Иван Дубинин

Цезарь в тесте

Светлой памяти моего брата, Дубинина Владимира Ивановича, художника, поэта, тонкого юмориста, посвящаю.

Автор.

ГЛАВА 1

Синий глаз лежал на асфальте и нахально рассматривал прохожих. И хотя смотрел он, казалось бы, снизу вверх, все равно в его взгляде было что-то вызывающе-высокомерное. Все шарахались от него, пряча глаза, а я — ну вечно вляпаюсь в какую-нибудь историю! — подошла и взяла его в руки. Без век и ресниц этот обычный орган нашего тела выглядел как-то непривычно и даже диковато, как череп без волос, но был такой… теплый и нежный.

«Ну, зачем он мне?» — подумала еще я, но слишком поздно. «Буду твоим третьим глазом!» — вдруг произнеслось у меня в голове.

И не успела я опомниться — как круглый шарик подскочил на моей ладони и с треском вонзился мне в лоб. Я подскочила от удара и… проснулась.

Фу ты! И приснится же такое! Нет, надо прекращать чтение детективов на ночь! А то и во сне уже покоя нет. Я посмотрела на будильник. Было около шести часов утра. Вставать вроде бы еще рановато, но и заснуть нормально уже не получится. Я решила пока не подниматься, а обдумать новую ситуацию, в которой опять оказалась.

В тот день я добиралась домой на метро. Моя «копейка» находилась на ремонте после небольшой аварии. Нет-нет, не подумайте ничего страшного, вожу машину я достаточно аккуратно. Просто, эти мужчины за рулем — сплошное безобразие. Никакого, понимаете ли, такта и уважения к даме. Я ехала во втором ряду и вдруг случайно увидела справа от себя в витрине магазина удивительную шляпку. Вообще-то, я не очень люблю носить головные уборы, но именно эта так бы гармонично дополнила мой ансамбль из плаща и сапожек. Магазин со шляпкой быстро убегал назад, но я резко свернула вправо, чтобы припарковаться у тротуара. И уже мысленно примеряла на себе новый атрибут своего наряда, как вдруг мои уши резанул дикий визг тормозов, и меня резко швырнуло вперед. Голова сильно ударилась о лобовое стекло, но, к счастью, ни то, ни другое не пострадали. Видимо, они одинаковой прочности. Не знаю, откуда взялся тот злополучный «КАМАЗ», но то, что он явно не соблюдал дистанцию, мне было абсолютно ясно. Не буду воспроизводить здесь монолог разъярённого шофера. Что хорошего могут сказать недисциплинированные водители? Помню только, как он ошарашено замолк, когда я спокойно достала из сумочки кошелёк и спросила, сколько я ему должна за причиненный ущерб? Этот грубиян ошалело посмотрел на вмятый зад моей машины, на передок своего железного монстра, кстати, без единой царапинки, потом на меня и попятился назад. Вскочив в кабину, отчаянно газуя, этот горе-водитель умчался, даже не извинившись перед дамой. О шляпке теперь не могло быть и речи.

Так что я снова временно «безлошадная». И пользуюсь, как все простые граждане, общественным транспортом. Можно было бы взять машину у Нади или Владика, но они им самим нужны позарез. Да и, честно говоря, я люблю иногда проехаться «подземкой».

Я стояла на платформе, когда сверху, со ступенек выскочила растерянная, запыхавшаяся девица. Ее белые волосы растрепались, а симпатичное личико с умеренной косметикой сейчас обезобразилось гримасой страха. Она явно от кого-то убегала. Беглянка отчаянно завертела головой, в надежде вскочить в отправляющийся вагон, но — увы! — поездов нигде не было. Девушка забежала за колонну рядом со мной, судорожно выхватила из сумочки записную книжку, ручку и стала быстро что-то писать. Вырвав листок, она забегала взглядом по стоящим на платформе людям. Наконец наткнулась на мои вытаращенные глаза и подскочила ко мне:

— Умоляю Вас, помогите! За мной гонятся! Меня хотят убить! Передайте эту записку по адресу!

Со стороны соседнего перрона донесся шум приближающегося поезда. Девица сунула мне в руки бумажку и метнулась туда. Я посмотрела на свернутый листок. Там прыгающими буквами было написано: «Грибову Петру. Улица Каретникова, 43/68». Из-за колонны я уже не могла видеть эту странную особу. Но вдруг раздался отчаянный крик, затем визг экстренно сработавших тормозов, и начался переполох! Я вместе со всеми ринулась туда. Люди столпились у одного из первых вагонов и живо обсуждали только что происшедшее событие.

— Девушка под поезд попала!

— Она хотела первой сесть!

— Вот молодёжь пошла, нет бы старшим дорогу уступить!

Я сумела-таки пробраться к краю перрона и посмотрела вниз. Там под колесами лежало изуродованное тело моей несчастной незнакомки.

Не помню уже, как я добралась домой, ошарашенная всем случившимся. Но самое странное было в том, что, когда я открыла ту злополучную записку, там такими же нервными буквами был написан полнейший бред — «Цезарь в тесте».

Вдруг раздался негромкий щелчок и завизжал сошедший с ума будильник, который дождался, наконец, своего часа! Он лихо пустился в пляс на прикроватной тумбочке, исполняя свой любимый танец «7-40», радостно вопя от переполнявшей его свободы. Я привычно подскочила в постели, потревожив мопсих (они спят со мной) и уверенным жестом стукнула его пару раз по голове. Он обиженно затих, только четко стало слышно его недовольное ворчание: «Так ты… ты так? Так ты…ты так?». Вообще-то я не то, что люблю, а предпочитаю именно такие, советского типа, будильники. Они способны были поднять на работу любого труженика, спящего мертвым сном после напряженного отдыха. Я специально ездила за ним на «железный рынок» и купила его у пожилого бывалого продавца.

— Бери, дочка, — говорил он мне, — не прогадаешь. Свое отдаю. Мою глухую тёщу- царство ей небесное! — и ту поднимал. Правда, на голову ей выскакивал. Но функции свои добросовестно выполнял.

А современные электронные «пикалки» на меня не действуют. Наоборот, сладостно вплетаются в сюжет моих снов. Например, будто еду я в шикарном лимузине, а мужчины на машинах восхищенно так мне сигналят: «Пи-пи! Пи-пи!»

Я глянула на часы. Без двадцати восемь. Пора поднимать семью.

Для тех, кто еще меня не знает, представлюсь. Зовут меня Евстолья Анатольевна Ламанова. Вообще-то в детстве меня звали Кларой, Ларочкой. Но это была совсем иная жизнь. Мои злоключения начались с самого рождения, потому что я появилась на свет в довольно-таки обеспеченной семье. Если кто-то думает, что это всегда хорошо, то он очень даже ошибается. Да, у богатых нет проблем с деньгами, но полно всяких других забот, о которых даже не подозревают их неимущие собратья. И к тому же я родилась поздним и единственным ребенком. Мой папа, Анатолий Иванович Ламанов, был талантливым и, по-видимому, успешным конструктором. Он постоянно что-то творил, выдумывал, пробовал. И жил в этом своем обособленном мире. Все семейно-бытовые заботы взяла на свои могучие плечи его жена, моя мама. И творчески отрешенный муженек принял это как должное, подчиняясь и следуя ее правилам. Он всецело был поглощен своим делом. Когда у него получалось, папа радовался, как ребенок, и огорчался, когда что-то не выходило. Тогда он озадаченно моргал своими подслеповатыми глазками и обиженно оттопыривал губы.

К отсутствию детей отец относился с пониманием, не делая из этого особой трагедии. А когда в их жизни наконец-то появилась я, он отреагировал на это в своем духе:

— Ты смотри — получилось! Значит, я был все-таки на правильном пути!

Моя мама, Евдокия Яковлевна, в отличие от моего папочки, худосочного, иссушенного непосильным умственным трудом мужчины, была женщиной дородной, со всех сторон выдающейся. Работала она в оперном театре и втайне мечтала о славе примы-певицы. Но, видимо, Бог, когда лепил ее тело, все силы и таланты вложил именно в него, а на остальное уже ничего не осталось. Правда, кое-чего она все-таки отхватила и, надо признаться, отхватила с лихвой. Голосом моя мамуля обладала громоподобным, могучим, но вот с музыкальным слухом вышла явная промашка. Впрочем, она принадлежала к той категории счастливых людей, которые таким мелочам не придают особого значения. Мама совершенно искренне считала, что обладает замечательным голосом. И она имела резон. Не заметить его было просто невозможно. Голос-то у нее имелся, но вот назвать мою мамочку голосистой можно было только с учетом ее глубокого декольте. Как она поступила в консерваторию? Как ее закончила? Семейная история об этом умалчивает. Тайну об этом забрал с собой в могилу мой дед — Яков Моисеевич Иванов, большого размаха человек и тонкий знаток человеческой психологии.

В театре маме доставались эпизодические проходные роли и реплики типа — «Так вот вы где?!» После чего, как правило, наступал внеочередной антракт, так как артисты вследствие этого уже играть не могли. Им надо было снова распеваться, а иногда и просто помыться.

Веря в свою звезду, мама упорно шла к своей цели. Для этого она периодически принуждала руководящий состав театра прослушивать ее на предмет последующего задействования в спектаклях на ведущих ролях. И те вынуждены были соглашаться на экзекуцию, потому что это большое дарование буквально не давало им проходу в узких коридорах театральных лабиринтов.

Ей хорошо давались арии гудка паровоза в степи, крик заблудившегося испуганного животного или восторженная песнь молодого бугая, прорвавшегося в коровник. Но подобных ролей было маловато, можно сказать, совсем не было. А вот партия Офелии или Кармен не получались. Пугались не только партнеры по сцене, но и зрители в зале. Некоторые потом боялись выйти в антракте, а другие, наоборот, делали это слишком поспешно. И назад, как правило, уже не возвращались. Доходило до конфликтов. Игорь Пискунов, знаменитый бас, постоянный театральный Отелло, узнав, что на роль Дездемоны рвётся Ламанова, открыто заявил:

— Только не Евдокия! Иначе я действительно её задушу!

Хотя идея была заманчивой, но руководство театра пошло иным, бескровным путём, и роль несчастной влюбленной отдали другой артистке.

Жажда бурной сценической деятельности немного поугасла в маме, но с моим рождением вспыхнула в ней с новой силой.

«Вот кто осуществит мою мечту!» — решила для себя так и не взошедшая оперная звезда с первых же минут моей жизни. Но — увы! — Бог обделил этим талантом и меня. Если все нормальные дети при рождении кричат во все горло «Уа-уа!», то я пищала по-поросячьи «Уи — уи!». Короче, подложила маме свинью. Но светлая мечта сделать из меня знаменитую артистку не покидала маму и в дальнейшем.

Когда встал вопрос о моем имени, папа, работавший в системе ракетостроения, загорелся идеей назвать меня Катюшей. Но маме не очень понравилась ассоциация, связанная с ракетной установкой, и она грудью встала на защиту мирного имени своего ребенка. Папа грустно глянул на эту грудь и уступил. Клара — так звали маму моей мамы. Ничего против своей тещи Анатолий Иванович не имел, тем более, что к тому времени она уже умерла. Да и в бытность свою членом его семьи не очень докучала погруженному в свои дела зятю, а, наоборот, принимала посильное участие в создании семейного уюта.

Я росла хилым худосочным ребенком. И как ни старалась мама, видевшая во чревоугодии один из своих смыслов жизни, впихнуть в меня килограммами всевозможные яства, я ничуть внешне не менялась. Видимо, телесной конституцией я удалась-таки в папу. И потому была худая, как партизанская лошадь. Так как-то сказал про меня соратник отца, седой старикашка, испытавший, наверное, на себе все тяготы и лишения партизанской жизни.

Сказать, что в детстве я болела, это ничего не сказать. Вирусы и бактерии визжали от восторга, увидев меня. И, как эстафетную палочку, передавали из уст в уста. Мой нос напоминал старую незаживающую рану, из которой постоянно что-то сочилось. То ли это был хронический ринит, то ли аллергия на мою зажиточно-неблагополучную жизнь. Педиатр Майя Самсоновна, занимавшаяся моим здоровьем, а вернее, моими болячками, вызванная на очередное проявление моего катара невесело ухмылялась:

— Что, опять «клара верхних дыхательных путей»?

В школе я ни с кем не дружила, наверное, потому, что бывала там редко. Да вы и сами знаете, как относятся дети к слабакам. Но иногда они проявляли ко мне уважение:

— Слышишь, Ларёк, двадцатого у нас контрольная, ты уж не подведи — явись. Надо пару раз на уроке в обморок упасть.

А еще я любила петь. Это единственное, чем я удалась в маму. Ну, «петь» — это громко сказано. Я не пела, а пищала. Причем мой писк имел нехорошую особенность проникать во все уголки нашей большой квартиры. И бывало папа, вообще-то относившийся ко мне трепетно, выскакивал в ужасе из своего кабинета, держась за голову:

— Ларочка! Солнышко! Я тебя умоляю, займись делом, поиграй лучше в куколки.

— А я и играю, — невинно отвечала я. — Это я ей пою колыбельную песенку.

— Боже! Я думал, что летит снаряд и сейчас как грохнет! — растерянно говорил отец. — Дусик, уведи ребенка, я работаю!

И мама, нашептывая мне непреклонные заповеди о том, что, когда папа работает, ему нельзя мешать, вела меня на кухню. И там залепляла мой рот пирожными, чтобы оттуда — не дай Бог! — снова не вырвался звук, так напугавший нашего хрупкого ракетчика.

Вообще-то, в нашей семье существовало железное правило: если папа дома — петь категорически запрещалось. Конечно, это было сурово, но мама помнила, как однажды, когда она дала волю своему таланту, наш конструктор невольно сделал ошибку в своих расчетах. И ракета полетела совсем не в том направлении. Приезжал генерал и лично просил уважаемую Евдокию Яковлевну в целях укрепления обороноспособности нашей страны и усиления безопасности граждан воздерживаться впредь от проявления своего редкого по воздействию дарования. Мама, как могла, терпела, но иногда — часто это бывало летом у нас на даче в Соловьёво — устремлялась, переполненная чувствами, в лес (на певческую охоту, как говорил папа) и там облегчалась от голосового воздержания. И, как правило, возвращалась домой не с пустыми руками. Это были лесные птицы, получившие разрыв сердца от звукового воздействия. А однажды даже пришлось вызывать «скорую помощь», так как наш соловей-разбойник (по определению папы) не заметила за деревьями группу невинно отдыхающих людей. Причем, врачи впоследствии отмечали особенность воздействия маминого голоса. Он каким-то образом резко активизировал бактерии, вызывающие бурное послабление кишечника.

Червь ущемленного самолюбия постоянно донимал маму. И хотя она понимала, что певицы не выйдет и из меня, это отнюдь не мешало ей видеть во мне будущего выдающегося музыканта. А поскольку процесс этот длительный и требовал развития музыкальных способностей еще с детства, то мои страдания, как вы догадываетесь, начались достаточно рано. Сначала надо было решить принципиальный вопрос, какой инструмент в будущем принесет славу ребенку? Мама, как человек практичный, решила испробовать всё, начиная от губной гармошки и кончая роялем. Но поскольку я была существом слабосильным и подолгу не могла удерживать тяжелые предметы, то от больших по размеру инструментов пришлось отказаться сразу. В ходе эксперимента мне несколько раз больно прибивало пальцы крышкой пианино, и я панически боялась прикасаться к клавишам. А однажды меня даже привалило контрабасом, пока моя няня Соня ненадолго куда-то отлучилась. И если бы не издаваемый мною отчаянный писк, то есть звук совершенно не свойственный данному инструменту, никто бы не догадался заглянуть под мирно лежащую большую скрипку. В ходе музыкальных выборов мама все больше стала склоняться к щипковым инструментам, чтобы я сама могла в будущем аккомпанировать своему пению. Но папа втайне, наверное, желая под благовидным предлогом перекрыть выход моим певческим потугам, вдруг начал вести сладкие разговоры о милозвучности духовых инструментов: флейты, кларнета, саксофона. На удивление, мама быстро с ним согласилась. В конце концов, остановились на кларнете, что тоже имело для меня негативные последствия. Меня постоянно донимали по этому поводу. Вы помните, конечно, скороговорку «Карл у Клары украл кораллы, а Клара у Карла украла кларнет». Каких только вариантов на этот счет я ни наслушалась. И — «Карл у Клары украл доллары», и — «Клара у Карла украла кларнет, а Карл у Клары наклал в клозет». И так далее до бесконечности. Но, тем не менее, в будущем игра на этом инструменте стала моей профессией. Я окончила консерваторию и одно время даже концертировала вместе с оркестром. Но особым талантом, как вскоре выяснилось, в этом деле я не блистала. И тем более частое мое отсутствие на репетициях в связи с постоянными болячками переполнило казалось бы бездонную чашу терпения нашего дирижера. И мне пришлось уйти. Но мама, как ни странно, этому особо не огорчилась. К тому времени наш папа уже отошел в мир иной, и она считала своим долгом окончательно устроить меня в жизни, то есть удачно выдать меня замуж. Я, к сожалению, из гадкого Утенка не превратилась в прекрасную Лебедь, а стала, как и следовало ожидать, гадкой Уткой. При росте около ста семидесяти сантиметров, я была тощей, как гоночный велосипед, весом едва перевалив за пятьдесят килограммов. И там, где у женщин обычно бывают округлости, у меня были незначительные припухлости. А вот с ногами, вернее, со ступнями, творилось что-то невообразимое. Они вытягивались, как лыжи, и их размер приближался к моему весу. Да еще моя манера ходить давала полное основание няне Соне говорить мне:

— Ларочка, не шлепай ластами, ты же не Ихтияндр!

Но даже в таком тщедушном теле имелось сердце, и его тоже одолевали чувства. Однако Коля Гущин, мой сокурсник по консерватории, к которому я питала слабость, заявил мне откровенно:

— Знаешь, Ларец, ты человек хороший, но я — мужчина, а не собака. На суповой набор не бросаюсь.

И я поставила на себе крест. Но мама была обо мне иного мнения.

— Да я всю жизнь мечтала о такой фигуре! — убеждала она меня, тряся от возбуждения своим третьим подбородком, который плавно переходил у неё в коленные чашечки. — Ты посмотри какие девки ходят на подиуме. Берёзки! Тонкие и звонкие. Так что насчёт замужества даже и не сомневайся, — уверяла меня опытная женщина, — с этой задачей мы справимся. Это не они берут тебя в жены, а ты выбираешь себе мужа. Они еще проситься будут, а мы им: «В очередь, сукины дети!» — громыхала будущая теща, и мелко дрожали стекла открытого окна у нас в квартире. А во дворе дома, невидимая нам толпа покупателей у киоска, вдруг перепугано вытягивалась в правильную цепочку.

У моей родительницы на примете было множество вариантов, но все кандидаты по разным причинам не годились ей в зятья.

— Ну что ты, Ларочка, — просвещала она меня, — мужчины и созданы для того, чтобы ублажать нас, потакать нашим капризам. Они должны нас по жизни, если не носить на руках, — тут она делала паузу и поясняла, — не каждому это под силу! — то, по крайней мере, возить на шикарных машинах.

Наконец мне был подобран достойный муж. Он оказался двоюродным племянником троюродной сестры одной хорошей знакомой нашей соседки по даче. Вася, так звали моего суженого. Впрочем, был он как раз наоборот — расширенным: развернутые плечи, рельефная мускулатура. Чернявый, кареглазый симпатяга и к тому же культурный — кандидат в какие-то науки. Но это в прошлом, а сейчас, в связи с развалом страны, мой жених ушёл в бизнес и довольно-таки успешно, с его слов, там промышляющий. Я покорно подчинилась маминой воле. Мне было все равно. Мой муж полностью оправдал мамины надежды. И хоть не носил меня на руках, по той простой причине, что я не позволяла, во всем остальном он был безупречен. Даже мою фригидность воспринял с пониманием и не настаивал на близости. Он переселился к нам, и мы зажили все вместе в нашей большой квартире, пока мама, обрадованная счастливым исполнением своего последнего долга, не отправилась следом за папой. Всеми хлопотами по хозяйству занималась моя незаменимая няня Соня, а Василий целыми днями пропадал на работе и поздно ночью валился без ног от усталости в постель. Причем, его благородство проявилось еще в том, что, дабы не беспокоить меня, он поставил свою кровать в отдельную комнату. Жизнь моя текла, как и прежде, вяло, уныло и безрадостно. Впрочем, одна радость у меня все же имелась. Это мои любимые детективы. Какие там были герои! Сильные, бесстрашные, умные! Как ловко они разгадывали запутанные злодеяния преступников и выводили убийц на чистую воду. Куда мне до них! Но я хоть мысленно становилась иногда на их место.

Василий Ломов зарабатывал, наверное, неплохо, потому что жили мы безбедно. Любой мой каприз тут же исполнялся. Впрочем, какие там капризы? К драгоценностям я относилась равнодушно, наряжаться было не к чему, а на еду я вообще не могла смотреть из-за почти тотальной аллергии. Я целыми днями валялась в постели, не то сонная, не то больная. Читала детективы и глотала таблетки с микстурами по расписанию, заботливо составленному моим мужем.

И вот однажды моя жизнь круто изменилась. А началось все с того, что в тот роковой день кто-то позвонил в двери. Няня Соня, как всегда, надолго ушла на рынок, а Василий крутился на работе. Так что пришлось мне отложить в сторону детектив, остановив на время падающую с крыши дома жертву на уровне третьего этажа и затормозив убегающего преступника, а самой выползать из-под пухового одеяла и плестись к дверям. На пороге стояла молодая вызывающе красивая девица.

— Вы — Клара Ломова? — тоном следователя по особо важным делам спросила она.

— Да, — машинально кивнула я.

— Это Вам, — красавица ткнула мне какой-то пакет.

— Вернее, я не Ломова, — сказала я.

— А кто Вы? — изумилась посетительница.

— Я — Ламанова.

Тут надо пояснить, что фамилии у нас с мужем разные. Мама настояла, чтобы я оставила за собой фамилию отца.

— Дайте сюда! — девушка вырвала у меня из рук пакет.

— Но я — Клара.

— Вы жена Василия Ломова?

— Да.

— Тогда это Вам, — она снова вручила мне сверток.

— Что это? Мой муж передал? Вы с его работы? — заинтересовалась я. — Заходите, чаю попьем. — Я вежливо посторонилась, приглашая ее к себе.

Но девица только сверкнула глазами и, бросив мне уже через плечо: «Посмотрите сейчас же!», спешно стала спускаться по лестнице.

Да, строго держит мой муженек своих сотрудников, подумала я, не разрешает в свою квартиру заходить. А со мной такой вежливый, податливый. И я еще раз с благодарностью вспомнила свою мамочку за то, что она подыскала мне такого хорошего мужа.

В пакете лежала видеокассета и записка: «Смотри одна!». Вася написал это почему-то печатными буквами. Чудак, неужели бы я смотрела ее с няней Соней? Ведь сам же прислал что-то секретно-интересное, заботливый мой. А эта девица еще командует: «Смотри сейчас!» Ага, брошу я тебе детектив на самом интересном месте. Вечером посмотрю.

Я небрежно кинула пакет на стол, а сама снова заползла в уютное лежбище и… отпустила жертву падать вниз!

Спустя полчаса снова позвонили, но это был уже телефон. Я даже подскочила в кровати! Тут как раз моя героиня шла по кладбищу и наступила на торчащую из-под земли кость, а она как… зазвонит! Я схватила косточку, то есть трубочку, и выпустила в неё адреналин:

— Алло!!!

— Вы уже посмотрели кассету? — голос был женский и злорадный.

— А, это Вы! — догадалась я. — Нет, еще не успела.

— Как не успела? — растерянно послышалось из трубки. Затем девица, видимо, пришла в себя, потому что тон снова стал нахальным. — Немедленно посмотрите! Я перезвоню! — И в моё ухо понеслись обидные звуки «пи-пи-пи…»

Ну, ты глянь какая! Она еще будет мне указывать! Не буду ей подчиняться! Вот придет Вася, вместе и посмотрим.

Я снова взялась за книгу, но настроение уже испортилось. Исчезло состояние полного проникновения в канву повествования и наслаждение от чтения. Ладно, решила я, поставлю кассету, все равно не даст покоя эта нахалка.

Сначала я была шокирована! На экране возились два обнаженных тела. Мужчина был снят со спины, а вот в девице я сразу узнала свою гостью. Ах, вот оно в чем дело! Какой же все-таки заботливый у меня муж. Видимо, он, обеспокоенный моей холодностью, решил прислать мне пособие по брачной жизни, а сам вручить постеснялся. Я сперва смотрела с опаской, а потом увлеклась. Они такое там вытворяли! У меня сердце заколотилось! И тут вновь затрезвонил телефон. Я по привычке подскочила на месте.

— Ну что, посмотрели? — уже с надеждой в голосе спросила героиня фильма.

— Слышишь, так классно! — Я от восторга перешла с ней на «ты». — У тебя еще такое есть? Давай приноси!

— Как — «классно»? — опять растерялась девица. — Вы до конца посмотрели?

— Еще нет.

— Так посмотрите! — она сорвалась на крик.

И тут я все поняла. Лицо мужчины наконец-то появилось на экране, и я узнала в нем… своего мужа. Но главное было не это. Главное были его глаза — невиданно счастливые! В телевизоре еще продолжались действия, но я уже ничего не замечала. А когда в очередной раз зазвонил телефон, я машинально подняла трубку и, как сквозь ватное одеяло, глухо воспринимала роковые слова: «Мы с Василием любим друг друга… У нас будет ребенок… Отдайте мне Вашего мужа…»

Я не ощущала в душе ни ревности, ни сожаления, ни боли. Там была пустота. И я вдруг осознала простую истину. Я ни-ко-му на этом све-те не нуж-на!

Упав на постель, я где-то с час мучительно наслаждалась этим откровением. Потом встала и спокойно решила: надо прощаться с жизнью. Но как? Повеситься! У меня сразу перехватило горло и стало трудно дышать. Потом перед глазами возникли картинки висельников, виденные в страшных фильмах — одутловатые перекошенные морды с вытаращенными глазами и багрово-синим языком. Брр! Говорят ещё, у них все сфинктеры раскрываются. Так что обосрамлюсь по полной программе. Нет, это мне не подходит. Выброситься из окна! Но у нас хоть и пятый этаж, все равно лететь долго и потом… больно биться об асфальт. Не хочу. Может, отравиться газом? Точно, сейчас открою все краны, а сама лягу на кухне, можно даже головой в духовку. Но ведь газ распространится по всему дому, кто-то из соседей обязательно чиркнет спичкой, и… все взлетят на воздух! Невинные жертвы мне не нужны. О! Надо застрелиться! Бац и все. Только вот… пистолета у меня нет. Нужно что-то быстренько решать, потому что в любой момент может вернуться няня Соня и все испортить. Я поспешно накарябала записку: «В моей смерти прошу винить меня», положила ее на кровать мужа и придавила злополучной кассетой. Пойду из дому, куда глаза глядят, решила я. Устану, простужусь, заболею и… умру. Так мне и надо.

А то, что на дворе еще довольно-таки теплый сентябрь, про это я и не подумала. Поняла лишь тогда, когда вышла из дома. На мне был спортивный костюм и лыжеподобные кроссовки. И все. Я даже ключи с собой не взяла, чтобы не возвращаться назад. Просто захлопнула дверь и…свою жизнь.

А на улице сновали машины, озабоченные люди спешили куда-то по своим делам. И лишь я брела неизвестно куда, никому не нужная.

Стемнело и стало прохладно. Я устала и…захотела есть! Такого со мной давно не бывало. Вот сейчас возьму и наемся всякой гадости, которая мне категорически запрещена, сразу возникнет аллергическая реакция, меня всю обсыпет, начнется приступ удушья или даже шарахнет аллергический шок, и я наконец-то умру!

Но судьба продолжала издеваться надо мною. Кошелек-то остался дома! Я наудачу пошарила по карманам, но там лежала какая-то мелочевка: две по сотенке долларов и еще несколько двадцаток. Ничего, на отраву хватит!

И я направилась в супермаркет. Поменяла деньги и накупила всякой убийственной всячины: несколько качалок копченой колбасы, балыка, селедки, три килограмма апельсинов, кучу шоколада много еще разной смертоносной снеди. Пришлось приобрести большую хозяйственную сумку, чтобы все это куда-то упаковать. Молодая приветливая продавщица, выбив мне чек, помогла уложить продукты.

— На день рождения закупаете? — поинтересовалась она.

— На похороны, — мрачно пояснила я и поволокла сумку к выходу.

Хотя она и была на колесиках, но передвигалась с трудом. Я направилась к мосту через Москва-реку, пристроилась возле парапета и, отдышавшись, начала процесс аллергизации. Как ни странно, отрава оказалась вкусной. Я обмазывала нечищеную палку колбасы майонезом, горчицей и кетчупом и, жадно откусив, неистово жевала ее, заедая сочными апельсинами. Затем добавляла жирной селедки с шоколадом, запивая эту смесь клубничным йогуртом. Как я ни старалась, много съесть не удалось. Но и этого, наверное, будет достаточно. Я прислонилась спиной к мраморному ограждению и стала ждать смертельной реакции. Но мне было хорошо. В животе ощущалась горячая тяжесть, даже потянуло на сон. Прождав безрезультатно полчаса, я поняла, что попытка аллергического отравления не удалась. Осталось последнее — топиться в Москва-реке. Почему-то в памяти всплыл старый анекдот, как один самоубийца решил повеситься. Нашел дерево на берегу реки, привязал веревку за ветку и повис. Ветка не выдержала и обломилась. Он с высоты плюхнулся в воду и стал захлёбываться. Перепуганный, выскочил на берег: «Так же и утонуть можно!»

Я доползла почти до середины моста и остановилась. Назад дороги не было. Только вниз. Я посмотрела туда, но ничего кроме темноты не увидела. Надо сразу камнем на дно, пока никого нету, да и чтоб не замерзнуть. А то вода, наверное, холодная. Но где взять камень? А сумка на что? — осенило меня. Она на десяток хороших кирпичей потянет! Я попыталась поставить ее на ограждение. Но не тут-то было. Не с моими физическими данными. Тогда я сделала по-хитрому. Выложила почти все из неё, подняла ее наверх и снова затарила. Ты смотри, какая я сообразительная, когда мне что-то действительно нужно, порадовалась я за себя. Теперь следовало просунуть голову в ручки сумки и оттолкнуться. Я стала взбираться на ограждение, одновременно вставляя голову в петли. И не успела я ничего сообразить, как сумка, сдвинутая с места, сорвалась и потянула меня за собой. Я полетела кубарем вниз. Во время одного из пируэтов в воздухе, ручки слетели с моей шеи, и мы понеслись каждый по отдельности.

— Ой, мамочка! — успела заверещать я и со всего размаху шлепнулась вслед за сумкой об твердую, ребристую поверхность воды. Что-то сильно хрустнуло, а вот всплеска я не услышала. Последнее, что мне запомнилось, был гневный женский голос:

— Итить твою мать!!!

ГЛАВА 2

Моя кровать почему-то мерно покачивалась, а рядом плескалась вода. Наверное, Василий принимает ванну, решила я. Но почему в моей спальне?

Я разлепила глаза и вместо потолка увидела темное звездное небо.

— Крышу, наверное, снесло, — вслух подумала я.

— Это точно! — вдруг раздался рядом женский голос, и я увидела над собой незнакомое лицо.

— Где я, еще на Земле?

— Нет, уже на воде.

Я попыталась встать, но тело пронзила боль, принудив снова замереть в той же позе. Сознание окончательно вернулось ко мне, и я все вспомнила.

— Так я не под водой? — робко поинтересовалась я.

— Ты в лодке.

— В подводной?

— Ты чё, правда чокнутая?! — разозлилась женщина. — Ну не ёлки-палки! В кои веки выбралась на природу, подышать свежим воздухом, покататься на лодке. Так — на тебе! Какая-то чувырла валится прямо на голову с месячным запасом продуктов!

Мне стало неловко, я заёрзала, и снова боль дала о себе знать.

— Ой, — невольно вырвалось у меня. — Я, наверное, разбилась.

— Ничего ты не разбилась. Как говорится, обделалась легким испугом. Все у тебя нормально, я тебя прощупала.

— Зачем? — смутилась я.

— Затем, что я — врач.

— Но я слышала, как что-то хрустнуло.

— Ага, хрустнуло. Весло пополам. Кто теперь на лодочной станции расплачиваться будет?

Я расплакалась.

— Ладно, не реви, — примирительно сказала докторша. — Тоже мне — девушка с веслом!

— А Вы какой врач? — поинтересовалась я.

— Проктолог.

— А это что?

— Ну, лечу то место, через которое у нас все делается.

— Так Вы гинеколог?

— Ты что — озабоченная? Говорю же тебе, то место, которым ты думаешь! Слушай, ты что, специально прыгнула? Или экстремалка — по парапету с сумками ходишь?

Я снова расплакалась и вперемешку с соплями и слезами рассказала ей всё.

— Так тебе некуда идти? — тихо спросила она.

— Некуда.

— Ладно, — вздохнула она. — Поплыли к берегу.

— Куда?

— Ко мне домой. Куда же еще?

Так я оказалась в семье Надежды.

А с мужем я потом развелась. Он оказался совсем не тем, за кого себя выдавал. И прикидывался хорошеньким вынужденно, потому что моя мамочка всё устроила так, чтобы он содержал меня, и себя, конечно, на мои деньги.

Надежда Анатольевна, как вы уже поняли, была хирургом-проктологом, специалистом по заболеваниям прямой кишки. Причем, хирургом, как говорится от Бога. Невысокого росточка, щупленькая, с короткой стрижкой каштановых волос, она выглядела совсем не солидно для кандидата медицинских наук. Её маленькие умелые ручки творили буквально чудеса, хотя чаще всего к ней попадали сложные, запущенные случаи. Вы же знаете, как мы относимся к подобным болячкам. Стыдно, да и оскорбительно не то, что показать, а и повернуться даже к доктору таким местом. К ней записывались на прием, ее знали в лицо. А у нее была чисто профессиональная память. Иной больной, явившийся на послеоперационный осмотр, удивленно спрашивал:

— Вы меня не помните, Надежда Анатольевна?

Она коротко бросала:

— Раздевайтесь.

И лишь взглянув на знакомое место, радостно восклицала:

— А! Так это Вы, Иван Степанович! Ну, как Ваши дела?

Вообще-то проктологом она стала почти случайно. Да, в хирургию она рвалась. Имея решительный мужской характер, она не терпела полумер. Если есть проблема — вскрыть, отрезать, удалить! Но чаще на наш выбор профессии влияют конкретные личности. Сколько восторженных девочек стало впоследствии учителями, желая походить на свою классную руководительницу Марью Ивановну. А Наденька в студенческие годы влюбилась в профессора госпитальной хирургии Александра Александровича Спакоцкого. Это была уникальная личность. И как специалист — мастер своего дела, и как человек — добрый, остроумный, с юмором.

— Запомните, — учил он своих студентов, — дефекация, то есть акт опорожнения кишечника — это как поцелуй. Если не получаешь удовольствия, значит, уже патология.

А с каким вдохновением он читал лекции по проктологии! Его любимой темой была «Инородные тела прямой кишки». Об этом он мог рассказывать часами. У него на кафедре имелась даже коллекция таких предметов, которой он очень гордился. Но самый ценный его экспонат, об этом профессор всегда рассказывал с обидой и горечью, исчез хоть и не бесследно, но навсегда. А дело было так. К ним поступил пациент с резкими болями в низу живота и чувством распирания в прямой кишке. Срочно пошли на операцию, и через время на свет появилась… палка сухой колбасы. Спакоцкий был в восторге! Такого экземпляра в его коллекции еще не было. «Инородное тело» соответствующим образом обработали, и Александр Александрович поручил медсестре отнести его в свой кабинет. Размывшись после операции, он поспешил полюбоваться новым приобретением. Но будущее украшение коллекции… бесследно исчезло! Напрасно мотался он, рассердженый по кафедре, вопрошая у каждого встречного: «Где мой экспонат?!» Это был глас вопиющего в пустыне. Как оказалось впоследствии, медсестра положила операционную находку в ординаторскую на стол, а пришедшие на ночное дежурство ассистенты подумали, что это очередной презент одного из благодарных пациентов и без зазрения совести…съели его. Было тогда всем!

Надежда, как человек увлеченный, сидела глубоко, по самые уши в этой своей работе, совершенно не занимаясь домашними делами. И двое мужчин, попробовавшие по очереди побыть в роли ее супругов, вскорости не выдержали испытания на мужество. Во-первых, зачем нужна такая жена, если ее постоянно нет дома, а, во-вторых, какой дурак захочет иметь жену умнее себя? Так что Надежда осталась сама. Вернее, после двух краткосрочных браков ей неожиданно досталось наследство: старший сын Влад — двадцати четырех лет, высокий, слегка сутуловатый брюнет и двенадцатилетний пухленький русоволосый Данилка с хитрыми прищуренными глазками озорного бесенка. Причем, оба сына не ее родные. Первый — от третьей жены второго мужа, а меньший — двоюродный племянник третьего мужа второй жены Надеждиного первого мужа. Все они живут дружной семьей и зовут ее мамой. Кстати, Влад уже женат на маленькой симпатичной Шурочке. Он называет ее ласково Шурупом. А она его Оладиком. Так что, как видите, ладят. Своих детей у них пока нет, и я не знаю, хорошо ли это для нас или плохо. Есть у нас еще один полноправный член семьи. Точнее, одна. Это четырнадцатилетняя Тоня, которая прибилась к нашему берегу совершенно случайно. Точно так же как и меня Надежда подобрала её где-то на улице. Жить стало веселей, потому что они с Данькой постоянно спорят, ссорятся и даже дерутся. Данилка не хочет ни в чем уступать Тоне по праву своей принадлежности к мужскому полу, а девочка отстаивает свое верховенство, считая себя намного старше и умнее его. Но страдаем от этого мы, взрослые, потому что нет от них покоя.

Кроме того, в доме живет куча всякой живности. Я сначала была в ужасе от такого зверинца, но потом привыкла и даже полюбила их всех. Две мопсихи — Жуля и Лада, стаффордширская терьерица Стрейчел и двортерьер Тамик. Мы его с Тосей случайно нашли в большой коробке для тампаксов. Сначала была идея так и назвать щенка — Тампакс. Но воспротивился Данька.

— А если кто услышит, как я его зову: «Тампакс, иди ко мне!»? Что обо мне подумают?

— Можно располовинить название, — не сдавалась девочка. — Или Тамик, или… Пакость.

Естественно, остановились на первом варианте. А еще у нас есть черная кошка Пирамида, белый кот Мяус и лягушка Герпруда. История их имен тоже не безынтересна. Кошку приволок в дом Данилка, сжалившись над черным комком несчастья, дрожавшим возле мусоросборника. Он самостоятельно вымыл его шампунем в ванной, но котенок от этого ничуть не посветлел. «Здорово!» — воссиял новый хозяин животного и тут же дал ему кличку Эбонит, вспомнив, по-видимому, опыты по физике с черной палочкой. Но взрослым это имя почему-то не понравилось. А когда несколько дней спустя вечером приползла с работы уставшая Надежда и прилегла на диван с мигренью, эта черная шапочка умостилась у нее на голове и сняла дикую боль.

— Да он же, как пирамидон! — воскликнула выздоровевшая больная.

Так Эбонит стал Пирамидоном. Но на этом чехарда с его именами не закончилась. Как-то по весне заболело само «обезболивающее средство». Оно то носилось с дикими воплями по комнатам, то жалобно мяукало, забившись в угол, а то, вытянув вперед задние лапы, гребло передними, скользя задницей по ковру. Я тогда страшно перепугалась, так как не имела абсолютно никакого опыта общения с животными, но Надежда отнеслась к этому по-философски спокойно:

— Что поделаешь? Природа зовет. Месяц март — коты на старт! Тут два варианта: либо мы отпускаем его на волю, либо ему надо отсечь… фабрику любви.

— Как это? — изумилась я.

— Кастрировать, — по-хирургически просто пояснила Надя.

— Так ему же, наверное, будет больно.

— С любовью всегда больно расставаться, — заметила умудренная опытом несчастной любви женщина.

Но к нашему счастью мучить бедную животинку не пришлось. Потому что Пирамидон оказался… кошкой! Мы дружно набросились на Данила.

— А я откуда знал?! — оправдывался еще не искушенный в таких делах малец. — На них же ни платьев, ни брюк нет!

— Так надо было под хвост посмотреть! — упрекнул его Влад.

— А чё я? Сам бы и смотрел!

— Я тебе доверял.

— Ага! Если бы ребята в школе узнали, что я котам под хвост заглядываю — засмеяли бы!

— Мать, так это ж ты у нас специалист по задним местам, — переключился старший сын на Надежду.

— Ну да! На работе целый день насмотришься, так еще и дома норовят мордой под хвост тыкнуть! — огрызнулась проктолог.

Так Пирамидон автоматически стал Пирамидой. Впрочем, Данилка еще зовет ее иногда «Пи-пи-рамидой» за склонность мочить свою репутацию и наши ковры.

А Мяуса уже и не помнят, кто назвал.

— Просто у него мягкий ус, — сказала Шурочка.

— Нет, он прикольно мяукает, — пояснил Данилка.

— Это он так мяса просит, — поставил точку Влад.

Короче, кличка кота ни у кого не вызывала возражения. А вот то, что лягушку назвал Герпрудой Данька, все помнят точно. Он неизвестно где ее выловил, притащил в дом и долго восхищенно возился с ней, приговаривая: «Ну, красавица! Ну, героиня!». И, в конце концов, дал ей имя — Герпруда.

— Эх, ты «Герпруда»! — укорила его литературно осведомленная Шурочка. — Надо говорить — Гертруда. Так звали королеву датскую в «Гамлете». Вы что, Шекспира ещё не проходили? Или ты, как всегда, прошел мимо?

— Сама ты прошла мимо со своим Шекспиром! — возразил умный мальчишка. — Нам историк рассказывал, что в первые годы советской власти детям давали имена в духе того времени. Мальчики были Кимами, Тракторами, а девочки носили имена — Пятилетка, Октябрина, Гертруда, что значит — героиня труда. А моя Герпруда — героиня пруда! Вот.

Логика была железная, и никто не стал возражать. Героиня так героиня.

А еще у нас живут три хомячка — Кеша, Леша и Миша. Как видите, все со своими прозвищами. Кстати, у меня тут тоже появилось новое имя. Когда Надя привела меня в дом, и мы начали знакомиться, мне не захотелось называть себя по-прежнему. Опять начнется «Карл у Клары…». А я и Клара теперь не пара! Не хочу! С той жизнью было покончено. Раз и навсегда. И я назвалась старым русским именем, которое когда-то вычитала в журнале, и оно вдруг почему-то сейчас выплыло из моей памяти:

— Евстолья!

— Как?! — изумились все.

— Евстолья! — гордо повторила я.

— Ух, ты! — сказал Владик. — И не выговоришь сразу. А сокращенно как будет?

— Столик! — хихикнул Данилка.

— Так это же мужской род, — возразил старший брат.

— А какое это имеет отношение до стола? Он же не будет размножаться, — прыснул бесенок и тут же получил подзатыльник от мамы.

— А мне нравится — «Столя», — тихо сказала Шурупчик и мило улыбнулась. Я ответила ей тем же, поняв, что мы подружимся.

На этом их изощрения по поводу моего имени не закончились, они продолжаются до сих пор в зависимости от настроения и обстановки. Как только меня не называют: и Столян, и Стольник, и Столпудель, и Столюнчик, и даже Столешница! Но я не обижаюсь, мне нравится, потому что говорят они это дружески, от всего сердца. Вот так мы и живем. Я занимаюсь домашним хозяйством, Надежда сутками пропадает в своей больнице, Влад с Шурочкой работают в каких-то фирмах, а Даня с Тоней ходят в школу и по многочисленным, постоянно меняющимся кружкам.

ГЛАВА 3

Дикий рёв этого Будила прервал мои размышления. И, главное, никто не слышит грохота этого железного чудовища, но стоит мне запеть моим тоненьким голоском — «Вставай, поднимайся, рабочий народ!», как все, будто ошпаренные, выскакивают из своих комнат и таращат на меня глаза:

— Ты что, Столпудель, с ума сошла?! Орешь на весь дом. Так же можно и вообще не встать!

Я знаю силу своего голоса. Он ракетам траекторию менял.

Самая дисциплинированная — Надежда. Она молча направляется в ванную, потом быстро завтракает и убегает на работу. Следом идет Шуруп. Со всколоченной головой и в смятой облегающей пижаме, она и вправду похожа на свое прозвище. Затем на автопилоте, с закрытыми глазами бредёт Влад. Труднее всего поднять детей. Тоня — настоящая соня. Но с ней еще как-то можно справиться. А вот Данилка… Он зарывается в одеяло, под подушку и ни на что не реагирует. Затем гребёт ногами, пытается продырявить головой матрац, чтобы скрыться от моих настойчивых притязаний. Но, поняв бесполезность своих действий, наконец, выныривает на поверхность.

— Ты знаешь, Столюнчик, у меня что-то болит живот.

Я молча показываю ему касторку.

— Да нет, — поясняет он, — это, наверное, от спины так тянет и ноет.

Я достаю заготовленную заранее настойку со скипидаром. Он уже как-то попробовал на себе ее действие. Я теранула ему тогда не только спину, но и чуть ниже. Он носился по квартире, как метеор, горланя во всю мощь:

— Ой, горю! Подуйте кто-нибудь!!

Наконец поднимается и он. Час утренней суеты и суматохи быстро пролетает, и все спешно вываливаются из дома. Спустя время снизу доносится вопль:

— Эй, Столя, сбрось ключи, забыл на вешалке!

Я беру их и, не глядя, бросаю в открытую форточку. Теперь надо выгулять собак, накормить и их, прибраться и можно будет заняться той странной запиской.

Я ехала в метро к неизвестному мне Петру Грибову, и все время думала об этой дурацкой фразе «Цезарь в тесте». Что это значит? Ну, понятно — «котлета в тесте» или «сосиска». А «цезарь»? Может, это сорт колбасы или еще какое-нибудь кулинарное изощрение? Честно говоря, я разбираюсь во всем этом, как наша Герпруда в парфюмерии. Сейчас хоть что-то научилась готовить, а раньше был просто конфуз. Как я после этого жива осталась, ума не приложу. Да и убивать меня не надо было. Просто заставить съесть то, что я сама приготовила и всё. Но семья у меня оказалась на редкость милосердная. А в кулинарных книжках как пишут? «Приготовить, скажем, картофель до полной готовности». До полной готовности чего или кого? Продукта или голодной оравы, ждущей чего бы поесть? Да они уже давно готовы… и меня сожрать вместе с этим продуктом! Хорошо, что меня вовремя подучила одна торговка на базаре, у которой я расспрашивала о секретах кухонного мастерства.

— Ты не показывай виду, что готовить не умеешь. Не тушуйся и марку держи. Сейчас столько различных блюд существует! А чем они отличаются? Какой-то изюминкой. Вроде, всё, как всегда, но немножечко не так. Главное в нашем деле что? Придумать название для получившегося блюда! Пересолен суп? Нет! Это такая его разновидность. «Морская прелесть» называется. Пирог подгорел? А вот и не угадали! Это же «Негр на противне»! Вместо каши какая-то размазня получилась? Ну, что вы! Перед вами «Медуза в жемчуге»!

Золотые слова! Как они часто выручают меня в повседневной жизни!

Но вряд ли девица, которую преследуют и хотят убить, думает в тот момент о куске мяса, запеченном в тесте. Хотя, может, это ее последнее желание. Возможно, ей его всю жизнь запрещали. Или она пыталась похудеть и сама воздерживалась. А теперь, перед смертью, всё можно. Ей нож в бок, а она — сосиску в тесте! Ее под поезд, а она — пирожное! Потому и написала своему другу или мужу — кем он там ей приходится? — что она сейчас не то, что котлеты, а и его самого, любимого Цезаря, съела бы с тестом!

Впрочем, что я мучаюсь в догадках? Сейчас приеду к этому Петру Грибову, вручу ему записку, пусть сам разбирается в предсмертных желаниях своей подруги.

Лишь подойдя к нужному мне дому, я поняла, что сейчас должна буду не просто передать записку. Это не тот случай, как если бы я случайно разговорилась с женщиной в парке на лавочке, и она меня попросила:

— Я, пожалуй, еще немного побуду здесь, а Вы, не будете ли так любезны, передать моему Пете, что бы он принес мне сюда «цезаря в тесте»? Вы ведь все равно будете идти мимо. Я сейчас ему напишу.

— Да, конечно.

А потом:

— Петя! Вот Вам записка!

— Ой, спасибо Вам большое, даже не знаю, как Вас и благодарить.

— Ну что Вы, не стоит благодарностей.

И, мило улыбаясь, разойтись, довольными друг другом. Сейчас я должна буду сообщить Петру Грибову страшную новость о гибели близкого ему человека. Наверняка, он еще не знает об этом. И провел бессонную ночь в тревожном ожидании.

Найдя нужную мне квартиру, я стала перед ней в нерешительности. Но делать нечего, надо действовать до конца, раз уж ввязалась в эту историю. И я нажала на кнопку. Потом ещё и ещё, но внутри никто никак не реагировал. Тогда я постучала в дверь согнутым средним пальцем. И она слегка приоткрылась.

«Ну вот, опять начинается!» — испуганно подумала я, и меня привычно обдало холодом. Но все же я вошла во внутрь.

— Петр Грибов! — позвала я.

Тишина.

— Эй, Цезарь!

Тихо.

— В тесте, — шепотом добавила я.

Справа была кухня. Я её, как говорится, терпеть ненавижу! Это для меня — комната пыток, но я люблю рассматривать такие помещения у других людей. Интересно ведь, как они приспособились к этому кошмару. Да-а, кухня меня порадовала! Здесь было всё перевернуто кверху дном. На полу валялись всякие баночки, скляночки, коробочки, ящички и очень живописно рассыпанные мука, сахар, крупы и прочее. Не иначе тут буйствовал доведенный до отчаяния невкусной едой скромный семьянин или же здесь… что-то искали. В зале картина погрома выглядела красочнее, с элементами одежды. Но не это бросалось в глаза. На диване лицом вниз лежал мужчина, одетый в темно-синий костюм, без обуви, в черных носках.

«Спит!» — мысленно произнесла я уверенным тоном, настойчиво убеждая себя в этом. Я приблизилась к нему и дотронулась до плеча.

— Вы — Грибов? Вам записка.

Если бы он сейчас вдруг повернулся и сказал: «А! Давайте сюда», я бы, наверное, испугалась гораздо сильнее. Но он не шевельнулся. Я потянула за плечо и посмотрела на него. На меня уставились вытаращенные стеклянные глаза на одутловатом багрово- синем лице.

— Мама! — взвизгнула я и отскочила до дверей.

Это был труп. На меня подобные встречи всегда действуют одинаково. Все внутри сильно сжимается, а потом вдруг резко разжимается. Хорошо, что в государственных квартирах планировка, как правило, однотипная, поэтому я вычислила местонахождения туалета правильно и вовремя. Там, вывернув наизнанку свои внутренности в двух противоположных направлениях, я очистила себя таким образом от испуга и брезгливости. И была способна теперь немного соображать.

«Вот тебе и сосиска в тесте! — подумала я. — Что же теперь делать? Смыться! — тут же подсказал инстинкт самосохранения. — Нет! — воспротивился во мне неутомимый детектив. — Остаться и расследовать!»

Но без уведомления официальных органов наверняка не обойтись. И тут я сразу вспомнила про своего доброго друга, соседа и почти родственника майора милиции Константина Николаевича Сухожилина. Он хорошо относится ко мне и всегда кроет меня отборными ласковыми словами, оберегая от изнурительной и опасной работы общественного следователя. Но я-то его отлично знаю и за напускной строгостью вижу его истинную заботу обо мне.

— Какого хрена ты суешь нос не в свои дела! — говорит мне мой друг серьезным голосом. — Чтоб я тебя тут и близко не видел! Иди на кухню и занимайся там своими горшками, дневными и ночными!

Милый Костя! Я ведь знаю, что этим он хотел сказать мне:

— Столюшка! Ты такая интересная, умная, красивая! Смотреть бы на тебя, не насмотреться. Но — мне работать надо. И спасибо тебе огромное. Право, даже как-то неудобно, что ты помогаешь мне в моем нелёгком деле!

Так что я решила позвонить сейчас именно ему.

— Привет, Костя! Это я, Столя.

— Ну, — буркнул он в трубку, пряча свою нежность за грубостью. — Что там у тебя еще?

— Костя, ты, наверное, будешь смеяться, но у меня тут снова труп.

— О Господи! — взвыл Сухожилин на том конце провода. — Ты где?

Я назвала адрес.

— Сиди там спокойно, ничего не трогай, мы сейчас подъедем.

Пока не приехали работники милиции, я решила еще раз осмотреть квартиру. Она была трехкомнатной. И в каждой из них все, что только можно было, кто-то поразбросал и выпотрошил. Но даже несмотря на это я нисколько не сомневалась в том, то здесь жил холостяк. Отовсюду веяло какой-то холодноватой необжитостью и растерянной неухоженностью. Я еще толком не успела оценить ситуацию и запустить на полную мощность свой аналитический мыслительный процесс, как в квартиру уже заходила милицейская бригада во главе с Сухожилиным. В форме Костя выглядел подтянутым, строгим. А его худощавое лицо с аккуратными усиками выдавало в нем неутомимого борца с преступностью. Кивнув на мое приветствие, он только спросил:

— Где?

Я указала рукой в зал. Все направились туда и закрыли за собой двери. Я осталась стоять в коридоре. Спустя время ко мне вышел Гриша Моргилин, Костин помощник, судмедэксперт. Выглядел он слегка растерянным.

— Ну, что там? — бросилась я к нему. — Тебе не плохо? А то, вроде, побледнел немного.

— Да не люблю я, — скривился специалист, — умрет, а еще и смотрит!

Следом показался Костя и тут же съехидничал:

— Ну, а ты-то как тут оказалась?

Я вкратце рассказала всю предысторию и протянула ему злополучную бумажку.

Он прочитал и кивнул головой:

— Ясно.

— Ясно? Тебе все ясно?! — я чуть не упала в обморок от восторга, негодования и своей беспомощности. Я почти сутки прокручиваю в голове различные варианты, а он, видите ли, пришел, увидел и… нашел! — И что же тебе ясно?

— Искали «цезаря».

— Какого «цезаря»?

— Скорее всего, это драгоценный камень. Ты, наверное, знаешь, что у наиболее выдающихся представителей самоцветов есть свои гордые имена. У твоей таинственной незнакомки были веские причины опасаться за судьбу своей реликвии. Вот она, по-видимому, и сунула ее в последний момент в замешенное накануне тесто для пирожков. Но перед лицом смерти решила уведомить своего сообщника о местонахождении дорогого её сердцу камешка.

Я хлопала от изумления глазами.

— Надеюсь, ты не выбросила миску с тестом в мусоросборник по той простой причине, что оно прилипло тебе к одному месту.

Голос у моего друга был сейчас такой вежливо-участливый, что хотелось задушить его в своих крепких объятьях.

Боже мой! Какая же я дура! Не догадаться сделать самого простого и элементарного — найти тесто. Ведь у преступника не было на руках такого откровенного пояснения.

— Я сейчас посмотрю! — ринулась я на кухню.

Но Сухожилин преградил мне путь.

— Нет! Спасибо. Дальше уже мы сами. А тебе, дорогая Столюшка, пора домой. Собаки не выгуляны, разносолы не приготовлены, в квартире, небось, не прибрано.

Да, хуже нет иметь такого соседа зануду.

— Но ты хоть сообщишь мне результаты расследования? — я старалась придать голосу близкодружеские оттенки.

— Непременно! — расплылся в улыбке мой почти родственник. — Не пройдет и месяц, а то и два, как я тебе все обстоятельно доложу, товарищ следователь куда не надо по всем вопросам тебя не касающимся.

Вот так всегда! Только я нащупаю что-то интересное, таинственное, как у меня вырывают инициативу из рук и не дают ничего делать. А еще Сухожилин забыл, что его подружка Столюшка является детективом сыскного агентства «Пердимонокль». Не думайте, что, судя по названию, оно занимается решением проблем вздутия живота при помощи очков. Нет, просто нам с Альбиной, моей начальницей, понравилось это загадочное французское слово. А поскольку вышеназванная Альбина находится сейчас в длительной командировке, а кроме нас двоих там больше никто не работает, то я сама себя нанимаю на эту работу.

Вот так-то!

ГЛАВА 4

Надо отдать должное проницательности Сухожилина. Дома меня ждала свора собак с переполненными мочевыми пузырями, пустые кастрюли и неблагодарный домашний сизифов труд. Единственное, что меня утешало, так это то, что я сейчас видела разкардаш похлеще нашего.

Первым делом я выгуляла собак. Девочки дружно присели у подъезда. А Тамик, как цирковая лошадь, стал радостно нарезать круги, останавливаясь через каждые два метра метить территорию. И поднимал при этом ногу, подстраховываясь, наверное, чтобы на него — не дай Бог! — не упало дерево или забор.

Вообще-то, интересная штука получается. Как только в доме появляются животные, ваша жизнь кардинальным образом меняется. И сколько бы вы не тешили себя мыслью, что это именно вы распоряжаетесь и руководите ими, всё выходит с точностью до наоборот. Понаблюдайте ранним зимним утром за людьми, которые выгуливают собак. Они постоянно зевают, зябко кутаются в одежды, то и дело поглядывают на часы, в то время, как их собачки весело носятся по двору, не замечая превратностей непогоды и неудобств своих хозяев. Так кто кого, скажите честно, сейчас выгуливает? С каким бы наслаждением владельцы животных спали в эти минуты в своих тёплых постельках! Но, как говориться, купил спаниель — забудь про постель. Ну, в смысле, про сон. Правда, благодаря собакам я приобрела много новых знакомых. Трудно, согласитесь, заговорить с незнакомым человеком на улице. А собачатники сходятся быстро и легко. Они сродни молодым мамам. Те соберутся в парке и живо, с восторгом обсуждают действия своих первенцев.

— Моя сегодня целую бутылочку кашки съела!

— А мой так пукнул, что аж пелёночка подскочила!

— А у моего всегда подушка мокрая. Я думала, потеет сильно, а, оказывается, мальчики писают фонтанчиком!

Так и владельцы живности взахлёб рассказывают о своих питомцах, потому что они для них, словно дети.

Чаще всего я встречаюсь во дворе с Николаем Петровичем, степенным мужчиной из соседнего подъезда. У него есть маленькая собачонка. Не знаю, какая это порода, всё не удосужусь спросить. Ножки у неё длинные, ушки большие, а сама малюсенькая, в кармане хозяина помещается. Он так и зовёт её — Малюкин. Однажды мы гуляли во дворе, и его собачка столкнулась с нашим Мяусом. Пёсик сразу поднялся на ножках, весь взъерошился и даже зарычал. На что Николай Петрович ему сказал:

— Успокойся, Малюкин. Вспомни, что было прошлой весной.

Тот виновато глянул на хозяина, сразу сдулся и отошёл в сторону.

У меня, естественно, взыграло любопытство: что же такое произошло?

— Да кошка ему нос поцарапала. Он тогда так жалобно визжал! Теперь, когда Малюкин начинает корчить из себя волкодава, я ему просто напоминаю о былом и возможных последствиях.

Да, кличка для собаки имеет большое значение. И для её хозяина, кстати, тоже. Я помню, у нас на даче, в Соловьёво, жили два враждующих соседа. Казалось бы, люди уважаемые, а вот невзлюбили друг друга и примирить их было невозможно. Скорее всего, они просто не могли договориться, кто из них главнее и заслуженнее. Уж, как только они не изощрялись в том, чтобы досадить противнику почувствительнее. А фамилию один из них имел — Полкан. Вроде бы вполне приличная, особенно для гордого полководца. Но что удумал его злобствующий оппонент? Он приобрёл новую собаку и дал ей именно такую кличку. И целыми днями стал громогласно, на весь дачный посёлок, поносить ее всякими словами:

— Полкан, ко мне! Сидеть! Лежать! Голос! Заткнись! Ну, и дурак же ты у меня, Полкан!

— Полкан, сволочь, мерзавец, что ты по грядкам топчешься?! Морда ты поганая, Полкан.

— Убить тебя мало, Полкан!

И так далее в том же духе. Сосед, естественно, возмутился и подал на него заявление о публичном оскорблении личности. Приезжали разбираться из соответствующих органов.

— А я-то тут при чём? — корчил из себя невинность злой шутник. — Ну, такая мне собака бестолковая попалась. Ругаю её, это правда. Но бить — не бью. Вы ведь не из общества защиты животных? А что у заявителя фамилия такая, как у моего пса, так это его проблема. Пусть поменяет. Вы же сами знаете, что каждую третью псину так кличут.

Логика по-военному железная, против неё не попрёшь. Как говориться, после лома — не все дома.

Итак, собак я выгуляла, теперь надо подумать о том, чем заполнить желудки и этой ораве, и моим домочадцам, которые сейчас сбегутся рвать меня на части. Причём, должна заметить, что на аппетит никто из них не жалуется. Так что только давай — успевай! На первое у меня будет суп с фрикадельками, потому что мужички на мясное хорошо реагируют. А на второе сделаю макароны по-флотски. В нашей семье на флоте никто не служил и потому настоящего блюда наверняка не пробовали, так что возможны варианты. Да и у меня самой был только один флотский знакомый — папин друг, вице-адмирал дядя Гоша. Он очень гордился своей принадлежностью к такому роду войск и всегда это подчёркивал, говоря при случае и без него:

— Моряки горячей воды не боятся!

Что в его понимании свидетельствовало о стойкости моряков и их готовности в любой момент стать на защиту светлых идеалов.

Первым домой примчался Данька.

— О! Как вкусно пахнет! Ты что, Столик, новый освежитель для туалета купила?

Но, тем не менее, сразу побежал на кухню, а не в «уголок уединённых размышлений». И ну шарить по кастрюлям! Затем застыл над супом, закачал головой с закрытыми глазами и сладко застонал:

— У-у-у! Столичка, что это?

— Суп с фрикадельками.

— Так это ж мой любимый супчик!

— А ты вчера говорил, что твой любимый — с грибами.

— Когда я голодный, Столюнчик, у меня любой суп любимый. А фрикадельки настоящие?

— В смысле?

— Ну, из мяса?

— Конечно, а разве они другими бывают?

— Бывают. Врикадельки называются. Шурупкин иногда нам готовила. Или теста намешает с овощами, или какого-нибудь мясозаменителя положит.

— А это ещё что такое?

— Лёгкое или вымя. Брр! — юный гурман так брезгливо скривился, что меня саму затошнило.

Но он уже открывал следующую посудину. На этот раз он просто застыл с открытым ртом.

— Макароны по-флотски, — пояснила я.

— Ну, Столица, тебе надо памятник поставить!

— Вот умру — поставите.

— Столя, не умирай! — вцепился в меня мальчишка. — Кто нам тогда есть будет готовить?

— Ладно, ещё поживу, — согласилась я. — Давай, мой руки и — за стол.

— А зачем их мыть?

— Как зачем? Ты же кушать собираешься.

— Так я же ложкой.

— А хлеб? — нашлась я.

— Макароны с хлебом?! — изобразил удивление наглец.

Эти современные дети часто ставят меня в тупик. Я, выросшая в сплошных запретах, даже и не задумывалась над их смыслом. Нельзя, так нельзя. Надо, значит, надо. А, оказывается, в половине из них нет здравой логики.

— Так, бегом в ванную, иначе ничего не получишь! — проявила я диктаторские наклонности.

Данька мигом смотался к рукомойнику и уже через минуту аппетитно чавкал набитым ртом, умудряясь при этом издавать звуки восторга. Честно говоря, нет для повара лучшей награды, чем созерцать, как его блюдо уминают с таким удовольствием.

Вскоре пыл его поугас, и он, как пиявка, отвалился от стола.

— Всё. Переполнился. Спасибо, Столюнчик! Пойду на кровать. Посижу немного… на спине.

Он вышел в коридор, и тут в квартиру влетела Тоня.

— Ой, чем это таким вкусненьким пахнет?

— Это Столя купила дезодорант для туалета, — пояснил противный мальчишка.

— Умираю от голода! Дайте хоть что-нибудь перекусить!

— Есть бельевая верёвка и медная проволока. Что предпочитаешь? — продолжал вредничать Данька.

— Отцепись! — рассердилась девочка. — Сам уже, небось, натолкал полный живот. Вижу, вижу, вон пупок выпирает через рубашку! — И уже обращаясь ко мне, спросила:

— Столичка, есть что-нибудь покушать?

Я, улыбаясь, кивнула ей. А наеденный Данилка менторским тоном произнёс:

— Иди сначала в ванную, помой руки, а потом уже на кухню.

Сказано: сытый голодного не разумеет.

Потом настала очередь семейной пары. Они явились вместе, Влад заезжает за Шурочкой на работу. Было слышно, как они возились у двери, снимая обувь, затем заглянули на кухню.

— Ой, Столичка, ты дома! — радостно воскликнула Шурупёнок. — Классно! Значит, покушать что-то есть?

— Конечно, — сказала я.

— А мы думали, — пробасил Влад, — ты, как всегда, где-то шатаешься и купили на всякий случай пельмени.

— И яиц, — добавила его жена.

— Вот и хорошо, — успокоила я их, — будет неприкосновенный запас. Может, когда-нибудь пригодится.

А про себя подумала, что, судя по развивающимся событиям, это «когда-нибудь» наступит очень даже быстро.

Вскоре мои молодые, постанывая от удовольствия, поглощали обед. Первым справился Влад, мужчины ж вообще-то не едят, они заправляются.

— Всё, Шуруп, — сказал он, вытирая салфеткой жирные губы, — если ты не научишься так готовить, я тебя брошу и женюсь на Евстолье.

Шурочка, разморенная работой и горячим супом, тупо уставилась на своего мужа-предателя и от растерянности заморгала глазами.

— Вспомни, какой гадостью она нас кормила, — продолжал безжалостный обличитель. — Самое лучшее, что у неё получалось, так это — пирожки с ливером. Да и то, они были куплены у случайной бабки на базаре. А сейчас, смотри, научилась. Значит, можно, если нужно?

— Я её научу! — вступилась я за парализованную мужской непостоянностью молодую женщину.

Влад милостиво согласился немного подождать и, таким образом, я спасла сразу две семьи, одну от разрушения, а другую — от создания.

Поздно вечером приползла с работы уставшая Надежда. И все домашние собрались на кухне, чтобы просто побыть с мамой, пока она кушает и никуда не спешит. Надя принимала пищу не торопясь, откусывая хлеб мелкими кусочками. Так красиво есть могут только женщины. Вспомните, как восхитительно элегантно обращалась со сдобной булочкой кавказская пленница Нина, и с каким умилением смотрел на это Вицин.

Сказав «все домашние», я имела в виду действительно всех. Пирамида на правах своей кошачьей свободы умостилась у мамочки на коленях. Мяус тёрся об Надеждины ноги. А наши собаки сидели клином. Впереди Тамик, а сзади мопсихи Жуля и Лада, и стаффордширская терьерица Стрейчел. Неотрывно следя за движениями хозяйки, они в унисон двигали головами. На руках у Дани и Тони были хомячки, и — вы не поверите! — зелёная Герпруда тоже прискакала сюда. Настоящая семейная идиллия!

И когда все разошлись, Надежда подошла ко мне и, обняв, сказала:

— Столик, я так благодарна судьбе за то, что ты тогда так внезапно свалилась мне не голову!

ГЛАВА 5

Утро, как всегда, началось с дикого визга будильника и его традиционного танца «7-40». С задачей — поднять, покормить, выпроводить, я справилась довольно-таки успешно. И, как обычно, снизу донёсся голос:

— Столя, сбрось сумочку, на вешалке забыла!

Я молча выбросила в окно сумку. Но этим проблема не решилась. Со двора заверещали возмущенно:

— Это какая-то хозяйственная, с овощами! Чуть не убила! Давай другую, а эту забери!

Пришлось спускаться вниз, делать обмен, заодно и выгуляла собак.

Я занималась домашней работой, но живущий во мне неутомимый сыщик бунтовал и требовал действий. Ладно, решила я, надо заняться этим делом. Итак, что мне известно? У одной женщины имелся какой-то драгоценный камень, но кто-то хотел его отобрать. Она, естественно, с этим была не согласна, за что и поплатилась жизнью. Но перед самой смертью попыталась сообщить через случайную прохожую своему другу, где она спрятала драгоценность. Так вышло, что этой прохожей оказалась я. Пётр Грибов наверняка не знал местонахождения злополучной вещички, потому что, во-первых, я опоздала с запиской, а, во-вторых, убийца или убийцы перевернули всё кверху дном, но, по-видимому, так и не нашли ничего. Потому и прикончили упрямого, на их взгляд, хранителя тайны. Кем были эти несчастные жертвы? За что и от кого они пострадали? Это и предстояло мне выяснить. Расспрашивать сейчас Сухожилина не имело никакого смысла. Он сам ещё не владеет нужной информацией. И потом надо подобрать удобный момент за общим столом с изобилием мясных продуктов, чтобы выудить из него необходимые сведения. В пределах разумной секретности, безусловно. Сухожилин — профессионал. И лишнего никогда никому не скажет. Надо самой ехать на квартиру к Грибову и попытаться что-то выяснить. И хотя до меня там уже хорошо поработали и преступники, и милиционеры, всегда можно найти что-то незамеченное. Проблем с ключами для меня не существовало. В своё время Костин сотрудник капитан Антон Медверев подарил мне после моих изнурительных домоганий универсальную отмычку. Правда, взял с меня сверхтвёрдое обещание использовать её в исключительных случаях и только в благородных целях.

Нужный дом по улице Каретникова я нашла быстро, как никак, ехала сюда повторно. А квартира, естественно, была закрыта и опечатана. Первым делом я осмотрелась и залепила жвачкой глазок двери напротив. Но не успела я отойти и на метр, как она распахнулась и оттуда выскочила взъерошенная тётка в белом медицинском халате.

— Что Вы себе позволяете?! — заверещала она. — Я не для того поставила себе обзорную линзу, чтобы её наглым образом затыкали обслюнявленной резиной!

— Извините, — стушевалась я. — Вырвалось.

— Вырвалось! — перекривила она меня, при этом отлепляя жвачку от своего оптического прибора. — О! — вдруг радостно воскликнула женщина, приблизив белый комочек к своим глазам. — Да у Вас же прикус неправильный!

Её гнев сменился на милость. Она смотрела на меня заинтересованно.

— Вот Вы-то мне как раз и нужны. А ну-ка, откройте рот! — тоном, не допускающим возражений, приказала соседка, и я почему-то покорно его раззявила.

Она покрутила мою голову в нужных ей направлениях, поцокала языком и печально произнесла:

— Хлопот — полный рот. Я так и предполагала. Шестёрка и семёрка западают, а клыки выпадают. И куча зубного камня.

— Мне это не мешает, — пролепетала я.

— Ну да, не мешает! Камни-то, поди, тяжёлые. Вон как челюсть отвисла. Что ж, будем работать!

— Я в следующий раз, — попыталась отказаться я, поняв, что нарвалась на частного дантиста.

— А деньги у тебя хоть есть? — забеспокоилась стоматологша.

— Есть.

— Тогда заходи! — обрадовалась тётка и затолкала меня в свою квартиру.

Больше всего на свете я боюсь двух вещей — мертвецов и зубных врачей. Если с первыми я уже научилась как-то мириться, то последние до сих пор вызывают у меня панический страх. В детстве, помню, я сильно страдала зубами. В доме тогда начинался переполох. Папа срочно съезжал в командировку, настоятельно рекомендовав маме серьёзно заняться девочкиными зубами. На дом срочно вызывался опытный детский стоматолог, потому что ни о какой поликлинике не могло быть и речи. Мама намертво зажимала меня в своих мощных объятиях, в рот мне вставлялся роторасширитель, и начиналась экзекуция. Иногда мне на мгновения удавалось освободиться и тогда доставалось всем. И когда на следующий день гости видели маму с перевязанными покусанными пальцами и плохо запудренным синяком под глазом, то участливо спрашивали:

— Что, у Ларочки опять болел зубик?

Квартира была небольшая, хоть и трёхкомнатная. И одну из них переоборудовали под стоматологический кабинет.

— Давай проходи! — сказала хозяйка. Но, увидев, как перекосилось моё лицо, как я отшатнулась и упёрлась пятками в пол, изменила решение. — Ладно, пошли сначала чайку попьём, а камни подождут.

На кухне, обложенной белым кафелем, царила стерильная чистота. Всё аккуратненько и удобно развешено, расставлено и было буквально под рукой. Чувствовался медицинский порядок.

— Тебя-то как зовут? — спросила стоматологша.

— Евстолья Анатольевна. Можно просто Столя.

— Ишь ты! А меня Вера Евстигнеевна. Чай или кофе пьёшь?

— Лучше чай. Без сахара и с лимоном.

Вера Евстигнеевна была дородной женщиной лет пятидесяти. Но крашеные в позднюю осень и химически завитые волосы вносили определённую живость в её увядающий образ. А белый медицинский халат, надетый по случаю трудовой вахты, еле сдерживал рвущуюся на свободу былую роскошь.

Она разлила чай и присела вместе со мной за столик.

— Признавайся, — добродушно попросила хозяйка, — зачем мне глазок залепила?

Я достала из сумочки красную книжечку сотрудника ФСБ и молча протянула ей. В своё время я приобрела её у расторопного юноши метро. С виду она похожа на настоящую, даже фотография есть с печатью. Но это — типа прикола. Профессионал сразу определит фальшивку. А на простых людей действует безотказно. Часто ли они видят настоящие документы? Я тогда себе накупила всяких удостоверений: и сотрудника налоговой инспекции, и работника санстанции, и прочих. В моей работе частного детектива иногда использую. Помогает.

Вера Евстигнеевна внимательно прочитала содержание удостоверения и как-то странно на меня посмотрела. Я даже загордилась. Ещё бы! Пусть себе думает, мол, с виду хрупкая, а — сотрудница таких серьёзных органов.

— И к кому же ты за этим приходила?

— К Петру Грибову.

— Давно пора! А что, заказал кто или вы там сами?

— Вот это я бы и хотела выяснить.

— Опоздала ты, милая. Убили его. Догулялся кобель ненасытный!

Какие-то смутные подозрения родились у меня в голове. Я взяла удостоверение из рук женщины и обомлела! О, Боже! Я всё перепутала! Книжечка, вроде, такая же, но там большими чёрными буквами было напечатано: «Опытный специалист по кастрации».

— Нет, нет, это не то! — я залилась краской и судорожно начала искать в сумочке нужный документ.

Но в ней, как и в голове, царил полный беспорядок. В сумке полно отделений, можно ведь всё аккуратно разложить. Руки не доходят. Вот! В этом наша главная ошибка. Доходить должны ноги, а руки делать. Наконец нашлась нужная книжица. И снова лицо у Веры Евстигнеевны вытянулось. Я на всякий случай ещё раз перепроверила надпись. Нет, теперь всё точно: сотрудник ФСБ.

— Так это… Евстолья… Анатольевна, — проговорила явно испуганная женщина, — я вчера Вашим… милиции… всё рассказала.

— Вера Евстигнеевна, не надо волноваться. Я расследую это дело в несколько ином ракурсе. И мы просто побеседуем с Вами мирно и без протокола. Согласны?

— Да я, собственно говоря, ничего и не знаю. Вчера, как назло, ушла с утра, а когда вернулась, тут уже всё случилось. И глазок тоже был залеплен жвачкой. А когда ты… Вы… сегодня снова замазали мне обзор, я подумала, что явилась его очередная лахудра и не хочет, чтобы ее видели. Еще хотела Вас подлечить, копеечку какую-то заработать.

— Давайте договоримся так, — предложила я, — сегодня мы не будем заниматься моими зубами, а Вы мне расскажите всё, что знаете. А чтобы компенсировать Ваше рабочее время, я внесу небольшой аванс на будущее.

Зелёная бумажка на столе быстро уговорила жаждущую работы стоматологшу принять моё предложение. И вот что я узнала.

Вера Евстигнеевна Дортман прожила в этой квартире всю свою жизнь. Сюда принесли ее счастливые родители, когда ей было всего несколько дней. Отсюда она пошла сначала в садик, затем в школу и институт, и, наконец, на работу. Здесь она жила с двумя своими старшими сёстрами, которые быстро повыходили замуж и разъехались кто куда за своей судьбой. Отсюда отправились в последний путь дорогие её сердцу отец с матерью. Сюда же она привела скромного, застенчивого студента филологического факультета Борю Дортмана, который, как только увидел масштабы и перспективы московской невесты, тут же лишился и скромности, и застенчивости; и влюбился сразу во всё это. Верочка, не очень избалованная мужским вниманием, не смогла устоять перед таким сладостным напором и уступила. И всё началось сначала: дети, садик, школа. Сейчас дочка с семьёй живут хоть и в Москве, но отдельно. Сын же избрал долю военного скитальца. А Боря, Борис Яковлевич, так и остался застенчивым, то есть жил всю жизнь, как за прочной стеной. И этой стеной, женой, нянькой, мамкой была его Верунька. Именно она тащила на себе весь груз семейно-бытовых проблем. А муж очень удачно приспособился быть большим болезненным ребёнком. Вот и сейчас он уехал в свою провинцию отдохнуть от городской суеты, поправить пошатнувшееся здоровье. А Вере Евстигнеевне приходится подрабатывать частным образом, чтобы помочь и себе, и внукам.

Многие соседи, живущие в многоэтажках, в лучшем случае знают друг друга в лицо и здороваются при встречах. На этом их взаимные познания, как правило, и заканчиваются. Но с Грибовыми Дортманы не только дружили, а даже чуть не породнились. Их Яшенька с Петром Грибовым ходили в один класс и проводили вместе большую часть времени. А Лизонька, младшая от них на три года, вначале просто игнорировалась и не допускалась в их компанию. Но с наступлением пубертата, то есть периода полового созревания, с Петюней начало твориться что-то невообразимое. Основным смыслом его существования стало общение с противоположным полом. Этот пубертант подстраивал ситуации, создавал обстоятельства, выдумывал эротические игрища, которые плавно, а то и резко переходили в сексуальные. Не минула сей участи и наивная Лизонька. Однажды их случайно застали в одной постели. На экстренном семейном совете обеих заинтересованных сторон было решено не делать из этого трагедии, а в будущем оформить всё официально. Но к счастью, это не вылилось в какие-то конкретные проблемы. А вскоре половой озорник и вовсе переметнулся на другие соблазнительные субъекты. Лизонька немного погрустила и тоже не осталась без внимания.

Сексуальная энергия бурлила в молодом Грибове крутым кипятком. Он бросался на всё, что только шевелилось. В тот вечер, когда он однажды проходил по парку, в кустах шевелилась Инночка Рисухина. Она присела под кустиком, видимо, с целью сорвать листочек для своего очередного гербария, так как была натурой художественной, открытой для красот окружающего мира. Но Петя, очевидно, открыл ей такие пласты непознанной природы и именно в ней самой, что радостно ошеломлённая девушка не захотела ограничиваться этой случайной встречей в парке. Их отношения продолжились и дальше, но только на этот раз, к сожалению, для дамского соблазнителя, имели соответствующие последствия. Узнав о беременности дочери, отец Инночки, известный художник Александр Иванович Рисухин, сразу взял в оборот метнувшегося было в сторону нашкодившего Донжуана; причём довольно-таки круто. И Грибов понял, что его сексуально беспорядочной жизни настал конец, а его самого насильно втискивают в узкие семейные рамки. Но деваться было некуда. К этому времени он уже окончил институт и работал психологом в одной брачной конторе. Родители его три года назад погибли в автокатастрофе, а сестрёнка Полина, младшая на десять лет, жила у бабушки. Так что молодая жена с сыном поселились в его квартире. Но примерного семьянина из него всё-таки не получилось. И, устав от его постоянных загулов, оскорблённая до глубины души, Инночка забрала сына и ушла в свой мир, полный надежд и радостных ожиданий. А Грибов, как узник, вырвавшийся на свободу, полностью отдался своей стихии. В его квартиру тёк нескончаемый поток желающих насладиться сладостной свободой. Причём, Петруня имел дело исключительно с незамужними особами, не желая, скорее всего, омрачать своё радостное состояние ненужными ему разборками. Но, наверное, всё-таки на кого-то нарвался. И вот, поплатился за это жизнью.

Его сестричка Полина поддерживала с ним родственные отношения, иногда приезжала к нему. Она тоже уже взрослая, работает кондитером в кафе «Сладкий вздох».

«Стоп! — подумала я. — Кондитер. Это уже зацепка».

— Так, значит, она занимается с тестом? — ляпнула я глупость.

— Что значит занимается? Да она ещё в детстве такие торты пекла, что мы с Нинкой, ее матерью, только диву давались, откуда у девчонки такие способности? В то кафе пол-Москвы ездит, чтобы попробовать её сладкие фантазии. Даром, что девчушке чуть больше двадцати, а это уже мастер. Полинка на международные конкурсы ездила. Она — мисс «Взбитые сливки-2000»!

— Скажите, а Петру она привозила что-нибудь с работы?

— А как же! Баловала его. Но он не очень-то был охоч до сладкого. Часто мне отдавал. Возьмите, говорит, тётя Вера, подсластите свою горькую жизнь. Это он шутил так. Только, просил, Полинке ничего не говорите, чтоб не обиделась. А что ж ты девок своих не угощаешь? — спрашивала его. — Им фигуру соблюдать надо, отвечает. А Вам — здоровье подкрепить. Да вот дня три назад тоже кекс принёс. Я про него совсем забыла.

— А у Вас ни кусочка не осталось? — робко выразила я надежду.

— Да говорю же Вам — забыла! Где-то в холодильнике весь и лежит. Сейчас угощу.

В такую удачу я и верить не смела! Полина, если погибшая девушка была именно ею, спрятала драгоценность в кекс и отвезла брату. Зная его нелюбовь к кондитерским изделиям, она, наверное, надеялась, что день-другой кекс полежит нетронутым, а потом она сумеет перепрятать камешек в более надёжное место.

Вера Евстигнеевна порылась в холодильнике и поставила на стол… чудо! Боже, это было настоящее произведение искусства. Неровная поверхность кекса служила ландшафтом удивительного уголка природы, раскрашенного в естественные цвета. А у куста калины с ярко красными ягодами стояли, обнявшись, парень с девушкой. И было во всём этом такое пронзительное чувство нежности, что аж сердце сладко млело в груди. Но самое ценное в нём, конечно же, находилось внутри.

— Вера Евстигнеевна! — воскликнула я. — Отдайте его мне!

— Ну, я не знаю, — замялась хозяйка.

— Продайте, — попросила я. — Детям хочу показать. — И ещё одна зелёная бумажка появилась на столе.

Стоматологша сразу смягчилась, видимо, к малюткам она питала слабость.

— Ну, если только ради детей. Забирайте.

Домой я ехала полная радужных надежд. Еще бы! Наконец-то я утру нос этому задаваке Константину. Теперь я уже у него спрошу: «Ну и как у Вас тесто, не прилипло к одному месту?»

В квартиру я влетела из последних сил. На пороге меня встретила орава радостных собак.

— Подождите, девочки и мальчики! — отмахнулась я. — Тётя Столя сама чуть не присела у подъезда!

И, побросав сумки, ринулась в туалет. Чай, сделавший внутри своё дело, срочно просился наружу. И сейчас эта всегда желанная комнатка была для меня не «уголком для размышлений», а «квадратом для облегчения души». Через минуту, счастливая, я вышла в коридор и… обомлела. О, ужас! Эта наглая свора уткнулась мордами в пакет с кексом!

— Что вы делаете?! А ну прочь! — заорала я и кинулась к ним.

Собаки отпрянули от пакета и посмотрели на меня. Лада то поднимала, то стыдливо опускала глаза, Жуля невинно таращила свои бульки, Стрейчел была в искреннем недоумении, а Тамик, тот вообще гордился собой.

— Ах, вы ж вредители! — Я схватила первую попавшуюся тряпку и начала их стегать. Поджав хвосты и взвизгнув, они испуганно ринулись врассыпную. Но это не спасло положения. Пакет был пуст, и лишь крошки напоминали о том, что кекс действительно существовал в прошлом. Сколько усилий, стараний, денег, наконец, ушло на его добывание. И вот, оказывается, что всё напрасно. И так мне стало обидно. Я опустилась на пол и разревелась. Очнулась я оттого, что кто-то языком лизал мои слёзы. Я открыла глаза. Это была Лада. Остальные с виноватым видом стояли поодаль.

— Ага, — сказала я, — пришли мириться? Ничего не получится! Кекс исчез, но не бесследно. И я знаю, куда ведут следы. И не успокоюсь, пока не получу обратно то, что мне нужно.

Конечно, я не имела в виду пожеванные и начавшие перевариваться куски былого кондитерского изделия, его действительно уже не вернуть. Но за камешек можно ещё будет побороться.

— Так, — сказала я притихшей своре. — Объявляется досадное положение. Гульки отменяются. Всем по рюмочке касторки и — на горшок!

Собаки жалобно завыли.

— Никакой пощады вредителям! — отрезала я.

Вой прекратился. А я уже обдумывала план дальнейших действий. Может, им промыть желудки? Влить по литру воды и — два пальца в пасть! Нет, самой не справиться. Касторка надёжнее. И надо соорудить приёмники для драгоценных какашек.

Первым, как всегда, явился домой Данилка. Я как раз процеживала в ванной первые порции кексо-касторовой смеси. Из прихожей донёсся его радостный хохот.

— Столик! Что это за парад подгузников? Зачем ты их так вырядила?

И снова закатился от смеха. А веселиться было отчего. На мопсих я надела памперсы, сделав внутри отверстия для сбора материала, Стрейчел достались штанишки с подшитым карманом, а Тамик шелестел целлофановым пакетом, натянутым поверх всякого тряпья. Собаки ходили понурые, но покорные своей судьбе. Я вышла к ним.

— Да понимаешь, Даня, положила свои серёжки на тумбочку рядом с пирожными, пока отлучилась на минутку, кто-то из них всё слопал, — изложила я свою легенду.

— А, может, они упали куда-нибудь?

— Да я уже всё обыскала, нету!

— Надо их на рентген свозить, — предложил умный мальчик.

— А какой смысл? Всё равно не достать. Надо ждать, пока сами не выйдут.

— Так из-за кого-то одного все страдают, — пожалел своих любимцев Данька.

— А нечего мои серёжки жрать!

— Вообще-то, да, — согласился со мной рассудительный мальчик.

Мне потом пришлось выслушать ещё немало советов и насмешек от остальных членов семьи. Они даже пытались помочь искать серёжки. Но, естественно, не нашли, потому что перед этим я их надёжно спрятала. Весь следующий день мне пришлось провести дома и, как старателю, тщательно перемывать пахучую массу в надежде обнаружить искомую «крупинку золота». Но всё впустую. Значит, в кексе «цезаря» не было. Вот так всегда. Всё я делаю через одно место, как ещё в самом начале точно подметила Надежда.

ГЛАВА 6

Но я не отчаялась. Сколько раз в своей жизни и новой работе я заходила в тупик. Как говаривал мой папулик: «Тупик для тупых, а для умных — это поворот на 180 градусов».

Итак, надо выяснить принципиальный вопрос: была ли погибшая девушка Полиной Грибовой? Может, она жива, а я напрасно ковыряюсь в собачьем дерьме. Но заманивать Сухожилина на его любимый мясной ужин — это и хлопотно, и непростительно долго. Надо попытаться выудить у него информацию как бы между прочим. Тут мне должна помочь женская хитрость. Я набрала его рабочий номер. На моё счастье Константин оказался на работе.

— Майор Сухожилин, — донёсся из трубки знакомый голос.

— Здравствуй, Костя. Это Столя.

— Добрый день, — нейтрально ответил Константин. Не будет же он при посторонних демонстрировать свою благосклонность ко мне.

— Костя, ты мой самый лучший друг, — начала я, но он меня прервал.

— И что тебе нужно?

— Я хочу тебе помочь.

— И чем же? — насторожился друг.

— Может, ты ещё не знаешь, что девушка, погибшая в метро, была сестрой Петра Грибова — Полиной.

— Знаю.

— Но ты знаешь не всё. Она работала кондитером!

— Знаю. Ну и что?

— А то, что тесто надо искать на работе!

— Уже ищем. А ты откуда это знаешь? — перехватил инициативу профессиональный сыщик.

— Случайно.

— Столя, мы же с тобой договорились, чтобы ты случайно или не случайно не лезла туда, куда тебе не положено!

— Хорошо, хорошо, — радостно согласилась я, потому что главное уже узнала: Поля и та девушка — одно и то же лицо!

Кафе «Сладкий вздох» находилось у чёрта на куличках, то есть на окраине Москвы, но его, как ни странно, многие знали. И я, наконец, добралась до него. Да! Такое изобилие изысканной кондитерской продукции, выставленной в витрине возле барной стойки, могло вполне реально вызвать у посетителей не только сладкий вздох, но и сладчайшую истерику. И в самом кафе было как-то по-домашнему уютно, комфортно. Откуда-то со стен лилась тихая, сладкая для души музыка и не удивительно, что в этот относительно ранний час здесь находилось достаточно много народа. Я подождала пока освободиться барменша и подошла к ней. Её молодое свежее лицо, обрамлённое чёрными блестящими волосами, и белозубая улыбка в окружении красных лепестков губ делали её такой сладко-привлекательной, что куда там было до неё всем этим изощрениям кондитерского искусства. Слева на её белоснежной кофточке красовался бейджик, на котором с завитушками было выведено имя: «Ирина».

— Здравствуйте, Ира, — сказала я.

— Здравствуйте, — ответила она, и столько радостного света хлюпнулось на меня, будто я была её закадычной подругой.

— Вы такая красивая! — не удержалась я.

— Спасибо, — немного смутилась она, но было очевидно, что девушка это и сама прекрасно знает.

— Надеюсь, Вы мне поможете, — скромно сказала я и положила перед ней на прилавок удостоверение сотрудника ФСБ. Как правило, это действует на законопослушных граждан магическим образом. Они сразу вываливают всю нужную мне информацию. Но красная книжечка легла лицевой стороной вниз, и Ира не могла сейчас видеть могущественные три буквы. Она взяла ксиву и развернула её. Наконец, я дождалась нужного мне эффекта. У девушки отвисла нижняя челюсть, а побледневшее лицо покрылось красными пятнами.

— Боюсь, что я не смогу Вам ничем помочь, — выдавила она из себя.

— Мне нужна Полина Грибова, — прямо заявила я. — Вы ведь знали её?

— Так она же мертва! — вытаращила глаза девушка.

— Именно поэтому я и пришла к вам.

Она молчала, лишь её глаза всё увеличивались в размере. Наконец, до меня дошло, и я выхватила из рук так напугавшую её книжицу. Я так и знала! Эти приколисты Данька с Тоськой подложили мне другое удостоверение! На развороте большими буквами было написано: «Покупаю или беру в аренду органы для сексуальных опытов».

— Нет, нет, это не то! — вскрикнула я, судорожно доставая из сумочки первую попавшуюся цветную картонку. «Санэпидемстанция». Это пойдёт.

— Врач по гигиене питания Ламанова Евстолья Анатольевна, — вслух прочитала перепуганная девица.

— Да! — подтвердила я свои полномочия.

— Вам лучше пройти к заведующей, — она махнула в сторону коридора, который открывался из зала.

Я поспешила туда, сопровождаемая подозрительным и ошарашенным взглядом сотрудницы кафе.

«Если она сейчас не вызовет бригаду из психушки, значит, я хорошо отделалась, — подумала я. — Ну, погодите, шутники, я вам устрою!»

Дверь руководителя данного заведения отличалась от остальных, имевшихся тут, благородной темно-коричневой кожей и большой табличкой с золотыми буквами: «Заведующая кафе «Сладкий вздох» Пуздряхина Светлана Ивановна».

Не знаю, сколько у нас, в России, бед, но то, что идиотские, так называемые неблагозвучные фамилии, одна из них, это уж точно! И избавиться от них не так-то просто. Может, сейчас эта проблема не стоит и выеденного яйца, но в советские времена для её решения надо было собрать кучу разных бумажек и всяческих разрешений. Однако и после этого положительный результат вовсе не гарантировался. Могло прозвучать безаппеляционное бюрократическое резюме: «Если каждый захочет менять фамилию, что тогда будет?».

Со мной на курсе училась Валя Гнида. Умная, талантливая, весёлая девушка. Но как только возникала ситуация, где необходимо было назвать свою фамилию, с ней происходила метаморфоза. Она вся сжималась, сморщивалась, превращаясь в несчастное забитое существо. А в школе? Вы же знаете, что дети — самый безжалостный народ. Из фамилии такую кликуху соорудят! А если сама фамилия уже похлеще всякой клички? Да что там говорить, если Пушкина в лицее дразнили Обезьяной. И мучаются дети, страдают. А родители пытаются их урезонить:

— Мы всю жизнь прожили и ничего, не умерли. Вот вырастешь, захочешь — поменяешь.

А есть отцы, которые рьяно стоят на защите своего родового клейма.

— И думать даже не смей! Наши деды носили эту фамилию и нам передали.

Помню, как-то смотрела передачу на эту тему. Парень влюбился в девушку и решил на ней жениться. А фамилия у него была Недры?щев. Невесте и её родителям не очень нравилась такая перспектива на будущее, тем более что сами они назывались не то Калинины, не то Малинины. В чём проблема? В загсе можно взять фамилию любого из супругов. Но отец жениха яро воспротивился этому.

— Только попробуй! Лишу отцовского благословения и всё такое прочее. Фамилию эту нашему предку сам Суворов придумал. За храбрость его и отвагу. Как-то раз враг неожиданно наступил, и многие испугались и побежали. А вояка наш не дрогнул, смело бросился в атаку и других за собою повёл. Не дрыснул, короче, не сдрейфил.

Не помню, чем там всё это закончилось, но можно ведь, как вариант, ударение переставить. Многие так делают. Недрыщев получается. Вроде, недра земные, недрища — основа фамилии.

У меня есть знакомый — Володя Простак. Так он всегда вежливо поправляет: Я — Простак. И все уже привыкли к такому произношению. Или вот Попов… Нет, этот пример не подходит.

В соседнем подъезде со мной жила Зоя Лягушкина. Она очень страдала от своей фамилии.

— Вот выйду замуж, — делилась она заветной мечтой, — и сброшу с себя эту ненавистную шкуру.

А, знакомясь с парнями, первым делом интересовалась именно этой их паспортной данностью. Но влюбилась без ума и пошла-таки замуж за Петю… Жабу!

Бывают люди удивительно подходящие под свои фамилии. Видимо, в них проявились гены далеких предков, которым за их подобие с чем-то давались соответствующие названия. Но чаще получается полное несоответствие, а человек вынужден всю жизнь нести на себе крест официально заверенного неблагозвучного прозвища.

Светлана Ивановна Пуздряхина абсолютно не совпадала со своей толстопузой фамилией. Впрочем, она могла ей достаться в придачу к любимому мужу. Изящная яркая блондинка, лет около тридцати, в светлом деловом костюме, улыбалась навстречу мне располагающе приветливо.

— Проходите, пожалуйста, садитесь. Вы, наверное, по поводу заказа?

Учитывая недавний прокол, я решила сразу поставить всё на свои места.

— Светлана Ивановна, разрешите представиться, сотрудник ФСБ Ламанова Евстолья Анатольевна.

Но прежде, чем вручить ей удостоверение, сама ещё раз прочитала его содержание.

Заведующая сразу погрустнела.

— Вы по поводу Полечки? Какое горе! Какое невероятное нелепое происшествие. Но почему ФСБ интересуется несчастным случаем? — вдруг спросила она.

— У нас есть веские основания предполагать, — как можно серьёзнее произнесла я, — что произошло преднамеренное убийство.

— Убийство?! — Светлана Ивановна отшатнулась в кресле и смотрела на меня застывшим взглядом, усваивая новую информацию.

Сейчас она спросит: «И опять же, причём здесь ФСБ?»— решила я и потому добавила:

— В связи с махинациями драгоценностями.

Это окончательно добило заведующую. Она сидела с открытым ртом, затем подёргала нижней челюстью, но нового вопроса так и не задала.

И вот, что она рассказала мне потом о себе и о своём деле.

Светочка с детства обожала пирожные, тортики, кексики. Они такие сладенькие, вкусненькие, просто тают во рту, и есть их можно бесконечно. Но эти взрослые! Ну, почему именно то, чего хочется, обязательно запрещено?

— Вот вырасту, — мечтала девочка, — и буду делать всё, что мне пожелается. Куплю себе тыщу, нет, миллион пирожных и буду есть, есть, есть! И никто не сможет мне помешать.

Но, к несчастью, у ее мамы по отношению к ней была другая мечта. И она абсолютно не совпадала со Светочкиной в вопросе об употреблении сладостей. Мама грезила о спортивной славе дочери и потому сдала ее на художественную гимнастику. А там — дисциплина, распорядок дня, строгая диета. Какие пирожные? И думать не смей! И вот однажды, это было в классе шестом, зажатое чувство неудовлетворённости вырвалось наружу. За какую-то ерунду ее отругали родители, а на тренировке добавила наставница, обвинив ее в лентяйничестве и нежелании работать. И Света взорвалась! Она примчалась домой, благо никого не было, разбила кошечку-копилку и начала заедать свою воющую обиду запрещенным плодом. Из первого кафе, съев там с десяток всяческих пирожных, пришлось ретироваться, так как на неё подозрительно-испугано стала посматривать буфетчица. Она сменила несколько кафешек, пока не почувствовала свою обиду удовлетворённой. Но вскоре чувство радостного наслаждения, которое переполняло её, сменилось тяжестью в животе и распиранием. Её так стошнило, что пришлось вызывать «скорую». Мыли с двух концов, а затем еще долго откапывали в больнице. И после этого Света и на дух не переносит ничего сладкого, особенно пирожных. Потом, в период Перестройки, решив заняться бизнесом, Светлана Ивановна вспомнила о всепоглощающей неукротимой народной любви к вкусненькому-сладенькому и поняла, что на этом можно зарабатывать деньги. Но любое дело славно Мастером. Пригласить в своё только что открывшееся кондитерское кафе известного специалиста она ещё не могла из-за финансовых трудностей. Поэтому поступила хитро, а вернее сказать, мудро. Светлана Ивановна прошлась по училищам, переговорила с преподавателями и набрала себе в штат талантливых учеников. Особенно ей повезло с Полечкой Грибовой и Юлей Куликулиной. Эти две подружки были не только классными специалистами, но и обладали поразительной творческой фантазией. Они такое вытворяли из теста, что кафе стало греметь на всю Москву. И вот это немыслимое событие.

— Вы говорите убийство? Невероятно! Да нет, ну, что Вы, какие там драгоценности! Поля была скромной милой девушкой, ее все тут очень любили. Как теперь будет дальше, ума не приложу. Ведь на ней всё держалось.

Я взяла у расстроеной бизнес-леди телефон Юли Куликулиной, так как та была на больничном листе, и распрощалась. Напоследок Светлана Ивановна достала из своего холодильника свёрток с пирожными и вручила мне.

— Так мы заманиваем клиентов, — пояснила она. — Кто попробует, обязательно приходит к нам ещё.

Барменша Ирочка, увидев меня с пакетом в руках и решив, что все вопросы с санстанцией утрясены, перестала отчаянно драить прилавок и радостно мне улыбнулась. Я помахала ей рукой.

Итак, милая скромная кондитерша Полечка гибнет под колёсами поезда метро, её брата убивают, а никто ничего не знает. Вернее, не знаю я. Надо поговорить с её подругами, родственниками, соседями, с кем угодно. Но это… потом. А сейчас дома меня ждут невыгулянные, нетерпеливо мечущиеся по квартире псы и пустой холодильник. Да, творческого человека губит быт. Только-только у меня по извилине поползёт умная мысль, как — бац! — на её пути возникает… грязная картофелина! И вызывающе так намекает: «А ну почисть меня да отвари!» Всё! Идея или задумка моментально испаряются. А едва забрезжит в голове гениальная догадка и уже откроется рот для восклицания эвритического «А!», как взгляд упирается в собачьи какашки, и я непроизвольно делаю «Бэ-э!» Эти псиные выгулы сбивают меня с рабочего ритма. Неужели нельзя придумать туалеты для животных в квартире? Я понимаю, что приучать их пользоваться нашим унитазом дело неблагодарное и опасное. Лада точно в нём застрянет и будет долго и жалобно выть с мокрой задницей, пока не придёт какой-нибудь ее освободитель. Но можно обустроить что-то типа душевого поддона. Надо эту идею подбросить Владу, а лучше Даньке. А еще лучше — Наде. А совсем хорошо и правильнее засунуть её в тот же унитаз, потому что никто не будет этим заниматься. Но прежде, чем думать об унитазе, надо решить вопрос с продуктами. И я ломанулась по магазинам.

Собаки были выгуляны, обед приготовлен. Я уже несколько раз звонила Куликулиной, но телефон упорно молчал.

— Ладно, вечером позвоню, наверняка будет дома, — решила я, — а то, когда человек на больничном, столько дел надо успеть переделать! Почитаю я детективчик, пока не примчалась голодная орава моих домашних.

Но только я уселась в кресле и раскрыла коробочку шоколадных конфет, как в дверь затрезвонили со всех сил!

— О, Боже! — подскочила я. — Наверное, у Даньки понос, примчался из школы, а ключи свои некогда доставать.

И я кинулась освобождать преграды к его вожделенной цели.

ГЛАВА 7

На пороге стояла толстая баба в серой вязаной кофте и тёмной драповой юбке. Её большую голову облегала шапочка такого же грязного цвета. Маленькие глазки без ресниц напоминали поросячьи, а толстые щёки свисали вниз, резко опуская своей тяжестью уголки рта, отчего выражение лица делалось угрожающе-злобным. Рядом с ней стоял высокий худощавый старик в костюме военного покроя. А на чёрные ботинки, тоже армейского типа были надеты калоши. В правой руке он держал большой чемодан, а в левой верёвку, к которой была привязана… коза!

Я застыла в недоумении. Первой заговорила баба.

— Ты кто? — злобно спросила она.

— Я — Столик, — вырвалось у меня.

Они переглянулись.

— Ясно. А кроме мебели, дома кто-нибудь есть?

— Нету.

— А Надежда где?

— На работе.

— Ладно, подождём, — сказала она и, отодвинув меня, ринулась в квартиру. За ней последовали старик с козой.

— Постойте, а кто вы такие?! — опомнилась я.

— Мы — её родители, — заявила наглая бабища, тем самым подчёркивая своё право распоряжаться здесь.

— Но они у неё… умерли.

— Мы ей через Сенечку родители. Её мужа. Вот приехали погостить и Москву посмотреть ещё раз.

— А куда же вы с козой? — растерялась я.

— Мне без неё никак нельзя, — забеспокоился старикашка. — У меня — сигма!

— Что у Вас, простите?

— Сигма у него! Сигмовидная кишка воспалённая, — пояснила баба, и старичок согласно закивал головой. Видно, в семье у них верховодила она. — Что не поест — сигма ноет и чешется. Только козьим молоком и спасается.

— Только и спасаюсь, — подтвердил обладатель аллергической кишки.

В прихожей их встретила вся наша свора. Даже кошки вышли, привлечённые шумом. Коза замерла на пороге. Лада радостно завиляла хвостом, Жуля села на задницу от удивления, раскрыв пасть, Стрейчел внимательно разглядывала пришельцев. Кошки дружно выгнули спины, а Тамик радостно подпрыгнул и гавкнул. Коза испуганно подалась назад, и из неё на пол посыпались чёрные горошины.

— Моничка, Моня! Успокойся, деточка! — склонился к ней старик.

— Давайте её лучше на балкон, — предложила я.

— Да, да, — согласился он. — Там ей будет хорошо.

И мы с ним поволокли её к месту временного обитания. Собаки, было, ринулись за нами, но я приказала им рассосаться по квартире, и они неохотно, правда, но подчинились.

— А ты здесь, чай, в прислугах у них? — спросила меня баба, когда мы вернулись. Она расхаживала по квартире, всё разглядывая.

— Я — Надина сестра, живу временно с ними, — слукавила я, чтобы немного сбить спесь с этой нахалки.

— Сестра? Что-то не припомню такую.

— А я от третьей жены нашего второго отца.

Баба сморщила лоб, пытаясь осмыслить сказанное, но тут же оставила это безнадёжное для себя занятие.

— Тебя-то как по-настоящему зовут?

— Евстолья.

— Хорошее имя, — одобрила бабка. — А то всё — Анжелики, Вероники… Ежевики. Меня величай Серафимой Гавриловной. А его — Спиридоном Афанасьевичем.

Старик молча поклонился.

— Ну, давай, показывай нашу комнату.

Я повела их в гостевую.

— Вы тут располагайтесь, а я — сейчас.

Первым делом я убрала «козикаки», потому что баба не удосужилась сделать это. Теперь гостей надо было чем-то покормить. Хоть и незваные-нежданые, но не выгонять же? Только вот что им подавать? У деда — сигма, а что у бабы? Может, печень?

Вскоре они заявились на кухню. Серафима Гавриловна в красном вельветовом халате, а Спиридон Афанасьевич в синем спортивном костюме.

— Вы, наверное, с дороги проголодались? — спросила я. — Что будете кушать?

— У меня — сигма! — сказал дед.

— Так что, вообще ничего не будете?

— Сейчас Фимочка сдоит Моню, и я попью молочка с хлебушком.

— А Вы, Серафима Гавриловна? Может, у Вас печень или поджелудочная железа?

— Нет, не переживай. Со мной ты горя не будешь знать. Я гостья не привередливая, употребляю всё подряд. Только вот у меня проблема с движением во время еды.

— Как это?

— Ну, когда ем — не могу остановиться.

Да, подумала я, невольно глядя на её выдающийся живот, судя по всему, стоп-кран у неё сломался давным-давно.

Пока она доила козу на балконе, а потом мылась в ванной, мы со Спиридоном Афанасьевичем беседовали на кухне.

— Моничка — моя спасительница, я её так люблю, — рассказывал обожатель козьего молока. — Раньше как было? Поем чего, особенного копчёного или острого, левый бок раздувает и чешется где-то там внутри. Я и сверху живота пробовал чесать, и со спины, раздираю кожу, а достать не могу. Виктор Степанович, доктор наш, говорит:

— Это у Вас, Спиридон Афанасьевич, сигма возмущается. Надо её ублажать.

— А как? — спрашиваю.

— Не есть то, что ей не нравится.

— Откуда же я знаю?

— Как откуда? Поели — чешется, значит, не то.

Я две недели экспериментировал. Уже весь дом про мою сигму узнал, переживает народ. Мы в районном центре живём, дом у нас хоть и пятиэтажный, но на два подъезда, все друг друга знают. Советуют, приносят на пробу продукты. Ничего не подходит. Отощал весь, правда, и кишка моя немного успокоилась. Я её уже напрямую спрашиваю: «Сигмочка, ну, что тебе надо? Подскажи!» И вижу ночью сон. Вроде, пью я из кувшина молоко. И так хорошо мне, такое блаженство в животе! Я даже проснулся. Губа нижняя трусится, слюна катится. Молочка хочется! Так пробовал же! И магазинного, и домашнего. Дует, как в трубу.

— А оно разное бывает, — советует доктор. — Вы козьего попробуйте. Очень целебное.

— И, Вы не поверите, Евстолья, как только я этого молока выпил, сигма моя так сладко потянулась и блаженно заурчала: «О-о-о! Во-о-от!»

— Так Вы что, на одном молоке сидите? — удивилась я.

— Нет, конечно, ем и другое понемногу. Но, если что не так, сигма сразу даёт о себе знать.

Спиридон Афанасьевич помолчал, потом продолжил рассказ.

— У нас возле дома есть хозпостройки, типа сарайчиков, там мы Моню и держим. А оставлять ее ни на кого нельзя. Наша козочка только Серафиме и даётся. Ох, беда мне была однажды. Фиму в больницу положили, поносом исходила. Целый день ничего не ела! Я думал, она с тоски умрёт. Потом, когда кушать стала, сразу повеселела. А я дома один. И Моню доить надо! Я к ней и так, и эдак, не подпускает и всё! Ладно, думаю, я тебя обхитрю. Пошёл в дом, надел Фимин халат, в котором она к козе ходит, повязал платок и направляюсь в сарай. А тут, как на грех, друзья-пенсионеры вышли в домино поиграть. Прямо, застыли все.

— Ты чего это, Афанасьич, — спрашивают, — переориентировался, что ли?

А баба Шура с первого этажа поясняет им:

— Это он, видать, так за Серафимой скучает.

— Вы тут козла забиваете, — рассердился я на них, — а меня уже там коза добила! Вот, проявляю находчивость. Маскируюсь под хозяйку.

А упрямица, по-видимому, знакомый запах учуяла и впрямь успокоилась. Я с боку пристроился и только взялся руками за дойки, как Моня повернула голову ко мне и так на меня посмотрела! У меня руки и опустились. Засмущался, как перед девкой. Так вот с грехом и стыдом пополам три дня отдоил, пока бабку мою не выписали.

Серафима Гавриловна вышла из ванной раскрасневшаяся, подобревшая.

— Фу, будто сто пудов с себя скинула! Даже аппетит разгулялся.

— Садись, кушай, — сказал ей муж, — а я пойду тоже ополоснусь.

И они поменялись местами.

Да, аппетит у Серафимы Гавриловны был отменный. Она умолотила две глубокие миски щей, полкурицы (больше я не выставила) с гречневой кашей и запила всё это остатками козьего молока с булочками.

— Ты что ли это готовила? — спросила баба, отдуваясь.

— Я.

— Ну, в общем-то, ничего, — оценила она мои кулинарные способности.

— Спасибо, — скромно потупилась я.

— Будет время, я тебя подучу, — пообещала мне опытная кухарка.

Вдруг из прихожей раздался голос рассерженного Даньки:

— Кто это тут мне падла… жил?

А мы и не слышали, как он открыл дверь и вошёл.

Я выглянула в коридор. На пороге стоял наш мальчик со скривленной рожицей и что-то рассматривал на ладошке.

— Что такое? — заволновалась я.

— Да вот за тапочками нашёл, думал кто-то рассыпал драже в шоколаде. Обдул одну и раскусил. А оно… несъедобное! — Он брезгливо поморщился и высунул язык.

— Так это же, — меня душил смех, — козьи какашки! К нам гости приехали с козой.

— Фу! — Данька стряхнул с руки чёрно-жёлтый комочек и метнулся в ванную. Но она была занята дедом. Он тогда заскочил в кухню.

— Здравствуйте, баба Фима, — мрачно поздоровался с гостьей мальчуган, будто это именно она засунула ему в рот ту злополучную кругляшку.

— Здравствуй, Даниил. Что не весел?

— Есть хочу, — сказал тот, с усердием растирая ладошки под струёй воды.

Это чувство было, видимо, очень близким и родным для Серафимы Гавриловны, потому что она сразу засуетилась.

— Бедный мальчик! Евстолья, корми его.

Вскоре истерзанный голодом бедный мальчик довольно сопел над тарелкой.

— А мы тебе, Даниил, привезли очень ценный и нужный подарок, — гордо произнесла баба Фима.

— Музыкальный центр?! — радостно подскочил Данька.

— Нет, это всё не то. Сейчас принесу.

Она сходила к себе в комнату и вручила растерянному мальчишке… тоненькую потрёпанную книжечку.

— Вот. «Взросление мальчика. Анатомия и физиология подросткового периода». Нашему Сенечке в своё время очень помогла.

— А-а! — разочаровано протянул подросток. — Тычинки-пестики. Мы это уже проходили.

— Какие тычинки? — оторопела блюстительница полового воспитания.

— Знаем уже, что детей не аисты приносят. Кстати, вы знаете, как АИСТ расшифровывается?

— А разве он расшифровывается?

— Да. Аэро Извозчик Сексуального Творения.

На растерянную пожилую женщину больно было смотреть.

— Современные дети поражают меня, — как бы оправдываясь, пожаловалась она. — Они такие ранние и быстрые. Да за мной Спиридон Афанасьевич два года ухаживал! — выдала она самый веский аргумент как неопровержимое доказательство своей целомудренной и порядочной молодости.

— Вы так долго болели? — поинтересовался сердобольный мальчик.

— Почему — болела? — Простые детские вопросы ставили её в тупик.

— Ну, ухаживают ведь за тяжёло больными.

— Он ухаживал за мной как за дамой! И мы о сексе не то, что не помышляли, но даже и не знали, что это такое!

Данька счел за разумное не реагировать на эту провокационную реплику, и просто молча доел свой обед.

— Спасибо, Столичка. Пойду, положу свой животик на диванчик.

А в дверях позвал меня:

— Иди, что-то скажу.

Я вышла к нему.

— Слышишь, Столик, не говори Тоньке, как я лоханулся с этими кругляшками-какашками. Ну, хочешь, я в квартире уберу?

— Хорошо, договорились, — улыбнулась я.

А Тося среагировала на гостей неожиданно радостно.

— Классно! — сказала она. — Теперь у нас целый месяц будет культурно-развлекательная программа!

— Какая ещё развлекательная программа? — насторожилась Серафима Гавриловна.

— Как какая? Ведь вы же приехали Москву посмотреть? Когда к нам из провинции гости приезжали, мы их всегда по театрам водили, в цирк, в зоопарк!

— Некогда нам по зоопаркам расхаживать, — отрезала провинциалка, — у нас своя программа.

А вот у нашей молодой пары появление гостей особого восторга не вызвало. Наверное, они уже имели опыт общения с ними. Да и после работы, после всей этой людской суеты хочется спрятаться в своём уютном тихом мирке, чтобы никто тебе не мешал. А тут ещё эта коза! На что у нас Шурупчик спокойная, но и та высказалась:

— Это уже засилье козьей мафии! Как она там называется?

— «Козьи ноздри»! — подсказал всезнающий Данька.

— Во-во. Да и где теперь бельё сушить? Говорят, козы всеядные. Ты хочешь, Ладик, чтоб она съела твою чистую любимую рубашку?

— Не хочу! — сразу отреагировал муж.

— Значит, будешь ходить в грязной!

Естественно, эти разговоры из-за деликатности проходили не в присутствии гостей. И Влад только при нас выдал свой очередной опус:

— Я с собой козу привезу.

Будем вместе мыться в тазу.

Надо сказать, что он склонен у нас к стихоплётству. Ни о какой высокой поэзии речь не идёт, просто, это — попытка зарифмовать своё ироническое отношение к жизни. «Каламбурчики» — ласково называет сочинитель свои творения.

Как-то Данька, желая тоже не отстать от брата, с восторгом и гордостью продекламировал ему:

— Я утром псу поесть несу:

И косточки, и колбасу!

— Ничего, — вяло отреагировал признанный авторитет.

— Нет, — не согласился с таким отзывом ущемлённый автор, — ты только послушай:

— Я утром псу поесть несу:

И косточки, и колбасу!

Влад в знак одобрения кивнул головой. Но непризнанному гению необходима была более бурная реакция.

— Нет, ну ты вдумайся:

— Я утром псу поесть несу…

Старший брат пытался уйти от поэтического давления, но не тут-то было. Вошедшее в раж юное дарование продолжало его доставать.

— Я утром псу…

— Я утром…

Наконец Влад не выдержал:

— Я утром собаке

Дал палкой по «сраке»!

Всё! Как отрезало! Больше Данька не пытался соперничать с братом на поэтической ниве.

Баба, пообедав, завалилась спать, и только мощный храп выдавал ее присутствие. Дед сидел на балконе со своей любимицей и то кормил её остатками овощей, то читал ей газеты, жарко комментируя политические новости.

На кухню пришел Данька с учебником в руках и в… шапке-ушанке с завязанными ушами!

— Столя! Напишешь мне завтра в школу записку, что я по уважительной причине не выучил уроки?

— Храп у нашей бабы Симы

Пострашнее Хиросимы!

— прокомментировал это событие, вошедший следом Влад. — Надо что-то решать, потому что спокойного житья нам уже не будет. Интересно, как на это среагирует мать?

Но Надя, как и всякий порядочный человек, терялась от открытой наглости и не знала, как ей противостоять.

— Ты как хочешь, Надежда, — заявила за столом Серафима Гавриловна, — но мы у тебя немного поживём. Не знаю, чем ты не угодила нашему Сенечке, но у нас к тебе претензий нет.

— Живите, — согласилась она, констатировав уже свершившийся факт.

ГЛАВА 8

На следующий день, быстро сделав все необходимые дела, я перезвонила Полиной подружке Юле, договорилась с ней о встрече в парке и выскочила из дому. На улице почему-то было ещё сумеречно и безлюдно. Это показалось несколько странным. И мне даже стало как-то не по себе. Я оглянулась. От нашего подъезда отделилась чья-то тень и последовала за мной. Я ускорила шаг. Вдруг раздался какой-то грохот! Я отскочила в сторону и сжалась. Рядом со мной промчался мотоциклист. Я перевела дух. Но не тут-то было! Раздалась автоматная очередь. О, Боже, меня хотят убить! Я упала на землю и быстро поползла, пытаясь найти укрытие. Выстрелы раздавались с чёткой периодичностью, и я видела, как взмывали фонтанчики земли возле меня. Я вскочила и побежала. А навстречу мне нёсся невесть откуда взявшийся трактор и, газуя, тарахтел всеми своими железками. Я застыла на месте и от страха зажмурилась. Но железное чудовище не давило меня, лишь грохотало где-то рядом. Я с усилием открыла глаза и… проснулась. Сердце колотилось, а в ушах стоял звон. На всю квартиру раздавался мощный храп бабы Серафимы!

Я выбралась из своей постели и побрела на кухню смочить пересохший рот. Там горел свет, и были люди. Данька всё в той же шапке-ушанке пытался дремать за столом. То же самое делала и Тоня, закрывшись подушкой. Шурочка сидела, поджав под себя ноги и закутавшись в одеяло. А Влад расхаживал по комнате.

Моему появлению они обрадовались.

— О, Столя, и тебе не спится? Одна мать у нас боевая, дрыхнет при любых условиях! — сказал Влад.

— Столик, напишешь мне записку в школу, что я был зверски замучен приехавшими гостями и не смог пойти на уроки? — жалобно обозвался мальчишка.

— И мне тоже, — попросила сонная девочка.

— А который час? — спросила я.

— Три часа ночи! — радостно сообщил Ладик.

— Надо что-то предпринять, не будем же мы всё время торчать, — наконец, подала свой голос Шурочка.

— Я же говорю, давайте ей на храпелку мой носок положим. Мы в лагере так делали — здорово помогает! — оживился Данька.

— Только без смертоубийства с особой жестокостью, — воспротивился старший брат.

— А, может, её надо просто разбудить? — предложила я.

— Пробовали, — махнул рукой Влад, — в дверь стучали, она только сильней начинает храпеть, будто огрызается. А мать спит! — Снова восхитился сын. — Ей хоть бы хны!

— Я где-то читала, — сказала Шурупчик, — что уставшие мамы могут спать мертвым сном даже при грохоте канонады, но стоит пискнуть её ребёнку, как она сразу же проснётся!

— У бабы Серафимы «ребёнок» лежит рядом и, по-моему, боится не то, чтобы пискнуть, но и пошевельнуться! — Ладик явно намекал на Спиридона Афанасьевича.

— А я думаю, — вставила Антонина, — что для неё важнее не он, а козочка Моня.

— Точно! — обрадовался Влад. — Это идея. Молодец, Тоник! Надо притащить под двери козу, и пусть она ей помэкает!

— А зачем животину тревожить? — возразил Данька, явно ущемлённый тем, что эта идея пришла в голову не ему. — Я и сам могу по-козьи покричать.

Сказано — сделано. Мы подошли к двери, из-за которой волной накатывались хрипящие, булькающие, рычащие звуки, и закивали Даньке:

— Давай, давай!

Тот, преисполненный важностью порученного дела, скорчил жалобную рожицу и заплакал:

— Ме-е-е! Ме-е-е!

Вы не поверите, но свершилось чудо. Храп прекратился! Мы в восторге стали обниматься! Но наша радость была преждевременной. Вскоре храп возобновился с прежней силой. Молодой козлик завопил что есть мочи:

— Ме-е-е! Ме-е-е! Ме-е-е!

Вдруг с балкона обозвалась Моня:

— Мэ-э-э! Мэ-э-э!

Мы замерли. Храп прекратился, и скрипнула кровать. По-видимому, баба приподнялась.

— Спиридон! Спиридон! — послышался её голос. — По-моему, коза отвязалась, ходит по квартире.

Все кинулись врассыпную. Дед прошаркал на балкон, успокоил свою любимицу и вернулся. Баба поворочалась в постели и, наверное, легла на бок, потому что пока не храпела. Мы осторожно выползли из своих укрытий на совещание.

— В общем, так, Данька, — постановил старший мужчина, — будешь охранять наш сон, а днём отоспишься. Хорошо?

Младший брат согласно кивнул. Мы, счастливые, пошли досыпать.

Утро для меня началось рано. Баба поднялась около шести и затарахтела на кухне. Потом стала возиться с козой. Сна всё равно уже не было, так что я поднялась.

— Долго спишь, — упрекнула меня выспавшаяся Серафима Гавриловна. — Так ничего не успеешь.

Я промолчала.

— А мальчонка-то, видать, целую ночь с ушами промаялся. Под утро задремал под моей дверью, — посочувствовала сердобольная бабулька.

— Странно, до Вашего приезда он не жаловался, — намекнула я, но баба пропустила это мимо ушей и затеялась печь блины на завтрак.

Я сразу ей всё простила. Кто торчит каждое утро у плиты — поймёт меня.

Вскоре поднялись домашние. Сонные, мрачные, но обречённые на бодрствование. Однако, вид блинчиков, жирных, поджаренных, сразу радостно их оживил.

Едва закрылась за ними дверь, как снизу раздался голос Влада:

— Столя! Сбрось, пожалуйста, курточку, на вешалке забыл!

Ох, эти мужчины! О чём только они думают? Они думают, а решать-то нам.

На вешалке курточки не было. Она, видимо, упала и теперь лежала под ней тёмной кучей. Я сгребла в охапку тяжёлую вещицу (наверное, в карманы понапихивал запчасти для машины!) и выбросила ее в окно.

Снизу донёсся вопль:

— Ты что, с ума сошла, Столпудель?! Зачем Тамика сбросила? А если б мы его не уловили? Что, трудно вывести во двор собаку? И курточку не забудь!

Короче, обычная утренняя суета. Я, наконец-то, смогла добраться до телефона и позвонила нужной мне девушке. Приезд гостей, попросту говоря, выбил меня из колеи, и мне было не до звонков. Трубку долго не снимали, затем в ней послышался сонный недовольный голос:

— Да.

— Сотрудник ФСБ Ламанова, — представилась я.

— Нет, — сказала девушка.

— Что — нет? — растерялась я.

— Сотрудник КСВ Куликулина.

— Какого ещё КСВ?

— Кафе «Сладкий вздох».

— Вы — Юля Куликулина?

— Да.

— А я из службы безопасности!

— Спасибо, но я — в безопасности.

— Юля, мне надо с Вами встретиться.

— А кто это?

— Я же говорю, сотрудник федеральной службы безопасности Ламанова Евстолья Анатольевна.

— Ой, а я болею.

— Это очень важно. По поводу смерти Полины Грибовой.

На том конце провода возникла пауза, затем притихший голос сказал:

— Если хотите, приезжайте ко мне домой.

— А куда?

— Улица Сырокопчёная, дом 8, корпус 3, подъезд 6, этаж 9, квартира 315.

— Найду, — заверила я, но пришлось долго поплутать, прежде чем отыскался замысловатый адрес.

Лифт, естественно, не работал, его обычно отключают временно. К моему приходу. На такие мелкие пакости судьбы я уже не обращаю внимания. И потому решительно направилась вверх по лестнице. На седьмом этаже пришлось всё-таки передохнуть перед окончательным подъёмом. Нет, с блинчиками и им подобными надо кончать. Хоть и вкусно, и особо приятно, что кто-то сделал за тебя приевшуюся работу на кухне, но… сыщик должен быть лёгким на подъём. А то дыхалку перекрывает конкретно, как выражается наш Данька.

Наконец, я была у цели и… застыла в нерешительности. Честно говоря, я уже боюсь дверей. Вечно за ними меня ожидают неприятности. Я позвонила раз и два, и три. Тишина. Меня обдало ознобом от неприятного предчувствия. Я постучала в дверь, и… она сама с противным скрипом отворилась. Ну вот, всё повторяется, как с Петром Грибовым. Опять опоздала! И первым делом в квартире, куда я, конечно же, вошла, поискала глазами туалет. Потому что я уже опытная, знаю, что мне сейчас будет необходимо. Как ни странно, на кухне был порядок. А, может, убийца ещё здесь? Я открыла свою сумочку, пошарила там рукой, но ни пистолета, ни ножа не обнаружила. Просто, потому что у меня их и не было. Лишь скомканный носовой платочек, связка ключей, набор различных удостоверений и тюбик губной помады. Я вытащила его и наугад подкрасила губы. Это меня немного успокоило. Если что, скажу, мол, проходила мимо и зашла спросить, который час, решила я, медленно продвигаясь по квартире. В спальне, спиной ко мне, закутанный в одеяло лежал человек. Слева, на уровне лопатки, краснело пятно. Я прикрыла ладошкой безмолвно открывшийся рот и уже развернула плечи, чтобы бежать по назначению, но всё же решила действовать до конца.

— Юля! — позвала я, хотя понимала напрасность моей попытки.

И, отчаянно подойдя к трупу, потянула за плечо.

— А-а!!! — заорал вдруг «труп» и подскочил на постели.

— А-а!!! — в ответ заверещала я, и в туалет уже можно было не спешить.

Когда первый шок нашего знакомства прошёл, выяснилось, что Юля, поджидая меня, оставила дверь открытой, потому что звонок у них не работает. А сама от слабости задремала.

— А пятно на одеяле? — спросила я.

— Чай с малиной пью, — виновато пояснила девушка. — Болею.

Юля Куликулина оказалась полненькой круглолицей брюнеткой с короткой причёской типа «нестриженный пацан». Её воспалённые глаза и натёртый в связи с насморком остренький носик в совокупности с охрипшим голосом придавали ей сейчас вид милой беспомощности.

После официальных представлений, мы перешли на кухню пить чай, где Юля рассказала мне следующее.

— С Полинкой мы познакомились в училище. И как-то сразу потянулись друг к дружке. Так бывает, когда чувствуешь родственную душу. Поля мне понравилась, она была такая заводная и вечно что-то придумывала, экспериментировала. Вот, к примеру, рассказывает преподаватель, что в торт надо вбить два яйца, а она тут же вслух размышляет:

— А что будет, если вбить четыре или пять яиц? И — надо просто вбить или ещё и взбить? Либо, вообще, лучше без яиц? А если вместо орехов положить туда желуди? А, может, тесто замешивать не на молоке, а на ананасовом сиропе?

Знаете, для многих учёба заканчивалась сразу после звонка, а для Полинки этот процесс длился целые сутки. Она могла прибежать сияющая на занятия и радостно сообщить:

— Я сейчас такой классный рецепт торта придумала! Локотки оближешь!

Это у неё такое выражение было. Как достижение невозможного.

Потом нас Светлана Ивановна к себе пригласила. И тут уж Полинка во всю развернулась. Заведующая ей всё позволяла, когда увидела, что от этого всего большая польза, то есть прибыль получается.

— Юля, а кто такой «цезарь»? — напрямую спросила я, чтобы выяснить животрепещущий для меня вопрос.

Девушка запнулась и вытаращила на меня свои и так выпуклые серые глаза.

— Не знаю. Царь, наверное, какой-то.

— А Полина никогда не упоминала про него?

— Про кого, про царя?

— Ну, может, она кого-то или что-то так называла?

— Цезарем? Владимира? Да он не то, что на принца, на последнюю лошадь его младшего конюха не тянул. Болтун и хвастун! — У Юли от возмущения даже в носу пересохло, и насморк прошёл.

— А Владимир, это кто? — поинтересовалась я.

— Да Полинкин последний ухажёр. Вообще-то, она скрытная была, особенно, что касалось ее личных дел. Где-то пропадает, я спрошу, а она отмахнётся, да так, мол, пустяки. Но как-то мне призналась: «Понимаешь, Юлька, я хочу всё и сразу! У меня в голове столько задумок, что ждать просто некогда. А деньги, вот они, рядом ходят, ищут нашу привлекательность, нашу изюминку, наши капризы. В мире много удовольствий и наслаждений, но по-настоящему осчастливить мужчину может только женщина. И этот шанс нельзя упустить».

— А где сейчас этот Владимир?

— Кто его знает. Полинка его оставила с месяц назад, и он умер.

— Умер?!

— Ну, в смысле, исчез из её жизни навсегда.

— А собаки или кота у неё не было с такой кличкой?

— Ну, что Вы, какие собаки! Вы же знаете нашу работу. Не дай Бог, шерсть или даже волос в изделие попадёт. Скандал! Мне один клиент рассказывал. Люблю, говорит, женские волосы. Целовать их готов и даже каждый волосочек по отдельности. Но как увижу в супе или почувствую на языке эту самую волосинку… Кошмар! Слепая кишка через рот выскакивает посмотреть на это безобразие!

— А, может, она перстень так называла или какую-то драгоценность? — уже напрямую намекала я. Говорить про записку всем подряд не хотелось.

— Да что вам дался этот Цезарь? Кто он такой? — не выдержала Юля.

Болезнь повышает раздражительность. Я её понимала.

— У нас есть все основания полагать, — сказала я как можно весомее, — что Полина не просто погибла, а её убили и именно из-за какого-то «цезаря».

— Убили?! — в глазах девушки отобразился ужас.

— Да. Вот поэтому я и Вас прошу быть предельно осторожной.

— А что, и меня тоже… могут?

— Они ищут «цезаря», — ушла я от прямого ответа, чтобы излишне не пугать Юлю. — Скорее всего, это — драгоценность. Полина где-то ее спрятала, и они шерстят её ближайшее окружение.

— И что же мне теперь делать?

— А Полина Вам ничего не давала на сохранение?

— Нет.

— Просто, будьте внимательны и никому чужому не открывайте. А Вы вот двери не запираете.

— Так я же Вас ждала! И звонок у нас не работает.

— А что в доме мужчины нет? С кем Вы живёте?

— С родителями и младшим братом.

— Вот! Разве отец не может починить?

— Так он же у нас бухгалтер! — удивилась девушка моей непонятливости.

И для пущей убедительности рассказала такую историю.

— Как-то у нас утюг сломался, и мама попросила папу посмотреть его. Так он тут же сделал на бумаге математические выкладки, доказывающие экономическую выгоду от приобретения нового гладильного аппарата.

— Может, там всего лишь проводочек отошёл? — не унималась хозяйка утюга. — Из-за этого деньги выбрасывать? Конечно же, не тебе гладить. А мне без этого нельзя! — упрекнула она мужа.

И папа решился на отчаянный шаг. Он раскрутил утюг, что-то там поправил, снова собрал. Порадоваться папиному достижению собралась вся семья. Для проверки исправности он торжественно сунул вилку от утюга в розетку. Раздался резкий хлопок. Вспыхнуло пламя. Свет во всей квартире погас, а папа рухнул на пол. Мы с мамой в ужасе бросились к потерпевшему, а мой братишка не растерялся, вытащил вилку и включил выбитую автоматическую пробку. При свете выяснилось, что папа не пострадал, а упал, скорее всего, от испуга, хотя он убеждал всех, что его опрокинуло ударной волной. Этот случай окончательно убедил маму в правильности папиных математических доказательств в отношении электрических приборов.

— Юля, — спросила я, — а Вы у Полины дома бывали?

— Конечно.

— Вы там у неё случайно не видели каких-нибудь изделий из теста?

— Тортов что ли?

— Ну, не обязательно. Может, она лепила статуэтки или заготовки к своим новым произведениям.

— Нет, она на работе этим занималась. А дома у неё ничего ценного не было. Да, кстати! — Юля даже привстала со стула, — Мне соседи её рассказывали. Когда милиция приезжала квартиру осматривать, то там уже такой погром был! Точно. У неё что-то искали!

— А где же бабушка была?

— Бабушка уже третий месяц у своей сестры гостит. Где-то в Саратовской области.

— А ей сообщили об… этом?

— Наверное, нет. Всё равно б она на похороны не успела. Да и старенькая уже. Сердце не выдержит. Ведь и Петя погиб.

— А Вы его знали?

Девушка опустила глаза и отвернула голову.

— Знала.

Видимо, и она побывала в сладких лапках дамского соблазнителя. Я не стала продолжать эту тему, тем более что в душе сейчас ощущала горькую досаду за свою промашку. Почему я сразу не поехала на Полину квартиру? Хотя вряд ли бы я что-то там узнала. И Костя, главное, молчит! Прямо, замкнутый круг. Куда теперь идти? Что делать? Думай, сыщик, думай! Не посрами чести «Пердимонокля»!

— Скажите, Юля, а с кем ещё общалась Полина?

— Да со многими общалась. Впрочем, она часто бывала у Александра Ивановича, в его художественной мастерской.

— Александр Иванович? Кто такой?

— Рисухин. Ну, это её, можно сказать, родственник. Отец бывшей жены её брата Пети. Известный живописец.

— Да, да. Я, кажется, уже слышала о нём.

— Полинка в душе тоже художницей была, тянулась к творчеству. А Александр Иванович, как она говорила, очень обаятельный и милый человек. К тому же, просвещал её в вопросах искусства.

— А Вы случайно его адрес не знаете?

— Случайно, знаю.

— Ну, а совершенно случайно, у Вас нет его номера телефона?

Юля усмехнулась.

— Совершенно случайно, есть. Мне Поля оставила. Я иногда звонила туда, разыскивая её.

Записав данные новой «ниточки», я еще раз предупредила девушку.

— И, пожалуйста, будьте осторожней. Берегите себя.

— Хорошо, — пообещала Юля. — Но главное — уберечь папу. От электрического звонка.

ГЛАВА 9

Я разрывалась на части. Надо бы по горячим следам встретиться с Рисухиным, уж он-то наверняка знает про «цезаря». В этом я почему-то была уверена. Но и домашние обязанности требовали моего присутствия. Как там Данька после бессонной ночи? Что с псиной оравой, страдающей от избытка чувств… в мочевых пузырях? Догадается ли кто выгулять их? И приготовит ли Серафима Гавриловна обед или побаловала-подразнила нас только завтраком? Такие мысли бились у меня в голове, а ноги чётко знали своё дело — уверенно завернули на рынок. Нагрузившись по самый надрыв пупка, я поволоклась домой, с любовью и тоскою вспоминая свою временно нетрудоспособную «копейку». Моя десятая часть лошадиной силы явно не шла ни в какое сравнение с нею!

Во дворе с нашими собаками никто не гулял. Может, уже пошли домой? — не хотела умирать во мне надежда. Но — увы! — она была обречена.

В подъезде я столкнулась с Верой Ивановной, соседкой с третьего этажа. Они с мужем пенсионеры, живут под нами.

— Здравствуйте, Евстолья Анатольевна!

— Добрый день, Вера Ивановна.

— Вы всё в хлопотах, всё в делах.

— А что делать? Надо же что-то делать!

— Да, да, — закивала головой женщина. — У Вас большая семья. А что, Данька сегодня в школу не пошел?

— Приболел немного. Остался дома. А что такое? — насторожилась я.

— Да целое утро на балконе и мекает, мекает! Что за странные шалости?

— Это он тренируется, — нашлась я. — Понимаете, у них в школе спектакль готовят. А ему досталась роль козлика-братика. Видимо, он репетирует. Вам неприятно?

— Да это ещё ничего. Но уж слишком он в роль вошёл. И даже, мне кажется, немного переигрывает.

— В смысле?

— Дело в том, что он ещё и писает на балконе. А к нам просачивается.

— Ну, негодник! — сказала я вроде на Данилку, а подумала про Спиридона Афанасьевича.

У него, понимаете ли, сигма, а клизму получаю я. Что ж он своей козой совсем не занимается? Может, её с собаками на прогулку выводить? Или попросить Надю поставить ей катетер с мочеприёмником?

Извинившись перед соседкой и пообещав принять соответствующие меры, я ринулась домой. Меня встретила радостная орава собак. Они суетились вокруг меня, повизгивая от восторга. А Тамик, тот вообще, бросился обниматься. Кошки тоже вышли встречать, но гордо стояли поодаль. Пирамида вытянула передние лапы, сладко потянулась в поклоне, будто говоря: «Добро пожаловать, хозяюшка!». Боже, как приятно, когда тебе так радуются! Но это животные, а где же люди? Я положила сумки на кухне и, прикрыв двери, прошлась по квартире. Нигде никого не было, только в своей комнате спал наш бессонный ночной часовой.

— Данька, хватит дрыхнуть, — окликнула я его. — Уже скоро два часа!

Мальчишка высунул из-под одеяла свою лохматую голову и сонными блаженными глазами посмотрел на меня.

— Столя, я думал, что в жизни только одно счастье — это когда в школу можно не ходить. А, оказывается, существует и второе.

— И какое же оно, это счастье? — спросила я, скрывая улыбку.

— А когда тебе на ухо никто не храпит!

— Да, — согласилась я. — Это счастье. Жаль только, временное.

Даниил погрустнел.

— Я или что-то придумаю, — сказал он, — или уйду из дому.

— И куда же, если не секрет?

— К дяде Косте, например.

— И я с тобой! — обрадовалась я. — Он всё равно дома редко ночует. Слушай, а как же остальные? Неужели мы отдадим их на растерзание этой камнедробильной машине?

— Да-а, — задумался мальчик. — Шурупа жалко. Ведь ей еще рожать надо.

— А при чём здесь это?

— Она вчера говорила, что когда храп слышит, у неё внутри всё обрывается.

Я не стала комментировать его умозаключение, а просто переменила тему:

— А на тебя Вера Ивановна жаловалась.

— Это не я! — сразу среагировал местный хулиган.

— Что — не ты? — заинтересовалась я.

— А на что она жаловалась? — прищурился хитрюга.

— Что ты на балконе всё время мекаешь.

— А! Так это — Монька! — обрадовался реабилитированный шалун.

— И что писаешь на балконе, — добавила я для хохмы.

Данька смутился.

— Так это когда было! И я на деревья направлял. К ним не должно было попасть. — И, глядя в моё ошарашенное лицо, пылко затараторил. — Ага! А пусть Тонька не запирается в туалете. Засядет там с детективчиками и пока шпиона не поймает, её оттуда ничем не выманишь!

— Ну, Данька, ты и даёшь! — только и вымолвила я.

В дверь зазвонили и бывшая скульптура «писающий мальчик» резво вскочила на кровати, натянула штаны и, бросив мне: «Я открою!», поспешно шмыгнула из спальни.

Это явились наши пропавшие гости. Уставшие, а вернее сказать, замученные, они выглядели сейчас не самым лучшим образом. Дед был облеплен пакетами со всеми покупками, потому что баба, красная, злобная, несла самое тяжёлое — своё грузное тело.

— Я выгуляю собак! — доложил Данька и улизнул из квартиры вместе с оголтелой сворой, которая на радостях чуть не сшибла обессиленных путников.

— Ну и Москва! Как вы тут живёте?! — выдохнула Серафима Гавриловна и рухнула на стул в прихожей.

— Фимочка, ты тут немного передохни, а я сейчас что-то соображу.

— Воды, — умирающим голосом приказала баба, и дедок быстро-быстро, сняв при помощи ног калоши с ботинок, засеменил на кухню и принёс стакан с водой.

Я молча наблюдала за этой умилительной сценой.

С балкона, видимо, услышав родные голоса, обозвалась коза.

— Моничка! — встрепенулся старик и направился к своей сигмоспасительнице.

Я последовала за ним. На балконе не пахло озоном или свежевыстиранным бельём. На балконе просто воняло. Дед начал обнимать свою любимицу и сюсюкать с нею.

— Вы меня извините, Спиридон Афанасьевич, — решилась я, — но соседи уже начали жаловаться. С козой надо что-то делать.

Он поднял на меня испуганно-страдальческие глаза, будто я сейчас собиралась резать его Моню, а мясо раздавать кровожадным соседям.

— Но у меня же сигма! — выдал он свой главный аргумент.

— А у меня — семья! — выдвинула я контрдовод и оставила его наедине для принятия соответствующих выводов.

Баба Серафима перебралась в свою комнату, но вскоре вышла доить козу.

А я шуровала на кухне. Как говориться, коза козой, а обед должен быть по расписанию.

Учитывая то, что все сейчас были голодные, я быстренько сварила «полевой супчик». Рецепт приготовления его очень прост. Варим обыкновенный пшённый суп. Крошим туда репчатый лук для придания соответствующего привкуса. И немножко лучка зажариваем на подсолнечном масле. А в конце засыпаем укропчиком. Вкус и запах — «спесыфисеские!», как говаривал в своё время классик-сатирик. Не суп, а объедение! Горяченький, жиденький, постненький.

Данька выгулял собак и тут же примчался на кухню.

— Столик! Что это у тебя тут костром пахнет? Мы уже горим? Козу с балкона выбрасывать?

— Зачем козу выбрасывать? — как на грех появился в дверях Спиридон Афанасьевич.

— Да это Данька думал, что у нас тут пожар, и спасает в первую очередь самое ценное, — начала оправдывать я болтуна. — Просто суп так пахнет, будто на костре сваренный. Потому он и называется — полевой.

Дед несмотря на сигму выел тарелочку супца. Посидел, прислушиваясь к своей кишке, и одобрил.

— Вы знаете, Евстолья, Ваша еда мою сигму не раздражает. Ты бы, Фимочка, — обратился он к жене, — расспросила у неё, как и что она делает.

Баба молча сопела над своей тарелкой. Даниил тоже улепётывал за обе щеки, причём уже добавку, и постанывал от удовольствия.

— Столя, — оторвался он от еды, — как ты попала в самую тютельку? Оказывается, это мой самый любимый супчик!

— Хороший, — отозвалась и баба Серафима. — Но уж больно он бледным получился, как перепуганный. Ни нормальной тебе зажарки, ни бульона.

— Ну, что ты, Фимочка, очень даже вкусный суп, — бросился на мою защиту Спиридон Афанасьевич. — «Полевой» называется.

— Угу, — мрачно согласилась с ним супруга, — поел и — хоть в поле вой!

— А на второе у нас котлеты с макаронами, — поспешила предложить я. — Будете?

— Буду, — будто нехотя согласилась ненаевшаяся гостья.

— Отлично! — обрадовалась я. — Тогда мы с Вами сейчас их и налепим.

У бабы нижняя челюсть отвисла до ключицы.

— А я не буду котлеты, у меня — сигма, — вставил дед. — Я лучше молочка попью.

— Пойду отдохну, — простонал Данька, — а то я от твоей еды, Столя, устаю, как после физкультуры.

— Ты давай уроками займись, — проснулся во мне педагог. — А то сегодня школу пропустил.

— Да, а как у тебя с ушами? — проявила сочувствие Серафима Гавриловна.

— Что? — прикинулся глухим Данилка.

— Я спрашиваю, как твои уши? — повысила голос баба.

— А! Спасибо. Я молоко не люблю, — ответил юный приколист и направился к себе в комнату.

Я быстренько приготовила всё необходимое для производства котлет. Но на кухню вновь заявился Данька со страдальческим лицом.

— Столя! Помоги, пожалуйста, — заныл он, — я тут ничего не пойму.

— Что ты не поймёшь?

— Да в задании этом.

Баба Серафима кивнула мне:

— Ладно, иди, займись с мальчонком, я уж тут сама.

Я пошла с непонятливым подростком в его комнату.

— Ну, что тут у тебя?

— Да вот, тесты задали.

— Не тесты, а тэсты, — поправила я его. — Пишется тесты, а читается и произносится как тэсты.

И вдруг будто молния сверкнула у меня в голове. Грома, правда, я не услышала, но в ушах почему-то зазвенело.

«Пишется тесты, а читается тэсты!» «Цезарь» не в тесте, а «цезарь» в тэсте! — наконец-то, дошло до меня.

Боже мой, какая же я была дура! Ведь это так просто. Стоп, стоп, стоп… А кем работал Петр Грибов? По-моему, он был психологом в какой-то брачной конторе. И, конечно же, там занимался тестированием!

— Ты — гений! — сказала я растерянному мальчишке, который с удивлением слушал мои бормотания, и чмокнула его в щечку. — Так, всё! Мне нужно срочно в одно место!

— В туалет? — сочувственно спросил гениальный ребёнок.

— И не надейся, — ответила я. — К стоматологу.

— У тебя разболелись зубы?

— У меня разболтались мозги!

— А как же тесты? — захлопал глазами вконец сбитый с толку мальчуган.

— За них можешь не переживать. Тесты я беру на себя. А ты пока займись чем-нибудь другим.

Это открытие оглушило меня. Я сейчас ехала в метро, а в голове стоял какой-то монотонный гул, который мешал мне сосредоточиться и наметить план дальнейших действий. Но одно я точно уяснила для себя. Разгадка смерти Грибовых таится в безобидных на первый взгляд тестах. Там — намёк, код, направление, указание на что-то серьёзное и важное. Настолько важное, что из-за этого уже лишились жизни два человека. Пока. Именно пока. И нужно выяснить это срочно, чтобы прервать зловещую цепочку последующих убийств. А милиция бездействует! Костя Сухожилин молчит, как рыба об сковородку. Ну и пусть ковыряется теперь в своём тесте, ищет самоцветы, которых там нету. А вот я, скромный дилетант, утру ему его профессиональный нос.

Итак, надо добраться до этих самых тестов. Но как? Наверняка в квартире поработали сотрудники милиции и изъяли всё, что им было необходимо. И потом — родственники. А кто у него остался? Бабушка. Но она сейчас далеко. Жена? Да, я правильно решила в первые мгновения, что надо ехать к стоматологше. Без нее никак не обойтись. Ни в квартиру не проникнуть, ни разыскать его бывшую супругу.

Найти нужный дом мне не составило особого труда. Как-никак, еду туда не в первый раз. Лифт, на удивление, работал, но я уже знаю эти приколы. Или электричество сейчас отключат, или мужчина какой-нибудь пристанет. А оно ему нужно? Я как-то ехала в лифте с одним нахалом. Так он ко мне полез. Я как заверещала! Он, бедный, за уши схватился и сполз по стенке. Ну, вы же знаете мой голос! Мы с мамой ракеты сбивали с траектории.

Я дошла до шестого этажа и, завернув налево, сразу стала радостно махать рукой в глазок. Дверь распахнулась и оттуда вывалилась улыбающаяся Вера Евстигнеевна.

— Евтумбочка Анатольевна! Решились-таки! Рада, рада Вас видеть. Заходите!

И она, не дав мне сказать ни слова, затащила в свою квартиру. Стоматологша была всё так же в медицинском халате, такая же пышнотелая и пышнодеятельная.

Видимо, помня мою былую щедрость, она всячески старалась мне угодить. Завела на свою стерильную кухню, усадила за стол.

— Чай, кофе?

— Чай, — сказала я.

— А, помню, помню. С лимоном и без сахара. Ну, рассказывайте, Евтумбочка, — она вдруг запнулась. — Я правильно Вас называю?

— Вообще-то, я — Евстолья.

— Ой, простите, пожалуйста, — смутилась женщина. — Имя у Вас редкое, я помню с какой-то мелкой мебелью связано. А Вы, наверное, зубами маетесь? — перевела разговор стоматологша на более приятную для неё тему. — Болят, сволочи? — она сочувственно скривилась.

Но я заметила, как пальцы на ее руках мечтательно сжались. И на всякий случай немножко отодвинулась от неё.

— Пётр Грибов — вот моя зубная боль, — призналась я.

Вера Евстигнеевна сразу поскучнела.

— Убийцу, как я понимаю, ещё не нашли?

— Ищем, — по-милицейски туманно ответила я.

Хозяйка заварила чай, разлила по чашечкам и присела со мной за стол.

— Вера Евстигнеевна, — сказала я, — Вы, помнится, в прошлый раз говорили, что Грибов работал психологом.

— Да, — подтвердила соседка.

— У него должны были остаться бумаги, касающиеся его деятельности. Ну, там отчёты, наблюдения, тесты.

— Наверное.

— А у кого они сейчас находятся? Как бы мне их посмотреть.

— А их милиция не забрала?

— Нет, — слукавила я. — Может, они в его комнате так и лежат? У Вас случайно нет ключа от его квартиры?

— Был. Но приезжала Инночка, бывшая его жена, наводила тут порядок, квартира-то теперь ей переходит, и замки поменяла. Может, бумаги у неё, если не выбросила.

— А у Вас нет её телефона или адреса?

— Есть. Она у отца своего пока живёт.

Ну, что ж, отлично, решила я. Одним ударом убью сразу двух зайцев. И с Рисухиным побеседую, и с его дочкой.

И, записав еще раз нужные мне данные и пообещав, что в следующий раз обязательно приеду «с зубами», я отправилась домой.

Дома было подозрительно тихо, хотя по моему твёрдому убеждению здесь всё должно было содрогаться от беспощадного бабиного храпа. Неужели они снова отправились за обновками? Нет, это маловероятно. Я видела ее лицо. Тогда что? Нехорошее предчувствие сжало сердце. Тем более что из какой-то комнаты вдруг донёсся незнакомый мужской голос, срывающийся на крик. Я рванулась спасать Даньку! Но он спокойно сидел за столом и — я чуть не упала в обморок! — по всей видимости, делал уроки!

— О, Столя! — обрадовался он. — Ну, когда же мы будем заниматься тестами? Ты же обещала, — заныл подозрительно добросовестный ученик.

— Где все? — перепугано гаркнула я.

— Тонька поехала на какой-то кружок. Кстати, ей тоже твой степной супчик понравился.

— Где дед с бабой? — перебила я его.

— Баба Фима в своей комнате. Плачет.

— Плачет?! Ты сбросил козу с балкона? — догадалась я.

— Ага, сбросишь её. С нею дед Спирдон всё время сидит.

— Тогда чего она плачет?

— Я ей свой видак отдал и две кассеты с индийскими фильмами, — пояснил юный стратег. — У меня ещё есть. Думаю, на ночь ей хватит.

Я расслабилась, улыбнулась и присела на кровать.

— Ну, давай свои тесты, хитрюга.

ГЛАВА 10

Данькин план удался на славу. Бабу нельзя было оторвать от телевизора. Лишь вечером она выскочила из своей комнаты, суматошно подоила козу, так дёргая ту за дойки, будто мстила кому-то. И пару раз появлялась на кухне. Поспешно накладывала себе, видимо, на нервной почве, полную миску макарон с котлетами. Затем быстренько возвращалась в душераздирающий мир индийского кино, вытирая на ходу слёзы рукавом свободной от миски руки.

Данька ходил героем. Влад одобрительно похлопал его по плечу и выдал очередной перл:

— От храпения бабушки Фимы

Нас спасают индийские фильмы!

— Подождите радоваться, — охлаждала их пыл не верящая своему счастью Шурочка. — Ещё вся ночь впереди.

Но ночь, вопреки ожиданиям, прошла спокойно. Не знаю, во сколько улеглась наша страстная поклонница индийского массового искусства, но все отлично выспались. Никому не снился испытательный полигон Харьковского тракторного завода. Поэтому утром всё прошло чинно и гладко.

Справившись со своими обязательными делами, я позвонила на квартиру Рисухиных. Ждать пришлось не долго. Милый детский голосок затараторил в трубку:

— Алё, др-расте! Я — Саша Гр-рибов, а Вы кто? — малыш так радостно перекатывал букву «р», видимо, он недавно освоил её и очень гордился этим.

— А я — тётя Евстолья, — представилась и я.

— А Вы сядьте, — неожиданно предложил он.

— Зачем? — растерялась я.

— Потому что есть стоя не удобно.

Я невольно усмехнулась. Забавный мальчуган.

— Сашенька, а дома есть кто-нибудь из взрослых?

— Есть. Мама на диване валяет дур-рака.

— Какого дурака? — вырвалось у меня.

— Не знаю, так бабушка говор-рит.

— С кем ты там разговариваешь? — глухо послышалось в трубке.

— Тут тётя. Она ест стоя, — пояснил мальчик.

— Какая тётя? Алло! — женский голос принадлежал, скорее всего, Сашиной маме. — Кто это?

— Здравствуйте! Мы тут с Вашим сыном мило беседуем. Я — Евстолья Анатольевна Ламанова. Занимаюсь расследованием дела Вашего бывшего мужа. Вы ведь Грибова Инна Александровна?

— Да. А Вы из милиции? — в свою очередь спросила она.

— Ну, не совсем.

— Из газеты? — в голосе послышалось недовольство.

— Нет, нет! — поспешно заверила я. — Из ФСБ. Нам нужно встретиться, уточнить некоторые детали.

— Но я сейчас не могу, у меня ребёнок, — замялась Инночка.

— Если хотите, я сама могу к Вам подъехать, — предложила я.

— Правда? — обрадовалась она. — Приезжайте. — И назвала известный мне уже адрес.

Художник Рисухин жил в элитном доме. Видимо, искусство его было востребовано народом, причём, наиболее платежеспособной его частью.

У подъезда меня вежливо остановил раздутый непосильными упражнениями молодой человек и удивлённо поинтересовался, куда я направляюсь. В его взгляде читался неподдельный интерес: кому же здесь понадобилась такая замухрышка, как я? Показывать ему своё липовое удостоверение сотрудника ФСБ я не рискнула, но зато небрежно, как бы свысока (при нашей-то разнице в росте!) бросила ему:

— А Вас разве не предупредили? Я — Ламанова Евстолья Анатольевна. К Рисухиным.

— Проходите, — разрешил он нехотя.

В доме работал лифт, и я рискнула воспользоваться им, что с моей стороны равнялось подвигу. Кабинка была зеркальная, и пока я поднималась на нужный мне этаж, успела внимательно себя разглядеть. Женщина как женщина, даже очень ещё ничего! Светлый свитерок и темная юбка. Неброский макияж и короткая стрижка русых волос. И вовсе не худая, а стройная. И не уродина, а всё-таки симпатяжка! Я расплылась сама себе в улыбке. И чего этой бодибилдинговой сосиске не понравилось?

Я нажала на кнопку звонка и где-то в глубине квартиры зазвучала приятная мелодия. Звуков приближающихся шагов я не услышала, зато потемнел глазок — меня в него рассматривали.

— Кто там? — донеслось из-за двери.

— Это Ламанова. Я Вам звонила.

Защелкали замки, звякнула цепочка. В дверях стояла молодая женщина лет около двадцати пяти, в элегантных брючках и синей кофточке. Блестящие тёмно-каштановые волосы, ниспадающие волной на плечи, обрамляли удивительно чистое белое лицо. В старинных романах это называлось благородной бледностью. Кожа была настолько тонкой и прозрачной, что сквозь неё лучилась голубизна сосудов. Длинные закрученные ресницы скрывали в глубине своей большие доверчивые глаза цвета свежесваренного кофе. Ненакрашенные, но яркие пухлые губы завершали эту сочную роковую красоту.

«Больше в зеркало смотреться не буду!» — обречённо решила я.

Сбоку, из-за её ноги, вылезла кудрявая рыжая головка и вытаращила на меня любознательные глазёнки.

— Саша, ну куда ты лезешь? — ласково упрекнула его мама и кивнула мне, — Проходите.

И голос у неё был необычный. Тёплый, грудной.

«Разве таких женщин бросают? — подумала я в недоумении. — И что этим мужикам в конце концов нужно? Да за это убивать надо! — почему-то разозлилась я.

— Вот и убили, — поддакнул внутренний голос.

— Но ведь она не «цезарь», — не согласилась я.

— А кто? Невеста из теста? Или жена без места?

— Так, всё! Не отвлекаться, — задавила я внутрь этот противный голос. Меня всегда раздражает его спокойное ехидство, лишающее уверенности».

Прихожая была непривычно большая. А на стене, напротив двери, висела картина, которая сразу бросалась в глаза. Огромный, во весь рост портрет мужчины. Он стоял как-то полубоком, засунув руки в карманы брюк. Из-под распахнутого пиджака виднелись жилетка и рубашка с галстуком. Тёмные длинные волосы были туго стянуты на затылке и спадали на шею хвостиком. Шотландская бородка без усов серебрилась проседью. Тонкие губы, острый нос и взгляд из-под прищуренных глаз, внимательный и цепкий.

— Это наш папа, — пояснила Инночка, видя мой интерес. — Автопортрет. Проходите в комнату.

Малыш не отставал от нас ни на шаг. На вид ему было года четыре.

— Как дела, дружочек? — обратилась я к нему.

— Хар-рашо! — ответил он, но спрятался за маму.

— Это он сперва такой скромный, а чуть пообвыкнется, проходу не даст. Прилипает, как жвачка. Так, — сказала она ему строго, — иди в свою комнату, посмотри мультики, а нам с тётей надо поговорить.

— А Вы пр-равда едите стоя? — спросил он то, что мешало ему жить последний час.

— Правда, — засмеялась я. — И лёжа тоже.

Он радостно захихикал и убежал к себе.

— Это ему послышалось что-то, — пояснила молодая мама. — У Вас имя необычное, я, честно говоря, и не запомнила его.

Я протянула ей своё удостоверение.

— Евстолья Анатольевна, — прочитала она вслух. — Я и не слышала такого. А зачем Вас так назвали?

Хороший вопрос! Ну, не объяснять же ей, что это я сама себя перекрестила.

— Ой, я сейчас чай поставлю! — замяла неловкую паузу хозяйка. — Вы присаживайтесь, — а сама пошла на кухню.

Комната тоже была большая. Одну стену занимал шкаф, забитый книгами. По другую сторону стояли диван и кресла из чёрной кожи. Музыкальный центр, плазменный телевизор. Шикарно.

— Дети — такой забавный народ, — сказала Инночка, вернувшись из кухни. — С ними не соскучишься. Помню, я как-то песню крутила, и там были такие слова: «А любовь, а любовь…». Сашенька потом весь день ходил, пел: «Альбом, альбом…» Так ему послышалось.

Она радостно заулыбалась. Как и все мамы, она считала своего ребёнка гениальным и поэтому рассказывать о нём могла бесконечно.

— А когда он был маленьким, мой папа учил его стишкам. Они с дедом очень дружат. Помните, у Заходера «Кискино горе»?

Плачет киска в коридоре.

У неё большое горе.

Злые люди бедной киске

Не дают украсть сосиски.

Сашеньке не удавалось правильно запомнить строчки. Всё у него выходило не так. То «плацит в калидоле киська», то просто «кися плацит». А потом вдруг засмеялся и выдал:

Киська в калидоле плацит.

Уланила в лецьку мняцик!

Инночка всё рассказывала и рассказывала о своём малыше, и я поняла почему. Она не хотела, а вернее, боялась начинать разговор о смерти своего бывшего мужа и его сестры. И всячески оттягивала время.

— Вы же знаете, как дети плохо едят, — продолжала Инна. — Какие только мы тут цирковые представления перед ним не устраивали! И рожицы корчили, и на голове стояли, пока у него от удивления ротик не откроется. И вот тут надо было успеть засунуть в него очередную ложечку кашки. А однажды дедушка придумал гениальный ход.

— Бабушка такой вкусный супик сварила, что тебя от него за уши не оттянешь!

Это было что-то новое, необычное. Ребёнок заинтересовался.

— Как не оттянесь?

— А так. Ты будешь кушать, а я за ушки тянуть и всё равно не смогу тебя от супика оттащить.

— Не смозись?

— Не смогу.

— А ну давай, дедуська, тасси!

Дед из всех сил тянет, но ничего у него не получается. Сашенька под одобрительные возгласы мамы и бабушки съел целую тарелку и действительно вкусного супа.

Мы с Инночкой весело посмеялись над забавной историей.

— Скажите, Инна, а Пётр общался с сыном?

Молодая женщина сразу погрустнела.

— Вообще-то, нет. Мы на семейном совете решили, что лучше мальчику к нему не привыкать. Да и чему хорошему он мог его научить? Развратному образу жизни? — Инночка разволновалась, у неё задрожали тонкие крылья носа, и появился нежный румянец. И от этого она стала ещё красивее.

— А Вы сами с ним встречались? — И, видя её замешательство, подсказала, — Ну, иногда?

— Да, иногда встречались, — зарделась женщина ещё больше. — Мы долго не были в официальном разводе. И я всё-таки ему жена. Он — хороший! — сказала она с самоотверженной женской жалостью. — Это девки его совращали! А он слабый, любвеобильный. Так сам Петя говорил.

Боже, подумала я. Еще одна влюблённая дурёха. Впрочем, наверное, на этом и держится наш мир. Иначе бы всё рухнуло в тартарары.

— Только мои родители ничего не знали. Не говорите им при случае.

— Да, да, конечно, — пообещала я. — А как Вы думаете, кто и зачем мог убить Петра?

— Не знаю, — вдруг заплакала она. — Наверное, хотели ограбить квартиру, а он оказался дома.

— А что у него были какие-то ценности, золото, бриллианты?

— Да какие там ценности? Он сам был бриллиантом! — Она зарыдала еще сильнее.

Мне стало жалко эту несчастную любовь.

— Зачем же Вы тогда от него уходили? — спросила я в недоумении.

— Я думала, он перепугается и позовёт меня обратно к себе, — сквозь слёзы проговорила Инночка.

— А Вам о чём-то говорит слово «цезарь»? — изменила я направление темы.

— Нет, — удивилась она.

— Среди его окружения никто не имел такой фамилии или клички?

— По-моему, нет.

— А Петя был склонен к мошенничеству? Он мог кого-то шантажировать?

— Нет, ну, что Вы! — она даже изменилась в лице.

— Инна, а где его бумаги? У него должна была остаться рабочая документация, тесты. Он ведь психологией занимался?

— Он всё на работе держал. Наверное, в его кабинете лежат. Да Вы обратитесь туда, думаю, с этим у Вас проблем не будет.

— Конечно. А как называется его агентство?

— «Случайное знакомство». Это по Трёхступенчатому валу, дом 19.

Вот незадача! Придётся ехать еще и туда. А я уже явственно ощущала в руках вожделенные тесты. И если я правильно на них отвечу, то узнаю, наконец, кто такой этот пресловутый «цезарь».

Мы пили чай и продолжали беседовать.

— А какие у Вас были отношения с Полиной Грибовой? — поинтересовалась я.

— Полинка — классная девчонка! Мы с ней дружили. Даже после того, как с Петей расстались. Она любила к нам приходить. Особенно к папе. И сюда, домой, и в его мастерскую. Смотрела, как он пишет, обсуждала с ним свои работы. Она талантливая была. Из теста такое выделывала!

— Она про «цезаря» никогда не упоминала?

— А кто такой, этот Цезарь? Главарь банды?

— Какой банды?

— Ну, может, они Петю убили?

— Это я и пытаюсь выяснить. А как бы с Вашим папой встретиться? Где он?

— Ну, это не раньше, чем через недельку. Он на этюдах в Подмосковье. Сейчас там такая красота!

Да, сентябрь в этом году выдался на славу. Тёплый, тихий, бархатный. Может, это уже бабье лето? А почему оно «бабье»? Очевидно, потому, что бабы вечно в хлопотах, задёрганные, и благодатного тёплого лета даже и не замечают. И природа дает им ещё один шанс, последний, чтобы они успели насладиться ласковой прелестью перед будущей стужей.

Что это меня на философию пробило? Не расслабляйся, Евстолья, сказала я себе. Тебя ждут суровые будни. Вот-вот. Потому и «бабье», что ничего не успеваем в этих буднях, и нам даётся для этого ещё одна возможность. Точно. Работы не в проворот. Надо собак покормить, выгулять, обед приготовить, постираться, в квартире поприбирать… А я ещё с этим цезарем влипла. Не то в тесто, не то в тесты.

ГЛАВА 11

Дома было относительно спокойно. Собаки, естественно, устроили мне восторженную встречу с радостным повизгиванием, подпрыгиванием и лизанием. После церемонии приветствия я смогла, наконец, пробраться на кухню. Дед чинно читал газету.

— Здравствуйте, Спиридон Афанасьевич.

— Здравствуйте, Евстолья.

— А где Серафима Гавриловна?

— Спит, — шёпотом ответил тот.

— Спит?! — удивилась я. — Что-то не слышно.

— Она же всю ночь смотрела эти бесконечные фильмы. — Дед, сидя, вдруг смешно задвигал туловищем, закрутил руками, изображая танцы, и запел тоненьким голосом: «Муль-мульки? нади?н, муль-мульки?!»

Я рассмеялась. Досталось, видно, бедолаге!

— Теперь отсыпается, — снова серьёзным тоном заговорил он. — И Вы знаете, Евстолья, не храпит! Только всхлипывает во сне и поскуливает. Переживает, наверное.

— Пусть поспит, — сказала я. — Ей сегодня предстоит ещё одна индийская ночь.

Я выгуляла собак, разогрела обед, и мы с дедом сели трапезничать. Он, конечно же, берёг свою сигму и в основном налегал на молочко. А у меня, наоборот, разгулялся аппетит.

— Вы меня простите, Евстолья Анатольевна, — осторожно начал Спиридон Афанасьевич, видно, волновавшую его тему, — вот смотрю я на Вас: Вы — молодая, красивая, хозяйственная, а не замужем. Почему бы Вам свою семью не завести?

— Да пробовала я. Только ничего путного из этого не получилось. Меня даже убить хотели за это!

— Просто Вам не повезло. А Вы ещё раз попробуйте.

— Где ж их искать, женихов этих? Вот были бы Вы помоложе, я бы Вас отбила у Серафимы Гавриловны, — пустила я деду леща.

Тот даже выпрямился, гордо выпятив грудь.

— Да, были и мы когда-то рысаками. Я ведь бывший военный, подполковник запаса. Но — Серафима, Фимочка… Да. Но не будем о грустном. А почему бы Вам объявление не дать? Или в службу знакомств не обратиться?

— Не хочу я замуж! Мне и так хорошо.

Ты смотри, сват выискался. Тут в голове — тесто и тесты, а он — про невесту!

Я пошла к себе в комнату, чтобы собраться с мыслями. Надо сегодня же, не откладывая это дело, добыть тесты, вычислить неуловимого «цезаря» и утереть нос этому задаваке Константину Сухожилину.

Брачное агентство располагалось на первом этаже многоэтажного дома и привлекало внимание ещё издалека своей неоновой вывеской. Парень с девушкой, с горящими влюблёнными глазами, чокались бокалами в форме сердец. Как говорится, «давайте выпьем за наше случайное знакомство».

Я решительно открыла двери. В сумочке у меня лежало удостоверение сотрудника ФСБ, которое придавало мне уверенности и, если хотите, наглости. Всё будет нормально. Сейчас мне откроют кабинет своего бывшего сотрудника Грибова и вручат безобидные на первый взгляд тесты, в которых таится разгадка страшного преступления. Надо только до конца выдержать марку и корчить из себя серьёзную деловую особу.

В небольшом холле за столом сидела приятного вида молодая женщина, которая увидев меня, заученно заулыбалась и подхватилась мне навстречу.

— Добрый день, — строго поздоровалась я.

— Здравствуйте! — засияла она. — Вы очень правильно сделали, что решились прийти к нам. Уже один этот факт свидетельствует о Вас, как о человеке, который желает и может управлять своей судьбой. Значит, у Вас всё получится! И Вы измените свою жизнь к лучшему, а мы Вам поможем в этом!

Она прямо лучилась от желания осчастливить меня коренными изменениями в моей жизни. И олицетворяла сейчас собой моё радужное будущее.

«А у самой на пальце колечка-то нет! — ехидно констатировала я. — Неувязочка!»

— Я к Вам по другому вопросу, — попыталась я осадить её.

— Вот и отлично! — тем не менее, обрадовалась брачный агент или кто там она была по своей должности. — Наше заведение располагает настолько широким кругом оказываемых брачно-внебрачных услуг, что практически любая Ваша проблема находится в сфере нашей компетентности. Из числа обратившихся к нам клиентов — 67,3 % создали новые семьи, 21,4 % поняли, что вообще в этом не нуждаются, а остальные 11,3 % просто остались довольны нами.

— Я сотрудник ФСБ, — с нажимом сказала я, в надежде, что хоть это остановит словесный понос рьяной поборницы решения всех проблем.

— Ничего страшного, — успокоила она меня. — К нам обращаются люди разных сословий, верований и даже ориентаций. Кстати, у Вас какая ориентация?

— Правильная, — поспешила я заверить её.

— Конечно, правильная, — мягко согласилась она со мной. — У каждого она правильная. А у Вас традиционная или нетрадиционная?

О, Господи! Я ещё публично не обсуждала свою половую ориентацию.

— Традиционно-правильная! Мне нужен директор! — решительно заявила я.

— Вот это другой разговор! — брачный агент перешла на деловой тон. — Если клиент чётко знает, чего он конкретно хочет, то он обязательно это получит. Есть у нас и директора, и управляющие, и даже министры. Вам кто нужен?

— Мне нужен директор Вашего брачного агентства, — чётко, с расстановкой и спокойно, как мне показалось, произнесла я.

— Хорошо, — невозмутимо улыбнулась привыкшая к капризам посетителей работница. — Раиса Григорьевна Вас обязательно примет, но сначала надо заполнить анкетку.

— Доложите Вашему начальству, — еле сдерживаясь, строго сказала я непробиваемому агенту, — что сотрудник ФСБ Ламанова требует принять ее по срочному и важному делу!

Наконец, до той что-то дошло. Она внимательно, по-новому, осмотрела меня и, сказав «Подождите, пожалуйста», направилась вглубь помещения по коридору направо. И спустя пару минут позвала меня.

— Пойдёмте.

Она молча провела меня до шикарно отделанной деревянной двери, на которой красовалась вычурная табличка: «Директор брачного агентства Гименеева Раиса Григорьевна».

— Вам сюда, — обаятельно улыбнувшись, сказала моя собеседница и удалилась.

Я постучалась и открыла двери.

За столом сидела худая серьёзная женщина лет пятидесяти в тёмном деловом костюме. Крашеные темно-рыжие волосы были подняты вверх в виде кактуса. Она глянула на меня изучающе поверх золотистых очков, спущенных к кончику острого носа.

— Слушаю Вас.

— Сотрудник ФСБ Ламанова Евстолья Анатольевна, — в очередной раз за сегодня представилась я и протянула ей удостоверение.

Она взяла мою книжечку и предложила:

— Присаживайтесь.

А сама стала внимательно и так непривычно долго изучать мою ксиву, бросая иногда на меня подозрительные взгляды, что я забеспокоилась. Такого со мною ещё никогда не было. Все обычно удовлетворялись беглым осмотром документа.

— Назовите фамилию, звание и рабочий телефон Вашего непосредственного начальника, — наконец, произнесла Гименеева.

Оп-пачки! Вот это да! Я чуть со стула не свалилась. Ну и влипла! В голове лихорадочно заработала мысль. Так, надо назвать любую фамилию и первый попавшийся телефон. А вдруг там ответят? Всё сразу и прояснится. Позвонить Сухожилину? Он, конечно, может выручить, но позора потом не оберёшься. И, главное, он поймёт, что я вопреки его запрету занимаюсь этим расследованием. Что делать? И я как-то заученно-автоматически назвала цифры своего домашнего телефона. И добавила, не моргнув глазом, — «подполковник Козладоев». Дома всё равно никого нет, а гости и собаки трубку не поднимают.

Раиса Григорьевна записала на листочек мой номер, набрала его и нажала кнопку громкой связи. Тишину кабинета разрезали длинные гудки вызова.

«Пять, шесть… — напряженно считала я. — Интересно, до скольки она будет ждать?»

Но тут вдруг в аппарате что-то щелкнуло, сигналы прекратились, и из динамика донёсся знакомый до боли голос деда:

— Алло!

Я чуть в обморок не упала! Ну, оно ему надо?! Сидел бы уже на балконе и ублажал свою сигму. Так нет же, к телефону лезет!

Директорша посмотрела на меня и спросила у аппарата:

— Подполковник Козладоев?

— Так точно! — видимо, по старой армейской привычке отреагировал дед.

— Вас беспокоит директор брачного агентства «Случайное знакомство» Гименеева Раиса Григорьевна.

— Очень приятно, — уже мягче сказал бывший рысак.

— Вы направляли к нам… Ламанову Евстолью Анатольевну? — она прочитала мои данные.

— Евстолью Анатольевну? Да, да, направлял, — обрадовался Спиридон Афанасьевич. — И даже приказал ей сегодня посетить Ваше заведение. Раиса Григорьевна, дело у нее серьёзное и очень ответственное. Так что прошу отнестись к этому с пониманием и оказать ей всяческое содействие.

— Да, да, конечно, — пообещала директриса. — Ваше задание будет выполнено, товарищ подполковник. До свидания.

— До свидания.

Запипикали частые гудки, и Гименеева отключила аппарат. Она помолчала немного, а затем заставила себя улыбнуться.

— Извините, пожалуйста, Евстолья Анатольевна. Обычная проверка.

Я сидела в полубессознательном состоянии, откинувшись на спинку стула и опустив глаза. Внутри всё дрожало от напряжения.

— Ничего, ничего, я понимаю.

— Это всё конкурирующие фирмы! — пустилась в объяснения бдительная директорша. — Под каким только видом они не пытаются проникнуть в агентство, чтобы выведать секрет нашего постоянно растущего успеха. То гинеколог вдруг нагрянет, то как бы из общества защиты половых большинств заявятся. А тут, думаю, уже в ФСБ вырядились. Вы уж не обижайтесь. Чем могу служить?

— Я расследую дело об убийстве Вашего бывшего сотрудника Грибова Петра Николаевича, — объяснила я, немного придя в себя. — Что Вы можете сказать о нём?

— Только хорошее. Замечательный был человек и специалист отменный. Его все так любили, особенно женщины. Он мог любую уговорить, убедить в том, что именно она достойна быть счастливой. Жалко, очень жалко его.

— А враги у него были? Или, может, завистники?

— Нет, насколько я знаю, он ни с кем не конфликтовал. А завистники, они всегда будут, пока существует неравенство. А оно неизбежно, потому что все мы — разные. Но не думаю, что из-за этого его могли убить.

— Раиса Григорьевна, а в связи с Грибовым Вам ничего не говорит слово «цезарь»?

— Нет, он никогда при мне не произносил его. Да и вообще, я что-то давненько его не слышала. Оно ведь относится к разряду не часто употребляемых слов.

— И последнее, Раиса Григорьевна. Мне нужно посмотреть его бумаги. Как это сделать?

— Вы хотите что-то взять с собой?

— Я сначала всё просмотрю. Если меня что-то заинтересует, я Вам скажу.

— Хорошо, пойдёмте, я покажу Вам его кабинет.

Она взяла в ящике стола ключи, и мы направились к месту бывшей работы Грибова. Директорша открыла помещение.

— Когда закончите, зайдёте ко мне, — сказала она и ушла.

Кабинет выглядел очень уютно. Синие плотные шторы действовали успокаивающе, а неяркие пастельные обои в сочетании с множеством комнатных растений усиливали ощущение домашней защищенности, приятной уединённости и комфортной расслабленности. У окна, слева от входа, стоял стол с компьютером. Напротив дверей был книжный шкаф, заставленный литературой и папками с бумагами. У другой стены располагался диван. Посредине комнаты, друг перед другом, стояли два удобных кресла, между ними находился журнальный столик. Всё способствовало и располагало к спокойной задушевной беседе. Я даже села в кресло и несколько минут наслаждалась бездумным бездельем. Затем принялась за работу. Первым делом я стала просматривать папки с документацией. И в одной из них действительно оказались тесты. Сердце моё заколотилось, дыхание участилось. «Сейчас! Сейчас!» — стучала в голове не то кровь, не то мысль. Будто в лотерее я должна была вскрыть бумажный пакетик и увидеть либо свой выигрыш, либо поражение.

«ЕСТЬ!!!» — молнией вспыхнуло в голове увиденное слово и отключило меня на некоторое время. Я уже ничего не видела, ничего не слышала и, откинувшись в кресле, кружилась в вихре разнообразных чувств!

Немного успокоившись, я снова взглянула на листок с вопросами. Но оказалось, что это слово, во-первых, не имеет никакого отношения к драгоценностям, во-вторых, не понятно, зачем оно здесь написано. А, в-третьих, это вообще не слово «цезарь», а какой-то «цензор»!

Уже два раза услужливый брачный агент приносила мне чай, а я упорно пыталась хоть за что-нибудь зацепиться. Но — увы! — безрезультатно. Мы с ней вошли в компьютер. Но и там были лишь сухие деловые записи. И нигде даже намёка на этого пресловутого «цезаря». Пришлось, в конце концов, признать своё поражение и, поблагодарив сотрудников агентства за наше случайное знакомство, убираться восвояси ни с чем.

Я ехала в метро разбитая и опустошенная. То ли поезд так гудел, то ли у меня в голове, а, впрочем, какая разница. Всё равно мне было хреново. Острое чувство недовольства собой разъедало душу. Возомнила себя невесть каким выдающимся детективом, а сама обосрамилась по полной программе! А ведь всё казалось вроде бы простым. И тесто нашлось, и тесты, а вот «цезаря» в них не оказалось. Правильно Костя говорит, надо мне заниматься домашними горшками. Цезарю — цезарево, бездарю — бездарево. Всё, завязываю с этим делом. А то и правда, Надя меня приютила в надежде, что я подставлю ей своё плечо в домашнем хозяйстве, а я подставляю ножку. Дети ходят голодные, неухоженные, в доме не прибрано, стирки скопилась гора, — бичевала я себя с мучительным наслаждением, потому что адреналин всё не кончался, а периодически впрыскивался в кровь.

Когда я, понурая, вошла в квартиру, то вокруг меня радостно засуетились не только собаки, но и Спиридон Афанасьевич.

— Ну, Евстолья, рассказывайте, нашли Вам жениха?

— Какого жениха? — искренне изумилась я.

— Как какого? Самого достойного! Я за Вас поручился. Мне из брачного агентства звонили.

— А! Да, да, — дошло до меня. — Спасибо Вам. Всё нормально. Поставили на очередь, — пояснила я. — Обещали подобрать директора или даже министра.

И тут мне вспомнилось, что сегодня я, как Штирлиц, была близка к провалу. И если б дед не откликнулся на эту дурацкую фамилию… Кстати, неужели он и вправду Козладоев?

— Спиридон Афанасьевич, а как Ваша фамилия?

— Маслобоев. Вы же, наверное, знаете, что Надежда, когда была за Сенечкой, тоже так называлась.

— Конечно, это я просто уточнила.

Не хотелось никого ни видеть, ни слышать. Я быстренько приняла душ, смыв с себя липкие хлопья неудачи, прошмыгнула к себе в комнату и, раздевшись, улеглась в постель. Вскоре тяжёлый кошмарный сон забрал меня в свои владения. И снится мне, будто посередине большой комнаты стоит обеденный стол. И кто-то в чёрном, лица не видно, оно закрыто какой-то бесформленой желтоватой маской, раскатывает тесто. Но не круглой формы, а в виде стандартных листов. Затем берёт и бросает их прямо мне в лицо. А сам при этом злорадно смеётся:

— Вот тебе тесты из теста! Тесты из теста!

Я пытаюсь отодрать эту липкую холодную массу и спрашиваю:

— А где «цезарь»?

— Вон! — указывает он заострённой рукой.

— Где? — я мечусь растерянным взглядом по пустой комнате.

— Вон! — злится чёрный злодей. — Вон отсюда!

Я вдруг вижу перед собой двери, в страхе выскакиваю через них и натыкаюсь на большой чан с тестом. Внезапно из него выныривает весь облепленный мучной слизью мой мучитель и орёт:

— Цезарю — цезарево! Цезарю — цезарево!

Затем начинает скандировать:

— Це-за-ре-во! Це-за-ре-во!

И я тоже, в том ему, начинаю орать: Це-за-ре-во! Щас за-ре-ву! Щас за-ре-ву!

— Столя! Столя!!

— А! — проснулась я.

— Ты чего кричишь? — в моей комнате стоял встревоженный Влад.

— Я кричу?

— Да, ты кричишь. Вернее, грозишься, что сейчас заревёшь. Интересно, отчего? Оттого, что хочешь замуж или оттого, что не хочешь?

— Какой замуж?

— Да дед Спирдон всем хвалится, что тебя замуж отдаёт. Чуть ли не за министра.

— Это точно, — обречённо сказала я.

— Ты что, серьёзно? — Влад аж присел ко мне на кровать.

— А почему бы и нет? — закокетничала я.

— Тебе что, с нами плохо? И вообще, это дело серьёзное, подумай хорошенько, — и он ушёл.

Следом примчалась Шурупчик.

— Столик, ты чего, влюбилась?! — она вытаращила на меня изумлённо-восторженные глаза.

— Ещё нет, — парировала я.

— А, ну, тогда я спокойна.

— Почему?

— Замуж выходить надо, когда влюбишься. Тогда чувствуешь себя дура дурой, то есть счастливой. И всё тебе по фигу.

После неё пришла Тоня. Она робко села ко мне на кровать и сидела молча.

— Ты чего? — изумилась я.

— Не знаю, как ты, Столичка, а я решила замуж никогда не выходить, — категорично заявила она.

— Это почему же?

— А что толку? Ну, обнимет он тебя, поцелует, а ты ему за это целыми днями есть готовь, стирай, убирай. Ни за что!

Да, логика железная.

— Хорошо, я подумаю, — пообещала я юной мужененавистнице, и она, обнадеженная, удалилась.

Когда возле двери что-то зашуршало, я уверенно крикнула:

— Ну, заходи, Данька! Что ты скажешь?

— Знаешь, Столюнчик, что я придумал? Выходи замуж за дядю Костю. Его всё равно целыми сутками дома не бывает, а ты будешь всё также жить у нас. Классно?

— Классно! — подтвердила я и, обняв моего доброго советчика, вышла с ним на кухню.

Все были в сборе, пили чай. Даже баба Серафима, с красными опухшими глазами, находилась здесь. Видно, у неё был киноантракт.

— Значит, так, дорогие мои, — сказала я. — У меня к вам официальное заявление.

Наступила напряженная тишина.

Я выдержала паузу по всем законам театрального искусства и объявила:

— Замуж я не выхожу и не собираюсь в ближайшем будущем.

— Ура-а! — заверещали все, кроме гостей.

— Как? — изумился дед. — А очередь? А министры?

— Отменяется, — сказала я.

— Отменяется! — загорланили довольные домашние.

На крик сбежались собаки, кошки, хомяки и даже прискакала лягушка. И все устроили весёлую потасовку.

— Это у тебя всё от скуки, — сказала мне Надежда, когда все немного успокоились. — Но ничего, я знаю, чем тебя занять. — Она заговорщицки мне подмигнула. — У меня к тебе деловое предложение. Садись, пей чай, потом поговорим.

ГЛАВА 12

Я с удовольствием присоединилась к этой дружной чайной кампании. На душе у меня стало легко и весело. А почему нет? Замуж я не выхожу, остаюсь жить в этой хоть и взбалмошной, но уже родной для меня семье. И к тому же, порываю со своей порочной практикой сыщика-дилетанта. Красота! Сколько сразу освобождается места в голове и сердце для ставших мне дорогими людей. Да я теперь горы сворочу, да я для них…

— Ну что, пойдём, Стольпусик? — прервала струю моего телячьего восторга Надежда.

— Куда? — заморгала я глазами.

— Ко мне в комнату, обсудим твоё ближайшее будущее.

Она так радостно улыбалась, будто собиралась назначить меня начальником колбасного цеха. Я, конечно, люблю колбасню, но сама Надюха ее просто обожает. И поскольку она со своей проктологией не сможет расстаться никогда, то обеспечить ее колбасное процветание, а, точнее, обжирание, должна буду я. Хорошая перспектива, нечего сказать. Но я заблуждалась. Подвох ожидал меня совсем не с той стороны.

— Садись и слушай, — сказала мне подруга, когда мы уединись. — Есть у меня один знакомый бизнесмен. Богатый, как Буратино. И довольно-таки интересный мужчина.

— Спасибо, Надя, но я же сказала, что замуж не хочу.

— Ты что, с ума сошла?

— Вот именно, не сошла!

— Чтобы я тебе замуж предлагала? Да я сама два раза вступала в этот, как его? Брррак! Я что, похожа на серийную самоубийцу?

— И чего же ты хочешь?

— А ты не выскакивай, как прыщ среди ясного неба, дай досказать! Так вот, у этого бизнесмена проблемы в семье. Произошёл несчастный случай. Сын убил его жену.

— Свою мать?

— Твою мать! Слушай внимательно. Сын случайно застрелил жену бизнесмена.

— А сын не от этой жены?

— Нет, сын от первого брака, а жена от второго.

— А я — то тут при чём? Пусть милиция занимается.

— Да в том-то и дело, что уже занимается. Жена мёртвая, сына арестовали, а он в шоке.

— Ну и… — я чётко ощутила, как петля судьбы затягивается на моей куриной шее.

— Ну и он попросил меня найти частного сыщика, чтобы разобраться в этой ситуации. И я порекомендовала ему тебя.

Оппа-на! Прощай колбасный цех, моя невинная мечта!

— Да ты что, Надюха? Нет, я не могу! Он же крутой. Он же сам меня случайно застрелит. За брак в работе.

— Брака не будет. Смело залазь в жоп… э-э… проблему и решай её! Ты же в своём «Пердимонокле» тем же занималась.

— Ага, сравнила. Мы там за неверными жёнами следили, за порочными отпрысками. Да и вообще, — я вспомнила своё фиаско, — сыщик из меня никудышный.

— Ты самый чистый, честный частный сыщик! — с жаром произнесла Надежда.

— У меня не получится, — всё ещё пыталась сопротивляться я.

— Получится, — давила на меня своим хирургическим напором подруга. — У настоящего сыщика нюх никогда не пропадает. Это, как езда на велосипеде, раз научился и — на всю жизнь. Вот свежий пример. Помнишь, у меня недавно лифчик пропал. Мы весь дом перерыли — нигде нету. А ты пришла и сразу нашла. Он, оказывается, на мне был. Да и потом, этот бизнесмен за работу такие бабки отваливает!

У меня ёкнуло сердце. Это раньше деньги были для меня пустым звоном. Они существовали как бы сами по себе, обеспечивая меня всем необходимым. А сейчас они заставили себя ценить, дорожить ими. Я иногда удивляюсь. Ну, вот, казалось бы, обыкновенная бумажка, по сути. Написаны на ней какие-то цифры. А ведь от их количества зависит очень многое, какую одежду купить, еду, жилище, удовольствия, наслаждения и даже… человека. Страшная сила это — деньги. Они, как нож — можно хлеб резать, а можно человека убить.

— Алё, Столя! Ты где? — опустила меня на землю с философских небес Надя.

Я невольно заулыбалась.

— Да вот, размышляю о сущности денег.

— Ясно. Значит, согласна. Тогда я сейчас звоню Николаю Степановичу и договариваюсь о вашей встрече.

— Погоди, а кто он такой? Откуда ты его знаешь?

— Как откуда? Я знаю всех, в основном, через одно место. Слушай внимательно.

Николая Степановича Труфанова Надюшка прооперировала три года назад. Поступил он к ней в запущенно-удручённом состоянии. Впрочем, хирург этому не удивилась, уж слишком у неё специфический профиль медицинской деятельности. Если у нас, к примеру, запершит в горле, мы смело открываем рот перед доктором и доверчиво говорим ему: «А-а!». Но вот сделать что-то подобное при таких заболеваниях, особенно в первое время, как-то воздерживаемся. Поэтому и тянем, что называется до последнего. Николай Степанович, в силу особенностей своей работы, внимания на здоровье не обращал никакого, тем более, что от роду был крепок собой. А поначалу приходилось крутиться здорово. Торговал всем, что приносило хоть какую-то прибыль, начиная от туалетной бумаги до поставки лягушек в рестораны для французской кухни. Да и принадлежал он к такому разряду мужчин, которые считали зазорным ныть по малейшему поводу. Рекомендации медиков считал бабским сюсюканьем, а врачей — перестраховщиками. Он был человеком риска и решительных действий и наоборот — бахвалился своим здоровьем. К своему организму Труфанов относился, как к рабочему инструменту. Ел чаще всего на бегу, заправляя его необходимыми продуктами. Спал мало, выжимая из себя усилия по максимуму. Поэтому на появившийся дискомфорт в кишечнике, а чуть позднее на неприятные ощущения внизу живота, внимания не обращал. Иногда глушил докучливую боль таблетками или спиртным. Но когда в стуле появилась кровь, он не на шутку обеспокоился. И сразу же направился в… библиотеку. Он ещё с детства запомнил крылатое выражение «Книга — источник знаний». Причём, легкодоступный и… не стыдный. Но медицинская энциклопедия ещё больше напугала его. Все симптомы, описанные в книге, с ужасающей точностью совпали с его ощущениями. Сомнений не было, у него — рак! Он впал в депрессию. Но к врачам снова не пошёл. А что толку? Эта болезнь неизлечима. В лучшем случае (он начерпался знаний из того же источника) удалят опухоль с кусками кишечника, а прямую кишку выведут на живот. Сделают так называемую «одностволку» или «двустволку». Брр! Такого унижения и позора Николай Степанович вынести не смог бы. Можно обследоваться, но надо вставлять внутрь обзорную трубу, так сказать, «окно в Европу». Ни за что!

Так бы и погиб бедный Труфанов то ли от болезни, то ли от страха перед нею, если бы случайно не услышал о докторе-чудеснице Лимановой Надежде Анатольевне. Он заехал к ней просто поговорить. Но она своим обхождением, тактом, знаниями так очаровала его, что он дался себя осмотреть. Никакого рака там не было и в помине. Хронический спастический колит и банальные полипы. Делов-то, Господи, раз плюнуть! И уже через пару дней он как на свет заново родился, расцвёл, воспрял духом! И с той поры иначе, как «мамочка Надежда» Николай Степанович не называл свою спасительницу, хотя они были с ней почти ровесники. Он и сейчас поддерживает с ней дружеские отношения, тщательно выполняет ее рекомендации и даже советуется по домашним делам. Вот позвонил, поделился проблемами, спросил, нет ли у неё на примете хорошего частного сыщика. Надежда и выложила меня на тарелочке.

— Ну, так что, я звоню? — настойчивая подруга сняла трубку.

— А как же семья? — пустила я в ход последний аргумент, имея в виду под этим собирательным словом всех наших обитателей, говорящих и неговорящих.

— Ничего, потерпят, — со свойственной ей категоричностью заявила Надя. — Они у нас привыкшие, а, вернее, отвыкшие. Ради таких денег можно немного и потерпеть. Тем более, ты у нас, как правило, больше двух недель одним делом не занимаешься.

И она решительно набрала номер. Любезно переговорила несколько минут по телефону, затем доложила мне:

— Значит, так. Вы завтра встречаетесь в кафе «Укромное местечко» в полдень. Так ему удобно.

— А как я его узнаю? — заволновалась я.

— В левой руке у него будет журнал «Свиноводство», а в правой — маленький флажок страны нашего наиболее вероятного военного противника. Он им будем весело помахивать, — серьёзным тоном сказала Надежда, но потом посмотрела на меня лукаво. — Тебе что, нравится играть в шпионов? Тогда давай придумаем пароль. Ты — ему: «Вы не скажете?..». Он — тебе: «Не скажу!». Так и познакомитесь. Короче, он будет сидеть за столиком справа у окна. Скажешь, что от меня.

Я ворочалась полночи. Сомнения одолевали меня.

Со-мнения. То есть, много разных мнений, мыслей, вариантов. А, значит, нерешительность, неуверенность в себе. Странный я человек. Лезу, куда меня не просят, а куда просят… знаю, что оттуда не вылезу, а всё равно лезу! Вот и с этим бизнесменом. Он же крутой, как кипяток. Раз больших денег не жалеет, значит, ждёт результата. А вдруг я снова тупикнусь, как с этим «цезарем в тесте»? Да он сам из меня тесто сделает, а денег, если и даст, то только на мои похороны. Нет, завязала так завязала. На встречу я, конечно, пойду, неудобно перед Надей, но надо под любым предлогом отказаться от работы. Лучше уж замуж идти, там иногда бывают и радостные моменты.

И, успокоенная, я сразу погрузилась в долгожданный сон.

Проснулась я еще до трезвона будильника и, как ни странно, бодрая и выспавшаяся. В комнате было светло, а моих мопсих и след простыл. Что за чудеса? Я взглянула на часы и вскочила, как ужаленная в одно место. Половина десятого! Ну, и дрыхну. Караул! Катастрофа! В квартире стояла предгрозовая тишина. Все, естественно, тоже спят. Сейчас они меня будут убивать. Сковородкой, пылесосом, портфелями.

Я выскочила в коридор и отчаянно загорланила:

— Вставайте! Вставайте! — больше в голову мне ничего не приходило.

На мой крик выскочила свора собак и кошек и замоталась со мной по всем комнатам. Но нигде никого не было. Кровати аккуратно застелены, а одежда на вешалке отсутствовала. Я в недоумении пришлёпала на кухню и тут, наконец, обнаружила пояснительную записку.

«Столя! Будильник я перевела на десять часов. Хорошенько выспись, у тебя сегодня важное и ответственное задание. Смотри не опоздай! А мы справились сами. Дед и баба — на рынке. Собаки выгуляны. Удачи! Надежда».

Корабли были сожжены. Вернуться домой я смогу только с победой. Ну что ж, тогда — за дело!

Точность — вежливость королей, но не сыщиков. Надо заранее разведать обстановку, местность и даже, при необходимости, засесть в засаду. Поэтому уже в половине двенадцатого я была на объекте. Из четырёх столиков у окна один был свободен. Я не стала переться за него, тем более что там красовалась табличка «Заказан», а села в глубине зала с необходимым мне обзором. Взяла себе кофе и пару пирожных. Дома я не успела позавтракать, а моему мозгу сейчас необходима энергия, оправдала я свой дерзкий поступок.

Без десяти двенадцать за столик сел крепкого телосложения русоволосый мужчина лет сорока пяти в строгом тёмном костюме, при галстуке. Ему тут же принесли чашечку кофе. Он закурил и, запивая глотками дым, поглядывал на двери.

Ровно в двенадцать я подошла к нему сзади и спросила:

— Николай Степанович?

Он удивлённо оглянулся, и в глазах затеплилось уважение. Видимо, такой ход сыщика ему понравился.

— Вы от мамочки Надежды?

— А как Вы догадались? — усмехнулась я.

— Узнаю её подход — неожиданно и сзади.

— Позвольте представиться, — я решила вести себя с ним строго и деловито. — Ламанова Евстолья Анатольевна.

— Вы сестра Надежды Анатольевны? — обрадовался он.

— Нет, у нас разные буквы. И родители тоже. Она Лиманова.

Бизнесмен ещё раз внимательно осмотрел меня и предложил:

— Присаживайтесь. Что Вам заказать?

— «Танец с саблями» Хачатуряна, восемь порций мороженного, бутылку минералки и букет роз.

А пусть не корчит из себя хозяина жизни! И не смотрит свысока. Мы не маленькие люди, мы просто — небольшого роста!

— Это для конспирации, — успокоила я его.

— Да, да, да, — закивал он головой. И, подозвав официанта, дал ему распоряжения.

— Ну, что там у Вас? Надеюсь, не какой-нибудь пустяк, а то Надя так просила! — Меня просто в холод бросило от моей наглости.

— Давайте уже до конца познакомимся, — в его голосе звучали нотки неуверенности. — Труфанов. Николай Степанович. Бизнесмен.

Он привстал из-за стола, и я позволила слегка пожать свою натруженную детективную руку.

— Не знаю, с чего и начать, — сказал он.

Я промолчала. И так понятно, что — с самого начала.

— Вкратце ситуация такова, — начал было он, но я его перебила:

— Вкратце я знаю. Мне нужно всё и поподробнее.

Труфанов осёкся и замолчал. В это время официант принёс на подносе кучу всякого мороженного и минералку.

О, Боже! — внутренне ужаснулась я. Ляпнула сдуру, теперь придётся для порядка хоть немного попробовать. Я выбрала для начала клубничного. Левой рукой взяла чашечку с мороженым, а правой зачерпнула ложечкой небольшую порцию. И только поднесла её ко рту, как вдруг со стен грохнула дикая музыка! Я перепугано вскочила и автоматически отшвырнула от себя чашку. Она пронеслась в непосредственной близости от головы бизнесмена, обрызгав его лицо крупными красными пятнами. Он тоже вскочил и начал обтираться салфеткой.

— Что это?! — спросила я.

— «Танец с саблями»!

— Прекратите!

Он махнул кому-то рукой и витки накручиваемого ритма умолкли.

Мы снова уселись за стол, и Труфанов как бы извиняясь, сказал:

— Вы же сами заказали.

— А что я ещё заказывала? — поинтересовалась я.

— Букет роз будет чуть позже.

— Не надо! И это всё уберите, — потребовала я.

— А как же конспирация? — теперь уже усмехался он.

— А мы будем пить кофе, и я буду слушать Вас.

— Хорошо. Слушайте.

Сам я — не коренной москвич. Мой родной город Пермь. Вроде, и областной центр, но что говорить о нём, если многие россияне не знают даже, как правильно написать его название. С мягким знаком посередине или в конце. Одним словом — провинция.

А Коле всегда хотелось жить в столице. Прямо сердце замирало при слове Москва. Видимо, судьбой ему предназначалось жить в ней. В их семье было трое детей. Брат, старший на три года, и сестра-двойняшка. Причём, они были настолько разнояйцовые, что ни внешне, ни по характеру абсолютно не походили друг на друга. Она — чернявая, кареглазая с тонкими чертами лица, а он — белобрысый, с носом картошкой и массивным подбородком. Она — спокойная, рассудительная. Он — шило с пропеллером. Вокруг Труфанова всегда что-то происходило: бились стёкла, ломалась мебель, срывались уроки, возникали потасовки. И ещё была у него одна особенность, кроме этой бьющей через край необузданной энергии. Любую вещь, даже абсолютно никчемную, он мог запросто всучить, навязать, обменять, продать кому угодно. Причём, его покупатель при этом радостно сиял от удачного приобретения. Поэтому ещё в школе деньги у Николая водились. Правда, их то выдуривал старший брат, то он сам спускал на разные безделушки. Но юный бизнесмен об этом нисколько не жалел. Ему нравился сам процесс добывания денег. Когда подошёл его срок идти в армию, фортуна игриво подмигнула ему левым глазом. Мол, даю тебе, Коленька, шанс. Посмотрим, как ты им воспользуешься. Служить ему назначили в Подмосковье, в Балашихе. И хоть военная жизнь имела определенные ограничения, но их часто возили в Москву на культурные мероприятия: в театр Советской Армии, в музеи и прочее. Да и потом, попозже, он сам брал увольнения и наслаждался Москвой. Он увидел своим практическим взором, какие возможности для бизнеса открываются перед ним именно здесь. И твёрдо решил, что теперь никуда отсюда не уедет. После демобилизации, съездив ненадолго домой, Николай подал документы в непрестижный педагогический институт на факультет «Дошкольное воспитание». Он понимал, что нужно любой ценой зацепиться за столицу. И ВУЗ давал такую возможность. А «верхнее» образование, любое, было необходимо ему для дальнейшей карьеры. Труфанов рассчитал всё точно. Несмотря на свой шебутной характер, он был не без царя в голове. Да и мало кто из парней шёл именно на эту специальность. К тому же для демобилизованных воинов существовали определенные льготы. Он поступил. И уже в институте начал осваивать московский рынок. А что главное в бизнесе? Связи! Не имей сто рублей, а имей сто друзей… у которых есть по сто рублей! — часто говорил себе дальновидный студент и соответственно этому действовал. У него получалось, и он обрастал связями, как свинья салом, с запасом. На будущее. И ещё одна принципиальная задача стояла перед ним — московская прописка. И это надо было решить до окончания института. Потому что потом его торжественно и радостно пошлют на работу в какое-нибудь село Краснорейтузовку Зажопинского района Мухозасранской области. А такая перспектива не входила в его планы. Самый простой и надёжный выход из его положения — жениться на москвичке. Но можно подумать, что столичные красавицы, и особенно их родители, так и ждут, что заезжий провинциал осчастливит их своим вхождением на драгоценную жилплощадь. Тут надо было действовать очень тонко. Лучший способ заставить человека что-то сделать, это — чтобы он сам захотел того же. А какое самое сильное желание у молодых девушек, будь они с московской пропиской или без оной? Правильно. Любовь. С этим чувством своих дочек не могут справиться даже короли. Вспомните бременских музыкантов. А Николай был молод, энергичен и достаточно умён для того, чтобы понять одну важную вещь. В таком деле надо быть правдоподобно льстивым и предупредительно услужливым. И вскоре подходящая кандидатура нашлась, причём с выигрышным для Труфанова вариантом. Это была молодая мать-одиночка. Доверчивая и наивная. Обманутая и покинутая. Наташа даже понравилась ему, так что он не делал над собой особых усилий. И, пустив в ход весь арсенал охотника-обольстителя, он сумел переубедить её в ошибочности женского постулата о том, что все мужчины одинаковы и им нужно только одно. Ему нужно было и другое. И не одно, а много. Правда, об этом он ей как раз и не сказал. А то, что она с дитём, так это без проблем. Все дети, даже чужие, в таком возрасте, а дочке было два годика, кажутся безобидными, забавными игрушками. Это потом, когда они вырастут и начнут проявлять излишнюю самостоятельность и необузданные желания, начинаешь остро осознавать, что оно не твоё родное. Её родители не возражали против их брака, даже тихо порадовались за такое разрешение дочкиной судьбы. Так что все остались довольны. И вскоре Коля на вполне законных основаниях въехал в московскую квартиру. Он чётко знал положение примака и добросовестно выполнял эту роль, осознавая неизбежную необходимость такого этапа в своей жизни. С женой они жили хорошо. Для мужчины главное уметь угадывать желание женщины в данный момент и, по возможности, его осуществлять. Тесть был при деньгах и связях, так что помог зятю немного раскрутиться. А дальше Николай уже действовал сам. Проявился его врождённый талант бизнесмена. Со временем он со своей семьёй, пополнившейся новорожденным мальчиком, переехал в свою шикарную квартиру. Теперь Труфанов — известный московский бизнесмен, владеет сетью магазинов, торгующих супермодной заграничной одеждой.

Но всё время хорошо в жизни не бывает. После непродолжительной и непонятной болезни скончалась его жена. С взрослой уже дочкой у него сложные неприязненные отношения. Она сейчас в основном обитает у дедушки с бабушкой. А после того, как Николай Степанович недавно женился на молодой девице, не захотел с ними жить и сын. Пришлось купить ему отдельное жильё. И вот теперь новое несчастье.

Труфанов замолк и закурил очередную сигарету. Я дала ему время немного передохнуть, а потом попросила:

— Расскажите, как всё произошло.

Бизнесмен вздохнул, видимо, в очередной раз прокручивая события того печального дня в своей голове, и продолжил свой рассказ:

— Я недавно отметил свой день рождения. Ну, на фирме, всё, как положено, устроили сабантуй. Пригласил всех, кого требуется. Провели, так сказать, мероприятие. А дома решил устроить семейный праздник. Для души. Пригласил близких друзей. Честно говоря, я хотел Виталия с Люсей примирить. Когда я женился на ней, сын сразу замкнулся. Они не ругались, не скандалили. Просто, она для него не существовала. Да и со мной он стал холоден. «Да, папа. Нет, папа». Они почти ровесники. Ему девятнадцать, ей — двадцать пять. Я же не требую, чтобы он ее мамой называл. Смешно это. А мне каково? Ведь я их обоих люблю. Ну, короче, решили мы его на день рождения позвать и ему же подарок сделать. Он у меня зажигалки коллекционирует. Ещё с детства. Каких только у него нет! Есть очень интересные, оригинальные. Смешной пожарный, дающий прикурить прямо из огнетушителя. Или в виде пьяницы. Надавишь ему на голову, он рот раскроет и как дыхнёт синим пламенем! А на собачку нажмёшь, она ножку поднимет, а оттуда струйка огня. А мы ему решили пистолет подарить. Маленьких, коллекционных, у него полно, хоть хулиганам раздавай. А этот точь-в-точь, как настоящий. Предохранитель снимешь, курок нажмёшь, раздастся щелчок, и пламя — прямо из дула! Люся сама его хотела вручить, в знак примирения.

Когда гости уже выпили не по одной рюмашке и основные здравицы в честь дорогого именинника были провозглашены, Труфанов кивнул своей жене, мол, давай. Люся встала, молодая, красивая, разрумяненная от выпитого и, слегка волнуясь, сказала:

— А сейчас я предлагаю тост за Виталия, сына Николая Степановича. И хочу вручить ему подарок. Пусть он уничтожит его врагов и принесёт удачу.

Она достала откуда-то из-под стола пистолет и направила на юношу. Все замерли, а Виталий стал серьёзным и даже слегка побледнел. Лишь Труфанов-старший понимающе улыбался. Люся нажала на курок и из дула, как из сопла, вырвалась струя пламени. Гости захлопали в ладоши, а парень облегчённо улыбнулся. Он взял пистолет в руки и удивлённо-восторженно рассматривал его. Такого экземпляра в своей коллекции он ещё не имел! Виталик был явно доволен. Труфанов с женой удовлетворенно переглянулись. Налюбовавшись подарком, счастливый коллекционер, бережно положил его в левый внутренний карман пиджака. Снова были тосты, потом танцы. Виталию стало жарко и он, сняв пиджак, повесил его на спинку стула. Потом уставшие гости вышли перекурить на лоджию. Люся, чувствуя, что ледок между нею и пасынком стал таять, игриво обратилась к нему:

— Ну, Виталик, дай же мне прикурить!

Тот согласно метнулся в комнату за зажигалкой. Вернулся с пистолетом, щёлкнул предохранителем и направил его на изящную сигаретку во рту женщины. Все понимающе наблюдали за этой милой сценкой. Виталий нажал на курок и… раздался выстрел! Мачеха с окровавленным лицом замертво рухнула на пол.

ГЛАВА 13

— Кто-то подменил пистолет! Вы понимаете?! — Труфанов возбуждённо тряс своими руками перед моим непроницаемым лицом. — Зажигалка, как потом оказалось, лежала в боковом кармане. А я, да и все остальные тоже, отчётливо помню, что он ложил её именно во внутренний!

— Ну, а что милиция? — спросила я, чтобы знать официальную версию, которая, очевидно, не удовлетворяла моего клиента.

— Что милиция? — сразу потух пострадавший. — Они утверждают, что Виталька заранее принёс пистолет, учитывая вражду между ним и Люсей. Злые языки тут же об этом радостно доложили. А наш подарок, мол, был удачным стечением обстоятельств, которым он и воспользовался. Бред какой-то!

Хороши близкие друзья, подумала я, а вслух сказала:

— Так, понятно, — хотя было абсолютно ничего не понятно. — И Вы хотите, чтобы я нашла этого коварного злодея?

— Да, — сказал бизнесмен, сжав кулаки. И глаза его кровожадно сверкнули.

— Сложновато, конечно, будет, — набивала я себе цену. — Но, надеюсь, Надежда Вам рассказала обо мне?

— Да, что-то такое про лифчики.

— Ну, это, — слегка смутилась я, — побочный продукт моей деятельности. Хотя и он определённым образом характеризует меня.

Труфанов согласно кивнул головой. Видимо, найденный мною в своё время лифчик поразил и его.

— И сколько же Вы хотите заплатить мне за работу?

— Десять тысяч долларов, — сказал он обыденно.

Я не просто промолчала. Я потеряла дар речи. Но работодатель расценил это, как недовольство.

— Двенадцать тысяч.

Мой язык затянуло ещё глубже.

— Хорошо, тринадцать.

У меня начали вытаращиваться глаза.

— Плюс премиальные, — поспешно добавил он, — в случае успешного решения дела.

Я вскочила, чтобы скрыть волнение и потянулась за сигаретами, лежащими возле него на столе. Николай Степанович тут же помог мне подкурить. Вообще-то, я не курю. Так, иногда. И не вдыхаю, а пью дым маленькими глотками. Как кофе, как горькое лекарство.

— Ну, а если, — сказала я, немного успокоившись, — окажется, что виноват всё-таки Ваш сын?

— Я Вам всё равно заплачу, — ответил он угрюмо. — Но без премиальных.

— Хорошо. Я согласна.

— Ну, слава Доллару! — облегчённо вздохнул бизнесмен.

— Мне нужно осмотреть место происшествия, — продемонстрировала я ему свою деловитость. — И Вы должны всё рассказать про Ваших гостей — лучших друзей.

— Да, конечно. Но давайте отложим это до завтра. Я сегодня улажу свои дела и буду свободен.

Он отвёз меня домой на своём шикарном «Мерседесе», в котором забыто-знакомо пахло кожей, дорогим одеколоном, хорошими сигаретами, качественным коньяком. Короче, настоящим мужиком. У меня даже голова закружилась. И от воспоминаний, и от страха, что я опять вляпалась в безнадёжную историю. И как теперь из неё выпутаться, ума не приложу?

Ничего, Столпудель, успокоила я себя. Не из таких передряг выбирались. Справимся.

Дома никого не было. Я имею в виду людей. Надежда, когда втравила меня в эту историю, обещала освободить от домашних дел на время расследования, но куда я от этого денусь? Их целыми днями никого нет дома. А кто будет выгуливать собак, готовить есть, убирать, стирать? Риторический вопрос. Да я и не возражаю. Просто у меня теперь появилось официальное оправдание моего периодического отсутствия. Я выгуляла собак, немного привела в порядок квартиру после разгромно-расбросочных утренних сборов. Теперь надо сгонять на базар для пополнения запасов продуктов. Я как представила себя, волокущей неподъёмные сумки, с высунутым красным языком-галстуком до уровня третьей пуговицы, так аж моя сигма жалобно заныла. Помнится, в своё время Райкин говорил: «Я такие сумки таскал — лошади оборачивались!» Так это про меня. Нет, ну сколько можно ремонтировать машину? Тот, кто уже познал прелести личного автотранспорта, чувствует себя без него безруко-безногим инвалидом. А я ещё сопротивлялась садиться за руль «Жигулей». Думала, никогда не смогу научиться ездить.

Инструктором по вождению у меня был Виктор. Молодой парень, высокий, крепкий, с чёрными усами. Водить машину, с его слов, он начал лет с десяти, так что был настоящим асом.

— Вы, главное, не суетитесь, — учил он меня. — Она очень послушная, отдавайте ей чёткие приказы, — говорил Виктор об автомашине, как о живом существе, и относился к ней соответственно.

На ученической машине, кроме опознавательного знака в виде большой буквы «У», ещё и сдублированы педали сцепления и тормоза. Так что инструктор может контролировать и корректировать действия своего подопечного. Витюня сидел рядом со мной в небрежной позе, и, казалось, предоставлял мне полную свободу действий. Но в то же время, чётко владел ситуацией. Это было видно по уверенному движению руки, поправлявшему положение руля, и по конкретным фразам типа: «Перейдите на вторую скорость, не пугайте рёвом народ!» или «Выключите поворот, мы уже пять минут, как свернули!». А ещё он защищал меня от наглых вредных водителей, которые, завидев мои неумелые действия, злорадно сигналили, выкрикивая всяческие оскорбления. Мой наставник вспыхивал мгновенно. Он высовывался в открытое окно и, отчаянно жестикулируя, давал обидчику словесную сдачу:

— Ты что, баран, букву «У» не видишь?! Не понимаешь, что «Убийца» за рулём едет?! Да она же сейчас не туда вильнёт, не то нажмёт и тебя же, дурака, покалечит! Ану, уехуй отсюда, на-хал!

И это срабатывало. Посрамлённые водители старались поскорее убраться от греха подальше.

Я решительно набрала номер авторемонтной мастерской. Трубку долго никто не брал. Но я упорно посылала сигналы в пространство. Наконец на том конце отозвались.

— Сто, — шепеляво произнёс мужской голос.

— А — «нисто»! — передразнила я раздражённо. Полчаса к телефону не подходит, а еще и выделывается!

— Вы чего это там безобразничаете? — чётко, без дефектов речи возмутился мой невидимый собеседник.

— А Вы почему «стокаете»?

— Я не «стокаю». Я представляюсь. СТО — это станция техобслуживания. Сокращенно.

— Ой, извините, — смутилась я. — А я — Столя.

— Какой столяр?

— Не столяр, а Столя. Евстолья Ламанова. Тоже сокращённо.

— И чего Вы хотите, совращенная Столя?

— Не совращённая, а сокращённая! — рассердилась я. Прямо не разговор, а игра в испорченный телефон. — Мне нужен мастер Грюкбахин.

— А, Никитич! Так он это, в запо… э… зап… запчасти поехал получать.

— А когда вернётся?

— Трудно сказать. Пока все запасы… э… запчасти не оприходует. Обычно, за недельку справляется. А Вы что хотели?

— Да он мне машину ремонтирует.

— Это понятно. Паровозов здесь не чинят. А как Ваша фамилия?

— Ламанова. Евстолья Анатольевна.

— А машина у Вас какая?

— «Жигули» первой модели.

— Щас посмотрим.

Было слышно, как он положил трубку на стол и, поплёвывая на пальцы, листал журнал.

— Ламанова? — наконец-то отозвался мой «автоответчик».

— Да, да, Ламанова!

— Так она давно готова!

— Как давно?

— Не знаю. Тут записано, что Вам передано по телефону. Сообщение приняла Мясо… пойлова.

— Какая Мясопойлова?

— Мясопойлова Серафима Гавриловна.

— Маслобоева!

— Может, и Маслобоева.

— А когда?

— Два дня назад.

Ну, баба Сима! Ну, киношная душа! Неужели специально не сказала? Что ж, моя «мстя» будет жестокой. Попрошу Даньку, чтоб не доставал ей больше индийских фильмов. Попляшет тогда она танец оскорблённой и униженной девушки Зиты!

— А когда можно будет забрать машину?

— Да хоть сейчас.

Отлично! Я быстренько собралась и помчалась в мастерскую с шепелявым названием СТО. И это не просто наименование. Это — клеймо качества. Потому что моя машинка была сделана на все сто! Недаром в России все настоящие мастера — пьяницы. Их споил благодарный народ. Скажите, ну кто за плохую работу выставит тебе «местную валюту»?

Надо будет потом заехать и пополнить «запчасти» старательному Никитичу.

Спустя время, загрузив полный багажник продуктами, я, довольная и гордая, уже на машине вернулась в свои пенаты. На моё счастье дома был Данилка. Он помог мне перетащить всё это в квартиру. И когда мы присели на кухне, мальчик, сияя глазами, сказал мне:

— Столя, хочешь, обрадую?

Ну вот! Снова какая-то неприятность. Обычно, когда хотят сообщить гадостную новость, говорят эту радостную фразу с подвохом.

— Ты взорвал школу? — попыталась угадать я. — Забил школьный туалет? Съел классный журнал?

Но на все мои предположения Данька, улыбаясь, мотал отрицательно головой. Наконец, он насладился моим неведением и протянул мне листок бумаги.

Значит, в школу меня всё-таки вызывают!

«Мы уехали, — прочитала я. — Всё, что надо уже купили. А чего сидеть? Вас не дождались, спешим на поезд. Спасибо. До свидания».

— Кто уехал? Куда уехал? — вытаращила я на мальчишку глаза.

— Дед с бабой уехали! С козой!

До меня начал доходить смысл прочитанного. Мы вдруг вместе подскочили со стульев и задёргались в восторженном танце диких обезьян с воплями и выкрутасами! Потом, не веря своему счастью, побежали удостовериться на балкон. Там всё было по-прежнему: и грязь, и вонь, но козы не было! Мы снова завопили от радости! Затем я внимательно посмотрела на Даньку. Он ответил мне взглядом и наморщил лоб, соображая. И вдруг его прорвало:

— Нет, Столичка, я не могу! Я устал, я заболел, я голодный и у меня много уроков!

— Сто! — коротко и серьёзно сказала я.

— Сколько? Сто? — Даниил скорчил ехидную рожицу.

— Долларов! — добавила я.

— Долларов?! Кх-кх. Ну, вообще-то, конечно, надо помочь. А то, понимаешь, развели тут срач! Эх, Столюнчик, кто тебе еще поможет, как не я? — Он как-то весь оживился. Его здоровье явно пошло на поправку.

Слава Доллару! — подумала я, вспомнив выражение бизнесмена.

— Там есть ещё приписка, — сказал мой помощник, когда мы вернулись на кухню.

Я перевернула листок и прочитала написанное другим почерком.

«Столья! Чуть не забыла. Тебе тут как-то звонила Юля Пулядулина и ещё мужик какой-то. Говорил, что отдаст тебе свою машину за бутылку». И подпись — Серафима Гавриловна.

Насчёт мужика понятно. А Юле надо будет позвонить.

— Значит, так, — предложила я, — давай сейчас что-то перекусим, потом ты займёшься уборкой, а я приготовлю праздничный ужин. И вечером посидим всей семьёй.

— Давай! — радостно согласился ещё недавно больной, голодный и уставший мальчик.

Мы с Данькой немного перекусили, что мало кто так и пообедал, как говаривала моя мама. А в этом она знала толк. И я решила позвонить Юле Куликулиной. Хоть с тем делом было и покончено, но, может быть, она… нашла «цезаря»! Трубку взяли быстро, и я узнала немного встревоженный голос девушки.

— Здравствуйте, Юля. Это Евстолья Анатольевна. Вы мне звонили?

— Да, Евстолья Анатольевна. Нас ограбили!

— Кто ограбил?

— Грабители!

Понятно. Впрочем, каков вопрос — таков ответ.

— Что-то взяли?

— Да у нас и брать-то особо нечего. Так, немного золотых украшений было. Но главное — такой погром устроили!

— Никто не пострадал?

— Нет, никого не было дома. А звонок мы починили, — добавила она. — Только это не помогло.

Я успокоила девушку и посоветовала ей и дальше соблюдать осторожность.

Значит, «цезаря» ещё не нашли. И продолжают искать. Хорошо, что на этот раз обошлось без жертв. Надо у Кости расспросить, предпринимается ли что-то в этом направлении? Тем более что совесть моя сейчас перед ним чиста.

Вечером мы устроили семейный праздник. Я зажарила утку, наделала всяких салатов. У Надежды по такому случаю нашлась бутылка «Шампанского». На запах неожиданно явился и Константин Сухожилин.

— Милиция чует, когда жареным пахнет, — сказал он и выставил большущий торт и бутылку коньяка. — По какому поводу гуляем? — кивнул он на накрытый стол.

— Временные проводы гостей, — сказал Данька.

— Почему временные?

— А скоро снова кто-то нагрянет.

— Но ведь гости — это хорошо! — оптимистически заверил майор.

— Хорошо, — ответила ему Тоня, — если они приезжают не к вам, а к соседям.

— К нам с козой ещё никто не являлся, — вставила Шурочка.

— Не боюсь я старухи с косой.

Пострашнее будет баба с козой! — подвёл итог этой дискуссии Влад.

Я дождалась, пока Сухожилин наестся и размягчится, а тогда, как бы невзначай, поинтересовалась:

— Костя, что-то прояснилось по поводу той девушки?

Милиционер испытывающе посмотрел на меня, но я спокойно выдержала его взгляд. Он, видимо, остался доволен своим проникновением в моё подсознание, и ответил:

— Отрабатывается несколько версий. Скоро выйдем на основного исполнителя.

Ясно. Значит, ни хрена у них не получается. Очередной сопляк. Или как его? Сопротивляк. А! Висяк. То есть дело, которое зависло.

Потом Сухожилин, сославшись на редкую возможность отоспаться, ушёл домой. А мы, уютно расположившись у телевизора, наслаждались спокойствием. Все были предупредительны и вежливы друг с другом. Влад, сидя в кресле, поставил ногу и перекрыл Даньке обзор.

— Тебе видно? — участливо спросил он у брата.

— Видно, — ответил тот. — Твою ногу.

Шла передача про прелести подводного плавания. Молодые люди в специальном облачении парили в подводном царстве. И так было романтично, загадочно и красиво, что Владик загорелся.

— Шурупчик, — обратился он к жене. — А ты не хочешь подарить мне на день рождения снаряжение для подводного плавания?

Шурочка согласно закивала головой.

— А в этот комплект камень на шею включать?

Короче, настоящая семейная идиллия.

Уже перед сном Надя зашла ко мне в комнату.

— Ну, что ты молчишь? Видела Труфанова?

— Да, — ответила я. — Начинаю ловить злодея.

ГЛАВА 14

Мой издёрганный будильником организм уже приспособился защищаться от его издевательств. Теперь за несколько минут до дикого грохота он сам приходит в себя. Вот и сегодня я проснулась в полвосьмого, будто кто в бок толкнул. И сразу отключила этого зверя. Фу! Значит, день начался хорошо. А дальше всё пошло по заведенному утреннему расписанию. Первой убегает Надежда. Ей некогда, её ждут бесконечные больные. И, конечно же, в спешке она что-то забывает. Вон уже со двора слышен её голос:

— Столя! Столинька! Выбрось, пожалуйста, ключи. По-моему, на вешалке висят.

Мне тоже надо быть внимательной. В прошлый раз собаку выбросила. Но на этот раз всё правильно. Ключи действительно висят на вешалке. Я молча выбрасываю их в открытую форточку. И почти сразу же от дверей раздаётся вой Влада:

— Ну, кто уже мои ключи заграбастал?! Только что на вешалку повесил! Шуруп, ты не брала?

— Пошли, пошли, — подгоняет его жена. — Они у меня в сумочке лежат.

И они исчезают. Спустя время со двора доносится уже дуэт Надюшки с сыном:

— Столяпсус! Это не наши ключи, давай другие!

Я быстренько снабжаю школьников оставшимися комплектами и ласково кричу в форточку:

— Меняйтесь сами ключами, растяпы!

Ну, всё. Теперь можно выпить валерианки, принять душ и собираться и себе на работу.

Труфанов, как и обещал, заехал за мной в десять. Я не стала перед ним выпендриваться и надевать прикид богатенькой дамы. Этим его не удивишь. Наоборот, я выбрала свои любимые джинсы и свитер. Такая рабочая форма больше подойдёт сыск-леди. Может быть, мне придётся ползать под столами с лупой, отыскивая закатившуюся запонку или оторвавшееся крылышко от прокладки «Олвэйс». Для нас, сыщиков, любая деталь, мелочь может иметь большое значение. Костя Сухожилин рассказывал, как одна неприметная, казалось бы, деталь помогла ему найти настоящего убийцу. Правда, та деталь была от «Москвича». И с номером. И лежала в сумке подозреваемого. Но это уже мелочи.

Квартира у бизнесмена была шикарная. Большие светлые комнаты с высокими потолками. И обстановка соответствующая.

Сейчас в ней никого не было.

— Вы живёте один? — ляпнула я сдуру.

Он проглотил мою бестактность и вежливо ответил:

— Сейчас — да. Но три раза в неделю приходит домработница Клавдия Егоровна.

— Расскажите, где всё это происходило, — не смутилась я, давая понять, что детективу, как и доктору, необходимо знать все подробности, даже интимные.

— В этой комнате стояли столы, а в другой, смежной, мы устроили танцы. С обеих комнат есть выход на лоджию.

Я прошлась по квартире, честно отрабатывая роль многоопытной ищейки, которая видит всё в ином ракурсе, недоступном для простого обывателя. И делает затем непостижимые умозаключения. Труфанов ходил за мной молча. Для поднятия своего профессионального рейтинга я с умным видом заглянула под шкаф, понюхала шторы и постучала два раза по стене.

— Хорошо, — наконец, сказала я недоуменному хозяину и уселась в кресло. — Теперь расскажите о Ваших гостях.

Николай Степанович расположился напротив меня на диване.

— Ну, кто был? Я с Люсей, естественно. Виталик. Мой партнёр по бизнесу Изжогин Игорь Васильевич с этой, как её? Мурой. Он их меняет, как бизнес-планы. Не успеваю запоминать. Затем Ида. Это наш давний друг семьи. Наташина подруга. Моей первой жены. И Рисухин.

— Рисухин? — удивилась я.

— Да, Рисухин. Он мне портрет подарил. Нарисовал ко дню рождения.

Труфанов приосанился, мол, знай наших, с такими людьми дружбу водим.

— Да, гости солидные, — подтвердила я. — И кто же, по-Вашему, из них Ваш близкий… злодей?

— Не знаю! — выкрикнул бизнесмен, вскочил с дивана и нервно заходил по комнате. — Сам над этим всё время думаю.

— Сына Вы, конечно же, исключаете.

— Виталька не мог! — Труфанов остановился и смотрел на меня изумлённо. Мол, как я до сих пор не могу этого понять?

— Ну, хорошо, а кто мог?

— Никто не мог! — растерянно воскликнул бывший именинник. — Для этого я Вас и нанял — разобраться в данной ситуации.

— Разберёмся, — успокоила я его. — Скажите, Николай Степанович, а после того, как Виталик снял пиджак, и все пошли на лоджию, сколько прошло времени?

— Не помню точно. Где-то с час, наверное.

— А за этот период кто-то выходил в обеденный зал?

— Конечно. Первый танец был быстрый, — начал рассказывать Труфанов. — Все так весело скакали, что взопрели. Потому решили перейти на медленный темп. Виталику пары не досталось, он и ушел в другую комнату. А вернулся уже без пиджака. Потом Люся сама его пригласила. Я танцевал с Идой, а Рисухин с Мурой. Уходил Изжогин. Затем пары поменялись, и свободен был Рисухин.

— А кто-то из женщин выходил?

— Да. И Мура, и Ида, и Люся. Хотя Люся, наверное, не в счёт. Когда танцевали быстрые танцы, они иногда удалялись то в туалетную комнату, то на лоджию.

— А оттуда можно было незаметно проскочить в другую комнату и заменить пистолет, — предположила я.

— Да, вполне вероятно, — согласился и хозяин квартиры.

— Значит, практически любой мог совершить подмену? — сделала я вывод.

— Выходит, что так, — безнадёжно проронил Труфанов.

— И ещё такой вопрос, кто, кроме Вас, предварительно знал об оригинальном подарке для сына?

— Изжогин. Именно он помог мне его достать. Но я просил держать это в секрете. А он не раз проверен в деле, — твёрдо заверил бизнесмен.

— Ну, что ж, будем работать! — уверенно сказала я. — Николай Степанович, Вы мне, пожалуйста, дайте координаты всех присутствовавших на том вечере. И, чтобы я не маскировалась перед ними под сотрудницу журнала «Зажигалки в быту», попросите их не избегать со мною встречи.

— Хорошо, это я сделаю, — пообещал мой заказчик.

Итак, размышляла я, сидя у себя в комнате и наминая шоколадные конфеты, если исходить из того, что Виталий не виноват, а стал орудием в чьей-то кровавой интриге, то надо выяснить основное положение: убить хотели кого-то конкретного? Скорее всего, нет, потому что Виталик мог дать прикурить любому из присутствующих. И преступник, дабы не выдать себя, не смог бы ему препятствовать. Значит, вопрос не в том, кого убить, а кому хотели навредить этим выстрелом, — сделала я вывод и отправила в рот внеочередную конфетку. Приз за умную мысль.

Часть аванса, выданного мне бизнесменом, я сразу же израсходовала на закупку необходимого продукта для моего основного рабочего органа — головы. Без шоколадных конфет я ничего не соображаю. Но стоит мне положить на язык кусочек вожделенного изделия, как внутри всё просветляется, будто кто там лампочку зажёг. Мало того, шоколад стал, видимо, обязательной частью моих внутренних обменных процессов, потому что долго без него я жить не могу. Бывало, ночью проснусь, губы трясутся, слюна катится — конфетку хочу! А у меня всегда запас имеется. На случай острой шоколадной недостаточности. Им и спасаюсь. Да вы сами вдумайтесь в его название. «Шоколад». То есть даёт лад при всяких шоках.

Значит, навредить хотели Виталию. Если, конечно, он сам себе не навредил. А кому он мешал? В первую очередь, Люсе. Ну, мачеха уже отпала. Отцу? — допустила я недопустимую мысль. — Вряд ли. Скорее всего, навредить хотели именно Труфанову-старшему через неприятности его сына. А вот кто и зачем, в этом и следует разобраться. С кого начнём? Пожалуй, с Изжогина. Он и про подарок знал, и у него прямой бизнес-интерес.

Я набрала его рабочий телефон.

— А-л-л-ло! — пропел в трубке сладкий девичий голос. — Фирма «ТруфИзжо» постоянно на связи. Слушаю Вас.

— Кто меня слушает и откуда?! — переспросила я.

— Ну, фирма у нас так называется, — совсем другим голосом, раздражённо и устало, объяснила секретарша, — по фамилиям соучредителей: Труфанова и Изжогина.

— Извините, — пожалела я великомученицу. — Мне как раз Изжогин и нужен.

— По какому вопросу?

— По личному.

— Игорь Васильевич по личным вопросам принимает по вторникам.

— Нет, он мне нужен срочно, сейчас.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Ламанова Евстолья Анатольевна.

— Вы из Таганрога? — пытаясь понять мою наглость, предположила секретарша.

— Я из Кривого Рога, — в тон ей пошутила я.

— Кого Вы представляете?

— Я представляю Труфанова Николая Степановича.

— Ничего не понимаю, — честно заявила моя телефонная собеседница.

— А Вы меня соедините с Изжогиным, — предложила я.

Она ещё немного поколебалась, но, видимо, решила, что так действительно будет лучше, потому что в трубке вдруг прозвучал мужской голос.

— Да.

— Игорь Васильевич? — спросила я.

— Да.

Я вкратце изложила ему суть дела.

— Хорошо, — согласился он. — Где и когда Вам будет удобно?

— Я могу к Вам сейчас подъехать.

— Нет, — воспротивился он, — только не на работу.

— А куда?

— Я через часик освобожусь. Давайте пообедаем вместе. У Вас…

— Нет, у меня нельзя! — опешила я. — Я еще ничего не готовила!

— Вы не дослушали, — пояснил Изжогин извиняющимся тоном. — Я хотел спросить, у Вас на примете нет никакого укромного ресторанчика, где мы бы могли спокойно побеседовать?

— Нет! — тут же ответила я, всё ещё находясь на волне отрицания.

— Ну, хорошо, тогда подъезжайте на Колокольный проспект, посидим «У прокурора».

— У прокурора? — удивилась я.

— Это кафешка так называется. Просто тут районная прокуратура рядом.

— А как я Вас узнаю? Как Вы хоть выглядите?

— Вы что, не знаете, как выглядят настоящие убийцы? Я — здоровила с тупой небритой мордой и с пистолетом наперевес.

Ясно. Дядька с юмором. Это ему плюс.

— Вообще-то, я невысокого росточка, скромный и — увы! — уже лысый. Так что Вы, как женщина, можете меня просто не заметить. Хотите, я для пущей узнаваемости буду держать в руках журнал?

— «Свиноводство»? — вырвалось у меня.

— Почему «Свиноводство»? — удивился он.

— Ну, чтоб никто не догадался, — привела я классический аргумент. — Ладно, это не обязательно. Встречаемся через час у входа.

Посмотрим, что из себя представляет маленький, лысенький, скромный нелюбимец женщин, у которого в Москве солидная фирма и молоденькая любовница.

Изжогин оказался среднего роста лысоватым мужчиной лет сорока, но довольно-таки симпатичным и прилично одетым. Он ожидал меня у входа, держа в руке царственную розу на длинной ножке.

— Я Вас именно такой и представлял, — сказал он, когда я подошла к нему, — строгой, решительной, но очень женственной, — и протянул мне цветок. — Это Вам.

Я немного поколебалась. Странное всё-таки, согласитесь, начало отношений следователя и подозреваемого. Но решила розу принять. Приятно, однако.

Когда мы устроились за столиком, и он сделал заказ, я решила сразу же, как говорит моя начальница Альбина, взять корову за вымя.

— Игорь Васильевич, что Вы думаете по поводу этого убийства или несчастного случая?

— А что тут думать? И так всё ясно. И милиция это подтвердила. А Николай ищет среди нас коварного друга, — выплеснул на меня свою затаённую обиду Изжогин.

— Так Вы считаете, — подытожила я, — что сам Виталий всё это и подстроил?

— Конечно. Да он Люську и на дух не переносил. А тут случай такой подвернулся. Вот он им и воспользовался.

— Ну, хорошо. А откуда второй пистолет взялся?

— А, может, он его с собой постоянно носил, для самообороны.

— И какая ему выгода от смерти мачехи?

— Люська, ещё та стерва была! — со знанием дела произнёс лысый симпатяга и откинулся на спинку стула. — Поэтому, во-первых, Виталий мстил отцу за измену памяти матери. А, во-вторых, ему стало известно, что Труфанов собирается переписать фирму на свою молодую жену.

— Откуда он узнал?

— Я сказал.

— А кто в действительности владеет фирмой?

— Основной пакет акций у Николая.

— Игорь Васильевич, а какие у Вас отношения с Труфановым?

— Дружеские. И деловые.

— А конфликты у Вас были?

— Бизнес, милая моя, — поучительно произнёс он, — это и есть сплошной конфликт и способы его улаживания. Кому это лучше удаётся, тот и на высоте.

Интересный у нас получался допрос. За трапезой, с комплиментами и улыбочками.

— Расскажите подробнее о Люсе, — попросила я.

Изжогин закурил сигарету, предварительно предложив мне и спросив разрешения. Я отказалась. Не стала выделываться. Курить толком не умею, а задымлять мозги не хотелось.

— Люся работала у нас на фирме. Вроде, и должность она занимала скромную, но так получалось, что она всегда была на виду. Одним словом, видная девица. Ну, а после смерти жены Николай на неё и запал. Женюсь, говорит, и всё! Я его и отговаривал… Вы когда-нибудь в зоопарке возбуждённого гориллу видели? — вдруг спросил он.

— Нет! — почему-то испугалась я.

— Страшное зрелище! Уверяю Вас. Влюблённый мужик похлеще такой обезьяны будет. Прёт напролом и не дай Бог кому попасться на его пути! А всему виной скромные на вид, тихо-коварные женщины.

— Вы, я вижу, женщин не любите, — заметила я.

— Ну, что Вы! Наоборот. Восхищаюсь ими! — искренне воскликнул бизнесмен. — Особенно их целеустремлённостью. И если бы не тот роковой выстрел, быть бы Люське тайной хозяйкой нашего с Труфановым детища!

— А что же он сыну наследство не отписал? — изумилась я.

— А в этом и проявилось неразгаданность тайны женской власти над мужчинами. Люсьен, кстати, прорабатывала и запасной вариант. Пыталась соблазнить и юного Труфанова. Но мальчик, видимо, ещё не созрел для такой подлости, потому и попросил отца, не объясняя истинной причины, поселить его отдельно, подальше от соблазнительницы.

— И что, Николай Степанович ни о чём не догадывался?

— Вы когда-нибудь в зоопарке возбуждённого гориллу видели? — повторил Изжогин, явно намекая на мою тупость.

— Ну, а сами-то Вы женаты? — мне захотелось ему отомстить.

— Каюсь! Был грешен, — мужчина молитвенно сложил руки. — Но Господь избавил меня от сего счастья.

— Вы её убили? — предположила я.

— Упаси Господи! Она сама облагодетельствовала меня. Ушла к другому. Сеять разумное, доброе, желанное. Для себя.

— А кто же тогда Ваша Мура?

— А никто.

— Как никто?

— Так — никто. Мура. — И, видя моё изумлённое лицо, объяснил. — Понимаете, нам, бизнесменам, необходимо соблюдать определенный этикет. Как президентам. Если с тобой нет жены или любовницы, значит, ты можешь отбить ее у другого. А это не по-бизнесменовски. Мы — большие собственники. Или, хуже того, запишут в голубые. Уж лучше обзавестись наёмной девкой. И коллеги спокойны, и голубизну, при наличии таковой, легче замаскировать.

— Так Вы — голубой?

— Евстолья Анатольевна! Что Вас в крайности бросает? Хотите, чтобы доказать свою нормальную окраску, я за Вами приударю? Тем более, что Вы мне приглянулись. Кстати, Вы замужем?

— Да. Нет. Была.

Мой кавалер наморщил лоб, соображая.

— Ну, в смысле, была, а сейчас нет, — объяснила я.

— Да, женская логика — трудная вещь, — покачал головой мужчина.

— А Вы Муру тоже наняли? — спросила я, чтобы отвести разговор от себя.

— Нет, Муру я отвоевал у хулиганов.

— Вы?!

— Представьте себе.

Игорь Васильевич Изжогин, как и всякий деловой человек, имел свои устоявшиеся привычки. Скажем, каждый четверг, вечером, он имел обыкновение заезжать к своему лечащему врачу. Тот старательно накладывал ему на лысину аппликации целительных мазей, приготовленных из смеси редких живительных трав. Скорее всего, они были замешаны на обыкновенных долларах, потому что пациент платил не за конечный результат, а за недельную кропотливую работу. И она уже приносила пользу. Некогда сухая шелушащаяся лысина сейчас дышала, блестела живой влажностью. А над ней слегка возвышалась молодая поросль бесцветного пушка. Правда, она была еще незаметна для окружающих, но доктор видел её отчётливо. Так что успехи были явно налицо. Ну, не совсем явно и не совсем на лице. А чуть выше. Но лысый бизнесмен был окрылён уверенностью целителя в правильности избранного ими пути и терпеливо сносил процедуры.

В тот вечер он успешно завершил лечебный ритуал и, ободрённый оптимистическими заверениями врача, направлялся к своей машине. Как вдруг где-то рядом послышалась какая-то возня, и раздался отчаянный женский выкрик: «Помогите!». Игорь Васильевич, как истинный бизнесмен, был человеком рисковым, поэтому, не задумываясь, бросился на выручку. Как оказалось, хулиганы напали на девушку и быть бы большой беде, если бы не внезапно появившийся Изжогин. Бандиты, а их было двое, спешно ретировались, а девица, всмерть перепуганная, истерично цеплялась за своего заступника. Ничего вразумительного добиться от неё не удалось, так что пришлось рыцарю и дальше проявлять своё благородство — везти её к себе на квартиру. Дома, отпоенная коньяком, она была очень благодарна своему спасителю. Так они познакомились и стали дружить. Тем более что у Изжогина на тот момент пустовало место дамы сердца.

— Так Вы считаете, — спросила я, выслушав романтическую историю их знакомства, — что Мура не имеет отношения к этому убийству?

— Да она Труфановых узнала только на том вечере!

— А Вы ей ничего о них не рассказывали?

— Нет. Предложил ей пойти со мной на день рождения моего коллеги, она согласилась.

— А что Вы можете сказать о других гостях?

— А кто там ещё был? — спросил сам себя Изжогин. — Рисухин… Они давно дружат, и Николай очень дорожит их отношениями. Александр Иванович ему портрет подарил! Труфанов так этим гордится. И ещё была Ида…

— Что за имя странное? Ираида что ли?

— Нет, Ираида само по себе звучит загадочно-благородно, а эта Ида — от простой Зинаиды. Зинаида Аркадиевна Желтухина. Хитрая стерва. Вот она могла подменить пистолет! — вдруг оживился знаток женской психологии.

— А Труфанов сказал, что о готовящемся подарке знали лишь они с Люсей и Вы! — решила я осадить его.

— Да, это я «пистолет» достал. Всю Москву перевернул! Меня Николай попросил. Говорит, надо такую зажигалку подарить, чтоб на всю жизнь запомнилось! По-моему, так и получилось.

— Как же Ида могла об этом узнать?

— Да сам Труфанов, небось, и проговорился. Или подслушала случайно.

— А чем она занимается? И почему Вы ее не любите?

— А! — махнул рукой Изжогин. — Вы об этом Труфанова расспросите. Он всё о ней знает.

— Если они дружат, зачем же ей им вредить?

— А, может, это и не она, — согласился мой собеседник. — Да, скорее всего, Виталик сам всё устроил.

Я попросила Игоря Васильевича помочь мне встретиться с Мурой. Он обещал. На прощанье, целуя мне ручку, Изжогин, хитро улыбаясь, сказал:

— А насчёт моего ухаживания всё остаётся в силе!

ГЛАВА 15

На следующий день я позвонила ему по мобильному телефону.

— О! Евстолья Анатольевна! — оживился он. — Если следователь тебя преследует, следовательно, следователь напал на след! — скаламбурил Изжогин и довольно рассмеялся.

— Что это Вы так веселитесь? — серьёзным тоном спросила я.

— Это Вы меня так радостно возбуждаете, Евстолья Анатольевна. Должен Вам признаться, давненько со мной такого не бывало. Я надеюсь, мой допрос ещё не закончился? И мы продолжим его где-нибудь в укромном местечке.

— Если следователь сочтёт это нужным.

— И что из этого следует?

— А из этого следует, что мне нужен следующий подозреваемый, — в тон ему скаламбурила и я.

— Да, ответ чисто в женском стиле: ни да, ни нет, — сказал Изжогин и перешёл на серьёзный тон. — Я разговаривал с Мурой. У неё сейчас запарка. Она ведь работает в модельном бизнесе. Бедная девочка так тогда расстроилась! Может быть, Вы встретитесь с ней как-то потом?

— Да у меня к ней буквально пару вопросов. Говорите её координаты.

Игорь Васильевич замялся, но, видимо, решил, что скрывать от меня бесполезно, признался:

— Агентство «Шармэндшик».

— Как? «Шарманщик»?

— «Шарм энд шик»! — чётко, с расстановкой произнёс бизнесмен.

Он назвал адрес и рассказал, как удобнее туда добраться. И напоследок добавил:

— Жду вызова на допрос с пристрастием!

Я промолчала.

Попасть в агентство было не так-то просто. У дверей за столом сидел «трёхстворчатый шкаф» со стриженой туповатой головой, к которой набекрень был прилеплен берет. Униформа явно стесняла его и без того медлительные движения. На столе перед ним лежал раскрытый журнал для записей. А сверху убедительным восклицательным знаком красовалась резиновая дубинка. Он молча повернул ко мне запрещающее выражение лица. Показывать ему своё удостоверение сотрудника ФСБ я почему-то не рискнула.

— Извините, пожалуйста, — почтительным тоном попросила я, — мне бы…

— Не положено.

— Да я только…

— Не положено!

— А, может быть…

— Не положено!!

И тут до меня дошло! Конечно же, ещё не положено. Я положила ему на стол зелёненькую купюру. Он тут же с неожиданной прытью спрятал её в карман.

— Проходите.

Я быстренько прошмыгнула мимо неприступного стража и попала в длинный коридор с множеством закрытых дверей. Куда идти? Только вперед! — решила я и зашагала прямо. Вдруг откуда-то из-за поворота навстречу мне выплыло и задефилировало фламинго — что-то розовое на длинных худых ногах.

— Простите, Вы здесь работаете? — задала я самый глупый вопрос в данной ситуации.

Я давно за собой замечаю, что в экстремальных случаях ляпаю всякую дурь, а дома в спокойной обстановке мне по этому поводу такие умные мысли в голову приходят. Я всегда поражалась и восхищалась, читая детективы, как проницательно-тонко и всеобъемлюще-мудро ведёт беседу с подозреваемым сыщик. А оказывается, это автор наделяет его такой способностью, часами обдумывая для него диалоги. Хорошо быть умным задним числом.

— Да, я здесь работаю, — гордо произнесло воздушное создание.

— А Вы не подскажете, как найти Муру?

— Тамарку, что ли?

— Почему — Тамарку?

— Да потому, что она — Тамара Кондрашкина.

— Нет, она — Мура.

— Ну, правильно. Тамара — Мара — Мура. Это ее сценический псевдоним. А зачем она Вам?

— Понимаете, — я достала из кастрюли свежесваренную лапшу и начала развешивать её на расставленные уши любопытной подружки, — я работаю на киностудии помощником режиссёра. Мы сейчас делаем серию рекламных роликов, и нам необходимы свежие, необычные типажи. Наш режиссёр где-то увидел Муру и загорелся снять именно её.

Видимо, лапша была слишком тяжёлой, потому что, оттянув уши, она перекосила девице лицо.

— Ну, вечно везёт этой штукатурке! — прошипела гусыня. — Идите сюда! — она вдруг схватила меня за руку и втащила в пустую комнату. — Слушайте, ну, зачем Вам этот ходячий циркуль нужен? У неё же ноги по самые уши, а Вы ведь знаете, откуда нижние конечности растут. Да и какая из неё актриса? А вот я, например, — девица резко выпрямилась во весь свой баскетбольный рост, отчего её розовый пеньюар-сарафан подскочил аж до аппендикса, — на драмкружок в школе ходила. — Она стала в позу и продекламировала:

— Ваши неполадки — устранят прокладки! — Это про ремонт сантехники, — пояснила бывший член драматического кружка.

— Понятно, — сказала я. — А у Вас неплохо получается.

— Правда? — обрадовалась восходящая рекламная звезда.

— Правда. Надо режиссёру сказать.

— Ой, скажите, пожалуйста! А то все носятся с этой выскочкой!

— Как Вас зовут?

— Вероника Кашкина. Можно просто — Ника.

— А Вы давно знаете Муру?

— Она у нас недавно, — сказала Ника и перешла на шёпот, — её сам Жомов устроил.

— А кто такой Жомов? — поинтересовалась я.

— Как? Вы не знаете, кто такой Жомов?!

— Ещё нет.

— Он тут самый главный! Но говорят, — она наклонилась ко мне и прошептала заговорщеским тоном, — по рекомендации самого Жеребилова!

— А кто такой Жеребилов? — снова поинтересовалась я.

— Как?! Вы не знаете, кто такой Жеребилов?!

— Пока нет.

— Он главнее самого Жомова! Но, если между нами, — Вероника, видно, хотела всячески понравиться и услужить мне, — то я слышала, будто Жеребилова просил об этом сам Гильдяев!

Я промолчала, но Ника поняла по моему лицу, что я не знаю, кто такой Гильдяев!

— Да Вы что?! — не могла поверить в это юная модель. — Он же был законодателем мод в нашем деле!

— А почему был?

— Его электричеством убило.

— Вы знаете, Ника, — сказала я, — Вы мне понравились. Я обязательно буду рекомендовать Вас нашему режиссёру.

— Спасибо, — робко опустило глазки невинное создание.

— У меня к Вам просьба.

— Да! — живо откликнулась Ника Кашкина. — Слушаю Вас.

— Мне всё равно надо поговорить с Мурой, Вы не могли бы её пригласить сюда?

— Конечно, конечно. Я сейчас сделаю, — и она упорхнула, окрылённая радостными перспективами рекламного будущего.

Минут через пять явилась Кондрашкина. Внешне очень эффектная, она вся светилась от предчувствия радостной неожиданности. Мура была выше среднего роста. Светло-каштановые волосы волной падали на плечи. Смазливое, ярко разрисованное лицо сверкало на вершине равнобедренного треугольника ее пёстрого платья, из которого двумя перпендикулярами торчали ноги.

Первое, о чём подумала я, как и всякая бы другая женщина на моём месте, что Мура на голову выше своего кавалера. Комплексуют от этого не только женщины, но и мужчины. А вот Изжогин — поди ж ты! — не придаёт этому, по всей видимости, принципиального значения.

Как-то наша Тоня, придя из школы, в очередной раз открыла в себе новую грань подросткового комплекса. Ходила недовольная, надутая.

— Ну, что на этот раз? — поинтересовалась я.

— Ага, Столя, тебе, может быть, и всё равно, а я вот маленькая, не расту. Если и дальше так будет продолжаться, то никто на меня и не посмотрит.

О, Боже! — подумала я. Мне бы твои проблемы. А вслух сказала:

— Глупенькая! Как раз всё-то и наоборот. Ты посмотри на современных молодых людей. Высокого крепкого парня редко и встретишь. В основном все — мелкие, худые. Ну, может, среднего роста. А девицы, словно цапли. Да ещё шпильки норовят надеть. А кому хочется под мышкой у невесты болтаться? Вот и выбирают себе маленьких, чтобы самому выглядеть повыше. Так что у тебя, Тосик, шансы намного больше.

Кажется, уговорила.

Со мной в консерватории учился Юра Подрудный. Хороший парень и скрипач талантливый. Но худенький и невысокого росточка. Может, потому родители в своё время его на скрипку и отдали. Другой инструмент был бы ему в тягость. Так вот, он однажды на занятия приехал растерянно-смущенным и сдуру, под впечатлением, рассказал ребятам о своём приключении. Ехал Юра в переполненном автобусе и его зажали в нём намертво. Причём, сзади его находилась здоровенная баскетболистка. И мало того, что он был втиснут в ее телеса, так она еще уложила ему на голову свои мощные груди. И когда автобус подбрасывало на неровностях дороги, то они мягко амортизировали Юрины подскоки. Оно, вроде, и приятно, но всё равно, как-то неловко. Все потом долго потешались над пострадавшим. И с тех пор иначе как Юра Подгрудный его никто и не называл.

— Это Вы из киностудии? — заискивающе улыбаясь, спросила девушка.

— Нет, Мура, я из МУРа, — бухнула я.

— А мне нужен помощник режиссёра, — пролепетала Мара-Тамара.

— Да я это, я. Не буду же я при всех ваших сотрудниках объяснять, что приехала допросить Вас по делу об убийстве. Правильно?

— Да, — сразу сникла несостоявшаяся кинозвезда. — Но я ведь уже всё рассказала следователю.

— То следователю, а то — мне. Я — частный детектив. Ламанова Евстолья Анатольевна. Работаю по просьбе Труфанова.

— А! Так это Вы, — Мура облегчённо разогнулась и даже презрительно скривила губки. — Но я ведь сказала Игорю… Васильевичу, что сейчас очень занята!

Во мне волной взмыла обида за весь коллектив нашего славного «Пердимонокля». И я ей отомстила:

— Вы что же, хотите, чтобы сейчас подъехала группа захвата на машинах с сиренами и Вас в наручниках препроводили на допрос? Или доставили в квартиру Труфанова на место преступления?

Девушка снова стала ласковой Муркой.

— Ну, что Вы. Я, конечно же, отвечу на Ваши вопросы. У меня сейчас как раз появилось свободное время.

То-то же! Нечего тут вымоделиваться!

— Садитесь, — я взяла ситуацию в свои руки.

Мура послушно села.

— Назовите своё полное имя.

— Кондрашкина Тамара Вадимовна, — и, слегка поколебавшись, добавила, — Мура.

Ну, Мура, так Мура. Тем более что это не официальный допрос.

— Расскажите всё, что Вы знаете по этому делу.

— А что я знаю? То, что и все, даже немного меньше. Игорь Васильевич пригласил меня на вечеринку по поводу дня рождения его партнера по бизнесу. Всё было так клёво, весело. А потом этот ужасный несчастный случай.

— А вот Ваш Игорь Васильевич, — перебила я — совсем другого мнения по этому поводу.

— Вы тоже думаете, что это мог сделать тот мальчик? — она посмотрела мне в глаза.

Я молча выдержала взгляд.

— Ну, что Вы! — по-своему поняла меня Мура. — Он сам так перепугался, просто был в шоке!

— Тогда пистолет кто-то подменил, — сделала я вывод.

— Наверное, да, — согласилась девушка.

— Возникает закономерный вопрос — кто?

— Не знаю, — простодушно ответила она и снова посмотрела мне в глаза.

А девица неплохо держится, подумала я, может, и вправду, талантливая. Недаром за неё ручался этот, как его? Жобо… Жоро… Жеребцов с Разгильдяевым!

— Скажите, Мура, Вам ничего не показалось подозрительным в тот вечер?

— Да нет, все так веселились, танцевали.

— А Вы всё время танцевали? — задала я коварный вопрос.

— Нет, было душновато, и я выходила подышать. Мне даже сделалось дурно.

— Вы и на лоджию выходили?

— Иногда и на лоджию.

— А оттуда можно незаметно и быстренько забежать в обеденный зал и подменить пистолет, — захлопнула я капкан.

— Вы меня подозреваете? — удивилась Тамара, то есть Мура.

— Я всех подозреваю.

— Но это глупо! Я впервые общалась с этими людьми, а Вы мне приписываете какие-то интриги. Да и потом, откуда у меня пистолет? — она страдальчески наморщила лобик, пытаясь, видимо, разжалобить меня.

Но я упорно гнула свою линию.

— Может быть, Вы его постоянно носите. Для самообороны, — использовала я аргумент Изжогина.

— Нет, я мальчика не подставила бы, — сказала она материнским тоном, хотя ей самой было лет двадцать три — двадцать пять.

— Значит, Вы ничего не можете сказать?

— Ну, не знаю, — замялась девица. — Боюсь понапрасну вызывать подозрения к недостаточно знакомым мне людям, может быть, очень хорошим…

— Говорите! — не выдержала я.

— Когда я проходила через комнату в туалет, то Ида стояла как раз возле того пиджака.

— Она рылась в карманах?

— При мне — нет.

— А как она среагировала на Вас?

— Нормально. Улыбнулась приветливо.

— А потом?

— Когда я возвращалась, её уже не было.

— И теперь уже Вы находились в комнате сами?

— Нет, в это время домработница меняла приборы на столе.

Мура посмотрела на свои часики. Вроде, и не демонстративно, но выразительно.

Чем-то она меня раздражала. То ли чрезмерной жеманностью, то ли пёстрым своим экстерьером.

— Хорошо, — сказала я. — У меня к Вам последний вопрос. Вы давно здесь работаете?

— Не очень.

— Говорят, сюда не так-то просто устроиться?

— А куда на хорошее место можно легко устроиться? — по-одесски, вопросом на вопрос, ответила она.

— Ну, и как же Вы сюда попали?

— Вы знаете — повезло! — Она открыто посмотрела на меня простодушными глазами. — Вот села в корыто, а оно меня повезло.

— В какое корыто? — не врубилась я.

— Это так, образно. Помните старуху с разбитым корытом?

А! Конечно, если в него запрячь тройку резвых жеребцов, подумала я, а вслух произнесла:

— И у старухи бывает пруха!

Мура встала. Я думала, она обиделась, но та смущенно улыбнулась:

— Извините, я на работе.

Я её, естественно, поблагодарила за беседу и наговорила напоследок кучу всяких милицейских штампов. Типа, никуда не уезжайте, если Вы нам понадобитесь, то мы Вас найдём. Мол, у Вас длинные ноги, но у нас ещё длиннее руки. И посмотрим, в чьём корыте собака зарыта.

Ещё на лестничной площадке я услышала крики в квартире. Значит, дома кто-то есть, и наша суматошная, взбалмошная, то есть нормальная жизнь течет своим чередом.

Так и есть. Данька с Тоней вцепились вдвоём в ручку туалета и боролись за право первым завладеть «уголком облегчения».

— В чём дело? — вместо приветствия крикнула я им.

— Столя, ну скажи ты ему, — взмолилась Тося, — мне срочно нужно в туалет!

— А мне срачней! — парировал мальчишка.

— Даниил, девочкам надо уступать место, — назидательно произнесла я.

— В автобусе — пожалуйста, — резонно заметил джентльмен. — Там я могу постоять. А здесь я не выстою.

Но он расслабился. И крупная девочка оттолкнула его, ворвалась в комнатку и успела там запереться.

— Соседке Вере Ивановне — привет, — сказал проигравший и понуро побрёл на балкон.

К чему это он? — недоумённо подумала я.

А ведь у нас в квартире есть два туалета. Когда Владик женился на своей соседке по лестничной площадке Шурочке, они решили объединить квартиры. И в результате получилось большое пятикомнатное жилище с двумя кухнями, с двумя ванными комнатами и, естественно, с двумя туалетами. Правда, оказалось, что в Шурочкином санузле — треснутый унитаз и подтекают проржавевшие трубы. Пришлось ВРЕМЕННО его заглушить и пользоваться только одним туалетом. Но, как говориться, нет ничего постояннее временных мер. Это типичные, чисто наши, российские проблемы. Мне по этому поводу вспомнился характерный анекдот. Как один русский побывал в гостях у своего американского коллеги и восхитился его внутриквартирными наворотами. В туалет не попадёшь, если предварительно не включишь там свет. И не выйдешь, если не спустишь воду в унитазе. Наш соотечественник загорелся идеей, купил и установил у себя дома такую же автоматику. Спустя время американец звонит ему и, между прочим, интересуется, доволен ли тот своим приобретением? Всё отлично, отвечает русский, только вот… Когда у нас отключают свет, то я писаю в коридоре. А когда нет воды — ночую в туалете.

Но это не самые страшные проблемы. По крайней мере, для меня. Другой вопрос волновал моё сознание. Кто и зачем подстроил убийство молодой жены бизнесмена? Я переговорила с первой парой подозреваемых. И что? А ничего! Мог Изжогин всё это организовать? Конечно, мог. Во-первых, он единственный из посторонних, кто знал о готовящемся подарке. Во-вторых, спешил упредить вступление Люси во власть. А, в-третьих, прямой бизнес-интерес — разделяй и властвуй! А, может, это не он? Конечно же, не он! Какой дурак будет так явно подставляться? Ведь в первую очередь подозрение падёт на него, потому что он совпадает с ответом на самый главный вопрос: «Кому это выгодно?»

Теперь о Муре. Девочка хочет казаться наивной, но не так-то она проста. А, может, Изжогин всё это устроил через свою любовницу? А что? Она действительно видела всех в первый раз и с неё спросу никакого. И у сообщницы есть свой интерес. Она, наверное, имеет серьёзные виды на богатенького ухажёра.

Ладно, для точных выводов надо иметь полный расклад карт. Кто у нас следующий? Рисухин снова откладывается. Пусть пока полюбуется красотами Подмосковья. Займусь-ка я Идой.

ГЛАВА 16

Я уже много раз замечала за собой, что если хочу чего-то конкретного, то именно его и получаю. А если это — неоформившееся, расплывчатое желание, то оно и не воплощается в реальность. Помню, в юности мама мне говорила:

— Лара, тебе надо обновить гардероб. Пошли, купим что-нибудь свеженькое.

— Пошли, — вяло соглашалась я.

Мы могли неделю валандаться по салонам, перемерять кучу всякого супербарахла, но так ничего и не приобрести.

— Ну, чего ты хочешь? — теряла терпение моя терпеливая мама.

— Не знаю, — виновато отвечала я правду.

А иногда, это бывало, честно говоря, редко, мне хотелось, к примеру, точно такую кофточку, как у Людки Выхухолевой, в которой та вчера явилась в консерваторию. Тут — воланы, тут — карманы. Здесь — кокетка, там — манжетка! Мы с мамой срочно отправлялись на поиски. И — вы не поверите! — вот, она, висит, дожидается нас!

Так было и на этот раз. Я в деталях, тщательно обдумывала свой будущий разговор с Идой, так живо всё себе представляла, что… раздался телефонный звонок.

— Алло! Это Евстолья Анатольевна? — спросила трубка незнакомым женским голосом.

— Да.

— Ну, что же Вы не являетесь, не зовёте, не звоните? Я тут вся извелась в ожидании! Мне так много надо Вам сказать. Неужели Вы не понимаете, что дорога каждая минута? Что отпечатки могут стереться, след простыть, а улики бесследно исчезнуть?

— Простите, а кто Вы? — успела я протиснуться в её словесный поток, пока она набирала в себя воздух для новой тирады.

— Как кто? — Она даже поперхнулась от неожиданности. — Я — Зинаида Аркадиевна, главный свидетель.

— Свидетель чего?

— Как чего? — снова удивилась она. — Вас что, Николай Степанович не предупреждал?

— Предупреждал, — на всякий случай сказала я. — А Вы, наверное, Ида?

— Ну, друзья зовут меня так.

— Ой, Зинаида Аркадиевна, а я как раз собиралась с Вами встретиться.

— А что тут собираться? Приезжайте сейчас. Проспект Стеклодувов, дом 16, квартира 340. Жду.

И она отключилась. Ну, в смысле, положила трубку.

Вот тебе и воланы, вот тебе и карманы! — подумала я. «Главный свидетель!». Посмотрим, что ты за благодетель. И я отправилась на встречу.

Ида открыла дверь сразу, лишь только я успела позвонить. И буквально затащила меня в прихожую.

— Ну, где Вы ходите? Я уже три раза подогревала чайник! Вы — с лимоном? Или кофе? Проходите на кухню. Мойте руки. Обуйте эти шлёпки.

Она меня ошеломила своим напором, и мне ничего не оставалось, как безропотно подчиниться. Наконец, мы уселись за стол.

— Ну, вот мы и встретились! — сияя, сообщила Зинаида Аркадиевна, будто я ей приходилась лучшей подругой, которую она не видела, по меньшей мере, лет десять.

Ей было за тридцать. Женщине всегда за тридцать, пока явно не обнаружится, что ей уже за пятьдесят. Лицо открытое, ухоженное и, в общем-то, приятное. Самую заметную роль на нём играл слегка мясистый широковатый нос, который делал физиономию простодушной и даже смешноватой. Большой подвижный рот редко когда закрывался: то разговаривал, то — улыбался. Средней длины жгуче-чёрные волосы, наверняка крашеные, сейчас, были по-домашнему распущены. Но, тем не менее, на ней был официальный чёрный брючный костюм. Она закинула ногу на ногу и закурила.

Вот почему у неё такой слегка грубоватый, с хрипотцой, голос, подумала я.

Перед нами дымились чашечки с чаем. И дымила хозяйка. Я отказалась.

— Называйте меня просто Ида, — сказала Зинаида Аркадиевна и многозначительно посмотрела. Мол, отныне и Вам оказана такая честь. — А Вас как мне называть?

— Евстолья. Столя, если хотите.

— Столя? — обрадовалась Ида. — Прекрасно! Люблю необычные имена. Сто-ля-ля! — пропела она. — Какое стонотное имя!

Тут на кухню важной вальяжной походкой вошёл худой высокий кот, тоже весь чёрный. Он небрежно, оценивающе посмотрел на меня и направился к своей хозяйке. Затем, выгнув спину и вызывающе задрав хвост, стал тереться об её ноги.

— Атосик! Атос! — засюсюкала Ида, — ты пришёл к своей мамочке!

Атос. Оригинально. Кот был ухоженным, благородных кровей и, простите, не худым, а… изящным.

Я вспомнила в связи с этим, что у моей сокурсницы Лизы Блюдовой был громадный котяра. Белый, пушистый и… ужасно ленивый. Единственное, что он любил — это хорошо и основательно поесть. Кастрированный в своё время во избежание лишних проблем, он практически не выходил из дому. Иногда, особенно по весне, кот грелся на солнышке, лёжа на перилах балкона. И с непонимающим равнодушием взирал на своих шатающихся от полноты жизни собратьев. И кличка у него была соответствующая — Портос.

Как-то к ним в гости из провинции приехал дед. Увидев это белое чудище, он поинтересовался:

— И как же Вы зовёте этого увальня?

— Портос, — привычно ответила Лиза.

Хотя дедуля был, по всей видимости, далёк от творчества Александра Дюма-отца, но еще раз внимательно оглядев кота, он с писателем согласился:

— Подходит кличка, — и уверенно позвал того. — Парторг! Парторг! Иди ко мне!

Ида погладила кота по спине, по упругому хвосту и спросила, довольная:

— Правда, хорош?

— Красавец! — подтвердила я.

— А у Вас есть дома животные?

— Целый зверинец, — и я перечислила всю свою живность.

— Как здорово! — восхитилась анимафилка, — значит, мы подружимся. А Вы знаете, мой Атос действительно графского рода. Ни за что не будет есть что попало. Только изысканную, только высококачественную пищу!

Я постаралась скрыть невольную усмешку, чтобы Ида — не дай Бог! — не увидела и не обиделась. Потому что я подумала, попади этот граф в руки нашему дяде Коле, ничего от его гурманских замашек не осталось бы и в помине.

В соседнем подъезде у нас жил пенсионер Андрей Филиппович. Бывший учитель, интеллигентный дядечка. Жена у него давно умерла, а близких родственников, по крайней мере, в Москве, не наблюдалось. Единой отрадой его был кот Барсик. Уж он его лелеял и баловал! Кормил только хорошей колбаской и молочко ему кипятил. А тут путёвку ему предложили. В санаторий. Дело хорошее — здоровье поправить. Да вот беда, котика не с кем оставить. Андрей Филиппович помыкался по соседям, у каждого нашлись какие-то причины, чтобы отказать. Делать нечего, пришлось идти на поклон к соседу по площадке Николаю. Он, вроде, человек и неплохой, но уж больно безответственный — к бутылке любил прикладываться.

— Да не волнуйся ты, Филипыч, всё будет нормально. Пригляжу за твоим котом.

— Ты, учти, Коля, — внушал ему бывший учитель, — Барсик у меня особенный. Его надо кормить строго по расписанию и только теми продуктами, которые я здесь указал. Иначе он может погибнуть.

Андрей Филиппович вручил соседу деньги и подробное расписание-инструкцию.

— Всё будет чин-чинарём! — заверил хозяина временный опекун.

Но не успела закрыться дверь за санаторником, как Николай схватил перепуганного кота за шиворот, зашвырнул его в кладовку и запер там.

— Погоняй здесь мышей хоть немного, — наказал он коту, ставя тому на десерт банку с водой.

Деньги дядя Коля спустил дня за четыре — погулял на славу. Но вот настал срок возвращения хозяина.

Андрей Филиппович, отдохнувший, посвежевший, едва поставив дома чемодан, примчался за своим любимцем. Не забыл при этом прихватить бутылочку для услужливого соседа. В знак благодарности.

— Ну, как тут мой Барсик? — первым делом поинтересовался он.

— Филипыч, ну, у тебя и котяра! — восхитился не совсем трезвый сосед. — Не Барсик — Барс! Тигер!! Всех мышей у меня переловил!

— Как — мышей?! — схватился за сердце только что поправивший здоровье пенсионер. — Он же их боится!

— Кто, Барсик? Да он их каждый день жрёт, а хлебом закусывает!

— Как — хлебом? — присел Андрей Филиппович. — Он же не ест хлеба.

— Да ты что, Филипыч, не веришь мне? На, смотри!

Он открыл дверь кладовки. Оттуда выскочил худой взъерошенный Барсик и завертел головой, шаря голодными глазами по комнате. Николай взял кусок хлеба со стола и бросил коту. Тот на лету поймал его и стал жадно есть. Потом, придавив лапой остаток, вытаращился на кормильца в надежде, не перепадёт ли ему ещё чего-нибудь?

А Вы после этого говорите, что Ваш котик графских кровей и не ест ничего такого! Нет на Вашего кота нашего дяди Коли!

Ида всё ещё возилась со своим «мушкетёром», а я решила направить разговор в нужное русло.

— Так что Вы хотели мне рассказать?

— Ах, да! — спохватилась главный свидетель. — Значит, так. Изжогина с Мурой надо немедленно арестовать!

— Зачем? — удивилась я.

— Как зачем? Вы что, ещё до сих пор не поняли, что это именно они всё подстроили?

— Ещё не поняла, — честно призналась я.

Ида посмотрела на меня. И я поняла. Но другое. Она во мне, как в сыщике, разочаровалась.

— А какие доказательства? — попыталась я исправить положение.

— Господи! Какие Вам ещё нужны доказательства? Да Изжогин спит и видит, как бы прибрать к своим рукам фирму.

— А как он её приберёт, если Труфанов жив-здоров?

— Жив, — согласилась Ида. — Пока.

— Вы думаете, ему грозит опасность?

— Конечно! Это только начало. Хитрого и коварного плана. Попомните моё слово, если будете медлить. — И, видя моё озадаченное лицо, поучительным тоном проговорила. — Сыщик — это не археолог, что копается только в прошлом. Он ещё должен быть программистом будущего, если хотите, предсказателем, предвидцем. Иначе он обречен плестись в хвосте событий.

Что ж, мудрено. Но, не зная прошлого, трудно предугадать будущее. Поэтому надо выяснять прошедшее. То есть в данном случае, наше происшествие.

— Это всё теоретически, — сказала я. — А конкретно Вы что-то можете сообщить?

— Пожалуйста, конкретно. Труфанов говорил, что именно Изжогин доставал ту злополучную зажигалку. И, естественно, знал о готовящемся сюрпризе. Поэтому сам подменить пистолет не мог. Слишком уж это было бы явным. Но привлечь к этому делу свою Дуру, то есть Муру — вполне логичный и хитрый ход. Сам он весь вечер держался на виду, а его худосочная пассия постоянно удалялась подышать свежим воздухом. А когда её на месте преступления застал Николай Степанович, ей ничего не оставалось делать, как грохнуться в обморок.

— Труфанов видел, как Мура меняла пистолеты?!

— Нет, конечно. Иначе бы он её ещё там, на месте, уничтожил. Она стояла у стола и пыталась что-то сделать, а когда он внезапно появился, то ловко разыграла приступ головокружения и слабости. Он ей ещё, дурак, воды налил в бокал. Причём, в мой! Ну, она и свалилась эффектно. Даже бокал разбился в дребезги. Дешёвка!

— А вот Мура утверждает, что именно Вас застала возле снятого Виталькиного пиджака. Что Вы на это скажете?

— А где же мне ещё было стоять? Ведь наши места находились рядом. Я брала из своей сумочки платочек. Да, точно, как раз эта вешалка проходила, ехидно так улыбалась.

— Зинаида Аркадиевна, расскажите подробно, где кто сидел?

— Во главе стола — именинник, Труфанов. Справа от него — Виталик, затем я и Рисухин. А по левую сторону — Люся и Изжогин со своей моделью.

— А Муру где Труфанов застал?

— Я так думаю, на противоположном конце стола.

— Так это же возле ее места.

— Ну, и что? А, может, она успела отскочить?

— А откуда Вы знаете такие подробности, ведь Вас там тогда не было?

— Николай Степанович кое-что рассказал. Да и она сама такой грохот устроила, что все выскочили ее спасать. Ей, конечно же, сразу стало лучше, она пришла в себя, страшно смутилась, извинилась. И с Изжогиным пошли в ванную комнату приводить себя в порядок. Артистка!

— Да, — сказала я, — это всё, конечно, интересно, но почему убили именно Люсю?

— Я думаю, что это получилось случайно. На её месте мог оказаться любой, в том числе и я. Здесь важен первый шаг — изолировать Виталика, как прямого наследника. А потом добивать деморализованного Труфанова. Люся тоже долго не зажилась бы.

— Вы, безусловно, говорили об этом Труфанову? — предположила я.

— Да, — не стала отрицать подруга семьи. — Но дело в том, что Николай очень трудно принимает решения. Вот и Вас нанял, чтобы перепровериться.

— Но ведь у него есть ещё одна наследница — дочь.

— А! — махнула рукой Ида. — Алина — пропащий человек.

Я заинтересованно уставилась на неё, и она продолжила.

— Девочка оказалась своенравной и балованной. Николаю она ведь не родная, вот он и старался всячески её ублажить. А она этим пользовалась. Когда Труфанов пытался её немного приструнить, Аля становилась на дыбы. А после смерти Натальи, матери её, совсем от рук отбилась. Связалась с какой-то компанией, по-моему, дело дошло до наркотиков. Стала требовать много денег, а когда отец стал отказывать, устраивала истерики с обвинениями и оскорблениями. Хитрая девчонка являлась в его отсутствие (она временно обитала у деда с бабой) и уносила из дому вещи, ценности. Недавно он случайно её застал и закатил ужасный скандал. И вгорячах сказал, что она ему не дочь, и чтоб ноги её больше не было в его доме.

Ида предостерегающе посмотрела на меня и попросила:

— Труфанов не любит об этом распространяться, тем более, что оно к делу не относится.

Я кивнула головой. Богатые тоже плачут. Но их проблемы — наши деньги. Вот мне, к примеру, заплатили, чтобы я помогла их решить. Выходит, что одним плохо, другим — хорошо. Во как в жизни всё закручено!

Я решила рассмотреть данную тему в ином ракурсе.

— А не мог это сделать, скажем, Рисухин?

— Рисухин? — удивилась Ида. — Не-ет! Это — свадебный генерал. Труфанов им козыряет, как солдат медалью. Да и зачем ему это надо? Тут, как вы понимаете, нужен серьёзный мотив. А Александр Иванович живёт в своём мире, наполовину придуманным им самим. И художник далёк от жестоких законов бизнеса.

— Ида, а Вы давно знаете Труфанова?

— Сто лет.

— Говорят, Вы дружили с его женой. Первой, — я почему-то не решилась сказать — покойной.

— Да, Наташа была моей лучшей подругой. Мы с ней ещё со школы знакомы. Она — тихая, спокойная, а я — хулиганка. А вот — поди ж ты! — ладили. Она с детства рисовала неплохо, потому и в художественное училище пошла. А я носилась, как коза по огороду, на месте устоять не могла. Чемпионкой Москвы в своё время была. В беге на 400 метров! Физкультурный институт закончила, там сейчас и преподаю. А ведь это я Мурашку с Труфановым свела. Её фамилия девичья — Мурашкина, — объяснила Ида, — вот отсюда такое прозвище. У неё уже Алинка была — один залётно-улётный аист подбросил. И она на мужиках крест поставила. А я ей говорю: «Натаха, не теряйся, парень что надо!» Да и Труфанов — не промах, окрутил, настоял. И жили хорошо, дружно.

— Скажите, Ида, а что за болезнь у неё такая странная была?

— А кто её знает? Врачи писали — синдром Крантец — Звиздецкого.

— А что это такое?

— Ну, вообще-то, синдром — это совокупность каких-то симптомов, признаков. А в данном случае — спонтанное отключение функций жизненно-важных органов.

— И отчего оно возникает?

— Причина — неизвестна, механизмы развития — неизвестны. А вот итог — хорошо известен.

— Неужели ничего нельзя было сделать?

— Да Труфанов её по всем профессорам возил!

— И что?

— Я же сказала, итог — хорошо известен.

— Да, — сочувственно вздохнула я, — не везёт Николаю Степановичу на жён.

— Это его жёнам не везёт, — вполне логично заметила Ида.

— Ну, тут уж ничего не поделаешь — несчастный случай.

Но бывшая чемпионка Москвы со мной не согласилась.

— А нечего на свистушках жениться! — сказала она с жаром. — Девица ведь до этого любовницей Изжогина была. Вот он и мстит теперь.

— Люся была любовницей Изжогина?

— Конечно.

— А Труфанов об этом знал?

— Наверняка, знал. Ну, и что? Может, он за честь посчитал обойти, обставить своего партнёра, вырвать у того изо рта лакомый кусочек. Это у бизнесменов в крови. Да и страсть — страшная власть!

Мы ещё немного поболтали с Идой о всяких женских пустяках, и я отправилась домой. Мне, как удаву, проглотившему барана, надо было отлежаться и переварить полученную информацию.

ГЛАВА 17

Как хорошо иметь машину. Это же надо было до такого додуматься. Не идёшь своими ногами, сидишь — а… передвигаешься! Вообще-то, я давно пришла к выводу, что двигателем человеческого прогресса является его же собственная лень. Ведь посмотрите, всё для того и сделано, чтобы ничего не делать. Пылесос — чтоб самому не убирать, стиральная машинка — чтобы не вручную тереть бельё, лифт — чтобы не шлёпать на верхние этажи. Даже мясорубку придумали — чтобы не жевать! Но, конечно же, главное во всём этом — экономия времени, которого катастрофически не хватает в наш суматошный век. Так что я за научно-технический прогресс. Тем более что иначе мне сейчас бы снова довелось тащить на себе эти неподъёмные сумки. Уже перед лошадьми неудобно. А к вечеру соберётся вся наша семейка и надо будет успеть что-то приготовить.

Но я опоздала. Все уже посходились и метались по кухне, голодные и злые. Я объявилась как раз кстати, и все дружно набросились на меня, забыв, что я тоже работаю. А тут еще Сухожилин нарисовался.

— Давайте, — говорит, — устроим совместное застолье. А то у меня ничего на ужин нету.

Влад мрачно посмотрел на меня и продекламировал:

— Не видать нам сегодня застолья.

Снова ловит бандитов Евстолья.

— Каких бандитов? — насторожился милиционер.

— Настоящих, — сказала я. — И да будет Вам известно, уважаемый Константин Николаевич, что я служу в сыскном агентстве. И это — моя работа.

Костя уже было открыл рот, чтобы дать достойную оценку моему непосильному труду, но тут ко мне на помощь пришла Надежда.

— Это я ей клиента нашла, так что здесь всё нормально. На вот, перекуси перед ужином, — и она вручила Сухожилину солидный бутерброд с колбасой.

Верно говорят, чтобы заставить женщину замолчать, надо закрыть ей рот поцелуем, а мужчине достаточно дать что-нибудь поесть. Константин сразу же утратил интерес ко мне.

Мы все вместе экспромтом быстренько приготовили такой шикарный ужин, что вскоре все смотрели друг на друга влюблёнными глазами. Самое время, решила я, выведать у майора необходимые сведения.

— Костя, а уже нашли убийц Грибовых?

Сухожилин сейчас был похож на разомлевшего от сметаны кота, которого дёргали за ухо или щекотали соломинкой под носом, не давая находиться в сладостной дрёме.

— Ищем, — отмахнулся он от меня.

— Да сколько же можно искать! — возмутилась я.

Майор милиции сфокусировал на мне свой взгляд и с восхищением сказал:

— Ну, и нахалка же ты, Стольбульдозер! Да знаешь, сколько сейчас на мне дел висит? И все надо срочно раскрыть, оформить, передать, доложить. Это вам, так называемым частным детективам, хорошо живётся. Возьмут, понимаешь ли, себе комплексующего клиента, желающего провести собственное «независимое» расследование. И обсасывают его проблему со всех сторон, имитируя бурную деятельность. Надо же как-то оправдать полученные деньжищи… Ты кем сейчас занимаешься? — вдруг спросил он в лоб.

— Труфановым, — выложила я, ошеломлённая его натиском.

— Труфановым? Виталием? — изумился Костя. — И что же ты там хочешь раскопать?

— Кто пистолет ему подменил.

— Ну, и кто же подменил?

— Пока не ясно.

— Ясно. С тобой, — подвёл итог нашей беседы Сухожилин. — Знаешь, Столучшая, у тебя так классно получается еду готовить. Я прямо тобой горжусь!

Ну, погоди, Косточка обглоданная! Посмотрим, кто из нас окажется несолоно хлебавшим.

Когда я домывала посуду на кухне, ко мне подошла Надюшка.

— Так что, у тебя ничего не получается? — спросила она, видимо, чувствуя себя виноватой за то, что втравила меня в эту историю.

— Почему не получается? Очень даже получается! Сейчас вот Труфанову позвоню, отчитаюсь, и наметим план дальнейших действий.

Надя обрадовалась, чмокнула меня в щёчку. Теперь ей было всё до задницы. То есть, она могла спокойно заниматься своими проктологическими проблемами.

Десять часов — ещё не поздно, подумала я, и набрала номер своего заказчика.

— Слушаю Вас, — сразу отозвался бизнесмен.

— Здравствуйте, Николай Степанович. Это Евстолья Анатольевна.

— Добрый вечер. Чем порадуете? — печально спросил он.

— Нам надо встретиться, обговорить некоторые детали. И ещё. Как бы мне побеседовать с Вашей домработницей?

Он немного помолчал, обдумывая ситуацию. Затем сказал:

— Давайте сделаем так. Вы подъезжайте завтра ко мне домой к одиннадцати часам. Мы с Вами всё обсудим, а на двенадцать придёт Клавдия Егоровна. Добро?

— Хорошо, Николай Степанович.

— Спокойной ночи.

— И Вам — спокойной ночи.

Какая там спокойная ночь! Я ворочалась, как шашлык на углях, обдумывая нашу завтрашнюю встречу. Но порадовать Труфанова я действительно пока ничем не могла.

Бессонная ночь не прошла даром. Я проснулась от звенящей тишины. Боже, сколько же оно времени? Половина десятого! Кнопка будильника была утоплена, видно, Надежда пожалела меня. И все так тихо собрались и ушли, что я ничего не слышала. Тёплая волна нежности окатила сердце. Значит, во вчерашнем споре с Сухожилиным о значимости моей работы семья приняла мою сторону. Спасибо, дорогие! Я и этому заносчивому профессионалу докажу, что я тоже чего-то стою, и кучу денег домой принесу.

Я привела себя в порядок и отправилась к Труфанову. Николай Степанович был дома, но, судя по официальному костюму с галстуком, он уже успел побывать на работе. От него шёл благородный запах дорогого одеколона. И, вообще, — веяло основательностью, крепостью. Такие знают, чего хотят. И имеют то, чего хотят.

Он молча, не спрашивая, налил мне чаю, поставил блюдечко с нарезанным лимоном.

Теперь слово было за мной.

— Вы знаете, Николай Степанович, очень даже вполне вероятно, что пистолет действительно кто-то подменил.

Хозяин промолчал. По-моему, он с самого начала в этом и не сомневался.

— Но кто это сделал конкретно, — продолжила я, — пока сказать не могу. Я ещё не со всеми побеседовала, а во-вторых, они все валят друг на друга. И надо проверить, кто из них врёт.

— Поторопитесь, Евстолья Анатольевна, — наконец промолвил Труфанов. И, выдержав паузу, сказал. — Я вчера был у Виталика… Конечно, я сделал всё, что мог, но… Тюрьма есть тюрьма. Мальчик в шоке, — у отца заходили желваки на щеках. — Надо как можно скорее его оттуда вырвать.

— Да, конечно, — согласилась я. — А он Вам что-то рассказывал?

— Ничего. Замкнулся в себе и молчит. Ведь мы его, по сути, подставили с этим дурацким подарком!

Труфанов сокрушенно покачал головой.

— Мне нужно уточнить у Вас некоторые детали, — сказала я, чтобы отвлечь его от горестных мыслей.

Он кивнул.

— Ида говорила, что Муре на вечере сделалось плохо, и Вы присутствовали при этом.

— Да.

— Расскажите об этом поподробнее.

— Мне нужно было зачем-то пройти на кухню. Я вышел из танцевальной комнаты в обеденный зал. Мура стояла спиной ко мне у стола. И вдруг она вся передёрнулась. Я подумал, может, плохо девушке. Подошёл к ней. А она — бледная, глаза подкатила. Говорит, голова закружилась.

— Секундочку, Николай Степанович. А где она стояла, посередине стола или ближе к какому-то краю?

— По-моему, ближе к правому.

— Там, где её место?

— Да. Точно, потому что я зашел к ней слева.

— И что было дальше?

— Я налил ей воды.

— Стоп. Вы взяли её бокал?

— Нет, мне было удобнее брать слева.

— Но это же чужой бокал. Там могли быть остатки вина, напитка.

— Егоровна перед этим поменяла приборы. И посуда была чистой. Так что в той срочной ситуации это роли не играло.

— Ида утверждает, что Вы взяли её бокал, а ведь прибор Рисухина находился ближе.

— Они стояли на одном уровне, я схватил первый попавшийся.

— Ну и что, Вы напоили её?

— Мура взяла у меня воду и хотела уже выпить, но вдруг судорога снова свела её. Она упала, а бокал по инерции полетел и разбился об стенку.

— А потом?

— Все выскочили на шум. Но она пришла в себя, и Игорь Васильевич увёл её в ванную комнату. Может, перепила. Или припадочная. Но вскоре о ней все позабыли, потому что… прозвучал выстрел.

В дверном замке заворочался ключ.

— А вот и Клавдия Егоровна, — сказал Труфанов. — Сейчас я Вас познакомлю, а сам снова поеду на работу. Дела — безжалостны. Они, как капризный ребёнок, требуют к себе постоянного повышенного внимания.

Домработница оказалась худощавой пожилой женщиной примерно шестидесяти лет. Но еще моложавой, с живыми серыми глазами на приятном маленьком лице. Некогда чёрные, а сейчас с густой проседью волосы, аккуратно расчесанные, были туго заплетены в узел на затылке. Видимо, в молодости она была красивой. Все бывшие красавицы становятся потом милыми симпатичными старушечками. Но Клавдия Егоровна ещё на таковую не походила. Она находилась в том спокойно-зрелом возрасте, когда суета молодости уже прошла, а старческая слабость ещё не наступила.

Николай Степанович представил нас друг другу. И попросил свою работницу ответить на мои вопросы. Уходя, он обратился ко мне:

— Очень на Вас надеюсь, Евстолья Анатольевна.

Когда за хозяином закрылась дверь, женщина дружелюбно улыбнулась.

— Ну что, давайте пить чай?

— Давайте, — согласилась я, хотя прежняя порция ещё плескалась во мне на уровне гланд. Но я понимала, что без чаепития беседы не получится.

Клавдия Егоровна жила в подмосковных Электроуглях. Но добиралась до Труфановых по утрам всегда без опозданий. А сейчас вообще без проблем, когда можно являться не каждый день и не в такую рань. Работа ее устраивала. Ну что для нормальной женщины стоит прибраться в квартире, простирнуть кое-что и обед приготовить? Да она этим всю жизнь занимается. Между делом, между всем прочим, и это кроме основной своей работы. И еще деньги получает. Да какие! Такие обязанности были для неё не обременительны, и даже в радость. Хозяева хорошие попались. Это Наташины родители ее порекомендовали, когда их дочка замуж вышла и переехала в свою квартиру. Та сначала училась, потом всё время рисовала. А дом большой, требовал ухода. Да и дети на ней ещё были. Вот домработницу себе и наняли. Но они за эти годы сдружились. Думала, после смерти Наташи придётся уходить, но хозяин пока не гонит.

— Клавдия Егоровна, а отчего Наталья умерла?

— Ума не приложу. Вроде, здоровая была и вмиг сгорела. А врачи не поняли даже и отчего? То ли почки перестали работать, то ли печёнка.

— Может, вирус какой? — предположила я.

— Доктора б тогда знали. Да ведь никто другой-то не заразился, — логично заметила она.

— Отравилась, может, чем?

— Да ты что, милая! Бог с тобой! Продукты все с базара, и я всегда свеженькое готовлю.

— А она в больнице лежала?

— И в больнице, и дома. Да он её везде возил. А уж как за ней подружка её, Ида, ухаживала! Часто приезжала. Как появится, меня к ней не допускает, сама ей чай приготовит, сама и напоит. Дай Бог каждому таких подруг.

— А с новой женой Труфанова Вы ладили?

— А чего нам не ладить? Знай своё дело и место. Хотя Наташа, конечно, попроще была. И поговорить с ней, и посоветоваться. А эта скороспелка, прям, рехнулась от вседозволенности. Всё мало ей и мало. Всё давай и давай.

— Вот и получила сполна, — мрачно пошутила я.

— Да, — согласилась Егоровна, — жаль мальчонку.

— Может, Люся ему чем насолила, и он её прикончил? — пустила я пробный шар.

— Нет, она ему, наоборот, годила по-всякому, дружбы его искала.

— Он мог просто за мать отомстить, — предположила я.

— Мать он любил, — закивала головой женщина. — Когда она дома работала, он возле неё пропадал, всё любовался, как она рисует. У неё хорошо получалось. Даже Александр Иванович её хвалил.

— Это Рисухин?

— Да. Он Наташу учил. И потом дружбу с семьёй водил. Хозяин тоже его привечал.

— Я слышала, он портрет ему подарил?

— Да, на день рождения принес. Очень похож. Даже больше, чем в жизни. Хоть на картине он и весело улыбается, а всё равно видно, что суровый мужчина. Хотите посмотреть? Она у него в кабинете висит.

Я, конечно же, хотела. Мы с Егоровной прошли в апартаменты хозяина. Кабинет меня поразил. У окна находился большой чёрный стол, на котором стоял компьютер, шикарный письменный прибор и сложенные кипами папки с бумагами. Кресло было удобно высоким, на колёсиках. Слева от окна по всей длине располагался книжный шкаф, а напротив — кожаный, тоже чёрный, диван. На стенах были развешаны живописные картинки, довольно-таки симпатичные. По всей видимости, Наташины работы.

— А где же она? — изумлённо застыла домработница, глядя на пустое место на стене. — В прошлый раз здесь висела, — она растерянно пошарила глазами по стенам, по углам. Подошла к дивану и… вытащила из-за него картину.

— Да вот же она! А чего это он её сюда засунул? Или сорвалась? — недоумевала привыкшая к порядку работница.

Я посмотрела на портрет. Да, Труфанов блистал во всей своей красе. Волевой, целеустремлённый, довольный жизнью и собой.

— В прошлый раз, когда Александр Иванович приходил, всё было на месте, — никак не могла успокоиться Клавдия Егоровна.

— А когда Рисухин приходил, уже после дня рождения?

— Ну да. Хозяин был дома, но торопился на работу. А тут Александр Иванович явился с каким-то пакетом. Говорит, я ненадолго, принёс тебе кое-что. И они пошли в кабинет. Ну, а я что, мне своими делами надо заниматься. Но когда мимо проходила, слышала, как Труфанов громко так сказал:

— Да ты, Рисухин, шахматист оказывается!

— Они что, в шахматы играли?

— Нет, вроде. Александр Иванович сразу ушёл. Да и хозяин отправился следом. Я прибираться стала, а пакетик этот на столе лежит. Думаю, может, шахматная доска там какая-то разрисованная. Ан нет. Обычная картинка. Правда, красивая. Ночь такая светлая, лунная. А на реке — лодка. В ней двое. Парень спиной сидит, на вёслах, а девица — ну, писаная красавица! Вся белая от луны, с косой русской, но уж больно печальная. Да щас посмотрю, может, лежит где? — Егоровна заходилась искать подарок, но безрезультатно. — Не видать, что-то, — сказала она огорчёно.

— А как вёл себя Труфанов позже?

— Да он сейчас всё время злой ходит. У него сплошные неурядицы. А тут ещё с дочкой окончательно рассорился.

— Что такое?

— Ох, беда с этой девкой! — вздохнула Клавдия Егоровна. — Шибко в детстве баловали, а теперь поздно исправлять. Еще когда Наталья жива была, худо-бедно, но справлялись с ней, а теперь и слушать никого не хочет. Денег требует. Ладно б на хорошие дела, а то, небось, на гульки развратные. Ну, отец и перестал давать вдоволь. Так она повадилась вещи из дому таскать. А он её застал на горячем, рассерчал очень:

— Где мой професарь? — кричит. — Ты украла!

— Какой профессор? — не поняла я.

— А шут его знает! Может, и не професарь. Фесарь, во! Или… хезарь?

— Может… ЦЕЗАРЬ?! — не поверила я своей удаче.

— Точно, цезарь! Цезарь, цезарь. Хозяин же у нас этот, как его? Нудисист.

— Нудист? — поразилась я.

— Нет, не так. Гоми…

— Гомик?!

— Гомизмат!

— ?!

— Ну, который деньги старые собирает, как же его кличут?

— Нумизмат, — подсказала я.

— Фу ты! Ну-ми-змат, — по слогам повторила старая женщина. — Слова уж больно мудреные. И зачем людям голову морочат? То ли дело у нас, в России. Мыло, значит, мыть. Шило, чтобы шить. Так вот у него как раз монетка пропала. Уж какая-то шибко редкая и, видать, дорогущая! Чудные люди, монеты старые, никакой пользы от них, а за них такие деньжищи отваливают! Вот он дочку свою и заподозрил. Верни, кричит, по-хорошему, не то худо будет!

— А она что?

— Тоже кричит. Мне, мол, твоего ничего не надо. Только своё беру. Короче, прогнал он её из дому. Вот такие карусельки!

Господи! Неужели «цезарь» нашёлся?! Так это, значит, монетка такая. Редкая и дорогая.

— Клавдия Егоровна, а как бы мне с Алиной повидаться?

— Уж и не знаю, милая. Адресок Натальиных родителей я тебе дам, а там ли она, точно сказать не могу.

Сердце у меня колотилось. В голове стали выстраиваться какие-то схемы, связи. Но всё равно, до полной картины ещё многого не хватало. Надо всё обдумать, сопоставить. Так вот, значит, где «цезарь» объявился. Ну что ж, есть теперь о чём поговорить и с Алиной, и с Рисухиным, да и с самим Труфановым. Впрочем, и из домработницы — этого кладезя ценной информации можно и нужно ещё начерпать необходимых сведений.

— Клавдия Егоровна, — воодушевилась я, — а как Вы думаете, кто мог подстроить всё это с пистолетом?

— Ой, и не знаю, милая. Все, вроде, порядочные, обходительные. И давно друг дружку знают. Из новых — только девица та разнаряженная, Шкура что ли?

— Мура, — поправила я. — И что она?

— Да всё туда-сюда шныряла. Я, правда, на кухне возилась. Ну, иногда там убрать, поднести. У меня своими мыслями голова занята. А от неё одни проблемы. Напилась. Посуду побила. Мне пришлось потом осколки выбирать, чтоб не порезался никто.

Мы стояли как раз в комнате, где накануне происходило застолье, и домработница по привычке ещё раз придирчиво осмотрела полы: не притаился ли где случайно коварный осколочек?

— О! Смотри, — сказала вдруг она, — обоина отодрана. Кто же это нашкодил? А, может, это я зацепила стулом, когда мебель расставляла?

Я наклонилась к стене. Над плинтусом не хватало небольшого, с ладонь, кусочка цветной бумаги. Странно, подумала я, кому понадобилось портить дорогие обои? Может, и вправду, Егоровна случайно свезла?

— А Мура возле пиджака Виталия не крутилась? — я попыталась отвлечь её внимание от мелких домашних проблем и направить в необходимом мне направлении. — Или, может быть, кто-то другой?

— Да я, честно сказать, и не приглядывалась. Кабы знать, что смертоубийство замышляется, я бы присмотрела.

Кабы знать! Кабы всё знать, то и горю не бывать. Как говорится, знание — сила, а незнание — могила!

ГЛАВА 18

Домой я добралась без проблем. Благо, никого еще не было и потому, быстренько решив все неотложные дела, я устроилась в своей аналитической позе. То есть, улеглась на кровати и обложилась шоколадом. Итак, что мы имеем? Самая главная новость — это то, что нашёлся след «цезаря»! Правда, надо будет уточнить детали у Труфанова, потому что Клавдия Егоровна могла что-то напутать. Или же это — простое совпадение. Но если всё действительно так, тогда многое становится понятным. Схема такова. Монету кто-то похищает, и она каким-то образом оказывается у Полины Грибовой. Люди Труфанова выслеживают её. Она погибает, пытаясь от них скрыться. В последний момент Поля сообщает через меня своему брату местонахождение монеты. «Цезаря в тесте» ищут параллельно и милиция, и я, и бандиты. Гибнет Пётр Грибов. Чудом остаются в живых Юля Куликулина и бабушка Грибовых, просто потому, что на тот момент их не оказалось дома. Допустим, монету украла Алина, как и предполагает Труфанов. Но, во-первых, надо проверить, была ли знакома Аля с Полиной? Вряд ли, потому что уж явно Поля — ягодка не с их поля. А надо быть довольно-таки близкими подругами, чтобы доверить ей такую дорогущую, как говорит Клавдия Егоровна, вещь. И, во-вторых, а дальше что? А ничего. Тупик. Алина на дне рождения не была. Пистолет подменить не могла, чтобы дорогой братик прикончил ее отчима или мачеху. А кто из присутствующих на том вечере мог по достоинству оценить не только художественную ценность антиквариата, но и его материальную значимость? Эх, зря я всё-таки откладывала свои встречи с художником Рисухиным. Предположим, Александру Ивановичу уж больно пришлась к сердцу эта редкая монетка. Тем более, что Николай Степанович, наверно, постоянно бахвалился ею перед ним. И большой любитель ценной старины решил позаимствовать ее у приятеля. Естественно, хранить у себя такой раритет, особенно в первое время, он не рискнул, а попросил об этом свою юную доверчивую подругу-родственницу. Труфанов, по всей видимости, проверял всех. И вышел на Полину. Рисухин, узнав о гибели девушки и своего, хоть и бывшего, но зятя, решает отомстить. Доведавшись каким-то образом о готовящемся подарке (информация хоть и держалась в секрете, но особой тайны из нее, скорее всего, не делалось), он подменяет пистолеты. И одним выстрелом триплетом бьёт по семье бизнесмена. А что за странную картину художник принёс Труфанову? Почему — странную? Он пытается сохранить видимость приятельских отношений и, как обычно, предложил на продажу своё очередное произведение искусства. А при чём тут «шахматист»? А ни при чём. Рисухин мог просто сказать какую-то специфическую фразу, типа «это мой ход конём!» Логично? Да, всё выстраивается в довольно-таки чёткую цепочку. Итак, надо срочно встретиться с Рисухиным.

Я вскочила с постели и принялась искать записную книжку с домашним номером художника.

— Алё, др-расте! Я — Саша Гр-рибов, а Вы кто? — раздался в трубке знакомый голосочек.

— Здравствуй, дружочек. А я — та тётя, которая ест стоя… на голове. Причём, на чужой.

— Ха-ха-ха! — закатился он от радостного смеха. — Мама, быстрей! Звонит тётя, которая приходила к нам есть.

— Алло, — послышался приятный грудной голос.

— Здравствуйте, Инночка. Это Евстолья Анатольевна, — представилась я сразу, помня о том, что она никак не могла запомнить моё имя.

— Здравствуйте.

— Скажите, Ваш папа уже дома?

— Нет еще. Сегодня звонил, что завтра приедет.

— А в котором часу?

— В первой половине дня… А Вы уже нашли убийцу Пети? — спросила она то, что больше всего ее интересовало.

— Думаю, что с помощью Вашего папы мы сделаем это в ближайшее время. Я Вам завтра перезвоню.

— Хорошо. До свидания.

— До свидания.

Ну, что ж, завтра я встречусь, наконец, с Рисухиным, разложу перед ним его же хитроумную схему, и всё станет на свои места. А дальше уже пусть сами разбираются с Труфановым. И будет «цезарь в тесте» — монеткой на тарелочке.

Я, довольная собой, съела ещё шоколадку и открыла очередной новоиспечённый детектив. Современные писатели умеет так лихо закрутить сюжет, наворочать всего такого, что уже через несколько листов текста, ничего не соображаешь: кто чей брат-сват, кто любовник, кто какого рода среди толпы различного народа? Короче, ау! Кто есть ху?

Помню, Надюшка рассказывала, как они в институте изучали психиатрию. Будущим врачам преподаватель распределял больных в отделении. Надо было с ними побеседовать, а потом поставить предварительный диагноз. Для этого существует много методик. В частности, определить, ориентируется ли такой человек в пространстве и во времени? Понимает ли смысл пословиц и поговорок? Умеет ли отгадывать простые загадки?

— Мне с Колей Френкиным, — говорила Надя, — досталась Валентина Савельевна Хмыкина из пятой палаты. Нас всегда распределяли парами. И обязательно с представителями мужского пола, потому что хоть отделение и было «тихое», но студентки побаивались непредсказуемости таких пациентов. Хмыкина оказалась дородной круглолицей женщиной. Она сейчас в белой больничной рубашке сидела по-турецки на кровати. Увидев нас, радостно заулыбалась. Мы поздоровались и, представившись врачами, предложили побеседовать с нами. Больная выглядела вполне нормальной, вот только смущала её весёлая дурашливость. Было не понятно, то ли она и вправду неадекватна, то ли… насмехается над нами.

— Как Вы себя чувствуете, Валентина Савельевна? — спросил Коля.

— Хы-гы! — расплылась наша подопечная в довольной улыбке. — Я себя чувствую. Да, я себя чувствую.

В пространстве и времени она ориентировалась правильно, и я попросила её отгадать загадку:

— А что, по-Вашему, это такое — зимой и летом одним цветом?

— Самолёт! — не раздумывая, ответила больная.

Мы с Колей переглянулись. И действительно — самолёт. Стоп! А кто же из нас тогда дурак?

Хлопнула входная дверь. Пришёл кто-то из домашних. Я отложила детектив, так и не успев в него вникнуть. Это был Данька, понурый, невесёлый.

— Столя, хочешь хорошую новость?

— Хочу.

— Тогда жди. Пока нету.

— Ну, а плохие есть? — догадалась я.

— Плохих навалом, — и вдруг его прорвало. — Какие уроды придумали эту алгебру?! «АВС сидело на крыльце». «К многочлену надо добавить одночлен и получается… ноль!» Бредятина какая-то! Зачем кучу всего складывать, если в результате ничего не выходит? А я должен вычислить эти абэцэшки! Полный тупизм! И, в конце концов, за все свои старания получаю две лошадиные силы.

— Какие лошадиные силы? — Я начала смутно припоминать, что в математике не то мощность, не то работа выражается именно в этих единицах. — Постой, ты работал, как две лошади, но так ничего и не сделал?

— Да нет, это «мать-и-мачеха» мне влепила.

— Ничего не понимаю, — честно призналась я.

— Наша математичка Лидия Сергеевна, — на удивление, терпеливо пояснил Данька, — после оценки в тетради всегда ставит свои инициалы — Л.С. Вот мы и говорим, «получил три лошадиные силы» или «пять лошадиных сил».

Я усмехнулась. У нас в школе многие учителя тоже имели оригинальные клички. Химичка Галина Геннадиевна сокращенно называлась Галогеном. А физрук Анатолий Ананьевич почему-то именовался Банан Бананычем. Хотя, казалось бы, правильнее его следовало величать — Ананасовичем. Впрочем, был он длинным, худощавым, сутулым и… желтоватым. Логика детей всегда жестоко правдива.

— Ладно, — успокоила я незадачливого ученика, — помогу тебе с алгеброй.

— Ты шаришь в алгебре?! — остолбенел Данька.

— Да, — без ложной скромности заверила я.

Мой папочка, Анатолий Иванович, вот кто действительно «шарил» во всей этой белиберде. В свои школьные годы я тоже, бывало, тупо просиживала над раскрытым задачником, пока мама не брала меня за руку и не вела к нашему домашнему математику. Обычно она не рисковала нарушать его творческий покой, но в таких случаях она действовала решительно.

— Анатоль! — безаппеляционным тоном заявляла она. — Помоги ребёнку разобраться в этих идиотских формулах.

Папа покорно откладывал в сторону свои бумаги, усаживал меня на колени и, мельком взглянув в учебник, удивлённо восклицал:

— Ларочка, деточка! Ну, как можно не понимать таких элементарных вещей?! Ведь здесь всё так чётко, логично, неотвратимо точно и… красиво! Любая «сложность», — пояснял он, — это сложенные вместе несколько простых вещей. Надо всего лишь выделить их по отдельности. И всё станет на свои места.

Он умел доходчиво объяснить, показать это и, действительно, всё казалось элементарным.

Данька, обрадованный и успокоенным таким исходом дела, пришёл в благостное расположение духа.

— Столюлюбименькая моя! Ты умеешь делать людей почти счастливыми, — зашелся он в восторге.

— А почему — почти?

— Есть хочу! — признался он. — Без этого, какое же счастье?

— Давай переодевайся и — за стол.

Голодный мальчуган весело помчался в свою комнату.

— А что у нас на обед? — донеслось оттуда.

— Гороховый суп! — крикнула я.

— О-о-о! — восторженно застонал он. — Это же мой любимый супчик!

Когда окончательно осчастливленный Даниил пошёл к себе, я тоже решила отдохнуть. И снова взяла в руки детектив. Но для того, чтобы понять, откуда взялась в романе новая героиня Яна Васчхалова, и какое она имеет отношение к убитому накануне Борису Пробердинскому, пришлось отлистать назад половину прочитанного. Но тут опять хлопнула входная дверь.

На этот раз явились Влад с Шурупом. Владик сдержанно улыбался, а Шурочка находилась в радостно-возбуждённом состоянии.

— Столичка, ты знаешь, где мы сейчас были?! — кинулась она ко мне. И тут же выдала, не в силах, видимо, держать в себе такую сногсшибательную новость, — На ралли!! — Она сообщила это таким тоном, как если бы сказала: «Мы были в Париже, на Эйфелевой башне!» Или, скажем, в Испании на корриде! — Владикова фирма выступила одним из спонсоров этих соревнований, так что нам удалось побывать там! — Она буквально захлёбывалась словами, что было не похоже на всегда спокойного, рассудительного Шурупёнка. — Ты не представляешь себе, Столюнчик, какое это зрелище! Так здорово!

Почему это я не представляю? Мне тоже в студенческие годы довелось побывать на подобных спортивных мероприятиях. И я запомнила их на всю свою жизнь. Причём, не столько сами состязания, сколько события, связанные с ними. В тот год в Москве проходило большое спортивное шоу, и на ралли съехались выдающиеся гонщики со всех стран мира. Интерес был огромный. Даже наша консервативная к спорту консерватория и та не осталась в стороне. Нас сагитировал физорг курса контрабасист Фёдор Шаляпаев. Каким-то немыслимым образом в его тщедушном теле сочетались две страсти — любовь к музыке и к спорту. Причём, он отдавался им с одинаковым рвением. Федя с горящими глазами, размахивая руками, будто исполнял сольную партию «Экстаз взбесившегося контрабаса», вдалбливал нам, неразумным, очевидную истину. Если мы пропустим это выдающееся событие, то можно считать, что наша жизнь уже прошла бездарно и впустую. И полкурса, очертя голову, ринулось на ралли. Да вот беда, соревнования проводились в наше учебное время. Понятно, тот не студент, кто ни разу не прогуливал занятия. Но непосещение некоторых предметов было смерти подобно. К таковым относились и лекции профессора Модеста Себастьяновича Моцарковского. Причём, по расписанию они приходились как раз под самый конец учебного дня. Поэтому студенты, скрипя сердцем в миноре, вынуждены были отрываться от действительно захватывающего зрелища и ехать в консерваторию. Опаздывающих профессор не любил. Но когда в аудиторию завалила группа из двадцати человек и наперебой стала тылдонить о ралли мирового масштаба, Модест Себастьянович смилостивился и впустил их. А потом, буквально через каждые пять минут, подходила новая партия опоздавших — любителей спортивных гонок. Нервы у профессора не выдержали. И когда в аудиторию, постучавшись, робко вошли два студента, Моцарковский был в высшем состоянии своего гнева: спокойно-язвительном.

— Ну? — ехидно скривился он, а затем вложил в последующий вопрос всё своё презрение к этому слову. — Вы тоже с ралли?!

— Нет, — сконфузились те. — Мы курили.

Вечером Надежда зашла ко мне в комнату.

— Ну что, Столедователь, когда ты уже закончишь это дело?

— А что, Труфанов звонил тебе? Он не доволен мной? — насторожилась я.

— Да нет, — слегка смутилась Надя, — просто… деньги нужны. Машина барахлит, нужно капитально ремонтировать. И зима на носу. Ребят надо приодеть.

— Можно сказать, — порадовала я подругу, — оно завершено. Ты знаешь, всё так переплелось. Оказывается, моё старое дело, которое зашло в тупик, нашло неожиданное продолжение в истории Труфанова. И я уже близка к разгадке. Завтра я переговорю с основным подозреваемым, а потом встречусь с Николаем Степановичем. И выложу ему все аргументы, факты и выводы. И скоро, может быть, уже завтра, у нас будут деньги. Много денег. И тогда мы всего накупим. Но прежде — отпразднуем это событие и пригласим нашего соседа-милиционера. Пусть тоже за нас порадуется. Только нужно дождаться завтра.

ГЛАВА 19

Наступило долгожданное завтра. Эта фраза вызвала у меня воспоминания о школьных временах, когда с наступлением новой поры года, мы писали сочинения. «Наступила долгожданная зима (весна, лето, осень). Выпал белый пушистый снег (растаял снег, на деревьях появилась листва, с деревьев опадает листва). Дети взяли лыжи, коньки, санки (велосипеды) и пошли кататься. Усталые, но довольные, возвращались дети с прогулки!». Всё чётко, определённо и ясно. А вот наступившее «долгожданное завтра» ясности не принесло. Я уже несколько раз звонила на квартиру Рисухиных, но никто не отвечал. И куда подевался бдительный юный телефонист Саша Грибов? Наверное, всей семьёй поехали встречать дедушку. Однако никто не отозвался и вечером. Ничего, успокаивала я себя, завтра наступит новое «долгожданное завтра». Но не удержалась и перезвонила еще раз около десяти часов, решив, что это не слишком поздний час. Трубку, неожиданно для меня, сняли.

— Алло, — каким-то странным голосом ответила Инна.

— Здравствуйте, Инночка. Извините, что так поздно, — затараторила я. — Это — Евстолья Анатольевна. А я к Вам целый день не могу дозвониться.

— Папа умер, — сказала она.

— Как?! — осеклась я.

— Да, — невпопад ответила девушка и, выждав немного, положила трубку.

— Как это умер? — снова спросила я, но уже саму себя. — Не надо ему умирать! А как же я? Мне же нужно с ним поговорить!

Голова ничего не соображала, а пальцы сами стали набирать номер Труфанова. Мне почему-то необходимо было связаться с ним, то ли для того, чтобы сообщить страшную новость, то ли посоветоваться. Но телефон бизнесмена не отвечал. Вот тебе и долгожданное завтра!

Когда я немного пришла в себя, то попыталась проанализировать сложившуюся ситуацию. Итак, Рисухин — внезапно умер. Что это, трагическая случайность или подстроенный трагический случай? И, если первое отпадает, то сразу напрашивается классический вопрос: «Кому это выгодно?». А хрен его знает! Тоже — классический ответ. С Рисухиным мне так и не удалось встретиться и побеседовать. К сожалению. А, может быть, у него была куча врагов-завистников или что-то там ещё? Но если рассматривать его смерть в ракурсе расследуемого мною дела, то несмотря на демонстративную дружбу, что-то у них не ладилось с Труфановым. Вот влипла так влипла! Что же мне завтра ехать к заказчику и докладывать ему: «Ваше задание выполнено. Вы — убийца!». Так, что ли? Но объясниться с Николаем Степановичем необходимо и как можно скорее. Так, думай дальше, Столедователь из «Пердимонокля». А не мог это сделать кто-то другой из нашей «дружной» кампании? Скажем, Ида, Мура или Изжогин? А зачем им это нужно? Не напрашивайся на классический ответ, одёрнула я себя. Завтра свяжусь с Труфановым и расставлю все точки над «ё». Опять — «долгожданное завтра»? Не опять, а снова, усмехнулась я. Нужно быть ироничным детективом, иначе сойдёшь с ума от страха перед неизвестностью.

Утром я подняла своих домашних. Сонные, недовольные, они делали над собой какие-то усилия, именуемые утренним туалетом. Но всё равно отправились кто на работу, кто на учёбу невыспавшиеся, плохо соображающие.

Слушайте, ну кому нужна эта ежедневная экзекуция? Какой от них, таких, сейчас толк? Ведь они придут в себя часиков эдак в девять-десять. Это раньше, когда не было света, цивилизации, человек ложился и вставал с солнцем. А сейчас попробуй улечься раньше двенадцати! А подниматься всё равно надо рано. Хоть всё наше существо и яростно сопротивляется. А вот для этого и выдумали люди самую страшную пытку человечества — будильник! А, может быть, проще и выгоднее начинать рабочий день часов с одиннадцати? Вот-вот, как раз именно это кому-то и не выгодно! Потому что время — деньги. А учёные твердят про каких-то «жаворонков» и «сов». Да если вашему жаворонку не давать спать до полуночи, а он всё равно, по зову природы, будет подниматься часов в пять, то скоро он не то что не запоёт, а, скорее всего, сдохнет! А совы, не сомкнувшие глаз ночью, едут рано утром по нужде на работу, вытаращив свои бульки размером с блюдца. В этот момент они особенно похожи на своих лесных одноименных собратьев. Ну, а что вы от них еще хотите?

Вон Влад уже кричит со двора:

— Столик, сбрось мне туфли! Пошёл на работу в тапочках.

Дело привычное. Молча выбрасываю в форточку обувку. А Шурупёнок, та вообще забыла надеть юбку. Примчала назад, захватив по пути мужнины шлёпки. Суета.

Мне знакомая учительница рассказывала забавную историю. Ей в школу надо было к третьему уроку. Так что с утра она решила немного простирнуться. Всё сделала и успела ещё, быстренько собираясь, снять кое-что из просохшего белья. И помчалась на работу, благо, это было недалеко, так что можно добраться пешком. И замечает, что люди как-то странно на неё поглядывают. Она осмотрела себя. Да нет, вроде, всё в порядке: и юбка надета, и кофта не расстегнулась. А мужчины, те вообще останавливаются и смотрят вслед. Приятно, конечно, если бы не было подозрительно необычно. Достала зеркальце. Тушь не поплыла, помада не размазана. Так в чём же дело?! Всё выяснилось лишь в учительской. Коллеги подсказали. Оказывается, на спине у неё болталась… верёвка с прищепками! Закинула назад, чтоб не мешали, а снять забыла. Она и осматривала себя несколько раз, но сзади-то не видно!

А в Надиной клинике работает доктор Комар Владимир Григорьевич. Маленький, лопоухий, с большим носом-хоботком, он и действительно смахивает на комара. Видимо, он удался в своего дальнего предка, кому за подобное сходство и дали такое прозвище. Так вот с ним, рассказывала Надюшка, и произошёл подобный случай. Как все мужчины маленького роста, он носил обувь на высоких каблуках. Даже медицинская шапочка у него отличалась значительными размерами от всех остальных. Однажды после работы он ехал домой в троллейбусе, и какой-то мужчина обратился к нему: «Доктор, передайте, пожалуйста, на талоны». Владимир Григорьевич удивился: «А откуда Вы знаете, что я врач? Я Вас оперировал? Что-то не припомню». — «Да нет, — пояснил мужчина, — я Вас тоже не знаю. Просто, Вы забыли снять свой медицинский колпак».

Суетимся, дёргаемся. Сами от этого и страдаем.

Я уже несколько раз за это утро подходила к телефону, но Труфанов не отзывался. Ну что за невезуха! Терпеть до следующего «долгожданного завтра» не хватит сил. Поэтому я решила съездить к нему домой. Если самого не застану, так у Егоровны расспрошу. Она сегодня должна подъехать после полудня.

Квартира была заперта, и это меня успокоило. Честно говоря, я уже боюсь открытых дверей, потому что за ними меня ждут, как правило, трупы.

— Тфу, т… — я хотела сплюнуть три раза, но во рту почему-то высохло.

Дверь была металлическая, поэтому постучать по деревянному тоже не удалось. Ничего подходящего кроме моей дубовой головы рядом не нашлось. Стучать по ней я не стала, а вместо этого что есть силы нажала на белую пипочку звонка. Почти сразу же с той стороны защёлкали открываемые замки, и зазвенела цепочка. Дверь распахнулась, и я увидела Клавдию Егоровну. Она была какая-то взъерошенная, растерянная. Видимо, я перепугала её своим резким неожиданным звонком. А она, конечно же, занималась приготовлением обеда. Вон в руке у неё нож. Наверное, чистила картошку. Нет, наверняка, резала свеклу, потому что на нём были следы красноватого сока.

— Хозяин! Хозяин… — запричитала домработница. — Я… Я… А он… Я… достала его! — И она помчалась внутрь квартиры.

Я последовала за ней и… остолбенела. На кровати, на спине, лежал мёртвый Труфанов. Его бледно-синюшное лицо было каким-то вытянутым, необычно узким. А кровь из раны на шее залила белую майку и пододеяльник. В моей голове застряло последнее слово «достала», и я, тупо уставившись на труп, пыталась сообразить, кто кого достал? Волна дурноты подкатила к горлу, смыла все другие мысли и заставила меня срочно бежать в туалет. Сколько раз говорила себе, что у сыщика должна быть светлая голова и… пустой желудок! Еще ничего не заработала, а уже перевожу продукты.

Когда я вышла из комнатки, домработница сидела на кухне, опустив голову и руки… с ножом.

— Кто это его? — осторожно поинтересовалась я.

Клавдия Егоровна подняла на меня безумные глаза и тоже спросила, не то меня, не то себя:

— Куда мне теперь?

Поняв, что от нее сейчас ничего не добьёшься, я решила взять инициативу в свои руки. Естественно, надо вызывать милицию. Но… Приедут равнодушные чужие люди, увидят труп с признаками насильственной смерти, и двух дур, ничего не могущих толком объяснить, в чём дело. И заберут обеих в тюрьму для выяснения обстоятельств. Нет, меня это категорически не устраивало. Нужно срочно искать Косточку-выручалочку.

«Только бы он был сейчас на работе!» — молила я своего ангела-покровителя. И свершилось маленькое чудо. Костя оказался в нужное время, в нужном месте. Как «тампакс».

— Майор Сухожилин слушает! — музыкой для меня прозвучал родной голос.

— Костинька, здравствуй! — обрадовалась я. — Как хорошо, что я тебя застала.

— Ты хочешь пригласить меня на ужин! — с надеждой произнёс он.

— Ну, это само собой разумеется…

— Ладно, мы идём на кинокомедию и вечером от души посмеёмся, — Константин, как мог, сопротивлялся моему будущему сообщению.

— Я думаю, — грустно сказала я, — ты будешь смеяться уже сейчас. У меня здесь снова труп.

— И биться сердце перестало! — вгорячах воскликнул милиционер. — Евстоль-я б тебя! Ты их коллекционируешь, что ли?

Я понимающе промолчала. Ну что я сделаю. Любит он меня.

— Алло, ты где? — забеспокоился влюблённый.

— Тута я, тута.

— Не тута, а здеся, — перекривил он меня. — Говори адрес. И сиди там, как мышка.

Я назвала свои координаты.

— Я тебя умоляю, потерпи немножко, никуда больше не суйся, — напоследок попросил мой спаситель.

— А мы тут вдвоём, — ответила я и шепотом добавила, — с убийцей!

— О, Господи! — взревел на том конце провода Константин. — Едем! — и бросил трубку.

Полчаса для Москвы это почти мгновение. Так что, скажем, через несколько секунд Костя со своей бригадой уже находился в квартире Труфанова. Я показала им комнату, где лежало тело, и попыталась объяснить ситуацию. Они занялись своей обычной работой, а я пошла на кухню.

Клавдия Егоровна сидела всё в той же позе, застывшая, безмолвная. Вскоре к нам вышел Сухожилин. Заметив в руках домработницы нож, он достал носовой платок и осторожно подошёл к ней.

— Разрешите?

Женщина подняла голову и покорно отдала орудие убийства. Видимо, Костина форма подействовала на нее. Она словно очнулась и заговорила:

— Я пришла, а он лежит. И нож торчит. А мне обед готовить. Ну, я и достала его.

— А что варить собирались, студень? — почему-то вкрадчиво спросил майор.

— Почему студень? Нет, не студень.

— А уши Вы ему зачем отрезали?

— Какие уши?!

— Ну, хозяин-то Ваш без ушей лежит!

И тут я поняла, почему мне его лицо узким показалось. Оно действительно было без ушей! Короче, кошмар какой-то!

Милиционеры закончили свою работу. Клавдию Егоровну они забрали с собой. А мне майор Сухожилин официальным тоном заявил:

— Прошу Вас, Евстолья Анатольевна, временно Москву не покидать.

— Никогда! — заверила я его.

— Ну, в смысле, — слегка смутился он, наверное, от своей строгости ко мне, — Вы нам в любой момент можете понадобиться.

— Я могу к тебе переселиться. Временно, — предложила я.

— Не надо! — твёрдо сказал Константин.

— Хорошо, я буду по соседству.

— И ещё, — он выдержал паузу и повелительным тоном продолжил, — я надеюсь, что в связи с безвременной кончиной твоего заказчика, ты прекратишь свою бурную расследовательскую деятельность.

А вот тут, Костинька, ты глубоко ошибаешься! Именно сейчас я и развернусь на полную силу. И хоть теперь мне никто не заплатит, но дело чести для меня — распутать этот клубок змей.

Понятно, что такую тираду нельзя было произносить вслух. Поэтому в ответ я лишь мило улыбнулась и покивала головой.

Итак, события приняли совершенно неожиданный поворот. Рисухин умер. Труфанов убит. Кто же этот таинственный злодей, который хладнокровно разыгрывает свой кровавый спектакль? Неужели и вправду — тихая, неприметная Клавдия Егоровна, скрывавшаяся под личиной скромной труженицы? Что ж, вполне возможно. А мотив? Её устроили на работу Натальины родители. Наверное, у них были доверительные отношения. Естественно, и к Наташе она испытывала дружелюбные чувства. Может быть, она даже любила ее, как дочку. И вдруг Наточка странным образом помирает. Клавдия Егоровна очень подозревает в причастности к этому Николая Степановича. Несмотря на его показную заботу об её здоровье. Тем более что он вскоре женился на молодой вертихвостке. И возмущенная женщина вершит свой суд. Она вкладывает орудие мести в руки осиротевшего Виталия, и первой под прицел попадает именно эта нахалка. Настаёт очередь Труфанова. Но тут вышла небольшая промашка. Неожиданно появляюсь я и путаю убийце все карты. Клавдия Егоровна прикидывается ошеломлённой безвинной свидетельницей. Но главное дело сделано — ненавистный враг мёртв.

Ну, хорошо, а уши зачем отрезать? Кстати, их так и не обнаружили нигде. Она их что, съела? А, может, не подоспей я вовремя, кухарка б ему еще кое-что поотрезала? А Рисухина убила тоже народная мстительница? Почему — убила? Он мог сам умереть. От инфаркта, от инсульта, от экстаза! От чего ещё могут умирать экзальтированные художественные натуры? И монету она украла? Уж если валить, то всё в одну кучу! Вполне вероятно. Чтобы больнее досадить Труфанову. И передала её, скажем, Рисухину. Или Алине. Стоп. Но Клавдия Егоровна говорила мне… Говорила. Слова для того и нужны, чтобы скрывать свои истинные мысли. Короче, надо срочно встретиться с Натальиными родителями, уточнить, что за штучка такая, домработница Клавдия Егоровна. Да и с Алиной хорошо бы побеседовать. Но это уже завтра, на сегодня с меня хватит адреналина.

Люди не одинаково реагируют на стрессовые ситуации. Это и понятно, у всех разный темперамент нервной деятельности. Там, где сангвиник рассмеётся, меланхолик заплачет. И спасается каждый по-своему. Одним сразу надо напиться, другие на нервной почве начинают беспрестанно есть. Мне ни первое, ни второе категорически не подходит. От водки я становлюсь разболтанной, как старая гайка, а к еде у меня с детства привито стойкое отвращение. Это я сейчас немного похожа на особь женского пола, а раньше я была худая и бледная, как насос от гоночного велосипеда.

Вот Карина Пузыкина, моя консерваторская подружка, та на аппетит никогда не жаловалась. Она ела всё время, когда находилась в сознании.

— Это меня успокаивает, — объясняла Кара своё пристрастие к еде.

В ее большом расплывчатом теле пугливо ютилась легко возбудимая нервная душа.

Нервы, всё — нервы. Поэтому у нас так много толстых людей. Причём, толстые люди сами себя обжорами не считают. Надюшка по-врачебному с сочувствием и пониманием относится к таким людям.

— Запомни, Столя, — как-то сказала она мне, — если толстый человек уверяет тебя, что он ничего не ест, верь ему, это чистая правда. Потому что он не ест, он жрёт!

— Господи, — говорит толстяк, — да сколько я ем? Всего понемножку. Ну, кастрюльку борща, котлеточек пару десятков. С макаронами. Килограммчик колбаски с салом. Сало отдельно. Тоже килограмм. Картошки жареной сковородочку. С огурчиками и помидорчиками. Бутылёк молочка с десятком булочек. И всё!

Как подшучивала над собой в таких случаях моя мама:

— Наверно, думает живот, что сдурел рот!

Короче, нервы у людей расшатаны до предела.

В мои студенческие годы нас посылали на помощь колхозам. Помню, собирали мы помидоры. В нашей бригаде был Витя Коротун. Он, как и другие ребята, занимался в основном погрузочно-разгрузочными работами. Небольшого росточка, но крепыш, он, как и все маленькие люди, втайне страдал «комплексом Наполеона». Поэтому при любом удобном случае старался продемонстрировать свою силу и сноровку. Однажды он нагнулся, чтобы поднять тяжёлый ящик с помидорами, напрягся и… как пукнет! Мы замерли в растерянности, не зная, как реагировать. А Витёк лишь огорчённо покачал головой:

— Нервы — ни к чёрту!

Все грохнули от смеха.

И потом, когда возникала напряженная ситуация или кто-то вытворял что-то невообразимое, звучала эта легендарная фраза, и обстановка разряжалась.

Так вот, я заметила, что лично мне хорошо снимает нервное напряжение беготня по магазинам. Как хорошо, что я сегодня не взяла машину, а то были бы проблемы и у пешеходов, и у моих коллег-водителей.

Выбравшись из роковой квартиры, я ринулась за своим спасением, на ходу скупая всё вкусненькое, что попадалось мне на глаза. Надо же мне своих питомцев подкормить. А то — найду ли я истинного убийцу, это еще вопрос, а вот что своих домашних заморю голодом, так это уж точно. Я окончательно успокоилась, когда опустел кошелёк. Это, конечно, хорошо (я имею в виду нервы), только, честно говоря, не знаю, какой из методов разрядки всё-таки лучший? А, вернее, выгоднее.

ГЛАВА 20

На следующий день я отправилась на Курский вокзал. Ехать мне предстояло в подмосковные Электроугли. Конечно, я полагалась на удачу, Натальиных родителей могло и не оказаться дома. Осень всё-таки. Пенсионеры дорабатывают на дачах. Впрочем, есть ли у них дача, я тоже не знала. От станции мне пришлось еще добираться на автобусе. Вскоре я вышла на Пионерскую улицу и нашла нужную мне девятиэтажку. Боже, под боком у суматошной Москвы, а какая разница! Тихо, спокойно и даже уютно. Наверное, и люди здесь степенные, согласно жизненному ритму.

Мне сегодня явно везло. Не всё же время судьба будет подсовывать гадости. На мой звонок в квартире послышалось какое-то движение, и дверь без спросу отворилась.

— Здравствуйте, — сказала я. — Это квартира Мурашкиных?

— Да, — мило улыбнулась мне женщина увядающих лет, но приятно ухоженная. Сразу бросались в глаза свежий домашний халат и молодящая её химическая завивка русых волос.

— А Вы, наверное, Надежда Николаевна? — спросила я.

— Да, — радостно подтвердила она.

Теперь настала очередь представляться мне.

По дороге сюда я думала, как это лучше сделать. Ведь мне придётся сообщить им о смерти Труфанова. Я, конечно, не знаю их взаимоотношений, но они всё-таки родственники. И хоть тема «тёща-зять» наиболее популярна в анекдотах и обозначена там довольно-таки конкретно, но в жизни чаще всего бывает наоборот. Тёща с зятем неплохо уживаются. Подленькие рассказики сочиняют обиженные неудачники. А настоящая война, правда, скрытая в тени, идёт между свекровью и невесткой. Но мужчинам о ней знать не полагается. Да они и сами не хотят и всячески избегают этого.

Как же мне представиться? Сотрудницей ФСБ? Частным детективом? Наверное, в любом случае их больше всего интересует судьба своего несчастного внука.

— А я — Ламанова Евстолья Анатольевна. Занимаюсь вопросом освобождения вашего внука из тюрьмы.

— Заходите! — оживилась бабушка. — В зал, пожалуйста. Не люблю на кухне гостей принимать, там не тот дух!

В комнате веяло прохладой и… постоянством. Всё стояло на своих давно проверенных местах. Она усадила меня за стол, и сама устроилась напротив.

— Я работаю частным сыщиком, — объяснила я, — и Николай Степанович Труфанов нанял меня отыскать настоящего преступника, чтобы вызволить сына.

Надежда Николаевна согласно закивала головой, и её глаза наполнились слезами.

— Бедный мальчик. Бедный мальчик.

— Я уже нашла этого злодея… почти. Но вчера… — мне давалась эта фраза с трудом, — вчера… убили Николая Степановича.

Женщина застыла, ошарашено глядя на меня. Она услышала страшную новость, обожглась ею, но еще не осознала.

— Николая Степановича убили? — Затем всплеснула руками. — Боже мой! — Она вскочила со стула. — Серёжа! Серёжа!!

В комнату вошёл высокий жилистый мужчина с седым бобриком на голове. На нём по-домашнему был надет коричневый спортивный костюм. В руках он держал газету.

— Что случилось?! — И кивнул мне. — Здравствуйте.

— Вот женщина из Москвы приехала. Говорит, Колю убили!

Газета зашуршала в его руках, он ее скомкал и с силой швырнул на пол. Сам сел на диван, но тут же вскочил.

— Как убили? Кто убил?!

Они оба уставились на меня, ожидая объяснений.

— Его зарезали. Подозревают домработницу Клавдию Егоровну. У неё был нож в руках.

— Клава?! — хозяин посмотрел на меня так, будто я прибежала из дурдома с радостной новостью, что там у нас каникулы. — Это какой-то абсурд! Да она мёртвых курей боится резать. Три раза в обморок упадёт.

Когда страсти немного улеглись, я выслушала длинную историю.

Сергей Иванович и Надежда Николаевна всю жизнь прожили в Электроуглях. Отсюда родом были их родители. Здесь они выросли, встретились, полюбили друг друга и поженились. Вскоре, как водится, и дочечка у них нашлась — Наташечка. Сергей Иванович работал на заводе начальником снабжения, а Надежда Николаевна портнихой в ателье. Как говорится, жили — не тужили. И дочка радовала, росла тихой, послушной. Пока не принесла подарочек родителям в семнадцать лет. Кто придумал про ошибки молодости? Просто, природа делает своё дело и ей абсолютно безразлично, что это может не укладываться в какие-то нормы и правила, придуманные людьми. Жизнь продолжается несмотря ни на что. И в этом её сила. К счастью, Наташины родители отнеслись к беременности дочери философски. Тем более что отец будущего ребёнка был такой же юный и безответственный. Ну, поигрались в приятную сладкую игру, а дальше — каждый сам по себе. «Ничего, вырастим», — решили молодые дедушка и бабушка. Им самим тогда едва исполнилось по сорок. А затем уже и Бог смилостивился, послал им в зятья Колю Труфанова. Парень оказался серьёзным, даже крутоватым. Наташа от него натерпелась. Но — деловой, этого у него не отнять. Семью содержал. И детей любил. Девочку удочерил и воспитывал её, как родную. Но что-то в последнее время отношения у них резко испортились. Да и с кем Алина сейчас вообще ладит? На всех бросается, вытворяет всё, что хочет. Но это, наверное, проявляются гены настоящего папаши.

— А она знает, что Труфанов ей отчим? — спросила я.

— Мы из этого не делали тайны, — сказала Надежда Николаевна.

— А тот отец где сейчас?

— Не знаю. Куда-то подевался. А куда, мы не интересовались.

— Алина с вами живёт?

— Иногда является, — вздохнула несчастная женщина. Говоря о внучке, она сразу как-то вся осунулась, постарела. — Не выгонишь же, тем более, после смерти матери, где ей ещё приткнуться? — Она всплакнула.

— Надежда Николаевна, Вы извините, но раз уже зашёл разговор, правда, что Наташа умерла как-то странно?

— Здоровая была и вдруг таять начала. Не иначе, кто-то порчу навёл.

— Ой, у вас, у баб, всё порча! — встрял в разговор Сергей Иванович. — А это оттого, что все вы — ведьмы. Одна другой завидуете и всякие гадости желаете.

— Молчи, если ничего не понимаешь! — отмахнулась от него жена, и снова обратилась ко мне. — Я и в церковь ходила, свечки ставила. Но Наташечка не захотела никаких обрядов проводить. Сказала, если это и сделали люди, то с согласия Бога, значит, она, мол, того заслужила.

— Ничего, зато у вас внуки остались, за них теперь надо бороться, — решила я подбодрить её.

— Почему только внуки? У нас ещё и сын есть.

— Нет у нас никакого сына! — взвился отец семейства.

— Не гневи Бога, Серёжа!

— Гомик он! Принц голубых кровей. И слышать о нём не хочу! — Возмущённый Сергей Иванович вышел из комнаты.

А хозяйка поведала мне ещё одну семейную трагедию.

Рожать второй раз Надежда Николаевна не собиралась. Сразу не удосужилась, а теперь возраст уже не тот. Да и появились проблемы по-женски. Нарушились регулы. А тут ещё дочка внучку подарила, так что ребёночек за своего сошёл. Но в этот раз уж слишком долгой задержка получалась. Выбраться в женскую консультацию никак не удавалось — с дитём хлопот, знаете ли, много. Но когда ей это стало мешать, появилась слабость и дурнота, она всё-таки показалась своей гинекологше. Доктор, хорошо зная проблемы пациентки, осмотрела её, поставила диагноз «фибромиома матки?» и назначила кучу обследований. Надежда Николаевна успокоилась и, естественно, больше никуда не пошла. Подумаешь, фибромиомка, типичное заболевание для женщин предклимактерического возраста. Но проблема не исчезла. Наоборот, стал расти живот. Ясно, рак! Надо было идти сдаваться в больницу. Её принял другой доктор, добродушный, степенный седой усач. Он осмотрел её, а затем, весело улыбаясь, сообщил:

— Поздравляю, мамочка, у Вас будет ребёнок!

— А как же рак? — опешила бывшая обречённая больная.

— Вот и будет Вам «рак» с ручками и ножками, — пошутил эскулап.

Срок был солидный, так что ни о каком прерывании не могло быть и речи. Так у них появился мальчик. Его назвали в честь деда Сергея Ивановича — Кондратом. Сын особых хлопот не доставлял, рос тихим, неприметным. И это настораживало родителей. Они уже однажды удостоверились в том, что в тихом болоте… И их опасения в будущем подтвердились. Его племянница Алина, старше его на целый год, а в раннем детстве это огромная разница, с удовольствием играла с ним и во всём верховодила. Он был для неё, как живая игрушка. Алина кормила малыша, одевала. И часто наряжала его в свои одежды, как девочку. Тогда это казалось милым и забавным. Но со временем женское начало всё больше и больше проявлялось в подростке. Он не любил гонять мяч, как его сверстники, а просиживал часами с девчонками, обсуждая наряды и украшения. Отец, пропадавший всё время в командировках, не мог обеспечить сыну мужского воспитания, и от этого сердился. То ли на себя, то ли на непутёвого наследника. Гром грянул неожиданно, когда повзрослевший Кондрат заявил, что любит серьёзного солидного мужчину и уходит к нему жить. Взбесившийся Сергей Иванович побил его тогда и заявил, что отныне знать его не желает!

— Что же он, дочке грех простил, а с сыном обошёлся так жестоко? — поинтересовалась я.

— Он считал, что Наталья, хоть и оступилась, но всё равно это было по-человечески понятно и естественно. А в случае с Кондратом он усмотрел извращение, разврат, блажь. Что делать, наше поколение воспитывалось в коммунистическом духе.

— А где сейчас ваш сын?

— Не знаю, — глаза матери снова наполнились слезами. — Наташа, когда болела, говорила, что он однажды приходил к ней в больницу. И всё. Даже на похоронах не был. Может, уехал куда?

Мы помолчали. Иногда молчание красноречивее слов.

— Это какое-то проклятие на нашу семью, — снова заговорила Надежда Николаевна. — Несчастья одно за другим. Теперь вот — Коля. А Клавдию в тюрьму посадили? Ужас!

— Менты хватают первого попавшегося! — Сергей Иванович ворвался в комнату. Он, видимо, прислушивался к нашему разговору, а сейчас решил снова принять в нём участие. — Им же надо отчитаться, что они сработали оперативно — задержали подозреваемую! Потом, скорее всего, втихаря отпустят, а каково ей, бедолажке? Тут шок от смерти, а ещё — от вопиющей несправедливости. Это невообразимо! Обнаружишь труп, сообщишь в милицию, а тебя же самого — в каталажку. Ты, мол, его и прикончил! Тут полно твоих следов!

— Так Вы Клавдию Егоровну не подозреваете?

— Да Вы что? — он посмотрел на меня с интересом. Такую тираду произнёс, эмоционально, убедительно, а она своё талдычит! Как в том анекдоте: «Автобус идёт в парк! — А дальше не идёт? — Ну, автобус идёт в парк! — Понятно. А дальше не идёт?».

— Клавдия у них лет двадцать работает, — пояснила Надежда Николаевна. — Да и мы ее хорошо знаем.

— Может, у неё была личная неприязнь к Николаю Степановичу? Или они поссорились?

— Нормальные у них отношения. И Николай её уважал. — Сергей Иванович махнул рукой, как отрезал. — Клавдия Егоровна не виновата! Ищите настоящего убийцу.

— А что за человек был Ваш зять? Расскажите о нём поподробнее, — попросила я.

— Серёжа, поставь нам, пожалуйста, ещё чайник.

Хозяева были гостеприимны. Да и беседа без чая, всухую, как-то плохо вяжется.

— Наташа после рождения Алины решила, видимо, что жизнь её как женщины уже завершилась, — начала свой рассказ Надежда Николаевна. — У девочки вспыхнула первая влюблённость, которая, не успев разгореться во что-то более сильное, серьёзное, тут же разрядилась из-за её же невоздержанности. Затем была беременность, роды и всепоглощающие заботы о ребёнке. А девчонке-то еще и двадцати не исполнилось. Мы с отцом уже и намекали, и в открытую говорили, чтобы она устраивала свою судьбу. Но она сиднем сидела дома. Спасибо подружке её школьной, Зинаиде, сумела-таки её расшевелить, вытащить на люди. Вот она и познакомилась с Труфановым. Парень был из провинции, а учился здесь в институте. Ну и что? Какой толк от хвалёных москвичей? С одним из них мы уже имели честь познакомиться. А молодые нравились друг другу. Да и Алиночку Коля принял за свою. Вообщем, мы не противились их браку. Свадьбу сами справили. У зятя родители уже умерли. А брат с сестрой жили где-то на Урале. Но мы их никогда не видели. Сам он не любил про них рассказывать и, по-видимому, не родычался.

— Про открытку скажи, — вставил своё слово муж.

— Ах, да! Недавно пришла на его имя странная открыточка. Серёжа, принеси, она, кажется, в спальне. На наш адрес. Он, вероятно, когда ещё жил у нас, сообщил свои координаты.

Сергей Иванович обернулся быстро. Я повертела в руках кусочек плотной бумаги. Открытка, как открытка. С видом уральской природы. А на обороте — всего одна фраза: «Коля, отзовись! Есть невероятная новость!!!». И подпись — Лида. Был и обратный адрес. Пермь-38, улица Булыжная, 28–69.

— Лида, это кто, сестра?

— Не знаем.

— А Труфанову Вы сообщили уже?

— Не успели ещё… Уже не успели.

— А они с Наташей хорошо жили, не собирались разводиться?

— Нет, зачем им разводиться? Хотя Коляша, конечно, погуливал. Вы же знаете, Евстолья Анатольевна, все мужики — кобели! — И она с вызовом посмотрела на своего супруга.

— Не напрашивайся на женскую аналогию! — встал на защиту оскорблённых мужчин представитель джентльменского племени. — А Николай — молодец. Деловой парень! Смотри, как поднялся. Разве Наташка в чём нуждалась? Да и нам хорошо помогал. Или не так?

— Так, так, — закивала головой его жена.

Хлопнула входная дверь. Надежда Николаевна встрепенулась.

— Неужто Алинка явилась? — И ко мне. — Вы ей сразу-то про смерть отца не говорите. Потом.

— Хорошо, — пообещала я. — Только мне надо будет с ней обязательно побеседовать.

— Ой, уж и не знаю, согласится ли она? — бросила мне бабушка, а сама метнулась встречать внучку.

— Алинка, это ты? Здравствуй, девочка.

— Привет, ба.

— Кушать будешь?

— Не хочу. Попить что-нибудь найдётся?

— Компотик вишнёвый, холодненький.

— Давай.

Я тоже вышла в прихожую.

— Здравствуйте, — сказала я.

— Драссти, — ответила она, бросив на меня насупленный взгляд из-под бровей, и прошмыгнула на кухню.

Но я успела «сфотографировать» её. Небольшого росточка, с космами крашеных в светлые тона волос. Молодая, но бледное до зелени лицо и мешки под глазами старили её. И хоть на ней была фирмовая джинсовая юбка, яркая кофточка и модная элегантная курточка коричневого цвета, выглядела она какой-то помятой.

— Алинка, познакомься, это — Евстолья Анатольевна. Она — адвокат, освобождает нашего Виталика, — почему-то таким образом представила меня Надежда Николаевна.

Я не стала возражать. Алина же молча приняла это к сведению.

— Хочет с тобой поговорить, — помогла мне умная бабушка.

— А что со мной говорить? — огрызнулась девушка. — Я там не была, ничего не знаю.

— У меня всего несколько вопросов, — подключилась и я. — Или Вы предпочитаете прийти к нам официально, по повестке? — взяла её на понт.

Девица недовольно поморщилась. Видимо, перспектива общения с правоохранительными органами её не прельщала.

— Но мне надо принять душ, переодеться!

— Я не спешу, — спокойно заверила я, празднуя в душе победу.

Мне сегодня явно везло. Спустя время мы с Алиной уединились в одной из комнат.

— Скажите, Алина, Вы хотите помочь своему брату?

Она вдруг обмякла. И то напряжение, внутреннее сопротивление, которое веяло от неё, словно холод, немного ослабло.

— Подставили малого, сволочи! — в сердцах сказала она.

— Кто подставил? — сразу же ухватилась я.

— Не знаю. Или сам папенька, или его же друзья-приятели.

— Ну, папенька вряд ли, потому что он меня и нанял, чтобы расследовать это дело, — возразила я.

— О! Вы его ещё не знаете. Это коварный человек.

— За что Вы не любите своего отца?

— Он мне не отец.

— Но Николай Степанович воспитал Вас, кормил, поил.

— Меня мама кормила, — упрямо сказала Алина.

— Вот хотя бы из-за уважения к ней… Ведь Ваша мать выбрала его себе в мужья.

— А он маму уважал?! — Она выщерилась на меня так, будто я была сейчас Труфановым. — К Вашему сведению, примерный муж перетрахал всех её подруг!

— Это всё — сплетни, — попыталась я сгладить остроту конфликта «отцов и детей».

— Сплетни, да? Я сама видела! Прихожу как-то домой, а они с Идочкой кувыркаются в постельке!

— Вы маме ничего не сказали?

— Что я дура совсем, добивать её? Она и так лежала в больнице при смерти.

«Да-а, — подумала я, — час от часу не легче».

— У-у! — застонала девушка. — Ненавижу! Убила бы его!

— Уже.

— Что — уже? — насторожилась потенциальная убийца.

— Убили уже.

— Кого убили?

— Папеньку Вашего убили вчера в своей же квартире.

Гамма чувств отобразилась на лице приёмной дочери. И страх перед смертью вообще, и злорадство, и человеческая жалость, и облегчённое удовлетворение…

— Кстати, не Ваших ли это рук дело? — спросила я прокурорским тоном.

— Нет! Я же понарошку желала ему смерти.

Она сидела передо мной, будто взъерошенный перепуганный воробышек.

— А монету Вы зачем у него стащили? — пошла я в атаку, зная, что сейчас самое благодатное время для исповеди преступников, так называемый момент истины.

— А чего он, жадюга, денег не давал? У самого их, как грязи осенью! Всё для Люсечки своей. Конечно, зачем я ему теперь нужна?

— Так деньги бы и брали, — посоветовала я.

— Да Вы знаете, сколько та монетка стоит? Миллионы!

— Неужели так дорого?

— Да! Она ведь очень редкая. Какой-то римский император, придя к власти, отчеканил монеты со своим изображением, но в надпись вкралась досадная ошибка, — она рассказывала сухо, официально, видимо, повторяла слова отца. — Уже готовые деньги изъяли и переплавили. Но ничтожная часть «дефекта» чудом сохранилась. Сейчас их в мире не то две, не то три штуки. Вы же знаете, все коллекционеры — чокнутые. Им не деньги важнее, а само обладание. Как он своим «цезарем» гордился! Будто звездой Героя!

— Почему же он тогда так плохо его берёг?

— Нет, прятал надёжно, в сейфе. Но я у мамы шифр выпытала.

— Ну и где же монетка сейчас?

— Не знаю.

— Как не знаете?

— Я у себя хранить её побоялась, не сомневалась, что он сразу меня заподозрит. Отдала временно одной приятельнице не из нашего круга. Надеялась, что на неё никто и не подумает. Но он и её нашёл. И убил.

— Полину Грибову?

— Да. А Вы откуда знаете?

— А Вы ее откуда знаете? — отпарировала я вопрос.

— Случайно познакомилась. Я как-то в одно кафе зашла, а там такая вкуснятина! И сделано всё оригинально. А у меня как раз вечеринка намечалась. Я пригласила мастера, чтобы договориться о заказе. А вышла молоденькая девчушка, моя ровесница. Она замечательная была. Из-за меня погибла.

— А она Вам не говорила, куда спрятала монетку?

— Нет, сказала только, что придумала классный тайничок. В картине. Она любила всё необычное.

— В картине? А про тесто она Вам ничего не рассказывала?

— Нет.

Странно, подумала я. Ну, ладно. Пусть полежит пока. Судя по всему, «цезаря» так никто и не нашёл. Да теперь и искать-то некому. Кроме меня с Алиной.

— Ну, не переживайте — успокоила я наследницу, — теперь и так всё Вам достанется.

— Да мне многого и не надо. Я, может быть, скоро за границу уеду, — она понизила голос и посмотрела на закрытую дверь. — Вы только ничего бабушке с дедушкой не говорите. Мне вчера вечером папа звонил!

— Как звонил?! — опешила я. — Ведь его утром…

— Да не Труфанов, а настоящий отец!

— А Вы разве его знаете?

— Ни разу не видела. Он каким-то образом разыскал меня по мобильному телефону. Сказал, что очень хочет со мной встретиться. Просил никому пока ничего не говорить, особенно бабушке с дедушкой. Они на него очень сердятся. Обещал меня забрать с собой в Америку. У него там свой бизнес, — глаза девушки сияли от радости.

Ну вот! Оказывается, не всё так и плохо в этой страшной истории.

ГЛАВА 21

Колыхаясь в электричке по пути в Москву, я пыталась разложить по полочкам ту информацию, которая обрушилась на мою бедную голову. Итак, что мы имеем? Оказывается, у Натальи есть брат, причём с неправильной половой ориентацией. Но он сейчас куда-то исчез. Что это нам даёт? А ничего! Так. Одно разложила на полочку. Дальше. Чета Мурашкиных не подозревает Клавдию Егоровну в убийстве своего зятя. Но тогда кто же преступник? А хрен его знает. Так, еще одно разложила. Да, вот важная информация. Алина созналась, что монету украла она и передала своей приятельнице. А та спрятала ее в картине. В какой? На квартире Петра Грибова я что-то не видела никаких картин. Может быть, у их бабушки? Вполне вероятно, что Рисухин подарил юной талантливой кондитерше своё оригинальное полотно, скажем, «Полина, выходящая из теста». А, может, у самого художника есть картины, сюжетно связанные с этим мучным месивом. К примеру, «Квашня среди белого дня». Нет, что-то гениальное, типа «Белый квадрат, или Нету места — одно тесто!». Надо будет проверить. Всё-таки, что ни говорите, а у меня умная голова. Даже Константин Сухожилин это признаёт. Он всегда говорит в таких случаях:

— Не спорю, Евстолья, у тебя большой ум. Намного больше, чем 90 градусов!

А, может, он намекает на математический угол? Там, чем больше градусов после прямого угла, тем он тупее!

Ладно, пошли дальше. Теперь сама Алина. По-моему, девка села на наркотики. И, может быть, неожиданно объявившийся отец спасёт её, вырвав из порочного круга. Дай-то, Бог! Что там она еще говорила? А! Застала отца с Идой. Ну что ж, этому не стоит и удивляться. Подруги жены, как правило, бывают любовницами ее мужа. Тесное постоянное общение на глазах супруги, не вызывая подозрения, очень сближает и провоцирует.

И еще — важное и непонятное положение. Труфанов почему-то не общался с родственниками. Видимо, он стеснялся их или… боялся своего прошлого. Может быть, оттуда идут корни сегодняшних преступлений, связанных с ним? И что это за «невероятная новость», ради которой можно забыть былые распри? Надо лететь в Пермь! Да, сейчас это самое важное, решила я.

Первым делом я заехала в кассу и купила билет на самолёт. Чтобы не передумать. Мой умный папочка всегда говорил: «Сомневайся при принятии решений. А когда оно принято — действуй без оглядки!»

Утренний рейс. Очень удобно. Завтра — туда. Послезавтра — обратно. «Летайте самолётами Аэрофлота!» — замечательный лозунг из моего детства. Будто, нам можно было летать другими самолётами.

Дома меня ждал сюрприз — все были в сборе. Даже Надюшка сейчас сидела со всеми на кухне за пустым столом.

«Всё! — обреченно подумала я. — Сейчас мне самой будет синдром Крантец-Звиздецкого. И тот дохлый цыплёнок, что болтается у меня в пакете, и десяток его, так и не родившихся собратьев в виде яиц, не спасут меня от мученической смерти».

Первым обозвался Влад.

— Ну, где ты вечно лазишь, СтолОпоздель?

— Не волнуйтесь, я сейчас «набысрук» приготовлю!

— Что это такое? — удивилась начинающая хозяйка Шурочка. — Нам бы сбыть с рук?

— Блюдо так называется — «На быструю руку». Берёшь два яйца…

— А вот этого не надо! — сказал Влад.

— Столя, пойдём, мы все давно уже тебя ждём, — Данька схватил меня за руку и поволок в зал. А там стоял… накрытый праздничный стол.

— Что случилось? — поразилась я. — Ты получил пятёрку по алгебре?!

— Не-а. Это Влад придумал какую-то рекламу, и все со страху стали раскупать товары. Ну, а ему — премия.

— Поздравляю, — сказала я рационализатору.

— Не надейся на рекламу,

Полагайся лишь на маму!

— в ответ продекламировал наш доморощенный поэт.

Я вопросительно посмотрела на Надежду. Она мне заговорщески подмигнула:

— Потом.

Мы весело, шумно поужинали, и все были довольны.

Уже наедине я спросила у Надюшки:

— Так получил Влад премию или нет?

— Конечно, получил! — заверила гордая мама. — Но сколько тех денег? Просто, я решила устроить по этому поводу семейное торжество. Хорошо получилось?

— Здорово, — подтвердила я.

— Вот видишь. В жизни нужно устраивать праздники по поводу наших маленьких побед. Иначе с тоски сдохнешь! — резюмировала она.

Моя подруга помолчала, затем усмехнулась, видимо, вспомнив что-то.

— У нас в больнице, — рассказала она, — есть дезинтоксикационное отделение. Туда привозят больных с различными отравлениями, интоксикациями, в том числе и спиртными напитками. Так наши медсёстры на Пасху всегда развлекаются. После разговения уже к полудню «скорая» начинает подвозить мужиков в алкогольной коме. Девчата в честь праздника красят им яички: одно зелёнкой, другое — йодом.

— А что? — оправдываются они. — Народ, значит, гуляет, а нам работать приходится! А душа просит праздника!

Вечером зазвонил телефон. Это была Ида.

— Ну, что я Вам говорила? — вместо приветствия язвительно спросила она. — Дождались? Я же Вас предупреждала, что Труфанову грозит опасность. А Вы неизвестно чем там занимаетесь. Схватили бедную женщину и хотите этим замазать глаза общественности. А настоящий преступник, Изжогин, разгуливает на свободе. И теперь готовится убить меня! — затараторила Зинаида Аркадиевна.

— Вас?! Почему именно Вас?

— А кого же ещё? Я одна осталась из нашей милой кампании. Ну, разве что свою сообщницу Муру, она ему теперь не нужна.

— Но этим занимается милиция, — попыталась оправдаться я.

— А Вы чем занимаетесь? Ведь Труфанов Вам поручил это дело.

— Я еду в Пермь, — вырвалось у меня.

— В Пермь?! Зачем?

— На родину Николая Степановича.

— И что Вы там хотите найти?

— Надо кое-что выяснить.

— Ясно, Вы просто убегаете от назревающих событий, выжидаете время, пока этот маньяк не прикончит и меня, — на том конце провода послышались всхлипывания.

Мне стало жалко испуганную и беззащитную женщину.

— Зинаида Аркадиевна, Вы правы, Вам действительно нужно быть осторожной. Но я обещаю, что найду убийцу, и тогда Вам нечего будет бояться.

— Я, наверное, тоже куда-нибудь уеду, — сказала Ида и положила трубку.

В Пермь я летела с тяжёлым сердцем. Ну, чего я добилась за это время? В принципе, картина преступления ясна. А где доказательства? И зачем нужно лететь в этот уральский город? Просто потому, что там для Николая Степановича была какая-то «невероятная новость»? А кто сказал, что она связана с московскими событиями? Вполне возможно, что известие не имеет к ним никакого отношения. К примеру, в Канаде умер их пропавший дед Харитон Иванович Труфанов, он же Хари Труфо, и оставил им в наследство миллион долларов! Чем не сногсшибательная новость? Но успешного бизнесмена, каким был мой клиент, деньгами не удивишь. Тем более, в данный момент. Так что, возвращаться домой? Но из самолёта не выпрыгнешь. Придётся доводить дело до конца. Раз уж всем наобещала.

Таксисты — народ ушлый. Не успела я выйти из здания аэропорта, как меня тут же окружили джельтмены на колёсах. И — «девушка!», и — «красавица!», и везти меня готовы куда угодно, хоть обратно в Москву. Такие приветливые, не то, что погода. Пасмурная, с сырым пронизывающим ветром. Я вся скукожилась под своим пальтишком. И это ускорило моё решение. Ткнув свою дорожную сумку понравившемуся мне дядечке, я направилась с ним к машине. Таксист почтительно усадил меня на переднее сидение, погрузил сумку в багажник и уселся сам.

— Так, куда едем? — спросил он, довольный собой.

Я достала из сумочки адрес и вручила ему.

— Да-а, не ближний свет, — поскрёб затылок шеф.

— Вы не знаете, где это? — забеспокоилась я.

— Знать-то знаю, но дороговато Вам обойдётся.

— Сколько?

Он виноватым тоном назвал сумму. Теперь уже затылок почесала я. Но деваться было некуда.

— Ладно, поехали.

— Вот это другое дело! — воскликнул шофёр, и машина резво рванула с места.

Дорога действительно была дальняя. Мы часа два петляли и за городом, и по городу, пока, наконец, не подъехали к нужному мне дому. Я расплатилась с водителем.

— Пятый этаж, квартира направо, — сказал он напоследок.

— Откуда Вы знаете? — удивилась я.

— В этих девятиэтажках на площадке по три квартиры, — пояснил таксист. — У вас 69 номер. В первых двух подъездах по 27 квартир. Итого 54. Разницу в 15 делим на количество квартир на площадке. Как раз в пятый этаж укладывается. Всё просто, — улыбнулся он. — Арифметика. — И, видя моё изумление, добавил. — Я на «скорой» одно время работал. Там надо быстро и точно определять место вызова. Иначе пока на лифте будешь кататься, больной помереть может.

Вот такой умный водитель мне попался.

Квартира действительно была на пятом этаже, направо. Я в нерешительности смотрела на номерок. Вспомнилось почему-то, как в кинокомедиях обыгрывается вариант с перевёртыванием цифры 6 в гостиницах. Хозяин выходит, хлопает дверью, номерок прокручивается на нижнем гвоздике и превращается в 9. Все, естественно, путаются и отсюда возникают комические ситуации. А здесь цифра 69. Хоть круть-верть, хоть верть-круть, всё равно то же самое получается. Видимо, мне не отвертеться. И я нажала на кнопку звонка. Внутри квартиры заиграла приятная мелодия, и послышался голос:

— Иду-у!

Дверь открылась и выглянула улыбающаяся женщина. Она, наверное, ожидала увидеть кого-то другого, потому что улыбка сменилась удивлением:

— Вы к кому?

— Здравствуйте, Вы — Лида?

— Да.

— Я — из Москвы. От Николая Степановича Труфанова.

— От Коляши?! — она вдруг вся вспыхнула от неожиданной радости. — Проходите, дорогая!

Боже! — подумала я. — Как же я буду говорить ей про смерть брата?

Она затащила меня в прихожую, помогла раздеться и буквально забросала меня вопросами:

— Ну, как он там? Почему не отзывается? А Вы проездом или специально? Проходите на кухню, пожалуйста. Вы с дороги, проголодались, наверное? Я сейчас чай подогрею.

— А Вы — Труфанова? — сразу поинтересовалась я.

— Была когда-то, — заулыбалась Лида, — а вот уже, почитай, годков двадцать пять — Ряшина.

Она совершенно не походила на своего брата. Черные с проседью коротко стриженые волосы. Тонкие черты лица и открытая светлая улыбка. И выглядит гораздо моложе.

— Вы поездом или самолётом?

— Самолётом.

— Так быстрее, — согласилась хозяйка. — Да и удобнее, аэропорт-то под боком.

— Как под боком? — удивилась я. — Два часа добиралась.

— На такси?

— Ну да.

Лида засмеялась.

— Традиционная экскурсия по городу для приезжих. И сколько же он с Вас взял?

Я назвала сумму.

— Батюшки! Да он же содрал с Вас три шкуры!

— Ну, надо же, а с виду такой хороший дядечка!

Ряшина усмехнулась.

— У хороших дядечек, как правило, семьи большие.

Мы сидели на кухне и пили чай. В России «пить чай» — довольно-таки собирательное понятие. Сюда могут входить первые, вторые, третьи блюда, различные салаты, бутерброды, овощи, фрукты и даже горячительные напитки. Кстати, по поводу приезда столичной гостьи мы пили домашнюю сливовую наливку, очень вкусную и пьяную. Ну и, конечно же, чай. Как говорила кинозвезда нашего времени Фрося Бурлакова: «Мы с мамой завсегда по двенадцать стаканов чая выпиваем!».

— Ну, так как же он там, наш Коляша? — снова спросила сестрица.

И я вкратце рассказала ей о происшедших событиях. Естественно, до того момента, как обнаружила его мёртвым в спальне. Про гибель Труфанова я решила пока не говорить.

— Вы знаете, Лида, — объяснила я свой приезд, — мне почему-то показалось, что истоки последних происшествий с семьёй Вашего брата могут быть каким-то образом связаны с его юностью. И вот я здесь.

— Значит, прошлое всё-таки аукнулось Николаю, — печально произнесла Лидия Степановна. — Наверное, кто-то из родственников мстит за смерть Любаши.

Теперь настала её очередь рассказывать.

Коля до Армии встречался с Любой Жукондовой. Она была красива той спокойной неотразимой красотой, которая выводит из равновесия любого, взглянувшего на неё. В меру полноватая, круглолицая, с нежной белой кожей, от чего казались ещё синее её лучистые васильковые глаза. Венчала эту прелесть аккуратно заплетенная толстая коса шелковистых льняных волос. Любаша перешла к ним из другой школы в девятом классе, и Труфанов даже дрался за право дружить с ней. И девушка не возражала. Правду говорят, что мужчина выбирает ту женщину, которая давно уже выбрала его. Они были, на удивление, разные, но, наверное, поэтому их и влекло друг к другу. Невеста проводила его на службу и честно ждала, рассчитывая, по-видимому, на совместное будущее. А Николай, отслужив в Москве, заболел этим городом. Вернувшись домой, он усиленно стал готовиться к поступлению в столичный ВУЗ. С Любашкой они продолжали встречаться. Но как-то в порыве откровения, он признался Лиде:

— Понимаешь, сестрёнка, Любаня — хорошая, замечательная девушка. И я люблю её, наверное. Но она — домашняя, инертная. Не хочет никуда ехать. А ты знаешь, что такое Москва?! — глаза его вспыхнули восхищенным огнём. — Москва — это всё! Невероятные возможности, совершенно другая жизнь! А Любашка, как камень на шее, который тянет меня на дно, тихое, уютное, но смертельное для меня. А я не хочу этого!

Потом произошёл тот несчастный случай. Они вечером катались по Каме на лодке и от каких-то их неловких движений перевернулись. Люба не умела плавать и сразу пошла вниз. Он пытался ей помочь, но её отнесло течением. И она утонула. Три дня спустя тело нашли далеко от места происшествия. Был суд, разбирательство, тем более что Любаша оказалась беременной. Но Николай клялся, что собирался на ней жениться, а случившееся — трагическое стечение обстоятельств. Дело прекратили из-за отсутствия состава преступления. Труфанов уехал в Москву и больше домой уже не возвращался. Родители умерли рано. Старший брат завербовался на Дальний Восток. Лишь Лидия Степановна, выйдя замуж, осталась жить в их квартире. Долгое время от Коли не было никаких известий. Потом он отозвался, даже адрес сообщил. Но вскоре по телефону предупредил, что туда писать не следует, так как он поменял квартиру. Иногда он звонил, но связь была односторонняя. Родных Коляша не забывал, помогал материально, но на почтовом бланке в графе «обратный адрес» всегда стояло — «до востребования».

Что у них там произошло на самом деле, доподлинно знал лишь Николай, но он больше на эту тему ни с кем и никогда не распространялся. Или душа болела или… совесть мучила. Но всем нам судья — Бог.

— Вот такая печальная история была в его жизни, — грустно закончила свой рассказ Лидия Степановна. — А тут ещё одно событие случилось, — вдруг оживилась она. — Прямо-таки невероятное! Даже не знаю, как его и расценить. Сейчас я Вам что-то покажу, — и умчалась куда-то.

Ну, наконец-то, подумала я, а то уже вся извелась в ожидании.

Лида всунула мне в руки фотографию и как-то загадочно спросила:

— Ну-ка, взгляните, кто это?

На меня смотрел улыбающийся Труфанов, правда, чуть помоложе, видно, фотка была давняя. Фигура поплотнее и прическа несколько иная — волосы слегка прикрывали уши.

— Николай Степанович, кто же ещё? — не поняла я прикола.

— А вот и нет! — обрадовалась она, словно удавшемуся фокусу.

— Как нет? А! — догадалась я. — Это Ваш брат с Дальнего Востока. Ну, надо же, как похожи!

— Опять неправильно! — Лида прямо-таки наслаждалась произведенным эффектом.

Я ещё раз внимательно посмотрела на портрет. Труфанов Николай Степанович, собственной персоной.

— Ладно, не буду Вас больше мучить, — смилостивилась хозяйка. — Это Шишкедров Василий Григорьевич!

— Шишкедров? — я изумлённо переводила взгляд с фотографии на улыбающуюся женщину. — Николай Степанович скрывался всё время под чужим именем?! — осенило меня.

— Нет, это его брат-близнец Вася.

— Так вас было трое?

— Их было двое.

— Ничего не понимаю, — сдалась я.

И услышала ещё одну драматическую историю.

Анна Герасимовна Труфанова ходила уже насносях, когда ей приспичило ехать в район, к своей маме.

— Ну куда ты попрёшься?! — ласково отговаривал её муж, Степан Иванович. — Тебе же не сегодня-завтра рожать? А здесь всё-таки город.

— Вот именно что город! Хочу хоть последнюю недельку свежим воздухом подышать.

Она переносила эту беременность тяжело. Живот был большим, доктора говорили — у неё двойня. Её тошнило, она задыхалась. Спорить с беременной женщиной всё равно, что пытаться перекричать Ниагарский водопад.

Вы газеты почитайте! Где только женщины не рожают. И в самолёте, и в поезде, и в подводной лодке! Спрашивается, ну чего рыпаться? Сиди дома и дожидайся своего срока. Если вы так говорите, значит, никогда не общались с беременной женщиной.

Степан Иванович молча доставил жену к тёще, а сам с сыном вернулся домой. Схватки начались ночью, на третий день. Роженицу свезли в участковую больницу, и там она благополучно привела на свет двоих прекрасных мальчиков-близнецов. Вместе с ней на соседнем кресле рожала ещё одна женщина. Бедная акушерка моталась от одной роженицы к другой. Но она была опытная, и всё получилось хорошо. Вскоре и у той родильницы зауакал ребёнок.

— Кто?! — напряжённо спросила новоявленная мама.

— Девочка! — радостно сообщила акушерка.

А женщина вдруг горько заплакала.

— Лучше бы я умерла!

— Да что Вы такое говорите! Девчушка-то какая славненькая!

— У меня уже три таких. Муж сказал, родишь ещё девку, домой не заберу, — и она снова захлюпала носом.

— А у Вас дети есть? — обратилась акушерка к Труфановой.

— Да, сын.

— Теперь вот ещё два мальчика.

— Везёт же людям, — завистливо вздохнула соседка.

— А Вы поменяйтесь, — предложила вдруг медичка. — Никто кроме нас не узнает. А дети сейчас одинаковые. И всем будет хорошо.

Анна Герасимовна задумалась. Честно говоря, ей очень хотелось иметь девочку. И она согласилась.

Так образовался тройственный союз, с благословения которого и совершился тот обмен.

— Вы знаете, мама до самой смерти так и не призналась мне, что я ей не родная, — сказала Лидия Степановна. — И я никогда этого не чувствовала. А вот Васина мать всё-таки покаялась сыну. Он недавно разыскал меня. Была такая встреча! Вася загорелся желанием повидаться со своим братом-близнецом и поехал к нему в Москву.

— Как в Москву?

— Да, буквально на днях.

— А как же он там его найдёт?

— Кое-какие ориентиры я ему дала.

Самое лучшее время и место для размышлений — дорога. Всё равно заняться нечем. Можно, конечно, что-нибудь почитать, но это быстро утомляет. А под рукой ничего другого, кроме своей головы, нет. Вот и начинаешь перебирать в ней различные события, воспоминания, мысли. Иногда следует прикрыть глаза, изображая дрёму, чтобы спрятаться от назойливых попутчиков, которые лезут в душу с пустопорожними разговорами.

Я летела из Перми с тяжёлой головой. И дело вовсе не в наливочке, которой гостеприимная хозяйка потчевала меня. Просто, там лежали неповоротливыми глыбами новые сведения. И они не столько проясняли, сколько заслоняли собой сущность дела. Значит, Труфанову было-таки чего бояться в своём прошлом. Красавица с толстой косой лежала на дне его сердца, и он, видимо, не хотел, чтобы она всплывала на всеобщее обозрение. Где-то я уже слышала про «красу-длинную косу»! Но в последнее время на меня хлынуло столько новой информации, что я не успевала раскладывать её в понятные для меня схемы. И самая, действительно, невероятная новость — это то, что у Труфанова, оказывается, есть брат-близнец! И они, как два доллара, похожи один на другого. Судьбе было угодно свести их вместе только сейчас, в роковое время. Так, может, Николай Степанович… жив, а погиб Василий Григорьевич?! Скорее всего, да. Ведь про брата никто не знал. И кому понадобилось его уничтожать? Если даже допустить дикую мысль, что гостя зарезал московский родственник, то не таким же образом и не в своей же постели! Выходит, убить хотели Труфанова! А куда же тогда подевался сам Николай Степанович? А он, видимо, затаился, выжидая, что дальше предпримет его враг и тем самым обнаружит себя. И тогда «живой труп» начнёт ответные действия. Следовательно, будут новые смерти. Кто же этот коварный убийца? Наверное, права Ида, указывая на милого обожателя женщин Изжогина Игоря Васильевича. Может быть, он умерщвляет всех сам или же действует при помощи покорной ему Муры. По крайней мере, она в курсе его кровавых дел. Но, по всей видимости, он захочет избавиться и от свидетельницы. Ему нужно быть уверенным в своём будущем. И опасения Иды тоже небезосновательны. Она может оказаться «последней из могикан». Надо будет предупредить женщин!

А что, если убийца… Ида? Ведь она была любовницей Труфанова и, наверное, желала заполучить его полностью. Вначале отравляет его первую жену, а когда тот женится на Люсе, устраняет и её. Но упрямый мужчина ее сердца опять не хочет связывать себя законными узами с ней. И тогда оскорблённая женщина убивает и его! Логично? Ну… не совсем. Во-первых, она была лучшей подругой Наташи, и все говорят, что она так ухаживала за ней! А, во-вторых, яда врачи не обнаружили. Далее. Виталик мог убить из подмененного пистолета кого угодно, в том числе и желанного для неё бизнесмена. Вряд ли бы она так рисковала. И именно сейчас, когда Николай Степанович свободен и очень нуждается в заботе и поддержке, у неё есть уникальный шанс сблизиться с ним душевно и добиться своего.

Так что это всё-таки — Изжогин!

ГЛАВА 22

Москва подействовала на меня, как бокал шампанского. Сразу всё во мне задвигалось, заиграло, зашумело, даже голова закружилась. Ну, здравствуй, родная стихия! Тут и захочешь постоять на месте — не дадут. Здесь надо действовать.

Я добралась домой во второй половине дня, но домашних моих еще никого не было. Зато как радовались мне наши зверята! Мопсихи, как психи, едва не сшибли меня с ног, а Тамик так высоко подпрыгивал, что ещё б чуть-чуть и заскочил бы мне на шею, радостно свесив лапы и хвост! Пирамида то ли просто тёрлась, соскучившись, то ли сметала с меня пыль дальних странствий. А Мяус, выгнув спину и сладко потягиваясь, по-моему, даже промурчал счастливо: «Стооо-ляаа!». Как хорошо быть любимой!

Я привела себя в порядок, покормила и выгуляла радостно возбуждённую свору, и настроилась на деловой лад. В первую очередь я решила позвонить Иде. На двадцать первом гудке пришлось положить трубку. Либо ее просто сейчас нет дома, либо она, вообще, как и обещала, уехала из города. А, может, её уже… Так, не каркай, едрёна-ворона! — сказала я себе. Мне перед Сухожилиным уже неудобно. Ну, вот как ему сообщать в случае чего? «У меня тут свежий трупик, не желаете взглянуть?». Ничего, будем ещё звонить. В смысле, Иде. К Муре придётся съездить завтра на работу. Теперь, что делать с Труфановым? Может, позвонить в Электроугли, порадовать тёщу? А не нарушу ли я этим его планы? Ведь я всё-таки работаю на него. Да, раскрывать секреты ещё рано. Но позвонить туда, наверное, стоит, чтобы разведать обстановку. А вот Косте тем более ничего рассказывать не буду, пусть сам докапывается до истины, профессиональный следогляд, следогрыз, следонюх. Он мне что, командировку оплатит или часы наручные вручит от имени своего командования? От мужчин благодарности не дождёшься, особенно там, где они считают, что мы отнимаем у них кусок хлеба. Тут хотя бы не дать повода для злорадных упрёков.

Я позвонила в Электроугли. Трубку подняла Надежда Николаевна.

— Здравствуйте, Надежда Николаевна! — бодрым голосом произнесла я. — Это Ламанова.

— А, это Вы, Евстолья Анатольевна, — узнала меня женщина и вдруг… разрыдалась.

У меня отвисла нижняя челюсть. И холодный ветерок пробежал по коже, приподняв одежду.

— Что такое? Что случилось?! — я безуспешно пыталась добиться ответа.

Наконец, Надежда Николаевна взяла себя в руки.

— Алинка… Аля!

— Что с ней?!

— Она… умерла… — и снова зашлась в рыданиях.

Когда моя собеседница немного успокоилась, я спросила:

— Её убили?

— Нет… Мы от Вас скрыли, Евстолья Анатольевна. Она… кололась, — бабушка говорила отрывисто, прерывая слова всхлипываниями. — Её нашли… в заброшенном доме. Врачи говорят… передозировка. «Золотой укол». Мол, все теперь… отмучились.

Я искренне ей посочувствовала. Перед моим мысленным взором стояли восторженные глаза Алины, когда она мечтала о своей будущей поездке в Америку к отцу. Интересно, удалось ли им встретиться?

— Кто дома? — донёсся с порога Тонин голос.

Я вышла в прихожую.

— О! Столюнчик, ты приехала! — воскликнула Тося и бросилась ко мне обниматься.

Сутки дома не была, а сколько чувств. Надо всё-таки иногда разлучаться, чтобы ощутить радость от встречи. Она прижалась ко мне и прошептала на ухо:

— Я так люблю тебя!

Я улыбнулась, поцеловала её в прохладную щечку и сказала:

— Я тебя тоже.

Довольные друг другом, в обнимочку, мы пошли на кухню.

— Так, мой руки и давай обедать.

— Никого ждать не будем? Данька сейчас должен подойти.

— А зачем он нам нужен? — хитро прищурившись, спросила я.

— Не нужен! — засмеялась Тошка и, весело подпрыгивая, помчалась в ванную.

Девочка попала в нашу семью случайно. Она воспитывалась без мамы, в обстановке холодного бесчувственного изобилия и остро нуждалась в любви, ласке и внимании. А я когда-то была замужем, но своих детей Бог не дал. Вот и потянулись наши сердца друг к другу.

Вообще-то, семья, брак — это очень серьёзно и ответственно. Я считаю, что при регистрации обоим супругам надо вручать нагрудный знак «За мужество». Причём, в женском варианте это должно писаться слитно, как констатация факта — «Замужество». А для мужчин, как подчёркивание его героического поступка, с восклицательным знаком «За мужество!».

Мы покушали и теперь просто сидели за столом рядышком.

— Без тебя было плохо, — сказала Тося и доверчиво прижалась ко мне.

— Что, опять с Данькой подралась? — догадалась я.

— А чё он первый начинает? — она резко отстранилась от меня и смотрела в глаза, доказывая свою правоту.

— Да вы оба хороши, — усмехнулась я.

— Нет, ну посуди сама! Вчера вечером сидим за столом. Данька встаёт и демонстративно мне заявляет: «Я пошёл спать, но если ты, Тонька, будешь громко ковыряться в носу и разбудишь меня…». Пришлось дать ему по башке!

— Ох, беда с вами, — вздохнула я.

— Я вредная, да? — Тося опять прижалась ко мне.

— Нет, ты противная.

— А это разве не одно и тоже?

— Конечно, нет. Вредная — это та, которая приносит вред. А противная — делает всё наоборот, напротив. Может, даже и безвредно, но не так, как все, а по-своему. В этом есть свои положительные моменты.

— Столя, ладно ты будешь моей мамой? — вдруг тихо попросила девочка.

— Ладно, — так же тихо согласилась я.

Утром у всех не осталось и следа от вчерашней радости по поводу моего приезда. После того, как я протрубила утренний подъём, спев своим писклявым голосом: «Вставай, поднимайся, рабочий народ!», в спальнях началось шевеление. Первой показала свою заспанную «моську» Надежда.

— Вчера утром без тебя, Столя, мы были так счастливы, что даже опоздали на работу, — пробормотала она, полусонная.

Затем высунулся Влад.

— Столяпало! Как я тебя ненавижу в это прекрасное осеннее утро!

Шуруп молча, не глядя на меня, прошлёпала в туалетную комнату. Но и так было ясно, что она полностью солидарна со своим мужем. Данька сам не выползет, его сейчас надо вытаскивать из-под матраца. А Тосик прикидывается слепоглухонемой девочкой, потерявшей память. Но я на них не обижаюсь. Не сделай я того, что делаю почти каждое утро, они бы сами меня потом растерзали на части.

Уже за столом, допивая свой кофе, Влад выплеснул на меня остатки своего недовольства:

— Ты, Евстолья, не сыщик-девица.

Ты сама — настоящий убийца!

Я давно уже ему в отместку сочинила своё стихотворение, вернее, чуть переделала известное, народное:

— Не в лад, невпопад.

Поцелуй кобылу, Влад!

Но всё равно он не оценит. Да я и не рвусь в поэты, у меня с рифмой плоховато. Единственное, что я могу придумать, так это — «розы — морозы». Ну, ещё — «минор — ля-минор». Лучше я ему суп пересолю, если уж очень будет доставать.

Ну, наконец, все разбежались. И уже со двора раздаётся знакомая «песня» в исполнении Оладика:

— Столя, машина не фурычит, что-то газ барахлит! Сбрось, пожалуйста, ключ на четырнадцать! В кладовочке лежит!

Вроде я знаю, на четырнадцать он или на пятнадцать. И молча выбрасываю в форточку большой ключ. Слышен лязг металла и истошный крик «автомеханика»:

— Ты что, сдурела, Столопина?! Чуть не убила! Это же газовый ключ!

А какой же ему ещё надо?! Если «газ» не работает. Странные всё-таки эти создания — мужики!

Я попыталась снова дозвониться Иде, но безрезультатно. Ладно, займусь пока Мурой. И я отправилась к ней, в знакомый уже мне «Шарм энд шик».

Всё тот же «шкаф» сидел на проходе с невозмутимым выражением фэйса.

— Я бы хотела…

— Не положено, — пресёк мою попытку хотения страж порядка.

Ах, да! Совсем забыла. Я достала из кошелька зелёненькую бумажку и положила её на стол. Она в миг исчезла, но бдительный постовой проход не освободил.

Я вопросительно посмотрела на него.

— Начальству надо доложить, — сурово сказал он.

— Так доложите! Я что ли буду докладывать?

— Вы.

— А как я доложу?

— Молча.

И тут до меня снова дошло.

— Сколько?

— Столько же, — пожал плечами вышибала.

Я достала из кошелька ещё одну бумажку и положила на стол. Трюк с исчезновением денег снова был выполнен безукоризненно.

— Проходите.

Да, мысленно согласилась я, с начальством надо делиться, иначе можно лишиться доходного места. Я зашагала по длинному коридору, не зная, в какие двери теперь сунуться.

— Вы кого-то ищете? — передо мною возник яркий молодой мужчина.

Набриолиненные волосы с прямым пробором, тоненькая полоска усиков и слегка лоснящееся от косметики лицо делали его похожим на купеческого сына. Но прикид, конечно же, был не по карману даже купцу первой гильдии! Блестящий чёрный пиджак со светлыми полосками, белые брючки. Розовая атласная рубашка с открытым воротом, а на шее коротко повязанный ядовито-зелёный шарфик. И завершали композицию лакированные туфли антрацитового цвета. Я застыла с открытым ртом. Картина неизвестного художника «Ну ни фига себе!».

Он остался очень доволен произведенным эффектом.

— Разрешите представиться, — расплылся красавец в сладенькой улыбочке, — директор модельного центра Жомов Вениамин Венедиктович. Но для молодых красивых женщин я — Вений.

— Столик, — ляпнула я сдуру.

— Простите, это фамилия или Вы ищете мебельный салон? — вежливо уточнил директор.

— Это — пароль, — попыталась выкрутиться я.

Улыбка стала сползать с его лица. А когда я достала из сумочки своё удостоверение сотрудницы ФСБ, то персонажа известной уже нам картины пришлось изображать ему.

— Прошу ко мне, — сказал Жомов и, крутнувшись на каблуках, пошёл вперед.

Его кабинет находился за углом и был не менее экстравагантен, чем сам хозяин. Из всего нагромождённого здесь, пожалуй, только стол выглядел по-человечески нормальным, если не обращать внимания на его покрытие в шахматном стиле. Причём, с квадратами синего и зелёного цветов. Всё остальное имело уродливо-модерновый вид, будто скорчилось в гримасе выпендрежа. Я с интересом рассматривала интерьер.

— Да Вы художник! — воскликнула я. — У Вас тут всё в движении, летит, бурлит, трансформируется.

Вениамин Венедиктович смутился. Он был явно польщён.

— Вот уж не думал, что в органах работают такие тонкие чувствительные натуры, — затем окинул меня оценивающим взглядом. — А мы бы смогли с Вами сработаться.

Но я знала себе цену.

— Спасибо, но все мои достоинства — увы! — только внутри. И я к Вам по важному делу.

— Да, да, конечно, — Жомов принял серьёзный вид и от этого стал очень… несерьёзным.

Я чуть не прыснула.

Мы уселись. Директор за свой стол, а я на что-то, имитирующее стул.

— У Вас работает моделью некая Мура, — начала я.

Вениамин Венедиктович, бывший до этого момента в напряжённом неведении — чего это вдруг им заинтересовались органы безопасности? — расслабился, но не успокоился, а, наоборот, разнервничался. Он схватил со стола ручку и завертел ею в руках.

— Мура, Мура… Мура!

— Что Вы можете о ней рассказать?

— Теперь только хорошее.

— Нас интересует всё, — этим я хотела напомнить ему, какие структуры я представляю.

— Мура была послушной девочкой, очень перспективной.

«Стоп! Почему — была?»

— Она что, уволилась? Уехала?

— Как, Вы разве не знаете?! — он даже сам изогнулся вопросом.

— Нет.

— Она же попала под машину!

— Жива?! — быстро спросила я.

Жомов прискорбно покачал головой.

Я чуть со стула не свалилась. Опоздала! Говорила же мне Ида, что надо предугадывать события. Так я и предугадала. А толку? Знать — значит мочь. А я знала, но не смогла. Эх, ты, сыщик-прыщик! — ругала я себя.

— Расскажите, как всё это произошло? — попросила я.

— Случайность! Нелепая случайность, — горько недоумевал руководитель модельного центра. — Мы так беззащитны в этом мире. Врачи стремятся жизнь человеку продлить, даже хотят сделать его бессмертным, — пустился он в философские размышления. — Да любой кирпич, упавший ему на голову, сведёт на нет все их гениальные старания. Вот, пожалуйста, автомобили. Удобно, быстро, комфортно. А сколько людей из-за них гибнет. Правда, Мура была взволнована и даже очень и, наверное, нарушила правила…

— Она села за руль?

— Нет, перебегала дорогу.

— А что её так обеспокоило?

— Не знаю. Примчалась ко мне, вся взъерошенная, бледная: «Веничка, миленький, отпусти меня на часок, позарез нужно!» — он сделал паузу и объяснил. — У нас тут демократические отношения.

Я пожала плечами и помотала головой, мол, без проблем.

— Я, естественно, отпустил, думал, потом всё объяснит. Уже не объяснит, — печально произнёс Веничка.

Было видно, что он искренне переживал это несчастье.

— А кто может объяснить? — поинтересовалась я.

— Вам надо с Изольдой поговорить, они с Мурчиком дружили. Я ее сейчас приглашу.

Директор нажал на кнопку в своём телефонном аппарате и пропел в микрофон:

— Лизонька, дорогуша! Найди мне срочно Изольду, — и доверительно добавил. — Тут у меня из органов… Нет! — сказал он вдруг раздражённо, — с моими органами всё в порядке!

Мы минуты три сидели молча, даже не смотрели друг на друга, пока в дверь не постучали.

— Зайди! — крикнул хозяин кабинета.

Вошла высокая белая девица с напряжённым лицом.

— Вызывали, Вениамин Венедиктович?

— Да, — Жомов вскочил с кресла. — Изольда, тут с тобой хотят поговорить. Расскажи о Муре Кондрашкиной. А я вас временно оставлю, — это он уже обратился ко мне. — Дела, знаете ли, дела. — И спешно покинул помещение.

Изольда подошла ближе. Мы обменялись приветствиями.

— Садитесь, — предложила я, потому что, когда я смотрела на неё снизу вверх, у меня задиралась голова, и непроизвольно открывался рот. Было как-то неудобно.

Она села, но всё равно торчала выше меня. Слушайте, ну почему в модели отбирают именно такой тип девушек — длинных, худых, с тупым выражением лица? Кто сказал, что это — эталон женской красоты? Я когда-то в одной книжке вычитала, что красота — есть целесообразность. Вот-вот, именно целесообразность! Ведь природа не приспосабливается к извращённым вкусам определённой прослойки властвующего пола, которая даже в женщинах хочет видеть свою «голубую мечту» — мужское тело. Природа исходит из жизненной целесообразности, наделяя каждый из полов необходимыми им качествами для продолжения рода. И женщина должна быть женщиной, а мужчина мужчиной.

Изольда сидела возле меня, белая, холодная, как кусок льда. И хотелось расколоть эту глыбу, чтобы отыскать там, внутри, истинную девушку, теплую, нежную. Впрочем, подумала я, если разбить пополам её имя, то сразу всё станет понятным. Изольда — изо льда.

— Я из органов государственной безопасности. Меня зовут Евстолья Анатольевна, — представилась я. — Сейчас в моём производстве находится одно очень серьёзное дело с рядом изощрённых убийств. И в нём фигурирует Ваша подруга Кондрашкина. Она же Тамара, она же Мара, она же Мура. Вы ведь дружили с ней, не так ли?

Изольда перепугано кивнула. Кажется, девка готова, подумала я. Только бы не переборщить, мне хорошо известны подобные истеричные особы. Сейчас впадёт в прострацию и жди потом, когда она удосужится простраться, то есть выйти из этого состояния. А мне нужно выудить из неё важные сведения о Муре.

— Так вот, — продолжила я, — мне необходимо выяснить, в качестве кого проходила по этому делу гражданка Кондрашкина: жертвы, свидетельницы, соучастницы или же… — Я глянула на девицу и смягчила слово, — главной исполнительницы. И думается мне, что смерть её под колёсами не случайность, а подстроенное убийство!

Изольда заплакала. Тушь поплыла, и она размазывала её по лицу вместе со слезами. Мне стало жалко девушку. Я хотела сказать ей какие-то ободряющие слова, но не знала, как к ней обратиться. Изольда — как-то официально-холодно, а уменьшительные имена — Изя, что ли?

Но она успокоилась сама и посмотрела на меня решительно:

— Я тоже так думаю.

Женщины и сыщики любят ушами. Правда, у женщин они напрямую соединены с сердцем, а у сыщиков с мозгами. А поскольку я женщина-сыщик, то слушала сейчас исповедь Изольды Брайнер, одновременно сочувствуя ей всем сердцем и хладнокровно наматывая всё себе на ум.

Проблемы у Изольды начались в пубертатном периоде. В спокойно развивавшемся до этого времени теле словно сломалась какая-то заслонка, и в него хлынули скопившиеся гормоны, стимуляторы и катализаторы. Организм будто сбился с привычного ритма, и его стало бросать из одной крайности в другую. То выросли и оттопырились уши, то стал не пропорционально большим нос. Лицо покрылось яркими прыщами. А тут ещё, ко всему прочему, её попёрло вверх, как сорняк на навозе. «Ничего страшного, успокаивали врачи, идёт период физиологического вытяжения». Какое там вытяжение! Она не росла, она подпрыгивала в высоту! А вот то, что должно было наливаться объёмом и красотой, чахло на корню. Представляете себе такое? А каково девчонке? Короче, пубертат — самая благодатная пора для разгула юношеских комплексов! И родителям ее досталось сполна. А кто же ещё виноват? Сами произвели на свет такую уродину! Ну и, конечно, сверстники не остались в стороне, подростки вообще падки на чужие недостатки. Её фамилия, Брайнер, до этого вполне нейтральная, как-то естественным путём превратилась в кличку Бройлер. Дразнили и по-другому — Дылда, Каланча. Но эта была самая обидная, потому что точно отражала суть.

Удел и спасение рослых девочек — баскетбол. Но Изольда не любила спорт. Она быстро уставала, у неё кружилась голова. И она его оставила. Но потом всё как-то поутихло и даже приняло вполне благопристойный вид. И те же родители — а кому мы ещё нужны на этом свете? — устроили её в модельный центр. И Изольда воспрянула духом! У неё, оказывается, не ходули, а шикарные ноги от ушей, изящная грудь и стройное гибкое тело! Да и вокруг были такие же рослые, красивые, незакомплексованные девчонки. Но всё оказалось не так-то просто. Естественно, Изольда не блистала выдающимися данными. Таких, как она, с небольшими вариациями, здесь имелось в достатке. И кому отдавать предпочтение зависело чаще не от таланта, который никто, кроме Бога, тебе не даст, а от отношений с руководством, удачи, везения, интрижек, наконец. Ну, а это уже дело рук человеческих. Здесь могли исподтишка, с улыбочкой, перед самым выходом на подиум, подпортить твои демонстрационные наряды. Да что там наряды, могли и личико поцарапать. Короче, жизнь во всей своей красе.

А Мура отличалась от всех хладнокровностью, ровным характером. Не теряла рассудок из-за эмоций, хотя внешне этого не выказывала. Она вместе со всеми весело щебетала, обсуждая девичьи сплетни. Но чётко определяла, кто из её верных подружек готовит ей очередную подлянку. И разбиралась с ними сама. Что она им говорила или делала — неизвестно. Но и связываться с ней после этого никто не хотел. Да и руководство относилось к ней благосклонно. Поговаривали, что у неё «высокая крыша». А с Изольдой она подружилась. Правда, близко к себе не подпускала. У Муры имелись свои секреты. Она часто куда-то исчезала, но никогда ничего не рассказывала. Иногда у неё было озабоченное лицо, но, заметив на себе взгляд, тут же непринуждённо улыбалась. А однажды призналась: «Есть у меня, Изольда, большая благородная цель. И я добьюсь её!». Глаза в тот миг блестели холодом и решимостью. В последнее время с ней творилось что-то непонятное. Она была вся, как на иголках, но виду старалась не подавать. А потом приходил тот мужчина…

— Какой мужчина? — сразу спросила я.

— Ну, такой весь… Я сама испугалась. Его Веничка привёл. Они Муру искали. Он затем беседовал с ней один на один. В этом кабинете.

— А о чём, она не говорила?

— Нет, сказала, что работу, вроде, предлагал. Но я не верю! У него была такая рожа… суровая.

— А какой он вообще из себя?

— Высокий, плотный. Челюсть массивная.

— А волосы?

— Не помню. Светлые, по-моему.

«Труфанов!» — вспыхнуло у меня в голове.

— Когда он приходил?

— Дня четыре назад.

Значит, ещё до своей смерти, прикинула я.

— А дальше что было?

— А дня через два, около двенадцати часов, её к телефону позвали. Она так разволновалась! Я спрашиваю: «Что случилось?». А она: «Потом, потом…» И побежала к Венечке.

Изольда дальше не рассказывала. Да и зачем? И так ясно, что было потом.

ГЛАВА 23

Дома я первым делом съела шоколадку. Без этого моя голова туго соображает. И хоть никого ещё не было, закрылась у себя в комнате, чтобы любвеобильные псюрни не отвлекали меня. А то будут тереться, толкаться и слизывать с губ шоколадную пенку.

Итак, что у нас получается? Число подозреваемых уменьшается, потому что… увеличивается количество жертв. Умер Рисухин. Надо у Кости уточнить, была ли его смерть насильственной? Конечно, он будет выпендриваться, но подключим Надежду. Я же не ради праздного любопытства интересуюсь. Затем Алина. Она, правда, к трагическому застолью имела косвенное отношение, но факт есть факт. Впрочем, такой печальный конец она сама себе уготовила. Заранее. Теперь Ида. С нею непонятно. То ли она куда-то исчезла, то ли уже является «невыявленной» жертвой. А, может быть, поехать к ней сейчас на квартиру? Ведь телефонная связь ненадёжная. Ага, приезжаю, а у неё всё настежь! Убийцы, почему-то за собой дверей никогда не закрывают. Наверное, в детстве они были непослушными детками. Мне, например, моя няня Соня постоянно напоминала: «Закрывай за собой двери!» И я делаю это уже автоматически.

Нет, пусть будет всё, как будет. Сначала надо разобраться с мужчинами. Ведь Труфанова тоже убили! Вернее, хотели убить. Допустим, что по роковой случайности на его месте оказался брат-близнец, но убийца-то этого не знал! И уверен в его смерти. И теперь заметает следы. Позвонил Муре, ошарашил её каким-то сообщением. Та выбежала на дорогу, где её уже поджидал смертоносный автомобиль. И за рулём не обязательно сидел сам Изжогин. Автокиллеров хватает! А что с Идой? Он её или не нашёл — она вовремя смылась, или специально оставил в живых, чтобы свалить всё на неё!

Но Труфанов-то живой! И наверняка мог начать свою кровавую вендетту. Прикончил свою назойливую любовницу Иду. Затем устроил автопроисшествие Муре. Не зря же он к ней приходил накануне выяснять отношения. Значит, подозревал в чём-то. Теперь настала очередь его бизнес-партнёра.

В любом случае надо разыскивать Изжогина. И если он ещё живой — или спасать, или арестовывать!

Я решила позвонить сначала ему на работу, чтобы сориентироваться. Как там фирма их называется? «ИзоТру»? Или «ТруЖо»? Понавыдумывают, славолюбцы. Герострат на том свете в гробу переворачивается.

— Ал-л-ло! — пропел в трубке сладкий девичий голос. А дальше — молчок.

Ага, ясно. Учредителей прикончили, и фирма отбросила название.

— Здравствуйте, девушка.

— Здравствуйте.

— Скажите, кто у Вас сейчас остался за руководителя?

— Изжогин Игорь Васильевич.

— Он живой? — обрадовалась я.

— Как Ленин, — уверенно сказала секретарша.

— В смысле? — не поняла я.

— Живее всех живых! — заверила она меня.

Да, с юмором у них всё в порядке. Особенно, после смерти начальника.

— Мне нужно срочно с ним переговорить, — безаппеляционным тоном заявила я. — Скажите, следователь Ламанова Евстолья Анатольевна.

Она не стала возражать, пообщалась с ним по внутреннему телефону, и соединила нас.

— Здравствуйте, Евстолья Анатольевна! Вы, как ревнивая жена, появляетесь в самый неожиданный момент, — голос у него был усталый, но всё равно с изрядной долей иронии.

— Здравствуйте, Игорь Васильевич. Рада, что Вы в данной ситуации не утратили чувство юмора.

— Да, ситуация весёленькая, — он сделал паузу для моей фразы. Но я молчала, решила посмотреть, как он будет реагировать. — Я так понимаю, что звоните Вы не случайно.

— Не случайно.

— А что, сейчас уже арестовывают по телефону? Куда мне идти с повинной?

— Есть в чём покаяться, Игорь Васильевич?

— Только перед Вами, Евстолья Анатольевна, что совсем забыл о Вас и не уделял Вам должного внимания.

Странная у него была манера общения. То ли он шутками пытался скрыть свою причастность к этому делу, то ли, зная свою невиновность, издевался надо мною. И самое удивительное, что я подпадала под его влияние.

— А другие грехи Вас не мучают?

— Интересная у Вас тактика, — усмехнулся на том конце провода мой собеседник, — почти, как в детской считалочке:

Раз, два, три, четыре, пять.

Я иду искать.

Кто в живых остался,

Тот и виноват.

— Но Вы не единственный. Есть ещё Ида, — пустила я пробный шар.

— Как, она ещё жива?! — деланно удивился Изжогин. — Совсем упустил из виду. Надо сегодня же её укокошить!

— Игорь Васильевич! — мне надоели его шуточки. — Нам нужно встретиться и серьёзно поговорить.

— Хорошо, — согласился он. — Только Вы привозите с собой все вещдоки: топор, пилу, бутыль с ядом, пистолеты, зажигалки, кино- и аудиоплёнки… Что там у Вас ещё имеется?

— Не ёрничайте! — не выдержала я.

— А знаете что? — он и вправду сменил тон. — Давайте с Вами сегодня поужинаем. Может быть, в последний раз. А то в тюрьме, говорят, макароны.

Я задумалась. Наверное, не стоит с ним встречаться сегодня. Запудрит мне мозги, подсыплет какой-то гадости, завезёт куда-то и…

— Нет! — сказала я. — Завтра мы встретимся у Вас на работе. Так будет надёжнее. И не думайте смыться, это не в Ваших интересах.

— Конечно! Какой был смысл убивать всех, чтобы потом удариться в бега?

— Вот-вот. Тем более что у меня для Вас припасена невероятная новость!

Но он на это никак не среагировал, просто сказал:

— Жду Вас завтра в одиннадцать.

— До свидания, — ответила я вместо согласия.

— До свидания, — повторил за мной Изжогин и дождался, пока я положила трубку. Вежливый, сволочь!

Ну, всё, облегчённо вздохнула я. Дело сделано. Завтра я ему расскажу увлекательную историю, прижму, что называется к стенке, и напоследок ошарашу сообщением о Труфанове. А там уже они пусть сами разбираются. Кому — на Канары, кому — на нары. Главное, успеть получить гонорар с моего ожившего клиента.

До самого вечера я пребывала в радужном настроении. И вдруг раздался телефонный звонок. Вообще-то телефон у нас трезвонит, не переставая. И что характерно, чаще всего им пользуются те, кому по большому счету он и не нужен. Вы поняли, что речь идёт о Даньке и Тоське. Причём, стоит кому-то из них занять телефон, как тут же появляется другой и тоном, не терпящим возражений, заявляет: «Так! Хватит болтать без толку. Мне срочно надо позвонить!». И после получасовой перебранки отвоёвывает-таки своё право на «срочный телефонный звонок»:

— Алё, Лёха! Привет! Ка-ак де-е-ла? Чем занима-а-ешься?

Вы никогда не задумывались над тем, что телефон — нахальнейшая вещь? Ну разве Вы позволили бы себе встрять в официальную беседу или оторвать занятого человека от важного дела? А с телефоном — без проблем! Позвонил — и Ваш абонент вынужден бросать всё и разговаривать с Вами даже по пустяшному поводу.

Так вот, я сразу почувствовала, что звонят мне. Даже где-то под сердцем кольнуло. Я сняла трубку.

— Слушаю Вас.

— Алло, Евстолья Анатольевна? — раздался глухой далёкий голос.

— Да.

— Извините, пожалуйста, мы с Вами еще не знакомы. Меня зовут Валерий Васильевич. Мне про вас Алина рассказывала.

— Вы Алинкин папа? — догадалась я.

— Да. Вы, наверное, слышали, что Аля… — он замолчал. И я поспешила сказать:

— Конечно. Это так печально.

— Так вот, её убили!

— Убили? Вы уверены?

— Абсолютно! Нам нужно срочно, прямо сейчас встретиться с Вами.

— Но уже поздно, десять часов.

— Дело в том, что я завтра рано утром улетаю. А на руках у меня важные улики, неопровержимые доказательства, которые проливают свет на все эти загадочные убийства.

— Хорошо, — решила я, — еду! Куда?

— Евстолья Анатольевна, — мужчина замялся, — поймите меня правильно. Я их доставал с риском для жизни. Вот только Алинку не сумел уберечь… О нашей встрече не должен знать никто! Приезжайте сами.

Я пообещала.

— Вы на машине?

— Да.

— Знаете, где трикотажная фабрика «Красная игла»?

— По Шитокрытовскому проспекту?

— Правильно. За ней находится старое общежитие. Сейчас оно пустое. Идёт под снос. Там на третьем этаже я буду Вас ждать.

— До встречи, — сказала я.

— И умоляю Вас, — ещё раз напомнил Валерий Васильевич, — никому ни слова!

Я быстренько оделась и, выскочив в прихожую, стала натягивать сапоги. Из кухни вышел Влад. Он, как всегда вечером, орудовал в холодильнике. Знакомая история. А потом утром Шурочка сокрушается: «Куда подевалась докторская колбаса? Хотела бутербродов наделать» — «У доктора и спрашивай!» — переводит стрелки на мать котяра и невинными глазами смотрит на жену.

— Ты куда это, на ночь глядя? — вытаращился он на меня.

— На спецзадание, — гордо ответила я.

— Возьми меня с собой!

— Зачем?

— Буду тебе пистолет перезаряжать.

— Так у меня его нету.

— Ну, прикрою тебя грудью. В случае чего.

Я посмотрела на его «пуленепробиваемую» грудную клетку и покачала головой.

— Думаю, не понадобится.

— Всё равно, боюсь тебя отпускать одну ночью. Вдруг кто-то захочет взять тебя за… муж!

— Ночью — может, — согласилась я. — Но придётся назначить ему свидание днём, и он потом сразу передумает.

Мой защитник стоял в нерешительности.

— Да не переживай ты! — засмеялась я как можно беззаботнее. — Через полчасика вернусь. Надо у одной знакомой забрать бумажку.

— А утром нельзя? — высказал робкую надежду Владик.

— Ты же не откладываешь на завтра… — я многозначительно замолчала.

Обжора намёк на бутерброды понял и согласился.

— Ладно, езжай. Только не долго!

Всё-таки Валерий Васильевич появился не случайно, думала я, мчась по ночной Москве к трикотажной фабрике. Видимо, старые чувства жили в нём. Конечно, был молодой, непутёвый. А сейчас вот выбился в богатеи, захотелось козырнуть возможностями, реабилитироваться, так сказать. А тут узнал про смерть Наташи. И сам стал доискиваться до истины. Если деньги есть, можно решать проблемы. Но, наверное, слишком глубоко копнул. Потому и вынужден скрываться. Труфанов с Изжогиным — крепкие орехи. И, судя по развитию событий, убрать человека со своей дороги, особого труда для них не составляет.

Я обогнула швейную фабрику справа и долго ехала вдоль бетонного забора. Наконец, свернула налево и, проехав немного, увидела одинокое барачного типа здание. Фонари вокруг не горели, да и само бывшее общежитие отнюдь не сияло огнями. Хоть это и Москва, но было тихо и пустынно, темно и… страшно.

— Дуй-ка ты, Евстолья, отсюда, пока не поздно, — вроде и не боязливо, а рассудительно сказал мне внутренний голос.

— А как же документы, улики? — возмутился разум. — Ведь Валерий Васильевич завтра улетает.

— Вот и проводила бы его в аэропорту.

— Так нас там могут увидеть, а здесь нет.

— Жаль, — печально произнёс голос сердца. — Жаль, что ты приехала не на мотоцикле.

— Какая разница?

— Ну, мотоциклисты должны в шлёмах ездить.

— А при чём тут это? — возмутился разум.

— А при том, что ты сейчас по слишком умной башке и получишь!

— Ладно, хватит! — прервала я постоянные пререкания. — Раз уже приехала, надо действовать до конца.

Я вышла из машины. Тишина и темень. Ни фонарика не догадалась взять, ни даже зажигалки. Я подождала, пока глаза привыкнут к темноте, и поднялась на порог. Двери были двухстворчатые, деревянные. Они просели и застряли в полураскрытом состоянии. Я вошла внутрь. На меня пахнуло смешанными запахами общественного туалета, зоопарка, нестиранных носков и скисшего борща. Я выскочила наружу. Чуть не добавила к этому «букету» свой аромат съеденного накануне ужина. Я подняла воротник пальто, уткнула в него капризный нос и сделала вторую попытку. Нащупывая ногами ступени и держась левой рукой за перила, я стала подниматься наверх. Сердце моё стучало, как игрушечный заяц по барабану, а душа была в… Ну, об этом — потом. На втором этаже я сделала передышку и прислушалась. Старый дом вздыхал, скрипел, шуршал. Было жутко! Ещё немного и я бы, вытаращив глаза, с диким воплем, помчалась вниз, на выход, к спасению! Но я всегда в таких случаях вспоминаю о деньгах, которые зарабатываю сейчас своими действиями. И это меня успокаивает. Я медленно поползла вверх. На третьем этаже я остановилась в нерешительности. По обе стороны темнел коридор. Куда идти?

— Валерий Васильевич, — позвала я.

Тишина. Может быть, он еще не приехал? Тогда мне придётся ждать его. И холодная волна ужаса окатила меня. Нет, скорее всего, американец где-то здесь, но просто меня не слышит. И я пошла наугад, направо.

Вдруг сзади меня раздалось негромкое:

— Ку-ку!

Я радостно обернулась и увидела чёрный силуэт человека. Ну, слава Богу! Валерий Васильевич. И тут что-то тяжёлое как «кукукнуло» меня по голове, что мне показалось — всё здание наполнилось этим глухим гулом:

— Ку-у-у-у-у-у!

Искры из глаз так густо сыпанули, что осветили коридор. И почему-то пучком света запрыгали по стенам, полу, по мне. А, может, это были фонарики?

— Стоять! Стрелять буду! — раздался резкий противный голос.

Пусть стреляет, успела подумать я, потому что всё равно стоять не могла. И кулём повалилась на пол.

Очнулась я оттого, что кто-то нагло светил мне в глаза и хлестал по щекам. Вообще-то, пощечина — прерогатива женщин, поэтому я от возмущения очнулась. Мой мучитель успокоился и зачем-то направил фонарик на себя. Я узнала… Сухожилина.

— Костик! — обрадовалась я. — Ты пришел ко мне в гости?

— Я спасаю твои кости, — мрачно отозвался он. — Ну и скажи мне, неугомонная Столохина, что ты здесь делаешь ночью в заброшенном помещении?

Я окончательно пришла в себя и всё вспомнила.

— Понимаешь, Костя, я здесь должна была встретиться с Валерием Васильевичем. Это папа Алины Труфановой. У него важные улики. Но… в темноте стукнулась обо что-то.

— По-моему, ты уже давно стукнулась головой, — пробурчал Константин.

Он помог мне подняться и повёл на выход. У общежития стояли две милицейские машины. Вокруг сновали какие-то люди.

— Хочешь познакомиться с Валерием Васильевичем? — спросил меня майор.

— Конечно! — ответила я.

Мы подошли к «УАЗику». Костя открыл дверцу. В тёмной глубине сидел какой-то человек.

— Полюбуйся на своего Валерия Васильевича, — загадочно сказал Сухожилин и посветил фонариком.

Я вскрикнула от изумления. Это была Ида!

ГЛАВА 24

Я помню ещё со школьной анатомии, как осуществляется механизм движения. Мышца сокращается, тянет сухожилие, а оно уже двигает кость. Приблизительно такая схема применима и для нашего соседа-милиционера. Чтобы привести Костю в движение, в данном случае — разговорить его, надо, чтобы Сухожилин сократил, то есть уменьшил запасы наших мясных продуктов. А, попросту говоря, до отвала наелся мяса.

— Работа у меня такая, — оправдывается он всегда. — Белка много теряю.

Насколько я знаю, белок — это строительный материал. Интересно, что Костя из себя строит? Лучше б уж яйца ел. Там и белок, и желток есть. И скорлупок — шлакоблок.

Неуловимого мясолюба и мясоеда нам удалось заполучить, соблазнив мясным изобилием, только лишь через неделю. Устоять перед этим Костя, естественно, не смог. Одни названия чего стоили! «Кот летом», «Мясо куском», «Отбивные по-милицейски» и «Курица полузапечённая», сокращённо — КПЗ.

Обед назначили на воскресенье, чтобы все были дома. Потому что интерес к этой истории усилился невероятно после того, как на днях адвокат Труфанова прибыл к нам домой и вручил мне гонорар плюс премиальные. Влад, увидев пачки долларов, буквально ошалел. Обычно, он корректен в своих высказываниях, но тут его, видно, прорвало. Он долго беззвучно дёргал челюстью, а потом восхищённо прошипел:

— Ну, Евстолья, ты даёшь!

Офигеть, едрёна вошь!

Даже Данька решился повторить свои поэтические изыскания:

— Проследил, смекнул, нашёл.

Бац — и денег куча.

Я бы в сыщики пошёл,

Пусть меня научат!

Костя явился в белой рубашке, степенный, загадочный. Ясно. Думает, что это он — герой дня. А на самом деле, все прекрасно понимают — он лишь выполняет миссию председателя Нобелевского комитета, чтобы торжественно вручить мне премию и рассказать о моём творческом пути. Но Сухожилин, не будь он Сухожилиным, начал, как всегда, тянуть козу за, вы меня простите, драный хвост. Мы терпеливо ждали, тоже имитируя процесс кушанья, пока этот полиглот, ну, в смысле, многоед, набьёт свой внутренний верблюжий горб.

А Костя аж постанывал от удовольствия. Видимо, белки ровными кирпичиками укладывались в пробоинах его организма, и тело ликовало от процесса восстановления.

— Ты с горчичкой ешь, с горчичкой! — как гостеприимная хозяйка, Надюшка хотела всячески угодить ему. — Это Столя сама приготовила.

Но мясогурман, вылив себе на тарелку жёлтую расплывчатую массу, недоверчиво покосился на меня.

— А чего она такая жидкая?

— Не знаю, — смутилась я. — Такая вышла.

Первым не выдержал Данька. Дети вообще непосредственны.

— Дядя Костя, ну хватит обгладывать кости! Давайте уже рассказывайте про убийства!

Майор довольно осмотрел стол, как поле былого сражения, облегчённо вздохнул и закурил. Он откинулся на стуле и блаженно зажмурил глаза.

— Ну, что ж, слушайте, — наконец-то произнёс он долгожданную фразу. — Но нужно будет, чтобы мой рассказ дополняла и кое-что поясняла наш выдающийся сыщик из «Пердимонокля» Евстолья Анатольевна. Потому что в данной истории многое удивительным образом переплелось, перепуталось, подстроилось или просто случайно совпало. А началось всё с того, что одна девушка, Полина Грибова, попала под колёса локомотива метрополитена.

— Как Анна Каренина, — вставил литературно образованный мальчик.

— Нет, — поправила я его. — Анна сама бросилась под поезд, а Полю столкнули.

— Нет, — поправил меня Сухожилин, — её, конечно, преследовали, и она была страшно напугана, но Полина, выскочив на край платформы, оступилась и упала на полотно. Это подтвердили и очевидцы. Однако перед самой кончиной она успела передать случайной, первой попавшейся женщине, записку. Думаю, не следует объяснять, — Костя обвёл взглядом всех присутствующих, — кто оказалась этой тихой, безвинной, никуда не сующей свой нос гражданкой во всей нашей необъятной Москве?

«Ладно, мысленно разрешила я, пусть пока поизощряется, посмотрим, что он дальше будет говорить».

— В записке, кроме адреса, была ещё одна, в общем-то, простая, банальная фраза: «Цезарь в тесте». И вместо того, чтобы сразу передать эту важную улику следствию, наша «пердимоноколистка» лишь на следующий день сама решила поехать на указанную квартиру. И, естественно, опоздала. В доме всё было перевёрнуто кверху дном, а хозяин, Пётр Грибов, как оказалось, брат Полины, убит. И вот тогда она наконец-то звонит ко мне и невинным голоском заявляет: «Костя, привет! Тебе там не скучно, а то я тут случайно проходила мимо, смотрю в квартире неизвестного гражданина не прибрано, да и сам он трупом валяется!».

А затем последовал еще ряд погромов, а вернее, обысков в квартирах ближайшего Полиного окружения. К счастью, уже без жертв. Понятно, что искали пресловутого «цезаря». Как впоследствии оказалось, это была очень редкая древняя монета, которую украла у Труфанова его дочь Алина и передала на временное хранение своей приятельнице Полине Грибовой. Поля работала кондитером, поэтому мы, естественно, проверили все изделия из теста, которые к тому времени сохранились. Но… — Сухожилин скис, помолчал и… бодро продолжил, — мы ещё вернёмся к этому вопросу.

— Обязательно вернёмся, — подтвердила и я.

— У тебя есть дополнение? — спросил майор.

— Пока небольшое, — и все с интересом уставились уже на меня. — Вы в буквальном смысле влипли в тесто. А ведь у этого слова есть и другой смысл.

— Какой ещё другой?

— Пётр Грибов, — пояснила я, — работал психологом в брачном агентстве и занимался тестированием клиентов. И информация о «цезаре» могла быть записана в тесте. В тэсте! — подчеркнула я.

Так приятно было смотреть на ошарашенного милиционера.

— Во, блин! — почесал он затылок. — До этого можно додуматься, только имея мозги набекрень!

— Кстати, этому меня надоумил Данька.

— Ну, я имел ввиду, — замялся наш гость, — что для этого надо иметь оригинальное мышление.

Человек с оригинальным мышлением аж запунцевел от всеобщего внимания.

— Данька тоже следопыт

От рогов и до копыт,

— сбил с него спесь старший брат.

— И что же ты там нашла? — не унимался ущемлённый профессионал.

— В тестах тоже ничего не было, — призналась я.

— То-то же! — обрадовался Сухожилин. — А я ведь с самого начала говорил тебе, не лезь, куда тебя не просят. Но ты не послушалась.

— Послушалась. А затем меня попросила Надежда.

— Да, попросила, — подтвердила Надюшка.

— Эта история имела неожиданное продолжение, — сказал Костя, — а вернее, она сама была продолжением, точнее, составной частью другой давней истории.

Мы поняли, что сейчас последует длинный рассказ, и все превратились в слух.

— Давным-давно, — начал Сухожилин, — целую жизнь назад, жили-дружили две девочки, Наташа Мурашкина и Зина Желтухина. Наташа была спокойная, несуетливая, держалась всегда в тени. А Зинаида, наоборот, боевая, решительная, даже скандальная. Что их объединяло, трудно сказать. Наверное, Зиночке необходима была отдушина, подруга, которая бы терпеливо выслушивала бесконечные рассказы о похождениях, рассуждения и сплетни о других девочках и мальчиках. А, может, ей хотелось растормошить Наташу, заставить ее жить так же суматошно, шумно, чтобы быть всегда на виду. Но, странное дело, ребята больше обращали внимания на тихоню Наташечку. Зину же они просто считали «своим парнем». Даже прозвище у той — Наташка-Мурашка звучало как-то ласково, не то, что у неё — Желток. И Зинуля затаила на подругу справедливую, как она считала, обиду. А если честно, то она ей просто завидовала. Манере одеваться, общаться, да и вообще, образу жизни. Но зависть — неблагодарная вещь. И стремление слепо копировать другого человека всегда выглядит со стороны нелепо, карикатурно.

Наташа неплохо рисовала. Вначале это были бесхитростные этюдики, где обязательно присутствовала влюблённая парочка. И щедро раздаривала их своим одноклассникам. «Подумаешь! — говорила Зина, — каждый запросто может так же!». И на скорую руку пыталась изобразить что-то подобное. Но все почему-то не очень восхищались ее работами, и брать их не хотели. Или в споре Зинаида всегда горячилась, кричала, доказывая свою правоту, а Наталья могла спокойно сказать своё мнение и больше уже ничего не говорила, не отстаивала его, не приводила никаких аргументов. И это мешало, раздражало, не давало почувствовать себя победителем.

Короче, Наташа была, как сломанный каблук в туфле: и без него нельзя, и нормально ходить не даёт. И Зиночка начала мстить, делая вначале мелкие пакости, затем дело дошло и до больших. Хотя внешне корчила из себя закадычную подружку. Это она помогла знакомому парню споить наивную дурёху, и подложила ее под него. Так появилась Алинка. Но этой тихоне вечно везло. И дёрнул же чёрт Зинулю вытащить безнадёжную мать-одиночку на танцевальный вечер в пединститут. Ведь именно Зина первой заметила Колю Труфанова и пригласила его на белый танец. И тот уже не отходил от них, даже поехал провожать. До чего был хорош парень! Высокий, крепкий, мужественный. Зина Желтухина влюбилась в него без ума. Но… опять эта наглая выскочка! Она снова перешла ей дорогу. Коля обращал внимание только на Наталью. И тогда Зинаида поведала ему страшную историю низкого падения его избранницы. Однако Николай отнёсся к этому на удивление спокойно. И чётко сказал:

— Я буду с Наташей. А ты выбирай, быть ли нам друзьями или врагами.

Открытой конфронтации Желтухина не хотела, поэтому, зажав рвущуюся наружу жёлчь, изобразила бурную радость за счастье подруги. Так и жила она возле семьи Труфановых, как шпион в стане врага, вынужденная скрывать свои истинные чувства. Ходила два раза замуж, но ничего путного из этого не вышло. Детей она не хотела… Никого она не хотела, кроме Труфанова! А он не хотел её. «Ничего! — упрямо твердила отвергнутая влюблённая. — Всё равно ты будешь мой!». А чего хочет женщина, то она и получает. Особенно, если очень хочет. И Зине удалось-таки стать его любовницей. Даже женатые мужчины обычно откликаются на желания женщин. Сначала это её устраивало, но потом захотелось большего. «Вот если бы Наталья умерла, — думала она, — тогда бы Коля был моим без остатка!». Но подруга имела отменное здоровье и жила, не давая жить Зинаиде. Однако, мысль о том, что со смертью Мурахи для неё наступит счастье, стала навязчивой. И Желтухина начала обдумывать варианты. Главное, надо было всё обставить так, чтобы это выглядело вполне естественно. Несчастный случай или коварная болезнь.

Если постоянно думать в определенном направлении, то сама жизнь будет подсовывать соответствующие ситуации. Зинаида Аркадиевна, или Ида, как она просила называть себя своих друзей, случайно узнаёт, что доктор Голопатов занимается лечением больных оригинальным методом, — Костя посмотрел на Надежду и, как бы оправдываясь, сказал, — Я, конечно, в этом деле профан, но советовался со специалистами! Поясню вкратце, как сам понял. Органы и ткани нашего организма при своём функционировании испускают волны определенной частоты. При болезни же эта частотная характеристика меняется. Она угнетается, деформируется. Но если воздействовать на больные органы стимулирующими колебаниями их здорового состояния, то они восстанавливают свой нормальный ритм, то есть выздоравливают. Для этого можно использовать оригинальный прибор со специально подобранной вибрацией для конкретного больного или же применить воздействие по типу гомеопатии. Нанести на крупинку сахара эту частотную информацию и принимать ее внутрь.

Но у каждого явления, как и во всём в нашем мире, есть две стороны. И то, что используется во благо, с таким же успехом можно применить и во зло. А ведь Ида думала именно под таким ракурсом. А что если вибрациями смертельно-больного органа воздействовать на здорового человека? Наверное, эффект будет соответствующий. И, главное, никто не обнаружит в организме никакого яда или сильнодействующего вещества, потому что… там его нет!

Идея замечательная, но вряд ли врач, служа Медицине, одной из заповедей которой является «Не навреди!», пошёл бы на такое. Значит, надо искать обходные пути. У этого доктора имелся технический ассистент, Юрий Денисович, жена которого, Лилечка, обожала кошечек редкой породы — «гондурасская лилово-сверхпушистая». У неё обитало уже три таких экземпляра. Поставляла ей сих уникальных представителей фауны её бывшая одноклассница, а ныне доктор знаменитой ветлечебницы «Лапушка» Анастасия Валерьяновна. Брат же её, Тимофей, был безнадёжно влюблён в некую Анжелу, студентку физкультурного института, где преподавала Зинаида Аркадиевна. Девица отличалась редкой бестолковостью, но бегала вполне резво. Из-за этого и держалась так долго в институте. Но над ней висел, уже раскачиваясь, дамоклов меч отчисления. Ида, выстроив эту цепочку, протянула студентке свою корыстную руку спасения. Естественно, не раскрывая карт. Она намолола той, что, дескать, у завкафедрой есть брат, который пишет диссертацию на тему влияния электромагнитных излучений на живой организм. И ему было бы небезынтересно убедиться в достоверности воздействия на организм крупинок сахара с якобы наложенными на них колебаниями. Причём, колебаниями, исходящими как от здорового органа, так и находящегося на различных стадиях болезни, вплоть до агонирующей. Зинаида Аркадиевна пояснила Анжеле схему выхода на Юрия Денисовича. С Голопатовым, мол, пытались связаться напрямую, но он в силу своих амбиций отказался от сотрудничества. В этом деле сплошная выгода. Во-первых, Юрий Денисович за выполненную работу будет получать денежное вознаграждение, а, во-вторых, вопрос об отчислении Анжелы из ВУЗа снимается раз и навсегда. План сработал, и Ида стала регулярно получать комплекты необходимого ей вещества. Понятно, что её интересовали лишь смертоносные вибрации. Она стала регулярно подсыпать в пищу лучшей подруге крупиночки сахара. Они там таяли бесследно и делали своё чёрное дело. Таяла и Наташа, пока тоже не сошла на нет. Безутешная подруга горевала вместе с семьёй покойной, в надежде, что уж теперь они не расстанутся никогда. Но подлый Труфанов, принимая, как должное, её утешения и утехи, выждав положенный срок, вдруг женился на своей молоденькой сотруднице. Это был шок, потрясение! Такого Ида простить не могла! И в её безумной голове рождается новый план, более коварный, более жестокий. Она отомстит своему мучителю с кровожадным наслаждением! Сначала, конечно, надо убрать соперницу. Ну, что ж, у неё уже есть подобный опыт. А затем запустить обольстительные коготки в скользкую шкуру похотливого упрямца. И сжимать всё сильнее и сильнее, пока он не станет податливым и покорным. А уж тогда мстительница отыграется вволю! Она заставит его переписать фирму на себя, как залог ее любви и преданности. С наследниками она безжалостно расправится. Они достаточно попортили ей крови. И будет властвовать над Труфановым безгранично и бесконтрольно, как королева. А потом она посмотрит, что делать с ним, отправить ли его вслед за своими жёнушками или позволить восторженно валяться у ног своей Госпожи!

— Вот такие чувства обуревали Желтухину, — Сухожилин обвёл взглядом всех присутствующих, но обратился к мужской половине нашего коллектива, — Вообще-то, нет ничего страшнее разъярённой женщины. Учтите, мальчики.

— Ладно, ладно, — попыталась я осадить его. — Мужчины — тоже не подарок. Ты нам лучше про Труфанова расскажи.

— Подожди немного, дойдём и до Труфанова.

— А ты хоть знаешь, что Николай Степанович… — я сделала паузу и выдала один из главных своих козырей, — живой!

— Конечно, — спокойно отреагировал Константин. — Он сам к нам явился после поимки Иды.

— Так вы его арестовали?!

— Пока ограничились подпиской о невыезде.

— Ну, а дальше что было? — не выдержала Надежда.

И Костя продолжил:

— Пока Ида строит изощрённые планы, у Труфанова случается новое несчастье. Из сейфа пропал «цезарь» — его нумизматическая гордость, уникальная монета. Ясно, что это сделал кто-то из своих, потому что следов проникновения в квартиру никаких. Подозрения, не без оснований, падают на его дочку. У Николая Степановича с ней, особенно в последнее время, сложились тяжёлые отношения. Девчонка совсем отбилась от рук, вела себя вызывающе, бесконечно требовала денег. Но Алина всё нагло отрицает. Отец пробовал по-разному: и просил, и угрожал, и предлагал купить монету у неё. Но всё безрезультатно. Видимо, для девушки была не столь важна материальная сторона дела, сколько желание досадить отчиму. И Труфанов приходит в ярость. Он выгоняет дочку из дому и решает сам найти монету. Но ни в своей квартире, ни в тёщиной, где они искали все вместе, её нет. Тогда его люди выслеживают её окружение и всякими методами пытаются выяснить местонахождение «цезаря».

— Хороши методы, — возмутилась я. — Убили Грибовых!

— Следствие выяснит обстоятельства их смерти, но Труфанов утверждает, что с ними вышла досадная оплошность. Полина дико испугалась и попала под поезд. А Пётр внезапно явился домой, его немного пристукнули, но, видимо, не рассчитали.

— Я, надеюсь, они ответят за это? — не унималась я.

— Я тоже надеюсь, — сказал майор милиции. — Так вот. Вернёмся снова к нашей мстительнице. Ида считалась другом семьи и была вхожа в их дом. Она часто приезжала посплетничать с Клавдией Егоровной и выведать новости. Тем более что та тоже недолюбливала новую хозяйку. Домработница и рассказала Желтухиной о готовящемся сюрпризе для Виталика, о чём сама услышала ненароком. И Зинаида решает этим воспользоваться.

«Ну, что ж, — подумала она. — Начнём с отпрыска. Надо попробовать, если удастся, подменить пистолет. Виталик обязательно будет хвастаться своей оригинальной зажигалкой и, давая прикурить, кого-нибудь подстрелит. Пусть порадуется Труфанов за своего сыночка!»

Сухожилин сделал паузу и сказал:

— Для всех, кроме, конечно, всезнающего сыщика, поясню, в чём дело. Николай Степанович в честь своего дня рождения собирает у себя узкий круг друзей: он со своей молодой женой Люсей, его компаньон по бизнесу Изжогин Игорь Васильевич с подружкой Мурой, Ида, художник Рисухин Александр Иванович, с которым он и Наташа поддерживали дружеские отношения, и сын Виталик. С последним у молодожёнов сложились натянутые отношения. И глава семьи решил воспользоваться удобным случаем, чтобы помирить сына с мачехой. Зная страстное увлечение Виталия коллекционированием зажигалок, они хотели подарить ему какой-нибудь необычный экземпляр. С помощью Изжогина они добыли пистолет-зажигалку. Внешне он абсолютно походил на своего боевого собрата, но при нажатии на курок выпускал из дула струю огня для подкуривания. Виталик был в восторге и, полюбовавшись подарком, бережно положил его во внутренний карман пиджака. Потом были танцы. Юноше стало жарко, он снял пиджак, повесив его на спинку стула. А когда гости вышли покурить на лоджию, Люся попросила пасынка дать ей прикурить. Виталик вернулся в комнату, взял зажигалку и, поднеся пистолет к сигарете, нажал на курок. Но вместо огонька раздался выстрел, убивший наповал так ничего и не успевшую понять мачеху.

Ида, воспользовавшись тем, что обеденные столы стояли в одной комнате, а танцы были в другой, незаметно прошмыгнула в зал и подложила пистолет на место зажигалки.

— А отпечатки пальцев? — Начал входить в роль будущего сыщика Данька. — Она же не ходила весь вечер в перчатках?

Майор милиции с уважением посмотрел на парня с мозгами набекрень.

— При помощи носового платочка она переложила зажигалку в боковой карман пиджака. Оставлять её у себя она обоснованно опасалась, а перепрятывать даже в этой комнате не было времени. Настоящий пистолет находился в её сумочке, она висела на стуле, в холщевом мешочке. Ида вытрусила его в карман. Конечно, она рисковала. Во-первых, быть замеченной. А, во-вторых, Виталий мог дать прикурить кому угодно, в том числе и ей. Или своему отцу, что не входило пока в ее планы. Однако она могла всё же как-то помешать этому. А могло и вовсе ничего не получиться. Если бы Виталик обнаружил оба пистолета. Но всё вышло, как нельзя лучше для неё. Погибла ненавистная соперница, а скомпрометированный сын угодил в тюрьму. Но Труфанов опять рушит все её замыслы. Он нанимает частного детектива. Я надеюсь, мне не стоит уточнять, кому была оказана сия честь?

— Это я упросила её заняться этим делом! — снова бросилась мне на выручку Надежда.

— Какая разница, кто попросил. Свинья болото найдёт!

— Сам ты — свинья! — огрызнулась я.

— Я — кабан, — миролюбиво согласился Сухожилин. — Не обижайся, пословицу ведь не изменишь. Не скажу же я — «слово, не волк, болото найдёт!». Или — «что посеешь, в лес не убежит!». Тут важно попасть в точку. Как говориться, «лучше девица в руках, чем пальцем в небо!». — И довольный произведенным эффектом продолжил, — Столпудель со свойственной дилетантам энергией стала ворошить это осиное гнездо. Она шуровала направо и налево, подозревая в преступлении абсолютно всех. А все дружно валили вину один на другого. Особенно старалась Ида. Она и Труфанову уши прожужжала и Евстолье открыто заявляла, что это всё происки Изжогина с его сообщницей Мурой. А цель, мол, у них одна — забрать у партнёра фирму. Старый испытанный метод — обвинять другого в собственных грехах. И Николай Степанович, выслушав очередной отчёт своего детектива и поразмыслив немного, заподозрил-таки в преступлении новую подругу своего компаньона. Уж больно странно она вела себя в тот вечер. Часто уединялась, а потом вдруг упала в обморок и бокал с водой разбила демонстративно. Он нашел то место на стене, где расплескалась жидкость, и отнёс кусочек обоев на экспертизу. Богатые могут себе это позволить.

— Так вот откуда та прореха! — воскликнула я. — А бедная Клавдия Егоровна сокрушалась, что это она набедокурила. И что же там нашли ваши доблестные эксперты?

— А то и нашли. На клочке обойной бумаги были следы… цианистого калия!

— Классно! — восхитился Данька. — И пистолет-зажигалка и смертельный яд. Как в кино!

— Погоди, погоди, — сказала я Константину, пытаясь согласовать новые факты. — Муре сделалось плохо, хозяин налил ей минералки. Но та повалилась, так и не выпив её. Так кто же кого хотел отравить? И где был яд — в бутылке или бокале?

— По-видимому, в бокале, так как из той посудины потом еще пили. А затем её выбросили.

— Бокал был Желтухиной, — начала рассуждать я. — Она ещё возмущалась, что Труфанов хотел напоить девушку из ее посуды. Значит, отравить хотели Иду. И тут два варианта. Либо это Мура, и она сознательно уничтожила ядовитую воду с тарой, либо кто-то другой, а Бог отвёл от неё смерть.

— Молодец! — удивился майор. — Растёшь, Евстолья. Только дилетанты не сомневаются, они всегда уверены и безаппеляционны. Вот Труфанов, тот не колебался. Сразу решил, что Мура — засланный казачок. Только кого она хотела отравить? Может, всю их честную кампанию, а он помешал. И возмущенный хозяин набросился на Изжогина: «Ты кого приволок в мой дом?! Да твою Мурку надо задушить, как кошку!» И, вырвав у ошеломлённого компаньона её координаты, помчался вершить самосуд.

Муру он разыскал на работе и уединился с ней в кабинете директора. Бизнесмен усадил перепуганную девицу в кресло и, приблизившись к ней вплотную, ядовито-ласково прошипел в лицо:

— Признавайся, падло, кто тебя подослал отравить мою семью и друзей?!

Мура пыталась отнекиваться, но Труфанов так образно и красочно обрисовал её ближайшее будущее, что она обмякла, внутренне сдавшись. А потом безбоязно посмотрела ему в глаза и тихо спросила:

— Коля, ты меня не узнаёшь? Я — сестра твоей любимой.

— А! — воскликнула я. — Всё теперь понятно! Я летала в Пермь и там выяснила прошлое Николая Труфанова. У него была девушка Люба, кстати, беременная от него. Они катались на лодке, перевернулись, и она утонула. А Николая обвиняли в преднамеренном убийстве. Но потом оправдали. И теперь её младшая сестра выросла и приехала в Москву отомстить за поруганную честь Любаши.

— Во, даёт, «Пердимонокль»! — восхитился Сухожилин. — Да тебе, Сторупор, только свидетелем в суде выступать. Из тебя же фантазия струёй бьёт! Как после молока с огурцами. По типу — «Я свидетель, а что случилось?». Не суетись. Поспешишь — получишь шиш! Это про тебя поговорка. Слушай дальше.

Николай Степанович внимательно вгляделся в миловидное лицо модели, покрытое слоями макияжа. И действительно, что-то до боли знакомое было в нём.

— Я, точнее, её бывший брат, — подсказала Мура.

— Ничего не понятно! — возмутилась одна я, хотя, думаю, и все тоже ни хрена не понимали.

А Константин, этот изощрённый издеватель, продолжал, как ни в чём ни бывало:

— Труфанов застыл в недоумении, а потом его вдруг осенило: «Кон-драт?! Ты — братик-Кондратик?!

— Да, — покивала головой сестра-брат. — Я — Кондрат Мурашкин, но сейчас — Мура Кондрашкина.

— Мура — пропавший Наташин брат?! — Я была в ступоре и смотрела на Сухожилина стеклянными глазами.

Майор, вдоволь налюбовавшись моим видом, снисходительно кивнул и продолжил рассказ.

ГЛАВА 25

Вот уж кому не повезло в жизни, так именно ей, нынешней Муре. Причём, с самого что ни на есть начала. Не известно, кто там что напутал в небесной канцелярии, но она родилась… мальчиком. Со всеми присущими ему атрибутами. Она, девочка, со складом характера, образом мысли, психологией и поведением чисто женскими волею злого рока была облачена в мужское тело! В бесполом детстве это ещё не имело принципиального значения. Но когда в организм мощным потоком хлынули гормоны, душа и тело взвыли от негодования. Кондрата буквально разрывало на части. Ему хотелось одного, но бдительное око общества, сама жизнь принуждала делать другое, противное этому. И постоянно вставал и мучил вопрос: «Кто я? Почему я?».

А с сестрой Наташей у них были тёплые, нежные отношения. Только она одна хорошо понимала его, наверное, потому, что самой пришлось не сладко в жизни. Наталья называла его ласково — братик-Кондратик.

А потом, видно, на небесах над ним смилостивились. И он встретился с Вадимом Валентиновичем Гильдяевым. Точнее, тот сам его заметил. Кондрат как-то случайно попал на просмотр мод и в перерыве к нему подошёл холёный мужчина, мягкий и деликатный. Он поинтересовался, что привлекло молодого человека на подобное мероприятие? Они разговорились. Потом был ресторан и общая постель. И Кондрат понял, какое это счастье — быть самим собой! Он делал то, что хотел и его воспринимали вполне естественно и с пониманием. Тело и душа ликовали. Он влюбился в своего спасителя всем благодарным сердцем. Они стали встречаться. Вадим Валентинович оказался знаменитым московским кутерье и ввёл восторжённого юношу в удивительный и незнакомый мир. Они всё больше и больше сближались. И однажды Гильдяев предложил своему юному другу перебраться к нему насовсем. Кондрат был вне себя от счастья. Но дома его сообщение о переезде к мужчине повергло всех в шок. Особенно негодовал отец. Воспитанный в пуританском стиле, он расценил поведение сына как постыдное и недопустимое. Однако, его повзрослевший отпрыск придерживался совершенно другого мнения и упрямо отстаивал право на собственную жизнь. Тогда разъярённый папаша заявил, что тот ему отныне не сын, и он его знать не желает. И Кондрат навсегда ушёл из дому. Два года длилось его счастье. Он боготворил своего возлюбленного друга. Наверное, и тот испытывал к нему глубокие чувства, потому что купил ему квартиру и полностью оплатил медицинские услуги по превращению его в очаровательную девушку. А затем устроил в модельный центр. Кондрат в буквальном смысле стал совсем другим человеком. Он сменил паспорт. Теперь он был Кондрашкиной Тамарой Вадимовной. Фамилию взял в память о своём былом имени, Тамару предложил Вадим Валентинович, хотя сам звал ее всегда Мурой, а отчество получилось в честь любимого Пигмалиона.

Но потом для Муры настал чёрный период. Сначала умерла его сестра Наташа. Они втайне от родителей поддерживали отношения. И когда Наталья заболела, Мура приезжала к ней в больницу. Правда, ещё в мужском обличии, но рассказала о готовящейся метаморфозе.

— Значит, теперь у меня будет сестричка! — порадовалась больная.

И Мура была ей благодарна до глубины души за такую реакцию. А Наташа тоже поведала той свои сокровенные мысли:

— Ты знаешь, Кондратик, худо мне. Силы меня покидают. А врачи ничего не находят. Думается мне, что кто-то из своих меня травит. Умоляю тебя, если со мной что-нибудь случится, найди злодея и отомсти за меня!

И Кондрат-Мура поклялся исполнить ее желание.

А спустя время погиб от электрического удара Вадим Валентинович. Он зацепился ногой за свисающий шнур от утюга, стоявшего на шкафу. Электроприбор свалился ему на голову, сбив с ног. Гильдяев упал на торшер и стеклом от разбитой лампочки перерезал себе вены на шее.

Так Мура осталась совсем одна на этом свете.

Сначала она заподозрила в злодеянии Труфанова. И пока был жив ее волшебный покровитель, Муре удалось и побеседовать с докторами, лечившими её сестру, и выслушать мнения ведущих специалистов по поводу её странной болезни. И все сошлись на едином выводе — это не отравление. Яд в организме искали целенаправленно и не нашли.

Ну хорошо, не сдавалась мстительница. Яда нет, но и… Наташи тоже нет. А ведь она чувствовала, что ее травят. Значит, так оно и есть.

Несмотря на свою молодость Мура знала, что многие злодеяния никогда так и не были бы раскрыты, если бы о них не рассказали… сами преступники. Надо проникнуть в стан врага, войти в доверие и каким-то образом добиться признания. В круг Наташиных близких, потенциальных травителей, входило не так уж и много людей. Её муж Николай, Изжогин, Ида, Рисухин, домработница Клавдия Егоровна. Себя и родителей Мура сразу исключила. Стать подругой Труфанова она не рискнула. Значит, надо выходить на Изжогина. С помощью своих знакомых притворщица ловко разыграла нападение хулиганов и своё спасение бесстрашным бизнесменом.

— Ну надо же! — воскликнула я. — А Игорь Петрович считает себя благородным героем!

— Мужчины часто становятся героями женских сценариев, — глубокомысленно заметил профессиональный сыщик. — Здесь Мура очень тонко сыграла на мужской психологии. Что добывается с боем, становится кровно своим. Так она стала подружкой компаньона Труфанова. А тут еще Его Величество Случай помог ей. Модель как-то сплетничала со своей приятельницей Региной Граблиной о женской зависти и коварстве. И та брякнула:

— Ой, да что говорить. У меня сестра, Анжелка, от своей преподавалки пострадала. Делала ей доброе дело, какие-то электромагнитные таблетки помогала доставать. А та в благодарность выперла её из института.

— Какие таблетки? Вибрационные что ли? В секс-шопе?

— Да нет. Что-то там такое, влияющее на работу органов. Может быть, это для бега нужно было? Она ведь у меня спортсменка.

— А в каком институте она училась?

— Ну, говорю же, в физкультурном.

— Как фамилия преподавалки? — почти закричала Мура.

— По-моему, Желтухина, — испуганно ответила подружка.

Мура срочно встретилась с Анжелой и та, обиженная на Зинаиду Аркадиевну, всё рассказала ей. Девица, по-видимому, была настолько тупая, что её несмотря на мощную подстраховку всё-таки выгнали из института.

Значит, это Ида, сделала вывод вендетчица. Лучшая подруга. Друг семьи. Ну что ж, тем суровее и справедливее будет расплата.

Мура прокручивала в своём жарком воображении различные варианты сладкой мести, но все они в силу определённых причин, были нереальны. И тогда она решила тоже отравить убийцу, посчитав крупинки сахара, начиненные смертельной вибрацией, ядовитым средством. Как говорят, яд за яд!

У Вадима Валентиновича хранился цианистый калий. Он объяснил как-то своему дружку: «Понимаешь, я уже не молодой. И больше всего на свете боюсь быть парализованным. Я люблю ходить по земле, но ходить под себя для меня страшнее смерти!».

А тут Изжогин сказал, что они идут на день рождения к Труфанову и перечислил состав гостей. Это была удача, шанс. На вечере Мура несколько раз пыталась уединиться и подлить яд Желтухиной, но ей всё никак не удавалось. А раз её чуть не застал на гарячем Труфанов. Она уже плеснула в Идин бокал отравы, и тут неожиданно зашел хозяин. Пришлось изображать дурноту. Так этот сердобольный спасатель влил ей минералки в бокал с ядом и чуть не заставил силой его выпить. Хорошо, что удалось выскользнуть в обморок, уничтожив при этом посуду с уликой.

А потом прозвучал тот роковой выстрел, и всё перемешалось. Исполнение приговора пришлось отложить на некоторое время.

Труфанов был в шоке от услышанного, а затем пришёл в негодование. Он позвонил Иде и, как говорится, надавал ей по мобильнику информации, гневно обвинив в убийстве Наташи! Желтухина, конечно, оторопела от неожиданности, но быстро пришла в себя, так как мысленно готовилась к подобной ситуации.

— Да ты что, сдурел окончательно?! — кинулась она в спасительную атаку. — Я Наташу знала в два раза дольше, чем ты. Она мне, как сестра родная… — и прочие заверения в любви и преданности.

— Но ты тайно доставала какие-то намагниченные таблетки и травила ими свою «любимую подругу»! — не унимался Николай Степанович.

— Кто тебе сказал такой бред?! Это всё происки врагов, инсинуации. Кто-то чужой, злой и коварный хочет рассорить нас. И именно сейчас, когда мы должны держаться друг друга в нашей общей беде.

— Да какой чужой? Мне Мура рассказала!

— Мура?! И ты поверил этой прошмодельке?! Я же тебе сто раз говорила, что они с Изжогиным заварили кашу, чтобы уничтожить нас.

— Ты знаешь, кто такая Мура? — вдруг спросил Труфанов.

— Знаю! — уверенно ответила Ида.

— Нет, ты не знаешь. Мура — брат Наташи Кондратик.

— Мура — это Кондрат? — опешила Желтухина.

— Да. И он мне всё про тебя рассказал. И про Анжелу Граблину, и про доктора Голопатова.

— Я действительно доставала таблетки у этого доктора, — пролепетала она. — Но они мне нужны были для стимуляции организма спортсменов. Ты же знаешь, чем я занимаюсь. Я тебе завтра могу их привезти, сам посмотришь. Можешь исследовать их в любой лаборатории.

— Хорошо, — немного утихомирился агрессивный вдовец. — Нам надо действительно всё обсудить. Приезжай завтра ко мне домой часиков в одиннадцать.

Ида была в смятении. Невероятно! Эта фиглярка Мура, пустая, наглая, оказалась… гомиком Кондратом! И он каким-то образом вынюхал ее тайну. Это кардинально меняло её планы и реально угрожало ей. Труфанов не какой-нибудь лопух, ему не навешаешь лапши. Он парень крутой и сможет её размазать, как соплю по забору. Надо срочно что-то предпринимать. У Иды сомнений не осталось. Нужно убирать Труфанова и Муру-Кондрата.

— До этого момента всё понятно? — спросил Сухожилин.

— Понятно, — закивали все.

— А теперь оставим ненадолго коварную женщину и, чтобы было и дальше понятно, поговорим о нашем бизнесмене. Николай Степанович поверил Кондрату. Он знал его еще мальчиком и помнил, как они с Наташей любили друг друга. А Иду он выведет на чистую воду. И если это всё действительно окажется правдой, то он её раздавит, как ядовитую гадюку.

Но на этом сюрпризы, преподносимые ему судьбой, не закончились. Когда бизнесмен приехал в свой офис и выходил из машины, к нему подошёл какой-то мужчина.

— Простите, вы Николай Труфанов? — спросил он взволнованным голосом.

Впрочем, можно было и не спрашивать. Они оба изумлённо смотрели друг на друга, как в зеркало. Это объявился его брат-близнец Василий, о существовании которого Николай Степанович и не подозревал. Оказывается, в роддоме их мама обменяла одного из них на девочку. И Вася воспитывался в другой семье. И вот теперь, узнав об этом, явился к своему двойнику на свидание. Братья были похожи, как два китайца. Впрочем, в одном они всё же разнились. Но данную коррективу внесла уже сама жизнь. Василий занимался спортом, борьбой. И у него были исковерканы хрящи ушных раковин. Это профессиональная травма борцов, он уже привык и не смущался своего дефекта.

Труфанов пришёл в неописуемый восторг. Только что расстроенный выяснением обстоятельств смерти своей первой жены, он воспылал радостью от внезапно появившегося у него брата-близнеца. Николай тут же усадил Василия в машину и повёз к себе домой, позвонив на работу, что его сегодня не будет. Затем катал по всей Москве, показывая и хвастаясь ею, будто своими владениями. Вечером закатили в дорогой ресторан. И всё не могли наговориться. Оказывается, очень много у них было общего, схожего, но вот судьба сложилась по-разному.

Уже под утро уложились спать. Николай постелил гостю в своей спальне, а сам устроился в зале на диване. Тем более что ему нужно было спозаранку съездить на работу.

Ида тоже не спала всю ночь, обдумывая планы, один изощрённее другого. Наконец, определилась. Она поедет к нему заранее, благо дубликаты ключей от его квартиры у неё уже давно имелись, подольёт яд в его любимую красную чашку, а затем снова прибудет для официального чаепития.

Но когда Желтухина прокралась в его дом, то выяснилось, что Труфанов… спит в своей постели и может в любой момент проснуться. Тогда она резко изменила свой план. Схватила на кухне острый длинный нож и вонзила его ненавистному любовнику в углубление на шее.

Радостно-возбуждённый настоящий Труфанов вернулся домой и застыл в ужасе. Его брат лежал в кровати мертвый, залитый кровью. Сомнений не было, убить хотели его. Ведь о Василии никто практически не знал. Но кто этот коварный убийца? Ида? Изжогин? Или еще кто-то третий? Ведь врагов у него, как у любого успешного бизнесмена, хватало. И тут ему в голову приходит оригинальная мысль. А что, если всё оставить, как есть. Пусть все, в том числе и преступник, думают, что погиб Николай Степанович. А он в это время схоронится и со стороны будет наблюдать за развитием событий. И таким образом вычислит настоящего убийцу. Единственное, что могло его выдать — это покорёженные уши брата. Пришлось их отрезать и унести с собой.

— Он отрезал брату уши? — сморщилась Тоня.

— И что тут такого? — невозмутимо проронил Данька. — А если надо? Я б тебе тоже отрезал.

— А я б тебе отрезала язык, — не осталась в долгу девочка.

— Только без поножовщины, — попыталась их урезонить мать.

Сухожилин выждал пока утихнет внутрисемейный обмен любезностями и продолжил:

— Труп обнаружила домработница…

— И я!

— И ты, — согласился милиционер. — Как же без тебя? Евстолья без трупа… — он посмотрел на Влада, — ну-ка, помоги.

— Как артист без труппы! — тут же выдал наш стихотворец.

— Во-во! Наша артистка из «Пердимонокля» всегда на авансцене. С традиционной репликой: «Труп подано, садитесь…».

— Кстати, о Клавдии Егоровне, — поинтересовалась я. — За что ее посадили?

— Уже выпустили. Надо было разобраться.

— Ну, и что дальше предприняла эта женщина? — наконец подала голос и Шурочка, слушавшая, как завороженная, Костин рассказ.

— Ида, покончив с Труфановым, решает тут же убрать и Муру. Ведь та представляет для неё реальную угрозу. Желтухина задумала устроить автопроисшествие и наняла для этого автокиллера. С этим сейчас проблем нет. Многие газеты пестрят объявлениями, предлагающими различные услуги. К примеру, — «Выбью: а) стройматериалы; б) двери; в) зуб; г) пыль из ковра; д) дурь из головы». Или — «Устрою: а) ребёнка в престижный ВУЗ; б) скандал на фирме; в) автодорожную катастрофу».

На следующий день она позвонила в модельный центр и, представившись сотрудницей Труфановской фирмы, наговорила Муре всякой муры, в которую все почему-то всегда безоговорочно верят. Типа того, что Изжогин убил Труфанова, сейчас его приехали арестовывать, он сопротивлялся и в результате этого ранен. Милиция поехала за Мурой. И если та не виновата, то пусть или прячется, или приезжает срочно на фирму, так как Игорь Васильевич зовёт её.

Мура запаниковала и выскочила на улицу, где её уже поджидала железная смерть.

А дальше пошла цепная реакция убийств. Преступник, как правило, не может остановиться. И косит свои жертвы направо и налево. Следующей была Алина. К ней Желтухина имела корыстный интерес. Она не сомневалась, что «цезарь» находится у этой наркоманки. И решила теперь, когда со смертью Труфанова рухнули её надежды на владение богатой фирмой, заиметь дорогостоящую монетку. Она уже звонила глупой девчушке от имени якобы настоящего отца. А сейчас заманила её тем же способом в нежилой дом, приковала к батарее, оставив на ночь без еды, воды и наркотиков. А утром во время «ломки», выведала у пленницы сведения о «цезаре». Но у той монеты не оказалось. Она отдала ее на хранение своей приятельнице Полине Грибовой, которая погибла в метрополитене. Алина лишь знала, что та спрятала драгоценность в какую-то картину. Ида вводит ей смертельную дозу зелья и имитирует закономерный исход любого наркомана.

Теперь настаёт очередь нашего вездесущего сыщика. Желтухина идёт проторённым путём. Она звонит Евстолье домой, представляется Алининым папой и заманивает её в укромное местечко для передачи якобы важнейших улик. И Столопухина, очертя голову, несётся навстречу своей погибели.

— Я бы ни за что не поехала, — сказала Шурочка.

— Так я же её не пускал! — воскликнул Влад. — Но разве бульдозер руками остановишь?

— Костя, а как ты там оказался? — удивилась я.

— А нам Влад сообщил.

— Влад?! Зачем?

— Как зачем? Ты же у нас, как обезьяна с гранатой. За тобой глаз да глаз нужен. Вот мы и следили.

— Что-то я слежки не заметила.

— Так мы же не из «Пердимонокля», у нас фирма посолиднее.

Ладно, стерпела я издевательство, посмотрим, за кем будет последнее слово.

— Ну вот, пожалуй, и всё, — сказал Костя.

— Как всё? — оторопела я. — А Рисухин? Кто убил Александра Ивановича?

— А с художником — отдельная история. Вообще-то, в этом деле всё так удивительным образом перемешалось, сплелось. Да еще Столешница взбаламутила своей суетой.

Ох, уж эти мужчины! Ну не может Сухожилин прямо сказать, что неравнодушен ко мне, а всё старается как-то зацепить меня, поддеть. Словно те мальчишки в школе. Волнуют их девочки, мешают жить спокойно, а что с этим делать, ещё не знают. Вот и дёргают их за косички и лупят портфелем по голове.

— Александр Иванович был небедным человеком, — продолжил Сухожилин. — И художником признанным, на отсутствие заказов не жаловался. Но, бывая в доме Труфановых, видел, что те живут лучше, богаче. И становилось ему обидно. Вот он, талантливый, можно даже сказать, гениальный живописец, а не всё может себе позволить. А кто они, эти новые русские, взлетевшие вверх на гребне волны? Бизнесмены? В старое доброе время их называли другим, точным словом — «спекулянты». И жгло ему сердце от несправедливости и зависти. Хотя внешне этого он не выказывал, поддерживал дружеские отношения. Ко дню рождения Николая Степановича даже писал его портрет. А тут к нему в гости проездом заглянул товарищ по Академии Лёшка Жукондов. Рисухин, естественно, показал ему свои последние работы, в том числе и тот портрет.

— А это кто у тебя, уж не Труфанов ли? — удивился сокурсник.

И рассказал про свою утонувшую родственницу Любашу, а также про неблаговидное подозрительное поведение в той истории молодого ещё тогда Николая.

Труфанов никогда не рассказывал о том происшествии и, наверное, очень не хотел, чтобы о нём узнали здесь, в Москве. Рисухин быстро смекнул, что с этого можно поиметь неплохие денежки. Он выпросил у своего товарища и вскоре получил от него фотографию девушки. И нарисовал небольшой лирический этюдик. В светлую лунную ночь плывёт по реке лодка, а в ней двое. Он и она. Лица парня не видно, он сидит на вёслах спиной к зрителю. А Любаша вся на виду — настоящая русская красавица, с длинной русой косой. Но грустная и бледная от лунного света, как сама смерть.

Рисухин принёс картину на дом к Труфанову. Они прошли в его кабинет, и художник вручил хозяину своё произведение. Николай Степанович, взглянув на полотно, побледнел.

— Что это? — спросил он дрогнувшим голосом.

— Да вот хочу сделать серию сюжетных картинок для своей выставки. С комментариями. Уж больно типаж хорош. Трагический. И парня разверну лицом к публике.

— Сколько ты хочешь? — напрямую спросил бизнесмен.

— Двести тысяч долларов.

— Да ты, Рисухин, шантажист, оказывается! — выкрикнул Труфанов.

— А! Вот в чём дело! — закричала и я. — Шантажист! А Клавдии Егоровне послышалось — шахматист. Она вечно путала названия — то нудист, то нумизмат.

Все посмотрели на меня и молча переглянулись.

А Сухожилин продолжал:

— Труфанов был в шоке от такого коварства, но вынужденно согласился на отступные. Только попросил разрешить ему выплачивать сумму частями.

— Так это он убил Александра Ивановича? — поставила я конкретный вопрос.

— Рисухин по заключению медэкспертов умер от инфаркта миокарда. Да, Труфанов бывал пару раз у него на даче в Подмосковье. Может, деньги привозил, может, угрожал и довёл до такого состояния. Но, по крайней мере, следов насильственной смерти не обнаружено.

— Да, ловко получается, — подытожила я. — И человека нет и виновных нету.

— А надо ли искать виноватых? — спросил Влад.

— Такая у нас работа, — ответил майор милиции.

— Ну, а «цезарь», где «цезарь»? — заволновалась Надежда. — Вы нашли его или нет?

— Увы! — развёл руками профессиональный сыщик. — Мы пересмотрели все картины в квартирах друзей и близких Полины Грибовой, но нигде монету так и не обнаружили.

И тут настал мой звёздный час!

Я выдержала театральную паузу и многозначительно произнесла:

— Поздно искали. Потому что «цезаря» уже нашла я!

Наступила та звенящая тишина, которая бывает после того, как со всей силы шарахнет гром!

— Ты нашла «цезаря»? — не поверил Сухожилин.

— Да, — спокойно заверила его я. — Всё-таки я представляю солидную фирму «Пердимонокль», а не просто слежу за конкурентами.

Костя молча пропустил ответную шайбу в свои ворота.

— Молодец, Столя! — хором закричали Данька и Тоська.

— Да, она такая, — закивала головой Надежда. — Я помню, как-то у меня пропал лифчик, — начала она излагать классическую историю, но её никто не слушал.

Все смотрели на меня и требовали:

— Расскажи! Покажи!

Да, такого моего триумфа Костя не ожидал.

И я рассказала о своём победоносном пути.

— С самого начала, когда Полина вручила мне записку со странной фразой «Цезарь в тесте», я терялась в догадках. Во-первых, что это за «цезарь» такой? А, во-вторых, в каком тесте он хранится? И ещё, как специально, чтобы запутать меня, оказалось, что девушка работала кондитером. Я перемесила всё тесто, что осталось после Поли, но никакого «цезаря» не нашла. Затем я искала его в тестах Петра Грибова, но нигде не было даже полунамёка на интересующий меня объект. Я зашла в тупик и оставила бесплодные поиски. Но судьба даёт мне ещё один шанс. Я узнаю, что «цезарь» — это дорогая редкая монета, и Полина спрятала её в какой-то картине. Но почему она написала, что «цезарь» именно в тесте? Может быть, какое-то полотно сюжетно связано с мучным изделием? Но таких картин не оказалось. Я постоянно думала об этом. И однажды меня, будто током, прошибло! Боже мой! Как всё элементарно просто и ясно. «Цезарь» в тесте! — Я обвела всех взглядом. — Понятно? «Цезарь» — в тесте!

Но все смотрели на меня непонимающе и качали головами.

— Ну, хорошо, — сказала я. — Постараюсь объяснить. Полина написала своему брату, что монета находится в тесте. Но дело в том, что Пётр был когда-то женат на Инночке Рисухиной. И тут открывается новое третье значение этого слова. Как называется отец жены? Тесть! Цезарь находится в тесте! То есть, в отце жены! В данном случае, в Рисухине Александре Ивановиче.

У всех одновременно вырвался вздох изумления и восторга.

— Ну, Столомон, ты даёшь! — впервые искренне восхитился мной Костя Сухожилин. — Чтобы до такого додуматься, надо не просто иметь мозги набекрень, а нужно ещё и вывернуть их наизнанку!

— Но и это ещё не всё, — продолжила я. — Полина не написала, что «цезарь» находится у тестя. Она написала — в тесте. Но не мог же Александр Иванович постоянно носить монету внутри себя. Костя, ты был на квартире у Рисухиных? — вдруг спросила я.

— Был.

— Ну и что ты там заметил?

— Сразу, как заходишь, висит большущий, во весь рост, автопортрет Рисухина.

— Вот! Это и есть тот тесть, внутри которого находился неуловимый «цезарь». Когда я всё поняла, то поехала на ту квартиру и, пока Инночка готовила чай на кухне, заглянула за картину. Там, в уголке, и притаилась нумизматическая ценность.

Я достала из кармана брюк упакованную в целлофановый пакетик монету и торжественно положила её на стол. Все сгрудились над ней и по очереди, передавая из рук в руки, любовались чеканным профилем цезаревой головы, увенчанной лавровой ветвью.

ЭПИЛОГ

Иду поместили в Бутырку. По всей видимости, её ждёт суровое наказание. Ну и поделом! Таких людей надо изолировать от общества. Как сказал по этому поводу наш домашний поэт:

— Ида сидит в Бутырке,

Будто злой джин в бутылке.

Виталика выпустили под залог. Мальчик натерпелся за эти дни. Но с отцом они, похоже, помирились. С Труфановым следствие тоже разбирается, но пока ограничились подпиской о невыезде. Впрочем, он сам в этом кровно заинтересован. Когда бизнесмен узнал, что я нашла его «цезаря», он был вне себя от радости и заплатил мне еще десять тысяч долларов. За сверхурочную работу, так сказать. Я не стала возражать, любой труд должен быть достойно оплачен.

Клавдия Егоровна не смогла больше работать у Труфанова. При взгляде на него ей сразу мерещится окровавленное лицо без ушей.

Игорь Васильевич Изжогин, оказавшийся самым порядочным во всей этой истории, продолжает подбивать клинья под меня. Недавно он сам позвонил ко мне:

— Евстолья Анатольевна! Ну, так же нехорошо. Запугали бедного подозреваемого, назначили ему допрос с пристрастием, а сами… не явились! Ну, спрашивайте меня, пытайте! Я Вам во всём признаюсь!

А недавно мы всей семьёй сидели за обеденным столом, и Надюшка спросила меня:

— А что было самое трудное в твоей работе?

— Самое трудное, — сказала я, подумав, — было решить вопрос — что делать?

— Хм! — усмехнулся Влад. — Ты не оригинальна, Столетник. Да над этим вопросом уже столько веков бьётся русская интеллигенция. Чернышевский, Ленин на весь мир вопрошали: «Что делать?»! Наверное, никто не ответит на него.

— Я знаю, кто ответит на этот вопрос, — вдруг сказал Данька.

Все изумлённо уставились на вундеркинда.

— В учебнике русского языка чётко написано: «На вопрос «Что делать?» отвечает глагол».

Мы застыли, ошеломлённые гениальной простотой. Истина, как всегда, глаголила устами младенца. Всё верно. Вопрос только в том, какой глагол каждый выберет для себя. Бороться или сдаться? Работать или лениться? Идти или стоять?

Наша жизнь снова вошла в привычную колею. Надюшка целыми днями пропадает в своей больнице. Лечит людям то место, через которое у нас всё делается. Влад с Шурупом работают на своих фирмах. Мы недавно купили Оладику новую машину, и его повысили в должности, так что он сейчас ходит гоголем-щёголем. Данька с Тоней учатся в школе. Ну, а я занимаюсь домашним хозяйством, нашим зверинцем и читаю свои любимые детективы.

Наступает новое утро. И снова со двора доносится знакомая песня:

— Столюнчик! Сбрось, пожалуйста, ключи. На вешалке висят!

Значит, всё нормально. Жизнь продолжается!

Конец

Content

Иван Дубинин
Цезарь в тесте

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ЭПИЛОГ