдая – пытаясь понять.

– Это так больно, что я не могу дышать! Так больно, что я не могу жить… Я ненавижу ее и все же не допускаю и мысли о том, что смогу существовать без нее.

– Между любовью и ненавистью слишком тонкая грань, мой друг, а в промежуточной зоне обычно находится страстное желание.

Линдсей снова закрыл глаза, боясь навязчивых образов и в то же время мечтая, чтобы они пришли. Он хотел видеть Анаис в своей постели. Анаис, которая мечется в любовной горячке под ним. Дочь, мирно посапывающую на его груди в своей невинной, блаженной дремоте. Любовь, страсть, гнев, ненависть…

– Ты так удивлен ее предательством? Неужели ты считал, что Анаис не способна на обман? – спросил Уоллингфорд.

– Только не на такой серьезный обман. Не на такой жестокий.

Уоллингфорд кивнул и потянулся к своему стакану:

– Женщины, как и мужчины, способны на неописуемую жестокость – никогда не забывай об этом. Такова человеческая природа: причинять боль и разрушать. Это наша необъяснимая тяга, наша судьба – уничтожать тех, кого мы больше всего любим.

Линдсей поднял глаза на расписанный красками потолок кабинета Уоллингфорда и увидел изображение пухлых женщин с длинными, распущенными, волнистыми волосами. Красавицы резвились в облаках, как ангелы. Линдсей зажмурился, в который раз отгоняя мучительные видения.

– Я никогда не думал, что она способна уничтожить меня.

– Кого же ты любишь с такими страстью и неистовством? – бросил Уоллингфорд. – Анаис – образец добродетели или Анаис – женщину, которой она стала теперь? К кому взывает твое тело: к той самой Анаис, что стоит на пьедестале в мантии идеальной женственности, или женщине, которая согрешила?

Линдсей резко открыл глаза, увидев наклонившегося вперед Уоллингфорда, который наблюдал за ним ничего не выражавшим взором.

– За мгновение до того, как ты достигнешь с ней страстной кульминации, ты смотришь на ее лицо, видишь ее глаза, чувствуешь, как ваши сердца сливаются воедино, – в ком ты растворяешься в этот момент, Реберн? В Анаис – подруге детства, которая всегда поступала правильно, или в Анаис – девушке, которую ты сделал женщиной?

Повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь стуком часов: тик-так, тик-так, тик-так.

– В обеих.

Уоллингфорд расплылся в безжалостной улыбке:

– Ты не можешь быть с ними обеими. Одна из них должна умереть. Одна из них определенно уже умирает сейчас. Она не может существовать для тебя в двух обличьях. Не может быть твоим ангелом и твоей любовницей. Она не может спасать тебя и трахаться с тобой.

– Нет!

– Да, – прошипел Уоллингфорд. – Она больше не может быть Анаис, которую мы знали мальчишками, – девочкой, которую не соблазняло ничего, кроме желания быть хорошей. Но ее соблазнили – ты соблазнил, и она уже не та, целомудренная и невинная. Ты дал ей вкус плотского наслаждения и греха. Ты сделал ее смертной, а теперь хочешь наказать за то, что сам же с нею и сотворил!

– Нет! – снова вскричал Линдсей.

– Она – больше не твой ангел, Реберн. Она – твоя Ева.

– Ты не понимаешь…

– Я понимаю больше, чем ты думаешь. Ты хочешь скромного невинного ангелочка, хочешь, чтобы она спасла тебя от твоих демонов и твоей одержимости опиумом. Тебе нужны ее доброта и понимание. Но одновременно ты желаешь, чтобы она стала маленькой распутницей. Ты уже пристрастился к ее стонам удовольствия. Ты хочешь трахаться. Но ангелы этого не делают, не так ли?

– Перестань так вульгарно рассуждать об этом! – в ярости взревел Линдсей. – Она не трахается со мной, как твои многочисленные увлечения трахаются с тобой!

Атмосфера в комнате стала взрывоопасной, и закадычные приятели уставились друг на друга, тяжело дыша.

– Я занимаюсь с ней любовью! – прорычал Линдсей.

– Прекрасной, страстной любовью. – Уоллингфорд по привычке издевательски растягивал слова, пренебрежительно помахивая рукой. – Ваши души соединились, вы стали единым целым, и все же, несмотря на эту неземную связь, на эту чудесную трансформацию двоих в одно, ты не можешь ее простить – даже при том, что когда-то требовал прощения от нее.

Линдсей со злостью сузил глаза:

– Одно ее прегрешение намного перевешивает все мои.

Уоллингфорд самодовольно улыбнулся:

– И все же ты – подлинный человек, со всеми его слабостями. Вместо того чтобы простить и двигаться дальше с женщиной, мысли о которой будут неотступно преследовать тебя остаток твоих дней, ты стоишь здесь передо мной, вспоминая и взвешивая ее прегрешения! И еще рассуждаешь, что, раз ее злодеяния оказались тяжелее твоих, это оправдывает твое негодование и самодовольное поведение. Тебе следовало бы быть сейчас дома – лаская ее, прощая ее, растворяясь в ее любви и возвышая ее в своих глазах.

– Как ты можешь так говорить, если не знаешь, что она натворила? Не ожидал от тебя такого.

– Но так и есть! – подскочил в кресле Уоллингфорд. – Ты пришел сюда, чтобы я мог успокоить тебя и разделить твое разочарование в Анаис? Что ж, тогда ты, черт возьми, постучался не в ту дверь, Реберн, потому что я не буду помогать тебе хулить и унижать Анаис. Не буду! Я знаю, какая она на самом деле, что это за женщина, – Анаис лучше, чем заслуживает любой из нас. Черт тебя побери, я знаю, что она значит для тебя. Знаю, как ты страдаешь. Ты хочешь ее, но все же позволяешь какой-то нелепой ошибке разрушить все, за что готов был умереть, – ты сам твердил мне об этом на протяжении многих месяцев! Спроси себя, стоит ли оно того. Неужели твоя гордость стоит всей той боли, на которую ты обрекаешь свое сердце?

– Боже праведный, – уже рычал Уоллингфорд, – если бы у меня была женщина, которая могла бы простить все, что я натворил в жизни, каждый дурной поступок, который допустил по отношению к ней или другим, я бы отбросил свою гордость так быстро, что даже не успел бы ее испытать!

Линдсей впился взглядом в Уоллингфорда, уязвленный тем, что его друг – единственный человек на земле, который должен был понять его чувства, – бранит его за проявление гнева. Того самого гнева, который, как считал Линдсей, был естественным и справедливым.

– Если бы в моей жизни была такая женщина, как Анаис, – продолжил Уоллингфорд, подчеркнуто не замечая злобных взглядов Линдсея, – я отправился бы обратно в Бьюдли с поджатым хвостом и сделал бы все, что должен был сделать, чтобы вернуть ее.

– Ты, проклятый лгун! Ты всегда был лишь эгоистичным кретином! – прогремел Линдсей. – До какой это еще женщины ты бы снизошел? Какую это женщину мог бы представить кем-то большим, чем просто игрушкой для траханья?

Правый глаз Уоллингфорда задергался, и Линдсей невольно подумал, уж не собирается ли закадычный друг всадить свой огромный кулак ему в лицо. Уоллингфорд был достаточно взвинчен для этого, но и сам Линдсей буквально кипел от ярости. Он сходил с ума, трясся от негодования, – гнев накрыл его с головой, взорвавшись внутри, когда Уоллингфорд произносил свои возмутительные речи.

– Я никогда пальцем о палец не ударял ради того, чтобы узнать женщин, с которыми проводил время. Возможно, если бы я потрудился сделать это, мне удалось бы найти ту самую единственную, которую я смог бы полюбить, – одну-единственную, которой мог бы открыть свою душу. Но с множеством женщин, что доставляли мне наслаждение, я был лишь отъявленным развратником, бесчувственным и грубым, – и это мой позор. Твой же позор заключается в том, что, найдя женщину, готовую любить тебя вечно, ты позволил ей ускользнуть, потому что она – не такая, какой ты хотел бы ее видеть. У тебя было то, о чем большинство мужчин может только мечтать. О чем мечтал я, я сам, что я так страстно желал обрести. Ангел умер. Пришло время заключить в свои объятия грешницу, и, если ты не сделаешь этого, обязательно сгоришь со мной в аду! И позволь сообщить тебе, что ад – это пылающее, одинокое место. Стоит душе попасть туда – и пути назад уже не будет. Подумай дважды перед тем, как позволишь гордости взять верх над своим сердцем.

– Да что ты знаешь о любви и душах? – огрызнулся Линдсей, решительно направляясь к двери кабинета.

– Я знаю, что душа – кое-что, чего я лишен, а любовь… – тихо сказал Уоллингфорд перед тем, как опрокинуть в себя содержимое стакана, – любовь напоминает призрака, о котором говорят все, а видели – лишь единицы. Ты – один из немногих счастливчиков, которые познали любовь, и иногда я ненавижу тебя за это. На твоем месте я бы хорошенько подумал, прежде чем отбрасывать такое чувство. Но разумеется, я – лишь эгоистичный кретин и делаю все, что мне заблагорассудится.

– Ты такой и есть.

Вместо ответа, Уоллингфорд приподнял свой хрустальный стакан, насмешливо салютуя.

– За ад, – пробормотал он, – куда тебя обязательно заведет эта проклятая гордость! Впрочем, это единственное место, где можно хоть как-то спастись от нестерпимой скуки.

Дверь захлопнулась, и Линдсей вышел в темноту ночи, поднимая воротник пальто до самых ушей. Бросив последний гневный взгляд на парадную дверь Уоллингфорда, он зарычал, повернулся и направился вниз по освещенной газовыми фонарями улице, блуждая, будто во сне.

Черт его побери, этого эгоистичного ублюдка! Уоллингфорд готов отбросить гордость ради женщины? «Проклятый лгун», – презрительно усмехнулся Линдсей. Уоллингфорд никогда и палец о палец не ударил бы ради женщины. Этот человек был просто женоненавистником. Для Уоллингфорда все женщины годились только для одного.

Черт побери этого гуляку, наговорившего Линдсею все это! Заставившего его лицом к лицу столкнуться со своими страхами – признать в глубине души, что любил в Анаис двух разных женщин. Линдсей хотел своего ангела, но хотел и свою грешницу. И обе теперь были для него бесконечно далеки.

Черт побери эту Анаис за то, что она отобрала у него ребенка! Похоже, отдать его собственную плоть и кровь было для нее так же легко, как подарить вышедшее из моды платье своей горничной. Неужели Анаис не осознает, что Мина – частичка его? Творение их любви и взаимной страсти? Плод той ночи в конюшне, когда он отдал любимой всего себя?

Уныло бредя по булыжной мостовой, Линдсей чувствовал, что негодование готово вот-вот сорваться с уст. Анаис отобрала у него то единственное, что он хотел больше ее любви, – ее ребенка – их общего ребенка. И он никогда не сможет простить ей это. Даже теперь, когда тело Линдсея горело страстью к Анаис, он не мог отбросить гнев, который чувствовал всякий раз, когда думал о ее прегрешении.

Завернув за угол, Линдсей обнаружил, что находится уже не в Мейфэре. Впереди виднелся Сохо – граница между оживленным, современным Уэст-Эндом и захудалым, темным Ист-Эндом. Путешествовать по Ист-Энду даже в карете не всегда представлялось безопасным, не говоря уже о том, чтобы гулять здесь пешком, но Линдсей стал кем-то вроде завсегдатая унылых восточных окраин. Он вполне мог защитить себя и справиться с любыми неприятностями, которые могли возникнуть на пути.

Ощущение знакомого голода зародилось в животе, и Линдсей направился дальше, свернув в маленький переулок, кишащий крысами, мусором и переполненными выгребными ямами. Переулок вывел его в округ Сен-Жиль, где можно было приобрести любые пороки и тела – живые или мертвые. Там продавались женщины и, что еще более отвратительно, совсем юные девушки. Эль и джин. Украденные и даже награбленные вещи – все это можно было приобрести у многочисленных бродяг и бандитов, рыскавших в темных переулках подобно крысам. Но Линдсей оказался в Сен-Жиль не для того, чтобы купить секс или выпивку, – он искал опиум.

Отклонившись влево, он оказался на сырой, грязной и узкой улочке близ Петтикоут-Лейн. Не обращая внимания на свист шлюх, которые стояли на углу полуразрушенного кирпичного дома и грелись над огнем, горевшим в железном котелке, Линдсей направился дальше.

– О, господин, у меня как раз есть то, что вам нужно.

– Сифилис или чума, могу себе представить, – проворчал он.

Боже, сегодня Линдсей явно был в ударе! Обычно, бродя по злачному кварталу, он бросал шлюхам фунтовые банкноты и преспокойно шел дальше, но сегодня вечером ему не хотелось чувствовать себя благотворителем.

– Ну же, господин, дайте малышке Бесс показать себя во всей красе! Дайте мне посмотреть, что вы прячете в этих модных брюках! Держу пари, там есть с чем поиграть Бесс! Я хорошо работаю, стоя на коленях, пупсик. Держу пари, ваша красивая леди не берет ваш член в рот!

Потянувшись к карману жилета, Линдсей извлек оттуда банкнот в пять фунтов и бросил ее женщинам.

– Снимите комнату и купите еды, – резко бросил он, проходя мимо шлюх. И направился дальше по темной улочке, брел и брел, пока не заметил обветшалые дома округа Сен-Жиль. Какая убогость! Боже праведный, неужели Линдсей никогда прежде не замечал этой воплощенной безысходности?

Конечно, он знал это, в его сознании отпечатывался тот факт, что многие люди жили в столь предосудительных, ужасных условиях. Разве он не говорил в парламенте о грязи, убогости и множестве бездомных детей? Разве он не подавал прошение вигскому правительству лорда Рассела, предлагая привести в порядок Ист-Энд, чтобы обитатели этой части города приобрели хоть немного достоинства и основных прав человека?

И все же Линдсей никогда не осознавал крайнюю степень опустошения, боли, нескончаемых лишений, маячивших вдали. Не осознавал – до сегодняшнего дня. В любое другое время, когда он путешествовал по этим окраинам, его разум был затуманен опиумом или предвкушением скорой встречи с ним.

Боже, опиум ослеплял его, заставляя закрывать глаза на множество вещей…

Оказавшись перед дверью своего излюбленного опиумного притона, Линдсей посмотрел на окна, покрытые налетом копоти. Повернув ручку двери, он вошел внутрь. Ничего не выглядело бы более странным, чем наличие в подобном заведении дворецкого или швейцара. Только не здесь, в захудалом восточном притоне Чана для курильщиков опиума.

– Рад вас видеть, сэр, – забормотал Чан, снова и снова кланяясь Линдсею. – Вы вернулись. Я оставил для вас место.

– Хорошо, – отозвался Линдсей. Следуя за Чаном к дальней части притона, Линдсей шел мимо грубых жестких соломенных тюфяков, на которых лежали, покуривая свои трубки, бедняки и неудачники. Солдаты и моряки, шлюхи и воры валялись вокруг – кто-то уже приходил в сознание, кто-то только начинал ощущать действие наркотика.

В задней части заведения Чана, под низкой аркой, Линдсея ждали шелковые мягкие подушки с вышитыми на них драконами и цветами вишни. Именно здесь курила опиум элита общества – подальше от Мейфэра, здесь, где аристократы не рисковали быть узнанными. Они не были новичками, пришедшими покурить опиум забавы ради, скорее такими же пристрастившимися, одержимыми пагубной привычкой, как Линдсей. Ярые приверженцы, как он их называл, слепые последователи магической силы и зловещей красоты опиума.

– Садитесь, – предложил Чан. – Я пришлю слугу.

– Нет-нет, – пробормотал Линдсей, удержав Чана за пиджак из грубого сукна. – Я справлюсь сам.

Хозяин притона кивнул:

– Я принесу вам трубку.

Сняв пальто и пиджак, Линдсей опустился на подушку.

Если уж решил побаловаться с трубкой, нужно устроиться поудобнее. В ожидании Чана, который должен был принести ему трубку, весы для взвешивания опиума и декоративную коробочку с наркотиком, Линдсей окинул взглядом комнату. Его глаза бродили по посетителям, рассматривая тех, кто тоже прибыл сюда побаловать себя в объятиях этого бесплотного восхитительного демона.

Линдсею стало немного дурно, когда он внимательно разглядел посетителей притона. Некоторые напоминали ходящие скелеты, другие, явно новички в искусстве курения опиума, изо всех сил пытались раздуть сильный пар, чтобы с наслаждением вдыхать его.

В углу рядом с Линдсеем несколько молодых людей – очевидно, представители высшего общества или процветающего среднего класса – задорно хихикали, пуская трубку по кругу друзей. Что-то подобное Линдсей помнил по Кембриджу. Броутона вечно тошнило от одного только вкуса трубки во рту, Уоллингфорд чаще всего отключался уже после одной-двух затяжек, и только Линдсей мог курить опиум столько, сколько хотел.

В каждом опиумном притоне всегда обретались шлюхи, и заведение Чана не было исключением. О, этот Чан слыл тонким знатоком женских прелестей! У него работали только самые красивые восточные обольстительницы с черными блестящими волосами и экзотическими глазами. Время от времени Чан поставлял посетителям и местных лондонских девушек с их знаменитой кожей цвета персика и роскошными полными грудями.

– Вот трубка, – окликнул его Чан, протягивая бамбуковую палочку. Наклонившись, он поставил в ноги Линдсею жаровню и зажег ее от спички. – Может быть, хотите девочку?

Линдсей оглянулся и увидел, что на него пристально смотрит миниатюрная азиатка. Девушку отличала особая, экзотическая красота, эти длинные, прямые, темные волосы наверняка могли доставить приятные ощущения, скользя по его рукам, по его телу… Возможно, давным-давно, прежде чем Линдсей познал плотскую близость с Анаис, он и подозвал бы к себе жестом эту восточную прелестницу. И тогда они разделили бы одну трубку, медленно снимали бы друг с друга одежду. Секс в этом притоне выставлялся напоказ, можно было курить и трахаться одновременно. Это никогда не беспокоило Линдсея раньше, но почему-то тревожило его теперь. Он не мог представить никого, кроме Анаис, лежащей под ним, когда они занимались любовью. Не мог представить, как стал бы курить опиум, пока Анаис наблюдала бы за ним.

Неожиданно Линдсей почувствовал себя грязным и омерзительным, словно прокаженный, просящий милостыню на улице. Линдсей не хотел, чтобы Анаис когда-либо нашла его здесь, в этом притоне. Не хотел, чтобы она однажды застала его за курением опиума.

До сегодняшней ночи он не чувствовал никакого стыда из-за своей привычки. Так что же изменилось теперь? Почему любая мысль о том, чтобы возлежать на этой подушке и курить свою трубку, вдруг стала такой неприятной?

– Хотите эту девочку? – спросил Чан, расплываясь в улыбке и показывая в сторону женщины, сидевшей с другой стороны притона. – Красивая девочка. Она доставит вам удовольствие.

– Не сегодня, Чан.

Поклонившись, хозяин заведения удалился, оставив посетителя готовить свою трубку. Обычно мужчины сословия Линдсея предпочитали предаваться праздности, пока сидевшие рядом слуги готовили для них опиум. Но Линдсею нравилось все делать самому. Он наслаждался этим медленным искушением, очарованием предвкушения – он ждал свою бесплотную любовницу, слышал ее, обращался к ней…

Опустившись на колени, Линдсей открыл жестяную коробочку с опиумом и вытащил оттуда несколько черных ароматных продолговатых кусочков, напоминавших сухие чайные листья. Взвесив кусочки, он остался доволен тем, что использовал правильное количество опиума – достаточное для того, чтобы добиться желаемого эффекта. Положив немного опиума на чашку и поднеся ее к горелке, он налил воду в резервуар трубки и помахал ею перед горящей жаровней.

В этот момент опиум становился той самой бесплотной любовницей. Наступала пора, когда ее стоило холить и лелеять, лаской добиваясь чувственной благосклонности.

Ожидая момента наслаждения, Линдсей снова оглядел комнату и заметил, что еще недавно хихикавшие разбитные молодые люди теперь крепко спали. Один из слуг Чана раздувал пламя жаровни, пока азиатская красавица, на которую Линдсей обратил внимание в самом начале, рылась в карманах спящих мужчин. Оставалось невольно задаваться вопросом, сколько раз в его собственных карманах рылись вот так, пока он возлежал в плену навеянных опиумом грез.

Сидевший в отдалении моряк вдруг издал булькающий звук и плюхнулся на спину. Линдсей всматривался в него, ожидая увидеть, как вздымается и падает его грудь, но она оставалась абсолютно неподвижной. Еще одна душа пропала в этом опиумном притоне, подумал Линдсей с привычной отчужденностью.

На своем веку он видел многих умерших от курения. Многих – мужчин и женщин – продававших все, что у них было, даже самих себя, за один-единственный шанс припасть к трубке. И, словно доказывая справедливость этих горестных выводов, какой-то молодой человек лет двадцати присел около него.

– Не нужна ли компания, уважаемый? – спросил он. – Могу сделать все, что захотите, если только вы поделитесь со мной своей трубкой.

Взглянув на парня, Линдсей отметил, каким слабым и болезненно истощенным тот казался. Незнакомец умирал, и его болезнью был опиум.

– Ну же, мистер! Как насчет этого? Немного опиума – и немного наслаждения взамен? – Молодой человек – в сущности, еще совсем мальчик – наклонился вперед и доверительно зашептал: – Могу ублажить вас своим ртом. И, судя по тому, что я вижу в ваших брюках, под этой тканью прячется кое-что внушительное!

Линдсей уронил трубку на пол. Поднявшись, он увидел, как глаза мальчика с надеждой распахнулись и засияли.

– Я знаю, что вам нужно, уважаемый. Такой сильный мужчина любит, чтобы его член время от времени ласкали ртом, не так ли?

– Бери это! – с отвращением прорычал Линдсей и обернулся, чтобы забрать свой пиджак.

– О чем вы, уважаемый?

– Ты можешь сесть здесь. Я возьму другую трубку.

Линдсей оставил свой тюфяк и подошел к Чану, чтобы взять еще один комплект для курения.

– Как насчет задней комнаты? – Хозяин заведения показал в сторону пары темно-красных атласных занавесок, расшитых драконами.

Обычно Линдсей никогда не сидел в задней комнате, предпочитая роскошь собственного восточного логова. Он любил уединение, а курение в компании себе подобных его не прельщало. Многих же, напротив, тянуло в притон именно из-за возможности побыть в обществе других одержимых курильщиков. Но Линдсей не любил, когда его беспокоили. Курение дарило ему уединенные моменты мечтаний и восхитительного предвкушения мига, когда он сдастся в блаженный плен соблазнявшего его опиума.

Чан развел в стороны занавески, и Линдсей проследовал за ним. Это был другой мир – мир восточного декаданса. Повсюду мелькала плоть – корчившаяся, извивающаяся. Завитки дыма поднимались и танцевали, обвивали сплетенные тела. Аромат обольстительных паров неудержимо манил Линдсея.

Именно этого он и жаждал. Спасения. Бежать, бежать от себя и ничего не чувствовать. Мозг уже пульсировал, настойчиво напоминая о потребности в опиуме. Аромат заставил пульс участиться, дыхание стало резким, прерывистым.

Черноволосая красавица, обнаженная, направилась к Линдсею, простирая к нему руки:

– Пойдем. Я о тебе позабочусь.

И Линдсей вслепую последовал за ней, повинуясь зову опиума.

Глава 24

– Вэлери, иди к черту, – сердито проворчал Линдсей и зарылся лицом в подушку, пытаясь отгородиться от огней и звуков окружавшей его жизни.

– Я был там последние три дня, с вами.

– За это я тебе и плачу, – не преминул напомнить Линдсей. – Лучше принеси мне еще одну трубку.

Заметив, как нахмурился камердинер, Линдсей многозначительно взглянул на него из-под ресниц и с нажимом добавил:

– Пожалуйста.

– Вы убиваете себя, – прокряхтел Вэлери под весом Линдсея, перекатывая того на спину.

– Ну и прекрасно. Возможно, и воспоминания наконец-то умрут.

– Послушайте меня, – фыркнул Вэлери, сжав лицо хозяина большими загрубелыми руками и от души его тряхнув. – Вы не можете желать смерти. Конечно, сейчас вы думаете именно так, но наверняка пожалеете потом, когда будет уже слишком поздно.

– Вряд ли. Боюсь, у меня есть немало других сожалений, которые я считаю более серьезными.

Вэлери сердито взглянул на Линдсея, пытаясь поднять того с подушек:

– Мне кажется, это не смешно, милорд.

– Неужели? А я-то думал, что наконец-то развеселился. В конце концов, здесь слишком мрачно – с тобой, постоянно пророчащим, будто я плохо кончу.

– А какой еще конец может вас ждать? – огрызнулся Вэлери.

– Я не пытаюсь прикончить себя, если именно на это ты намекаешь. Боже праведный, твои причитания слишком драматичны, на мой взгляд. Кроме того, это отдает плохой оперой, которую ты мог видеть в Ковент-Гарден. Что-то вроде «Измученный аристократ, превратившийся в раба опиума». – Линдсей издевательски растягивал слова, злобно глядя на камердинера. – Это напоминает те романы издательства «Минерва», которые обычно читает моя мать. Сплошные мелодрамы, больше рекламной шумихи, чем сюжета!

– Если вы не пытаетесь убить себя, тогда какого дьявола этим занимаетесь?

– Пытаюсь выжить, Вэлери, – тихо произнес Линдсей, – единственным известным мне способом.

– Я никогда еще не видел вас столь одержимым опиумом.

– Это потому, что раньше я никогда не употреблял так много опиума. Думаю, я постепенно качусь по наклонной плоскости. Меня затягивает в омут, Вэлери, и это просто чертовски хорошо! Настолько хорошо, что я уже не могу представить себе, как можно вообще обходиться без опиума.

– Весьма сомнительное заявление, милорд.

Линдсей воззрился на камердинера:

– А ты когда-нибудь стоял в траве босой, подставляя лицо сияющему солнцу, когда-нибудь распахивал руки широко-широко и вертелся до тех пор, пока у тебя не начинала кружиться голова – так сильно, что ты падал на землю? А когда открывал глаза, синее небо над головой тоже кружилось – точно так же, как верхушки деревьев и облака… И ты мог просто вот так лежать, наблюдая за миром в этом восхитительном вращении, заставляющем тебя улыбаться. Боже, я вспоминаю этот мир, когда вдыхаю пары опиума! Именно это, Вэлери, он и дает мне. Блаженное спокойствие. Ощущение, что все вокруг просто и невинно.

Линдсей слабо улыбнулся, вспоминая те дни легкости и покоя. Тогда между ним и возлюбленной не было ни опиума, ни сожалений, ни предательств. В этом безмятежном мире существовали только он и Анаис. Сейчас Линдсей был уже не таким юным, чтобы по-прежнему кружиться под солнцем, раскинув руки, но он не отказал бы себе в этом удовольствии, если бы рядом была Анаис… Линдсей представлял, как она смеется и визжит, а он наблюдает за ней. Как они кувыркаются по земле, и он, вскинув ее наверх, растягивается на траве, притворяясь, будто смотрит на небо, а сам конечно же смотрел бы на нее, чувствуя, как его тело оживает под прикосновениями ее роскошных форм. Анаис видела бы в нем рыцаря в сияющих доспехах, победителя страшных драконов.

Целомудрие и безмятежность… Все это было теперь безвозвратно потеряно, и лишь опиум возвращал Линдсея в те прекрасные времена. Он все больше и больше уступал своей бесплотной любовнице, позволяя ей управлять разумом и телом. Он зависел от нее, помогавшей заглушить боль. Он отчаянно нуждался в ней, но не для того, чтобы умирать, – для того, чтобы жить. Или, по крайней мере, существовать.

Отважный рыцарь ушел, осталась лишь тусклая тень охотника за драконами.

– Вы ступили на очень опасную извилистую дорогу, милорд. Вам необходимо побороть эту зависимость.

– Никогда не говори наркоману, что ему необходимо, Вэлери, если, конечно, ты не считаешь, что ему необходимо увеличить дозу, – резко бросил Линдсей, раздраженный нотациями Вэлери и его непониманием того, как сильно хозяину нужен опиум. Не только психологически, но и физически. – Вот, кстати, именно то, что мне действительно нужно. Ну а теперь дай мне мой опиум и проваливай, найди себе другое занятие. А то я приглашу сюда какого-нибудь китайца, уж он-то управится гораздо быстрее, захватив солидную порцию наркотика!

– Вам не нужно больше употреблять этот шанхайский яд! Лучше примите ванну и проясните голову.

– Как, черт побери, ты можешь знать, что мне нужно?

– Я знаю, что вам стоит бросить эту пагубную привычку. Вы и так преследовали этого дракона слишком долго!

– И я все еще не схватил его.

– Милорд…

– Вэлери, – Линдсей положил руки на широкие плечи камердинера и внимательно посмотрел на него, – мне и в самом деле нужно больше опиума.

– Нет, не нужно!

– Награда за удовольствие моей ненасытной любовницы – совершенный, абсолютный экстаз. Она давно завладела моим сознанием, теперь она управляет и моим телом. Она манит, возбуждает меня, Вэлери, и эта маленькая вредная стерва никогда не насытится!

На лице Вэлери отразилась искренняя печаль. Линдсей с досадой отвел взгляд, не желая видеть столь явную жалость в хмуром взгляде карих глаз камердинера.

– Я плохо себя чувствую, друг мой. Эффект от наркотика постепенно исчезает, и теперь мне снова нужно поддержать силы – чтобы почувствовать, по крайней мере, что кости останутся под кожей, а эта дрожь во всем теле уйдет. Мне просто нужно чуть больше. Только для того, чтобы немного отойти от края.

– Не сейчас, милорд. Лорд Уоллингфорд здесь.

Линдсей закрыл глаза и призвал все свое терпение. Он вряд ли успел бы управиться за несколько минут – зажечь спиртовую лампу и нагреть клейкий комок опиума на серебряной игле. Конечно, он мог бы воспользоваться своей трубкой, как и делал обычно. Но Линдсей не знал, где она находится, с тех пор, как начал нуждаться в помощи Вэлери. Камердинеру приходилось сидеть рядом с ним и держать трубку так, чтобы он мог размеренно вдыхать дым.

– Вы слышали меня, милорд? Лорд Уоллингфорд здесь.

– Я тебя слышал. Выходит, Уоллингфорд все никак не уймется, не так ли?

Сейчас Линдсей сделал бы все, что только можно, лишь бы отделаться от визита давнего друга. Он от души презирал жалость. И не хотел ничьей глупой жалости. Не желал ни речей, ни высокопарных воззваний к совести, ни мягких просьб привести себя в порядок. Все, чего жаждал сейчас Линдсей, – это прилечь с правильно подготовленной трубкой и бесконечно вдыхать красный дым, уносясь к небесам, туда, где ему не нужно ни думать, ни чувствовать. И боже праведный, во время этого ритуала он мог обойтись и без публики!

– Это именно Уоллингфорд помог мне вытащить вас из той проклятой дыры и привезти домой.

– Ему не стоило беспокоиться, – простонал Линдсей. Проведя по лицу дрожащей рукой, он нашел глазами бамбуковую трубку с инкрустированным нефритовым чубуком. Его мозг пульсировал, взрываясь требовательным: «Мне нужен опиум – прямо сейчас!»

– Это логово так называемых наслаждений доведет вас до смерти.

– Что касается опиумных притонов, то заведение Чана – настоящий рай. Неужели ты не понимаешь, какое это блаженство – затеряться за этими темно-красными занавесками? Настоящий Эдемский сад! Ты можешь курить, можешь трахаться с азиатской шлюхой, тебя могут ограбить, пока ты предаешься праздности часами напролет, окутанный дымом. Правда, я обычно не пользуюсь услугами шлюх. А вот за карманников сказать не могу.

– Я не позволяю никому крутиться возле вас, – заверил Вэлери, – даже при том, что женщины к вам там и липнут. Помнится, как-то ночью я обнаружил одну из них, ползавшую по вам, ее жадные маленькие ручонки так и шарили в ваших карманах, и искала она отнюдь не шесть пенсов!

– В самом деле? – осведомился Линдсей.

А вот это уже тревожный звоночек! Он не помнил ничего, забывшись в наркотическом угаре. С другой стороны, именно в этом и заключался весь смысл курения – он вдыхал опиум, пока не проваливался в небытие. Пока не приходила оцепенелость. Даже если бы он заметил воровку, вряд ли сумел бы хоть как-то отреагировать. Нет, все эти шлюхи – явно не для него.

И все же, даже после всего того, что произошло, Линдсей желал лишь одну-единственную женщину, лишь она одна должна была ползать по нему – только она, Анаис. Господь свидетель, он, конечно, был отъявленным развратником – и никак не мог перестать думать о том, как чертовски возбуждающе было бы трахать ее, обкурившись опиума! О да, это было бы восхитительно – овладевать ею вот так, наслаждаясь бесконечными часами ее ласк. Курить и поглаживать, его тело поверх ее, потом ее тело поверх его… И его бедра, сначала медленно покачивающиеся, потом обрушивающие решительные, неумолимые удары. С каким блаженством Линдсей наблюдал бы за изгибом ее спины, выражением ее лица в момент экстаза, который подарил он… Анаис выглядела бы просто изумительно, переживая оргазм и трепеща в его объятиях! А он смотрел бы на нее сквозь клубы дыма, обвивавшие их тела тонким коконом.

Боже, ему срочно требовалась новая доза! Линдсей чувствовал, как при воспоминании об Анаис начинало стремительно таять сердце – его разбитое сердце, все еще бившееся со слабым проблеском надежды на то, что однажды их отношения могли бы стать такими, как прежде.

– Лорд Уоллингфорд привез письмо от леди Анаис. Она снова оказалась в наших краях. Вернулась домой от своей тети.

Линдсей застыл на месте. Долгие недели прошли с того момента, как он последний раз видел Анаис. Нет, не совсем так: он видел ее каждую ночь, в своих подпитываемых опиумом мечтах. Она была видением, фантазией, оживавшей среди спиралек дыма. Мечты – вот все, что было у него теперь. У него остался только опиум.

Каким же драматическим было падение Линдсея… Подумать только – скатиться так низко! Опуститься до того, чтобы ощущать физическую потребность взять в руку трубку и забыться в виньетках дыма, представляя себя с Анаис, их чувственное воссоединение, которого уже не могло быть никогда.

– И она, без сомнения, остановилась в Лодже с Броутоном и его семьей? – Голос Линдсея засочился ядом.

– Я не знаю, милорд. У лорда Уоллингфорда есть новости.

– Скажи ему, что я не хочу ничего об этом знать. Отделайся от него, Вэлери.

– Я никуда отсюда не уйду, дружище, – вдруг совсем рядом раздался знакомый голос.

Обернувшись, Линдсей увидел стоящего перед ним Уоллингфорда, который протягивал письмо.

– Оставь мне послание и проваливай. Я занят.

– Занят? Чем же? Все глубже погружаешься в зависимость, которая в итоге тебя погубит?

– Если честно, да.

Уоллингфорд покачал головой, и Линдсей заметил в его глазах отвращение.

– Не могу видеть, как ты губишь себя вот так!

– Тогда просто не смотри на это.

– Черт тебя возьми, Реберн, ты – эгоистичный ублюдок!

Линдсей моргнул, пораженный грубостью, которую только что услышал в своем собственном доме.

– Если ты явился сюда читать мне проповеди насчет опиума, можешь даже не трудиться. Я не брошу эту привычку. У нас с моей бесплотной опиумной любовницей взаимная страсть, настоящая любовь, друг мой. Я понимаю ее, а она понимает меня.

– И тебе этого достаточно, правда?

– Точно.

– А что, если бы Анаис увидела тебя в таком состоянии?

– Она не увидит, не так ли? Она ушла. Все кончено.

– Но так не должно быть.

– Пошел вон, Уоллингфорд! Ты не знаешь, что на самом деле произошло между нами. Так что пей свой абсент, а меня оставь в покое!

– Я был с тобой в том богом забытом притоне, Реберн. Я видел, как все эти женщины ползали по тебе, желая тебя, водя своими руками по твоему телу. И все, что тебя тогда волновало, – это трубка. Ты даже не взглянул на них! На этом свете существует лишь одна женщина, которую ты видишь. Единственная женщина, заставляющая твое тело пробуждаться к жизни. Ничего еще не кончено.

– Если бы я только мог стать твердым, – усмехнулся Линдсей, – я бы устроил оргию со всеми этими женщинами. Но моя опиумная любовница не позволяет мне прелюбодействовать с другими. Такова цена за то, чтобы быть ее приспешником.

Это не было правдой. Линдсей все еще мог возбуждаться. И в то же самое время, когда его тело не реагировало на ласки шлюх в притоне, Линдсей ощущал сексуальное желание в крови. Но лишь одна женщина могла удовлетворить все его потребности – Линдсей не хотел признавать это, ненавидя себя за слабость.

Помнится, одной ночью в притоне Чана, сразу после расставания с Анаис, Линдсей уединился с азиатской красавицей. Она обладала восхитительными формами и была обольстительно обнажена. Ее длинные темные волосы упали на его голую грудь, когда чаровница скользнула вдоль его тела вниз. Линдсей был во власти опиумного экстаза, летал выше облаков и жаждал ощутить ласки ее рта, принявшего член.

Но тот не стал твердым.

– Все это бесполезно, милая, – сказал тогда Линдсей, отстраняясь от девушки. – Мой член сам знает, чего хочет, и, сколь бы прекрасной ты ни была, ему нужна другая.

А потом Линдсей плакал… Он был полностью опустошен, уничтожен. Физически. Морально. Духовно.

После этого случая Линдсей больше не обращал внимания на женщин в опиумном притоне. Вместо этого он предпочел сосредоточиться на видениях об Анаис и тешить себя этими грезами, раз уже не мог ощутить физическое удовольствие.

– Неужели ты уже настолько безнадежен? Ты просто уничтожен опиумом. Ты позволяешь ему брать над собой верх.

– Если бы я желал слушать эту проклятую проповедь, я бы пошел в церковь! – прорычал Линдсей, снова поворачиваясь к серебряному подносу, на котором были разложены все приспособления для курения опиума.

– Вот, Реберн, именно туда ты сейчас и отправишься.

– Что, черт возьми, ты имеешь в виду?

Уоллингфорд сломал сургучную печать и открыл письмо перед тем, как вручить его Линдсею.

– Я обещал Анаис удостовериться, что ты это прочитаешь. Так что читай и приводи себя в некоторое подобие нормальной формы. Кури что хочешь, но ты должен высидеть целый час в церкви. И не спорь со мной больше.

Линдсей удивленно вскинул брови и посмотрел на друга:

– Думаешь, причастие и молитвы о спасении мне помогут?

Уоллингфорд презрительно фыркнул в ответ:

– Я не знаю, что, черт возьми, спасет тебя, Реберн. Не знаю, как открыть тебе глаза на окружающую жизнь. Я лишь молюсь, чтобы понимание пришло к тебе не слишком поздно.

– Де Квинси пристрастился к опиуму еще подростком, а дожил лет до семидесяти. У меня впереди еще добрый десяток лет. Полагаю, несколько преждевременно выбирать для меня гроб и могильную плиту.

– «Исповедь англичанина, употреблявшего опиум», – закивал Уоллингфорд. – Предмет особой гордости Де Квинси, кроме, разумеется, его пристрастия к опиуму. Надеюсь, ты не думаешь, что эта книга являет собой пример достойного образа жизни? Он боролся с этой зависимостью на протяжении всей своей жизни, Реберн. Неужели ты действительно этого хочешь: жить подобной жизнью изо дня в день?

Линдсей пробежал глазами письмо Анаис:

– Хочешь начистоту?

– Разумеется.

– Тогда слушай. Да, именно так я и хочу жить. Не чувствовать вообще ничего, черт побери. Не заботиться ни о ком и ни о чем. Ну а теперь оставь меня одного. Мне нужно выкурить две трубки прежде, чем я смогу даже подумать о том, чтобы одеться.

* * *

Дверь кареты хлопнула, закрывшись, и звук щелчка эхом отразился в свежем утреннем воздухе. Линдсей развалился на бархатной скамейке, его обтянутая перчаткой рука сжалась в кулак и легла на колено. Линдсей как завороженный смотрел на снег, уже начинавший медленно таять. Время от времени на глаза попадались проблески первой зелени под шапками снега, дразня его мыслью о том, что весна и тепло совсем близко. Голые ветви, еще две недели назад клонившиеся к земле под весом снега, теперь почти выпрямились. Линдсей уже мог видеть слабые почки, медленно набухавшие на стеблях. Совсем скоро долина будет в цвету. Все будет утопать в зелени, пробуждаться навстречу теплу, полное красоты и жизни. Линдсей невольно задавался вопросом: будет ли он еще на этом свете, чтобы увидеть все это?

Колеса экипажа катились по дорогам, уже оттаявшим ото льда и покрытым теперь грязью со снежной слякотью. Вскоре они должны были добраться до моста, пересекающего реку Северн, который вел в деревню.

– Когда ты последний раз спал?

– Я сплю каждую ночь.

– Я имел в виду, когда ты последний раз спал без опиума.

Не удостоив взглядом попутчика, Линдсей вновь уставился на пейзаж за окном кареты. И в самом деле, когда же он последний раз засыпал сам, без опиума? Да-да, той ночью, когда был рядом с Анаис, в одной постели. И они занимались любовью. Страстной, прекрасной любовью.

– Ты похож черт знает на кого, – проворчал Уоллингфорд, потянувшись в карман пиджака за сигарой.

– Я в порядке.

Увидев впереди, прямо перед собой, мост, Линдсей принялся подсчитывать в уме, сколько же еще минут они будут ехать перед тем, как он окажется в церкви. И будет страдать на протяжении всей службы, на которой не имел ни малейшего желания присутствовать. Черт возьми, ну почему он даже не потрудился внимательно прочитать письмо от Анаис?

– А по тебе и не скажешь, что ты в порядке, – заметил Уоллингфорд, выпуская облако дыма. – Ты выглядишь так, будто не спал несколько недель. Ты изможден. Когда ты последний раз ел?

Линдсей сердито зыркнул на Уоллингфорда, который сидел напротив, спокойно наслаждаясь своей сигарой. Непроницаемые глаза друга внимательно изучали Линдсея из-под полей бобровой шляпы. О, прямо руки чесались дать волю гневу и съездить кулаком по красивой физиономии Уоллингфорда!

– Я больше не хочу слышать об этом ни слова! Понимаешь? Со мной все в порядке!

– Как тебе будет угодно, – пожал плечами закадычный приятель. – Но ты лишь лжешь самому себе. Любому дураку, обладающему глазами, будет понятно, что это не так. – Уоллингфорд с наслаждением выдохнул, выпустив облако дыма между ними, и продолжил: – Возможно, это не самое мудрое для тебя решение: отправиться на эту… эту службу. Я мог ошибаться, настаивая на том, чтобы ты поехал в церковь.

– Я должен, – прошептал Линдсей, отводя глаза и снова принимаясь старательно разглядывать пейзаж за окном.

– Почему это ты должен? Потому что там будет Анаис?

– Это – личное.

– Почему именно это конкретное воскресенье так чертовски важно? Почему ты так рвешься на эту службу, когда твоя нога не ступала в святую обитель с тех пор, как ты вернулся в Англию?

– Потому что я должен, – твердо повторил Линдсей, наконец-то встречаясь с проницательным взглядом друга.

– Я не могу этого понять. Что заставило тебя подняться с дивана? За эти прошедшие недели тебя не могло раскачать ничего, так почему же эта церковная служба так тебя вдохновила? Неужели хочешь наладить отношения с Броутоном, посетив крестины его племянницы? Именно по этой причине ты сам сумел вытянуть себя из этого опиумного угара?

Линдсей почувствовал, что впервые за прошедшие недели не может скрыть чувств под основательно укрепленным фасадом безразличия.

– Ну разумеется, ты волен строить предположения, почему же мне так нужно там присутствовать. Уж ты-то лучше других должен это понимать. Или мне так блестяще удается скрывать скелеты в своем шкафу?

Синие глаза Уоллингфорда вспыхнули догадкой, он наклонился вперед и с чувством обнял Линдсея за плечи. Это был сердечный, очень заботливый жест – совсем не в манере этого известного циника.

– Мне очень, очень жаль, Реберн, – тихо сказал Уоллингфорд, и в его тоне послышалась неподдельная искренность. – Так жаль…

Линдсей кивнул и уронил взгляд на свои руки:

– Спасибо, что не заставляешь меня выражать все это словами. Я… я просто не могу произнести эти слова. Они слишком больно ранят.

Уоллингфорд откинулся на скамейке.

– Слова здесь и не нужны. Я вижу правду в твоих глазах. И невольно возвращаюсь к той нашей откровенной беседе, только теперь осознаю истину и всю глубину твоих страданий.

– Той ночью, когда я затеял этот разговор, ты чуть было не вытянул из меня правду, – признался Линдсей, поднимая глаза.

– Мне бы хотелось, чтобы ты поделился этим со мной тогда. Но я знаю, что ты рассказал бы мне все, если бы захотел. Прими мое самое искреннее, самое глубокое сочувствие. Это слишком больно, не могу представить, что ты должен сейчас чувствовать…

– Гнев. Боль. Ненависть. – Линдсей взглянул на друга, скривив рот в осуждающей усмешке. – Страсть, желание. Я хочу ненавидеть ее за то, что она натворила. Хочу заставить ее заплатить за это. Но всякий раз, когда закрываю глаза, не могу думать ни о чем ином, кроме наслаждения – того наслаждения, что испытываю только вместе с нею. Какую же власть она имеет надо мной, Уоллингфорд, если я готов вот так легко простить ее? Так легко забыть, что она отдала моего ребенка постороннему человеку?

– Думаю, то, что ты готов простить ей такую ошибку, можно объяснить лишь одним. Любовь, Реберн, любовь – вот та власть, которая у нее есть над тобой. Та самая неукротимая страсть, которую так часто воспевают поэты. То самое сладостное, мощное чувство, о котором большинство из нас может только мечтать.

– Все это связывало меня с ней.

– И по-прежнему связывает, сколько бы ты ни пытался ненавидеть ее – сколько бы ты ни ненавидел ее.

– Это было все, чего я хотел от Анаис, – ее любви и нашего ребенка. Но она не оставила мне ни малейшего шанса обрести это. Казалось бы, я должен презирать ее за ужасное прегрешение. Но все, о чем я могу думать, – это мое будущее, которое будет совершенно безнадежным и мрачным без нее. Это неправильно, извращенно, не так ли? Что же может быть причиной такой одержимости?

– Вам стоит быть добрыми и сострадательными по отношению друг к другу, простить друг друга точно так же, как Бог во Христе простил вас, – тихо сказал Уоллингфорд, и Линдсей заметил, что друг смотрит в окно, куда-то далеко-далеко, мимо дороги, по которой они ехали. – Это из Послания к Ефесянам, единственный отрывок из Библии, который я могу вспомнить. Возможно, он так хорошо врезался мне в память, потому что моя бабушка твердила эти строки изо дня в день, неустанно пытаясь помирить меня с отцом. И с моей мачехой тоже, до некоторой степени. Но у бабушки ничего не вышло. Я не могу прощать. Но ты, возможно, в этом преуспеешь. Ты уже простил Анаис в своем сердце. Ты уже предложил ей сострадание своей души. Вас связывает истинная любовь. Столь редкая, столь совершенная, что она способна пережить все, даже предательство. И даже, – заключил Уоллингфорд и взглянул на Линдсея глазами, полными печали, – опиум.

Церковные колокола зазвонили, созывая паству на службу. Карета одолела очередной изгиб дороги, и прямо перед ними замаячила церковь Святой Анны. Прихожане, одетые в свои лучшие праздничные наряды, поднимались по ступенькам к распахнутым арочным дверям, туда, где у потолка храма гостеприимно мерцали свечи.

«Прощайте, и прощены будете», – впервые эти слова, когда-то сказанные Анаис, приобрели для Линдсея новое значение. Она простила ему все, что он совершил. Вопрос теперь заключался в том, сможет ли он простить ее.

Линдсей, должно быть, произнес это вслух, потому что Уоллингфорд снова наклонился вперед и дружески похлопал его по плечу:

– Нет, Реберн, вопрос заключается в том, сможешь ли ты простить себя.

Линдсей отвел глаза, снова взглянув на церковные ступени и поднимавшиеся по ним пары.

– Я… не знаю.

– Ты должен сделать это. Простить – значит освободить себя из опиумной тюрьмы, которую ты сам вокруг себя и возвел.

– Я вполне могу обойтись и без опиума.

Уоллингфорд крепко сжал его плечо:

– Разве ты не видишь? Ты уже не можешь жить без опиума, друг мой.

Глава 25

Церковный хор исполнял гимн, возвещавший начало службы, и Анаис в волнении водила пальцем по позолоченному краю своего молитвенника. Отказываясь поднять взгляд, она уставилась на буквы перед собой. Анаис боялась, что, стоит ей поднять голову и запеть слова гимна, как она тут же наткнется на пристальный взор зеленых глаз Линдсея, сидевшего впереди на своей семейной скамье. Он расположился слева от нее, и Анаис невольно залюбовалась идеальными линиями его строгого профиля. Линдсею достаточно было посмотреть через правое плечо, чтобы увидеть Анаис. Она все так же робела поднять глаза, потому что совершенно точно знала: ей уже не удастся оторвать взор от этого лица, которое когда-то было для нее таким любимым и дорогим. Это же знакомое, до боли родное красивое лицо казалось теперь лишь призраком мужчины, который навязчиво преследовал ее в мечтах и мучил ее в мыслях.

Как же плохо он выглядел, каким изнуренным казался! Это все опиум, это наркотик убивал Линдсея – как, впрочем, и то, что натворила Анаис. Когда Линдсей так стремительно покинул ее той ночью, повернувшись к ней спиной, он впустил в свою жизнь другую. Опиум стал отныне его любовницей, и тиски этой коварной дамы крепко держали его. Настолько крепко, что Анаис боялась: бесплотная обольстительница завладела им навсегда.

Пальцы Анаис еле заметно задрожали, и сидевший рядом Гарретт положил свою руку на ее ладонь. Анаис почувствовала поддержку верного друга, хотя и не ответила на его внимательный взгляд. Она не могла больше причинять Гарретту боль, он и так настрадался по ее вине. Они все выяснили, заключив негласный договор о мире. Гарретт принял дружбу Анаис точно так же, как и она приняла его дружбу. Да, их связывала самая нежная любовь, но в этом чувстве не было ничего страстного, физического, как в той любви, что Анаис чувствовала – и не сомневалась, что будет чувствовать всегда, – к Линдсею.

Словно прочитав мысли Анаис, Гарретт сжал ее пальцы и обнадеживающе потряс ее руку – словно дал молчаливое подтверждение того, что всегда был и всегда будет рядом. Станет в моменты слабости ее опорой, незыблемой скалой, воплощением силы. Анаис спрашивала себя: за кого же будет цепляться Линдсей в этом водовороте жизни? Как он выдержит нынешний шторм?

Ответ ясно читался на его лице. Безопасной гаванью стал для Линдсея опиум.

Хор смолк, и мистер Пратт, священник церкви Святой Анны, встал за кафедру проповедника, с улыбкой глядя на лица собравшихся прихожан. Анаис встретилась с его взором и заметила вспышку в обычно невозмутимых карих глазах. Церковь была полна людей, и мистер Пратт явно радовался тому, что четыре аристократических семьи Бьюдли в полном составе занимали свои фамильные скамейки, совсем как много лет назад.

– Доброго всем дня, – сердечно произнес священник, и его мелодичный голос эхом отозвался в лепном потолке. – Сегодня мы приветствуем нового члена нашей церковной семьи.

Словно по команде, маленькая Мина завертелась на руках Маргарет и от души, но явно неподобающе для светского общества зевнула. Взгляд Анаис метнулся к Мине, которая опять пошевелилась в своих пеленках, а потом к Линдсею, который внимательно наблюдал за крошкой. Губы Линдсея скривились в усмешке, когда Уоллингфорд нагнулся к нему и что-то зашептал на ухо. Анаис поспешила отвести взгляд, но было слишком поздно: Линдсей заметил ее внимание. Он смотрел Анаис прямо в глаза до тех пор, пока она сама не отвела взгляда, не в силах вытерпеть напряженность момента.

Джейн, компаньонка тети, прильнула к Анаис и взяла ее за руку.

– Не обращай на него внимания, – зашептала верная подруга. – Делай вид, что его не существует.

Как, бога ради, Анаис могла не замечать Линдсея, если каждая клеточка ее существа тонко реагировала на его присутствие? Ее тело томилось от воспоминания о жаре его тела, о его губах, ласкающих ее уста… Притворяться, что его не существует? Это была совершенно бесполезная задача, ведь Анаис чувствовала Линдсея каждой частичкой своей души.

– Мистер Пратт мне машет, просит выйти вперед, – прошептал Гарретт на ухо Анаис. – С тобой все будет в порядке, не так ли?

– Конечно. – Она попыталась улыбнуться, но уголки губ растянулись грустно, почти жалко.

Мистер Пратт помахал Роберту и Маргарет, тоже попросив их выйти. Сердце Анаис мучительно сжалось в груди, когда она увидела, как Маргарет передает извивающийся в руках сверток Роберту. Анаис заметила, как Линдсей напряженно застыл на месте, когда доктор Миддлтон поцеловал пухлую щечку Мины. Не укрылось от Анаис и то, что Уоллингфорд успокаивающе положил руку на плечо друга. Выходит, Уоллингфорд в курсе, Линдсей ему доверился.

А потом, словно почувствовав всю тяжесть взгляда Анаис, Линдсей поднял глаза на нее – эти зеленые глаза смотрели прямо ей в душу, и в них ясно читались боль и страдание.

– Кто отдает это дитя Богу?

– Мы, его родители, – в один голос ответили Маргарет и Роберт, и Анаис чуть не задохнулась от боли. Удушье сковало ее горло, жгучие слезы покатились по щекам и плотно сжатым губам.

– Тсс, моя милая, – тихо утешала Джейн. – Скоро все закончится. Соберись, Анаис, дорогая! Вот так. Ты – очень сильная женщина, Анаис. Ты можешь это. Покажи ему, что он тебя не сломал. Покажи, что ты не сомневаешься в принятом решении.

Энн, сидевшая рядом с Джейн, наклонилась вперед и, будто защищая, положила руку на колено Анаис. Младшая сестра была непривычно тихой, словно врожденная интуиция поведала ей тайну, которую Анаис так упорно скрывала.

– Боже всемогущий! – осуждающе зашипела мать. – Немедленно прекрати! Ты добьешься лишь того, что глаза опухнут, а лицо пойдет красными пятнами.

– Помолчи, мама! – резко бросила Энн, пока мистер Пратт возносил свою крестильную молитву. Сестра с грустью и тревогой взглянула на Анаис, и та сжала протянутую руку, надеясь, что однажды Энн поймет, почему она не смогла доверить ей свою тайну.

– Я крещу тебя, Мина Гарриэлла Миддлтон…

Голова Анаис резко запрокинулась. Бедняжка увидела суженные глаза Линдсея и руку Уоллингфорда, стиснувшую его плечо. В этот же самый момент Анаис почувствовала, как Джейн сжала ее ладонь. Это был волнительный миг: Анаис впервые услышала полное имя ребенка, произнесенное вслух, – чужое, незнакомое ей имя. Эта девочка должна была зваться по-другому: Мина Габриэлла Маркам, дочь виконта и виконтессы Реберн. Чудовищность, бесповоротность произошедшего потрясла Анаис, и из груди вырвались горестные рыдания. Вне себя от ужаса, она прикрыла рот дрожащей рукой, чтобы не закричать.

Казалось, она снова и снова отказывается от собственного ребенка… Анаис прикусила губу, из последних сил пытаясь не зарыдать уже в голос. Сейчас ей хотелось только одного: выбежать к кафедре священника и во всеуслышание объявить, что эта девочка – не Мина Миддлтон, а дочь виконта Реберна. И зачата она была невероятной ночью страсти и любви, полной не сожаления, а эйфории.

Нет, рождение Мины не было историей красоты и страсти. Пытаясь сдержать подступающие с новой силой слезы, Анаис быстро-быстро заморгала. И вдруг мысленно перенеслась в коттедж на границе имения Гарретта. Она видела себя стоящей у плетеной колыбели Мины и смотрящей на ее сонное личико, пока горькие слезы струились по щекам и капали на кружевное одеяло, укрывавшее дочь. Анаис не позволила себе даже обнять Мину. Не разрешила себе коснуться малышки, прошептать ей, что никогда не сможет отдать ребенка, которого так отчаянно любит, – эту частичку Линдсея, который так ей дорог.

Анаис позволила себе лишь смотреть на невинное дитя и оплакивать решение, которое собиралась принять – которое уже было принято.

Ее руки жаждали обнимать Мину, ее сердце разрывалось от желания говорить дочери о своей любви и нежности. Только Анаис знала, как лежала без сна ночами, плача и гладя свой опустевший живот, пытаясь воскресить в памяти время, когда Мина была частичкой ее тела. Как же Анаис мечтала все вернуть, как сильно ее тело дрожало от желания слететь с места, вырвать Мину из рук мистера Пратта и убежать с нею куда глаза глядят!

– О, моя милая, – еле слышно сказала Джейн, роясь в сумочке в поисках носового платка. – Пожалуйста, не плачь, пожалуйста, не…

– Позвольте мне, – раздался над ними чей-то низкий голос. Подняв голову, Анаис увидела лорда Уэзерби, отца Линдсея, который протягивал ей свой платок.

– Благодарю вас, – прошептала Джейн и вложила квадратик белого льна в руку Анаис. – Боюсь, всем этим церемониям свойственно делать представительниц слабого пола довольно эмоциональными.

И Джейн для пущей достоверности помахала платком перед собственным лицом.

– Я понимаю, – отозвался лорд Уэзерби, не сводя взора с Анаис. Его желтые глаза слезились, но явно не от горячительного. – Они могут быть довольно эмоциональными и в том случае, если дело касается представителей сильного пола.

– Спасибо, милорд, – пролепетала Анаис, и потоки слез с новой силой хлынули из ее глаз.

– Не стоит благодарности. Молюсь, чтобы вы как можно быстрее утешились и эти слезы просохли.

Линдсей перехватил взгляд Анаис, и она отвела глаза, стыдясь за свое поведение и всерьез опасаясь, что это бурное проявление чувств вызовет ненужные пересуды. Анаис не находила в себе сил смотреть на Линдсея и осознавать, что между ними все кончено, что она, она одна повинна в гибели любви, которую он однажды подарил ей. Какой же пыткой это было: наблюдать, как ее дочь опустилась на руки Маргарет, а Роберт обвил рукой талию жены, будто защищая, и все трое – настоящая семья – любовно обнялись!

Мистер Пратт широко улыбнулся и обратился к пастве, широко разведя руки:

– Из Послания к коринфянам: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества и знаю все тайны и имею всякое познание и всю веру, так, что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто».

Рябь движений и голосов прихожан стихла – неестественная тишина, окончательно лишавшая Анаис присутствия духа, установилась в церкви. Повисшее молчание казалось устрашающе спокойным, и Анаис боялась, что ее безудержные мысли и страшные тайны, буквально вопившие в сознании, в любую секунду станут известны всей пастве.

– Любовь долготерпит, милосердствует, – продолжил мистер Пратт, и Анаис заметила, как пристальный взгляд священника скользнул по ней, потом остановился на скамье впереди, где сидел Линдсей. – Любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине.

И в этот момент, почувствовав, что Линдсей смотрит на нее горящими зелеными глазами, Анаис подняла голову и встретила его взор.

– Все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит…

Анаис чуть не задохнулась от волнения, когда глаза Линдсея потемнели, и она почувствовала на себе глубокий, проникновенный взгляд, так много раз заставлявший ее растворяться в нем.

– Любовь никогда не перестает, – многозначительно процитировал мистер Пратт, посмотрев на паству.

«Любовь никогда не перестает…», но это неправда, неправда, хотелось кричать Анаис. Любовь действительно умирает. Она вянет и гибнет на стебле предательства.

– В псалмах говорится: «Взывают, и Господь слышит, и от всех скорбей их избавляет их».

Как же Анаис хотелось, чтобы ее избавили от этой боли, от этого горя, из-за которых она не могла ни спать, ни есть, ни думать о ком-либо, кроме мужчины, которого любила всем сердцем и так низко предала! Анаис хотелось, чтобы ее спасли из ада, в котором она жила все эти последние недели, понимая, что Линдсей ненавидит ее, – и осознавая, что ничего иного она и не заслужила. Ей хотелось избавиться от этой невыносимой любви и никогда больше не мечтать, не молить о чуде – пусть даже самом маленьком чуде, – способном вернуть Линдсея в ее жизнь.

– Позвольте нам провозгласить мир нашим соседям, – объявил мистер Пратт. – Позвольте нам пожать руки окружающих нас людей.

– Я не могу этого сделать! – почти закричала Анаис, вырвав ладонь из руки Джейн.

– Что ты делаешь, дитя мое? – одернула мать и схватила Анаис за юбку, чтобы помешать сбежать. – Прекрати сейчас же, ты выставляешь на посмешище себя и свою семью!

Энн оторвала пальцы матери от платья Анаис:

– Ради бога, мама, позволь ей уйти! Хоть раз в своей жизни позаботься о чем-нибудь – о ком-нибудь, – кроме своей собственной значимости.

Потянувшись к сумочке, Анаис вскочила с места. Лежавший на коленях молитвенник упал на пол в тот самый момент, когда все вокруг поздравляли счастливых родителей, улыбались и сердечно пожимали руки, бормоча: «Мир да пребудет с вами».

«Спасибо», – одними губами сказала Анаис сестре и повернулась, чтобы покинуть скамью следом за другими прихожанами. Наконец-то дождавшись своей очереди, она побежала по проходу, совершенно не беспокоясь о том, что привлекает внимание и ведет себя, по сути, скандально. Анаис это не волновало, потому что она ни секунды больше не могла сидеть на месте, чувствуя себя обманщицей. А еще неудачницей – как женщина, как возлюбленная.

Полусапожки несли Анаис вниз по длинному проходу между рядами. Она машинально отмечала, как сияющий солнечный свет проникает сквозь окна – это были первые яркие лучи за несколько последних недель. Анаис замечала и всполошенные взгляды, и шепот за спиной, и раздававшийся позади стук каблуков, и ее собственное имя, которое выкрикивал баритон Линдсея. И все-таки она неудержимо неслась вперед, пытаясь обогнать своих демонов.

Анаис широко распахнула двери храма и, не обращая внимания на съехавшую набок шляпку, поднимая юбки намного выше лодыжек, побежала вниз по ступенькам. На тротуаре она резко остановилась; слезы потоками сбегали по щекам, а боль с такой силой терзала грудь, что почти невозможно было дышать.

– Анаис, подожди! – вдруг раздался крик Линдсея, сбегавшего следом по лестнице.

Закрывая лицо руками, она повернулась к нему спиной.

– Не убегай, только не убегай снова! – бросился к ней Линдсей, и его голос надломился от муки. Он протянул руку, и Анаис заметила, как дрожат его пальцы. – Мир да пребудет с тобой, Анаис.

– Нет никакого мира! – вскричала она, отшвыривая его ладонь и крепко, будто пытаясь защититься, обвивая руками свою талию. – Мне жаль, что я не умерла сразу после ее рождения! – яростно бросила Анаис, наконец-то давая выход мыслям и чувствам, изводившим ее все прошедшие месяцы. – Мне бы хотелось никогда не приходить в себя, чтобы не видеть ее на руках Маргарет! Ты думаешь, мне легко было отдать ее? Бросить вот так, не думая и не заботясь, словно она была пустяковой косточкой от персика! Но ты ничего не знаешь… – Анаис гневно выплевывала слова, не думая о том, что кто-то из проходивших мимо мог ее услышать: – Ты не знаешь, как мне было больно. У меня даже не было возможности ее обнять!

Его рот изумленно открылся, потом снова закрылся, и Анаис поспешила продолжить, не дав Линдсею вставить ни слова:

– Все верно, я лгала тебе той ночью, на террасе! Я не прижимала ее к своей груди. Я сказала это потому, что знала: ты хочешь услышать от меня нечто подобное. А еще думала, что, произнеся это вслух, я, возможно, смогу оставить себе хоть такую память! Я хотела, очень хотела в это верить. Но правда заключается в том, что я впала в беспамятство прежде, чем смогла хотя бы раз прикоснуться к ней! И я не могла заставить себя обнять ее даже после того, как покинула тот коттедж. Я знала, что, если хоть раз возьму ее на руки, никогда не смогу довести до конца задуманное. Я даже не видела свою дочь до той ночи, когда обнаружила тебя прижимающим ее к груди. Я не позволила себе даже эту маленькую роскошь!

Анаис гневно взглянула на него сквозь застилавшие глаза слезы:

– И ты еще говоришь о своей боли? Ты даже не в состоянии понять, какую жертву принесла я! Отдала частичку себя, своей души! Но я поступила так из-за любви, и даже не смей думать иначе! Я сделала выбор, решив, что дочка не станет частью моей жизни, потому что в глубине души понимала: ей будет лучше без меня. Мне была ненавистна даже мысль о том, что нашей дочери, этой жизни, зародившейся из такой прекрасной любви, суждено будет столкнуться с уродливой правдой о ее рождении. Я думала… – зарыдала она, теряя остатки самообладания. – Я думала… что поступила правильно.

– О боже, Анаис… – застонал Линдсей, бросаясь к ней.

– Нет! – взмолилась она, задыхаясь от рыданий. – Пожалуйста, ничего не говори. Просто… уйди.

– Не думаю, что смогу когда-либо уйти от тебя, Анаис.

В словах Линдсея послышались надежда, тоска, и сердце Анаис сжалось. Ее собственная надежда вспыхнула в душе, заставив задуматься: «А что, если…» Неужели это возможно?.. Но потом Анаис взглянула на Линдсея и увидела лишь оболочку мужчины, которым он был прежде, пустую скорлупу, в которой когда-то жили душа, потенциал и характер.

– Ты уже ушел, Линдсей. Ты просто еще не понимаешь этого.

Глава 26

Типичный для ранней весны капризный ветер обдал холодом. Линдсея окутало сыростью, но он даже не почувствовал этого. Глядя вслед Анаис, которая направилась к ожидавшей карете, он все еще слышал в ушах ее полные гнева и боли слова. Неужели все это правда? Неужели он действительно для нее ушел, умер? Так быстро потерял самого себя?..

Линдсей получил ответы на эти мучительные вопросы, когда почувствовал, как тело начинают сотрясать приступы еле заметной дрожи, а голова принимается пульсировать, настырно требуя заполнить сознание дымом.

Опиум был средством, помогавшим сопротивляться искушению выпивкой и женщинами, не дававшим Линдсею превращаться в собственного отца. О, какой же коварный демон туманными завитками слетал с трубки, делая Линдсея еще хуже, чем он всегда боялся быть! Линдсей погубил женщину, которую любил, разрушил ее жизнь, свою собственную… Он даже изменил судьбу своего ребенка! Уничтожил все, и ради чего – ради наркотика, который больше не приносил наслаждения, а лишь требовался его измученному зависимостью телу!

– Сын, – раздался сзади дрогнувший от волнения голос отца.

Но Линдсей не мог обернуться, не мог отвести взгляд от угла, за которым только что скрылась Анаис.

– Линдсей, пожалуйста, сядь в карету, и мы вместе отправимся на ланч по случаю крестин, – принялся уговаривать другой голос.

Это был голос его матери, такой добрый и нежный… Линдсей помнил этот успокаивающий тон с детства, когда мама укладывала его в кровать и говорила, каким прекрасным человеком он станет, когда вырастет.

Что ж, теперь он был ходячей катастрофой. Неудачником и негодяем, бесконечно далеким от звания джентльмена.

– Пожалуйста, Линдсей, иди сюда…

Сбросив с плеч мягко приобнимавшую его руку матери, Линдсей резко бросил:

– Ради всего святого, только не сейчас, мама!

Потрясение, послышавшееся в ее судорожном дыхании, заставило Линдсея осознать, как же мало выдержки в нем осталось. Обернувшись, он увидел стоявшую на лестнице мать. Она плакала, и Линдсей схватил ее руку, крепко сжав в своей ладони, а потом прижался губами к ее побелевшим суставам.

– Прости меня, – взмолился Линдсей. Он никогда не хотел причинить боль кому бы то ни было, и меньше всего – женщине, которая растила его, любила его, учила быть достойным мужчиной – настоящим мужчиной, который заслуживал бы такой женщины, как Анаис. И он так подвел мать! Заставил страдать, не оправдал ее ожиданий. – Я… я сам не свой, – попытался объяснить он, выпуская ее руку. – Голова болит. Легкий сон восстановит мои силы. Всего один час, мама. Потом я смогу присоединиться к тебе в Лодже.

– Мой хороший мальчик, – прошептала мать дрожащими губами. Линдсей не стал возражать, когда она взяла его лицо в свои ладони и немного наклонила его подбородок, заставив взглянуть себе в глаза. – Что же ты сделал с собой, Линдсей? Куда делся мой сын?

– Он потерялся, мама.

Увидев ее слезы, Линдсей почувствовал, что уничтожен. Обычно его мать плакала только из-за его непутевого отца. Никогда прежде сам Линдсей или его поступки не доставляли ей огорчение, и неумолимое осознание этого убило последнюю вспышку жизни, еще остававшуюся в нем.

– Неужели ты не можешь найти его? Я… мы, – поправилась она, взглянув на отца Линдсея, – мы так хотим, чтобы он вернулся!

– Я постараюсь, – пообещал Линдсей, отстраняясь от матери и понимая, что лжет.

Правда заключалась в том, что он уже не мог бросить свою ужасную привычку, даже если бы сильно захотел этого. Линдсей был не более чем адептом, самозабвенно следующим по стопам сотканной из дымной завесы любовницы. Он был зависимым. Абсолютно зависимым от нее, просто одержимым. Опиум требовался его телу точно так же, как пища и вода.

– Через час, мама, или, может, через два, – пробормотал Линдсей, попятившись от матери. – Мне лишь нужно немного поспать. Совсем чуть-чуть.

Бросив пальто на сиденье кресла, Линдсей обратил внимание на серебряный поднос, стоявший на столе в холле. Пришло какое-то письмо. Его сердце волнительно затрепетало в странной надежде, что это было послание от Анаис. Увы.

Сломав печать, Линдсей обнаружил письмо, которое прислал ему Роберт Миддлтон, и направился в бывшую оранжерею. В свой гарем, рассеянно подумал Линдсей. Запретное место, созданное для того, чтобы заниматься запретными вещами.

По дороге в тайную комнату Линдсей подавил в себе нетерпение, заставлявшее ускорить шаг, чтобы быстрее оказаться в опиумном прибежище, и начал читать письмо на ходу.

«Реберн,

Я не знаю, будете ли вы присутствовать на крещении Мины, поэтому решил написать вам и сообщить, что в течение двух недель я заберу Мину и Маргарет домой, в Эдинбург. Уверен, вы согласитесь с тем, что это лучший выход для всех, кого касается эта история»…

Оказавшись один в своем убежище, Линдсей закрыл глаза и опустился на красный бархатный диван. О боже, нет! Да какое этот Миддлтон вообще имеет право увозить в такую даль ребенка, который не был его собственным? Но Мина теперь – дочь Роберта, напомнил себе Линдсей. Эта девочка была только плоть от его плоти, и ничего больше. Мина не была – и никогда уже не станет – его дочерью больше, чем просто по крови.

Бумага задрожала в руке Линдсея, и он снова посмотрел на закорючки слов, которые, казалось, горели под его взглядом.

«Вы должны понять, что ничего уже не поделаешь. Мы представили Мину обществу как нашу дочь, и я могу вас заверить, что для Маргарет и меня она и есть наша родная дочь. Никто не станет подвергать сомнению законность ее рождения, ведь всем было известно, что Маргарет находилась на позднем сроке беременности до того, как мы приехали в Бьюдли. Это дитя будет наслаждаться всем, что мы можем ей дать. Клянусь, мы будем ее любить, холить и лелеять – точно так же, как делаем это сейчас.

Я получил должность профессора университета. Мой пост заставляет меня проживать на севере страны. Убежден, вы найдете это решение благоразумным, поскольку подобный расклад значительно уменьшит возможность неловких и, признаться, не самых приятных неожиданных столкновений.

В этом пакете вы найдете еще одно письмо, которое касается информации, которую, как мне кажется, вам следует знать. Вы наверняка помните, что я не раз предпринимал попытки сообщить вам об этих фактах до вашего отъезда в Лондон. Поскольку преуспеть в этом мне не удалось, я воспользуюсь возможностью теперь, чтобы описать их для вас».

Линдсей скомкал письмо в руке. Ярость бурлила в крови, и он, отборно выругавшись, сорвался с дивана. Наклонившись, чтобы поднять с пола другое, свернутое письмо, которое Миддлтон вложил в свое сухое послание, Линдсей прошел мимо испускавшей соблазнительный пар минеральной ванны и направился к тканевой перегородке, за которой скрывался другой диван. Там его ждал серебряный поднос. Точно так же, как и лакированная коробочка с опиумом.

Бросив еще не прочитанное послание Миддлтона на диван, Линдсей сдвинул крышку с коробки и перерыл ее содержимое в поиске привезенных из Константинополя маслянистых комочков, которые принесли бы ему утешение. Обнаружив желтую маковую коробочку, он разломил ее на две части и извлек черные, похожие на семена кусочки. Линдсей уставился на эти кусочки, лежавшие на ладони, ненавидя их – нуждаясь в них.

Черт побери, неужели это было то, что ему действительно нужно?

По правде говоря, теперь это стало всем, о чем он мог думать. Линдсей боялся, что опиум отныне был единственной вещью, которую он хотел, – возможно, даже больше, чем Анаис.

Подняв глаза от опиумной коробочки, он отыскал взглядом инкрустированную перламутром и нефритом трубку, лежавшую на подносе. Будет ли опиума достаточно, чтобы заполнить пустое место в душе Линдсея, оставленное Анаис?

Он задумчиво рассматривал письмо, борясь с желанием прочитать его – или все-таки выкурить целую коробочку и погрузиться в сон на несколько дней, чтобы потом пробудиться, не помня ничего из событий последних недель.

Как же ему поступить: прочитать письмо и причинить себе еще больше боли или отключиться от мира и не чувствовать вообще ничего?

«Отгородись ото всего!» – кричал разум Линдсея. Он потянулся к трубке, чтобы погрузиться в забвение, руки затряслись, завозились с опиумом, но отнюдь не желание поскорее забыться делало его таким неловким. Это был страх. Линдсей знал, что творил. Он тащился по пути саморазрушения, шел, подобно своему отцу, этой темной и грязной дорожкой. Шаг за шагом, он следовал по стопам отца, не отставая, все больше погружаясь в порок. Топя эмоции в субстанции, которая помогала проваливаться в спасительное бесчувствие.

Пальцы задрожали, не сумев удержать спичку, и Линдсей обжег кончик пальца прежде, чем сумел осветить фитиль, нагревавший горелку. Отмахнувшись ото всех своих мыслей и чувств, Линдсей положил опиум на иглу и принялся нагревать до тех пор, пока тот не начал пузыриться. Добившись нужной степени мягкости, он снял комочек с иглы и перекатывал между пальцами до тех пор, пока консистенция не стала идеальной.

Было время, когда это действо казалось ему ритуалом. Игрой обольщения. Он думал, что это забавно. Считал это невинной шалостью. Сном на облаке чувственности. Теперь это превратилось в потребность. Не было никакой красоты в ощущении опиума, нагревающегося между пальцами. Никакого соблазнительного предвкушения в ожидании первого прилива удовольствия, обжигающего кровь. Отныне существовало лишь нетерпение. Гнев. Линдсей не мог дождаться, когда ощутит вкус опиума. Горел желанием заставить наркотик действовать.

Наконец первые несколько дымных завитков начали подниматься от медной горелки к трубке. Линдсей поспешил сорвать с шеи платок и дернул пуговицы на рубашке. Откинувшись назад, он потянулся к трубке и поднес ее ко рту, ощущая теплоту пара на щеках. Сделав глубокую затяжку, он вдохнул дым, заполняя парами опиума легкие до тех пор, пока не почувствовал, что они вот-вот лопнут. С медленным выдохом Линдсей выпустил минимум дыма, наблюдая, как тот поднимается к потолку его шатра в логове удовольствий.

Взгляд Линдсея наткнулся на послание Роберта Миддлтона, заставив задуматься: о чем же мог поведать ему доктор? Определенно, ни о чем важном, что могло было бы исправить последствия событий прошедших недель.

Сделав еще две затяжки, Линдсей выпрямился и потянулся к письму. С нарастающим эффектом от опиума он мог найти в себе силы, чтобы прочитать послание.

Сломав печать, он развернул бумагу и стал разбирать торопливый почерк Роберта Миддлтона.

«Она мучительно переживала схватки весь день, в одиночку, и рядом не было никого, кто помог бы ей или предложил поддержку. И это – первое, в чем я раскаиваюсь».

Сердце Линдсея упало. Еще одна ложь. Анаис сказала, что родовые муки не были чрезмерно долгими. Что Броутон был с ней, заботился о ней. Почему она солгала? Почему решила преподнести эту историю именно так, чтобы Линдсею было легче? Неужели считает его таким уж слабым и уязвимым? Боже, он что, в самом деле настолько слаб?

Линдсей взглянул на горелку и опиум. Он сказал матери, что попытается вернуть себя самого, и все же был здесь, снова курил трубку – потому что не мог справиться с собственными эмоциями, с этой болью, занозой сидевшей внутри. Да, Линдсей был слаб – и не мог больше отрицать это.

«Мой брат прибыл в тот маленький коттедж, чтобы навестить Анаис, и обнаружил ее на последнем этапе схваток. Он помчался обратно в дом, чтобы привезти меня, и, когда мы добрались до коттеджа, стало очевидно: роды вот-вот начнутся. Производя на свет вашу дочь, Анаис держалась бесстрашно, не издала ни единого звука, и я не мог не ощущать благоговейный трепет перед ее спокойствием и самообладанием.

Все шло исключительно хорошо до того момента, когда послед не смог отделиться от стенок матки. Именно тогда началось кровотечение, яркое и обильное. Было так много крови – намного больше, чем я видел за всю свою жизнь! Я начал паниковать – и потратил впустую немало ценного времени, метался в страхе, тогда как должен был использовать все свои профессиональные навыки и знания, все, чему меня учили. И это – второе, в чем я раскаиваюсь. В свою защиту скажу, что никогда еще не сталкивался с такими осложнениями при родах, как те, которые постигли Анаис. Так много крови – потоком текущей крови! Это обескуражило меня, заставило почувствовать себя беспомощным».

Губы Линдсея обхватили трубку, и он вдохнул дым снова, потом еще раз… Он курил до тех пор, пока кровавые мальчики не замелькали перед глазами. Утолив острое желание вдохнуть опиум и придя в подобие согласия с самим собой, Линдсей опять погрузился в чтение.

«После моих усиленных попыток отделить послед вручную стало очевидно, что Анаис потеряла слишком много крови – боюсь, все ее тело кровоточило так, что вокруг меня натекали красные лужицы. В ушах все еще стоит стук ее крови, которая струилась по бокам кровати, капала на деревянные половицы.

Я благополучно справился с отделением последа и сумел остановить кровотечение, и все же, полагаю, немногое можно было сделать для того, чтобы восстановить количество крови, которое она потеряла.

К счастью, Анаис оставалась без сознания большую часть этого тяжкого испытания. До сих пор не могу забыть, как перед глубоким обмороком она смотрела на меня этими широко распахнутыми, испуганными глазами – в этих глазах ясно читался весь ужас приближающейся смерти. И не премину заметить вам сейчас, что ее последними словами в тот ужасный момент были: „Позаботьтесь о моем ребенке“.

Опасаясь, что уже подвел ее в жизни, я решил не поступать точно так же и со смертью. Поэтому попросил брата привезти мою жену и, не заботясь о травме, которую Маргарет сама пережила не более чем две недели назад, попросил ее стать кормилицей ребенка Анаис.

После неудачных преждевременных родов в груди моей жены осталось достаточно молока, чтобы кормить ребенка. Тогда наши дни и ночи были заполнены заботами о малыше и удовлетворением всех потребностей моей пациентки, которая по-прежнему не приходила в себя. Я боялся худшего, когда спустя почти два дня у нее началась лихорадка. Я вынужден был констатировать, что Анаис определенно не сможет больше цепляться за жизнь».

Прижимая дрожавшие пальцы к глазам, Линдсей пытался остановить слезы, хлынувшие в пелене опиумного тумана. Анаис так нуждалась в нем, а он бросил ее – потерянную и одинокую… Проводил дни напролет в праздности и жалости к себе, любимому, пока Анаис из последних сил боролась, пытаясь произвести на свет его ребенка.

«Мы заботились о девочке с ночи ее рождения. Было не слишком трудно притворяться перед слугами, что этого ребенка родила Маргарет, ведь мы не делили отчаяние от потери своего собственного малыша ни с кем, кроме моего брата. Лишившись двух предыдущих детей, мы решили сохранить смерть нашего третьего ребенка в тайне, оставив это только между нами. Поскольку никто не знал о том, что Маргарет потеряла дитя, окружающие предположили, что ребенок, плач которого они вдруг услышали из нашей спальни, был нашим собственным.

Несмотря на высокую температуру и ощутимую потерю крови, Анаис пришла в сознание на шестой день после родов, наконец-то обретя ясный разум и избавившись от лихорадки. Наверное, будет лишним рассказывать вам, сколько слез облегчения было пролито, когда мы увидели ее наконец-то открывшей глаза. Наверняка не стоит упоминать и о том, какие душевные муки испытывали все мы, когда Анаис осознала, что не может заботиться о ребенке так, как должна делать это мать.

Никогда не забуду, как выглядела Анаис, когда спустя две недели после родов попросила моего брата отвезти ее домой. Тот прощальный взгляд, которым она одарила своего ребенка, будет преследовать меня всегда. Ни на мгновение не допускайте даже мысли о том, что она отдала дочь ради того, чтобы облегчить собственное положение. Ни на мгновение не допускайте даже мысли о том, что ее решение было поступком испорченной женщины – о нет, это был поступок настоящего ангела!

Мы никогда не забудем нашего ангела. Мы никогда не забудем, что именно благодаря вам двоим наше самое заветное желание осуществилось.

Не исключено, что однажды вы сможете примириться с тем, что произошло, и научитесь находить удовлетворение от осознания того, что ваша любовь друг к другу сделала нашу жизнь неизмеримо ценнее».

Письмо выскользнуло из рук Линдсея. У него осталось лишь два варианта действий. Плакать – при том, что он не позволял себе подобного проявления чувств долгие годы, – или снова взяться за трубку. Принять решение было нетрудно. Ощущение трубки в руках было таким знакомым… А вот от слез он давно отвык.

Анаис прошла по длинному мраморному коридору и остановилась перед деревянной дверью, обшитой тяжелыми панелями. Она постучала, подождала ответа. Никто не отозвался. Открыв дверь, Анаис увидела лорда Уэзерби, спящего на диване. Рядом с ним лежала жена, ее голова устроилась на его плече. Они обнимали друг друга.

Анаис медленно, заторможенно обернулась, осознавая: что-то не так. В доме было слишком тихо. Слуги двигались бесшумно. Дом словно окутало пеленой – тяжелой, мрачной завесой.

Линдсей…

Приподняв юбки, Анаис выбежала из комнаты и устремилась вниз по коридору. За окном шел дождь, и дворецкий повесил ее зонтик и пальто сушиться на крючок. Анаис пронеслась мимо вешалки-стойки, поскользнулась на луже дождевой воды и с размаху влетела прямо в пару раскинутых сильных рук, которые тут же надежно обвились вокруг нее.

– Линдсей? – спросила Анаис, задыхаясь в чьих-то объятиях. Но стоило поднять взор, как она увидела мрачное лицо Уоллингфорда. – Отведи меня к нему, – потребовала Анаис, вырвавших из цепких рук приятеля, но тот потянулся вперед и крепко схватил ее за запястье:

– Он ни за что не захотел бы, чтобы ты видела его в таком состоянии, Анаис. Я обещал…

– Мне решительно наплевать, что ты ему обещал! Тогда я пойду сама. Я знаю, где его искать.

Отпустив ее руку, Уоллингфорд жестом попросил Анаис двигаться вперед. Они оба знали, куда идти. Отворив дверь бывшей оранжереи, Анаис увидела, что комната купалась в отблеске свечей, их приглушенный свет отражался в завесах из оранжевого и розового шелка.

– Он там, – показал Уоллингфорд. – За пологом.

Собираясь с силами, Анаис подошла к шелковому шатру, уже известному ей гарему Линдсея. Дрожавшей как осиновый лист рукой она распахнула полог и… задохнулась от ужаса, закрыв рот ладонью.

– Он просто спит, – успокоил камердинер, забирая серебряный поднос и валявшиеся вокруг приспособления для курения. – Он проснется через несколько часов.

– Д… давно он в таком состоянии? – спросила Анаис, еще ближе подходя к Линдсею и ни на мгновение не отрывая взгляда от его безвольно распластавшегося тела.

Линдсей тихо и неглубоко дышал – Анаис едва могла сказать, дышит ли он вообще.

– Не знаю, миледи. Когда он пришел, меня здесь не было.

За окном уже стемнело – долгие часы прошли с тех пор, как Анаис оставила Линдсея потерянно стоявшим у церкви Святой Анны.

– Как известно, он может пребывать в наркотическом угаре дни напролет, леди Анаис. Ну-ну, не стоит так изумляться. Он придет в себя.

Дни? Зашуршав тафтой платья, Анаис опустилась на колени рядом с обмякшим телом Линдсея. Боже праведный, он выглядел так, словно был объят смертельным сном! Анаис потянулась к руке Линдсея, крепко сжала ее между своими грудями, но он по-прежнему не двигался. Даже не шелохнулся, не дал понять, что ощущает присутствие Анаис.

– Я… я должна была его видеть, – прошептала она, все так же пристально, не мигая, глядя на Линдсея. – Как бы то ни было, я всегда знала, что мое место здесь, между ним и опиумом.

Подняв глаза, Анаис увидела, как за ней внимательно наблюдает Вэлери. Чувствуя, как по щекам струятся слезы, она провела дрожавшей рукой по черным кудрям Линдсея – он давно не заботился о стрижке, и волосы теперь спадали длинными волнами.

– Он не поблагодарит вас за это, миледи. На самом деле вы увидите другую сторону человека, которого, как вам казалось, вы всегда хорошо знали.

– Он не причинит мне боли, – еле слышно произнесла Анаис. Убежденность прозвучала в ее тоне, когда она взглянула на мужчину, которого никогда не перестанет любить, никогда не перестанет желать видеть частью своей жизни. – Он никогда не поднял бы на меня руку в гневе.

«Только в страсти», – добавила она уже про себя.

– Теперь им управляет красный дым.

– Нет, – пробормотала Анаис, снова разражаясь слезами. – Это не так. Он – глубже и выше этого, сударь. Он – умный, чувствительный человек. Он сделал так много всего замечательного для других, включая меня саму и мою семью. Он давно стал главой семьи, кормильцем своей матери, своего отца. С младых лет он нес на плечах все бремя обязанностей и принимал эту тяжкую ношу без единой жалобы. – Нет, Вэлери, – уже кричала Анаис, сжимая руку Линдсея, – в его душе заключено намного больше, чем известно всем остальным! Я знаю это. И всегда знала. Я лишь до поры до времени пыталась заставить себя забыть об этих его качествах.

«Нас связывают крепкие узы, и они не должны оборваться. Пообещай мне, – просил он той ночью в конюшне. – Пообещай, что та цепь, которая связывает нас, никогда не разорвется».

Помнится, тогда Анаис сказала, что всегда будет связана с ним. Что ее сердце навечно будет принадлежать ему.

Сегодня днем Анаис твердила себе, что с нее хватит, что она не хочет наблюдать, как Линдсей убивает себя этим опиумом. Она пыталась убедить себя, что хочет начать жизнь заново, с чистого листа. Покончить с прошлым. Жить без Линдсея.

Это работало, о да! Всего несколько часов. До тех пор, пока Анаис не начала размышлять о своем будущем и не поняла, что каждый раз непроизвольно возвращается к думам о Линдсее. Он был кем-то неизмеримо большим, чем этот обкурившийся опиумом призрак. Да, его одолевали пороки, но под завесой ошибок скрывался самоотверженный, великодушный человек, который сделал бы что угодно для каждого, кому потребовалась бы его помощь. Мужчина, который холил бы ее и лелеял, защищал бы ее – любил бы ее – такой, какая она есть. Он был прекрасным человеком – внутри и снаружи. Анаис понимала это точно так же, как и осознавала: она никогда не смогла бы полюбить другого мужчину так, как любила Линдсея.

Он стоил борьбы, слез, душевных мук. Они через столько прошли, стали так близки! Слишком близки, чтобы поворачиваться друг к другу спиной.

«Эта цепь, которая связывает нас, никогда не разорвется, – пообещала она любимому. – Этого не произойдет, Линдсей. Клянусь».

Анаис взглянула на любимого через свои растрепавшиеся локоны и увидела, что он по-прежнему спит. Полная решимости, она прижала руку к груди, словно собирая все силы, которые у нее были.

– Вместе мы одолеем всех демонов. Ты должен в это верить. Ты должен.

Глава 27

Сквозь густую пелену тумана Линдсей услышал, как она поднялась с дивана, и шелк, мягко шурша, скатился по бархату. В завесе густого дыма до его слуха донеслось щелканье пуговиц, которые выскальзывали из своих петель. Разгоряченная кровь забурлила в венах, стоило ему представить, как платье сползает с ее тела. Шелест смятого шелка приковал все внимание, будя его страстные желания.

Сквозь поднимающиеся с трубки пары он наблюдал, как шелковое платье легко и плавно скользит вниз вдоль ее спины, к талии, потом падает на пол. Ее руки вспорхнули вверх, поднявшись над головой, и он увидел очертания ее груди, полной и мягкой, когда она надежнее скрутила свои волосы в пучок, закрепив прическу шпильками. А потом она обернулась, изящно скользнула сквозь пелену опиума и опустилась перед Линдсеем на колени. Она по-прежнему напоминала ему ангела. Вероятно, она всегда будет ангелом, его светлым ангелом.

– Я знал: если буду курить достаточно долго, ты обязательно вернешься ко мне, – прошептал Линдсей, поймав пальцем один из выбившихся из прически золотистых локонов. – Почему ты плачешь, мой ангел? – Он смахнул слезу, выкатившуюся из ее глаза.

Анаис хранила молчание. В его опиумных мечтах она никогда не произносила ни слова. Никаких разговоров. Только любовь. То, что могло быть сказано словами, красноречиво говорили их тела.

– Твои слезы причиняют мне боль. Позволь мне осушить их и заменить слезами удовольствия.

Коснувшись Анаис, Линдсей почувствовал, как ее тело сначала содрогнулось, потом смягчилось под нежным скольжением кончиков его пальцев. На ней была надета лишь тонкая сорочка – самая простая, без каких-либо украшений, – так что ничто не мешало созерцать соблазнительные груди, обтянутые нежным хлопком. Линдсей ладонью ощущал ее кожу – теплую, податливую. Сердце Анаис ровно билось под его рукой, когда он потянулся к лямочке сорочки и стянул ее вниз, обнажая молочно-белую кожу.

– Как это возможно, что ты становишься все более красивой? – спросил Линдсей, когда одна из сочных грудей опустилась ему в руку. – Как это возможно – продолжать страстно желать тебя еще больше, чем прежде?

Анаис улыбнулась, на глазах расцветая от лестных слов и заставляя сердце Линдсея ныть от острой боли. Как бы ему сейчас хотелось действительно видеть свою желанную среди этого дыма!

И все же Линдсей мог явственно ощущать аромат французских духов, которые источала Анаис той ночью, когда он впервые занимался с ней любовью. Даже сквозь опиумные пары он мог улавливать утонченную цветочную композицию, соединенную с собственным, уникальным ароматом Анаис.

Даже в затуманенном сознании всплывали воспоминания о том, как он вдыхал запах этих духов, скользя вниз по ложбинке между ее грудями. Эти сладостные образы вдохновили Линдсея, и он потянулся к подолу сорочки, потянул его вверх и медленно стащил тонкую ткань через голову Анаис. Теперь любимая была голой, полностью обнаженной перед ним, и Линдсей принялся изучать ее тело – внимательно, жадно, словно оценивал рабыню на базаре. Анаис не возражала. Она никогда не делала этого – только не в его снах.

Направляемая рукой Линдсея, Анаис покорно легла на бок, ее спина оказалась перед ним. И Линдсей рассматривал ее гладкую кожу, то, как та пылает в сиянии свечей. Он следовал за мерцающими отблесками, ведя пальцами по ее спине, потом ниже, к бедру и изгибу сочных ягодиц. Стоны наслаждения слетали с губ Анаис, убеждая Линдсея продолжать ласки, и он крепче прижал свою обольстительницу к дивану. Теперь Анаис лежала на животе, а Линдсей, будто оседлав ее, нависал сверху. Ароматный дым вылетал из его рта, и Линдсей смотрел, как серые пары обвивали ее шею и плечи, просачиваясь сквозь ее кожу. Это зрелище разгорячило Линдсея, и возбужденный член начал пульсировать, желая погрузиться в манящую расселину между ягодицами Анаис.

Линдсей провел губами по ее коже, наблюдая, как дым продолжает окутывать ее тело подобно широкой ленте серого шелка. Эта картина была столь эротичной, столь гедонистической, что Линдсей снова взял трубку, глубоко вдохнул, потом выдохнул дым. Причудливые спиральки пара поплыли над ее бедрами, лаская ягодицы и скрываясь между складками лона.

Когда Анаис застонала и призывно распахнула бедра, Линдсей обрушил на нее поток чувственных ласк. Он поглаживал ее тело руками, касался ее кожи губами, любя ее в плотной завесе дыма, неистово выдыхая остатки опиума из легких. Сейчас Линдсеем владели два безрассудных чувства – забытье и страсть. Опиум и Анаис. Но здесь, в его фантазиях, эти двое стали единым целым.

Кровь Линдсея загустела, тело обмякло. Он пребывал в высшей стадии навеянной дурманом эйфории и, казалось, парил над облаками. Линдсей захмелел от Анаис и предвкушения скорого, неминуемого наслаждения. Он мог купаться в этом блаженном ожидании часами, отдавшись на милость восхитительной волны чувственности.

Спешить было некуда. И Линдсей не торопился, медленно проводя пальцами вниз по ноге Анаис, с наслаждением касаясь внутренней поверхности ее бедра. Разведя полукружия пышных ягодиц, он погладил лоно, скользнув членом по влажной дорожке, которую только что сам обнажил. Анаис молила Линдсея воссоединиться с ней, когда он провел языком вдоль ее спины – мужское естество плавно скользило по ее коже, имитируя сладостную близость, которой так жаждала Анаис.

Его имя, в мольбе сорвавшееся с уст столь желанной женщины, произнесенное ее хриплым шепотом, казалось воплощением манящего искушения, но Линдсей устоял перед настойчивым желанием овладеть Анаис прямо сейчас. О нет, ему нужно было основательно распалить, возбудить любимую, чтобы она ощутила по меньшей мере половину того экстаза, в котором купался он сам. Линдсей хотел, чтобы Анаис подхватил тот же бурный поток вожделения и сладострастия.

Вытащив шпильки из ее волос, он растрепал пучок, позволив локонам свободно спадать по ее плечам. Взял шелковистые завитки в пригоршню, коснулся их, а потом отпустил, позволив снова рассыпаться в беспорядке. Ах, Линдсей так хотел ощутить мягкость этих волос, ниспадающих по его телу, так хотел сжимать их в сладостном крике оргазма!

– Как же сильно я хочу тебя, Анаис! – прошептал Линдсей, переворачивая ее на спину. Когда он взглянул на красивое лицо возлюбленной, она улыбнулась и протянула к нему руки. – Мне нужно почувствовать твой жар, мое тело в твоем.

– Прекрасно, Линдсей. Разве ты не знаешь, что я отдала бы тебе все, что ты только ни пожелаешь?

– Все?

Анаис кивнула, предоставляя ему полную свободу действий, безропотно вручая ему свое тело. Собственное тело Линдсея томительно напряглось в ответ, когда она погладила его по волосам.

– У тебя такая восхитительная кожа, – прошептал Линдсей, коснувшись губами ее шеи. – Такая нежная, такая отзывчивая к моим прикосновениям…

Его губы захватили сосок Анаис, упругий и розовый. Втянув эту прелестную жемчужинку ртом, Линдсей принялся посасывать ее, от чего та стала еще тверже.

– У твоей кожи вкус опиума и женщины – это настоящая амброзия! – промолвил он, скользнув рукой по животу Анаис и ниже, к ее распахнутым бедрам, уже увлажнившимся от вожделения. – А здесь ты источаешь вкус желания. Как и всегда.

Его пальцы прижались к лону Анаис, касаясь клитора. Сквозь дым, поднимающийся с забытой трубки, Линдсей внимательно смотрел на нее, читая по лицу ответ на свои ласки.

– Я люблю звуки удовольствия, слетающие с твоих губ, – сказал он ей, еще раз проведя большим пальцем по клитору. – Я хочу снова услышать, как ты задыхаешься, когда я – в тебе.

Анаис наклонилась ниже, и Линдсей не смог удержаться от желания сжать ее лицо в ладонях и коснуться ее губ. Это был медленный, провокационный поцелуй, его язык умело имитировал то, что так жаждал совершить напрягшийся член. Анаис застонала, и язык Линдсея проник еще глубже. Когда ее руки скользнули по его животу, Линдсей не отпрянул. Как же нужны ему были прикосновения Анаис! Ее губы… В его мечтах она всегда знала, что ему требовалось, и этот раз не стал исключением. Она взяла разбухший ствол в руку, поглаживая его. Линдсей был твердым, абсолютно готовым вторгнуться в ее соблазнительное тело, заниматься с ней любовью много-много часов.

Прервав горячий поцелуй, Анаис провела губами ниже, по шее Линдсея, его соску, который принялась ласкать, кружа над ним языком и омывая его. Электрические разряды пробежали сквозь тело Линдсея, когда ее губы смелее запорхали над его сосками. Взяв пышные груди в ладони, он нежно поглаживал их и выпустил лишь тогда, когда Анаис скользнула ниже и ее рот оказался у его живота. Мгновенно, без предупреждения, она схватила разбухшую головку члена, втянув ее между своими надутыми губками. Прерывисто вздохнув, Линдсей запустил пальцы в волосы Анаис, откидывая их так, чтобы иметь возможность наблюдать за ней. Прелестница продолжала свои смелые ласки, а он толкал бедра вперед, снова и снова заполняя ее рот всей своей длиной. Как же изумительно она выглядела – здесь, в его тайном опиумном притоне, стоя на коленях и глубоко захватывая ртом мужское естество!

– Я хочу дойти до оргазма вот так, – горячо выпалил Линдсей, наблюдая, как язык Анаис скользит по всей длине члена. Его пальцы, державшие золотистые локоны, сжались в кулак, когда удары его бедер стали резче и сильнее. Но тут Линдсей неожиданно отпрянул от Анаис и потянулся к ее лону. – Еще рано, мой ангел. У нас осталось еще несколько часов – прежде, чем ты покинешь меня.

На лице Анаис отразилось замешательство, но Линдсей не придал этому значения и, взяв ее за руку, помог перевернуться на бок.

– Одновременное наслаждение, – объяснил он, распахнув ее бедра и прикоснувшись губами к блестящему лону. Еще смелее обнажая самую сокровенную частичку тела Анаис и одной рукой удерживая ее открытой, Линдсей провел языком по пухлым розовым складочкам. В этот же самый миг Анаис, ставшая вконец раскованной, даже распущенной, принялась ублажать его толстый ствол своим сочным, соблазнительным ртом.

Это было пьянящее, безрассудное, вызывающее наслаждение зрелище: Анаис, прекрасная и обнаженная, ласкающая член в завесе мерцающих между ними опиумных паров. Линдсей не мог сказать, сколько они тешили друг друга, двигаясь в унисон, но он воспарил к вершине экстаза так, как и мечтал: их тела крепко переплелись, Анаис ласкала его мужское естество, а он – ее сверкающее, сочащееся влагой лоно.

Стоило Линдсею извергнуть семя, как он снова стал твердым. Так было всегда в эти восхитительные моменты, когда он мечтал об Анаис под действием опиума. Ее лицо покоилось на его бедрах, и Линдсей, откинув голову на подушки, подтянул возлюбленную вверх, поближе к себе. Помнится, прежде он уже грезил об Анаис, сидевшей на его груди, пока он пробовал на вкус манящее лоно. Анаис нравилось это тогда, ей нравилось это и сейчас – Линдсей понял реакцию своей желанной, когда услышал ее стон и почувствовал ее дрожь. Анаис была красивой и распутной, ее тяжелые груди влекли, приглашая к новым чувственным удовольствиям. Он довел Анаис до оргазма языком дважды, возможно, даже трижды, прежде чем выпустил из объятий, позволив наконец-то вспорхнуть на свой вздыбленный ствол. Линдсей опустился на колени и, покачиваясь, принялся пронзать ее тело, все крепче сжимая ее ягодицы ладонями. Его проникновения были глубокими, медленными, достаточными для того, чтобы заставить Анаис задыхаться с каждым ударом. Их соединенные тела стали скользкими от пота. Влажные золотистые волосы связывали их вместе, цепляясь за кожу Линдсея подобно тому, как руки Анаис цеп ля лись за его шею. Они покачивались вместе, тела двига лись синхронно, в одном превосходном ритме, их дыхания идеально совпадали. Ощущение близости ее мягких грудей, царапанье ее сосков о его торс вершило совершенство их союза.

Теперь Анаис находилась в таком же экстазе, как и Линдсей, хмельная от страсти, наслаждения, которое он ей дарил. Она обнимала Линдсея так, словно не собиралась больше покидать его – никогда.

Прошло несколько часов, а опиумный дым по-прежнему наполнял комнату. Мозг Линдсея был замутнен, затуманен, его тело горело огнем. Открыв глаза, Линдсей увидел лежащую под ним на животе Анаис. Он провел рукой по ее спине, прижавшись бедрами к ее бедрам. Потом принялся медленно погружать в лоно член… туда и обратно… туда и обратно в медленном, ленивом ритме. Его палец проник между ее ягодицами, потирая и кружась в маленькой сморщенной дырочке, которая манила его, вызывая желание исследовать то, о чем он не смел прежде и думать.

Он занимался этим многие, многие часы – овладевал Анаис снова и снова, в каждой возможной позе, и все же не мог до конца насытиться ее стонами и криками, обликом ее, принимающей член, ощущением ее влагалища.

Качнувшись рядом с Анаис, Линдсей потянулся к ее запястьям, обвил пальцами тонкие кости. Подняв руки Анаис над ее головой, он устроился сверху, снова задвигавшись туда и обратно, пронзая ее тело своим твердым стволом.

– Я могу продолжать сколь угодно долго, Анаис, – прошептал Линдсей, прижавшись губами к ее шее. – Я могу брать тебя вот так всю ночь.

Ресницы Анаис затрепетали, ее губы приоткрылись, когда он еще глубже проник в нее.

– Ты можешь делать все, что пожелаешь.

Он принялся покачиваться еще резче, с каждым ударом усиливая свою хватку на ее запястьях.

– Я не хочу тебя отпускать… не хочу тебя отпускать никогда, – процедил Линдсей сквозь стиснутые зубы, обрушивая на нее град неистовых, резких выпадов.

Он не взорвался внутри тела Анаис, вместо этого поспешно отпрянул от нее и выплеснул семя на ее ягодицы. Увидев, как член пульсирует напротив расселины пышной попки, он проник раздутой головкой между сочных полукружий. Нависнув сверху, Линдсей стал покачиваться вверх-вниз, наблюдая, как в который раз овладевает ею. Он с изумлением подумал о том, что опять стал твердым, но Анаис между тем уже заснула, их переплетенные руки сжимали ее грудь.

Линдсей лег рядом с Анаис, отбросил влажные волосы с ее лба и залюбовался красотой своей единственной. Любовь к ней почти уничтожала его, поглощала всего, до остатка. Ах, этот светлый ангел, лежавший сейчас рядом с дьяволом! Линдсей действительно оказался настоящим чудовищем, когда приподнял ногу Анаис, положил ее себе на бедро и снова погрузился в желанное тело, плавно задвигавшись в розовом лоне. Еще крепче обнимая любимую, он медленно покачивался, соединившись с ней в одно целое, позволяя ей проваливаться в глубокий сон. Линдсей тоже постепенно погружался в дремоту, глубоко зарывшись в тело Анаис. Они крепко прижимались друг к другу, окутываемые остатками завесы его бесплотной любовницы.

Два безрассудных чувства, напомнил себе Линдсей. Забытье и страсть. Анаис вдруг пошевелилась, ее ресницы затрепетали и распахнулись. Она взглянула на него, ее глаза казались остекленевшими, подернутыми пеленой страсти. Линдсей дернулся вперед, позволяя ей ощутить всю твердость члена. Его палец проник в самую глубину тела Анаис, найдя манящую дырочку между ее пухлыми ягодицами. Глаза Анаис удивленно округлились, когда член закачался в одном ритме с движениями пальца. Взяв ее сосок в рот, Линдсей принялся неистово ласкать его, снова и снова распаляя Анаис. Пронзив ее одним резким выпадом, он в то же мгновение заполнил ее пальцем. Анаис выгнулась и, крича от блаженства, принялась царапать ногтями плечи Линдсея.

«Прекрасный падший ангел, – думал он, наблюдая, как любимая тает от страсти в его объятиях. – Ну почему ты не можешь остаться со мной навеки?»

Солнечный свет струился сквозь большие окна, и Линдсей поморщился от яркости этого сияния. Почему Вэлери не задернул занавески этим утром? Черт возьми, Линдсей попробовал пошевелиться, но конечности были вялыми, словно желе, а голова кружилась от остаточного эффекта опиума. Боже, эти солнечные лучи только усиливали физические страдания! Голова и пальцы тряслись. Определенно, ему требовалась хорошая доза опиума.

– Вэлери! – заорал Линдсей, призывая камердинера.

Но упрямец явно не желал приходить ему на помощь. О нет, хозяина бросили в одиночестве, чтобы он справлялся со всеми проблемами самостоятельно! Ворча, Линдсей вытер лицо и вдруг поймал себя на мысли о том, каким пресыщенным кажется тело. Обычно после ночи в компании опиума он чувствовал себя весьма расслабленным, но это ощущение пресыщенности было совсем иным.

Бросив взгляд вниз, на свое тело, Линдсей осознал, что полностью обнажен, и с изумлением отметил, каким необычайно твердым был этим утром. На липкой от пота коже сохранился аромат секса, смешанный с запахом опиума. Проклятье, что же творилось здесь прошлой ночью?

Взор наконец-то прояснился, и, повернув голову на подушке, Линдсей увидел гриву спутанных золотистых волос, разметавшихся под его рукой. Он остолбенел, не в силах собраться с мыслями, и внезапно почувствовал, что не может дышать. Сев прямо, он заметил, что устроившаяся рядом женщина тоже была обнаженной, ее восхитительно округлые ягодицы так и манили провести по ним ладонью.

Линдсей потянулся вперед и дрожащими пальцами коснулся неподвижно лежавшей женщины.

– О боже! – вскричал он, внезапно обретая способность двигаться – обретая способность мыслить. – Анаис! – Смахнув волосы с лица женщины, он обнаружил знакомые, любимые черты. – Что же я наделал? – снова и снова спрашивал себя Линдсей, рассматривая каждую клеточку ее тела и ища признаки нанесенных им ран. – Боже праведный, что же я с тобой сотворил?

Он не мог вынести и мысли о том, что причинил Анаис боль. Неужели этот сон о ней прошлой ночью, полный восхитительных любовных игр, был реальностью? Как же это могло произойти? Неужели она была здесь все время, все то время, пока он курил?

От осознания этого Линдсею стало дурно. Анаис, его единственная и обожаемая Анаис видела его в самом худшем из всех возможных состояний, и он обращался с ней как с последней шлюхой из притона Чана!

– Анаис, открой глаза, мой ангел, – молил Линдсей.

Пальцы сильно дрожали, и он спрашивал себя: объяла ли его тело острая потребность в опиуме, или это страх за Анаис заставлял так отчаянно, неистово содрогаться? Она все еще крепко спала, и Линдсей обнял ее за плечи, тихонько укачивая в своих руках. Дым довел ее до этого. Дурная привычка Линдсея сделала с ней это. Он обнимал Анаис, наблюдая, как вздымается и падает ее грудь. Так и лежал рядом с ней, прижимая к себе и осознавая, что произошло самое худшее. Опиум в итоге поборол и Анаис.

Глава 28

– Почему ты это сделала?

Анаис через плечо взглянула на Линдсея, который сидел прислонившись к стене. Он не баловался опиумом с прошлой ночи, но сейчас, когда день был в самом разгаре, по-прежнему, казалось, находился под действием наркотика.

Вопрос Линдсея удивил Анаис, заставив задуматься. Что он хочет узнать: почему она занялась с ним любовью прошлой ночью или почему вернулась в его дом теперь, когда все между ними было решено и бесповоротно кончено в церкви?

Не отрывая от Линдсея взгляда, Анаис, одетая лишь в тонкую простую сорочку, направилась к нему. Вэлери оставил перед дверями комнаты чайный поднос с бутербродами и бисквитами. Анаис поела, но Линдсей не взял в рот ни крошки, даже немного чая не выпил.

Анаис налила чашку и протянула ему. Линдсей потянулся было за чаем, но сжал ее запястье и опустил его вниз, чтобы взять чашку из ее руки и отставить в сторону.

– Почему, Анаис?

– Потому что я обещала тебе, что узы, которые связывают нас, никогда не оборвутся, я не допущу этого. Потому что между нами больше нет тайн, Линдсей. Скрывать больше нечего. И стыдиться тоже нечего.

– Я причинил тебе боль? Твои запястья, там, где я держал их, красные. Я был… грубым. Бесцеремонным.

– Нет, ты был пылким. Я отдалась тебя вся, зная всю глубину твоей страсти и признавая свою страсть к тебе.

– Ты не должна была видеть меня в таком состоянии… Боже мой…

– Твои чувственные желания объяснялись лишь эффектом от опиума, – спросила она, смахнув волосы с его глаз, – или это были твои истинные желания, обращенные ко мне?

Линдсей поднял на нее серьезный взгляд:

– И ты еще спрашиваешь об этом? Разве не можешь ответить сама, Анаис?

– Именно поэтому я и пришла к тебе, Линдсей. Потому что меня влечет к тебе, как бабочку – к огню. Моя страсть к тебе этой ночью была настоящей, и я знала: то, что ты чувствовал ко мне, тоже было неподдельным, истинным. Ты ощущаешь это на самом деле, а не потому, что тобой управляет опиум. Ты был так честен в своей страсти, Линдсей! А еще тебе нужно было побыть с той, кто искренне тебя любит. С той, кто желает тебя – такого, какой ты есть.

Закрыв глаза, Линдсей с досадой стукнул кулаком по своему согнутому колену.

– Я никогда, ни за что на свете не хотел, чтобы ты видела меня таким. Если бы я только мог отыграть все назад, даже пожертвовав теми часами, что мы провели в восхитительных любовных играх, если бы я только мог смыть все воспоминания обо мне таком из твоей памяти!

– Не говори так! – взмолилась Анаис и взяла его за руку. – Не волнуйся обо мне, Линдсей. Пожалуйста…

– Я хочу остановиться, – выпалил он, – но я… я не могу. – Голос дрогнул, и Линдсей, собравшись с силами, продолжил: – Я не могу остановиться. Даже теперь, осознавая, что ты видела меня с самой плохой стороны, сгорая от стыда за это, я все еще ловлю себя на том, что ищу глазами этот проклятый поднос с трубкой. Я жажду этого, Анаис. Готов умереть за то, чтобы ощутить трубку в своем рту и дым в своих легких.

Прямота, с которой говорил любимый, разрывала ей сердце. Когда Анаис попросила Уоллингфорда и Вэлери запереть ее с Линдсеем в бывшей оранжерее, ей казалось, она знает, с чем имеет дело. Теперь она не была в этом так уверена.

– Мне необходим опиум, – произнес Линдсей дрожащими губами. – Эта потребность пронзает мое тело, сейчас я дрожу и ощущаю этот дым носом. – Словно в подтверждение своих слов он громко засопел. – Я больше не управляю опиумом, Анаис. Он управляет мной. Я должен употреблять его.

– В таком случае борись.

Он поднял на нее глаза, сиявшие от слез.

– Ты должна уйти.

– Я не уйду, Линдсей. Я тебе обещала.

– Почему ты так поступаешь, когда ничего, ничего важного в моей жизни уже не осталось? – взревел Линдсей. Вскочив с дивана, он принялся мерить комнату шагами, мечась, словно зверь в клетке. – Почему вынуждаешь меня бороться, когда не осталось того, ради чего стоило бы жить?

– Что ты имеешь в виду? Впереди у тебя полноценная, насыщенная жизнь. Блестящее будущее в сфере финансов и парламенте, работа ради того, чтобы сделать страну лучше, усовершенствовать ее для тех, кому не повезло родиться аристократами, как нам.

– Ну как ты не понимаешь, – продолжал бушевать он, – что единственное, ради чего у меня, возможно, получилось бы бросить, – это любовь к тебе? Это ты, только ты…

Между ними повисла напряженная тишина.

– Не стоит останавливаться ради меня. Брось ради себя самого, Линдсей.

– Я не могу. Не могу сделать это прямо сейчас, Анаис. Знаю, у меня нет ни малейшего права говорить это тебе – только не после того, что я натворил, – но правда заключается в этом: единственное, что, возможно, помогло бы мне выйти из тьмы, – это шанс, что в конце туннеля я смогу встретить тебя, ждущую меня там, на свету.

Анаис сжала ладонями лицо Линдсея, заставив посмотреть ей в глаза:

– Я буду там, Линдсей. Клянусь тебе, я буду там, я буду ждать тебя.

* * *

Линдсей чувствовал себя так, будто кости вот-вот вырвутся из плена державшей их кожи. Он потел, зевал, все тело было усеяно противными мурашками. И еще эти спазмы – боже милостивый, все внутри словно переворачивалось вверх дном, а острая боль постоянно напоминала о том, в чем он так отчаянно нуждался.

Неугомонный, терзаемый страданиями, Линдсей не мог обрести покой ни на мгновение. В сознании судорожно метались мысли, каждый раз возвращаясь к одному – неудержимой тяге к опиуму.

– Расскажи мне, как это обычно происходит, – попросила Анаис.

Она зарылась пальцами в его волосы, причесывая непокорные пряди, и Линдсей закрыл глаза. Его голова покоилась на коленях Анаис, он держался как можно ближе к любимой, пытаясь преодолеть неуклонно возрастающую потребность в опиуме.

– Это состояние достигнет пика примерно через три дня, – пробормотал Линдсей, стараясь не думать об ожидающем его аде. – Это будет не самое приятное зрелище, Анаис. Сейчас я жалею о том, что повел себя так эгоистично. Тебе не стоит оставаться здесь.

– Не говори глупостей, – прошептала Анаис. Она потерла его виски круговыми движениями, чтобы немного успокоить, и предложила: – Почему бы тебе не попытаться уснуть, Линдсей? Я буду здесь всякий раз, когда тебе понадоблюсь.

– Ты нужна мне сейчас, – промолвил он, чувствуя, как очередной приступ боли сжимает все внутри, так сильно, что слезы невольно льются из глаз. – И все же я боюсь того, что могу сотворить. Я не обходился без опиума много лет, Анаис. Я… я даже не знаю, кто я без него.

Линдсей сжал ее кисть своей дрожащей рукой. Анаис успела принять минеральную ванну, искупавшись в мыле с ароматом жасмина. Ее кожа была мягкой, благоухающей, и он приложил ее ладошку к своей груди, сжимая так крепко, что кожа могла покраснеть. Потом он водил по тонким венам на руке Анаис, наблюдая, как ее пальцы переплетаются с его пальцами.

– Ты можешь выдержать это, Анаис? – спросил Линдсей, ища ее глаза своими. Он плакал, слезы беззвучно струились по его щекам. – Боже, можешь ли ты вынести все это, видеть меня таким, ничтожным, слабым?

Она смахнула слезы Линдсея и еще крепче, не дрогнув ни на мгновение, с незыблемой силой сжала его руку:

– Я верю в тебя, Линдсей.

И тогда он заплакал уже всерьез. Обхватив руками талию Анаис, он зарылся лицом ей в живот и зарыдал, как маленький ребенок.

– Мне так жаль, Анаис, что я оказался таким! Ты заслуживаешь мужчину намного лучше меня, и держать тебя здесь заложницей, вынуждая остаться, заставляя давать обещания…

– Тсс… – прошептала она, ободрительно потирая его спину. – Я здесь – не заложница.

Линдсей взглянул на нее сквозь мерцающие в глазах слезы.

– Я не достоин тебя, но знаю, что не смогу пройти через это без тебя.

– Линдсей, ты заслуживаешь намного больше. В свое время ты это поймешь.

Он не верил Анаис, но и спорить с ней не собирался. Просто лежал, устроив голову у нее на коленях, чувствуя, как ее пальчики перебирают его волосы, глядя на нее. Он пытался думать о будущем – и не мог даже попытаться взглянуть так далеко. Увы, он видел не дальше находившегося у дивана стола, на котором когда-то лежал его опиум.

– Мне жаль, что я не могу взять назад ту ночь, Анаис, когда я попробовал гашиш.

Она прикрыла его рот тонкими пальчиками:

– А мне жаль, что я не могу взять назад свое опрометчивое решение солгать насчет отъезда во Францию. Но какой смысл размышлять об этом? Сожаления съедят нас изнутри.

Кивнув, Линдсей отвел взгляд. Они надолго погрузились в молчание, а потом Анаис взглянула на любимого и спросила:

– О чем ты сейчас думаешь?

Его глаза лихорадочно заблестели.

– Честно?

Она кивнула.

– Об опиуме.

В ее глазах отразилась глубокая печаль, хотя Линдсей почувствовал, что решимость в ее душе только окрепла.

– Я не могу обманывать тебя, Анаис. Опиум, подготовка к курению, сам процесс, позволяющий забыться в его власти, – все это неотступно преследует меня, не выходит из головы. Независимо от того, насколько привлекательной может быть мысль о тебе, даже ее недостаточно, чтобы полностью побороть эту тягу.

– Я понимаю.

Линдсей кивнул, зная, что она действительно понимает. Он утомился, лишь сознание активно работало, то и дело напоминая о потребности закурить. Анаис потирала виски Линдсея, голова которого по-прежнему покоилась на ее мягком животе. Он еще крепче прижался к своей спасительнице и закрыл глаза, пытаясь отыскать в глубине души внутреннюю силу и уверенность в себе, которыми когда-то обладал.

А потом Линдсей погрузился в сон, пытаясь не бояться того, что ему принесет пробуждение.

Анаис проснулась в темноте от звука громко отдававшихся по плиточному полу шагов Линдсея. Он тяжело дышал и яростно ругался, роясь в ящиках стола.

– Куда они дели опиум? – зарычал он, бросая пустую коробку на пол. Та с размаху ударилась о плитку, оставив на ней трещину. – Забрали. Все забрали!

– Линдсей, вернись в постель.

– Где этот проклятый опиум? – что было мочи заорал он. – Боже праведный, ты не можешь ждать, что я так просто остановлюсь! – Линдсей уже задыхался от ярости и бессилия. – Пожалуйста! – взмолился он, бросаясь к возлюбленной и стягивая ее с дивана, на котором они спали. – Это совсем небезопасно, Анаис, вот так останавливаться. Это пристрастие к опиуму заставляет меня в буквальном смысле из кожи вон лезть!

– Это – единственный путь.

– Это – не единственный путь! – крикнул он и, оттолкнув ее, снова принялся лихорадочно шарить в ящиках. Линдсей явно находился во власти набиравшего силу бреда. Это оказалось намного более пугающим, чем ожидала Анаис. И что было еще тревожнее, она совершенно четко знала: это – только начало. – Выпусти меня отсюда! – скомандовал он, резко обернувшись к Анаис. – Всего на несколько минут. Мне нужно выйти наружу, глотнуть воздуха.

– В этой комнате достаточно воздуха, Линдсей. – Она зажгла свечу, чтобы лучше видеть его.

– Не надо. – Голос Линдсея в сумраке казался безучастным, лишенным даже намека на эмоции. – Я не хочу, чтобы ты видела меня таким… изголодавшимся, зависимым, грубым.

Из груди Линдсея вырвалось неистовое рычание, и он снова заметался по комнате.

– Просто… позови Вэлери и дай выйти наружу. Я не уйду надолго. Клянусь. Я вернусь.

– Линдсей, ты ведь обещал, что постараешься!

– Постараюсь. Завтра. Но сегодня вечером… этим вечером мне нужен опиум, Анаис. Я… я могу постепенно сокращать дозу. Отвыкать от наркотика медленно. Ты не можешь ждать от меня, что я вот так запросто брошу. Черт побери, я с ума схожу! Мне нужен опиум, причем прямо сейчас, немедленно!

– Если ты сдашься, Линдсей, то потеряешь все.

– Включая тебя, полагаю, – резко бросил он, запустив руки в свои волосы и вновь принимаясь беспокойно мерить шагами комнату. – Именно это ты и имеешь в виду? Ты уйдешь и ни разу не оглянешься. Выходит, я должен выбирать, в каком из двух своих пристрастий я нуждаюсь больше. В тебе или в опиуме.

– Линдсей, если ты позволишь этой тяге одержать над тобой верх сегодня вечером, ты никогда не избавишься от нее.

– Я и не хочу избавляться от нее! – пронзительно закричал он, поворачиваясь к Анаис. – Ну неужели ты не понимаешь? Я хочу опиум. Хочу ощутить его вкус своим ртом, почувствовать, как он проникает в мою кровь и бежит по венам. Мне это необходимо!

– Я понимаю, это трудно…

– Трудно? Черт возьми, да что ты вообще знаешь об этом? Ты никогда не страдала от такой зависимости, никогда не проходила через нечто подобное. О боже, Анаис, пожалуйста! Разве ты не понимаешь? Неужели ты не способна почувствовать, как тело кричит, как оно молит об этом?

– Я понимаю, Линдсей.

– Тогда позови Вэлери. Пожалуйста. Просто позови его.

Анаис чуть не уступила, услышав, какие боль и мука звучали в его голосе. Линдсей страдал физически и морально, и она не знала, как ему помочь.

– Анаис?

– Нет, Линдсей. Трясясь от ярости, он понесся к двери и принялся дергать за ручку.

– Позови его. Анаис подошла к двери и потянулась к его руке:

– Нет, Линдсей.

– Я сказал, позови Вэлери! – гаркнул он.

– Отойди от двери, Линдсей.

– Нет, я сказал позови Вэлери, Анаис, или… или я…

– Ты ничего мне не сделаешь, – тихо произнесла она, накрывая ладонью его кисть и пытаясь ослабить хватку его пальцев на ручке двери.

– Я хочу выйти из этой треклятой комнаты!

– Я знаю, – отозвалась Анаис, принимая Линдсея в свои объятия.

– О боже, как это больно! – вскричал он, крепко прижимаясь к Анаис и кладя голову ей на плечо. – Ты понятия не имеешь, насколько больно, Анаис.

Если эти страдания напоминали то, что чувствовала она сама, наблюдая, как Линдсей проходит через тяжкое испытание, то это была такая нестерпимая боль, которую, должно быть, не мог причинить и сам дьявол.

Анаис вдруг почувствовала, как ей на ключицу упали горячие слезы.

– Я не могу выдержать это.

– Да, ты можешь, Линдсей.

– Нет, – покачал головой он. – Это слишком изощренная пытка. Моя голова… она буквально вопит, моля об опиуме. Я… я могу причинить тебе боль, Анаис, поднять на тебя руку. Чувствую, что готов сделать это – только ради одного-единственного шанса раздобыть опиум.

– Ты никогда не поднял бы на меня руку, Линдсей. Ты никогда не заставил бы меня страдать, я точно знаю.

– И все же я уже делал это, не так ли?

– Тсс, – прошептала Анаис, еще крепче сжимая его в объятиях. – Этот шторм пройдет.

– Я не смогу вынести новый шторм.

– Нет, ты вынесешь, ты сможешь. Я никогда не видела тебя сильнее, Линдсей. Ты можешь побороть эту зависимость. Ты обязательно возьмешь над ней верх.

Линдсей дрожал в ее руках, прижимаясь все сильнее:

– Не оставляй меня, Анаис.

– Я никогда тебя не покину. Когда ты откроешь глаза, Линдсей, я буду рядом.

Его пальцы, безудержно дрожа, с нежностью коснулись ее губ.

– Обещаешь, мой ангел? Она поцеловала его пальцы:

– Обещаю.

– Прими со мной ванну, Анаис, – попросил Линдсей. Он взял ее за руку и повел к минеральной ванне. Там он снял с себя брюки, потом взялся за подол сорочки и стянул тонкую ткань через голову Анаис. – Возможно, вода заберет боль из моего тела. А твои руки, Анаис, – сказал Линдсей, приподнимая ее над полом и опуская в ванну, – заберут боль из моей души.

Они вместе скользнули в теплую воду. Анаис прижалась к Линдсею, обвив его тело руками и ногами так, чтобы иметь возможность ласкать его и нашептывать ободряющие слова ему на ухо.

– Ты очень сильный, Линдсей. Ты выдержишь все. Я в это верю.

Линдсей посмотрел на Анаис, перехватил ее взгляд в лунном свете, вползшем в комнату через окна. Потом неистово захватил ее губы своим ртом.

– Забери меня ото всех этих мучений, – взмолился он. – Заставь забыть обо всем, кроме тебя.

Нежный ротик Анаис уже ласкал его подбородок, начавший покрываться щетиной. Ее губы нашли его шею, взметнулись вверх у кадыка, когда Линдсей с усилием глотнул – она поцеловала этот напряженный кадык, и Линдсей почувствовал, как весь обмяк в ее объятиях. Он крепче сжал Анаис за талию, ощущая, как ласково плещется вокруг них вода. Руки возлюбленной погладили плечи и руки Линдсея, которые все еще отчаянно дрожали, потом мягко провели по мускулам груди, успокаивая его, лаская его…

Она совершенно точно знала, в чем нуждался Линдсей, и давала ему это – так легко, так восхитительно. Без вопросов, без оговорок.

Боже, ему так требовалось это, думал Линдсей, закрыв глаза и позволяя Анаис касаться своего тела. Ему необходимо было ощутить ее нежность, почувствовать ее силу, словно он мог впитать эту мощь и убежденность, забрать все это у Анаис, чтобы упрочить собственную поколебавшуюся решимость. Ему отчаянно требовалось воссоединиться с Анаис, осознать, что ему все еще принадлежит частичка ее – частичка, которой владел только он один.

Линдсей знал, что она делает это не из жалости. Анаис делала это из-за любви, из-за страсти, которую они питали друг к другу. А он… он был достаточно слаб, чтобы позволять ей это – нет, он молил бы Анаис продолжать, если бы ей вздумалось прервать эти прикосновения и порхание губ над его шеей. Он нижайше просил бы ее не останавливаться. Но Анаис не заставляла его умолять. Сейчас она точно знала, в чем он нуждался – почти так же сильно, как в опиуме. Это были ее нежные прикосновения, способные избавить его тело от страданий, а его душу – от острой, ноющей боли.

Линдсей желал подарить Анаис наслаждение, погрузиться в ее сладкое лоно и попробовать ее на вкус. Почувствовать, как пальцы любимой тянут и сжимают его волосы, когда она парит на вершине экстаза… Но он был слаб, он был эгоистичен. Он хотел, чтобы Анаис – всего один только раз! – продемонстрировала ему свою плотскую любовь. Взяла его тело в свои собственные руки и показала ему, как много он для нее значит.

Губы Анаис скользнули вниз по горлу Линдсея, ее пальцы играли с его сосками, затвердевшими, горящими от ее прикосновений. Тело Линдсея было готово, оно жаждало взять все, что предлагала ему Анаис. Трепеща от предвкушения и возбуждения, он нетерпеливо дернул бедрами, подталкивая член к верхушке ее бедер. Потребность погрузиться в тело Анаис была неистовой, первобытной, почти всепоглощающей, и Линдсей толкнул бедрами еще резче, ища вход в лоно – упругое и теплое, жаждавшее принять его.

– Позволь мне дать тебе это, – прошептала Анаис у щеки Линдсея, потянувшись к его яичкам и сжимая их в руке.

Он застонал, накрывшее его ощущение было таким прекрасным – и все же недостаточным. Анаис играла с Линдсеем, дразнила его, заставляла пылать страстным жаром, а потом потянулась к члену и принялась поглаживать его вверх и вниз. Эти неспешные ласки заставили Линдсея стиснуть зубы в стремлении получить нечто более резкое и быстрое, то, что заставило бы его излить семя в руку Анаис. И все же он не собирался требовать или диктовать. Он хотел, чтобы Анаис изучала его, любила его так, как желает сама.

– Позволь мне попробовать убрать эту боль, – прошептала она, проводя кончиком пальца по раздутой головке, уже сочившейся семенем от нетерпения.

– Только ты, мой ангел, – судорожно выдохнул Линдсей, когда Анаис припала губами к его соску. – Теперь я чувствую только тебя, одну тебя. Хочу одну тебя и то блаженство, которое ты мне даришь.

Боже, она заставила боль во всем теле утихнуть, омыв соски Линдсея языком и погладив член более резкими взмахами, заставившими мужское естество еще сильнее набухнуть и отвердеть. Член метался между их телами, и Линдсей чувствовал близость лона Анаис, которое касалось его бедра и уже сочилось влагой желания. Вздыбленный ствол оказался между ее шелковистыми бедрами, и Линдсей позволил Анаис вспорхнуть наверх. Его руки скользнули по спине Анаис, метнулись вниз, к полным ягодицам, и он скользнул между пышными полушариями кончиком пальца. Вода была теплой, но Линдсей ощутил мурашки, пробежавшие по коже любимой, когда Анаис закачалась в такт с ним, по-прежнему лаская его рукой, – доставляя удовольствие себе, она одновременно дарила блаженство ему.

Она отдавала Линдсею все. Произнесенные шепотом слова любви, свое пышное, с соблазнительными изгибами тело, прижимавшееся к нему… Она распалила Линдсея до такой степени, что он едва не изверг семя в ее ладонь, потом охладила его пыл, но лишь для того, чтобы снова довести до грани оргазма.

Это было медленно и красиво… Первый раз, когда она овладевала им сама, взяв инициативу в их любовных играх в свои руки. Анаис знала, как коснуться Линдсея, как заставить его застонать, но знала ли она, как сильно он нуждался в ней теперь? Как отчаянно ему требовалось оказаться внутри ее, чтобы заполнить пустоту в своей душе – ту самую пустоту, которую оставила она после себя, когда они расстались? Знала ли она, как жизненно необходимо было Линдсею воссоединиться с ней, чтобы заставить неистового демона, кричавшего в его голове, замолчать?

– Ты так нужна мне, мой ангел! – молил Линдсей, и его дыхание касалось уха Анаис. – Ты ведь убережешь меня ото всех невзгод, правда?

Он упрашивал ее, ощущая, как тонкие пальчики кружатся над раздутой головкой, размазывая семя, которое уже начинало сочиться. Он молил ее снова и снова, наслаждаясь тем, как лоно скользит по его бедру, как оно трется о его кожу в такт поглаживающей руке Анаис.

Боже, его голос был таким слабым, полным боли и страстного желания! Линдсей подумал, что вот-вот заплачет, и в то же мгновение Анаис поцеловала уголок его глаза, смахивая соленую капельку губами.

Любимая знала, что ему требовалось, знала, что значит одно простое слово – «пожалуйста», – сказанное в пылу страсти прерывистым шепотом.

Анаис распахнула перед Линдсеем свое тело и направила член в лоно, медленно отдавая себя ему, чтобы он мог обнимать, прижиматься крепче, заполнять ее собой.

Зарывшись лицом в золотистые волосы, Линдсей позволил ей любить себя – делать то, в чем он так безрассудно, отчаянно нуждался.

Не было никаких слов, лишь судорожные дыхания, стиснутые руки и губы, жадно ищущие друг друга. Анаис медленно покачивалась на нем, сознательно замедляя темп так, чтобы Линдсей мог ощутить каждое движение, каждое содрогание ее тела, пока она надежно обнимала его. А потом он изверг в нее семя, трепеща всем телом, вскрикивая, но отнюдь не из-за потребности в опиуме. Анаис заставила Линдсея забыть об этом. Отныне он видел только ее. И хотел в своей жизни лишь одного – быть рядом с женщиной, которая крепко-крепко прижимала его к себе, позволяя беззвучно плакать в ее объятиях. Он нисколько не стыдился этих слез, чувствуя лишь облегчение от осознания того, что его тайна стала известна, что демон, засевший внутри, медленно изгоняется из него. И облегчает его страдания Анаис – женщина, которая ничего ему не должна. Женщина, которая любит его, несмотря на все его недостатки. В их общем прошлом были и другие чувственные воссоединения, но никогда прежде их разделенная страсть не была столь прекрасной и всепоглощающей, как теперь. Это было нечто особенное – то, как Линдсей сжимал Анаис в кольце своих дрожащих рук и плакал, не стесняясь чувств, как он шептал ей на ухо слова, заставлявшие его самого верить.

– Любовь все перенесет. Все вытерпит, – напомнил Линдсей. – С нашей любовью так и будет, ведь правда?

Анаис кивнула и сильнее прильнула к нему.

– Но сможет ли она вынести это, Анаис? Этого демона, который так беспощадно удерживает меня в своих когтях?

Она коснулась его лица и с нежностью поцеловала:

– Моя любовь может вынести это, она обязательно вытерпит все, Линдсей. Я буду здесь, рядом, когда ты откроешь глаза. Я дам тебе все, абсолютно все, что потребуется, чтобы облегчить твои мучения.

Глава 29

Спустя два дня Линдсея, который по-прежнему воздерживался от употребления опиума, настиг абстинентный синдром. Его постоянно била дрожь, тело выкручивало судорогами. Организм не мог принимать жидкость и твердую пищу, и, даже когда желудок был пустым, Линдсея все равно выворачивало наизнанку над ночным горшком. Анаис неотступно находилась рядом, массируя спину любимого, вытирая его лоб холодной тканью. Других сцен, подобных так напугавшей ее, когда Линдсей требовал выпустить его из комнаты, не происходило. Но случались все-таки моменты, в которые Анаис опасалась, что Линдсей сойдет с ума от своей тяги к опиуму. В иное время он сам отдалялся от нее. Тогда Анаис не могла тенью следовать за ним, ей оставалось лишь умолять Линдсея выйти из крепко державшего его сумрака. Были и другие мгновения, когда Линдсей совсем пал духом, срывался и плакал – от боли физической и моральной. В такие моменты Анаис понимала, что он окончательно потерялся в глубинах собственной души и нестерпимых мучений последних нескольких недель. Она боялась, что Линдсей никогда не сможет обрести себя, но он возвращался – и всегда к ней одной.

Линдсей плюнул в миску, выкашливая остатки желчи. Анаис тут же вытерла его рот и положила на лоб новую повязку из чистой ткани. Пот лил с Линдсея градом. Но Анаис это не оттолкнуло. Она обвила его руками, крепко прижала к себе. И Линдсей вновь провалился в мирный сон в ее успокаивающих объятиях.

Он спал большую часть дня, пробуждаясь только от приступов рвоты. Иногда он стонал и метался во сне. И тогда Анаис понимала, что все его тело объято острой болью. Чтобы облегчить страдания Линдсея, она растирала его руки и ноги или, если он был в состоянии подняться, помогала ему погрузиться в минеральную ванну – последнее средство, похоже, лучше всего приводило его в чувство.

На этот раз Анаис даже побрила Линдсея, пока он лежал в ванне.

– Мой милосердный ангел, – сказал Линдсей и улыбнулся впервые за последние несколько недель.

Это бритье неожиданно оказалось самым сокровенным, самым интимным действом, заставившим их стать друг другу ближе, чем когда бы то ни было. Позже они расслабились в воде, прикасаясь друг к другу, шепча нежные слова, принимая поддержку друг друга. Этот час, проведенный в воде, истощил силы Линдсея, и Анаис помогла ему вернуться на кровать, где он тут же заснул блаженным тихим сном под простыней.

Не существовало больше тайн, нечего было скрывать. Они любили друг друга, несмотря на ту боль, которую друг другу причинили. Они попросили друг у друга прощения в этой сумеречной тиши.

Будущее, хотя и по-прежнему весьма неопределенное, вдруг предстало в ином свете – мерцающем свете надежды, которого не было еще четыре дня назад.

– Любовь моя? – окликнул Линдсей, с усилием глотнув пересохшим горлом.

В комнате царила тишина, и он поднял голову, ища взглядом Анаис. Она спала в кресле. Темные круги залегли под ее глазами, она заметно похудела. Отметив это, Линдсей нахмурился. Ему нравились ее пухлые прелести, ее соблазнительные округлости. Анаис так заботилась о нем, что совершенно забыла о себе самой. Что ж, настало время Линдсею вернуть долг, воздать ей за доброту и внимание.

Поднявшись с дивана, Линдсей почувствовал, что тело все еще болит, зато голова постепенно проясняется. О тяге к опиуму теперь напоминал лишь еле слышный шепот в сознании, а отнюдь не оглушительный рев, который донимал Линдсея в самом начале его мучений. Линдсей был голоден: он осознал это, когда желудок громко заурчал – впервые за многие месяцы.

Линдсей преодолел короткое расстояние, отделявшее его от Анаис, и поднял ее на руки. Она не шелохнулась, даже ресницы не затрепетали. Она была измождена, его ангел. О да, она всегда была его светлым ангелом! Она была единственной, одной-единственной, которая могла провести Линдсея через весь этот ад прошедших дней и ночей. Она всегда была рядом, ни на мгновение не покидая Линдсея. Верная своему слову, она всегда оказывалась поблизости, стоило ему открыть глаза. Конечно, случались моменты, когда он не хотел ее видеть, ужасные моменты, когда он жаждал заменить ее трубкой с опиумом. Но были и другие времена, когда руки Анаис, ее тело были единственным, что помогало ему оставаться в здравом рассудке.

Линдсей поцеловал любимую, нежно коснувшись ее брови. И слова, которые они повторяли, сжимая друг друга в объятиях в теплой воде спасительной ванны, их мантра, которая придавала силы пережить тяжелое испытание, сами сорвались с его губ.

– Моя любовь к тебе никогда не умрет, Анаис. Никогда.

Он наконец-то обрел мир с самим собой. И это было хорошим началом.

– Ты хотел поговорить со мной?

Линдсей оглянулся через плечо, увидев Броутона, стоявшего в дверном проеме кабинета. Кивнув, Линдсей пригласил друга войти и указал ему на пустое кресло у камина:

– Я… – Линдсей проглотил стоявший в горле комок и вперился взглядом в окно, собираясь с духом, чтобы продолжить. – Я должен умолять о твоем прощении, Гарретт.

Линдсей впервые за все время долгого знакомства обратился к нему по имени.

– То, как я вломился в твой дом, как говорил с тобой, все эти обвинения… – Линдсей наконец-то обернулся, чтобы взглянуть другу в глаза. – Я ошибался. Как же я ошибался, обращаясь с тобой вот так! Я знаю – как, впрочем, знал это и тогда, – что ты лишь пытался поступить правильно. Это было только…

– Тогда тобой управлял опиум.

Линдсей кивнул:

– Отчасти – да, но я не могу вечно обвинять в своем дурном поведении опиум. Как сильно мне бы ни хотелось переложить всю вину за произошедшее на опиум, я не могу этого сделать. Это был я. Только я несу ответственность за то, как ужасно обошелся с тобой. Я был разгневан, разочарован, оскорблен, – вздохнул он. – Я только-только узнал, что у меня есть ребенок. Ребенок, которого я хотел растить, но не мог. Ребенок, которого потерял по своей собственной вине. Я кипел от бешенства, готов был наброситься на любого, кто окажется рядом. Я видел вину всех, кроме себя самого. Я не хотел понимать и признавать, что и на мне самом лежит доля ответственности. Теперь я знаю, что должен был возлагать вину прежде всего на самого себя. Тому, что я тебе наговорил, нет оправдания.

Броутон кивнул и поднялся с кресла. Линдсей протянул ему руку:

– Спасибо тебе, Гарретт, за то, что защищал мою дочь и Анаис тогда, когда это следовало делать мне. Моя благодарность не знает границ. Ты – самый лучший из друзей. Ты всегда был для меня другом гораздо лучшим, чем я – для тебя.

Броутон крепко сжал протянутую руку и притянул Линдсея в свои ободрительные объятия.

– Слава богу, ты сделал это, – с чувством произнес Гарретт, – ты превозмог эту зависимость и вернулся к нам.

Линдсей похлопал Броутона по спине.

– Еще не в полной мере, увы, но, надеюсь, в ближайшее время это произойдет. Не буду лгать, с тех пор, как начал говорить с тобой, я успел подумать об опиуме дважды.

– Ты переборешь эту тягу, – пробурчал Броутон. – Ты обязательно победишь ее, я уверен. Черт возьми, Реберн, у меня и в мыслях не было заставлять тебя страдать!

– Сейчас я это понимаю. Просто на то, чтобы осознать это, мне потребовались время и хорошая встряска.

Броутон еще раз пожал ему руку, с энтузиазмом покачивая ее вверх-вниз:

– Давай больше не будем так резко высказываться друг о друге.

– По рукам!

Броутон уже собрался уходить, когда Линдсей остановил его.

– Я понимаю, что несколько преждевременно просить о новых одолжениях, но мне хотелось бы знать, могу ли я умолять о твоем снисхождении?

Кивнув, Броутон вернулся на свое место, приготовившись выслушать просьбу Линдсея.

* * *

Анаис вошла в коттедж и закрыла за собой дверь. Горел фитиль масляной лампы, стоявшей на комоде, огонь шуршал в кирпичном камине.

– Гарретт? Я получила твою записку. Ты хотел меня видеть?

Осмотревшись в доме, Анаис не заметила ни малейшего признака присутствия Гарретта. Хмурясь, она стянула перчатки и развязала атласные ленты, скреплявшие шляпу.

– Ты здесь? – снова спросила Анаис. Сложив свою накидку, она оставила ее на подлокотниках плетеного кресла, стоявшего у двери.

– Я здесь.

Анаис обернулась и увидела Линдсея, выходящего из двери уборной. На его руках сидела Мина, малышка прильнула к его груди, ее милое личико прижалось к его шее. Линдсей выглядел сейчас таким сильным, таким статным, благородным! Анаис вдруг осознала, что смотрит на того, прежнего Линдсея, героя ее юности, державшего на своей ладони весь мир.

Каждая тяжелая минута, проведенная взаперти с Линдсеем в тайном убежище, стоила того, чтобы увидеть его таким.

– Я попросил Гарретта написать тебе эту записку, Анаис. Это мне – нам – нужно было тебя видеть.

– А для… для чего… – принялась в волнении заикаться она, когда Линдсей, по-прежнему прижимая к груди ребенка, подошел ближе.

– Ты как-то сказала, что никогда не держала ее на руках. Это признание разбило мне сердце.

Линдсей остановился перед Анаис и смахнул упавшие на ее лицо локоны, убрав несколько завитков ей за ушко.

– Я был таким эгоистичным ублюдком! Я ведь вломился в дом Броутона и потребовал, чтобы мне дали увидеть дочь. Я и представить себе не мог, что ты ни разу даже не прикоснулась к ней!

– Я должна уйти, – пробормотала Анаис, чувствуя, как разрывается сердце, проклиная себя за то, что позволила взгляду скользнуть с лица возлюбленного вниз и остановиться на розовой щечке Мины, прильнувшей к горлу своего родного отца.

Линдсей схватил Анаис за запястье, удерживая рядом:

– Останься. В этом побеге нет никакого смысла. Мы – ты и я – и так все время бежим от своих демонов.

Анаис попробовала покачать головой, но Линдсей решительно сжал ее за запястье и потянул в сторону кровати, где и усадил, оперев спиной на подушки. Взглянув на Анаис своими сверкающими ярко-зеленым светом глазами, он положил Мину ей на руки.

– Вот так все и должно было сложиться – я, передающий нашу дочь тебе на руки.

Почувствовав тяжесть Мины на своих руках, Анаис и задохнулась от волнения, и зарыдала, и вскрикнула, и улыбнулась – целая гамма чувств посетила ее за это мгновение. Посмотрев вниз, на взъерошенные темные завитушки, она заплакала – крупные жгучие слезы покатились по щекам.

– Ты плачешь или смеешься? – спросил Линдсей, вытягиваясь на кровати рядом с ней. – Я вижу слезы, но и широкую улыбку тоже.

– О боже, Линдсей, она такая красивая! Я никогда… я не знала, что она настолько прекрасна. Она похожа на тебя. – Анаис улыбнулась ему сквозь слезы. – У нее твои непокорные, растрепанные волосы и твои глаза.

– Я тоже вижу в ней тебя. У нее форма твоего лица и твои щеки.

– Боже мой, поверить не могу, что это мы ее создали!

Линдсей засмеялся:

– Тем не менее это так! Я очень хорошо помню ту ночь. Это было восхитительно. Красиво.

– Спасибо, – прошептала Анаис, продолжая убаюкивать Мину на руках. – Спасибо тебе за это…

– Спасибо тебе за нее, Анаис. Даже несмотря на то, что она не может быть частью наших жизней в истинном смысле этого понятия, я благодарен тебе за нее. Я счастлив, что у меня было это время, проведенное с ней, – и я счастлив, что мы провели это время вместе с тобой.

Кивнув, Анаис вновь принялась укачивать Мину – туда-сюда, плавно, медленно, подмечая черты дочери и стараясь навсегда запечатлеть их в памяти.

Линдсей нежно провел кончиками пальцев по крошечной ручке Мины, которая теперь прижималась к груди Анаис.

– Я помирился с Броутоном. И от души поблагодарил его за то, что он заботился о тебе и Мине в тот самый момент, когда мне стоило побеспокоиться о вас, взять вас обеих под свою защиту.

– Я рада, что вы оставили разногласия в прошлом. Вы всегда были хорошими друзьями. Мне бы не хотелось вставать между вами.

– Ты всегда стояла между нами, Анаис. Я знал это. Давно чувствовал, что Броутон питает к тебе особую, нежную привязанность. Полагаю, именно поэтому мне так легко было поверить в то, что ты выбрала его.

– Гарретт любит меня, Линдсей, но не так, как ты думаешь.

– Почему ты не вышла за него замуж?

– Потому что чувство, которое связывает нас с Гарреттом, особенное. Это очень глубокая, преданная дружба, но между нами нет физического притяжения. Со временем я наверняка смогла бы полюбить его, но никогда не прониклась бы к Гарретту такой страстью, которую чувствую к тебе. Я не могла обмануть его, пообещав пылкий, полный чувственных удовольствий брак. Я никогда не дала бы ему этого.

Линдсей понимающе кивнул и пододвинулся к Анаис, чтобы забрать у нее Мину.

– Ты выглядишь уставшей, Анаис. Я знаю, какими тяжелыми были для тебя эти дни. Я заставил тебя пройти через сущий ад. Почему бы тебе не снять одежду и не скользнуть под одеяла? Я положу Мину рядом с тобой, и вы сможете поспать вдвоем.

– Мне не следует…

– Просто разденься до сорочки, Анаис. Ты можешь мне доверять.

Сон… Это слово сулило райское блаженство, и Анаис легко поддалась искушению устроиться на этих манящих покоем простынях и укрыться толстыми одеялами.

– У нас есть в запасе еще несколько часов, которые мы можем провести с Миной, Анаис. Поспи немного, а потом я тебя разбужу.

Оставшись в одной тонкой сорочке, Анаис отогнула уголок стеганого одеяла и скользнула в постель. Верный своему слову, Линдсей положил Мину на ее согнутые руки. Улыбнувшись ему, Анаис провела пальцем по контуру пухленьких щек Мины.

– Спи… – прошептал Линдсей, откинув волосы со щеки Анаис. – Спи.

Через мгновение он увидел, как веки Анаис потяжелели и закрылись. Еще некоторое время Линдсей лежал рядом, оперев голову на руку, и наблюдал, как Анаис и его дочь сладко спят вместе. Это была самая прекрасная картина, которую он только мог себе представить.

Глубокое, абсолютное ощущение правильности происходящего поселилось в его душе. Он любил эту женщину. Он любил этого ребенка. И готов был бороться за них и будущее, которое лежало на чаше весов.

– Линдсей? – сонно пробормотала Анаис, и ее веки медленно приоткрылись.

– Я здесь. – Не в силах и дальше сдерживать чувства, Линдсей наклонился и нежно коснулся губами ее уст. – Я здесь, рядом – навечно, Анаис.

Ее веки затрепетали, и она взглянула на него своими огромными голубыми глазами.

– Прощайте, и прощены будете, – произнес Линдсей, и его голос дрогнул. – Так это правда?

Анаис кивнула и прильнула к нему:

– Я лгала, когда говорила тебе, что любовь ушла, Линдсей. Она никогда не исчезала. Наоборот, становилась только сильнее. Эти дни, проведенные с тобой наедине, заставили меня в полной мере осознать это. Я люблю тебя. Нам суждено быть вместе в хорошие времена и плохие.

– Значит, мне не нужно больше ничего скрывать, да, Анаис?

– Да, Линдсей. Больше никаких тайн. Думаю, мы – такие, какими всегда были. Со всеми своими ошибками и чувствами.

– Ты можешь поверить в меня снова, Анаис?

– Да. А ты сможешь простить меня?

– Я уже это сделал. Анаис, как же сильно я тебя люблю!

– Поцелуй меня, Линдсей, – промурлыкала Анаис, и он, взяв ее за подбородок, взглянул ей в глаза. – Люби меня.

– Я буду любить тебя вечно. Со всем, что у меня есть, я буду любить тебя. – И Линдсей надел на палец Анаис простое, незамысловатое золотое колечко. – Я купил для тебя нечто большое и дорогое, но потом понял, что это было бы неправильно. Нам не нужно что-то вычурное, чтобы рассказать всему миру о нашей любви и взаимных обязательствах. Только эта простая полоска золота, без начала и конца. Совсем как моя любовь к тебе.

– Линдсей, – сказала Анаис, глядя на него сквозь слезы, – ты вернулся, ты снова прежний, мужчина из моих грез! Моя любовь к тебе никогда еще не была столь сильной. Я знаю, предстоят еще дни, недели изнурительной борьбы за тебя. Но я – рядом. В любой момент, всегда.

Линдсей сжал ее руку и поцеловал Мину в макушку.

– Сейчас я вижу мир иначе, Анаис. Будущее раскрашено яркими, светлыми красками. Не могу дождаться, когда же начнется эта новая жизнь! Это было так прекрасно сегодня – проснуться и увидеть тебя в конце туннеля, стоящей в луче света. Раньше я ощущал лишь страх, теперь у меня есть надежда. Спасибо тебе за это, мой ангел.

Прильнув друг к другу головами, они посмотрели на свою дочь, и чудесное ощущение покоя охватило их. Линдсей был прав. Будущее принадлежало им.

Эпилог

– О мой бог! – кричал Линдсей. – Клянусь, я дам обет целомудрия – на каждый день всей моей оставшейся жизни! Клянусь, Анаис.

Она глубоко вздохнула и задержала дыхание перед тем, как потужиться со всей своей силой.

– Очень хорошо, Анаис, – пробормотал доктор Торнли. – В следующий раз вам нужно будет потужиться подольше. Вы почти уже справились. Ну а вы, лорд Реберн, могли бы прекратить свои панические вопли и помочь вашей жене, придержав ее ноги.

Анаис, взмокшая от пота и изнуренная, обмякла у груди Линдсея. Он стоял на коленях, принимая на себя тяжесть ее тела и настаивая на том, что Анаис должна позволить ему сделать все, что требуется от человека, который вот-вот станет отцом.

– Еще одна схватка, – задыхаясь, с трудом произнесла она и, сделав глубокий вздох, снова начала тужиться изо всех сил.

– Боже мой, боже мой! – только и твердил Линдсей, когда показалась головка их ребенка.

– Да, конечно, Господа Бога сейчас с нами здесь нет, Реберн, так что вы могли бы подсобить вместо Него и приготовить полотенце, которое как раз лежит рядом с вами.

– Ладно, – проворчал Линдсей, и Анаис почувствовала, как его трясущиеся, заметавшиеся в панике руки принялись лихорадочно ощупывать покрывало кровати в поисках полотенца.

– Ну а теперь нужно как следует, медленно, спокойно потужиться, леди Реберн. Это усилие должно быть последним.

Хватило небольшого толчка, чтобы ребенка вытянули из ее утробы.

– Мальчик! – закричал Линдсей, когда доктор положил вопящего ребенка на протянутое им полотенце.

Врач тут же обернул малыша этим полотенцем и прижал извивающегося новорожденного к груди отца.

– Ты только посмотри! – прошептал Линдсей, и Анаис услышала, как дрогнул его голос. – Это наш сын, Анаис. Он такой красивый – ты такая красивая!

– И именно поэтому, – обратился доктор к студенту, который наглядно усваивал науку акушерства, – о присутствии на родах мужей, действительно помогающих своим женам, можно только мечтать. По мне, так все эти безумные папаши – настоящая, черт возьми, помеха! Они требуют больше хлопот, чем матери.

– Даже ваши шуточки, – бросил Линдсей, сердито глядя на доктора, – не могут испортить такой момент. Это было просто чудесно, невообразимо! – Вне себя от восторга, Линдсей коснулся губами брови Анаис. – Потрясающе, абсолютно невероятно! Думаю, следующего нашего ребенка я смогу принять самостоятельно.

– Ааах… – застонала Анаис, почувствовав еще одну схватку.

– Что такое, любовь моя? Что-то не так? – бросился к ней Линдсей, в его голосе зазвучала паника.

– А, это выходит послед, – объявил Торнли. – С этим вообще никаких проблем. – Ну а теперь, парень, – обратился доктор к своему ассистенту, – когда ты впервые стал свидетелем рождения ребенка, что насчет этого думаешь? Эй, парень?

Доктор обернулся через плечо, и его взгляд тут же скользнул вниз, на ковер.

– Думаю, – со смехом отозвался Линдсей, укачивая своего сына, – что этому парню стоило выбрать другой род занятий.

– Черт возьми, – резко бросил доктор, склоняясь над студентом и махая рукой над его бледным лицом. – Этот окаянный послед каждый раз их доводит!

Линдсей улыбнулся и наклонился, чтобы поцеловать Анаис и положить ребенка ей на руки:

– Спасибо тебе, Анаис, за нашего сына.

Она улыбнулась и ласково погладила мужа по щеке:

– Ты дашь мне несколько минут? Только потом обязательно возвращайся!

Линдсей увидел, что медсестра принесла таз с водой и стопку полотенец, перекинутых через руку. Торнли с трудом вытащил все еще находящегося в обмороке студента из комнаты, и из коридора до Линдсея донеслось громкое ворчание отца.

– Пойду сообщу матери и отцу новости. Но я скоро вернусь.

– Держи, – засмеялась Анаис, протягивая ему сына. – Ты ведь хочешь взять ребенка и похвастаться?

Линдсей тут же выхватил ребенка из рук жены и, крепко поцеловав ее, гордо прошествовал к двери.

– О, черт возьми, ну наконец-то! – грубовато брякнул Уэзерби, и Анаис услышала, как его голос смягчился и дрогнул от волнения. – Чтоб мне провалиться, мой мальчик, он – вылитый ты! В его жилах течет истинно наша кровь, не так ли?

– Совершенно верно, отец, – ответил Линдсей, и несколько слезинок выкатились из глаз Анаис, когда она услышала в его голосе гордость и любовь.

Спустя несколько часов, когда солнце село и в комнате зажгли масляные лампы, Анаис уселась на кровати с сыном у груди и мужем поблизости. Она смотрела, как длинные пальцы Линдсея поглаживали темные завитки на голове их ребенка, который жадно сосал материнское молоко.

– Сегодня я получил письмо от Миддлтона. Мы поступили правильно, позволив Мине остаться с Робертом и Маргарет, – пробормотал Линдсей, наблюдая, как жена кормит грудью их сына. – Девочка очень счастлива. А Миддлтон просто поглощен ею.

Анаис улыбнулась и провела кончиками пальцев по заросшей щетиной щеке супруга.

– Он говорит, Мина уже начала ходить, такое вот раннее развитие. Интересно, от кого же она это унаследовала? – поддразнил Линдсей, с нежностью касаясь губ Анаис. – Нам стоит купить ей пони. Любовь к верховой езде должна быть у Мины в крови.

– Она несколько мала для пони, ты не находишь?

Линдсей усмехнулся и подмигнул жене:

– Верховой езде все возрасты покорны, любовь моя.

– Чистая правда, – отозвалась она, глядя на сына.

– Анаис? – тихо окликнул Линдсей, убрав непокорный золотистый локон ей за ушко. – У тебя есть все, что ты хотела? Я имею в виду… ты счастлива?

– Достаточно счастлива для того, чтобы не стукнуть тебя от души, когда ты упомянул о еще одном ребенке.

– Выходит, ты очень, очень счастлива?

– Блаженно счастлива и по уши влюблена.

– Я тоже, – прошептал он. – Не могу представить себе жизни прекраснее той, которой я живу в этот самый момент.

Addicted

© 2009 by Charlotte Featherstone

«Одержимый»

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2012

© Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2012

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2012

Content

Шарлотта Физерстоун
Одержимый

Одержимый

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Эпилог