Агата Кристи

Подвиги Геракла. После похорон

© Петухов А.С., перевод на русский язык, 2014

© Ибрагимова Н.Х., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Подвиги Геракла

С любовью посвящаю Эдмунду Корку, чьи труды на благо Эркюля Пуаро я высоко ценю

Предисловие

Квартира Эркюля Пуаро была обставлена в основном современной мебелью. Она сияла хромом. Кресла с откидывающимися спинками, комфортабельные и мягкие, имели квадратные, четкие очертания.

В одном из таких кресел сидел Эркюль Пуаро, точно на середине сиденья. Напротив него, в другом кресле, сидел доктор Бёртон, член совета «Колледжа всех душ», и с удовольствием пил маленькими глотками вино Пуаро марки «Шато Мутон-Ротшильд». Доктор Бёртон не отличался аккуратностью. Он был толстый, неопрятный, и его румяное лицо под густой шевелюрой седых волос освещала добродушная улыбка. Он смеялся низким, хриплым смехом и имел привычку посыпать себя и все вокруг табачным пеплом. Тщетно Пуаро расставлял вокруг него многочисленные пепельницы.

– Скажите мне, почему Эркюль?[1] – задал вопрос доктор Бёртон.

– Вы имеете в виду имя, данное мне при крещении?

– Это вряд ли христианское имя, – усомнился гость. – Определенно языческое. Но почему? Вот что я хочу знать. Каприз отца? Прихоть матери? Семейные причины? Если я правильно помню – хотя моя память уже не та, что прежде, – у вас был брат по имени Ашиль[2], не так ли?

Пуаро быстро перебрал в памяти подробности карьеры Ашиля Пуаро. Неужели все это действительно произошло на самом деле?

– На протяжении короткого отрезка времени, – ответил он.

Доктор Бёртон тактично ушел от разговора об Ашиле Пуаро.

– Люди должны проявлять больше осторожности, давая имена своим детям, – продолжал размышлять он. – У меня есть внуки. Я знаю. Бланш, так зовут одну из них, – черная, как цыганка[3]. Потом еще Дейрдре, Дейрдре Печальная, – она оказалась веселой и жизнерадостной[4]. Что касается юной Пейшенс, то ее лучше было бы назвать Импейшенс[5] и покончить с этим! А Диана – ну, Диана… – Старый специалист по античной филологии содрогнулся. – Она уже сейчас весит около ста семидесяти фунтов, а ведь ей всего пятнадцать лет! Говорят, это с возрастом пройдет, но мне так не кажется. Диана! Ее хотели назвать Еленой, но тут уж я решительно воспротивился. Зная, как выглядят ее отец и мать… И ее дед, если уж на то пошло! Я изо всех сил настаивал на Марте, или Доркас, или другом разумном имени, но все было напрасно, пустая трата слов. Странные люди эти родители…

Он тихо, с присвистом, хихикнул, и его маленькое пухлое личико сморщилось.

Пуаро вопросительно посмотрел на него.

– Представил себе эту воображаемую беседу. Как ваша мать и покойная миссис Холмс сидят и шьют или вяжут маленькие одежки и перебирают имена: Ашиль, Эркюль, Шерлок, Майкрофт…

Пуаро не разделял юмора своего друга.

– Как я понимаю, вы хотите сказать, что моя внешность не напоминает внешность Геракла?

Доктор Бёртон окинул взглядом Эркюля Пуаро, его маленькую, аккуратную фигурку в полосатых брюках, соответствующий черный жакет и изящный галстук-бабочку, окинул сыщика взглядом снизу вверх, от лакированных туфель до яйцевидной головы и огромных усов, украшающих верхнюю губу.

– Откровенно говоря, Пуаро, – ответил доктор Бёртон, – нет! Догадываюсь, – прибавил он, – что у вас никогда не хватало времени на изучение античной литературы?

– Это правда.

– Жаль. Жаль. Вы много упустили. Если б это зависело от меня, то всех надо было бы заставить изучать античную литературу.

Пуаро пожал плечами.

– Eh bien[6], я и без нее добился больших успехов.

– Добился успехов! Фокус не в том, чтобы добиться успехов. Это совершенно неправильная точка зрения. Античная литература – не лестница, ведущая к быстрому успеху, как курсы заочного обучения! Не рабочие часы человека важны, а часы его досуга. Мы все совершаем эту ошибку. Например, вы сами – вы стареете, скоро вам захочется отойти от дел, отдохнуть от забот; и что вы собираетесь делать со своим досугом?

На это у Пуаро был готов ответ:

– Я собираюсь заняться – серьезно – выращиванием кабачков.

– Кабачков? – поразился доктор Бёртон. – Что вы хотите сказать? Этих больших раздутых зеленых плодов, водянистых на вкус?

– Ах, – с энтузиазмом заговорил Пуаро, – но в этом же все дело. Они не должны иметь водянистый вкус.

– О! Их посыпают сыром, или мелко нарезанным луком, или подают с белым соусом…

– Нет-нет, вы ошибаетесь. Моя идея заключается в том, что можно улучшить вкус самих кабачков. Им можно придать, – он прищурил глаза, – букет…

– Господи боже, послушайте, это же не кларет. – Слово «букет» напомнило доктору Бёртону о стоящем рядом бокале, и он сделал глоток, наслаждаясь вкусом. – Очень хорошее вино. Очень качественное. Да. – Он одобрительно кивнул. – А эти кабачки – вы же не серьезно? Вы не хотите сказать, – он заговорил с подлинным ужасом, – что сами будете наклоняться, – его руки легли на его собственный пухлый живот с ужасом и сочувствием, – наклоняться и вилами разбрасывать навоз на эти штуки, и подкармливать их прядями шерсти, смоченной в воде, и все остальное в этом роде?

– По-видимому, – заметил Пуаро, – вы хорошо знакомы с выращиванием кабачков?

– Видел садовников, которые этим занимались, когда жил в деревне. Но, серьезно, Пуаро, что за хобби! Сравните его с… – тут его голос превратился в восхищенное мурлыкание, – креслом перед камином, где горят дрова, в длинной комнате с низким потолком, с книгами по стенам, – это должна непременно быть длинная комната, не квадратная. Книги по всем стенам. Бокал портвейна, открытая книга в руке… Время катится назад, когда вы читаете… – Далее последовала звучная цитата по-гречески, а за нею – перевод: – «…Кормчий уменьем своим // По виноцветному морю ведет корабль, ветру наперекор…» Разумеется, невозможно передать полностью дух оригинала.

В этот момент, охваченный энтузиазмом, он забыл о Пуаро. А тот, наблюдая за ним, внезапно ощутил сомнение, некоторую неловкость. Есть ли нечто такое, что он упустил? Некое богатство духа? Его постепенно охватила печаль. Да, ему следовало познакомиться с античной литературой… Давно… Теперь, увы, уже слишком поздно…

Доктор Бёртон прервал его меланхоличные размышления:

– Вы хотите сказать, что всерьез думаете отойти от дел?

– Да.

Его собеседник хихикнул:

– Вы этого не сделаете!

– Но я уверяю вас…

– Вы не сможете этого сделать, приятель. Вы слишком увлечены своей работой.

– Нет, действительно, я уже обо всем договорился. Еще несколько дел – особых, специально отобранных дел, не тех, вы понимаете, которые сами подворачиваются, – только те проблемы, которые привлекают лично меня.

Доктор Бёртон усмехнулся:

– Так оно и бывает. Всего одно-два дела, всего еще одно дело… и так далее. Прощальная гастроль примадонны – так будет и с вами, Пуаро!

Он рассмеялся и медленно встал: дружелюбный, седовласый гном.

– Подвиги Геракла не для вас, – сказал ученый. – Для вас – подвиги любви. Вы увидите, прав ли я. Держу пари, что через двенадцать месяцев вы все еще будете здесь, а кабачки, – он содрогнулся, – по-прежнему останутся кабачками.

Доктор Бёртон покинул хозяина дома, оставив его в скупо обставленной прямоугольной комнате.

Он покидает эти страницы и больше не вернется. Нас интересует только то, что он оставил после себя, а оставил он Идею.

Ибо после его ухода Эркюль Пуаро снова медленно сел, как человек во сне, и прошептал:

– Подвиги Геракла… Да, это идея…

На следующий день Пуаро можно было увидеть листающим большой том в телячьей коже и другие, более тонкие книги. Иногда он быстро заглядывал в различные листы бумаги с напечатанным на машинке текстом.

Его секретарша, мисс Лемон, получила задание собрать сведения о Геракле и представить их ему. Без всякого интереса (она не принадлежала к тем людям, которые задают вопрос «зачем?»), но весьма эффективно мисс Лемон выполнила задание.

Эркюль Пуаро с головой погрузился в сбивающее с толку море античных мифов, проявляя особый интерес к «Гераклу, прославленному герою, который после смерти занял место среди богов, и ему оказывали божественные почести».

Вначале все шло хорошо, но постепенно он погружался все глубже. В течение двух часов Пуаро прилежно читал, делал пометки, хмурился, сверялся со своими листочками и с другими справочниками. В конце концов он откинулся на спинку кресла и покачал головой. Настроение предыдущего вечера исчезло. Что за люди!

Возьмем этого Геракла – этого героя… Герой, в самом деле! Кем он был, как не крупным мускулистым существом с низким интеллектом и преступными наклонностями? Геракл напомнил Пуаро некоего Адольфа Дюрана, мясника, которого судили в Лионе в 1895 году, – тот был силен как бык и убил нескольких детей. Защита настаивала на эпилепсии (которой он, несомненно, страдал, хотя в тяжелой форме или в легкой – это было предметом обсуждения в течение нескольких дней). Этот древний Геракл, вероятно, страдал ею в тяжелой форме. Нет, покачал головой Пуаро, если древние греки так представляли себе героя, то по современным меркам это никуда не годится. Весь этот античный пантеон его шокировал. Эти боги и богини… по-видимому, у них было много разных имен, как у современного преступника. Действительно, они казались определенно преступными типами. Пьянство, дебоши, кровосмешение, насилие, грабежи, убийства и кляузы – достаточно, чтобы у следственных и судебных органов постоянно была работа. Никакой нормальной семейной жизни. Никакого порядка, никакого метода. Даже в их преступлениях – ни порядка, ни метода!

– Геракл, в самом деле! – произнес Эркюль Пуаро, поднимаясь с кресла разочарованный.

Он с одобрением огляделся. Квадратная комната с добротной квадратной современной мебелью. Даже с хорошей современной скульптурой, изображающей один куб, поставленный на другой, а над ним – геометрическая фигура из медной проволоки. А посередине этой сверкающей, упорядоченной комнаты – он сам! Пуаро посмотрел на себя в зеркало. Вот современный Геракл, весьма отличающейся от того неприятного изображения обнаженной фигуры с рельефными мускулами, потрясающей дубинкой. Вместо него – маленькая, компактная фигурка, одетая в подобающую городскую одежду, с усами – с такими усами, какие Геракл и не мечтал отрастить, – пышными, но изысканными.

И все же между этим Эркюлем Пуаро и Гераклом из древнегреческих мифов было одно сходство. Оба они, несомненно, служили орудием избавления мира от бедствий. Каждого из них можно было назвать благодетелем того общества, в котором он жил…

Что сказал доктор Бёртон вчера вечером, когда уходил? «Подвиги Геракла не для вас…»

А вот тут он ошибался, это древнее ископаемое. Геракл должен снова совершить свои подвиги – современный Геракл. Своеобразное и забавное сравнение! За время, оставшееся до его окончательного ухода в отставку, он возьмется за двенадцать дел, не больше и не меньше. И эти двенадцать дел следует отобрать по их сходству с двенадцатью подвигами древнего Геракла. Да, это будет не только забавно, это будет артистично, это будет одухотворенно…

Пуаро взял «Словарь античной литературы» и еще раз погрузился в мифы Древней Греции. Он не собирался слишком точно следовать своему прототипу. Не должно быть никаких женщин, никакой туники Несса. Подвиги, и только подвиги.

Значит, первый подвиг – это немейский лев.

– Немейский лев, – повторил Пуаро, пробуя эти слова на язык.

Естественно, он не надеялся, что появится дело, связанное со львом из плоти и крови. Было бы слишком большим совпадением, если б к нему обратился директор зоосада и попросил решить проблему с участием настоящего льва.

Нет, здесь должны участвовать символы. Первое дело должно касаться какого-нибудь известного общественного деятеля, оно должно быть сенсационным и иметь первостепенную важность! Какой-нибудь выдающийся преступник или, наоборот, человек, который является львом в глазах общества. Какой-нибудь известный писатель, или политик, или художник – или даже член королевской семьи?

Ему понравилась идея о члене королевской семьи…

Он не будет спешить. Он подождет, подождет этого чрезвычайно важного дела, которое станет первым из назначенных им себе Подвигов.

Подвиг первый

Немейский лев

I

– Есть что-нибудь интересное сегодня утром, мисс Лемон? – спросил Пуаро, входя в комнату на следующее утро.

Он доверял мисс Лемон. Она была женщиной, лишенной воображения, но наделенной инстинктом. Все, что мисс Лемон считала стоящим внимания, обычно стоило внимания. Она была прирожденной секретаршей.

– Ничего особенного, месье Пуаро. Есть всего одно письмо, которое, по-моему, может вас заинтересовать. Я положила его сверху.

– И что за письмо? – Он с любопытством шагнул вперед.

– Оно от человека, который хочет, чтобы вы расследовали исчезновение собаки-пекинеса его жены.

Пуаро замер, уже подняв ногу для следующего шага. И с горьким упреком взглянул на мисс Лемон. Она, не заметив этого, уже начала печатать. Эта женщина печатала со скоростью и точностью новейшего танка.

Пуаро был потрясен, потрясен и обижен. Мисс Лемон, компетентная мисс Лемон, его подвела! И это после того сна, который приснился ему прошлой ночью… Он покидал Букингемский дворец, получив личную благодарность Его Величества, как раз когда королевский камердинер вошел с утренним шоколадом!

Слова уже готовы были сорваться с его губ – остроумные, едкие слова. Но он не произнес их, так как мисс Лемон громко и ловко стучала по клавишам и не услышала бы его.

С недовольным ворчанием он взял верхнее письмо из маленькой стопки, лежащей на краю письменного стола.

Да, оно было именно таким, как сказала мисс Лемон, – краткая, неучтивая, деловая просьба. Тема – похищение собаки породы пекинес. Одного из этих избалованных, пучеглазых домашних любимцев богатых женщин. Эркюль Пуаро кривил губы, читая письмо.

В нем не было ничего необычного. Ничего из ряда вон выходящего, кроме… Да-да, кроме одной детали. Мисс Лемон права. В одной маленькой детали действительно было нечто необычное.

Пуаро сел, затем медленно и внимательно перечитал письмо. Это было не то дело, которое ему нужно. Не то дело, которое он себе обещал. Его ни в каком смысле нельзя было считать значительным делом, оно было крайне незначительным. Оно не было – и в этом заключалось главное возражение, – оно не было настоящим подвигом Геракла.

Но, к сожалению, ему стало любопытно…

Да, ему стало любопытно…

Он повысил голос, чтобы мисс Лемон услышала его за стуком своей машинки.

– Позвоните сэру Джозефу Хоггину, – распорядился он, – и договоритесь для меня о встрече в его офисе, как он предлагает.

Как обычно, мисс Лемон была права.

* * *

– Я человек простой, мистер Пуаро, – сказал сэр Джозеф Хоггин.

Эркюль Пуаро сделал правой рукой неопределенный жест. Он выражал (если б вы предпочли придать ему такой смысл) восхищение большими успехами в карьере сэра Джозефа и его скромностью, выраженной таким определением, данным им самому себе. Его также можно было истолковать как любезное отрицание такого утверждения. Во всяком случае, он не выдавал мысли, которая в тот момент занимала главенствующее положение в мозгу у Эркюля Пуаро: что сэр Джозеф, несомненно, не отличается красотой. Сыщик критическим взглядом окинул второй подбородок, маленькие поросячьи глазки, нос картошкой и рот с поджатыми губами. Весь облик собеседника напоминал ему о ком-то или о чем-то, но он пока не мог вспомнить, кто это был или что это было. Что-то смутно зашевелилось в его памяти. Давным-давно… в Бельгии… это имело отношение к мылу…

А сэр Джозеф продолжал:

– Я не признаю никаких экивоков. Всегда говорю напрямик. Большинство людей, мистер Пуаро, бросили бы это дело. Списали бы его, как невозвращенный долг, и забыли о нем. Но это не для Джозефа Хоггина. Я богатый человек – и, так сказать, двести фунтов для меня ничего не значат…

Пуаро быстро прервал его:

– Я вас поздравляю.

– А?

Сэр Джозеф замолчал. Его маленькие глазки еще больше прищурились. Наконец он резко произнес:

– Я не хочу сказать, что имею привычку разбрасываться деньгами. Я плачу за то, что мне нужно. Но плачу рыночную стоимость – не больше.

– Вы знаете, что я беру большой гонорар? – спросил Пуаро.

– Да-да. Но это дело очень небольшое, – ответил сэр Джозеф и хитро посмотрел на него.

Эркюль Пуаро пожал плечами:

– Я не торгуюсь. Я – эксперт. За услуги эксперта нужно платить.

Сэр Джозеф откровенно сказал:

– Я знаю, что вы самый лучший в подобных делах. Я навел справки, и мне сказали, что вы самый лучший из имеющихся специалистов. Я намерен добраться до самого дна этого дела и не пожалею никаких расходов. Вот почему я попросил вас приехать ко мне.

– Вам повезло, – заметил Пуаро.

– А? – снова произнес сэр Джозеф.

– Очень повезло, – твердо произнес сыщик. – Скажу без ложной скромности: я достиг вершины своей карьеры. Очень скоро я намерен уйти на покой – поселиться в деревне, иногда путешествовать, чтобы повидать мир, а также, возможно, возделывать свой сад, обратив особое внимание на улучшение сорта кабачков. Великолепные овощи, но им недостает аромата… Однако дело не в этом. Я просто хотел объяснить, что перед отставкой я поставил себе определенную задачу. Я решил взяться за двенадцать дел – не больше и не меньше. Совершить самостоятельно назначенные себе «подвиги Геракла», если можно их так назвать. Ваше дело, сэр Джозеф, – первое из двенадцати. К нему меня привлекла его поразительная незначительность.

– Значительность?

– Незначительность, я сказал. Меня привлекали к расследованию различных дел: убийств, необъяснимых смертей, грабежей, краж драгоценностей. Но впервые меня попросили применить мой талант, чтобы раскрыть похищение пекинеса.

– Вы меня удивляете! – проворчал сэр Джозеф. – Я считал, что к вам без конца пристают женщины с просьбами найти своих любимых собачек.

– Да, конечно. Но впервые меня нанимает по такому делу супруг.

Маленькие глазки сэра Джозефа прищурились; он с уважением посмотрел на Пуаро.

– Я начинаю понимать, почему мне вас рекомендовали. Вы хитрый человек, мистер Пуаро.

Сыщик тихо произнес:

– Прошу вас теперь изложить мне факты этого дела. Когда исчезла собака?

– Ровно неделю назад.

– И ваша жена теперь просто вне себя, я полагаю?

Сэр Джозеф удивленно посмотрел на него:

– Вы не понимаете. Собаку вернули.

– Вернули? Тогда, позвольте спросить, какова моя роль в этом деле?

Хоггин сильно покраснел.

– Потому что будь я проклят, если дам себя обжулить! Послушайте, мистер Пуаро, я вам расскажу всю эту историю. Пса украли неделю назад – стащили в Кенсингтонском саду, где он гулял с компаньонкой моей жены. На следующий день у жены потребовали двести фунтов. Подумать только – двести фунтов! За этого проклятого, вечно тявкающего маленького негодяя, который вечно лезет под ноги!

– Вы, естественно, не одобрили выплату такой суммы? – уточнил Пуаро.

– Конечно, не одобрил… вернее, не одобрил бы, если б что-то об этом знал! Милли – моя жена – хорошо это понимала. Она ничего не сказала мне. Просто отослала деньги – в купюрах по одному фунту, как потребовали, – на указанный адрес.

– И собаку вернули?

– Да. В тот же вечер раздался звонок в дверь, и этот маленький негодяй сидел на пороге. И вокруг не было ни души.

– Прекрасно. Продолжайте.

– Потом, конечно, Милли призналась, что она сделала, и я немного вышел из себя. Однако через какое-то время успокоился. В конце концов, все уже было сделано, и нельзя требовать от женщины, чтобы она проявила здравый смысл. Смею сказать, я так и оставил бы все это, если б не встретил в клубе старого Сэмюэлсона.

– Да?

– Будь все проклято, это, должно быть, настоящее мошенничество! Точно то же самое случилось и с ним. Триста фунтов они выманили у его жены! Ну, это было уже слишком. Я решил, что негодяев нужно остановить. И послал за вами.

– Но, несомненно, сэр Джозеф, правильнее – и намного дешевле – было бы послать за полицией?

Хоггин потер нос.

– Вы женаты, мистер Пуаро?

– Увы, – ответил сыщик. – Не имею этого счастья.

– Гм, – хмыкнул сэр Джозеф. – Не знаю, как насчет счастья, но если б вы были женаты, то знали бы, что женщины – странные создания. Моя жена устроила истерику при одном упоминании о полиции: она вбила себе в голову, что с ее драгоценным Шань Туном что-нибудь случится, если я к ним обращусь. И слышать об этом не хотела; и могу сказать, что ей не слишком понравилась даже идея пригласить вас. Но я держался твердо, и она в конце концов сдалась. Однако имейте в виду, ей это не нравится.

– Ситуация, как я вижу, деликатная, – мягко произнес Пуаро. – Может быть, я могу побеседовать с вашей женой и узнать дальнейшие подробности от нее, одновременно заверив ее в том, что ее собаке ничего не грозит?

Сэр Джозеф кивнул и, встав, сказал:

– Я сейчас же отвезу вас на машине.

II

В большой, жарко натопленной, красиво обставленной гостиной сидели две женщины.

Когда вошли сэр Джозеф и Эркюль Пуаро, маленький пекинес бросился вперед с яростным лаем и завертелся в опасной близости от щиколоток Пуаро.

– Шань, Шань, иди сюда. Иди к маме, красавчик… Возьмите его на руки, мисс Карнаби.

Вторая женщина поспешно подошла, а Эркюль Пуаро пробормотал:

– Действительно, настоящий лев.

Слегка задыхаясь, захватившая в плен Шань Туна женщина согласилась с ним:

– Да, правда, он такой хороший сторожевой пес… Ничего и никого не боится. Умный мальчик.

Представив женщинам Пуаро, сэр Джозеф сказал:

– Ну, мистер Пуаро, я вас покину, чтобы вы могли работать.

И, коротко кивнув, он вышел из комнаты.

Леди Хоггин была полной женщиной, раздражительной на вид, с окрашенными хной рыжими волосами. Ее компаньонка, суетливая мисс Карнаби, пухлое, дружелюбное создание лет сорока-пятидесяти, с большой почтительностью относилась к леди Хоггин и явно боялась ее до смерти.

– А теперь расскажите мне, леди Хоггин, обо всех обстоятельствах этого чудовищного преступления, – предложил Пуаро.

Женщина вспыхнула:

– Я очень рада, что вы это сказали, мистер Пуаро. Потому что это настоящее преступление. Пекинесы ужасно чувствительны, как дети. Бедняжка Шань Тун мог умереть от одного испуга.

Мисс Карнаби, слегка задыхаясь, поддержала ее:

– Да, это было безнравственно, безнравственно!

– Сообщите мне факты, прошу вас.

– Ну, вот как это было. Шань Тун гулял в парке с мисс Карнаби…

– Ох да, это была целиком моя вина, – подхватила компаньонка. – Как я могла быть такой глупой, такой беспечной…

– Не хочу вас упрекать, мисс Карнаби, – ядовито сказала леди Хоггин, – но я действительно считаю, что вы могли бы проявить большую бдительность.

Пуаро перевел взгляд на компаньонку:

– Что произошло?

Мисс Карнаби разразилась многословной и взволнованной речью:

– Ну, это было ужасно необычно! Мы прошлись вдоль клумб – Шань Тун был на поводке, разумеется, он уже немного побегал по травке, – и я только собиралась повернуть обратно и отправиться домой, как мое внимание привлек младенец в коляске. Такой милый младенец, он улыбался мне, прелестные розовые щечки и такие кудряшки… Я просто не могла устоять и не заговорить с няней, не спросить, сколько ему. Она сказала – семнадцать месяцев, и я уверена, я поговорила с ней всего минуту или две, а потом вдруг посмотрела вниз, и Шаня там уже не было. Поводок просто перерезали…

– Если б вы с должным вниманием относились к своим обязанностям, – заметила леди Хоггин, – никто не смог бы подкрасться и перерезать этот поводок.

Кажется, мисс Карнаби готова была расплакаться. Пуаро поспешно вмешался:

– И что произошло дальше?

– Ну, конечно, я искала повсюду. И звала! Я спросила смотрителя парка, не видел ли он человека, несущего пекинеса, но смотритель не заметил ничего подобного. Я не знала, что делать, и продолжала искать, но в конце концов мне пришлось вернуться домой…

Тут мисс Карнаби замолчала. Пуаро хорошо представил себе сцену, которая ждала ее дома.

– А потом вы получили письмо? – спросил он.

Рассказ продолжила леди Хоггин:

– С первой почтой на следующее утро. В нем говорилось, что если я хочу увидеть Шань Туна живым, я должна послать двести фунтов в однофунтовых банкнотах в незарегистрированной посылке на имя капитана Кёртиса по адресу Блумсбери-Роуд-сквер, тридцать восемь. И если деньги будут помечены полицией или мы сообщим полиции, тогда Шань Туну отрежут уши и хвост!

Мисс Карнаби зашмыгала носом.

– Какой ужас! – пробормотала она. – Как люди могут быть такими извергами!

Леди Хоггин продолжила:

– В нем было сказано, что, если я отправлю деньги сразу же, Шань Туна вернут в тот же вечер живым и невредимым, но если… если я потом пойду в полицию, именно Шань Тун за это поплатится…

Мисс Карнаби прошептала сквозь слезы:

– О господи, я так боюсь этого даже сейчас… Конечно, месье Пуаро – не совсем полицейский…

– Поэтому вы понимаете, мистер Пуаро, – с тревогой сказала леди Хоггин, – вам придется быть очень осторожным.

Сыщик быстро ее успокоил:

– Но я ведь не из полиции. Я наведу справки очень тихо, очень тактично. Можете быть уверены, леди Хоггин, что Шань Туну ничего не грозит. Это я вам гарантирую.

Обе дамы, казалось, почувствовали облегчение, услышав это волшебное слово.

– У вас есть это письмо? – продолжил Пуаро.

Леди Хоггин покачала головой:

– Нет, мне было велено вложить его в пакет с деньгами.

– Вы так и сделали?

– Да.

– Гм… жалко.

Мисс Карнаби весело сказала:

– Но у меня остался собачий поводок. Принести его?

Она вышла из комнаты. Пуаро воспользовался ее отсутствием, чтобы задать несколько относящихся к делу вопросов.

– Эйми Карнаби?.. О, с ней всё в порядке. Добрая душа, хоть и глупая, конечно. У меня было несколько компаньонок, и все они были полными дурами. Но Эйми предана Шань Туну, и она была очень расстроена всем этим происшествием – и не зря: болтала с гуляющими в парке няньками и не обращала внимания на моего маленького любимца! Эти старые девы все одинаковы – превращаются в идиоток при виде младенцев! Нет, я совершенно уверена, что она не имеет к этому никакого отношения.

– Это кажется мне маловероятным, – согласился Пуаро. – Но так как собака исчезла, когда она ее выгуливала, следует быть совершенно уверенным в ее честности. Она давно у вас работает?

– Почти год. У нее были отличные рекомендации. Она работала у старой леди Хартингфилд до ее смерти… по-моему, лет десять. А после этого некоторое время ухаживала за сестрой-инвалидом. Она превосходное существо – но полная дура, как я уже сказала.

Эйми Карнаби вернулась через минуту, запыхавшись, и со всей торжественностью вручила Пуаро разрезанный собачий поводок, с надеждой глядя на сыщика.

Эркюль Пуаро внимательно его осмотрел.

– Mais oui[7], – сказал он. – Он перерезан, без сомнения.

Две женщины с надеждой ждали.

– Я его возьму, – сказал сыщик и торжественно положил поводок в карман.

У обеих женщина вырвался вздох облегчения. Он явно сделал то, что от него ожидали.

III

Эркюль Пуаро не привык оставлять что-то непроверенным.

Хотя на первый взгляд вероятность того, что мисс Карнаби окажется не такой глупой и бестолковой женщиной, какой выглядит, была невелика, Пуаро тем не менее удалось поговорить с довольно неприятной дамой, племянницей покойной леди Хартингфилд.

– Эта Карнаби? – спросила мисс Малтраверс. – Конечно, очень хорошо ее помню. Она добрая душа и полностью устраивала тетю Джулию. Очень любит собак и отлично читает вслух. К тому же тактична, никогда не спорит с инвалидом… Что с ней случилось? Надеюсь, ничего плохого. Я дала ей рекомендацию примерно год назад, для какой-то женщины, ее имя начинается с буквы «Х»…

Пуаро поспешно объяснил, что мисс Карнаби все еще на прежней работе. Были небольшие неприятности, сказал он, связанные с пропавшей собакой.

– Эйми Карнаби очень любит собак. У моей тети был пекинес. Она оставила его мисс Карнаби, когда умерла, и та очень его любила. Думаю, она очень горевала, когда собачка умерла… О да, она добрая душа. Конечно, ее не назовешь интеллектуалкой…

Эркюль Пуаро согласился, что мисс Карнаби, вероятно, нельзя назвать интеллектуальной личностью.

Его следующим шагом было найти смотрителя парка, с которым миссис Карнаби разговаривала в тот роковой день. Это не представило большой трудности. Смотритель запомнил тот инцидент.

– Дама средних лет, довольно полная; она была очень взволнована – потеряла своего пекинеса… Ее внешность мне хорошо знакома: она почти каждый день приводит сюда этого пса. Я видел, как она пришла с ним… Да, так эта дама была необычайно взволнована, когда потеряла его. Прибежала ко мне и спросила, не видел ли я кого-нибудь с таким пекинесом… Что за странный вопрос! Могу вам сказать, что здесь полно собак всевозможных пород: терьеры, пекинесы, таксы, даже борзые, каких только нет… Вряд ли я отличил бы одного пекинеса от другого.

Эркюль Пуаро задумчиво кивнул и отправился на Блумсбери-Роуд-сквер, 38.

Дома номер 38, 39 и 40 вместе были объединены под названием «Частный отель “Балаклава”». Пуаро поднялся по ступенькам и распахнул входную дверь. Внутри его приветствовал сумрак и запах вареной капусты, смешанный с оставшимся после завтрака запахом копченой селедки. Слева от сыщика стоял стол из красного дерева с печального вида хризантемой в горшке. Над столом висела большая, обитая сукном полка, куда клали письма. Пуаро несколько минут задумчиво смотрел на эту полку, потом толкнул дверь справа. Она вела в помещение вроде гостиной, с маленькими столиками и так называемыми мягкими креслами, обтянутыми кретоном с унылым узором. Три пожилые дамы и один сурового вида старый джентльмен подняли головы и с ненавистью уставились на незваного пришельца. Эркюль Пуаро покраснел и удалился.

Он пошел дальше по коридору и подошел к лестнице. Направо коридор под прямым углом вел, очевидно, в столовую. Немного дальше по этому коридору была дверь с надписью «Офис».

Пуаро постучал в нее. Не получив ответа, он открыл дверь и заглянул внутрь. В комнате стоял большой письменный стол, заваленный бумагами, но никого не было видно. Сыщик вышел, снова закрыл дверь и вошел в столовую.

Грустного вида девушка в грязном переднике шаркающей походкой ходила по комнате с корзинкой ножей и вилок, которые выкладывала на столики.

– Простите, – извинился Эркюль Пуаро, – но не могу ли я видеть заведующую?

Девушка взглянула на него тусклыми глазами и ответила:

– Не знаю, эт точно.

– В офисе никого нет, – сказал Пуаро.

– Ну, я не знаю, где она может быть, эт точно.

– Может быть, – терпеливо и настойчиво произнес сыщик, – вы можете это выяснить?

– Ну, посмотрим, что я смогу сделать.

Пуаро поблагодарил ее и снова вышел в прихожую, не рискуя встретить злобные взгляды обитателей гостиной. Он смотрел на обитую сукном стойку для писем, когда шуршание и сильный запах девонширских фиалок возвестили о появлении заведующей.

Миссис Харт была сама любезность.

– Мне так жаль, что вы не нашли меня в офисе, – воскликнула она. – Вы спрашивали комнаты?

– Не совсем так, – тихо ответил Эркюль Пуаро. – Я хотел узнать, не проживал ли здесь недавно один из моих друзей. Некий капитан Кёртис.

– Кёртис! – воскликнула миссис Харт. – Капитан Кёртис? Погодите, где я слышала это имя?

Пуаро ей не помог. Она раздраженно покачала головой.

– Значит, у вас здесь не живет капитан Кёртис? – уточнил сыщик.

– В последнее время – точно нет. И все-таки, знаете, это имя мне, безусловно, знакомо… Вы можете описать своего друга?

– Это было бы сложно. Полагаю, – продолжал он, – иногда бывает так, что сюда приходят письма на имя людей, которые фактически не живут здесь?

– Конечно, такое случается.

– Что вы делаете с такими письмами?

– Ну, мы храним их некоторое время… Понимаете, это может означать, что данный человек скоро приедет сюда. Конечно, если письмо или посылка здесь уже долго, невостребованные, их возвращают на почту.

Эркюль Пуаро задумчиво кивнул:

– Я понимаю. – И прибавил: – Дело в том, что я послал моему другу сюда письмо…

Лицо миссис Харт прояснилось.

– Это все объясняет. Я, должно быть, заметила это имя на конверте. Но у нас останавливается или бывает проездом так много бывших военных… Сейчас посмотрю. – Она глянула на полку.

– Его сейчас там нет, – сказал Эркюль Пуаро.

– Наверное, его вернули почтальону. Мне очень жаль. Ничего важного, надеюсь?

– Нет-нет, письмо было совсем не важное.

Когда он пошел к выходу, миссис Харт, окутанная своим резким запахом фиалок, последовала за ним:

– Если ваш друг приедет…

– Это очень маловероятно. Должно быть, я ошибся.

– Наши расценки, – сказала миссис Харт, – весьма умеренные. В стоимость номера входит кофе после обеда. Я бы хотела, чтобы вы взглянули на пару наших номеров…

Эркюль Пуаро с трудом спасся бегством.

IV

Гостиная миссис Сэмюэлсон была более просторной, более богато обставленной, и центральное отопление в ней было включено на еще большую мощность, чем у леди Хоггин. Эркюль Пуаро с трудом пробирался среди позолоченных столиков и больших скульптур.

Миссис Сэмюэлсон ростом была выше леди Хоггин, и ее волосы были обесцвечены перекисью водорода. Ее пекинеса звали Нанки Пу. Его выпученные глазки с вызовом смотрели на Эркюля Пуаро. Мисс Кебл, компаньонка миссис Сэмюэлсон, оказалась худой и тощей в тех местах, где мисс Карнаби была пухлой, но она так же много говорила и слегка задыхалась. Ее тоже обвинили в исчезновении Нанки Пу.

– Но, правда, мистер Пуаро, это было совершенно удивительно. Все случилось в одну секунду. У входа в «Хэрродс»[8]. Одна няня спросила у меня, который час…

– Няня? – перебил ее Пуаро. – Больничная няня?

– Нет-нет, няня ребенка. И малыш у нее такой славный! Просто прелесть! Такие милые розовые щечки… Говорят, младенцы в Лондоне не выглядят здоровыми, но я уверена…

– Элен, – одернула ее миссис Сэмюэлсон.

Мисс Кебл покраснела, запнулась и умолкла.

Миссис Сэмюэлсон колко сказала:

– И пока мисс Кебл склонялась над детской коляской, которая не имела к ней никакого отношения, этот наглый негодяй перерезал поводок Нанки Пу и ушел с ним.

Мисс Кебл пробормотала сквозь слезы:

– Все произошло в одну секунду. Я оглянулась, а дорогой мальчик исчез, у меня в руке остался только обрывок поводка… Может быть, вы хотите посмотреть на поводок, мистер Пуаро?

– Ничуть, – поспешно возразил сыщик. У него не было намерения собирать коллекцию перерезанных собачьих поводков. – Как я понимаю, – продолжал он, – вскоре после этого вы получили письмо…

История развивалась точно так же, как и первая: письмо, угрозы отрезать уши и хвост Нанки Пу. Только два момента отличались: потребовали другую сумму денег – 300 фунтов – и указали другой адрес, на который ее нужно будет послать. На этот раз – коммандеру Блэкли, в отель «Хэррингтон», Кенсингтон, Клонмел-Гарденс, 76.

Миссис Сэмюэлсон продолжала:

– Когда Нанки Пу благополучно вернулся домой, я сама пошла туда, мистер Пуаро. В конце концов, триста фунтов – это триста фунтов.

– Несомненно.

– Самое первое, что я увидела, было мое письмо с деньгами на чем-то вроде стойки в холле. Пока ждала хозяйку, я сунула его в свою сумку. К сожалению…

– К сожалению, – перебил Пуаро, – когда вы его открыли, в нем оказались только чистые листы бумаги.

– Откуда вы знаете? – Миссис Сэмюэлсон в изумлении посмотрела на него.

Сыщик пожал плечами:

– Очевидно, chere madamе[9], вор непременно забрал бы деньги до того, как вернул собаку. Затем он заменил банкноты чистой бумагой и вернул письмо на полку, чтобы его отсутствие не заметили.

– Там никогда не останавливался человек по имени коммандер Блэкли.

Пуаро улыбнулся.

– И конечно, мой муж был очень возмущен всей этой историей. Он просто вышел из себя от ярости!

– Вы не… э… проконсультировались с ним перед тем, как отправили деньги? – осторожно спросил Пуаро.

– Конечно, нет, – решительно ответила миссис Сэмюэлсон.

Пуаро вопросительно посмотрел на нее.

– Я бы не стала так рисковать, – объяснила дама. – Мужчины столь странно ведут себя, когда речь идет о деньгах… Джейкоб стал бы настаивать, чтобы мы обратились в полицию. Я не могла так рисковать. Мой бедный дорогой Нанки Пу… С ним могло случиться все что угодно! Конечно, потом мне пришлось сказать мужу, потому что я должна была объяснить, почему у меня перерасход в банке.

– Именно так, именно так, – пробормотал Пуаро.

– И я никогда не видела его таким сердитым. Мужчины, – сказала миссис Сэмюэлсон, поправляя свой красивый бриллиантовый браслет и поворачивая кольца на пальцах, – только о деньгах и думают.

V

Эркюль Пуаро поднялся на лифте в офис к сэру Джозефу Хоггину. Он передал свою карточку, и ему сообщили, что сэр Джозеф в данный момент занят, но скоро его примет. Наконец из кабинета сэра Джозефа выплыла высокомерная блондинка с охапкой бумаг. Проходя мимо, она бросила на своеобразного маленького человека презрительный взгляд.

Сэр Джозеф сидел за громадным письменным столом из красного дерева. На его подбородке виднелся след губной помады.

– Ну, мистер Пуаро, садитесь. У вас есть для меня новости?

– Все это дело отличается приятной простотой. В каждом случае деньги посылали в один из частных отелей или в меблированные комнаты, где нет швейцара и дежурного администратора и где сменяется множество постояльцев, среди которых довольно много бывших военных. Нет ничего легче – для кого угодно, – чем войти туда, забрать письмо с полки и либо унести его, либо вынуть из него деньги и заменить их простой бумагой. Следовательно, в любом случае след резко упирается в стену.

– Вы хотите сказать, что понятия не имеете, кто этот человек?

– У меня есть определенные мысли, да. Потребуется несколько дней, чтобы их проверить.

Сэр Джозеф с любопытством посмотрел на него.

– Хорошая работа. Тогда, когда вам будет о чем мне сообщить…

– Я приду с этим к вам домой.

– Если вы доберетесь до самой сути дела, это будет очень хорошая работа, – заключил сэр Джозеф.

– Вопрос о неудаче не стоит, – ответил сыщик. – У Эркюля Пуаро неудач не бывает.

Сэр Джозеф Хоггин посмотрел на маленького человечка и улыбнулся.

– Уверены в себе, а? – спросил он.

– Для этого есть все основания.

– Ладно, ладно. – Сэр Джозеф откинулся на спинку стула. – Гордыня до добра не доводит, как вам известно.

VI

Сидя у электрического обогревателя и ощущая удовлетворение от аккуратного геометрического узора решетки, Эркюль Пуаро инструктировал своего камердинера, мастера на все руки.

– Вы понимаете, Джордж?

– Полностью, сэр.

– Вероятнее всего, квартира или маленький дом. И он будет находиться в границах определенного района. К югу от парка, к востоку от Кенсингтонской церкви, к западу от Кенсингтонских казарм и к северу от Фулхэм-роуд.

– Я все понял, сэр.

– Любопытное дельце, – пробормотал Пуаро. – Здесь все свидетельствует о явном таланте организатора. И здесь есть, конечно, удивительная незаметность главного актера – самого «немейского льва», если я могу его так обозначить. Да, интересное дельце… Я мог бы пожелать себе большей симпатии к своему клиенту, но он, к несчастью, очень похож на одного фабриканта мыла из Льежа, который отравил свою жену, чтобы жениться на блондинке-секретарше. Одно из моих первых успешных дел.

Джордж покачал головой и мрачно сказал:

– Эти блондинки, сэр, от них много неприятностей.

VII

Прошло три дня, и неоценимый Джордж доложил:

– Вот адрес, сэр.

Эркюль Пуаро взял протянутый ему клочок бумаги.

– Отлично, мой добрый Джордж. А какой день недели?

– По четвергам, сэр.

– По четвергам… А сегодня четверг – очень удачно. Поэтому не нужно откладывать.

Через двадцать минут Пуаро поднимался по лестнице мрачного многоквартирного дома на задворках небольшой улицы, выходящей на более фешенебельную улицу. Квартира номер 10 в Робинсон-мэншнс находилась на четвертом и последнем этаже, а лифт отсутствовал. Пуаро с трудом поднимался все выше и выше по узкой винтовой лестнице.

На верхней площадке он остановился, чтобы отдышаться, и из-за двери квартиры номер 10 в тишине раздался новый звук: резкий лай собаки.

Эркюль Пуаро с легкой улыбкой кивнул и нажал кнопку звонка квартиры номер 10.

Лай зазвучал с удвоенной силой, к двери приближались шаги, она распахнулась…

Мисс Эйми Карнаби отступила назад, ее рука взлетела к пышному бюсту.

– Вы позволите мне войти? – спросил Пуаро и вошел, не дожидаясь ответа.

Справа открытая дверь вела в гостиную, и он вошел. За ним, словно во сне, следовала мисс Карнаби.

Комната оказалась очень маленькая и чересчур заставленная мебелью. Среди мебели можно было обнаружить человеческое существо – старую женщину, лежащую на диване, придвинутом к газовому камину. Когда вошел Пуаро, с дивана спрыгнул пекинес и, двинувшись вперед, еще несколько раз с подозрением гавкнул.

– Ага, – произнес Пуаро. – Главный актер! Я тебя поздравляю, мой дружок.

Он нагнулся, протягивая руку. Пес понюхал его, его умные глаза пристально смотрели в лицо человека.

– Значит, вы знаете? – слабо прошептала мисс Карнаби.

Эркюль Пуаро кивнул.

– Да, знаю. – Он посмотрел на женщину на диване. – Ваша сестра, полагаю?

– Да, – автоматически ответила мисс Карнаби. – Эмили, это… это мистер Пуаро.

Эмили Карнаби охнула.

– Огастес… – позвала Эйми.

Пекинес посмотрел в ее сторону, вильнул хвостом, потом возобновил изучение руки Пуаро. Его хвост снова слабо шевельнулся.

Сыщик осторожно поднял собачку на руки и сел, держа Огастеса на коленях.

– Итак, я поймал немейского льва, – сказал он. – Моя задача выполнена.

– Вы действительно всё знаете? – спросила Эйми Карнаби сухим и жестким голосом.

Пуаро снова кивнул:

– Думаю, да. Вы организовали этот бизнес – с помощью Огастеса. Вы вели собаку своей хозяйки на обычную прогулку, приводили ее сюда и шли в парк с Огастесом. Смотритель парка видел вас вместе с пекинесом, как обычно. Та няня, если б когда-нибудь нашли эту девушку, тоже подтвердила бы, что с вами был пекинес, когда вы с нею разговаривали. Во время разговора вы перереза́ли поводок, и Огастес, обученный вами, сразу же убегал – и бежал прямо домой. Через несколько минут вы поднимали тревогу и кричали, что собаку украли.

Воцарилось молчание. Затем мисс Карнаби выпрямилась с достоинством, внушающим уважение, и сказала:

– Да. Все это совершенно верно. Мне… мне нечего сказать.

Женщина-инвалид, лежащая на диване, тихо заплакала.

– Совсем нечего, мадемуазель? – спросил Пуаро.

– Нечего, – ответила мисс Карнаби. – Я была воровкой, и теперь меня разоблачили.

– Вам нечего сказать в свое собственное оправдание? – тихо уточнил сыщик.

На белых щеках Эйми Карнаби внезапно проступили красные пятна.

– Я… я не жалею о том, что сделала. Я думаю, вы добрый человек, мистер Пуаро, и что вы, возможно, поймете… Видите ли, я так ужасно боялась…

– Боялись?

– Да, наверное, джентльмену трудно это понять. Но, видите ли, я совсем не умная женщина, ничему не училась, я старею – и я так боюсь будущего… Я не смогла ничего отложить на черный день, да и как бы я смогла, ведь надо было ухаживать за Эмили… И когда я стану еще более старой и неловкой, я никому не буду нужна. Всем нужны более молодые и быстрые. Я… я знала много таких, как я: ты никому не нужна, и живешь в одной комнате, и не можешь позволить себе иметь камин и как-то согреться, и у тебя мало еды, и, в конце концов, ты даже не в состоянии платить за свою комнату… Есть, конечно, дома для престарелых, но попасть туда не так-то просто, если у тебя нет влиятельных друзей. А у меня их нет. Многие другие женщины в таком же положении, как и я: бедные компаньонки, необученные, бесполезные женщины, которым нечего ждать в будущем, кроме смертельного страха…

Ее голос задрожал.

– И поэтому некоторые из нас… объединились, и… я это придумала. Меня навел на эту мысль Огастес. Видите ли, для большинства людей один пекинес ничем не отличается от другого – точно так же, как для нас китайцы. В действительности, конечно, это смехотворно. Никто, кто в них разбирается, не мог бы принять Огастеса за Нанки Пу, или Шань Туна, или любого другого пекинеса. Во-первых, он гораздо умнее и намного красивее, но, как я сказала, для большинства людей пекинес – это просто пекинес. Огастес навел меня на эту мысль. И еще то обстоятельство, что так много богатых женщин заводят пекинесов…

– Должно быть, это весьма прибыльный рэкет! – с легкой улыбкой произнес Пуаро. – Сколько человек в вашей… шайке? Или, возможно, мне лучше спросить, как часто ваши предприятия проходили успешно?

Мисс Карнаби просто ответила:

– Шань Тун был шестнадцатым.

Эркюль Пуаро приподнял брови.

– Я вас поздравляю. У вас, должно быть, просто отличная организация.

– Эйми всегда была хорошим организатором, – сказала Эмили Карнаби. – Наш отец – он был викарием в Келлингтоне, в Эссексе, – всегда говорил, что Эйми просто гений планирования. Она всегда занималась организацией мероприятий, благотворительных базаров и тому подобного.

Пуаро слегка поклонился:

– Я согласен. В качестве преступницы, мадемуазель, вы в первых рядах.

– Преступница! – воскликнула Эйми Карнаби. – О господи, наверное, так и есть… Но… но я никогда не чувствовала себя преступницей.

– А кем вы себя чувствовали?

– Конечно, вы совершенно правы. Я нарушала закон. Но, видите ли, как мне объяснить… Почти все эти женщины, которые нас нанимают, такие грубые и неприятные. Леди Хоггин, например… все равно, что она мне говорит. Недавно она сказала, что ее тоник имеет неприятный вкус, и практически обвинила меня в том, что я что-то в него подмешала. И тому подобные вещи. – Мисс Карнаби покраснела. – Это очень неприятно. А от того, что нельзя ничего ответить или возразить, еще обиднее, если вы меня понимаете.

– Я вас понимаю, – согласился Эркюль Пуаро.

– И видеть, как напрасно расходуются деньги, – это так огорчает… А сэр Джозеф, он иногда описывал свой удачный ход в Сити, который казался мне – конечно, я понимаю, что у меня женские мозги, я не разбираюсь в финансах – совершенно бесчестным. Понимаете, мистер Пуаро, все это… все это выбивало меня из колеи, и я думала, что отобрать немного денег у этих людей, которые даже не заметят их отсутствия и которые получили их не слишком честным путем, – ну, мне это не казалось нехорошим.

– Современный Робин Гуд!.. – тихо пробормотал Пуаро. – Скажите мне, мисс Карнаби, вам когда-нибудь приходилось осуществлять те угрозы, о которых вы писали в своих письмах?

– Угрозы?

– Вам когда-нибудь приходилось увечить животных так, как вы описывали?

Мисс Карнаби с ужасом посмотрела на него:

– Разумеется, мне и в голову не приходило сделать что-то подобное! Это было просто… художественное преувеличение.

– Очень художественное. И оно работало.

– Конечно, я знала, что оно сработает. Я знаю, как бы сама отнеслась к угрозе в адрес Огастеса; и потом, мне ведь надо было сделать так, чтобы эти женщины ни о чем не рассказали своим мужьям, пока все не закончится. Этот план каждый раз прекрасно срабатывал. В девяти случаях из десяти письмо с деньгами отдавали компаньонке, чтобы та отнесла его на почту. Мы обычно вскрывали его с помощью пара, вынимали деньги и заменяли их бумагой. Один или два раза женщина отправила его сама. Тогда, конечно, компаньонке пришлось пойти в отель и взять письмо со стойки. Но это тоже было очень просто.

– А какова роль няни? Это всегда была няня?

– Ну, видите ли, мистер Пуаро, старые девы, как известно, до глупости сентиментально относятся к младенцам. Поэтому то, что они поглощены ребенком и ничего не замечают, выглядит естественным.

Сыщик вздохнул:

– Ваши психологические обоснования превосходны, у вас первоклассная организация, и вы к тому же очень хорошая актриса. Ваша актерская игра в тот день, когда я разговаривал с леди Хоггин, была безупречной. Никогда не думайте о себе плохо, мисс Карнаби. Возможно, вас можно назвать женщиной без образования, но с вашими мозгами и с вашей смелостью всё в порядке.

– И все же вы меня разоблачили, мистер Пуаро, – ответила Эйми со слабой улыбкой.

– Только я. Это было неизбежно! Когда я беседовал с миссис Сэмюэлсон, я понял, что похищение Шань Туна – одно из целой серии. Я уже знал, что вам когда-то оставили в наследство пекинеса и что у вас есть сестра-инвалид. Мне нужно было лишь попросить своего неоценимого слугу поискать маленькую квартирку в определенном радиусе, где живет дама-инвалид с собакой-пекинесом и сестрой, навещающей ее раз в неделю в свой выходной день. Это было просто.

Эйми Карнаби выпрямилась.

– Вы были очень добры. Это дает мне смелость попросить вас об одном одолжении. Я понимаю, что не могу избежать наказания за то, что я делала. Меня отправят в тюрьму, полагаю. Но если можно, месье Пуаро, мне бы хотелось избежать огласки. Это так огорчительно для Эмили и для тех немногих людей, которые знали нас в прежние времена… Наверное, невозможно сесть в тюрьму под чужим именем? Или очень нехорошо просить об этом?

– Думаю, я смогу сделать больше. Но сначала я должен дать ясно понять одну вещь. Это вымогательство должно прекратиться. Собаки больше не должны исчезать. Со всем этим покончено!

– Да! Ох, да!

– И деньги, которые вы выманили у леди Хоггин, нужно вернуть.

Эйми Карнаби пересекла комнату, открыла ящик бюро и вернулась с пачкой банкнот, которую вручила Пуаро.

– Я сегодня собиралась внести их в общий фонд.

Пуаро взял деньги и пересчитал их. Потом встал.

– Думаю, мне удастся убедить сэра Джозефа не доводить дело до суда, мисс Карнаби.

– О, месье Пуаро!

Эйми Карнаби захлопала в ладоши. Эмили вскрикнула от радости. Огастес залаял и завилял хвостом.

– Что касается тебя, дружок, – сказал Пуаро, обращаясь к нему, – есть одна вещь, которой ты мог бы со мной поделиться. Это твоя мантия невидимости, которая мне необходима. Во всех этих случаях никто ни на мгновение не заподозрил, что тут участвует вторая собака. Огастес обладает львиной шкурой невидимки.

– Конечно, мистер Пуаро. Легенда гласит, что пекинесы когда-то были львами; и у них по-прежнему сердце льва!

– Огастес, полагаю, и есть тот пес, которого оставила вам леди Хартингфилд и который якобы умер? Вы никогда не боялись, что он не дойдет домой, один, сквозь уличное движение?

– О нет, месье Пуаро, Огастес очень умный. Умеет правильно переходить дорогу… я хорошо его обучила. Он даже усвоил принцип одностороннего движения.

– В таком случае, – сказал Эркюль Пуаро, – он превосходит большинство людей.

VIII

Сэр Джозеф принял сыщика в кабинете.

– Ну, мистер Пуаро? Вы хвалились не напрасно?

– Позвольте сначала задать вам вопрос, – сказал Эркюль Пуаро, усаживаясь. – Я знаю, кто преступник, и думаю, смогу представить достаточно доказательств, чтобы осудить этого человека. Но в этом случае я сомневаюсь, вернете ли вы когда-нибудь свои деньги.

– Не получу своих денег? – Хоггин побагровел.

Эркюль Пуаро продолжал:

– Но я не полицейский. В данном случае я действую исключительно в ваших интересах. Думаю, я мог бы вернуть ваши деньги в целости, если не будет судебного преследования.

– Э?.. – произнес сэр Джозеф. – Об этом надо немного поразмыслить.

– Решение целиком зависит от вас. Строго говоря, я полагаю, что вам следует подать в суд, в интересах общества. Большинство людей так сказали бы.

– Еще бы! – резко возразил Хоггин. – Ведь пропали не их деньги. Больше всего я ненавижу, когда меня надувают. Меня еще ни разу никто не надул безнаказанно.

– Тогда что вы решаете?

Сэр Джозеф стукнул кулаком по столу:

– Я возьму деньги! Никто не скажет, что увел у меня двести фунтов моих денег.

Эркюль Пуаро встал, подошел к письменному столу, выписал чек на двести фунтов и вручил его Хоггину.

Тот слабым голосом произнес:

– Ну, будь я проклят! Кто же этот человек, черт побери?

Сыщик покачал головой:

– Если вы принимаете эти деньги, вы не должны задавать вопросов.

Сэр Джозеф сложил чек и положил его в карман.

– Жаль. Но деньги – это главное. И сколько я вам должен, мистер Пуаро?

– Мой гонорар будет небольшим. Это было, как я сказал, совершенно незначительное дело. – Он помолчал и прибавил: – В наши дни все мои дела – это дела об убийстве.

Сэр Джозеф слегка вздрогнул.

– Они, должно быть, интересны? – спросил он.

– Иногда… Любопытно, вы напомнили мне о моем первом расследовании в Бельгии, много лет назад: главный подозреваемый был очень внешне похож на вас. Он был богатым мыловаром. Отравил жену, чтобы стать свободным и жениться на своей секретарше… Да, сходство поразительное…

Слабый звук слетел с губ сэра Джозефа, они приобрели странный синий оттенок. Со щек сполз багровый румянец. Выпученные глаза уставились на Пуаро. Он почти сполз со своего кресла, затем дрожащей рукой полез в карман, достал чек и порвал его на кусочки.

– Я его уничтожил, видите? Считайте это вашим гонораром.

– О, но, сэр Джозеф, мой гонорар был бы совсем не так велик.

– Это ничего. Оставьте его себе.

– Я отошлю его достойному благотворительному обществу.

– Посылайте куда хотите, черт побери.

Пуаро подался вперед:

– Думаю, вряд ли нужно говорить, сэр Джозеф, что в вашем положении разумно будет проявить крайнюю осмотрительность.

– Вам незачем беспокоиться, – ответил Хоггин еле слышным голосом. – Я буду очень осмотрительным.

Эркюль Пуаро ушел. Спускаясь по лестнице, он сказал себе:

– Значит, я был прав.

IX

– Странно, у этого тоника совсем другой вкус, – сказала мужу леди Хоггин. – Он больше не горчит. Интересно, почему?

– Аптекарь, – проворчал сэр Джозеф. – Они такие невнимательные. Всякий раз делают лекарства по-другому.

– Наверное, дело в этом, – с сомнением произнесла леди Хоггин.

– Конечно, в этом. В чем же еще?

– Тот человек что-то выяснил насчет Шань Туна?

– Да. Он вернул мне мои деньги.

– И кто это был?

– Он не сказал. Очень сдержанный человек, этот Эркюль Пуаро. Но тебе нечего беспокоиться.

– Он забавный человечек, правда?

Сэр Джозеф слегка вздрогнул и искоса взглянул вверх, словно почувствовал присутствие Пуаро у себя за правым плечом. У него возникло такое впечатление, что он всегда будет его чувствовать.

– Он умный и хитрый черт! – сказал Хоггин.

И подумал про себя: «Грета может убираться к дьяволу! Я не собираюсь рисковать своей головой ради какой бы то ни было платиновой блондинки!»

Х

– Ох!

Эйми Карнаби с изумлением смотрела на чек в двести фунтов.

– Эмили! Эмили! – закричала она. – Ты только послушай!

Дорогая мисс Карнаби!

Разрешите мне сделать вклад в ваш достойный фонд перед тем, как он окончательно закроется.

Искренне ваш

Эркюль Пуаро

– Эйми, – сказала Эмили Карнаби, – тебе невероятно повезло. Подумай, где бы ты могла сейчас находиться.

– В Уормвуд-Скраббз[10] или в Холлоуэй?[11] – пробормотала Эйми Карнаби. – Но все это теперь кончено, правда, Огастес? Больше никаких прогулок в парк с мамочкой или с ее подругами и маленькими ножничками…

В ее глазах появилась глубоко спрятанная печаль. Она вздохнула:

– Дорогой Огастес! Такая жалость. Он такой умный… Его можно научить чему угодно…

Подвиг второй

Лернейская гидра

I

Эркюль Пуаро ободряюще смотрел на сидящего напротив человека.

Доктору Чарльзу Олдфилду было лет сорок. Его волосы слегка поседели на висках, голубые глаза выражали тревогу. Он немного сутулился и держался слегка неуверенно. Более того, казалось, ему трудно перейти к делу.

– Я пришел к вам, месье Пуаро, – наконец сказал доктор, слегка заикаясь, – с довольно странной просьбой. И теперь, когда я уже здесь, мне страшно и хочется все отменить. Потому что, как я теперь хорошо понимаю, никто ничего не сможет с этим поделать.

– Об этом вы должны предоставить судить мне.

– Не знаю, почему я подумал, что, возможно… – тихо начал Олдфилд и умолк.

– … Что я, возможно, сумею вам помочь? – закончил за него Пуаро. – Eh bien, возможно, сумею. Расскажите мне о вашей проблеме.

Олдфилд выпрямился. Теперь сыщик заметил, какой у него изможденный вид.

– Понимаете, нечего даже думать обращаться в полицию, – произнес доктор, и в его голосе звучала безнадежность. – Они ничего не смогут сделать. И все же – с каждым днем становится все хуже. Я… я не знаю, что делать.

– Что становится хуже?

– Слухи… О, это очень просто, месье Пуаро. Чуть больше года назад умерла моя жена. Несколько лет она была инвалидом. Они говорят, все говорят, что я ее убил, что я ее отравил.

– Ага, – сказал Эркюль Пуаро. – А вы ее отравили?

– Месье Пуаро! – Доктор Олдфилд вскочил на ноги.

– Успокойтесь, – произнес сыщик. – И сядьте. Тогда будем считать, что вы не убивали свою жену. Но ваша практика, как я представляю себе, находится в сельском районе…

– Да. Маркет-Лофборо, в Беркшире. Я всегда понимал, что это такой городок, где люди много сплетничают, но мне и в голову прийти не могло, что до такого дойдет. – Он чуть подвинул стул вперед. – Месье Пуаро, вы не можете себе представить, через что я прошел. Сначала я не понимал, что происходит. Я заметил, что люди ведут себя менее дружелюбно, что стараются избегать меня, но я списывал это на… мою недавнюю тяжелую утрату. Потом все стало более заметным. Даже на улице люди переходили на другую сторону, чтобы избежать разговора со мной. Моя практика сходит на нет. Куда бы ни шел, я слышу, как люди понижают голос, следят за мной недружелюбными глазами, а злобные языки шепотком льют яд. Я получил пару писем, мерзких писем…

Он сделал паузу, а потом продолжил:

– И… и я не знаю, что с этим делать. Я не знаю, как бороться с этой… с этой мерзкой сетью лжи и подозрений. Как можно опровергнуть то, что никогда не говорится прямо в лицо? Я бессилен, я в ловушке, и меня медленно и методично уничтожают.

Пуаро задумчиво покачал головой.

– Да. Слух – это действительно девятиглавая лернейская гидра, которую невозможно уничтожить, потому что, как только ей отрубят одну голову, на ее месте вырастают две других.

– Вот именно, – сказал доктор Олдфилд. – Я ничего не могу поделать, ничего! Я пришел к вам как к последнему средству спасения, но не верю, что даже вы сможете что-то сделать.

Эркюль Пуаро пару минут молчал. Потом сказал:

– Я в этом не так уверен. Ваша проблема заинтересовала меня, доктор Олдфилд. Я хотел бы попробовать уничтожить это многоголовое чудовище. Прежде всего расскажите мне чуть больше о тех обстоятельствах, которые стали причиной этих злобных сплетен. Ваша жена умерла, вы сказали, чуть больше года назад. Какова была причина смерти?

– Язва желудка.

– Вскрытие проводили?

– Нет. Она болела довольно длительное время.

Пуаро кивнул:

– А симптомы воспаления желудка и отравления мышьяком очень похожи – сегодня это всем известно. За последние десять лет было по крайней мере четыре сенсационных дела об убийстве, в каждом из которых жертву похоронили, ничего не заподозрив, и было выдано свидетельство о гастрите. Ваша жена была старше или моложе вас?

– Она была на пять лет старше.

– Как долго вы были женаты?

– Пятнадцать лет.

– Она оставила какую-нибудь собственность?

– Да. Жена была довольно состоятельной женщиной. Она оставила примерно тридцать тысяч фунтов.

– Весьма пристойная сумма… Она оставила ее вам?

– Да.

– Вы с вашей женой хорошо ладили?

– Конечно.

– Никаких ссор? Никаких сцен?

– Ну… – Чарльз Олдфилд заколебался. – У моей жены был, как говорится, трудный характер. Она была инвалидом и очень заботилась о своем здоровье и поэтому капризничала, ей было трудно угодить. Бывали дни, когда, что бы я ни делал, все выходило не так.

Пуаро кивнул:

– А, да. Я знаю этот тип. Она, вероятно, жаловалась, что ее не ценят, что ею пренебрегают, что муж устал от нее и будет рад, когда она умрет…

Выражение лица Олдфилда подтвердило правдивость предположения сыщика. С кривой усмешкой он ответил:

– Вы точно все описали!

– У нее была медсестра из больницы, которая ее обслуживала? Или компаньонка? Или преданная горничная?

– Медсестра-компаньонка. Очень здравомыслящая и компетентная женщина. Я не думаю, чтобы она стала сплетничать.

– Даже здравомыслящим и компетентным людям Господь дал язык, и они не всегда разумно им пользуются. Не сомневаюсь, что медсестра-компаньонка болтала лишнее! У вас есть все ингредиенты для начала захватывающего деревенского скандала… А теперь я задам вам еще один вопрос. Кто эта дама?

– Я не понимаю. – Доктор Олдфилд покраснел от гнева.

– Думаю, понимаете, – мягко сказал Пуаро. – Я вас спрашиваю: кто та дама, с которой связывают ваше имя?

Доктор Олдфилд вскочил. Его лицо застыло и стало холодным.

– Нет никакой дамы, замешанной в этом деле. Мне очень жаль, месье Пуаро, что я отнял у вас так много времени.

И он направился к двери.

– Мне тоже очень жаль, – произнес сыщик. – Ваше дело действительно меня заинтересовало. Я бы хотел вам помочь. Но не смогу ничего сделать, если вы не скажете мне всей правды.

– Я сказал вам правду.

– Нет…

Доктор Олдфилд остановился и обернулся:

– Почему вы настаиваете, что в этом замешана женщина?

– Mon cher docteur![12] Вы думаете, я не знаю женский менталитет? Деревенские сплетни всегда, всегда основаны на отношениях между полами. Если мужчина отравит жену, чтобы совершить путешествие на Северный полюс или чтобы наслаждаться покоем холостяцкой жизни, это ни на минуту не заинтересует его соседей по деревне! А вот если они убеждены, что убийство совершено для того, чтобы мужчина мог жениться на другой женщине, тогда слухи станут расти и распространяться. Это элементарная психология.

– Я не отвечаю за то, что думает стая этих проклятых сплетниц! – с раздражением произнес Олдфилд.

– Конечно, не отвечаете. Поэтому, – продолжал Пуаро, – вы можете с таким же успехом вернуться обратно, сесть и ответить мне на тот вопрос, который я вам только что задал.

Медленно, почти неохотно Олдфилд вернулся и снова сел.

– Полагаю, возможно, они распускали слухи о мисс Монкриф, – покраснев до корней волос, сказал он. – Джин Монкриф – моя фармацевт, очень славная девушка.

– Как давно она с вами работает?

– Три года.

– Вашей жене она нравилась?

– Э… нет, не совсем.

– Она ревновала?

– Это было абсурдно!

Пуаро улыбнулся:

– Ревность жен вошла в поговорки. Но я вам кое-что скажу. Мой опыт подсказывает, что ревность, каким бы неестественным и экстравагантным это ни казалось, почти всегда основана на реальности. Говорят ведь, что клиент всегда прав? Ну, то же справедливо и в отношении ревнивого мужа или жены. Как бы мало ни было конкретных доказательств, по существу они всегда правы.

– Чепуха, – резко возразил Олдфилд. – Я никогда не сказал Джин Монкриф ничего такого, чего не должна была бы слышать моя жена.

– Возможно, это так. Но это не меняет истинности того, что я сказал. – Эркюль Пуаро подался вперед; его голос звучал настойчиво, убедительно. – Доктор Олдфилд, я приложу все усилия, чтобы помочь вам в этом деле. Но вы должны быть со мной абсолютно откровенны, невзирая на общепринятые приличия или ваши собственные чувства. Ведь это правда, не так ли, что вы разлюбили свою жену за некоторое время до ее смерти?

Олдфилд минуту или две молчал. Потом ответил:

– Это дело меня убивает. Я должен надеяться… Так или иначе, я чувствую, что вы сумеете что-нибудь для меня сделать. Буду с вами честен, месье Пуаро: я не питал глубоких чувств к моей жене. Я считаю, что был ей хорошим мужем, но никогда по-настоящему не любил ее.

– А эту девушку, Джин?

На лбу доктора выступили мелкие капельки пота.

– Мне… мне следовало раньше попросить ее выйти за меня замуж, если б не весь тот скандал и сплетни.

Пуаро откинулся на спинку стула.

– Теперь наконец-то мы пришли к истинным фактам! Eh bien, доктор Олдфилд, я возьмусь за ваше дело. Но запомните: я буду искать правду.

– Правда не может мне навредить! – с горечью ответил Олдфилд. Затем поколебался и прибавил: – Знаете, я обдумывал возможность предпринять что-нибудь против клеветы. Если б я мог предъявить обвинение какому-то конкретному человеку, то, конечно, был бы оправдан? По крайней мере, иногда я так думаю… А иногда мне кажется, что это только все ухудшит, все это получит еще большую огласку и люди станут говорить: «Пусть это и не доказано, но нет дыма без огня»… – Он посмотрел на сыщика. – Скажите мне честно, есть ли выход из этого кошмара?

– Выход всегда есть, – ответил Эркюль Пуаро.

II

– Мы едем за город, Джордж, – сказал Эркюль Пуаро своему камердинеру.

– Неужели, сэр? – спросил невозмутимый Джордж.

– И цель нашего путешествия – уничтожить чудовище о девяти головах.

– В самом деле, сэр? Нечто вроде лохнесского чудовища?

– Нечто менее осязаемое. Я говорю не о животном из плоти и крови, Джордж.

– Я вас неправильно понял, сэр…

– Если б оно было из плоти и крови, было бы легче. Я говорю о вещи настолько неосязаемой, настолько трудно уловимой, как источник слухов.

– О да, действительно, сэр. Иногда бывает трудно понять, как что-то начинается.

– Вот именно.

Эркюль Пуаро не стал останавливаться в доме доктора Олдфилда. Вместо этого он отправился в местную гостиницу. Утром после его приезда состоялась его первая беседа с Джин Монкриф.

– Значит, доктор Олдфилд все-таки обратился к вам… – произнесла она. – Я знала, что он подумывал об этом.

В ее тоне не слышалось энтузиазма.

– Вы его не одобряли? – спросил Пуаро.

Их взгляды встретились.

– Что вы можете сделать? – холодно ответила она вопросом на вопрос.

– Возможно, есть способ справиться с этой ситуацией, – тихо произнес Пуаро.

– Какой способ? – Мисс Монкриф с упреком бросила ему эти слова. – Вы собираетесь обойти всех этих старых сплетниц и сказать им: «В самом деле, пожалуйста, вы должны прекратить болтать. Это так вредит бедному доктору Олдфилду». И они вам ответят: «Конечно, лично я никогда не верила в эту историю!» Это самое худшее из всего. Они не говорят: «Моя дорогая, тебе никогда не приходило в голову, что, возможно, миссис Олдфилд умерла не совсем так, как казалось?» Нет, они говорят: «Моя дорогая, конечно, я не верю в эту историю насчет доктора Олдфилда и его жены. Лично я уверена, что он такого не сделал бы, хотя это правда, что он не так уж усердно заботился о ней, и я думаю, что не очень-то разумно с его стороны было взять совсем молодую девушку в качестве фармацевта. Разумеется, я совсем не хочу сказать, что между ними что-то было. О нет, я уверена, что все было вполне благопристойно…»

Джин замолчала. Ее лицо раскраснелось, она учащенно дышала.

– По-видимому, вы очень хорошо знаете, что именно говорят, – заметил Эркюль Пуаро.

Мисс Монкриф резко закрыла рот. Затем сказала с горечью:

– Хорошо знаю!

– И какое решение вы сами приняли?

– Лучшее, что он может сделать, – ответила Джин, – это продать практику и начать заново в другом месте.

– Вы не думаете, что эта история может преследовать его?

Она пожала плечами:

– Ему придется рискнуть.

Пуаро минуту или две сидел молча. Потом спросил:

– Вы собираетесь выйти замуж за доктора Олдфилда, мисс Монкриф?

Не удивившись этому вопросу, она коротко сказала:

– Он не сделал мне предложения.

– Почему?

Ее голубые глаза встретились с глазами Пуаро и на мгновение сверкнули. Потом женщина ответила:

– Потому что я заставила его замолчать.

– А, как приятно найти человека, который умеет быть откровенным!

– Я буду настолько откровенна, насколько вы захотите. Когда я осознала, что люди говорят, будто Чарльз избавился от своей жены, чтобы жениться на мне, мне показалось, что, если мы действительно поженимся, всему наступит конец. Я надеялась, что, если вопрос о нашей женитьбе не возникнет, этот глупый скандал, возможно, утихнет.

– Но он не утих?

– Нет.

– Несомненно, – сказал Эркюль Пуаро, – это немного странно?

Джин с горечью произнесла:

– Им здесь почти нечем себя развлечь.

– А вы хотите выйти замуж за Чарльза Олдфилда? – спросил Пуаро.

– Да, хочу, – спокойно ответила мисс Монкриф. – Я хотела этого, как только познакомилась с ним.

– Значит, смерть его жены была для вас весьма кстати?

– Миссис Олдфилд, – сказала Джин, – была исключительно неприятной женщиной. Откровенно говоря, я очень обрадовалась, когда она умерла.

– Да, – заметил Пуаро, – вы, несомненно, откровенны!

Она ответила ему все той же насмешливой улыбкой.

– У меня есть предложение, – произнес сыщик.

– Да?

– Здесь требуются решительные меры. Я предлагаю, чтобы кто-нибудь – может быть, вы сами – написал в Министерство внутренних дел.

– Господи, что вы хотите этим сказать?

– Я хочу сказать, что лучший способ раз и навсегда покончить с этой историей – произвести эксгумацию тела и сделать вскрытие.

Джин сделала шаг назад. Рот ее приоткрылся, потом снова закрылся. Пуаро наблюдал за ней.

– Ну, мадемуазель? – спросил он в конце концов.

– Я с вами не согласна, – тихо сказала мисс Монкриф.

– Но почему? Наверняка вердикт «смерть от естественных причин» заставил бы умолкнуть все языки?

– Если вы получите этот вердикт – да.

– Вы понимаете, на что намекаете, мадемуазель?

– Я понимаю, о чем говорю, – нетерпеливо сказала Джин. – Вы думаете об отравлении мышьяком; вы могли бы доказать, что она не была отравлена мышьяком. Но есть и другие яды – растительные алкалоиды, например… Я сомневаюсь, можно ли найти спустя год какие-либо их следы, даже если эти яды использовали. И я знаю этих официальных экспертов. Они могут вынести неопределенный вердикт, сказать, что причину смерти установить невозможно, и тогда языки заработают еще быстрее, чем раньше!

Некоторое время Эркюль Пуаро молчал, потом спросил:

– Кто, по вашему мнению, больше всех распускает сплетни в деревне?

Девушка задумалась. Наконец она сказала:

– Я считаю, что старая мисс Летеран – самая ужасная сплетница из всех.

– А! Вы не могли бы представить меня мисс Летеран, если это возможно, – как бы случайно?

– Нет ничего проще. Все старые кошки в это утреннее время шныряют по деревне за покупками. Нам нужно только пройтись по главной улице.

Как и сказала Джин, знакомство состоялось очень просто. Возле почтового отделения Джин остановилась и заговорила с высокой худой женщиной средних лет с длинным носом и острыми, любопытными глазами:

– Доброе утро, мисс Летеран.

– Доброе утро, Джин. Чудесный день сегодня, не так ли?

Ее глаза с любопытством окинули острым взглядом спутника мисс Монкриф.

– Позвольте мне представить вам месье Пуаро, – сказала Джин. – Он приехал к нам на несколько дней.

III

Деликатно откусывая маленькие кусочки от скона[13] и удерживая на колене чашку с чаем, Эркюль Пуаро вел доверительную беседу с хозяйкой. Мисс Летеран любезно пригласила его на чай и теперь изо всех сил старалась выпытать, что именно этот маленький экзотичный иностранец делает в их деревне.

Некоторое время сыщик ловко парировал ее выпады и тем самым разжигал аппетит пожилой дамы. Затем, когда решил, что плод созрел, он подался вперед и произнес:

– Ах, мисс Летеран, я вижу, что вы слишком умны для меня! Вы разгадали мой секрет. Я здесь по поручению Министерства внутренних дел. Но, пожалуйста, – он понизил голос, – держите эту информацию в тайне.

– Разумеется, разумеется! – Мисс Летеран была взволнована, потрясена до глубины души. – Министерство внутренних дел… вы не имеете в виду… речь не о бедной миссис Олдфилд?

Пуаро несколько раз медленно кивнул.

– Ну-у! – Мисс Летеран выдохнула это единственное слово, сложив в него всю гамму радостных чувств.

– Дело это деликатное, вы понимаете, – подчеркнул сыщик. – Мне приказали представить отчет относительно наличия достаточных оснований для эксгумации.

– Вы собираетесь выкопать эту бедняжку! – воскликнула мисс Летеран. – Как ужасно!

Если б она сказала «как великолепно», а не «как ужасно», эти слова больше соответствовали бы ее тону.

– А каково ваше мнение, мисс Летеран?

– Ну, конечно, месье Пуаро, ходило много слухов… Всегда ходит так много сомнительных сплетен… Нет сомнений, что доктор Олдфилд вел себя очень странно с тех пор, как это произошло, но, как я неоднократно говорила, нам, конечно, не следует относить это на счет нечистой совести. Возможно, просто горе… Нет, конечно, они с женой не слишком любили друг друга. Это я точно знаю, из первых рук. Медсестра Гаррисон, которая ухаживала за миссис Олдфилд три или четыре года, до самого момента ее смерти, тоже это подтверждала. И я всегда чувствовала, знаете ли, что у медсестры Гаррисон были подозрения. Она ничего никогда не говорила, но это можно понять, ведь правда? По манере поведения…

– Имеется так мало фактов, на которые можно опереться, – печально отозвался Пуаро.

– Да, я понимаю, но наверняка, месье Пуаро, если тело эксгумируют, тогда мы всё узнаем.

– Да, – согласился сыщик, – тогда узнаем.

– Раньше были случаи, похожие на этот, конечно, – продолжала мисс Летеран; ее нос подергивался от приятного волнения. – Армстронг, например, и этот, другой мужчина – не могу вспомнить его имя… и потом Криппен, конечно. Я всегда гадала, была Этель Ле Нев его сообщницей или нет. Конечно, Джин Монкриф – очень милая девушка, я уверена… мне бы не хотелось говорить, что она подбила его на это, но мужчины становятся такими глупыми из-за девушек, правда? И конечно, они очень тесно общались!

Пуаро молча смотрел на нее с невинным вопросительным выражением на лице, рассчитанным на то, чтобы вызвать дальнейший поток излияний. Про себя он забавлялся, подсчитывая, сколько раз она произнесла слово «конечно».

– И конечно, благодаря вскрытию и прочему, столь многое должно проясниться, не так ли? Слуги и тому подобное… Слуги всегда так много знают, правда? И конечно, совершенно невозможно запретить им сплетничать. Беатрис, служанку Олдфилдов, уволили почти сразу же после похорон, и мне это всегда казалось странным, особенно учитывая то, как трудно в наше время найти служанку. Похоже, доктор Олдфилд боялся, что она что-то знает.

– Несомненно, похоже, что есть основания для расследования, – торжественно заявил Пуаро.

Мисс Летеран слегка вздрогнула от отвращения.

– Мысль об этом так отталкивает, – сказала она. – Наша милая, тихая деревушка… ее вытащат на страницы газет… и вся эта огласка!

– Вас это ужасает? – спросил Пуаро.

– Отчасти. Я старомодна, знаете ли.

– И, как вы говорите, это, вероятно, всего лишь сплетни.

– Ну… я бы не хотела с уверенностью говорить так. Знаете, я думаю, что люди правы: нет дыма без огня.

– Я и сам думал именно так, – сказал Пуаро, вставая. – Я могу довериться вашей скромности, мадемуазель?

– О, конечно! Я никому не скажу ни слова.

Сыщик улыбнулся и откланялся.

На пороге он сказал маленькой служанке, которая подала ему шляпу и пальто:

– Я здесь для того, чтобы расследовать обстоятельств смерти миссис Олдфилд, но я буду вам благодарен, если вы сохраните это в тайне.

Глэдис, служанка мисс Летеран, чуть не упала назад, на стойку для зонтиков.

– Ох, сэр, значит, доктор ее прикончил? – взволнованно выдохнула она.

– Вы так уже давно думаете, не так ли?

– Ну, сэр, это не я. Это Беатрис. Она была там, когда умерла миссис Олдфилд.

– И она считает, что там была… – Пуаро нарочно подобрал мелодраматичное выражение, – «нечистая игра»?

Глэдис взволнованно закивала:

– Да. И она говорила, что и медсестра тоже так думает, – та, которая была там, медсестра Гаррисон. Она так любила миссис Олдфилд, эта медсестра, и так огорчилась, когда та умерла, и Беатрис всегда говорила, что сестра Гаррисон что-то знает об этом, потому что она потом так ополчилась на доктора, а она бы этого не сделала, если б там не было чего-то такого, правда?

– Где сейчас сестра Гаррисон?

– Она ухаживает за старой мисс Бристоу, ее дом в конце деревни. Вы его не пропустите, он с колоннами и крыльцом.

IV

Спустя очень короткое время Эркюль Пуаро уже сидел напротив женщины, которая, несомненно, должна была знать больше всех остальных об обстоятельствах, породивших слухи.

Медсестра Гаррисон все еще была красивой женщиной лет сорока, обладавшей спокойными, безмятежными чертами лица Мадонны и большими темными глазами, полными сострадания. Она слушала его терпеливо и внимательно. Потом медленно произнесла:

– Да, я знаю, по деревне ходят эти неприятные слухи. Я сделала все, что могла, чтобы прекратить их, но это безнадежно. Людям нравится волноваться по какому-нибудь поводу, знаете ли.

– Но ведь должно было что-то вызвать появление этих слухов? – спросил Пуаро.

Он отметил, что ее лицо стало еще более огорченным. Женщина только озадаченно покачала головой.

– Может быть, – высказал предположение Пуаро, – доктор Олдфилд и его жена не слишком ладили и именно из-за этого возникли слухи?

Сестра Гаррисон решительно покачала головой:

– О нет, доктор Олдфилд всегда был удивительно добрым и терпеливым со своей женой.

– Он ее действительно любил?

Она заколебалась.

– Нет, я бы так не сказала. Миссис Олдфилд была очень трудной женщиной, ей было нелегко угодить, она постоянно требовала сочувствия и внимания к себе, не всегда оправданного.

– Вы хотите сказать, что она преувеличивала свою болезнь?

Медсестра кивнула:

– Да, ее слабое здоровье было по большей части в ее воображении.

– И все-таки, – мрачно произнес Пуаро, – она умерла…

– О, я знаю, знаю…

Сыщик некоторое время наблюдал за ней, отмечая ее тревожное недоумение, ее ощутимую неуверенность.

– Я думаю, – сказал он наконец, – я уверен, вы все же знаете, что породило все эти истории.

Медсестра Гаррисон покраснела.

– Ну, я могла бы, наверное, высказать догадку… Я думаю, это Беатрис, служанка, распустила все эти сплетни, и, мне кажется, я догадываюсь, что ее навело на эту мысль.

– Что же?

Медсестра Гаррисон заговорила, довольно бессвязно:

– Понимаете, я кое-что случайно услышала… обрывок разговора доктора Олдфилда с мисс Монкриф… и я уверена, что Беатрис его тоже слышала, только она никогда в этом не признается.

– Что это был за разговор?

Медсестра Гаррисон помолчала, словно проверяла точность своих воспоминаний, потом сказала:

– Это было недели за три до последнего приступа, который убил миссис Олдфилд. Они находились в столовой. Я спускалась по лестнице, когда услышала, как Джин Монкриф сказала: «Сколько еще это продлится? Я не выдержу, если придется ждать еще долго». И доктор ей ответил: «Теперь уже недолго, дорогая, я тебе клянусь». А она: «Я не могу вынести это ожидание. Ты действительно думаешь, что все будет в порядке?» А он: «Конечно. Ничего не может случиться. В следующем году в это время мы уже будем женаты».

Пауза.

– Тогда я впервые заподозрила, месье Пуаро, что между доктором и мисс Монкриф что-то есть. Конечно, я знала, что он ею восхищается и что они очень близкие друзья, но ничего больше. Я снова поднялась по лестнице – я испытала нечто вроде шока, – при этом заметила, что дверь на кухню открыта. И с тех пор я думаю, что Беатрис, должно быть, подслушивала. Вы ведь понимаете, правда, что их разговор можно истолковать в двух смыслах? Он мог просто означать, что доктор знал: его жена серьезно больна и не сможет прожить дольше; я не сомневаюсь, что именно это он имел в виду, но для такой женщины, как Беатрис, эти слова могли иметь другой смысл. Ей могло показаться, что доктор и Джин Монкриф определенно… ну, они определенно планировали покончить с миссис Олдфилд.

– Но вы сами так не думаете?

– Нет, нет, конечно, нет…

Пуаро испытывающее посмотрел на нее:

– Мадам Гаррисон, что еще вам известно? О чем еще вы мне не рассказали?

Она вспыхнула и резко ответила:

– Нет же, конечно, нет. Что еще может быть?

– Не знаю. Но я подумал, что, может быть… что-нибудь?

Женщина покачала головой. На ее лицо вернулось прежнее встревоженное выражение.

– Возможно, – произнес Эркюль Пуаро, – Министерство внутренних дел распорядится произвести эксгумацию тела миссис Олдфилд.

– Ох, нет! – Медсестра Гаррисон пришла в ужас. – Как это ужасно!

– Вы считаете, что это было бы неправильно?

– Я считаю, что это было бы ужасно! Подумайте о разговорах, которые это вызовет! Это будет кошмаром, настоящим кошмаром для бедного доктора Олдфилда.

– Вы не считаете, что это могло бы быть полезным для него?

– Как это может быть полезным?

– Если он невиновен, – ответил Пуаро, – его невиновность будет доказана.

Он умолк, наблюдая, как эта мысль проникает в сознание медсестры Гаррисон, как та озадаченно нахмурилась, а потом лицо ее прояснилось.

Женщина глубоко вздохнула и посмотрела на него.

– Я об этом не подумала, – просто сказала она. – Конечно, это единственное, что нужно сделать.

С верхнего этажа донеслись глухие удары. Медсестра Гаррисон вскочила:

– Это моя старая дама, мисс Бристоу. Она проснулась после дневного сна. Я должна пойти и успокоить ее перед тем, как ей принесут чай и я пойду на прогулку. Да, месье Пуаро, я думаю, вы совершенно правы. Вскрытие уладит это дело раз и навсегда. Оно пресечет все эти ужасные слухи о бедном докторе Олдфилде, они заглохнут.

Она пожала ему руку и поспешно вышла из комнаты.

V

Эркюль Пуаро дошел до почты и позвонил в Лондон.

Голос на другом конце провода звучал раздраженно:

– Разве вам необходимо все это разнюхивать, мой дорогой Пуаро? Вы уверены, что это наш случай? Вы знаете, чего обычно стоят все эти деревенские сплетни – просто ничего не стоят!

– Это случай особый, – ответил Эркюль Пуаро.

– Ну, если вы так говорите… У вас такая утомительная привычка всегда оказываться правым. Но если все это яйца выеденного не стоит, мы будем вами недовольны, вы же понимаете.

Эркюль Пуаро улыбнулся про себя и тихо ответил:

– Зато я буду доволен.

– Что вы сказали? Я не расслышал.

– Ничего. Абсолютно ничего.

И сыщик положил трубку.

Войдя в помещение почтового отделения, он перегнулся через прилавок и сказал своим самым любезным тоном:

– Вы случайно не могли бы сказать мне, мадам, где теперь живет служанка, которая раньше работала у доктора Олдфилда; ее зовут Беатрис…

– Беатрис Кинг? Она с тех пор сменила два места. Сейчас она служит у миссис Марли, за банком.

Пуаро поблагодарил ее, купил две открытки, блок марок и изделие местной гончарной мастерской. Делая эти покупки, он завел разговор о смерти покойной миссис Олдфилд. И успел заметить странное выражение, промелькнувшее на лице сотрудницы почты.

– Внезапная смерть, правда? – сказала она. – О ней ходит много слухов, как вы, наверное, слышали… – В ее глазах зажглось любопытство. – Может быть, вы поэтому хотите увидеться с Беатрис Кинг? Нам всем показалось странным то, как внезапно ее уволили оттуда. Кое-кто думает, что она кое-что знала, – и, возможно, она знала. Она несколько раз прозрачно намекала на это…

Беатрис Кинг оказалась низкорослой, пронырливой на вид девицей с аденоидами. Она притворялась очень тупой, но ее глаза свидетельствовали о большем уме, чем она хотела показать своим поведением. Однако казалось, что из Беатрис Кинг ничего выудить не удастся.

– Я ничего не знаю… – повторяла она. – Не мне говорить о том, что там происходило… я не знаю, что вы имеете в виду, когда говорите о подслушанном разговоре между доктором и мисс Монкриф. Я не из тех, кто подслушивает под дверью, и вы не имеете права утверждать это. Я ничего не знаю.

– Вы когда-нибудь слышали об отравлении мышьяком?

На надутом лице девушки быстро промелькнул интерес.

– Значит, вот что было в той бутылочке с лекарством…

– В какой бутылочке с лекарством?

– В одной из тех бутылочек с лекарством, которое мисс Монкриф готовила для мадам. Медсестра была очень расстроена, я это видела. Она попробовала его на вкус и понюхала, а потом вылила в раковину и наполнила бутылочку обычной водой из крана. Во всяком случае, это было бесцветное лекарство, похожее на воду. А однажды, когда мисс Монкриф принесла хозяйке чайник чая, медсестра отнесла его обратно вниз и заварила новый чай: сказала, что он залит не кипятком, но это только то, что я сама видела! Я думала, что это просто излишняя осторожность, свойственная всем медсестрам, но я не знаю, здесь могло быть нечто большее…

Пуаро кивнул.

– Вам нравилась мисс Монкриф, Беатрис?

– Я ничего против нее не имела… Немного высокомерна. Конечно, я всегда знала, что ей нравится доктор. Стоило только увидеть, как она на него смотрит…

Пуаро снова кивнул и вернулся в гостиницу, где отдал Джорджу некоторые распоряжения.

VI

Доктор Алан Гарсия, аналитик Министерства внутренних дел, потер ладони и подмигнул Эркюлю Пуаро:

– Ну, полагаю, это вас устраивает, месье Пуаро, человек, который всегда прав…

– Вы слишком добры, – сказал Пуаро.

– Что вас на это навело? Сплетни?

– Как вы говорите: «Входит Молва в одежде, сплошь разрисованной языками»[14].

На следующий день Пуаро снова сел в поезд, идущий в Маркет-Лофборо.

Городок гудел, как пчелиный улей. Он тихо гудел с тех пор, как произвели эксгумацию. Теперь, когда просочились результаты вскрытия, возбуждение достигло стадии лихорадки.

Пуаро пробыл в гостинице около часа и только что великолепно поужинал стейком и пудингом с почками, запив все это пивом, когда ему доложили, что одна дама ждет встречи с ним.

Это была медсестра Гаррисон. Ее лицо было бледным, щеки ввалились. Она подошла прямо к сыщику:

– Это правда? Неужели это правда, месье Пуаро?

Он осторожно усадил ее в кресло.

– Да. Обнаружили мышьяк; его более чем достаточно, чтобы вызвать смерть.

Медсестра Гаррисона вскричала:

– Я никогда не думала, я ни на мгновение не подумала… – И расплакалась.

– Правда должна была выплыть наружу, вы же понимаете, – мягко сказал Пуаро.

Женщина рыдала.

– Его повесят?

– Еще многое нужно доказать, – сказал Пуаро. – Возможность – доступ к яду – средство, при помощи которого его ввели.

– Но, допустим, месье Пуаро, что он не имеет с этим ничего общего, совсем ничего…

– В этом случае, – пожал плечами Пуаро, – его оправдают.

– Есть нечто такое, о чем я должна была рассказать вам раньше, – медленно произнесла медсестра Гаррисон, – но я не думала, что в этом есть что-то такое. Это было просто странно.

– Я знал, что там было еще что-то, – сказал Пуаро. – Лучше расскажите мне всё.

– Ничего особенного. Просто однажды, когда я спустилась за чем-то в аптеку, Джин Монкриф делала что-то довольно… странное.

– Да?

– Это звучит так глупо… Просто она что-то клала в коробочку для пудры, в розовую коробочку с эмалью…

– Да?

– Но она клала в нее не пудру, не пудру для лица, я имею в виду. Она пересыпа́ла в нее что-то из бутылочки, которую взяла из шкафа с ядами. Когда она увидела меня, то вздрогнула, закрыла коробочку и сунула ее в свою сумку, а потом быстро поставила бутылочку в шкаф, чтобы я не увидела, что это такое. Это ничего не значит, конечно, но теперь, когда я узнала, что миссис Олдфилд действительно отравили… – Она умолкла.

– Вы меня извините? – произнес Пуаро.

Он вышел и позвонил детективу-сержанту Грею из полиции Беркшира. Потом вернулся, и они с медсестрой Гаррисон сидели молча.

Сыщик мысленно видел лицо девушки с рыжими волосами и слышал ее ясный, категоричный голос: «Я не согласна». Джин Монкриф не хотела вскрытия. Она привела вполне разумное оправдание, но факт остается фактом. Компетентная, умелая, решительная. Влюбленная в мужчину, связанного вечно жалующейся женой-инвалидом, которая могла прожить еще много лет, так как, по словам медсестры Гаррисон, была не так уж нездорова…

Эркюль Пуаро вздохнул.

– О чем вы думаете? – спросила медсестра Гаррисон.

– Я думаю: «Какая жалость».

– Я ни на миг не поверю, что он знал об этом, – сказала медсестра Гаррисон.

– Да, – согласился Пуаро. – Уверен, что он не знал.

Дверь открылась, и вошел детектив-сержант Грей. У него в руке был какой-то предмет, завернутый в шелковый носовой платок. Он развернул его и осторожно положил на стол. Это была ярко-розовая пудреница с эмалью.

– Это та самая пудреница, которую я видела, – подтвердила медсестра Гаррисон.

– Найдена в самой глубине выдвижного ящика бюро мисс Монкриф, – сказал Грей. – В саше для носовых платков. Насколько я вижу, на ней нет отпечатков пальцев, но я буду осторожен.

Взяв в руку платок, он нажал на пружинку. Пудреница открылась.

– Это вещество – не пудра для лица, – сказал Грей. Затем окунул палец и осторожно попробовал его на вкус, взяв на кончик пальца. – Никакого особого вкуса.

– Белый мышьяк не имеет вкуса, – заметил Пуаро.

– Его сейчас же отправят на анализ, – сказал Грей и посмотрел на медсестру Гаррисон: – Вы сможете поклясться, что это та самая пудреница?

– Да. Я уверена. Это та пудреница, которую я видела у мисс Монкриф в аптеке примерно за неделю до смерти миссис Олдфилд.

Сержант Грей вздохнул, посмотрел на Пуаро и кивнул. Сыщик позвонил:

– Пришлите сюда моего слугу, пожалуйста.

Джордж, идеальный камердинер, молчаливый, незаметный, вошел и вопросительно посмотрел на своего хозяина.

– Вы узнали эту пудреницу, мисс Гаррисон, – сказал Эркюль Пуаро, – как ту, которую вы видели у мисс Монкриф больше года назад. Вы бы удивились, если б узнали, что именно эта пудреница была куплена в магазине «Вулворт» всего несколько недель назад и что, более того, пудреницы с таким узором и такого цвета выпускают только в последние три месяца?

Медсестра Гаррисон ахнула и уставилась на Пуаро круглыми черными глазами.

– Вы видели эту пудреницу прежде, Джордж? – задал вопрос сыщик.

Его камердинер вышел вперед:

– Да, сэр. Я видел, как эта дама, медсестра Гаррисон, приобрела ее в магазине «Вулворт» в пятницу, восемнадцатого числа. Следуя вашим инструкциям, я следовал за этой дамой каждый раз, как она выходила из дома. Медсестра Гаррисон села в автобус до Дарнингтона в упомянутый мной день и купила эту пудреницу, а затем принесла ее домой. Позднее, в тот же день, она пришла в дом, где живет мисс Монкриф. Поступая в соответствии с вашими инструкциями, я уже находился в доме. Я видел, как медсестра Гаррисон вошла в спальню мисс Монкриф и спрятала этот предмет в глубине выдвижного ящика бюро. Я хорошо все видел через щель в двери. Затем она покинула дом, считая, что ее никто не заметил. Могу сказать, что в том доме никто не запирает двери, а уже наступили сумерки.

Пуаро обратился к медсестре Гаррисон, и его голос звучал жестко и ядовито:

– Вы можете объяснить эти факты?.. Я так не думаю. В этой пудренице не было мышьяка, когда она покинула магазин «Вулворт», но он там оказался, когда она покинула дом мисс Монкриф. – И он тихо прибавил: – С вашей стороны было неразумно держать у себя запас мышьяка.

Медсестра Гаррисон закрыла лицо ладонями. А затем сказала тихим, тусклым голосом:

– Это правда, все это правда… Я ее убила. И все напрасно… напрасно… Я сошла с ума.

VII

– Я должна просить у вас прощения, месье Пуаро, – сказала Джин Монкриф. – Я была так на вас сердита, так ужасно сердита… Мне казалось, что вы все делаете только хуже.

– Так и было – поначалу – с улыбкой ответил Пуаро. – Это как в старом мифе о лернейской гидре. Каждый раз, когда отсекали одну голову, на ее месте вырастали две новых. Сначала слухи росли и множились. Но вы понимаете, моей задачей, как и задачей моего тезки Геракла, было добраться до первой, самой главной головы. Кто пустил этот слух? Мне не потребовалось много времени, чтобы обнаружить, что источником этой истории была медсестра Гаррисон. Я пошел ее повидать. Она казалась очень милой женщиной, умной и полной сочувствия. Но почти сразу же сделала большую ошибку: пересказала мне якобы подслушанный разговор между вами и доктором, и этот разговор, понимаете ли, был совершенно неправильным. Он был совершенно невероятным с психологической точки зрения. Если вы и доктор вместе планировали убить миссис Олдфилд, то вы оба слишком умны и расчетливы, чтобы вести подобную беседу в комнате при открытой двери, которую легко можно услышать, находясь на лестнице или в кухне. Более того, слова, приписываемые вам, не соответствовали вашему характеру. Это были слова гораздо более пожилой женщины, причем совсем другого типа. Такие слова могла бы сказать при похожих обстоятельствах сама медсестра Гаррисон.

До того момента я считал все это дело довольно простым. Медсестра Гаррисон, понимал я, была довольно молодой и все еще красивой женщиной. Она тесно общалась с доктором Олдфилдом почти три года – доктор к ней очень хорошо относился и был благодарен ей за ее такт и сочувствие. У нее возникло впечатление, что, если миссис Олдфилд умрет, доктор, возможно, сделает ей предложение. Вместо этого после смерти миссис Олдфилд она узнала, что доктор Олдфилд любит вас. Под влиянием гнева и ревности медсестра Гаррисон сразу же начала распространять слух о том, что доктор Олдфилд отравил свою жену.

Именно так, как я сказал, я и представлял себе эту ситуацию с самого начала. Это было дело о ревнивой женщине и лживом слухе. Но старая, банальная поговорка «нет дыма без огня» все время приходила мне на ум. Я спрашивал себя: медсестра Гаррисон просто распространяла сплетни или же сделала нечто большее? Кое-что из сказанного ею звучало странно. Она сказала мне, что болезнь миссис Олдфилд была в большой степени воображаемой, что в действительности она не сильно страдала. Но сам доктор не сомневался в реальности страданий жены. Его не удивила ее смерть. Незадолго до кончины миссис Олдфилд он вызвал другого доктора, и тот понял серьезность ее заболевания. Я высказал предположение о возможности эксгумации… Сестра Гаррисон сначала до смерти испугалась при мысли об этом. Потом, почти тотчас же, ею овладели ревность и ненависть. Пускай найдут мышьяк – ее-то никто не заподозрит. А вот доктор и Джин Монкриф пострадают.

Оставалась одна надежда: заставить медсестру Гаррисон переоценить свои силы. Если б была возможность, что Джин Монкриф спасется, я думаю, медсестра Гаррисон напрягла бы все свои силы, дабы доказать ее участие в преступлении. Я отдал распоряжения своему верному Джорджу – самому неприметному из людей, внешности которого она не знала. Он должен был следовать за ней по пятам. И вот – все закончилось хорошо.

– Вы были великолепны, – произнесла Джин Монкриф.

– Да, действительно, – подхватил доктор Олдфилд. – Я никогда не смогу отблагодарить вас как следует. Каким слепым глупцом я был!

– А вы были так же слепы, мадемуазель? – с любопытством спросил Пуаро.

Мисс Монкриф медленно произнесла:

– Я ужасно тревожилась. Понимаете, остаток мышьяка в шкафу с ядами не соответствовал расходу…

– Джин, – воскликнул Олдфилд, – ты ведь не думала…

– Нет-нет, не о тебе. Но я думала, что миссис Олдфилд каким-то образом добралась до него, что она его принимает, чтобы казаться больной и вызывать сочувствие, и что она нечаянно приняла слишком много. Но я боялась, что, если сделают вскрытие и найдут мышьяк, они даже не станут рассматривать такую возможность и придут к поспешному выводу, что это сделал ты. Вот почему я никогда ничего не говорила о пропавшем мышьяке. Я даже подделала книгу учета ядов! Но медсестра Гаррисон была бы последней, кого я заподозрила.

– Я тоже, – признался Олдфилд. – Она была таким нежным, женственным созданием… Как Мадонна.

– Да, вероятно, из нее вышла бы хорошая жена и мать… – грустно сказал Пуаро. – Просто ее чувства оказались слишком сильны для нее. – Сыщик вздохнул и снова еле слышно прошептал: – Какая жалость…

Затем он улыбнулся счастливому мужчине средних лет и девушке с энергичным лицом, сидящим напротив него, и сказал себе: «Эти двое вышли из тени на солнечный свет… а я – я совершил второй подвиг Геракла».

Подвиг третий

Керинейская лань

I

Эркюль Пуаро топал ногами, стараясь согреть их. Затем подышал на пальцы рук. Снежные хлопья таяли и каплями стекали с кончиков его усов.

Раздался стук в дверь, и появилась горничная. Коренастая, неторопливая деревенская девушка с большим любопытством уставилась на Эркюля Пуаро. Возможно, раньше она не видела никого, похожего на него.

– Вы звонили? – спросила горничная.

– Звонил. Будьте добры, затопите камин.

Она вышла и сразу же вернулась с бумагой и растопкой. Затем опустилась на колени перед большой викторианской каминной решеткой и начала разводить огонь.

Эркюль Пуаро продолжал топать ногами, махать руками и дуть на пальцы.

Он был раздосадован. Его автомобиль – дорогой «Мессарро Грац» – функционировал не с тем механическим совершенством, какого сыщик ожидал от автомобиля. Его шоферу, молодому человеку, получающему приличную зарплату, не удавалось его наладить. Автомобиль окончательно отказал на местной дороге в полутора милях от всякого жилья во время начинающегося снегопада. Эркюлю Пуаро, обутому, как обычно, в щегольские лаковые туфли, пришлось пройти пешком эти полторы мили, чтобы добраться до деревушки Хартли-Дин у реки – деревушки, которая была весьма оживленной в летнее время, но совершенно вымирала зимой. В «Черном лебеде» появление постояльца вызвало нечто вроде смятения. Хозяин был почти красноречив, объясняя клиенту, что местный гараж мог бы предоставить автомобиль, на котором джентльмен сможет продолжить путешествие.

Эркюль Пуаро отверг это предложение. Его европейская бережливость была оскорблена. Нанять автомобиль? У него уже есть автомобиль – большой и дорогой. На этой машине, и ни на какой другой, он намерен вернуться в город. И в любом случае, даже если ее быстро починят, он не собирается трогаться в путь в снегопад до следующего утра. Пуаро потребовал номер, камин и еду. Вздохнув, хозяин проводил его в номер, прислал горничную развести огонь, а потом вернулся, чтобы обсудить с женой проблему еды.

Через час, вытянув ноги к приятному теплу камина, Эркюль Пуаро снисходительно вспоминал ужин, который только что съел. Правда, стейк был жесткий и жилистый, брюссельская капуста – бледная и явно водянистая, а картофелины в середине твердые, как камень; не слишком вкусным оказалась и порция тушеных яблок с заварным кремом, последовавшая за ними. Сыр был жестким, а сухое печенье – мягким. Тем не менее, думал Эркюль Пуаро, милостиво глядя на языки пламени и маленькими глотками прихлебывая из чашки жидкую грязь, именуемую здесь кофе, лучше быть сытым, чем голодным, а после прогулки по проселочным дорогам в лаковых туфлях сидение у камина казалось раем!

Тут в дверь постучали и вошла горничная:

– Сэр, пришел человек из гаража и хочет вас видеть.

– Пускай поднимается, – любезно ответил Эркюль Пуаро.

Девушка хихикнула и ушла. Сыщик добродушно подумал, что ее рассказ подругам о нем послужит им развлечением на много грядущих зимних дней.

В дверь еще раз постучали – стук был другим, – и Пуаро крикнул:

– Войдите!

Он с одобрением взглянул на вошедшего и сразу остановившегося молодого человека; тот выглядел смущенным и мял в руках кепку. Вот, подумал Пуаро, один из самых красивых образцов человечества, какие он когда-либо видел, – простой молодой человек с внешностью греческого бога.

Тот произнес тихим, хриплым голосом:

– Насчет автомобиля, сэр, – мы его доставили. И нашли, в чем причина. Там работы на несколько часов.

– Что с ним такое? – спросил Пуаро.

Молодой человек с готовностью пустился в технические подробности. Маленький бельгиец мягко кивал, но не слушал. Идеальная внешность – вот чем он восхищался. Пуаро считал, что вокруг слишком много крыс в очках. Он с одобрением подумал про себя: «Да, греческий бог, молодой пастух из Аркадии».

Молодой человек вдруг замолчал. Эркюль Пуаро на мгновение нахмурил брови. Его первая реакция была эстетической, вторая – психологической. Он поднял взгляд, с любопытством прищурил глаза и сказал:

– Я понимаю. Да, понимаю. – Помолчав, он прибавил: – Мой шофер уже рассказал мне то, о чем вы только что говорили.

Сыщик увидел, как покраснел его посетитель, как его пальцы нервно сжали кепку.

– Да… э-э… да, сэр, – заикаясь, произнес молодой человек. – Я знаю.

– Но вы подумали, что вам лучше самому прийти и рассказать мне? – плавно продолжал Эркюль Пуаро.

– Э-э… да, сэр, я думал, так будет лучше.

– Это было очень любезно с вашей стороны. Спасибо.

В последних словах Пуаро прозвучала слабая, но явная нотка намека на то, что разговор окончен, однако он не думал, что молодой человек уйдет, – и оказался прав. Тот не двинулся с места. Его пальцы судорожно сжались, сминая твидовую кепку, и он произнес еще более тихим, смущенным голосом:

– Э-э… простите сэр, но ведь это правда, что вы тот самый детектив, мистер Эркюль Пуарит? – Он очень старательно выговорил это имя.

– Да, это так, – ответил Пуаро.

Краска разлилась по лицу молодого человека.

– Я прочел о вас заметку в газете.

– Да?

Парень стал почти пунцовым. В его глазах появилось отчаяние, отчаяние и мольба. Сыщик пришел ему на помощь и мягко произнес:

– Да? О чем вы хотите меня спросить?

Теперь слова хлынули потоком:

– Я боюсь, вы можете подумать, будто это ужасно самонадеянно с моей стороны, сэр. Но вы вот так, случайно, приехали сюда… ну, невозможно было упустить такой шанс. Ведь я читал о вас и о том, как вы умно все делаете. Во всяком случае, я сказал себе, что могу ведь спросить у вас… Хуже от этого не будет, верно?

Эркюль Пуаро покачал головой.

– Вы хотите, чтобы я вам в чем-то помог?

Молодой человек кивнул и сказал хриплым, смущенным голосом:

– Это… это касается молодой женщины. Если б… если б вы могли найти ее для меня…

– Найти? Значит, она исчезла?

– Так и есть, сэр.

Пуаро выпрямился в кресле и резко произнес:

– Возможно, я бы сумел вам помочь, да. Но вам следовало бы обратиться в полицию. Это их работа, и в их распоряжении гораздо больше ресурсов, чем у меня.

Парень, переступив с ноги на ногу, неловко ответил:

– Я не могу сделать это, сэр. Все совсем не так. Все довольно странно, так сказать.

Эркюль Пуаро пристально посмотрел на него. Потом указал на стул:

– Eh bien, тогда садитесь… Как вас зовут?

– Уильямсон, сэр, Тед Уильямсон.

– Садитесь, Тед. И расскажите мне все об этом.

– Спасибо, сэр. – Парень придвинул стул и осторожно сел на краешек сиденья. Его глаза сохраняли все то же трогательное собачье выражение.

– Расскажите же, – мягко попросил Эркюль Пуаро.

Тед Уильямсон глубоко вздохнул.

– Ну, видите ли, сэр, дело было так. Я видел ее всего один раз. И не знаю ни ее настоящего имени, ни вообще ничего. Но все это так странно, и мое письмо вернулось обратно, и все прочее…

– Начните с начала, – попросил Эркюль Пуаро. – Не торопитесь. Просто расскажите все, что случилось.

– Да, сэр. Возможно, вы знаете «Грасслон», сэр, большой дом у реки за мостом?

– Я здесь ничего не знаю.

– Он принадлежит сэру Джорджу Сандерфилду. Он пользуется им по выходным в летнее время, устраивает вечеринки; как правило, у него там бывает веселая компания. Актрисы и прочие. Ну, это произошло в прошлом июне: у них испортилось радио, и меня отправили туда его починить.

Пуаро кивнул.

– И я пошел туда. Этот джентльмен был на реке с гостями, и кухарка ушла, а его слуга ушел с ними, чтобы подавать напитки и обслуживать их за ланчем. В доме находилась только эта девушка – камеристка одной из гостивших дам. Она впустила меня и проводила туда, где стоял радиоприемник, и была со мной, пока я работал. И мы разговорились, и все такое… Ее звали Нита, так она мне сказала, и она работала камеристкой у русской танцовщицы, гостившей в доме.

– Какой национальности она была? Англичанка?

– Нет, сэр, думаю, она француженка. У нее был забавный акцент. Она хорошо говорила по-английски. Она… она держалась дружелюбно, и через некоторое время я спросил ее, не сможет ли она вечером пойти со мной в кино, но она ответила, что будет нужна хозяйке. Но потом добавила, что сможет выбраться во второй половине дня, потому что они вернутся с реки поздно. Короче говоря, я без разрешения ушел с работы после обеда… меня чуть за это не уволили, – и мы пошли на прогулку вдоль реки.

Он замолчал. Легкая улыбка играла на его губах, глаза стали мечтательными.

– И она хорошенькая, да? – мягко спросил Пуаро.

– Она самая милая девушка, какую я встречал. Волосы ее были как золото, они развевались за ее плечами, как крылья, и она так весело и легко шагала… Я… я сразу же в нее влюбился, сэр. Не хочу притворяться, что это не так.

Пуаро кивнул. Молодой человек продолжил:

– Она сказала, что ее хозяйка снова приедет сюда через две недели, и мы договорились опять встретиться. Но она так и не приехала. Я ждал ее на том месте, которое она указала. Но она не появилась, и в конце концов я осмелился пойти в тот дом и спросить о ней. Русская дама действительно приехала и ее камеристка тоже, так мне сказали. За ней послали, но, когда она пришла, это оказалась совсем не Нита! Просто темноволосая девушка, с насмешливым лицом, дерзкая, насколько я мог судить. Они называли ее Марией. «Вы хотели меня видеть?» – спросила она с такой самодовольной, глупой улыбкой. Должно быть, заметила, что я неприятно удивлен. Я спросил, служит ли она у русской дамы, и сказал что-то насчет того, что она не та, кого я видел раньше, и тогда она рассмеялась и сказала, что последнюю камеристку внезапно уволили. «Уволили? – спросил я. – За что?» Она пожала плечами, развела руками и ответила: «Откуда мне знать? Меня там не было…» Ну, сэр, это меня ошеломило. В тот момент я не сообразил больше ничего спросить. Но потом собрался с духом и опять пошел к этой Марии и попросил ее достать мне адрес Ниты. Я ей не сказал, что даже не знаю фамилии Ниты. Я пообещал ей подарок, если она выполнит мою просьбу: она из тех, кто ничего не сделает для тебя даром. Ну, она его достала, это был адрес в Северном Лондоне, и я написал Ните туда, но письмо вскоре вернулось обратно, его прислали по почте с пометкой: «По данному адресу больше не проживает».

Тед Уильямсон замолчал. Его глаза, эти глубокие, синие глаза в упор смотрели на Пуаро.

– Вы понимаете, как все получилось, сэр? Это дело не для полиции. Но я хочу найти ее. И не знаю, как взяться за это. Если б… если б вы смогли найти ее для меня… – Он покраснел еще сильнее. – У меня… Я немного скопил денег. Я мог бы заплатить пять фунтов или даже десять.

– Нам пока не нужно обсуждать финансовую сторону дела, – мягко ответил Пуаро. – Сначала подумайте вот о чем: эта девушка, эта Нита, – она знала ваше имя и где вы работаете?

– О да, сэр.

– Она могла бы связаться с вами, если б захотела?

– Да, сэр, – уже медленнее ответил Тед.

– Тогда… вы не думаете… возможно…

Тед Уильямсон перебил его:

– Вы хотите сказать, сэр, что я полюбил ее, а она меня – нет? Может быть, это и правда, в каком-то смысле… Но я ей понравился, я ей точно понравился… это было для нее не просто развлечением… И я подумал, сэр, что должна быть какая-то причина всего этого. Понимаете, сэр, она жила среди странных людей. Может быть, с ней приключилась беда, если вы меня понимаете…

– Вы хотите сказать, что она могла забеременеть? От вас?

– Не от меня, сэр. – Тед вспыхнул: – Между нами ничего такого не было.

Пуаро задумчиво посмотрел на него и тихо спросил:

– А если то, что вы предполагаете, – правда, вы все равно хотите найти ее?

Кровь прилила к лицу Теда Уильямсона.

– Да, хочу, и точка! Я хочу жениться на ней, если она захочет выйти за меня. И неважно, в какую беду она попала! Если вы только постараетесь найти ее для меня, сэр.

Эркюль Пуаро улыбнулся и пробормотал себе под нос:

– Волосы, похожие на золотые крылья… Да, я думаю, это третий подвиг Геракла. Если я правильно помню, это случилось в Аркадии…

II

Пуаро задумчиво посмотрел на листок бумаги, на котором Тед Уильямсон старательно написал имя и адрес: Мисс Валетта, Аппер-Ренфрю-лейн, 17, № 15.

Он гадал, узнает ли что-нибудь по этому адресу. Почему-то ему казалось, что нет. Но больше Тед ничем не мог ему помочь.

Дом номер 17 по улице Аппер-Ренфрю-лейн выглядел респектабельным, но мрачным. На стук Пуаро дверь открыла полная женщина с мутными глазами.

– Мисс Валетта?..

– Она уже давно уехала.

Пуаро шагнул в дверной проем как раз в тот момент, когда дверь уже собирались захлопнуть.

– Вы не можете дать мне ее адрес?

– Конечно, не могу. Она его не оставила.

– Когда она уехала?

– Еще прошлым летом.

– Вы не можете мне сказать точно, когда?

Из правой руки Эркюля Пуаро послышался слабый звук – это дружески звякнули друг о друга две монеты по полкроны.

Женщина с мутными глазами смягчилась почти как по волшебству. Она стала самой любезностью:

– Ну, конечно, я хотела бы вам помочь, сэр. Дайте сообразить… В августе… нет, раньше, в июле… да, в июле, наверное. Примерно в первую неделю июля. Уехала поспешно, это точно. Вернулась в Италию, я полагаю.

– Значит, она итальянка?

– Именно так, сэр.

– И она работала одно время камеристкой у русской танцовщицы, не так ли?

– Правильно. У мадам Семулиной, какое-то такое имя. Танцевала в «Теспиане», в том балете, от которого все сходили с ума. Была одной из звезд.

– Вы знаете, почему мисс Валетта бросила свое место? – спросил Пуаро.

Женщина несколько мгновений колебалась, прежде чем ответила:

– Я не знаю.

– Ее уволили, не так ли?

– Ну, я думаю, там были какие-то неприятности… Но имейте в виду, мисс Валетта почти ничего не рассказывала. Она была не из тех, кто делится с другими. Однако она была просто вне себя. У нее такой вспыльчивый характер – настоящая итальянка! Черные глаза так и сверкают, словно она готова пырнуть тебя ножом… Я бы не стала ей перечить, когда она в таком настроении!

– И вы уверены, что не знаете теперешнего адреса мисс Валетта?

Монетки по полкроны снова ободряюще звякнули.

Ответ звучал вполне правдиво:

– Хотела бы я его знать, сэр. Я была бы очень рада вам его дать. Но она уехала в спешке – вот и всё!

«Да, вот и всё…» – задумчиво повторил про себя Пуаро.

III

Амброуз Вандел, которого оторвали от оживленного рассказа о декорациях, которые он создавал для будущего балета, с готовностью поделился сведениями:

– Сандерфилд? Джордж Сандерфилд? Неприятный тип. Купается в деньгах, но, говорят, он мошенник. Темная лошадка! Роман с балериной? Ну, конечно, мой дорогой. У него был роман с Катериной. Катерина Самушенко. Вы наверняка ее видели? О, дорогой мой, она восхитительна. Прекрасная техника. «Лебедь Туолела» – это-то вы видели, конечно? Мои декорации! И эта, другая вещь Дебюсси, или это была «Лесная лань» Маннина? Ее партнером был Михаил Новгин. Он такой изумительный, правда?

– И она дружила с сэром Джорджем Сандерфилдом?

– Да, обычно проводила выходные в его доме у реки. Прекрасные приемы он устраивает, как я слышал.

– Вы не можете представить меня мадемуазель Самушенко, mon cher?

– Но, дорогой мой, ее больше здесь нет. Она уехала в Париж или еще куда-то, очень неожиданно. Знаете, говорят, что она была большевистской шпионкой или что-то в этом роде; я-то лично в это не верю – знаете, люди любят говорить такие вещи… Катерина всегда делала вид, что она из русских «белых», что ее отец был великим князем, обычное дело! Это дает большие преимущества. – Вандел помолчал и вернулся к увлекательной для себя теме: – Как я говорил, если вы хотите передать характер Вирсавии, вам придется окунуться в семитскую традицию. Я выражаю это…

И он увлеченно продолжил свои рассуждения.

IV

Разговор, о котором Эркюлю Пуаро удалось договориться с сэром Джорджем Сандерфилдом, начался не слишком благоприятно.

«Темная лошадка», как его назвал Амброуз Вандел, чувствовал себя немного неловко. Сэр Джордж оказался невысоким коренастым человеком с черными жесткими волосами и складкой жира на шее.

– Ну, месье Пуаро, – сказал он, – что я могу для вас сделать? Э-э… мы ведь раньше не встречались?

– Нет, мы не встречались.

– В чем же дело? Признаюсь, мне очень любопытно.

– О, это очень просто – мне нужна информация.

Сэр Джордж смущенно рассмеялся:

– Хотите, чтобы я открыл вам какие-то внутренние секреты, а? Не знал, что вы интересуетесь финансами…

– Речь идет не о деловых вопросах. Речь идет об одной даме.

– О, женщина… – Сэр Джордж Сандерфилд откинулся на спинку кресла; казалось, он испытал облегчение. Его голос стал менее напряженным.

– Вы были знакомы, я думаю, с мадемуазель Катериной Самушенко? – спросил Пуаро.

Сандерфилд рассмеялся:

– Да. Очаровательное создание. Жаль, что она покинула Лондон.

– Почему она покинула Лондон?

– Мой дорогой, я не знаю. Поссорилась с начальством, полагаю. Она была темпераментна, знаете ли; типично русская вспыльчивость. Мне жаль, что я не могу вам помочь, но я не имею ни малейшего понятия, где она сейчас. Я не сохранил с ней никаких контактов.

В его голосе прозвучал намек на завершение беседы, и он встал.

– Но я хочу найти не мадемуазель Самушенко, – сказал Пуаро.

– Неужели?

– Речь идет о ее горничной.

– О горничной? – Сандерфилд изумленно уставился на него.

– Возможно, вы помните ее горничную?

К сэру Джорджу вернулось все его смущение. Он неловко ответил:

– Боже правый, нет, с чего бы это? Я помню, что у нее, конечно, была камеристка… Довольно неудачная к тому же. Все шныряла, вынюхивала… На вашем месте я бы не верил ни единому слову этой девушки. Она из тех девиц, которые рождаются лгуньями.

– Так что, в действительности вы довольно хорошо ее помните? – пробормотал Пуаро.

– Просто впечатление, вот и всё… – поспешно возразил Сандерфилд. – Я даже не помню ее имени. Дайте подумать… Мария какая-то… Нет, боюсь, я не помогу вам ее найти. Простите.

Пуаро мягко произнес:

– Я уже узнал имя Марии Хеллин в театре «Теспиан» и ее адрес. Но я говорю, сэр Джордж, о той горничной, которая была у мадемуазель Самушенко до Марии Хеллин. Я говорю о Ните Валетта.

Сандерфилд широко открыл глаза.

– Я совсем ее не помню, – сказал он. – Мария – единственная, которую я помню. Невысокая черноволосая девушка со злыми глазами.

– Девушка, о которой я говорю, гостила в вашем доме у реки в июне.

– Ну, все, что я могу сказать, – я ее не помню, – мрачно ответил Сандерфилд. – Не думаю, что тогда с ней была камеристка. Мне кажется, вы ошибаетесь.

Эркюль Пуаро покачал головой. Он не считал, что ошибается.

V

Мария Хеллин быстро взглянула на Пуаро маленькими умными глазками и так же быстро отвела взгляд. И сказала ровным, спокойным тоном:

– Но я точно помню, месье. Мадам Самушенко наняла меня в последнюю неделю июня. Ее прежняя горничная срочно уехала.

– Вы когда-нибудь слышали, почему эта горничная уехала?

– Она уехала неожиданно, вот и всё, что я знаю. Это могла быть болезнь, что-то в этом роде… Мадам не говорила.

– Вам было легко ладить с вашей хозяйкой? – спросил Пуаро.

Девушка пожала плечами:

– У нее резко менялось настроение. Она попеременно плакала и смеялась. Иногда впадала в такое отчаяние, что не разговаривала и не ела. А иногда ее охватывало бурное веселье. Они такие, эти балерины. Темперамент.

– А сэр Джордж?

Девушка настороженно подняла глаза. В них загорелся неприятный блеск.

– А, сэр Джордж Сандерфилд? Вы хотите узнать о нем? Может быть, именно это вы хотите знать в действительности? А она была только предлогом? Ах, сэр Джордж… я могла бы рассказать вам о нем кое-что любопытное, я могла бы рассказать…

– В этом нет необходимости, – перебил ее Пуаро.

Мария уставилась на него, открыв рот. В ее глазах появилось сердитое разочарование.

VI

– Я всегда говорил, что вы знаете все, Алексей Павлович.

Эркюль Пуаро произнес эти слова с самой льстивой интонацией.

Он размышлял про себя, что его третий подвиг Геракла потребовал больше путешествий и больше интервью, чем можно было вообразить. Это маленькое дело о пропавшей камеристке оказалось одним из самых длинных и самых сложных задач, за которые он когда-либо брался.

В этот вечер оно привело его в ресторан «Самовар» в Париже, владелец которого, граф Алексей Павлович, гордился тем, что знает все, что происходит в артистическом мире.

Сейчас он самодовольно кивнул:

– Да, да, мой друг, я знаю, я всегда все знаю. Вы спрашиваете меня, куда она уехала, эта маленькая Самушенко, эта утонченная балерина? Ах, она была подлинной, эта малютка… – Он поцеловал кончики пальцев. – Какой огонь, какая самозабвенность! Она бы далеко пошла, она стала бы первой балериной своего времени, – и вдруг все это закончилось; она уползла на край света, и скоро, ах, очень скоро о ней забыли.

– Так где же она? – спросил Пуаро.

– В Швейцарии. В Вагре-лез-Альп. Именно туда они уезжают – те, у кого появляется сухой кашель и кто постепенно все больше худеет. Она умрет, да, она умрет! У нее характер фаталистки. Она, несомненно, умрет.

Пуаро кашлянул, чтобы разрушить эти трагические чары. Ему нужна была информация.

– Вы случайно не помните ее горничную? Горничную по имени Нита Валетта?

– Валетта? Валетта… Я помню, что однажды видел горничную – на станции, когда провожал Катрину из Лондона. Она была итальянкой из Пизы, не так ли? Да, я уверен, что она была итальянкой. Родом из Пизы.

Сыщик застонал.

– В таком случае, – сказал он, – теперь я должен совершить путешествие в Пизу.

VII

Эркюль Пуаро стоял на кладбище Кампо-Санто в Пизе и смотрел на могилу.

Значит, здесь заканчиваются его поиски, здесь, у этого скромного земляного холмика. Под ним лежит веселое создание, которое тронуло сердце и воображение простого английского механика.

Возможно, это лучший конец внезапного, странного романа? Теперь девушка будет жить вечно в памяти молодого человека, какой он видел ее в те несколько волшебных часов июньского дня… Столкновение противоположных национальностей, разных понятий о жизни, боль разочарования – все это исключено навсегда.

Эркюль Пуаро печально покачал головой. Его мысли вернулись к разговору с родными Валетта. Мать с широким крестьянским лицом, прямой, убитый горем отец, черноволосая сестра с плотно сжатыми губами.

– Это произошло внезапно, синьор, очень внезапно. Хотя ее много лет мучили боли, то появлялись, то исчезали… Доктор не оставил нам выбора; он сказал, что нужно немедленно сделать операцию и удалить аппендицит. И сразу увез ее в больницу… Да, да, она умерла под наркозом. Так и не очнулась.

Мать шмыгнула носом, пробормотала:

– Бьянка всегда была такой умной девочкой. Ужасно, что она умерла такой молодой…

Эркюль Пуаро повторил про себя:

– Она умерла молодой…

Эту весть он должен отнести молодому человеку, который так доверчиво попросил его о помощи.

«Она не для вас, мой друг. Она умерла молодой».

Его расследование закончилось здесь, где падающая башня силуэтом вырисовывалась на фоне неба и появлялись первые весенние цветы, бледные и бархатистые, обещая жизнь и радость впереди.

Может быть, именно пробуждение весны вызвало в нем мятежное нежелание принять окончательный приговор? Или что-то другое? Что-то, шевельнувшееся в глубине его мозга: слова, фраза, имя? Разве все это не закончилось слишком аккуратно, не совпало слишком точно?

Эркюль Пуаро вздохнул. Он обязан совершить еще одно путешествие, чтобы заглушить все возможные сомнения. Он должен поехать в Вагре-лез-Альп.

VIII

Здесь, подумал он, действительно край света. Этот снежный карниз, эти разбросанные там и сям хижины и приюты, в каждом из которых лежит неподвижное человеческое существо, сражающееся с коварной смертью.

Так Пуаро наконец приехал к Катерине Самушенко. Когда он увидел ее, лежащую с ввалившимися щеками, на каждой из которых горело ярко-красное пятно, увидел длинные, исхудавшие руки, вытянутые поверх одеяла, в нем шевельнулось воспоминание. Он не помнил ее имени, но действительно некогда видел ее в танце и был захвачен и очарован чудесным искусством, которое заставляет людей забыть о самом искусстве.

Он помнил Михаила Новгина в роли Охотника, прыгающего и вращающегося в том странном, фантастическом лесу, который создало воображение Амброуза Вандела. И вспомнил красивую летающую Лань, вечно преследуемую, вечно желанную, золотое, прекрасное создание с рожками на голове и сверкающими бронзовыми ножками. Он вспомнил, как она падала в финале, подстреленная, и как Михаил Новгин стоял растерянный, с телом убитой лани на руках.

Катрина Самушенко смотрела на него с легким любопытством.

– Я вас раньше никогда не видела, правда? – спросила она. – Что вам от меня нужно?

Эркюль Пуаро слегка поклонился.

– Сначала, мадам, я хочу поблагодарить вас – за ваше искусство, которое когда-то подарило мне прекрасный вечер.

Она слабо улыбнулась.

– Но я здесь также по делу. Я долго искал, мадам, одну вашу горничную; ее звали Нита.

– Нита? – Она уставилась на него широко раскрытыми, испуганными глазами. – Что вы знаете о… Ните?

– Я вам расскажу.

Сыщик рассказал ей о том вечере, когда сломалась его машина, и о Теде Уильямсоне, который стоял, мял в руке кепку и говорил, заикаясь, о своей любви и своих страданиях. Балерина слушала очень внимательно.

Когда он закончил, она сказала:

– Это трогательно, да, это трогательно…

Эркюль Пуаро кивнул:

– Да. Это сказка Аркадии, не так ли? Что вы можете рассказать мне, мадам, об этой девушке?

Катерина Самушенко вздохнула:

– У меня была горничная, Хуанита. Она была хорошенькая, да… веселая, светлая душа. С ней случилось то, что так часто происходит с теми, кому благоволят боги. Она умерла молодой.

Это были слова самого Пуаро – последние слова – окончательные слова… Теперь он опять их услышал – и все-таки упорствовал:

– Она умерла?

– Да, она умерла.

Эркюль Пуаро минуту помолчал, потом сказал:

– Мне не совсем понятен один момент. Я спросил у сэра Джорджа Сандерфилда об этой вашей горничной, и он, казалось, испугался. Почему это?

На лице балерины промелькнуло выражение отвращения.

– Вы просто сказали ему, что речь идет о моей горничной. Он думал, что вы имеете в виду Марию, ту девушку, которая появилась у меня после ухода Хуаниты. Она пыталась его шантажировать – по-моему, что-то узнала о нем. Она была мерзкой девицей, любопытной, вечно читала чужие письма и шарила в запертых ящиках.

– Это все объясняет, – пробормотал Пуаро.

Он минуту помолчал, потом продолжил, также настойчиво:

– Фамилия Хуаниты была Валетта, и она умерла после операции аппендицита в Пизе. Правильно?

Он отметил колебание Катерины, почти незаметное, но тем не менее она чуть помедлила, потом кивнула:

– Да, это правда…

Пуаро задумчиво произнес:

– И все же… есть одна мелочь… ее родные называли ее не Хуанитой, а Бьянкой.

Самушенко пожала худыми плечами:

– Бьянка, Хуанита… разве это имеет значение? Полагаю, ее настоящее имя было Бьянка, но она считала, что имя Хуанита более романтично, и поэтому предпочитала называться этим именем.

– А, вы так думаете? – Пуаро помолчал, а потом, уже другим голосом, сказал: – У меня есть другое объяснение.

– Какое?

Сыщик подался вперед и сказал:

– У той девушки, которую видел Тед Уильямсон, были волосы, которые он назвал похожими на золотые крылья.

Он придвинулся еще ближе. Его палец коснулся двух упругих волн волос Катерины.

– Золотые крылья, золотые рожки… Все зависит от того, как на них смотреть, видит ли человек в вас дьявола или ангела! Вы можете быть и тем, и другим. Или, может быть, это всего лишь золотые рожки раненой лани?

– Раненая лань… – прошептала Катерина, и ее голос был голосом человека, потерявшего надежду.

Пуаро тем временем продолжил:

– Все время описание Теда Уильямсона меня беспокоило – оно мне что-то напоминало, и это воспоминание было о вас, о вашем танце в лесу на сверкающих бронзовых ножках. Сказать вам, что думаю я, мадемуазель? Я думаю, что была одна неделя, когда у вас не было горничной, когда вы поехали в «Грасслон» одна, потому что Бьянка Валетта вернулась в Италию и вы еще не наняли новую горничную. Вы уже чувствовали ту болезнь, которая с тех пор овладела вами, и однажды остались дома, когда остальные отправились на целый день на реку. В дверь позвонили, вы пошли открывать и увидели… Сказать вам, что вы увидели? – Вы увидели молодого человека, простодушного, как ребенок, и красивого, как бог! И вы придумали для него девушку – не Хуаниту, а Инкогниту, – и несколько часов бродили вместе с ним по Аркадии…

Последовала длинная пауза. Потом Катерина сказала тихим, хриплым голосом:

– По крайней мере, в одном я вас не обманула. Я поведала вам правильный конец этой истории. Нита умрет молодой.

– О нет! – Эркюль Пуаро ударил ладонью по столу. Внезапно он преобразился – стал прозаичным, земным, практичным. – В этом нет никакой необходимости! Вам не нужно умирать. Вы ведь можете сражаться за свою жизнь, не так ли, как любой другой человек!

Она покачала головой – грустно, безнадежно…

– Какая жизнь меня ждет?

– Не на сцене, разумеется! Но подумайте, есть и другая жизнь. Ну же, мадемуазель, будьте честной: ваш отец действительно был великим князем или, скажем, генералом?

Она неожиданно рассмеялась:

– Он водил грузовик в Ленинграде.

– Превосходно! Тогда почему бы вам не стать женой механика из гаража в деревне? И не родить детей, красивых, как боги, и, может быть, с вашими ножками, которые будут танцевать так же, как когда-то танцевали вы?

Катерина ахнула:

– Но это фантастическая идея!

– Тем не менее, – сказал Эркюль Пуаро с огромным удовлетворением, – я думаю, что она станет реальностью.

Подвиг четвертый

Эриманфский вепрь

I

Поскольку третий подвиг Геракла привел Эркюля Пуаро в Швейцарию, он решил, что может воспользоваться этим и посетить некоторые места, до сей поры ему неизвестные.

Пару дней сыщик приятно провел в Шамони, на день или два задержался в Монтрё, а затем поехал в Андерматт, место, о котором слышал восторженные отзывы нескольких друзей.

Однако Андерматт произвел на него неблагоприятное впечатление. Это был конец долины, которую замыкали высокие горы со снежными вершинами. Пуаро почему-то чувствовал, что ему трудно дышать.

«Здесь невозможно оставаться, – сказал он себе – и именно в этот момент заметил канатную дорогу. – Решительно, я должен подняться наверх».

Фуникулер, обнаружил он, поднимался сначала в Лез-Авин, затем в Коруше и, наконец, в Роше-Неж, расположенный на высоте десять тысяч футов над уровнем моря.

Пуаро не предполагал подниматься так высоко. Высоты Лез-Авина, подумал он, будет для него вполне достаточно.

Но здесь сыщик не принял во внимание случай, который играет в жизни такую большую роль. Фуникулер уже тронулся, когда к Пуаро подошел кондуктор и потребовал у него билет. Проверив его и проколов устрашающей парой кусачек, он с поклоном вернул его. Одновременно Пуаро почувствовал, что вместе с билетом в его ладонь вложили маленький комочек бумаги.

Маленький бельгиец слегка приподнял брови, после чего незаметно, не торопясь, расправил этот комочек. Им оказалась поспешно нацарапанная карандашом записка.

Невозможно спутать эти усы! Приветствую вас, мой дорогой коллега. Если вы согласитесь, то сможете оказать мне огромную помощь. Несомненно, вы читали о деле Салле? Полагают, что убийца – Марраско – назначил членам своей банды встречу в Роше-Неж, в самом невероятном месте на свете! Конечно, все это может оказаться чепухой, но наши сведения надежны: всегда найдется какой-нибудь доносчик, верно? Поэтому держите глаза открытыми, мой друг. Свяжитесь с инспектором Друэ, который там находится. Он надежный человек, но не может сравниться с блистательным Эркюлем Пуаро. Очень важно, мой друг, взять Марраско, и взять его живым. Он не человек – он дикий вепрь, один из самых опасных убийц из всех существующих в наше время. Я не рискнул заговорить с вами в Андерматте, так как за мной могли наблюдать, а вы сможете действовать свободнее, если вас будут считать обычным туристом. Доброй охоты!

Ваш старый друг Лемантёй.

Эркюль Пуаро задумчиво тронул свои усы. Да, действительно, невозможно спутать их ни с какими другими… Что все это значит? Он читал в газетах подробности «дела Салле», хладнокровного убийства известного парижского букмекера. Личность убийцы была известна. Марраско являлся членом знаменитой ипподромной банды. Его подозревали во многих других убийствах, но на этот раз его вина была точно доказана. Он сбежал – как считалось, покинул Францию, – и полиция всех стран Европы его выслеживала.

Итак, говорят, что у Марраско назначена встреча в Роше-Неж…

Эркюль Пуаро медленно покачал головой. Он был озадачен. Потому что Роше-Неж лежит выше линии снегов. Там есть гостиница, но она связана с остальным миром только фуникулером, так как стоит на длинном и узком карнизе, нависшем над долиной. Гостиница открывается в июне, но в ней редко кто-то появляется до июля-августа. В этом месте очень мало входов и выходов, и если человека здесь выследят, то он попадет в ловушку. Данное место выглядит фантастически неудачным для встречи банды преступников.

И все же, если Лемантёй сказал, что его сведения надежны, то, скорее всего, он прав. Эркюль Пуаро уважал комиссара швейцарской полиции и знал его как способного и надежного человека.

По какой-то неизвестной причине Марраско приедет на это место встречи высоко в горах, вдали от цивилизации…

Пуаро вздохнул. Поимка безжалостного убийцы не соответствовала его представлению о приятном отпуске. Работать головой, сидя в кресле, размышлял он, подходит ему больше, чем заманивать в ловушку дикого вепря на склонах гор…

Дикий вепрь – так его назвал Лемантёй. Это странное совпадение, несомненно…

– Четвертый подвиг Геракла, – пробормотал Пуаро себе под нос. – Эриманфский вепрь…

Незаметно, исподтишка, он внимательно оглядел поднимающихся вместе с ним пассажиров.

На сиденье напротив него сидел американский турист. Стиль его одежды, его пальто, его саквояж, всё, до полного надежд дружелюбия и наивной увлеченности пейзажем, даже путеводитель в руке, – всё выдавало в нем американца из маленького городка, впервые попавшего в Европу. Еще пара минут, подумал Пуаро, и он заговорит. Об этом ясно свидетельствовало нетерпеливое, собачье выражение его лица.

С другой стороны вагона высокий, довольно представительный мужчина с седеющими волосами и большим крючковатым носом читал немецкую книгу. У него были сильные, подвижные пальцы музыканта или хирурга.

Еще дальше сидели трое мужчин одного и того же типа. Мужчины с кривыми ногами, внешность которых говорила об их принадлежности к миру лошадей. Они играли в карты. Вскоре, вероятно, они предложат кому-нибудь из незнакомых людей присоединиться к игре. Сначала этот человек выиграет, потом удача отвернется от него.

В этих трех людях не было ничего необычного. Единственное, что было необычно, – место, где они находились. Их можно увидеть в любом поезде, направляющемся к месту проведения скачек, или на борту небольшого лайнера. Но в почти пустом фуникулере – нет!

В вагончике ехал еще один пассажир – женщина. Она была высокой и черноволосой, с красивым лицом, которое могло бы выразить целую гамму эмоций, но вместо этого оно застыло и ничего не выражало. Она ни на кого не смотрела и не отрывала глаз от долины внизу.

Вскоре, как и ожидал Пуаро, американец заговорил. Он сказал, что его зовут Шварц. Это его первая поездка в Европу. Пейзаж, сказал он, просто великолепен. На него произвел огромное впечатление Шильонский замок. Ему не очень понравился Париж как город – его чересчур расхваливают; он побывал в Фоли-Бержер, в Лувре и Нотр-Даме и заметил, что ни в одном из местных ресторанов и кафе не умеют правильно играть джаз. Елисейские поля, считает он, очень хороши, и ему понравились фонтаны, особенно когда они подсвечены.

Никто не сошел в Лез-Авине или Коруше. Было ясно, что все пассажиры фуникулера едут в Роше-Неж.

Мистер Шварц объяснил свои причины. Ему всегда хотелось, сказал он, побывать высоко в заснеженных горах. Десять тысяч футов – это очень хорошо; он слышал, что на такой высоте невозможно как следует сварить яйцо.

В порыве своего простодушного дружелюбия американец попытался втянуть в разговор высокого седовласого джентльмена, сидящего на другой стороне вагончика, но тот лишь холодно посмотрел на него поверх пенсне и вернулся к чтению своей книги.

Тогда мистер Шварц предложил поменяться местами с темноволосой дамой: так ей будет видно еще лучше, объяснил он.

Вызывало сомнение, понимала ли она по-английски. Во всяком случае, женщина только покачала головой и глубже зарылась в меховой воротник своего пальто.

Мистер Шварц прошептал Пуаро:

– Мне представляется неправильным, что женщина путешествует одна и никто о ней не заботится. За женщинами нужно присматривать, когда они путешествуют.

Вспомнив некоторых американок, которых он встречал на континенте, Эркюль Пуаро согласился с ним.

Мистер Шварц вздохнул. Он находил, что мир лишен дружелюбия. И его карие глаза выразительно говорили о том, что немного дружелюбия не помешает окружающим, не так ли?

II

Их принял управляющий гостиницы, одетый, как положено, во фрак и лаковые туфли, что выглядело как-то смешно в этом месте на краю света, или, правильнее сказать, на крыше мира.

Управляющий был крупным красивым мужчиной с важными манерами. Он непрерывно извинялся. Еще так рано, самое начало сезона… система подачи горячей воды неисправна… почти ничего не работает… Естественно, он сделает все возможное… Штат еще не укомплектован… Его сильно смутило неожиданно большое количество постояльцев.

Все это управляющий произносил с профессиональной учтивостью, и все же Пуаро показалось, что за этим любезным фасадом он улавливает мучительную тревогу. Этот человек, несмотря на его непринужденные манеры, не был спокоен. Его что-то тревожило.

Обед накрыли в длинной комнате, окна которой выходили на лежащую далеко внизу долину. Единственный официант по имени Гюстав действовал ловко и умело. Он метался из стороны в сторону, давал советы по поводу меню, размахивая картой вин. Три завсегдатая ипподрома сидели за столом вместе. Они смеялись, разговаривая по-французски, и голоса их становились все громче. «Добрый старый Жозеф!.. Как насчет малютки Денизы, старик?.. Ты помнишь эту вредную лошадь, которая всех нас подвела в Отейе?» Все это звучало очень искренне, соответствовало духу персонажей, но было совершенно неуместно.

Женщина с красивым лицом сидела в одиночестве за столиком в углу. Она ни на кого не смотрела.

Потом, когда Пуаро сидел в гостиной, к нему подошел управляющий и заговорил доверительным тоном. Месье не должен судить гостиницу слишком строго. Сезон еще не начался. Никто не приезжает сюда раньше конца июля. Та дама… возможно, месье ее заметил? Она приезжает сюда в это время каждый год. Ее муж погиб во время восхождения три года назад. Это крайне печально. Они были очень привязаны друг к другу. Она всегда приезжает до начала сезона, чтобы побыть в тишине. Это священное паломничество. А тот пожилой господин – известный врач, доктор Карл Лутц из Вены. Он приехал сюда, как было им сказано, ради тишины и покоя.

– Да, здесь спокойно, – согласился Эркюль Пуаро. – А эти месье? – Он показал на троих мужчин. – Они также ищут отдохновения, как вы считаете?

Управляющий пожал плечами. В его глазах снова появилось тревожное выражение.

– Ах, эти туристы, им хочется всегда чего-то нового… – уклончиво ответил он. – Высота, она одна дает новые ощущения.

Пуаро подумал, что это не слишком приятное ощущение. Он чувствовал, как у него самого сердце бьется быстрее. Строчки глупого детского стишка пронеслись у него в голове: «Высоко же ты над нами, как поднос под небесами»[15].

В гостиную вошел Шварц. Глаза его засияли, когда он увидел Пуаро. Американец сразу же подошел к нему:

– Я беседовал с тем доктором. Он говорит по-английски, в каком-то смысле… Он еврей, его выгнали из Австрии нацисты. По-моему, эти люди просто сумасшедшие! Этот доктор Лутц был довольно большим человеком, как я понял, – невропатологом, психоаналитиком, чем-то в этом роде…

Он перевел взгляд на высокую женщину, которая смотрела в окно на безжалостные горы, и сказал, понизив голос:

– Я узнал ее имя у официанта. Это мадам Грандье. Ее муж погиб во время восхождения. Поэтому она приезжает сюда. У меня такое чувство, что мы обязаны как-то ей помочь, попытаться отвлечь ее от грустных мыслей, как вы считаете?

– На вашем месте я не пытался бы этого делать, – ответил Пуаро.

Но дружелюбие мистера Шварца не знало границ. Пуаро видел, как он попытался завязать разговор – и как получил безжалостный отпор. Эти двое постояли вместе минуту, их силуэты выделялись на светлом фоне. Женщина была ростом выше Шварца; голова откинута назад, выражение лица холодное и неприступное.

Он не слышал, что она сказала, но Шварц вернулся к нему удрученным.

– Бесполезно, – сказал он и прибавил печально: – Мне кажется, что раз мы, человеческие существа, собрались здесь вместе, нет оснований не быть дружелюбными друг с другом. Вы не согласны, мистер… Эй, а я ведь не знаю вашего имени!

– Мое имя – Пуаро, – сказал сыщик. И прибавил: – Я торговец шелком из Лиона.

– Я хотел бы вручить вам мою визитную карточку, месье Пуаро, и если вы когда-нибудь приедете в Фаунтин-Спрингз, буду рад вас принять.

Пуаро взял карточку, похлопал себя рукой по карману и пробормотал:

– Увы, у меня с собой нет карточки…

В ту ночь, перед тем как сыщик лег спать, он внимательно еще раз прочел письмо Лементёя, а потом аккуратно сложил и спрятал в бумажник. И, ложась в постель, сказал себе:

– Это любопытно – интересно, если…

III

Официант Гюстав принес Эркюлю Пуаро на завтрак кофе и булочки и извинился за кофе:

– Месье понимает, не так ли, что на такой высоте невозможно получить по-настоящему горячий кофе? К сожалению, он закипает слишком быстро.

– Необходимо стойко принимать разнообразные природные явления, – ответил Пуаро.

– Месье – философ, – заметил Гюстав.

Он направился к двери, но вместо того, чтобы выйти из комнаты, быстро выглянул наружу, потом снова закрыл дверь и вернулся к кровати маленького бельгийца.

– Месье Эркюль Пуаро? Я – Друэ, инспектор полиции.

– А! – сказал Пуаро. – Я это уже заподозрил.

Друэ понизил голос:

– Случилось нечто серьезное. На фуникулере произошел несчастный случай.

– Несчастный случай? – Пуаро сел. – Какой несчастный случай?

– Никто не пострадал. Это случилось ночью. Возможно, случайность, имеющая естественные причины, – маленькая лавина, которая несла с собой валуны и камни… Но, может быть, это дело рук человека. Неизвестно. Во всяком случае, в результате потребуется много дней на ремонт, и в это время мы здесь отрезаны от мира. В самом начале сезона, когда снег еще глубокий, невозможно поддерживать связь с долиной внизу.

Эркюль Пуаро сел на кровати и тихо произнес:

– Это очень интересно.

Инспектор кивнул:

– Да, – сказал он. – Это доказывает, что сведения нашего комиссара верны. У Марраско действительно назначена здесь встреча, и он позаботился о том, чтобы этой встрече никто не помешал.

– Но это фантастика! – нетерпеливо воскликнул Эркюль Пуаро.

– Согласен. – Инспектор Друэ вскинул руки вверх. – Это противоречит здравому смыслу, но это так. Этот Марраско, знаете ли, фантастическое создание! Лично я, – кивнул он, – думаю, что он сумасшедший.

– Безумец и убийца? – спросил бельгиец.

– Да уж, не смешно, – сухо ответил Друэ.

– Но если у него назначена встреча, – медленно произнес Пуаро, – на этом снежном карнизе, высоко в горах, тогда отсюда также следует, что сам Марраско уже здесь, поскольку всякая связь прервана.

– Я понимаю, – тихо ответил Друэ.

Пару минут оба молчали. Потом Пуаро спросил:

– Доктор Лутц? Он может быть Марраско?

Инспектор покачал головой:

– Я так не думаю. Существует настоящий доктор Лутц, я видел его фотографии в газетах; он выдающийся и хорошо известный человек. Наш доктор Лутц очень похож на те фотографии.

– Если Марраско – мастер маскировки, он мог бы успешно сыграть эту роль, – пробормотал Пуаро.

– Да, но так ли это? Я никогда не слышал, что он – мастер маскировки. У него нет хитрости и коварства змеи. Он – дикий вепрь, жестокий, устрашающий, который нападает со слепой яростью.

– И все равно… – произнес Пуаро.

Друэ быстро согласился:

– Да, он скрывается от правосудия, поэтому вынужден притворяться кем-то другим. Он может – даже вынужден – более или менее маскироваться.

– У вас есть его описание?

Друэ пожал плечами:

– Очень приблизительное. Фотографию по методу Бертильона и антропометрические данные должны были прислать мне сегодня. Я только знаю, что ему около тридцати лет, рост немного выше среднего и смуглый цвет лица. Никаких особых примет.

Пуаро пожал плечами:

– Такое описание подходит кому угодно. Как насчет американца, Шварца?

– Я собирался спросить вас о нем. Вы с ним беседовали – и долго жили, по-моему, с англичанами и американцами. На первый взгляд он выглядит обычным американским путешественником. Его паспорт в порядке. Может показаться странным, что он захотел приехать сюда, но американские путешественники довольно непредсказуемы. А сами вы что думаете?

Эркюль Пуаро озадаченно покачал головой:

– На первый взгляд, во всяком случае, он кажется безобидным общительным человеком – немного слишком общительным. Он может досаждать, но трудно рассматривать его как источник опасности. Однако здесь есть еще три постояльца…

Инспектор кивнул, его лицо вдруг оживилось.

– Да, и они принадлежат к тому типу, который мы ищем. Я готов поклясться, месье Пуаро, что эти три человека, по крайней мере, члены банды Марраско. Это ипподромные жулики, уж я-то их повидал! И один из этих трех может оказаться самим Марраско.

Эркюль Пуаро задумался, припоминая лица тех троих.

Одно лицо было широким, с нависающими бровями и толстым подбородком, – лицо зверя, кабана. Другое лицо – худым и вытянутым, с острыми чертами и холодными глазами. Третий человек имел одутловатое лицо и немного походил на денди.

Да, один из трех мог быть Марраско, но в этом случае напрашивался вопрос: зачем? Зачем Марраско и двум членам его банды путешествовать вместе и подниматься в эту мышеловку в горах? Встречу, несомненно, можно было организовать в более безопасном и менее фантастичном месте: в кафе, на железнодорожной станции, в многолюдном кинотеатре, в общественном парке – где-нибудь там, где много путей отхода, а не здесь, высоко над землей в заснеженной глуши.

Этими соображениями он поделился с инспектором Друэ, и тот с готовностью с ним согласился:

– Ну да, это фантастично, это противоречит здравому смыслу.

– Если это встреча, почему они путешествуют вместе? Нет, в самом деле, это противоречит здравому смыслу.

– В таком случае, – с тревогой сказал Друэ, – нам придется обдумать второе предположение. Эти три человека – члены банды Марраско, и они приехали сюда, чтобы встретиться с самим Марраско. Тогда кто же Марраско?

– А как насчет служащих гостиницы? – спросил Пуаро.

Друэ пожал плечами:

– Служащих так мало, что о них и говорить не стоит. Есть старая кухарка и ее старик супруг Жак; они работают здесь уже пятьдесят лет, по-моему. Есть официант, чье место я занял. Вот и всё.

– Управляющий – он, конечно, знает, кто вы такой? – спросил Пуаро.

– Естественно. Мне необходимо его сотрудничество.

– Вам не показалось, – спросил маленький бельгиец, – что у него встревоженный вид?

Это замечание, кажется, удивило Друэ.

– Да, это правда… – задумчиво ответил он.

– Возможно, что его просто тревожит то, что им заинтересовалась полиция.

– Но вы считаете, что дело не только в этом? Вы думаете, он может что-то знать?

– Мне приходила в голову такая мысль, вот и всё.

– Интересно… – мрачно произнес Друэ. Он помолчал, затем продолжил: – Вы думаете, можно выудить это из него?

Пуаро с сомнением покачал головой:

– Думаю, было бы лучше не позволить ему догадаться о наших подозрениях. Не спускайте с него глаз, вот и всё.

Друэ кивнул и повернулся к двери.

– У вас нет никаких предложений, месье Пуаро? Мне… мне известна ваша репутация. Мы слышали о вас здесь, в нашей стране.

Пуаро озадаченно сказал:

– В данный момент я ничего не могу предложить. Смысл всего этого ускользает от меня – смысл устроить встречу в этом месте. И даже смысл встречи вообще.

– Деньги, – кратко объяснил Друэ.

– Значит, его не только убили, но и ограбили, этого беднягу Салле?

– Да, у него была с собой очень большая сумма денег, и она исчезла.

– А встреча назначена, чтобы поделить эти деньги, считаете вы?

– Это самая очевидная мысль.

Пуаро покачал головой с недовольным видом.

– Да, но почему здесь? – Он медленно продолжил: – Самое худшее из всех возможных мест для встречи преступников. Однако это место, куда можно приехать на встречу с женщиной…

Друэ нетерпеливо шагнул вперед и взволнованно произнес:

– Вы думаете…

– Я думаю, – сказал Пуаро, – что мадам Грандье – очень красивая женщина. Я думаю, что любой мог бы подняться на высоту десять тысяч футов ради нее – то есть, если б она предложила сделать нечто подобное.

– Знаете, – произнес инспектор, – это интересно. Я никогда не связывал ее с этим делом. В конце концов, она приезжала сюда несколько лет подряд.

– Да, – мягко ответил Пуаро, – и поэтому ее присутствие не привлечет внимания. Это могло быть причиной того, почему выбрали именно Роше-Неж, не так ли?

– Вы подали мне идею, месье Пуаро, – взволнованно произнес Друэ. – Я посмотрю на дело с этой точки зрения.

IV

День прошел без происшествий. К счастью, в гостинице было много провизии. Управляющий объяснил, что беспокоиться незачем, припасов хватит.

Эркюль Пуаро предпринял попытку завести разговор с доктором Карлом Лутцем и получил отпор. Доктор ясно дал понять, что психология – это его профессия и что он не собирается обсуждать ее с дилетантами. Лутц сидел в углу и читал толстый том на немецком языке, посвященный подсознанию, делая выписки и аннотации.

Эркюль Пуаро вышел наружу и забрел в помещение кухни, без определенной цели. Там он завел разговор со старым Жаком, который держал себя высокомерно и подозрительно. Его жена, кухарка, оказалась более приветливой. К счастью, объяснила она, у них имеется большой запас еды в консервах, но лично она невысокого мнения о еде в банках. Ужасно дорогая, а питательности никакой. Господь никогда не говорил людям, что те должны питаться из банок.

Разговор зашел о служащих гостиницы. В начале июля приехали горничные и новые официанты. Но в следующие три недели не приедет никто или почти никто. В основном люди, поднимающиеся наверх, обедают, а потом снова спускаются вниз. Они с Жаком и один официант легко с этим справятся.

– Здесь уже был официант до того, как приехал Гюстав, не так ли? – спросил Пуаро.

– Ну да, действительно, только плохой официант. Ни мастерства, ни опыта. Совсем никакого класса.

– Как долго он здесь пробыл до того, как его сменил Гюстав?

– Всего несколько дней – в середине недели. Естественно, его уволили. Мы не удивились. Это должно было случиться.

– Он не жаловался на несправедливость? – поинтересовался Пуаро.

– О нет, напротив, уехал очень тихо. В конце концов, чего он мог ожидать? Это гостиница высокого класса. Здесь должно быть соответствующее обслуживание.

Пуаро кивнул и спросил:

– Куда он уехал?

– Вы имеете в виду Робера? – Кухарка пожала плечами: – Наверняка вернулся в то неизвестное кафе, из которого приехал.

– Он спустился вниз на фуникулере?

Она с любопытством взглянула на него:

– Естественно, месье. Каким еще путем можно отсюда уехать?

– Кто-нибудь видел, как он уехал? – спросил Пуаро.

Оба, муж и жена, уставились на него.

– Ах! Неужели вы думаете, что кто-нибудь выходит проводить такого неумеху и что ему устраивают грандиозные проводы? Все заняты своими делами.

– Вот именно, – заметил сыщик.

Он медленно пошел прочь, глядя вверх, на здание над ним. Большая гостиница, и только одно ее крыло в настоящее время открыто. В других крыльях много комнат, запертых и с закрытыми ставнями, куда вряд ли кто-нибудь заходит…

Эркюль Пуаро свернул за угол гостиницы и чуть не столкнулся с одним из картежников – с тем, у которого было бледное лицо и светлые глаза. Эти глаза без всякого выражения смотрели на бельгийца. Только губы слегка изогнулись, показывая зубы, словно у злобного коня.

Пуаро прошел мимо него и пошел дальше. Впереди виднелась фигура – высокая грациозная фигура мадам Грандье.

Сыщик слегка ускорил шаг и догнал ее.

– Эта авария фуникулера, так неприятно, – сказал он. – Надеюсь, мадам, вам она не доставила неудобств?

– Мне это безразлично, – ответила она.

Ее голос был очень низким – звучное контральто. Не глядя на Пуаро, она свернула в сторону и вошла в гостиницу через маленькую боковую дверь.

V

Эркюль Пуаро рано лег спать и проснулся где-то после полуночи.

Кто-то пытался открыть замок его двери.

Он сел, включил свет. В тот же момент замок уступил усилиям и дверь распахнулась. Там стояли три человека, три картежника. Пуаро показалось, что они слегка пьяны. На их лицах было глуповатое, но злобное выражение. Он заметил, как блеснули лезвия бритв.

Крупный плотный мужчина вышел вперед и прорычал:

– Священная свинья детектив! Ба!

И он разразился потоком ругательств. Все трое угрожающе надвигались на беззащитного человека, лежащего в постели.

– Мы его порежем, парни. Да, лошадки? Мы порежем физиономию месье Пуаро. Сегодня ночью он будет не первым…

Они приближались упорно, целеустремленно, лезвия сверкали…

И тут раздался голос, который произнес с резким заокеанским выговором:

– Руки вверх, ребята. Я стреляю очень хорошо.

Человек нажал на спуск. Пуля просвистела мимо уха крупного мужчины и застряла в деревянной оконной раме.

Три пары рук поспешно поднялись вверх.

– Можно вас побеспокоить, месье Пуаро? – сказал Шварц.

Сыщик с быстротой молнии спрыгнул с кровати, подобрал блестящие лезвия и провел рукой по телам трех мужчин, дабы убедиться, что они не вооружены.

– А теперь шагом марш! Дальше по коридору есть большой шкаф. В нем нет окна. Как раз то, что нужно.

Американец отвел их к шкафу и запер на ключ. Потом обернулся к Пуаро и произнес голосом, срывающимся от удовольствия:

– Разве это не показательно? Знаете, месье Пурье, в Фаунтин-Спрингз некоторые смеялись надо мной, когда я сказал, что собираюсь взять с собой за границу оружие. «Куда, по-твоему, ты едешь? – спрашивали они. – В джунгли?» Ну, сэр, теперь я могу сказать, что смеюсь последним. Вы когда-нибудь видели такую неприятную шайку бандитов?

– Мой дорогой мистер Шварц, – ответил Пуаро, – вы появились как раз вовремя. На этой сцене могла разыграться драма! Я в большом долгу перед вами.

– Не стоит благодарности… Куда мы теперь пойдем? Нам следует сдать этих парней полиции, а именно этого мы и не можем сделать! Запутанная ситуация… Может быть, нам лучше посоветоваться с управляющим?

– Ах, с управляющим, – сказал Пуаро. – Думаю, сначала мы посоветуемся с официантом Гюставом, он же инспектор Друэ. Да, официант Гюстав в действительности детектив.

Шварц уставился на него:

– Так вот почему они это сделали!

– Кто и что сделал?

– Эта банда мошенников напала на вас вторым. Они уже порезали Гюстава.

– Что?!

– Пойдемте со мной. Доктор сейчас им занимается.

Друэ жил в маленькой комнатке на верхнем этаже. Доктор Лутц, в халате, бинтовал лицо раненого. Когда они вошли, он повернул голову:

– А! Это вы, мистер Шварц? Неприятное дело… Какие-то мясники! Просто бесчеловечные чудовища!

Друэ лежал неподвижно и тихо стонал.

– Ему грозит опасность? – спросил Шварц.

– Он не умрет, если вы это имеете в виду. Но ему нельзя говорить, и никаких волнений. Я забинтовал раны, так что риска инфекции нет.

Трое мужчин вместе вышли из комнаты, и Шварц спросил у Пуаро:

– Вы сказали, что Гюстав – сотрудник полиции?

Бельгиец кивнул.

– Но что он делал здесь, в Роше-Неж?

– Он занимался слежкой за очень опасным преступником.

Пуаро в нескольких словах объяснил ситуацию.

– Марраско? – переспросил доктор Лутц. – Я читал об этом деле в газете. Мне очень хотелось бы познакомиться с этим человеком. Здесь есть какое-то большое отклонение от нормы! Мне бы хотелось узнать подробности его детства.

– Что касается меня, – сказал Эркюль Пуаро, – я хотел бы знать, где он находится в данную минуту.

– Разве он не один из тех троих, которых мы заперли в шкафу? – спросил Шварц.

Пуаро ответил недовольным тоном:

– Это возможно, да, но я не уверен… у меня есть идея…

Он умолк, глядя вниз, на ковер. Тот был светло-коричневого цвета, и на нем виднелись ржаво-красные отметины.

– Следы, – произнес Пуаро. – Кто-то наступил на кровь и оставил кровавые следы; по-моему, они ведут из нежилого крыла гостиницы. Пойдем, нам надо спешить!

Они последовали за ним, через вращающуюся дверь, потом прошли по тускло освещенному пыльному коридору. Свернули за угол, все еще следуя отпечаткам на ковре, которые привели их к полуоткрытой двери.

Пуаро толчком распахнул дверь и вошел.

И резко вскрикнул от ужаса.

Это была спальня. Постель смята, на столе поднос с едой. Посередине на полу лежал труп мужчины. Он был чуть выше среднего роста, и на него напали с невероятной яростью и жестокостью. На его руках и груди виднелась дюжина ран, а голова и лицо превратились в сплошное месиво.

У Шварца вырвалось сдавленное восклицание, и он отвернулся; казалось, его сейчас стошнит. Доктор Лутц что-то в ужасе воскликнул по-немецки.

– Кто этот человек? Кто-нибудь знает? – слабым голосом произнес Шварц.

– Мне кажется, – произнес Пуаро, – что он был известен здесь под именем Робера, довольно неумелого официанта…

Лутц подошел ближе, наклонился над телом. Потом показал пальцем.

К груди мертвого человека была приколота бумажка. На ней чернилами было нацарапано несколько слов:

«Марраско больше не будет убивать и больше не ограбит своих друзей!»

– Марраско? – с трудом повторил Шварц. – Так это Марраско! Но что привело его сюда, в такое удаленное место? И почему вы говорите, что его зовут Робер?

– Он находился здесь под видом официанта, – ответил Пуаро, – и, по всем отзывам, был очень плох в этой роли. Настолько плох, что никто не удивился, когда его уволили. Он уехал – предположительно вернулся в Андерматт. Но никто не видел, как он уезжал.

Лутц своим громким голосом медленно спросил:

– И что, по-вашему, произошло?

– Думаю, здесь мы видим объяснение тревожного выражения на лице управляющего гостиницей, – ответил Пуаро. – Должно быть, Марраско предложил ему большую взятку за то, что тот позволил ему прятаться в неиспользуемой части гостиницы… – И задумчиво прибавил: – Но управляющему это не нравилось. О нет, ему это совсем не нравилось.

– И Марраско продолжал жить в этом пустом крыле, и никто, кроме управляющего, об этом не знал?

– По-видимому, да. Это вполне возможно, знаете ли.

– А почему его убили? – спросил доктор Лутц. – И кто его убил?

– Это же просто! – воскликнул Шварц. – Он должен был разделить деньги с членами банды. И не сделал этого. Обманул их. Он приехал сюда, в это удаленное место, чтобы отсидеться немного. Думал, что здесь его уж никак не станут искать. Но ошибся. Каким-то образом они узнали об этом и выследили его. – Американец носком туфли дотронулся до мертвого тела. – И свели с ним счеты – таким образом.

– Да, это была не совсем такая встреча, как мы думали, – пробормотал Эркюль Пуаро.

– Эти «как» и «почему» могут быть очень интересными, – раздраженно произнес доктор Лутц, – но меня волнует наше нынешнее положение. Здесь у нас мертвец. У меня на руках больной, а количество лекарств ограничено. И мы отрезаны от мира! На какой срок?

– И трое убийц, запертых в шкафу! – прибавил Шварц. – Вот что я назвал бы интересной ситуацией.

– Что же нам делать? – поинтересовался доктор Лутц.

– Во-первых, мы найдем управляющего, – ответил Пуаро. – Он не преступник – просто человек, жадный до денег. И к тому же трус. Он сделает все, что мы ему скажем. Мой добрый друг Жак или его жена обеспечат нас веревкой. Трех наших преступников следует поместить туда, где мы сможем их надежно охранять, пока не придет помощь. Я думаю, что автоматический пистолет мистера Шварца поможет нам осуществить любые планы, которые мы придумаем.

– А я? – спросил Лутц. – Что делать мне?

– Вы, доктор, – серьезно заявил Пуаро, – сделаете все, что в ваших силах, для раненого. Остальные будут нести непрерывную вахту – и ждать. Больше мы ничего не можем сделать.

VI

Только через три дня, ранним утром, перед гостиницей появилась группка людей. И именно Эркюль Пуаро широко распахнул перед ними входную дверь:

– Добро пожаловать, старина.

Месье Лемантёй, комиссар полиции, обеими руками обхватил Пуаро:

– Ах, друг мой, как я рад вас приветствовать! Какие ошеломляющие события, какие чувства вам пришлось пережить… А мы, внизу… наша тревога, наши страхи… ничего не знаем, всего опасаемся. Ни радио, никаких средств связи. Использовать гелиограф – это была гениальная находка с вашей стороны.

– Нет-нет. – Пуаро постарался принять скромный вид. – В конце концов, когда человеческие изобретения терпят неудачу, приходится снова обращаться к природе. На небе всегда есть солнце…

Маленький отряд вошел в гостиницу. Лемантёй сказал:

– Нас не ждут? – Его улыбка была немного мрачноватой.

Пуаро тоже улыбнулся:

– О нет! Считается, что фуникулер еще не отремонтировали.

Комиссар с чувством произнес:

– Ах, это великий день! Вы думаете, сомнений нет? Это действительно Марраско?

– Это Марраско, несомненно. Пойдем со мной.

Он поднялись по лестнице. Дверь открылась, вышел Шварц в своем халате и изумленно уставился на новых людей.

– Я услышал голоса, – объяснил он. – Что это значит?

Эркюль Пуаро высокопарно ответил:

– Помощь пришла! Идите с нами, месье. Это великий момент.

Он начал подниматься по следующему лестничному пролету.

– Вы идете к Друэ? – спросил Шварц. – Как он себя чувствует, кстати?

– Доктор Лутц вчера вечером говорил, что он идет на поправку.

Они подошли к двери в комнату Друэ. Пуаро распахнул ее и объявил:

– Вот ваш дикий вепрь, джентльмены. Берите его живым и проследите, чтобы ему не удалось уйти от гильотины.

Лежащий в постели человек, со все еще забинтованным лицом, вскочил. Но полицейские схватили его за руки и не дали ему пошевелился.

Шварц закричал в изумлении:

– Но это же официант Гюстав… то есть инспектор Друэ!

– Да, это Гюстав, но это не Друэ. Друэ был первым официантом, по имени Робер, которого заперли в необитаемой части гостиницы и которого Марраско убил в ту ночь, когда на меня напали.

VII

За завтраком Пуаро мягко объяснял сбитому с толку американцу:

– Понимаете, есть некоторые вещи, которые человек знает и в которых он уверен благодаря своей профессии. Например, человек знает разницу между детективом и убийцей! Гюстав не был официантом – это я сразу же заподозрил, – но он также не был и полицейским. Я всю жизнь имел дело с полицейскими, и я знаю. Он мог бы сойти за детектива для дилетанта, но не для того, кто сам полицейский.

И поэтому я сразу же заподозрил его. В тот вечер я не стал пить свой кофе. Я его вылил. И поступил мудро. Поздно вечером в мою комнату кто-то вошел, вошел уверенно, как человек, который знает, что хозяин комнаты усыплен снотворным и можно спокойно ее обыскать. Он просмотрел мои вещи и нашел письмо в бумажнике, где я его оставил специально для него! На следующее утро Гюстав пришел в мою комнату с кофе. Он приветствовал меня по имени и играл свою роль очень уверенно. Но был встревожен, ужасно встревожен, потому что полиция каким-то образом напала на его след! Полиция узнала, где он, а это для него ужасная катастрофа. Это срывает все его планы. Он пойман здесь, как крыса в ловушке.

– Чертовски глупо было вообще сюда приезжать! – воскликнул Шварц. – Зачем он это сделал?

– Это не так глупо, как вам кажется, – мрачно ответил Пуаро. – Ему было необходимо срочно найти уединенное место, вдали от всего мира, где он мог бы встретиться с одним человеком и где могли произойти определенные события.

– Какого человека?

– Доктора Лутца.

– Доктора Лутца? Он тоже преступник?

– Доктор Лутц – это действительно доктор Лутц, но он не невропатолог и не психоаналитик. Он хирург, мой друг, хирург – специалист по операциям на лице. Вот почему он должен был встретиться здесь с Марраско. Он сейчас беден, его выгнали из его страны. Ему предложили огромные деньги за то, что он встретится здесь с человеком и изменит его внешность при помощи своего искусства. Возможно, доктор Лутц догадывался, что этот человек – преступник. Но если и так, он закрыл на это глаза. Поймите, они не посмели рисковать и отправиться в частную лечебницу в каком-нибудь зарубежном государстве. Нет, это место наверху, куда никто не приезжает до начала сезона, кроме случайных посетителей, где управляющий нуждается в деньгах и его можно подкупить, было идеальным.

Но, как я сказал, все пошло не так. Марраско предали. Те три человека, его телохранители, которые должны были встретить его здесь и охранять, еще не прибыли, но Марраско действовал без промедления. Офицер полиции, который изображал официанта, был похищен, и Марраско занял его место. Банда устроила аварию на фуникулере – это был лишь вопрос времени. На следующий вечер Друэ убили, а к его трупу прикололи записку. Они надеялись, что к тому времени, как связь с миром восстановят, его похоронят как Марраско. Доктор Лутц сделал операцию, не откладывая. Но одного человека нужно было заставить замолчать – Эркюля Пуаро. Поэтому бандитов послали напасть на него. Благодарю вас, мой друг…

Сыщик грациозно поклонился Шварцу, который сказал:

– Значит, вы действительно Эркюль Пуаро?

– Несомненно.

– И вас ни на минуту не обманул труп? Вы все время знали, что он – не Марраско?

– Конечно.

– Почему же вы не сказали?

Лицо Эркюля Пуаро внезапно стало суровым.

– Потому что я хотел быть совершенно уверен, что передам настоящего Марраско полиции.

И он пробормотал себе под нос:

– Поймать живым дикого эриманфского вепря…

Подвиг пятый

Авгиевы конюшни

I

– Ситуация крайне деликатная, месье Пуаро.

Легкая улыбка промелькнула на губах знаменитого сыщика. Он чуть было не ответил: «Как обычно!», но вместо этого придал своему лицу выражение проницательности и сдержанности, характерное для врача у постели больного.

Сэр Джордж Конуэй продолжал авторитетно говорить. Фразы легко слетали с его губ: крайняя деликатность позиции правительства, интересы публики, солидарность партии, необходимость выступить единым фронтом, власть прессы, благосостояние страны…

Все это звучало хорошо – и ничего не значило. Эркюль Пуаро почувствовал знакомое напряжение челюстей, когда хочется зевнуть, но вежливость не позволяет. Иногда он ощущал то же самое, когда читал отчеты о парламентских дебатах. Но тогда не было необходимости сдерживать зевок.

Пуаро собрался с силами, чтобы терпеливо выслушать собеседника. В то же время он чувствовал симпатию к сэру Джорджу Конуэю. Этот человек явно хотел поведать ему о чем-то – и столь же очевидно утратил искусство просто излагать свои мысли. Слова стали для него средством маскировать факты, а не подавать их. Он был адептом искусства полезной фразы, то есть фразы, которая несет утешение слуху, но совершенно лишена смысла.

Слова лились и лились, лицо бедного сэра Джорджа сильно покраснело. Он бросил отчаянный взгляд на другого мужчину, сидящего во главе стола, и этот мужчина пришел на помощь.

– Ладно, Джордж, – сказал Эдуард Ферриер. – Я ему расскажу.

Эркюль Пуаро перевел взгляд с министра внутренних дел на премьер-министра. Его очень интересовал Эдуард Ферриер, и этот интерес в нем пробудила случайная фраза одного восьмидесятидвухлетнего старика. Профессор Фергюс Маклауд, закончив рассуждать на тему химической сложности осуществления приговора убийце, на мгновение затронул политику. После ухода от дел прославленного и любимого Джона Хэммета (теперь лорда Корнуорти) его зятя, Эдуарда Ферриера, попросили сформировать кабинет. Для политика он был молодым человеком, ему не было и пятидесяти лет. Профессор Маклауд сказал: «Ферриер когда-то был моим студентом. Он человек надежный».

Больше он ничего не сказал, но Эркюлю Пуаро это говорило о многом. Если сам Маклауд назвал человека надежным, это свидетельствовало о личности, по сравнению с которой никакой энтузиазм общественности и прессы не имел значения.

Правда, эта оценка совпадала с оценкой общества. Эдуард Ферриер считался надежным. Именно так – не блестящим, не великим, не особенно красноречивым оратором, не хорошо образованным человеком; он был надежным человеком, воспитанным в рамках традиций, человеком, женившимся на дочери Джона Хэммета, который был правой рукой Джона Хэммета и на которого можно положиться. Под его руководством политика страны будет следовать традиции Джона Хэммета.

Ибо Джон Хэммет был особенно дорог народу и прессе Англии. Он являлся олицетворением всех качеств, которые дороги англичанам. Люди говорили о нем: «Чувствуется, что Хэммет честен». Ходили анекдоты о простоте его семейной жизни, о его любви к работе в саду. Аналогом трубки Болдуина и зонтику Чемберлена был дождевик Джона Хэммета. Он всегда носил его, это потрепанное одеяние. Оно служило символом – английского климата, предусмотрительности расы англичан, их привязанности к старым вещам. Более того, Джон Хэммет был оратором, в своей грубовато-добродушной британской манере. Его речи, произнесенные спокойно и серьезно, содержали те простые сентиментальные клише, которые так глубоко укоренились в сердце англичан. Иностранцы иногда критиковали их как лицемерные и невыносимо благородные. Джон Хэммет ни в коем случае не возражал против благородства – в спортивном, несколько насмешливом духе привилегированной частной школы.

Более того, он был человеком приятной внешности, высоким, прямым, со светлыми волосами и очень яркими голубыми глазами. Его мать была датчанкой, а сам он много лет служил первым лордом Адмиралтейства, откуда появилось его прозвище Викинг. Когда в конце концов слабое здоровье заставило его отдать бразды правления, все ощутили глубокое беспокойство. Кто станет его преемником? Блестящий лорд Чарльз Делафилд? (Слишком блестящий – Англия не нуждалась в блестящих политиках.) Айвен Уиттлер? (Человек такого сорта мог вообразить себя диктатором, а нам в нашей стране не нужны диктаторы, большое спасибо.) Поэтому все вздохнули с облегчением, когда в должность вступил спокойный Эдуард Ферриер. Он был в порядке. Его учил Старик, он женился на дочери Старика. По классическому британскому выражению, Ферриер «продолжит в том же духе».

Теперь Эркюль Пуаро рассматривал спокойного смуглолицего человека с низким, приятным голосом. Худой, темноволосый, на вид усталый.

– Возможно, месье Пуаро, – говорил Эдуард Ферриер, – вам знаком еженедельник под названием «Экс-рей ньюс»?

– Я его просматривал, – признался сыщик, слегка краснея.

– Тогда вы более или менее знаете, из чего он состоит, – продолжал премьер-министр. – Из почти клеветнических материалов. Колкие статьи, намекающие на сенсационные тайные истории. Некоторые из них говорят правду, некоторые безвредны, но все составлены в скандальном духе. Иногда… – Он помолчал, потом произнес слегка изменившимся голосом: – Иногда даже более того.

Эркюль Пуаро молчал. Ферриер продолжил:

– Уже в течение двух недель появляются намеки на скорую публикацию материала о первоклассном скандале в «самых высших кругах». «Потрясающие разоблачения коррупции и злоупотребления служебным положением».

Пуаро пожал плечами:

– Обычная уловка. Когда печатают эти разоблачения, они, как правило, вызывают разочарование у любителей сенсаций.

– Эти их не разочаруют, – сухо произнес Ферриер.

– Значит, вам известно, что это будет за разоблачение? – спросил сыщик.

– И довольно точно.

Эдуард Ферриер на минуту замолчал, потом начал говорить. Тщательно, методично он обрисовал эту историю.

История выглядела некрасивой. Обвинения в бессовестном крючкотворстве, фальсификации акций, нецелевом использовании значительной доли партийных фондов. Обвинения были направлены в адрес бывшего премьер-министра, Джона Хэммета. Его рисовали бесчестным негодяем, который предал доверие и использовал свое положение для того, чтобы создать для себя большое личное состояние.

Тихий голос премьер-министра наконец умолк. Министр внутренних дел, застонав, выпалил, брызгая слюной:

– Это чудовищно – чудовищно! Этого человека, Перри, редактора этой газетенки, следует расстрелять!

– Эти так называемые разоблачения должны напечатать в «Экс-рей ньюс»? – спросил Эркюль Пуаро.

– Да.

– Какие шаги вы намереваетесь предпринять в связи с этим?

Ферриер медленно произнес:

– Это персональная атака на Джона Хэммета. Ему предстоит подать на газету в суд за клевету.

– Он это сделает?

– Нет.

– Почему?

– Вероятно, газета только к этому и стремится, – ответил Ферриер. – Они получат колоссальную рекламу. Их защита будет строиться на добросовестном толковании и на том, что их заявления – правда. Все это в мельчайших подробностях будет рассматриваться в ярком свете прожекторов.

– И все же, если это дело повернется против них, они понесут огромный ущерб.

– Оно, возможно, не повернется против них, – медленно произнес Ферриер.

– Почему?

Сэр Джордж чопорно произнес:

– Я действительно считаю, что…

Но премьер-министр уже заговорил снова:

– Потому, что то, что они собираются опубликовать, – правда.

У сэра Джорджа Конвея вырвался стон ярости от такой непарламентской откровенности.

– Эдуард, дорогой мой, – вскричал он. – Мы, конечно, не признаем…

Тень улыбки пробежала по усталому лицу Ферриера.

– К несчастью, Джордж, бывают случаи, когда нужно сказать голую правду. Этот случай – один из них.

– Вы понимаете, месье Пуаро, – воскликнул сэр Джордж, – все это строго между нами. Ни одного слова…

Ферриер перебил его:

– Месье Пуаро это понимает. – И медленно продолжил: – А вот чего он, возможно, не понимает: все будущее Народной партии поставлено на карту. Джон Хэммет, месье Пуаро, и был Народной партией. Он выступал за то, что она олицетворяет для английского народа, – за Порядочность и Честность. Никто никогда не считал нас выдающейся партией. Мы допускали промахи и ошибки. Но мы выступали за сохранение традиций, а также за основополагающую честность. Наша катастрофа вот в чем: человек, являвшийся нашим номинальным главой, честный человек из народа в полном смысле этого слова, оказывается, был одним из самых больших мошенников этого поколения.

У сэра Джорджа вырвался еще один вздох.

– А вы ничего не знали об этом? – спросил Пуаро.

Снова на измученном лице премьер-министра промелькнула улыбка.

– Возможно, вы не поверите мне, месье Пуаро, но, как и все остальные, я оставался в полном неведении. Я никогда не понимал странного, сдержанного отношения моей жены к отцу. Теперь понимаю. Она знала сущность его характера.

Он сделал паузу, потом сказал:

– Когда правда начала выходить наружу, я пришел в ужас – и не поверил в это. Мы настояли на отставке моего тестя под предлогом слабого здоровья и принялись за работу – разгребать грязь, если можно так выразиться.

– Авгиевы конюшни! – простонал сэр Джордж.

Пуаро вздрогнул.

– Эта задача, боюсь, для нас подобна подвигу Геракла, – сказал Ферриер. – Когда факты обнародуют, волна реакции на них захлестнет всю страну. Правительство рухнет. Будут всеобщие выборы, и, по всей вероятности, Эверхард и его партия вернутся к власти. А вы знаете политику Эверхарда.

– Подстрекатель, настоящий подстрекатель, – пролепетал сэр Джордж.

– У Эверхарда есть способности, – мрачно произнес Ферриер, – но он безрассуден, агрессивен и совершенно бестактен. Его сторонники нерешительны и некомпетентны – это будет практически диктатура.

Эркюль Пуаро кивнул.

– Если б только все это можно было замять… – жалобно произнес сэр Джордж.

Пуаро медленно покачал головой. Это движение означало поражение.

– Вы ведь не считаете, что это можно замять? – спросил он.

– Я послал за вами, месье Пуаро, – сказал Ферриер, – потому что вы – наша последняя надежда. По моему мнению, это дело слишком большое и слишком много людей о нем знает, чтобы его можно было скрыть. Единственные два способа, доступные нам, – это, говоря откровенно, применение силы или подкупа, но они не позволяют надеяться на успех. Министр внутренних дел сравнил наши неприятности с чисткой авгиевых конюшен. Для этого, месье Пуаро, нужен напор реки в половодье, разрушительное воздействие великих сил природы, нечто, фактически равное чуду.

– Здесь действительно необходим Геракл, – согласился Пуаро, кивая с довольным видом. И прибавил: – Вы помните, что меня зовут Эркюль?

– Вы умеете творить чудеса, месье Пуаро? – спросил премьер-министр.

– Вы ведь поэтому послали за мной, не так ли? Потому что считали, что умею?

– Это правда… Я понял, что если можно найти спасение, то только при помощи какого-нибудь фантастического и совершенно необычного решения… – Пауза. – Но, возможно, месье Пуаро, вы смотрите на эту ситуацию с точки зрения этики? Джон Хэммет был мошенником – но легенда о нем не должна быть разрушена. Можем ли мы построить честный дом на бесчестном фундаменте? Я не знаю. Но знаю, что хочу попытаться. – Он внезапно горько улыбнулся: – Политик хочет остаться на своем посту – как обычно, из самых благородных побуждений.

Эркюль Пуаро, встав, произнес:

– Месье, мой опыт службы в полиции не позволил мне составить слишком высокое мнение о политиках. Если б Джон Хэммет сохранил свою должность, я и пальцем не пошевелил бы – даже мизинцем. Но о вас я кое-что знаю. Мне сказал человек – действительно великий человек, один из величайших ученых умов нашего времени, – что вы надежны. Я сделаю все, что смогу.

Он поклонился и вышел из комнаты.

– Ну что за дьявольское самомнение!.. – взорвался сэр Джордж.

Но Эдуард Ферриер, по-прежнему с улыбкой, перебил его:

– Это был комплимент.

II

По пути вниз Эркюля Пуаро перехватила высокая светловолосая женщина.

– Пожалуйста, зайдите ко мне в гостиную, месье Пуаро, – сказала она.

Он поклонился и последовал за ней.

Женщина закрыла дверь, пригласила присесть и предложила сигарету. Сама она села напротив него и тихо произнесла:

– Вы видели моего мужа, и он рассказал вам… о моем отце.

Пуаро внимательно посмотрел на нее. Высокая леди, все еще красивая, лицо говорит об уме и характере. Миссис Ферриер была очень известной особой. Как жена премьер-министра, она, естественно, часто оказывалась в центре внимания, а как дочь своего отца пользовалась еще большей популярностью. Дагмара Ферриер слыла олицетворением идеала английской женственности. Преданная жена, любящая мать, разделяет любовь мужа к деревенской жизни. Интересуется только теми аспектами общественной жизни, которые считаются сферами, подходящими для женской деятельности. Одевается хорошо, но не нарочито модно. Бóльшую часть времени посвящает участию в широкомасштабной благотворительной деятельности, инициировала особые программы помощи женам безработных. Ее уважал весь народ, и она была самым ценным достоянием Партии.

– Должно быть, вы ужасно обеспокоены, мадам, – произнес Эркюль Пуаро.

– О, вы даже не представляете себе, до какой степени. Много лет я с ужасом ждала – чего-то…

– Вы понятия не имели о том, что происходит в действительности?

Она покачала головой:

– Нет, ни малейшего. Я только знала, что мой отец не такой, каким его все считают. Я понимала, с самого детства, что он… мошенник. – В ее низком голосе звучала горечь. – Из-за того, что Эдуард женился на мне, он может потерять все.

– У вас есть враги, мадам? – тихо спросил Пуаро.

Она удивленно посмотрела на него:

– Враги? Не думаю.

– А я думаю – есть… – задумчиво произнес сыщик. – У вас есть мужество, мадам? Развернута большая кампания – против вашего мужа и против вас самой. Вы должны быть готовы защищаться.

– Но для меня это не имеет значения! – воскликнула миссис Ферриер. – Важно только то, что касается Эдуарда!

– Одно включает второе, – возразил Пуаро. – Помните, мадам, вы – жена Цезаря.

Он увидел, как женщина побледнела, затем подалась вперед и спросила:

– Что именно вы пытаетесь мне сказать?

III

Перси Перри, редактор «Экс-рей ньюс» – маленький человечек, похожий на хорька, – сидел за своим письменным столом и курил.

– Мы смешаем их с грязью, это точно, – сказал он мягким, маслянистым голосом. – Чудненько, чудненько! Вот увидишь!

Его заместитель, худой юноша в очках, смущенно спросил:

– Вы не боитесь?

– Что ко мне подошлют убийцу? У них не хватит смелости. Да и это их не спасет. Учитывая, что мы выходим в свет и в нашей стране, и на континенте, и в Америке…

– Они, наверное, попали в очень тяжелое положение. Разве они ничего не предпримут?

– Пришлют кого-нибудь умаслить нас…

Раздался звонок. Перси Перри взял трубку:

– Кто, вы говорите? Хорошо, пусть войдет.

Он положил трубку и ухмыльнулся:

– Они подключили к этому делу того манерного бельгийского детектива. Сейчас он придет, чтобы выполнить свое задание. Хочет знать, не согласимся ли мы сотрудничать.

Вошел Эркюль Пуаро. Он был безупречно одет, с белой камелией в петлице.

– Рад познакомиться с вами, месье Пуаро, – сказал Перси Перри. – Заехали по дороге на королевскую трибуну в Аскоте?[16] Нет? Я ошибся?

– Я польщен, – ответил Пуаро. – Человек надеется хорошо выглядеть. Это еще важнее, – он окинул невинным взглядом лицо редактора и его довольно неопрятную одежду, – когда у него мало преимуществ от природы.

– О чем вы хотели со мной поговорить? – коротко спросил Перри.

Пуаро подался вперед, похлопал его по колену и произнес с широкой улыбкой:

– Шантаж.

– Что вы хотите этим сказать, черт возьми? Какой шантаж?

– Я слышал – мне принесла это на хвосте птичка, – что в некоторых случаях вы были готовы вот-вот опубликовать определенные, в высшей степени компрометирующие сведения в вашей высокодуховной газете. Затем ваш банковский счет вырастал на приятную небольшую сумму, и после этого сведения не публиковались. – Пуаро откинулся назад и удовлетворенно кивнул.

– Вы понимаете, что ваше предложение граничит с клеветой?

Сыщик уверенно улыбнулся:

– Уверен, что вы не обидитесь.

– А я обижаюсь! Что касается шантажа, нет никаких доказательств, что я когда-либо кого-то шантажировал.

– Нет-нет, я в этом совершенно уверен. Вы меня неправильно поняли. Я вам не угрожал. Я готовился задать простой вопрос. Сколько?

– Я не знаю, о чем вы говорите, месье Пуаро.

– Дело национального значения, месье Перри.

Они обменялись многозначительными взглядами.

– Я реформатор, месье Пуаро, – сказал Перри. – Я хочу очистить политику. Я против коррупции. Вы знаете, в каком состоянии политика в нашей стране? Авгиевы конюшни, не больше и не меньше.

– Подумать только! – воскликнул Пуаро. – Вы тоже произнесли эту фразу.

– И чтобы вычистить эти конюшни, – продолжал редактор, – необходимо великое очистительное наводнение общественного мнения.

Маленький бельгиец встал и сказал:

– Я аплодирую вашим чувствам. – И прибавил: – Жаль, что вы не нуждаетесь в деньгах.

– Погодите минуту, – поспешно возразил Перси Перри, – я этого не говорил…

Но Эркюль Пуаро уже вышел за дверь.

Позже он оправдывал дальнейшие события тем, что не любит шантажистов.

IV

Эверит Дэшвуд, веселый молодой сотрудник газеты «Бранч», любовно похлопал Эркюля Пуаро по спине и сказал:

– Грязь бывает разная, приятель. Моя грязь – чистая, вот и всё.

– Я не говорил, что вы на одном уровне с Перси Перри.

– Чертов кровопийца… Он грязное пятно на нашей профессии. Мы все выступили бы против него, если б могли.

– Случилось так, – объяснил Эркюль Пуаро, – что в данный момент мне поручено замять политический скандал.

– Чистите авгиевы конюшни, а? – спросил Дэшвуд. – Вам это не по силам, приятель. Единственная надежда – направить Темзу в другое русло и смыть здание парламента.

– Вы циничны, – сказал сыщик, качая головой.

– Я знаю свет, вот и всё.

– Вы, – сказал Пуаро, – именно тот человек, которого я ищу. Вы склонны к безрассудству, вы молодец, вам нравится все необычное.

– И если вы правы?..

– Мне надо осуществить один небольшой план. Если мои идеи верны, то раскроется сенсационный заговор. Он станет сенсацией именно для вашей газеты.

– Идет, – радостно отозвался Дэшвуд.

– Речь пойдет об оскорбительном заговоре против одной женщины.

– Еще лучше. Материал с сексуальным подтекстом всегда пользуется успехом.

– Тогда садитесь и слушайте.

V

Ходили разговоры.

В пабе «Гусь и перья» в Литтл-Уилмингтоне беседовали посетители.

– Ну, я этому не верю. Джон Хэммет, он всегда был честным человеком, это точно. Не таким, как некоторые из этих политиков.

– Так говорят обо всех мошенниках – до того, как их разоблачат.

– Говорят, он сделал тысячи фунтов на нефтяном бизнесе в Палестине. Просто мошенническая сделка.

– Все они одним миром мазаны. Грязные мошенники, все подряд.

– Об Эверхарде такого не скажешь. Он представитель старой школы.

– Да, но я не могу поверить, что Джон Хэммет способен на такое. Нельзя верить всему, что пишут газеты.

– Жена Ферриера – дочь Джона Хэммета. Вы видели, что там пишут о ней?

Они читали и перечитывали захватанный руками экземпляр «Экс-рей ньюс».

«Жена Цезаря? Мы слышали, что одна леди-политик из очень высоких кругов была замечена недавно в странном окружении. Вместе со своим жиголо. Ох, Дагмара, Дагмара, как вы могли так согрешить?»

Чей-то хриплый голос медленно произнес:

– Миссис Ферриер не из таких. Жиголо? Один из этих паршивых итальяшек…

Второй голос возразил:

– С женщинами никогда нельзя знать наверняка. Они на все способны, если хотите знать мое мнение.

VI

Ходили разговоры.

– Но, дорогой, я лично этому верю. Наоми слышала об этом от Пола, а ему сказал Энди. Она совершенно порочная женщина.

– Но она всегда была такой немодно одетой и благопристойной и открывала благотворительные базары…

– Всего лишь маскировка, дорогой. Говорят, она нимфоманка. Это всё описывали в «Экс-рей ньюс». О, не так прямо, но можно прочесть между строк. Не знаю, откуда они узнаю́т такие вещи…

– Что ты думаешь обо всем этом политическом скандале? Говорят, ее отец украл фонды Партии…

VII

Ходили разговоры.

– Мне неприятно об этом думать, это факт, миссис Роджерс. Я хочу сказать, что всегда считала миссис Ферриер очень хорошей женщиной.

– Вы думаете, все эти ужасные слухи – правда?

– Как я уже сказала, мне неприятно так о ней думать. Она только в прошлом июне открывала базар в Пелчестере. Я стояла от нее так близко, как сейчас от этого дивана. И у нее была такая приятная улыбка…

– Да, но я говорю, что нет дыма без огня.

– Ну, разумеется, это правда… О господи, кажется, никому нельзя верить!

VIII

Эдуард Ферриер, с бледным, напряженным лицом, сказал Пуаро:

– Эти нападки на мою жену! Они оскорбительны, совершенно оскорбительны! Я подам в суд на эту грязную газетенку.

– Я не советую вам этого делать, – ответил Эркюль Пуаро.

– Но эту грязную ложь нужно остановить.

– Вы уверены, что это ложь?

– Да, черт вас побери!

Пуаро слегка склонил голову к плечу:

– Что говорит ваша жена?

На мгновение показалось, что Ферриер неприятно поражен.

– Она говорит, что лучше не обращать внимания… Но я не могу так поступить, ведь о ней все говорят.

– Да, все говорят, – ответил Эркюль Пуаро.

IX

А затем во всех газетах появилось маленькое объявление:

«У миссис Ферриер случился легкий нервный срыв. Она уехала на отдых в Шотландию».

Домыслы, слухи – точные сведения о том, что миссис Ферриер находится не в Шотландии и никогда не была в Шотландии.

Истории, скандальные истории о том, где в действительности находится миссис Ферриер…

И снова разговоры.

– Я вам говорю, Энди ее видел. В этом ужасном месте! Она была пьяна или обкурена, с этим ужасным аргентинским жиголо, Рамоном. Вы его знаете!

Еще разговоры.

Миссис Ферриер сбежала с аргентинским танцовщиком. Ее видели в Париже, под действием наркотиков. Она уже много лет на наркотиках. И пьет как сапожник.

Постепенно мнение благочестивой Англии, сначала недоверчиво отнесшейся к этим слухам, ожесточилось против миссис Ферриер. Кажется, что-то в этом есть! Не такая женщина должна быть женой премьер-министра. «Иезавель, вот она кто, ничем не лучше Иезавели!»[17]

А потом появились снимки.

Миссис Ферриер сфотографировали в Париже: она сидит, развалившись, в ночном клубе, ее рука фамильярно обнимает за плечи темноволосого, смуглолицего, порочного на вид молодого человека.

Другие снимки: в полуодетом виде на пляже, голова лежит на плече этого бездельника жиголо… И подпись внизу: «Миссис Ферриер развлекается…»

Через два дня на «Экс-рей ньюс» был подан иск по обвинению в клевете.

X

Дело со стороны обвинения было открыто сэром Мортимером Инглвудом, королевским адвокатом. Он держался с достоинством и был полон справедливого негодования. Миссис Ферриер пала жертвой бесчестного заговора, который может сравниться лишь со знаменитым «Делом об ожерелье королевы», знакомым читателям Александра Дюма. Тот заговор был устроен с целью опорочить королеву Марию-Антуанетту в глазах народа. Нынешний заговор также был затеян с целью дискредитировать благородную и добродетельную леди, которая занимала в этой стране положение жены Цезаря. Сэр Мортимер с горечью обвинял фашистов и коммунистов: и те и другие стремились подорвать демократию всевозможными несправедливыми обвинениями. Потом он перешел к опросу свидетелей.

Первым был епископ Нортумбрии.

Доктор Хендерсон, епископ Нортумбрии, был одним из самых известных фигур английской церкви, человек большой святости и цельности характера. Он отличался широтой взглядов, терпимостью и был замечательным проповедником. Его любили и почитали все, кто его знал.

Он занял место для дачи свидетельских показаний и поклялся, что между упомянутыми датами миссис Эдуард Ферриер гостила во Дворце вместе с ним и его женой. Она так устала от своей деятельности на почве благотворительности, что ей порекомендовали хороший отдых. Ее визит держали в тайне, чтобы избежать внимания журналистов.

Знаменитый врач выступил после епископа и подтвердил, что предписал миссис Ферриер отдых и полное отсутствие волнений.

Местный доктор вслед за епископом дал показания и засвидетельствовал, что наблюдал за здоровьем миссис Ферриер во Дворце.

Следующей вызвали свидетельницу Тельму Андерсен. В зале суда поднялся возбужденный шум, когда она заняла место свидетеля. Все сразу же заметили поразительное сходство этой женщины и миссис Эдуард Ферриер.

– Ваше имя Тельма Андерсен?

– Да.

– Вы датская подданная?

– Да. Я живу в Копенгагене.

– И вы раньше работали там в кафе?

– Да, сэр.

– Расскажите нам, пожалуйста, своими словами, что произошло восемнадцатого числа прошлого марта.

– К моему столику подошел джентльмен, английский джентльмен. Он сказал мне, что работает на английскую газету «Экс-рей ньюс».

– Вы уверены, что он назвал именно эту газету, «Экс-рей ньюс»?

– Да, уверена, потому что, видите ли, сперва я подумала, что это медицинская газета[18]. Но нет, это было не так. Затем он сказал мне, что есть одна английская киноактриса, которая хочет подобрать себе «дублершу», и что я как раз нужного типа. Я не часто хожу в кино и не узнала названное им имя, но он сказал мне, что она очень знаменита и что она нездорова и поэтому хочет, чтобы кто-то появлялся вместо нее в публичных местах, и за это она заплатит очень большие деньги.

– Сколько денег предложил вам этот джентльмен?

– Пятьсот фунтов в английской валюте. Сначала я не поверила – подумала, что это какой-то трюк, – но он заплатил мне сразу же половину денег. И тогда я предупредила на работе, что увольняюсь.

Она продолжала рассказывать. Ее отвезли в Париж, обеспечили красивыми нарядами и дали «сопровождающего». Очень милый аргентинский джентльмен, очень уважительный, очень вежливый.

Было ясно, что эта женщина получила большое удовольствие. Она летала в Лондон, и там смуглый кавалер Тельмы водил ее в определенные «ночные клубы». Она фотографировалась с ним в Париже. Некоторые из тех мест, где они побывали, признала она, были не совсем приятными… Скажем прямо, они не были респектабельными! И некоторые из снимков, они тоже были не очень хорошими. Но такие вещи, сказали ей, необходимы для «рекламы», а сам сеньор Рамон всегда проявлял к ней уважение.

В ходе допроса Тельма заявила, что имя миссис Ферриер никогда не упоминалось и что она понятия не имеет, что она – та самая дама, которую Тельма должна была изображать. Она не хотела ничего плохого. Она узнала некоторые свои фотографии, которые ей показали, как сделанные в Париже и на Ривьере.

Тельма Андерсен производила впечатление абсолютно честного свидетеля. Она явно была приятной, но немного глуповатой женщиной. Всем было очевидно, что она огорчена всей этой историей теперь, когда та стала ей понятна.

Выступление защиты было неубедительным. Яростное отрицание того, что обвиняемые вели какие-то дела с Андерсен. Вышеупомянутые снимки принесли в лондонский офис, и их сочли подлинными. Заключительная речь сэра Мортимера вызвала энтузиазм. Он описал всю эту историю как подлый политический заговор с целью дискредитировать премьер-министра и его жену. Все симпатии должны быть на стороне несчастной миссис Ферриер.

Приговор, заранее известный, зачитали под небывалые выражения одобрения. Ущерб оценили в огромную сумму. Когда миссис Ферриер, ее муж и отец покидали суд, их приветствовал одобрительный рев громадной толпы.

XI

Эдуард Ферриер тепло пожал руку Пуаро и сказал:

– Благодарю вас, месье Пуаро, тысячу раз. Да, это прикончит «Экс-рей ньюс». Грязная газетенка. Они полностью уничтожены. Так им и надо – за то, что они состряпали этот мерзкий заговор против Дагмары, самого доброго существа на свете! Слава богу, что вам удалось разоблачить этот злобный шантаж. Что навело вас на мысль, что они используют двойника?

– Это идея не нова, – напомнил ему Пуаро. – Данный прием был успешно применен в деле Жанны де ла Мотт, когда та играла роль Антуанетты[19].

– Я знаю. Надо будет перечитать «Ожерелье королевы»… Но как вам удалось найти женщину, которую они наняли?

– Я искал ее в Дании, и я нашел ее там.

– Но почему в Дании?

– Потому что бабушка миссис Ферриер была датчанкой и она сама внешне – типичная датчанка. Были и другие причины.

– Сходство действительно поразительное… Какая дьявольская идея! Интересно, как этот крысеныш смог такое придумать?

Пуаро улыбнулся:

– Но это не он придумал. – Сыщик постучал себя пальцем по грудной клетке: – Я это придумал!

Эдуард Ферриер изумленно уставился на него.

– Я не понимаю. Что вы имеете в виду?

Пуаро ответил:

– Мы должны вернуться к истории еще более древней, чем даже история «Ожерелья королевы», – к очистке авгиевых конюшен. Геракл использовал реку, то есть одну из великих сил Природы. Перенесите эту историю в современность! Что является великой силой Природы? Секс, не так ли? Именно взгляд под углом секса продает истории, делает новости. Дайте людям скандал, связанный с сексом, и он привлечет их гораздо сильнее, чем просто политическое крючкотворство или подлог.

Ну, вот в этом и заключалась моя задача! Сначала окунуть собственные руки в грязь, подобно Гераклу, чтобы построить дамбу, которая изменит течение этой реки. Один журналист, мой друг, помог мне. Он обшарил Данию и нашел подходящую женщину, чтобы осуществить перевоплощение. Он познакомился с ней и небрежно упомянул газету «Экс-рей ньюс» в надежде, что она запомнит название. Она запомнила.

Итак, что произошло? Грязь, огромное количество грязи! Ее брызги запятнали жену Цезаря. Это гораздо интереснее всем, чем любой политический скандал. И в результате – развязка! Реакция! Добродетель реабилитирована! Чистая женщина оправдана! Огромная волна Романтики и Чувства пронеслась сквозь авгиевы конюшни. Если все газеты в стране теперь опубликуют известие о растрате Джона Хэммета, никто этому не поверит. Все сочтут это еще одним политическим заговором с целью дискредитировать правительство.

Эдуард Ферриер глубоко вздохнул. На мгновение Эркюль Пуаро оказался под угрозой физического нападения, как никогда раньше за всю свою карьеру.

– Моя жена! Вы посмели использовать ее…

Вероятно, к счастью, сама миссис Ферриер вошла в этот момент в комнату.

– Ну же, – сказала она. – Все ведь прошло хорошо.

– Дагмара, ты знала, с самого начала?

– Конечно, дорогой, – ответила миссис Ферриер и улыбнулась мягкой, материнской улыбкой преданной жены.

– И ты мне ничего не сказала?

– Но, Эдуард, ты никогда не позволил бы месье Пуаро это сделать.

– Действительно, я не позволил бы!..

Дагмара улыбнулась:

– Мы так и думали.

– Мы?

– Мы с месье Пуаро.

Она улыбнулась ему и мужу и прибавила:

– Я очень приятно провела время у дорогого епископа и теперь чувствую себя полной энергии. В следующем месяце меня хотят пригласить на церемонию спуска на воду линкора в Ливерпуле – думаю, это прибавит нам популярности.

Подвиг шестой

Стимфалийские птицы

I

Гарольд Уоринг впервые заметил их, когда они шли по тропинке от озера. Он сидел на террасе отеля. День был прекрасный, озеро – голубое, а солнце – сияющее. Гарольд курил трубку и чувствовал, что мир – очень хорошее место.

Его политическая карьера складывалась удачно. В тридцатилетнем возрасте должностью помощника министра можно по справедливости гордиться. Писали, будто премьер-министр сказал кому-то, что «молодой Уоринг далеко пойдет». Естественно, Гарольд пребывал в приподнятом настроении. Жизнь представлялась ему в розовом свете. Он был молод, достаточно хорош собой, отличался первоклассным здоровьем и не был обременен романтичными связями.

Уоринг решил провести отпуск в Герцословакии, чтобы сойти с проторенной дороги и по-настоящему отдохнуть от всех и всего. Отель на озере Стемпка, хоть и небольшой, оказался комфортабельным и не слишком переполненным. Его немногочисленными постояльцами были в основном иностранцы. Пока что единственными англичанами, кроме Уоринга, были пожилая миссис Райс и ее замужняя дочь, миссис Клейтон. Обе они понравились Гарольду. Элси Клейтон отличалась довольно старомодной красотой. Она очень мало красилась или обходилась совсем без макияжа, была мягкой и несколько застенчивой. Миссис Райс можно было назвать женщиной с характером. Высокая, с низким голосом и властными манерами, она обладала чувством юмора, и общаться с ней было приятно. Ее жизнь явно была тесно связана с жизнью дочери.

Гарольд провел несколько приятных часов в обществе матери и дочери, но они не пытались его монополизировать, и их отношения оставались дружескими и необременительными.

Другие постояльцы отеля не привлекли внимания Гарольда. Обычно это были пешие туристы или участники автобусных туров. Они останавливались на одну-две ночи, а затем ехали дальше. Он почти не замечал других гостей – до этого дня.

Они очень медленно шли от озера по дорожке, и случилось так, что в тот самый момент, когда Гарольд обратил на них внимание, солнце скрылось за облаком. Он слегка вздрогнул. Потом уставился на них. Несомненно, было нечто странное в этих двух женщинах. У них были длинные крючковатые носы, как у птиц, а их лица, странно одинаковые, выглядели застывшими. На плечах у них развевались свободные плащи, хлопающие на ветру, подобно крыльям двух больших птиц.

«Они действительно похожи на птиц, – сказал себе Гарольд и почти невольно прибавил: – Которые предвещают беду».

Женщины подошли к террасе и прошли совсем рядом с ним. Они были немолоды, возможно, ближе к пятидесяти годам, чем к сорока, и большое сходство между ними явно выдавало в них сестер. Выражение их лиц было замкнутым. Проходя мимо Гарольда, они обе на мгновение остановили на нем свой взгляд. Это был странный, оценивающий взгляд, – почти нечеловеческий.

Гарольда еще сильнее охватило ощущение чего-то зловещего. Он заметил руку одной из сестер, длинную, похожую на когтистую лапу… Хотя солнце снова вышло из-за тучи, он опять вздрогнул. И подумал: «Ужасные существа. Похожи на хищных птиц…»

От этой игры воображения его отвлекла миссис Райс, которая вышла из отеля. Уоринг вскочил и придвинул ей кресло. Не поблагодарив его, она села и, как обычно, начала энергично вязать.

– Вы видели тех двух женщин, которые только что вошли в отель? – спросил Гарольд.

– В плащах? Да, я прошла мимо них.

– Необычные создания, вам не кажется?

– Ну… да, возможно, они очень странные. Только вчера приехали, по-моему. Очень похожи; должно быть, близнецы.

– Может быть, у меня разыгралось воображение, – сказал Гарольд, – но я ясно почувствовал, что в них есть нечто зловещее.

– Как любопытно… Я должна присмотреться к ним повнимательнее; возможно, я с вами соглашусь. – И она прибавила: – Мы узнаем у консьержа, кто они такие. Думаю, не англичанки.

– О нет.

Миссис Райс взглянула на свои часики и сказала:

– Пора пить чай. Вы не могли бы пойти в отель и позвонить, мистер Уоринг?

– Конечно, миссис Райс.

Он так и сделал, а затем вернулся на свое место и спросил:

– Где сейчас ваша дочь?

– Элси? Мы вместе ходили на прогулку. Частично обогнули озеро, а потом вернулись назад через сосновый лес. Это было очень приятно.

Вышел официант и получил заказ на чай. Миссис Райс продолжала, энергично работая спицами:

– Элси получила письмо от мужа. Возможно, она не спустится к чаю.

– От мужа? – удивился Гарольд. – Знаете, я всегда считал ее вдовой.

Миссис Райс бросила на него острый взгляд и сухо ответила:

– О нет, Элси не вдова. – И прибавила с нажимом: – К сожалению.

Гарольд был поражен.

Миссис Райс, мрачно кивая, сказала:

– Пьянство – причина многих несчастий, мистер Уоринг.

– Он пьет?

– Да. И делает еще многое другое. Он безумно ревнив и необычайно вспыльчив. – Она вздохнула: – Трудно жить в этом мире, мистер Уоринг. Я очень привязана к Элси, она мой единственный ребенок, и мне невыносимо видеть ее несчастной.

– Она такое доброе существо, – с большим чувством ответил Гарольд.

– Возможно, даже слишком доброе.

– Вы хотите сказать…

Миссис Райс медленно произнесла:

– Счастливый человек более самоуверен. Доброта Элси, по-моему, порождена ощущением провала. Жизнь для нее слишком сложна.

Слегка поколебавшись, Гарольд спросил:

– Как… она вышла за этого своего мужа?

– Филип Клейтон был очень привлекательным мужчиной. Он отличался – и сейчас отличается – большим обаянием и имел деньги, но некому было просветить нас насчет его настоящего характера. Я овдовела много лет назад. Две женщины, живущие вместе, не могут правильно судить о характере мужчины.

– Да, это правда, – задумчиво согласился Гарольд.

Он ощутил прилив негодования и жалости. Элси Клейтон не могло быть больше двадцати пяти лет. Уоринг вспомнил ясное дружелюбие ее голубых глаз, мягкую складку опущенных уголков губ – и внезапно осознал, что его интерес к ней несколько выходит за рамки чистой дружбы.

А она связана с этим жестоким человеком…

II

В тот вечер Гарольд присоединился к матери и дочери после обеда. Элси Клейтон была одета в мягкое неярко-розовое платье. Глаза у нее покраснели, как он заметил. Очевидно, она недавно плакала.

Миссис Райс быстро сказала:

– Я выяснила, кто эти ваши две гарпии, мистер Уоринг. Польские дамы – из очень хорошей семьи, как говорит консьерж.

Гарольд посмотрел в дальний конец комнаты, где сидели дамы из Польши.

– Вон те две женщины? – заинтересованно спросила Элси. – С выкрашенными хной волосами? Они почему-то внушают ужас, не знаю почему.

– Я тоже так подумал, – с торжеством произнес Гарольд.

Миссис Райс рассмеялась:

– Мне кажется, вы оба говорите чепуху. Нельзя определить, что это за люди, всего лишь глядя на них.

Элси тоже рассмеялась и сказала:

– Наверное, нельзя. И все равно я думаю, что они стервятники!

– Выклевывают глаза у трупов, – прибавил Гарольд.

– Ох, не надо! – воскликнула Элси.

– Простите, – быстро извинился Уоринг.

Миссис Райс с улыбкой заметила:

– Во всяком случае, нам они не перейдут дорогу.

– У нас нет никаких преступных тайн! – воскликнула Элси.

– Возможно, они есть у мистера Уоринга, – подмигнула миссис Райс.

Гарольд рассмеялся, запрокинув голову, и ответил:

– Ни одной тайны. Моя жизнь – это открытая книга.

И у него промелькнула мысль: «Как глупы люди, которые покидают прямую дорогу. Чистая совесть – больше ничего в жизни не нужно. С ней ты можешь смотреть в лицо миру и посылать всех, кто вмешивается в твои дела, к черту!»

Внезапно он почувствовал себя очень живым, очень сильным – полным хозяином своей судьбы!

III

Гарольд Уоринг, как и многие другие англичане, не был полиглотом. Он говорил по-французски запинаясь, с интонациями англичанина, немецкого и итальянского же не знал совсем.

До настоящего времени неспособность к языкам его не волновала. В большинстве отелей, которые он до сих пор находил на континенте, все говорили по-английски, так к чему беспокоиться?

Но в этом отдаленном месте, где местные жители говорили на словацком диалекте и даже консьерж говорил только по-немецки, Гарольд чувствовал себя униженным, когда одна из двух его приятельниц выступала в роли его переводчицы. Миссис Райс любила языки и даже умела немного говорить по-словацки.

Гарольд твердо вознамерился взяться за изучение немецкого языка. Он решил приобрести несколько учебников и каждое утро выделять пару часов на овладение языком.

Утро было погожим, и, написав несколько писем, Гарольд посмотрел на часы и увидел, что у него есть еще час на прогулку до ланча. Он спустился к озеру, потом свернул в сторону, к сосновому лесу. Пройдя по нему минут пять, Уоринг услышал звуки, которые невозможно было ни с чем спутать. Где-то неподалеку плакала навзрыд женщина.

Гарольд минутку постоял, затем пошел в направлении этих звуков. Женщиной оказалась Элси Клейтон; она сидела на упавшем дереве, закрыв лицо руками, и плечи ее сотрясались в горестных рыданиях.

Поколебавшись минуту, Гарольд подошел к ней и мягко окликнул:

– Миссис Клейтон, Элси!

Она сильно вздрогнула и подняла на него глаза. Уоринг сел рядом с ней и сказал с неподдельным сочувствием:

– Я могу для вас что-нибудь сделать? Хоть что-нибудь?

Она покачала головой:

– Нет-нет, вы очень добры. Но мне никто ничем не может помочь.

– Это связано… с вашим мужем? – очень почтительно спросил Гарольд.

Она кивнула. Потом вытерла глаза и достала пудреницу, стараясь справиться с собой, и ответила дрожащим голосом:

– Я не хотела волновать маму. Она так расстраивается, когда видит меня несчастной. Поэтому я пришла сюда, чтобы хорошенько выплакаться. Это глупо, я понимаю. Слезы не помогут. Но… иногда просто чувствуешь, что жизнь совершенно невыносима.

– Мне ужасно жаль, – сказал Гарольд.

Она с благодарностью взглянула на него. Потом поспешно сказала:

– Конечно, я сама виновата. Я вышла замуж за Филипа по собственной воле. И все сложилось плохо. Мне некого винить, кроме себя.

– С вашей стороны очень мужественно так говорить.

Элси покачала головой:

– Нет, у меня нет мужества. Я совсем не храбрая. Я ужасная трусиха. Вот в чем отчасти беда с Филипом. Я его ужасно боюсь, просто ужасно, когда он впадает в ярость.

– Вам следует уйти от него! – с чувством произнес Гарольд.

– Я не осмелюсь. Он… он мне не позволит.

– Чепуха! Как насчет развода?

Элси медленно покачала головой:

– У меня нет оснований. – Она расправила плечи. – Нет, я должна терпеть дальше. Я провожу много времени с мамой, знаете ли. Филип не возражает. Особенно когда мы уезжаем куда-нибудь в мало посещаемые места, вроде этого. – И Элси прибавила, заливаясь краской: – Понимаете, отчасти беда в том, что он безумно ревнив. Если я хотя бы заговорю с другим мужчиной, он устраивает ужасные сцены.

Негодование Гарольда росло. Он много раз слышал, как женщины жалуются на ревность мужей, и хотя проявлял сочувствие к первым, но втайне считал, что у вторых есть все основания на это. Однако Элси Клейтон не принадлежала к таким женщинам. Она никогда не бросила на него ни одного игривого взгляда.

Элси слегка задрожала и отодвинулась от него. Потом взглянула на небо.

– Солнце зашло за тучу. Довольно холодно. Лучше нам вернуться в отель. Наверное, уже время ланча.

Гарольд и Элси встали и повернули к отелю. Через минуту они догнали какую-то фигуру, шагающую в том же направлении, – и узнали ее по развевающемуся за спиной плащу. Это была одна из сестер-полячек.

Они прошли мимо нее. Гарольд слегка поклонился. Она не ответила, но ее глаза минуту рассматривали их обоих, и было в этом взгляде нечто оценивающее, отчего Уоринга вдруг бросило в жар. Он спросил себя, не видела ли эта женщина, как он сидел рядом с Элси на стволе дерева. Если видела, она, наверное, подумала… Ну, у нее был такой вид, будто она подумала… Волна негодования окатила его. Какие грязные мысли бывают у женщин!

Странно, что солнце скрылось и что они оба вздрогнули, вероятно, именно в тот момент, когда эта женщина смотрела на них.

Почему-то Гарольд почувствовал себя неловко.

IV

В тот вечер Уоринг ушел в свой номер вскоре после десяти часов. Прибыла почта из Англии, и он получил много писем, некоторые из которых требовали немедленного ответа.

Гарольд переоделся в пижаму и халат и сел за письменный стол, чтобы заняться корреспонденцией. Он написал три письма и как раз приступил к четвертому, когда дверь внезапно распахнулась и в комнату вошла, шатаясь, Элси Клейтон.

Уоринг испуганно вскочил. Элси захлопнула за собой дверь и теперь стояла, вцепившись в комод. Она хватала ртом воздух, ее лицо было белым как мел. Женщина выглядела смертельно напуганной.

Задыхаясь, она произнесла:

– Это мой муж! Он неожиданно приехал. Я… я думаю, он меня убьет. Он безумен, совершенно безумен. Я пришла к вам. Не позволяйте ему меня найти.

Она сделала пару шагов вперед, качаясь так, что чуть не упала. Гарольд протянул руку, чтобы поддержать ее.

В этот момент дверь резко распахнулась и в дверях появился мужчина. Он был среднего роста, с густыми бровями и прилизанными черными волосами; в руке его был тяжелый гаечный ключ. Мужчина заговорил громким, высоким голосом, трясясь от ярости; он почти кричал:

– Значит, та полячка была права! Ты путаешься с этим парнем!

– Нет-нет, Филип! – воскликнула Элси. – Это неправда… Ты ошибаешься.

Гарольд быстро заслонил собой женщину, а Филип надвигался на них обоих, крича:

– Ошибаюсь, вот как? Я нашел тебя здесь, у него в номере! Ты дьяволица, я убью тебя за это…

Быстрым движением он увернулся от вытянутой руки Гарольда. Элси с криком спряталась за Уоринга с другой стороны, а тот повернулся, чтобы отразить нападение.

Но Филипом Клейтоном владела лишь одна мысль: добраться до жены. Он снова забежал с другой стороны. Элси в ужасе бросилась прочь из комнаты. Филип Клейтон рванулся за ней, а Гарольд, ни секунды не колеблясь, последовал за ним.

Элси побежала назад в свою комнату в конце коридора. Гарольд услышал, как в замке повернулся ключ, но было уже поздно. Не успел замок закрыться, как Филип Клейтон распахнул дверь. Он исчез в комнате, и Уоринг услышал испуганный крик Элси. В следующую минуту Гарольд ворвался в номер вслед за ними.

Элси стояла, подобно загнанному зверю, у оконных штор. Когда Гарольд вошел, Филип Клейтон бросился на нее, потрясая гаечным ключом. Она закричала от ужаса, потом схватила тяжелое пресс-папье со стола рядом с ней и швырнула в него.

Клейтон рухнул как подкошенный. Элси пронзительно закричала. Гарольд остановился, оцепенев от ужаса, в дверях. Женщина упала на колени рядом с мужем. Он лежал совершенно неподвижно там, где упал.

Снаружи, в коридоре, послышался скрежет отодвигаемого засова одной из дверей. Элси вскочила и подбежала к Гарольду:

– Прошу вас, прошу… – Ее голос звучал тихо, она задыхалась. – Вернитесь к себе в номер. Сейчас придут – и найдут вас здесь.

Гарольд кивнул, молниеносно оценив ситуацию. В данный момент Филип Клейтон выведен из строя. Но крик Элси могли услышать. Если его найдут в ее номере, это только вызовет неловкость и будет неправильно понято. И для ее блага, и для своего собственного скандала быть не должно.

Как можно более бесшумно Гарольд побежал по коридору обратно в свой номер. Как раз когда добрался до него, он услышал, как открылась чья-то дверь.

Уоринг просидел у себя в номере в ожидании почти полчаса, не смея выйти. Он был уверен, что рано или поздно Элси придет.

В дверь легонько постучали. Гарольд вскочил и открыл ее.

Но пришла не Элси, а ее мать, и Гарольд ужаснулся, увидев ее. Она вдруг постарела на несколько лет. Ее седые волосы растрепались, под ввалившимися глазами залегли черные круги.

Он вскочил и помог ей сесть в кресло. Женщина села, с трудом дыша.

– Вы ужасно выглядите, миссис Райс, – произнес Гарольд. – Вам что-нибудь принести?

Она покачала головой:

– Нет. Не обращайте на меня внимания. Я в полном порядке. Это всего лишь шок. Мистер Уоринг, случилось нечто ужасное.

– Клейтон серьезно ранен? – спросил Гарольд.

Она задохнулась:

– Хуже. Он мертв…

V

Комната завертелась вокруг Уоринга. От ощущения ледяной воды, стекающей по спине, он на несколько мгновений лишился дара речи. Лишь тупо повторил:

– Мертв?

Миссис Райс, кивнув, произнесла ровным голосом, словно совершенно обессилела:

– Это мраморное пресс-папье ударило его углом прямо в висок, он упал на спину и ударился головой о железную каминную решетку. Не знаю, что именно его убило, но он, несомненно, мертв. Я повидала достаточно смертей, чтобы понять это.

«Катастрофа» – это слово настойчиво стучало в мозгу Гарольда. Катастрофа, катастрофа, катастрофа…

– Это был несчастный случай, – горячо сказал он. – Я видел, как это произошло.

– Конечно, это был несчастный случай, – резко ответила миссис Райс. – Я-то это знаю. Но… но поверят ли в это другие? Откровенно говоря, я… я боюсь, Гарольд! Мы ведь не в Англии.

Уоринг медленно произнес:

– Я могу подтвердить рассказ Элси.

– Да, – ответила миссис Райс, – а она может подтвердить ваш. Вот и всё!

Разумом, от природы острым и осторожным, Гарольд понял, о чем она говорит. Он вспомнил всю сцену и оценил слабость их положения.

Они с Элси много времени проводили вместе. Кроме того, их видела вместе в сосновом лесу одна из польских дам при довольно компрометирующих обстоятельствах. Дамы из Польши не говорили по-английски, но тем не менее, возможно, немного понимали. Эта женщина могла знать значение слов «ревность» и «муж», если случайно слышала их разговор. В любом случае ясно, что она сказала Клейтону нечто такое, что вызвало его ревность. А теперь – его смерть… Когда Клейтон умер, он, Гарольд, находился в номере Элси Клейтон. Нет никаких доказательств, что не он напал на Филипа Клейтона с пресс-папье в руке. Ничто не указывает на то, что ревнивый муж не застал их вдвоем. Были только их с Элси свидетельства. Поверят ли им?

Уоринга охватил леденящий страх.

Он не представлял себе – нет, он никак не мог себе представить, – что ему или Элси грозит смертный приговор за убийство, которого они не совершали. Несомненно, в любом случае их могли обвинить только в непреднамеренном убийстве. (Существует ли в этих странах понятие «непреднамеренное убийство»?) Но даже если их оправдают, будет проводиться дознание, о котором напишут во всех газетах. «Англичанин и англичанка обвиняются… ревнивый муж… перспективный политический деятель…» Да, это будет концом его политической карьеры. Она не выдержит подобного скандала.

– Мы не можем как-то избавиться от тела? – спросил он, поддавшись порыву. – Переместить его куда-нибудь?

Удивленный и полный укора взгляд миссис Райс заставил его покраснеть. Она язвительно ответила:

– Мой дорогой Гарольд, это не детективный роман! Попытка сделать нечто подобное была бы совершенным безумием.

– Наверное, это правда… – Он застонал: – Что же нам делать? Боже мой, что нам делать?

Миссис Райс безнадежно покачала головой. Она хмурилась, ее мозг напряженно работал.

– Разве мы ничего не можем предпринять? – настойчиво спросил Гарольд. – Что угодно, чтобы избежать этой ужасной катастрофы?

Вот и произнесено это слово – катастрофа! Ужасная, непредвиденная, разрушительная катастрофа.

Они уставились друг на друга. Миссис Райс хрипло произнесла:

– Элси, моя малышка… Я бы сделала все что угодно… Если ей придется пройти через такое, это ее убьет. – И прибавила: – И вас тоже, вашу карьеру – всё.

– Обо мне не думайте, – выдавил из себя Гарольд.

Но он сказал это не всерьез.

– И все это так несправедливо, все это неправда! – с горечью продолжила миссис Райс. – Между вами никогда ничего не было. Уж я-то хорошо это знаю.

Хватаясь за соломинку, Гарольд сказал:

– По крайней мере, вы сможете сказать об этом – что все было совершенно невинно.

– Да, если мне поверят… Но вы же знаете, какой здесь народ!

Гарольд мрачно согласился с ней. В представлении жителей континента должна существовать неоспоримая связь между ним и Элси, и все возражения миссис Райс спишут на то, что мать ради дочери пойдет на любую ложь.

– Да, мы не в Англии, нам очень не повезло, – мрачно сказал Уоринг.

– Ах! – Миссис Райс подняла голову. – Это правда… Мы не в Англии. Может быть, что-то можно еще сделать…

– Что? – Гарольд нетерпеливо посмотрел на нее.

– Сколько у вас денег? – внезапно спросила миссис Райс.

– С собой у меня немного, – ответил он и прибавил: – Я могу телеграфировать, и мне пришлют еще, конечно.

– Нам может понадобиться большая сумма, – скорбно произнесла миссис Райс. – Но, я думаю, стоить попытаться.

Гарольд почувствовал, что впереди забрезжил какой-то свет.

– Что вы задумали?

– У нас нет никакой возможности самим скрыть эту смерть, – решительно заговорила миссис Райс, – но, я думаю, есть слабый шанс замять дело официально!

– Вы действительно так думаете? – Уоринг почувствовал надежду, но ему еще не верилось в такую возможность.

– Да. Во-первых, управляющий отеля будет на нашей стороне. Он предпочтет замять это дело. По-моему, в этих далеких маленьких балканских странах можно подкупить всех и каждого, а полиция, вероятно, еще более коррумпирована, чем все остальные!

Гарольд медленно произнес:

– Знаете, я думаю, вы правы.

– К счастью, мне кажется, никто в отеле ничего не слышал…

– Кто живет в номере рядом с Элси, по другую сторону от вас?

– Две дамы из Польши. Они ничего не слышали. Они бы вышли в коридор, если б услышали что-то. Филип приехал поздно, и никто его не видел, кроме ночного портье. Знаете, Гарольд, я думаю, можно будет замять все это – и выписать свидетельство о смерти вследствие естественных причин. Нужно просто дать достаточно большую взятку нужному человеку – может быть, начальнику полиции!

Гарольд слабо улыбнулся и сказал:

– Просто комическая опера, правда? Ну, в конце концов, можно попытаться…

VI

Миссис Райс стала воплощением энергии. Сначала вызвали управляющего. Гарольд остался в своем номере и ни во что не вмешивался. Они с миссис Райс договорились, что лучше всего рассказать о ссоре между мужем и женой. Юность Элси и ее красота вызовет больше сочувствия.

На следующее утро прибыли различные полицейские чины, и их проводили в номер миссис Райс. В середине дня они уехали. Гарольд телеграфировал насчет денег, но в остальном не принимал никакого участия в событиях – да он и не мог бы этого сделать, так как никто из этих официальных лиц не говорил по-английски.

В двенадцать часов миссис Райс пришла к нему в комнату. Она выглядела бледной и уставшей, но облегчение на ее лице говорило само за себя. Она просто сказала:

– Сработало.

– Слава богу! Вы были просто великолепны! Это кажется невероятным!

– Судя по тому, как легко все прошло, – задумчиво ответила миссис Райс, – можно подумать, что это вполне нормально. Они практически сразу же протянули руку. Правда, это так отвратительно…

Гарольд сухо произнес:

– Сейчас не время жаловаться на коррупцию в общественных организациях. Сколько?

– Тариф довольно высокий. – И она прочла список с цифрами: – Начальник полиции. Комиссар. Следователь. Врач. Управляющий отеля. Ночной портье.

Гарольд лишь заметил:

– Ночной портье получает немного, правда? Полагаю, вопрос в основном касается тех, кто носит галуны.

Миссис Рейс объяснила:

– Управляющий отеля оговорил условие, чтобы смерть произошла вовсе не в отеле. Официальная версия будет гласить, что у Филипа случился сердечный приступ в поезде. Он вышел в коридор подышать воздухом – вы знаете, что они вечно оставляют двери открытыми, – и выпал на рельсы. Каких только чудес не может сделать полиция, если постарается!

– Ну, – ответил Гарольд, – слава богу, наша полиция не такая.

И он спустился к ланчу с чувством британского превосходства над всеми остальными.

VII

После ланча Гарольд обычно пил кофе вместе с миссис Райс и ее дочерью. Он решил не менять свое обычное поведение.

Уоринг увидел Элси в первый раз после вчерашней ночи. Она была очень бледна и явно до сих пор не оправилась от шока, но отважно пыталась вести себя как обычно, делая короткие банальные замечания о погоде и пейзаже.

Они поговорили о новом постояльце, который только что прибыл, пытаясь определить его национальность. Гарольд думал, что такие усы должны принадлежать французу, Элси сказала, что немцу, а миссис Райс считала, что он, возможно, испанец.

Кроме них, на террасе больше никого не было, за исключением двух дам из Польши, которые сидели в самом конце террасы и вышивали. Как всегда, при виде их Гарольда охватила странная дрожь дурного предчувствия. Эти неподвижные лица, эти загнутые, как клюв, носы, эти длинные, похожие на когти, пальцы…

Подошел посыльный и сказал миссис Райс, что ее хотят видеть. Та встала и пошла за ним. Гарольд и Элси увидели, как у входа в отель она встретилась с офицером полиции в мундире.

У женщины перехватило дыхание.

– Как вы думаете, что-то пошло не так?

– Нет-нет, ничего подобного, – быстро заверил ее Гарольд, хотя его самого вдруг охватил страх. – Ваша мать чудесно все устроила.

– Я знаю. Мама – замечательный борец. Она никогда не признает поражения. – Элси задрожала. – Но все это ужасно, правда?

– Ну-ну, не думайте об этом. Со всем этим покончено, все позади.

– Я не могу забыть, что это я его убила, – тихо сказала Элси.

– Не думайте так об этом, – настойчиво произнес Уоринг. – Это был несчастный случай. Вы и сами это знаете.

Ее лицо немного повеселело.

– Во всяком случае, это в прошлом, – прибавил Гарольд. – Что прошло, то прошло. Постарайтесь больше не думать об этом.

Вернулась миссис Райс. По выражению ее лица они поняли, что все хорошо.

– Я очень испугалась, – сказала она почти весело. – Но речь шла всего лишь о формальности, о каких-то бумагах… Всё в порядке, дети мои. Мы вышли из тени. Я думаю, мы можем заказать себе ликер по этому поводу.

Ликер был заказан и подан. Они подняли рюмки.

– За будущее! – воскликнула миссис Райс.

Гарольд улыбнулся Элси и произнес:

– За ваше счастье!

Она улыбнулась в ответ и сказала, поднимая свою рюмку:

– И за вас, за ваш успех! Я уверена, что вы станете очень большим человеком.

Это была реакция после страха, их охватило веселье, почти эйфория. Тень ушла! Все хорошо…

В дальнем конце террасы поднялись две женщины, похожие на птиц. Аккуратно свернули свое вышивание. И пошли по каменным плитам.

Слегка поклонившись, они сели возле миссис Райс. Одна из них заговорила. Вторая не отрывала взгляда от Элси и Гарольда. На ее губах играла легкая улыбка. Неприятная улыбка, подумал Гарольд…

Он взглянул на миссис Райс. Она слушала польскую даму, и хотя Уоринг не понимал ни слова, выражение лица миссис Райс было вполне понятным. Все прежнее страдание и отчаяние вернулись. Она слушала и время от времени вставляла короткие фразы.

Вскоре две женщины встали и с легким поклоном вошли в отель.

Гарольд наклонился вперед и хрипло спросил:

– В чем дело?

Миссис Райс ответила ему безнадежным тоном, полным отчаяния:

– Эти женщины собираются нас шантажировать. Они все слышали вчера ночью. И теперь, когда мы попытались все замять, все стало в тысячу раз хуже…

VIII

Гарольд спустился к озеру. Больше часа он лихорадочно шагал, пытаясь с помощью физических усилий заглушить отчаяние, охватившее его. В конце концов Уоринг пришел на то место, где впервые заметил двух суровых женщин, которые теперь держали жизни его и Элси в своих злобных когтях.

– Будь они прокляты! – громко воскликнул он. – Будь проклята эта пара дьявольских гарпий-кровопийц!

Легкое покашливание заставило его резко обернуться. И он оказался лицом к лицу с иностранцем с роскошными усами, который только что вышел из тени деревьев.

Гарольд обнаружил, что ему трудно заговорить, – ведь этот маленький человечек наверняка слышал то, что он только что сказал, – и от растерянности неуклюже произнес:

– О… э-э… добрый день.

Тот ответил на безупречном английском языке:

– Но для вас, боюсь, этот день не так уж хорош.

– Ну э-э… я… – Гарольд снова не знал, что сказать.

– Я думаю, у вас неприятности, месье? – спросил маленький человечек. – Могу я чем-то помочь вам?

– О нет, спасибо, нет, спасибо! Просто выпускаю пар, знаете ли.

Его собеседник мягко произнес:

– Но я думаю, что смог бы вам помочь. Я прав, не так ли, связывая ваши неприятности с двумя дамами, которые сейчас как раз сидят на террасе?

Гарольд уставился на него:

– Вы что-нибудь знаете о них? И кто вы такой, кстати? – прибавил он.

Словно признаваясь в королевском происхождении, маленький человечек скромно ответил:

– Я – Эркюль Пуаро. Давайте прогуляемся немного по лесу, и вы расскажете мне вашу историю. Как я уже сказал, думаю, что смогу вам помочь.

И по сей день Гарольд не вполне уверен, что заставило его вдруг выложить всю эту историю человеку, с которым он поговорил всего несколько минут. Возможно, сказалось огромное напряжение. Во всяком случае, это произошло: он все рассказал Эркюлю Пуаро.

Тот слушал его молча. Один или два раза он серьезно кивнул головой. Когда Гарольд закончил рассказ, Пуаро мечтательно сказал:

– Стимфалийские птицы с железными клювами, которые питаются человеческой плотью и обитают у Стимфалийского озера… Да, все совпадает в точности.

– Простите? – уставился на него Гарольд.

Возможно, подумал он, этот смешной человечек сумасшедший!

– Я размышляю, вот и всё, – улыбнулся Эркюль Пуаро. – У меня собственная точка зрения на вещи, как вы понимаете. Теперь что касается вашего дела. Вы попали в очень неприятное положение.

– Я и без вас это знаю, – нетерпеливо ответил Гарольд.

– Это серьезное дело – шантаж, – продолжал Эркюль Пуаро. – Эти гарпии заставят вас платить, платить и снова платить! А если вы окажете им сопротивление, что случится тогда?

– Все выйдет наружу, – с горечью ответил Гарольд. – Моя карьера будет погублена, а несчастная женщина, которая никогда никому не причинила зла, пройдет сквозь ад, и бог знает, чем это все закончится!

– Следовательно, – сказал Эркюль Пуаро, – нужно что-то сделать.

– Что? – напрямик спросил Уоринг.

Пуаро откинулся назад, прикрыв глаза, и сказал (и снова Гарольд усомнился в здравости его рассудка):

– Настал момент для бронзовых тимпанов[20].

– Вы совсем сошли с ума? – спросил Гарольд.

Пуаро покачал головой и ответил:

– Вовсе нет! Я только стараюсь поступать по примеру моего великого предшественника, Геракла. Потерпите еще несколько часов, мой друг. К завтрашнему дню, может быть, я смогу избавить вас от ваших преследователей.

IX

На следующее утро Гарольд спустился вниз и увидел сидящего на террасе Эркюля Пуаро. Вчера обещания маленького бельгийца почему-то произвели большое впечатление на Уоринга.

Он подошел к нему и с тревогой спросил:

– Ну?

Эркюль Пуаро широко улыбнулся ему:

– Все хорошо.

– Что вы имеете в виду?

– Все улажено вполне удовлетворительно.

– Но что произошло?

Эркюль Пуаро мечтательно ответил:

– Я применил бронзовые тимпаны. Или, выражаясь современным языком, заставил гудеть металлические провода; короче, я использовал телеграф! Ваши «стимфалийские птицы», месье, удалены туда, где они не смогут некоторое время применять свою изобретательность.

– Их разыскивала полиция? Их арестовали?

– Вот именно.

У Гарольда вырвался глубокий вздох:

– Как замечательно! Об этом я не подумал. – Он вскочил: – Я должен найти миссис Райс и Элси и рассказать им.

– Они уже знают.

– О, хорошо. – Гарольд снова сел. – Расскажите мне, что именно…

Он осекся.

По дорожке от озера приближались две фигуры в развевающихся плащах, в профиль похожие на птиц.

– По-моему, вы сказали, что их арестовали? – воскликнул Гарольд.

Эркюль Пуаро проследил за его взглядом.

– О, эти?.. Они совершенно безобидны. Дамы из хорошей польской семьи, как и сказал вам портье. Их внешность, возможно, не слишком приятна, но это всё.

– Но я не понимаю!..

– Да, вы не понимаете. Это других дам разыскивала полиция: изобретательную миссис Райс и плаксивую миссис Клейтон. Это они являются известными хищницами. Эти двое, они зарабатывают на жизнь шантажом, mon cher.

Гарольд почувствовал, что мир закружился вокруг него.

– Но тот мужчина, тот, которого убили… – произнес он слабым голосом.

– Никого не убили. Не было никакого мужчины.

– Но я его видел!

– О нет. Высокая миссис Райс с низким голосом очень успешно перевоплощается в мужчину. Это она играла роль мужа, без своего седого парика и соответственно загримированная для этой роли.

Он подался вперед и похлопал собеседника по колену:

– Вы не должны слишком доверчиво идти по жизни, мой друг. Полицию любой страны не так-то легко подкупить – возможно, ее вообще нельзя подкупить, – и уж конечно, не в деле об убийстве! Эти женщины пользуются тем, что средний англичанин не знает иностранных языков. Так как миссис Райс говорит по-французски и по-немецки, именно она всегда разговаривает с управляющим и руководит всей аферой. Прибывают полицейские и идут в ее номер, да! Но что происходит в действительности? Вы этого не знаете. Возможно, она говорит, что потеряла брошь, что-то в этом роде. Подходит любой предлог, чтобы приехали полицейские, и вы их увидели. В остальном – что происходит в действительности? Вы переводите деньги телеграфом, много денег, и передаете их миссис Райс, которая ведет все переговоры. И дело сделано! Но они жадные, эти хищницы. Они видели, что вы беспричинно питаете неприязнь к двум несчастным польским дамам. Эти дамы подходят и вступают в совершенно невинную беседу с миссис Райс, и она не может устоять, чтобы не повторить свою игру. Она знает, что вы не понимаете, о чем они говорят. Поэтому вам придется снова попросить прислать деньги, и миссис Райс сделает вид, будто отдает их уже другим людям.

Гарольд глубоко вздохнул и спросил:

– А Элси… Элси?

Эркюль Пуаро отвел взгляд.

– Она очень хорошо сыграла свою роль. Как всегда. Очень способная актриса. Все очень чисто, очень невинно. Она взывает не к сексу, а к благородству. – И мечтательно прибавил: – Это всегда имеет успех у англичан.

Гарольд Уоринг глубоко вздохнул и резко произнес:

– Я возьмусь за дело и выучу все европейские языки, до единого! Никто не одурачит меня во второй раз!

Подвиг седьмой

Критский бык

I

Эркюль Пуаро задумчиво смотрел на свою посетительницу.

Он видел бледное лицо с решительным подбородком, глаза скорее серые, чем голубые, и волосы, имевшие редкий, настоящий иссиня-черный цвет – гиацинтовые локоны Древней Греции.

Сыщик отметил деревенский костюм из твида хорошего покроя, но также сильно поношенный, потрепанную сумку и подсознательный вызов, кроющийся за явной нервозностью девушки. И подумал про себя: «Ах да, она из знати графства – но без денег! И ее должно было привести ко мне нечто совершенно необыкновенное».

Диана Мейберли сказала слегка дрожащим голосом:

– Я… я не знаю, сможете ли вы мне помочь, месье Пуаро. Положение весьма необычное.

– Да? Расскажите мне, – ответил Пуаро.

– Я пришла к вам, потому что не знаю, что делать, – сказала Диана. – Я даже не знаю, надо ли что-то делать!

– Вы позволите мне самому судить об этом?

Внезапно кровь прилила к лицу девушки. Быстро, задыхаясь, она произнесла:

– Я пришла к вам, потому что мужчина, с которым я помолвлена вот уже год, разорвал нашу помолвку. – Мисс Мейберли замолчала и с вызовом посмотрела на него: – Вы, наверное, думаете, что я совсем сумасшедшая…

Эркюль Пуаро медленно покачал головой:

– Напротив, мадемуазель, я не сомневаюсь, что вы очень умны. Несомненно, это не моя область деятельности – улаживать ссоры влюбленных, но я хорошо понимаю, что вы об этом знаете. Следовательно, есть нечто необычное в разрыве этой помолвки. Ведь это так, правда?

Девушка кивнула и сказала четким, ясным голосом:

– Хью разорвал нашу помолвку потому, что он думает, будто сходит с ума. Он считает, что сумасшедшие не должны вступать в брак.

Эркюль Пуаро слегка приподнял брови:

– А вы не согласны?

– Я не знаю… Что такое сумасшедший, в конце концов? Все мы немного сумасшедшие.

– Так говорят, – осторожно согласился Пуаро.

– Только когда начинаешь думать, что ты – вареное яйцо или что-то в этом роде, тогда приходится сажать тебя под замок.

– И ваш жених не достиг этой стадии?

– Я совсем не замечаю, – сказала Диана Мейберли, – что с Хью что-то не так. Он… о, он самый здравомыслящий из всех, кого я знаю. Надежный, на него можно положиться…

– Тогда почему он считает, что сходит с ума? – Несколько секунд Пуаро помолчал, затем продолжил: – Возможно, в его семье были сумасшедшие?

Диана нехотя кивнула:

– Его дед был сумасшедшим, я думаю, и еще одна из двоюродных бабушек. Но я хочу сказать, что в каждой семье бывает человек со странностями. Знаете, немного слабоумный, или чересчур умный, или еще какой-то…

Она смотрела на него умоляюще.

Эркюль Пуаро печально покачал головой:

– Мне очень жаль вас, мадемуазель.

Вздернув подбородок, она воскликнула:

– Я не хочу, чтобы вы меня жалели! Я хочу, чтобы вы что-нибудь сделали!

– Что вы хотите, чтобы я сделал?

– Я не знаю… но тут что-то не так.

– Пожалуйста, расскажите мне, мадемуазель, о вашем женихе.

Диана быстро заговорила:

– Его зовут Хью Чандлер. Ему двадцать четыре года. Его отец – адмирал Чандлер. Они живут в Лайд-мэнор. Поместье принадлежит семейству Чандлер со времен королевы Елизаветы. Хью – единственный сын. Он поступил на флот, все Чандлеры моряки – это нечто вроде традиции, с тех пор как сэр Гилберт Чандлер плавал с сэром Уолтером Рейли в тысяча пятьсот каком-то году. Хью стал военным моряком, разумеется. Его отец не хотел слышать ни о чем другом. И все-таки… и все-таки именно его отец настоял на том, чтобы забрать его оттуда!

– Когда это случилось?

– Почти год назад. Совершенно неожиданно.

– А Хью Чандлер был доволен своей службой?

– Полностью.

– Не было никакого скандала?

– С Хью? Совершенно никакого. Он прекрасно справлялся. Он… он не мог понять отца.

– А какую причину назвал сам адмирал Чандлер?

Диана медленно ответила:

– Он не назвал никакой причины. Сказал лишь, что Хью необходимо научиться управлять поместьем, но… но это был только предлог. Даже Джордж Фробишер это понимал.

– Кто такой Джордж Фробишер?

– Полковник Фробишер. Он самый старый друг адмирала Чандлера и крестный отец Хью. Бóльшую часть своего времени проводит в их поместье.

– И что думал полковник Фробишер о намерении адмирала Чандлера отозвать сына из военно-морского флота?

– Он был поражен. Не мог ничего понять. И никто не мог.

– Даже сам Хью Чандлер?

Диана не ответила. Пуаро подождал немного, затем продолжил:

– В то время, возможно, он тоже был удивлен. Но теперь… Он ничего не сказал, совсем ничего?

Диана неохотно ответила:

– Он сказал, примерно неделю назад, что… что его отец прав, что это единственный выход.

– Вы спрашивали у него, почему?

– Конечно. Но мне он не захотел сказать.

Эркюль Пуаро задумался на некоторое время, потом спросил:

– Были какие-нибудь необычные события в вашей округе? Которые начались примерно год назад? Что-то такое, что вызвало много местных слухов и догадок?

Диана вспыхнула:

– Не знаю, о чем вы говорите!

– Вам лучше мне сказать, – ответил Пуаро тихим, но властным голосом.

– Не было ничего такого, ничего из того, что вы имеете в виду.

– А что тогда было?

– По-моему, вы просто невыносимы! На фермах часто происходят странные вещи. Какая-нибудь месть, либо проделки деревенского дурачка, либо что-нибудь еще…

– Что произошло?

– Было какое-то происшествие, связанное с овцами… – неохотно ответила Диана. – Их нашли с перерезанным горлом. О, это было ужасно! Но все они принадлежали одному фермеру, а он – очень жестокий человек. Полицейские считали, что кто-то хочет ему навредить.

– Но они не поймали того, кто это сделал?

– Нет. Но если вы думаете… – горячо добавила девушка.

Пуаро поднял руку:

– Вы не знаете, что я думаю. Скажите мне вот что: ваш жених консультировался с врачом?

– Нет, я уверена, что нет.

– Разве это не самое простое, что он мог сделать?

– Он не хочет, – медленно произнесла Диана. – Он… ненавидит врачей.

– А его отец?

– Я думаю, адмирал тоже не слишком доверяет врачам. Говорит, что они шайка продажных мошенников.

– Как выглядит сам адмирал? Он здоров? Весел?

Диана тихо ответила:

– Он ужасно постарел за… за…

– За последний год?

– Да. Он стал развалиной, тенью того человека, которым был раньше.

Пуаро задумчиво кивнул:

– Он одобрял помолвку своего сына?

– О да. Понимаете, земля моей семьи граничит с его поместьем. Мы живем там в течение многих поколений. Он был ужасно рад, когда мы с Хью обручились.

– А теперь? Что он говорит о разрыве вашей помолвки?

Голос девушки слегка дрожал:

– Я встретила его вчера утром. Он выглядел ужасно. Взял меня за обе руки и сказал: «Это тяжело для тебя, девочка моя. Но мальчик все делает правильно; это единственное, что он может сделать».

– И поэтому вы пришли ко мне?

Кивнув, Диана спросила:

– Вы сможете что-нибудь сделать?

– Не знаю, – ответил Эркюль Пуаро. – Но я могу, по крайней мере, приехать и все увидеть своими глазами.

II

Больше всего остального сыщика поразили великолепные физические данные Хью Чандлера. Высокий, очень пропорционально сложенный, с потрясающей грудной клеткой и плечами, с рыжеватой шевелюрой. Его окружала мощная аура мужественной силы.

Когда они приехали в дом Дианы, последняя сразу же позвонила адмиралу Чандлеру, и они отправились в Лайд-мэнор, где их ждал чай на длинной террасе. А вместе с чаем – трое мужчин. Адмирал Чандлер – седовласый, выглядевший старше своих лет, со сгорбленными плечами, словно придавленный слишком тяжелым грузом, с темными, мрачными глазами. В отличие от него, его друг, полковник Фробишер, был высохшим, крепким, маленьким человечком с рыжеватыми волосами, седеющими на висках. Беспокойный, вспыльчивый, резкий человечек, очень похожий на терьера, но глаза у него были необычайно проницательные. Он имел привычку сдвигать брови и опускать голову, выставив вперед лоб, пока эти умные глаза пронизывали вас взглядом. Третьим мужчиной был Хью.

– Прекрасный образец, да? – произнес полковник Фробишер.

Он говорил тихим голосом, заметив, как пристально изучает Пуаро молодого человека.

Сыщик кивнул. Они с Фробишером сидели близко друг к другу. Остальные сидели по другую сторону от чайного стола и оживленно болтали друг с другом, хотя их оживление казалось немного наигранным.

– Да, он великолепен, великолепен, – тихо произнес Пуаро. – Он молодой бык, да… можно назвать его быком, посвященным Посейдону… Идеальный образец здорового мужчины.

– Он выглядит совершенно нормальным, не так ли? – Фробишер вздохнул; его проницательные глаза искоса посматривали на Пуаро. Наконец он произнес: – Я знаю, кто вы такой.

– Ну, это не секрет.

Пуаро величественно махнул рукой. Он здесь не инкогнито, говорил его жест. Он путешествует под своим собственным именем.

Через пару минут Фробишер спросил:

– Девушка рассказала вам об этом деле?

– Деле?

– Об истории с молодым Хью… Да, я вижу, что вы все об этом знаете. Но я не совсем понимаю, почему она обратилась к вам… Я не думал, что подобные дела по вашей части. Я хочу сказать, что это скорее из области медицины.

– По моей части бывают самые разные дела … Вы бы удивились, если б узнали какие.

– Я хочу сказать, что не вполне понимаю, что, по ее мнению, вы могли бы сделать.

– У мисс Мейберли, – ответил Пуаро, – бойцовский характер.

Полковник Фробишер тепло кивнул в знак согласия:

– Да, она умеет сражаться. Прекрасная малышка. Она не сдастся. Но все равно, знаете, есть вещи, с которыми нельзя бороться…

Его лицо неожиданно стало старым и усталым.

Пуаро еще больше понизил голос и еле слышно прошептал:

– Насколько я понимаю, в семье были безумцы?

Фробишер кивнул.

– Это проявляется время от времени, – так же тихо ответил он. – Через одно-два поколения. Последним был дед Хью.

Сыщик бросил быстрый взгляд в сторону остальных троих. Диана умело поддерживала беседу, смеялась и поддразнивала Хью. Можно было подумать, что у всех троих нет никаких забот.

– Какую форму приняло это безумие? – тихо спросил Пуаро.

– Старик стал довольно агрессивным в конце жизни. До тридцати лет он был совершенно нормален, в полном порядке. Потом появилось много слухов. Люди начали сплетничать. Бывали случаи, которые старались замять. Но… ну… – Он приподнял плечи. – Он стал совсем сумасшедшим, бедняга! Одержимым убийцей! Его пришлось признать невменяемым.

Фробишер на секунду замолчал, потом прибавил:

– Он дожил до очень преклонных лет, как мне кажется… Именно этого Хью и страшится, конечно. Поэтому не хочет идти к врачу. Он боится, что его посадят под замок и он проживет под замком много лет. Не могу его винить. Я поступил бы так же.

– А адмирал Чандлер, что он думает?

– Его это совсем сломило, – кратко ответил Фробишер.

– Он очень любит своего сына?

– Он души не чает в этом мальчике. Видите ли, его жена утонула во время прогулки на лодке, когда их сыну было всего десять лет. С тех пор он живет только ради этого ребенка.

– Он был очень привязан к жене?

– Просто молился на нее. Все ее обожали. Она была… она была одной из самых прелестных женщин, которых я знал. – Полковник помедлил мгновение, потом порывисто спросил: – Хотите увидеть ее портрет?

– Я бы очень хотел ее увидеть.

Фробишер отодвинул назад свой стул, встал и громко сказал:

– Я собираюсь показать месье Пуаро одну-две вещи, Чарльз. Он в них разбирается.

Адмирал слабо махнул рукой. Фробишер зашагал по террасе, и сыщик последовал за ним. На секунду Диана сбросила маску веселости, и на ее лице отразился мучительный вопрос. Хью тоже поднял голову и в упор посмотрел на маленького человечка с большими черными усами.

Пуаро вслед за Фробишером вошел в дом. После солнечного света на террасе внутри было так темно, что сперва он почти не отличал один предмет от другого. Но понял, что дом полон старых, красивых вещей.

Полковник Фробишер повел его в картинную галерею. На отделанных панелями стенах висели портреты покойных предков Чандлера. Лица суровые и веселые – мужчины в придворном платье или в мундирах военных моряков; женщины в атласе и жемчугах.

Наконец Фробишер остановился под портретом в конце галереи.

– Работа Орпена, – буркнул он.

Они стояли и смотрели на высокую женщину, державшую за ошейник борзую; женщину с рыжими волосами и лицом, излучающим энергию.

– Мальчик – ее точная копия, – сказал Фробишер. – Разве не так?

– В некоторых чертах – да.

– У него нет ее утонченности, ее женственности, разумеется. Он – мужское издание, но во всех существенных чертах… – Полковник умолк. – Жаль, что он унаследовал от Чандлера единственную вещь, без которой вполне мог бы обойтись…

Они молчали. Вокруг них в воздухе была разлита печаль, словно давно исчезнувшие Чандлеры горевали по поводу скрытой болезни, которую периодически безжалостно передавали по наследству…

Эркюль Пуаро повернул голову и посмотрел на спутника. Джордж Фробишер все еще пристально смотрел на прекрасную женщину на стене над ними. И сыщик тихо произнес:

– Вы хорошо ее знали…

Фробишер нервно заговорил:

– Мы вместе росли в детстве. Я уехал в Индию младшим офицером, когда ей было шестнадцать лет… Когда я вернулся, она уже была замужем за Чарльзом Чандлером.

– Его вы тоже хорошо знали?

– Чарльз – один из моих самых давних друзей. Он мой лучший друг и всегда им был.

– Вы часто с ними виделись после их свадьбы?

– Я проводил у них большинство своих отпусков. Это был мой второй дом. Чарльз и Кэролайн всегда держали для меня комнату, она ждала меня в полной готовности…

Он расправил плечи и вдруг с вызовом вскинул голову:

– Поэтому я здесь сейчас, чтобы помочь, если понадобится. Если я буду нужен Чарльзу, я здесь…

И снова его окутала тень трагедии.

– Так что вы думаете обо всем этом? – спросил Пуаро.

Фробишер стоял неподвижно. Его брови сошлись над переносицей.

– Я думаю, что чем меньше будет сказано, тем лучше. И, говоря откровенно, я не понимаю, что вы здесь делаете, месье Пуаро. Не понимаю, зачем Диана втянула вас в это и привезла сюда.

– Вы знаете о том, что помолвка Дианы Мейберли и Хью Чандлера разорвана?

– Да, я об этом знаю.

– И знаете, по какой причине?

– Об этом мне ничего не известно, – чопорно ответил Фробишер. – Молодые люди сами обо всем договариваются. Не мое дело вмешиваться.

– Хью Чандлер сказал Диане, что они не должны вступать в брак, так как он сходит с ума, – сказал Пуаро.

Он увидел, что на лбу у полковника выступили капли пота.

– Нам обязательно говорить об этих неприятных вещах? – спросил тот. – Вы считаете, будто сможете что-то сделать? Хью поступил правильно, бедняга. Это не его вина, это наследственность – зародышевая плазма… клетки мозга… Но раз уж мальчик узнал об этом, что еще он мог сделать, если не расторгнуть помолвку? Это одна из тех вещей, делать которые необходимо.

– Если б я мог в этом убедиться…

– Вы можете поверить мне в этом.

– Но вы мне ничего не рассказали.

– Я вам уже сказал, и мне не хочется говорить об этом дальше.

– Почему адмирал Чандлер вынудил сына уйти из флота?

– Потому что это был единственный выход.

– Почему?

Фробишер снова упрямо покачал головой.

– Это имеет отношение к убийству овец? – тихо спросил Пуаро.

– Значит, вы об этом слышали? – сердито спросил его собеседник.

– Диана мне рассказала.

– Лучше б эта девушка держала рот на замке.

– Она не считает это убедительным доказательством.

– Она не знает.

– Чего она не знает?

Нехотя, нервно, сердито Фробишер заговорил:

– А, ладно. Если хотите… Чандлер в ту ночь услышал шум. Подумал, что кто-то проник в дом. Пошел проверить. Увидел свет в комнате сына. Вошел. Хью спал на кровати мертвым сном, в одежде. На одежде была кровь. Умывальник в комнате был полон крови. Отец не смог его разбудить. На следующее утро он узнал о том, что нашли овец с перерезанным горлом. Допросил Хью. Парень ничего об этом не знал. Не помнил, что он вообще выходил из дома, но его обувь нашли рядом с черным ходом, испачканную грязью. Он не смог объяснить кровь в умывальнике. Вообще ничего не мог объяснить. Понимаете, бедняга ничего не помнил… Чарльз пришел ко мне, и мы с ним обсудили, что лучше всего предпринять. Потом это случилось опять, через три ночи. После этого… ну, вы сами понимаете. Мальчику пришлось оставить службу. Если он будет здесь, под наблюдением Чарльза, тот сможет следить за ним. Нельзя было допустить скандала на флоте. Да, это был единственный выход.

– И с тех пор?.. – спросил Пуаро.

– Я не стану больше отвечать на ваши вопросы! – с негодованием воскликнул Фробишер. – Вам не кажется, что Хью сам знает, что для него лучше?

Сыщик не ответил. Ему никогда не нравилось признавать, что кто-то может знать что-либо лучше Эркюля Пуаро.

III

Когда они спустились в холл, то встретили входящего в дом адмирала Чандлера. Он на секунду остановился – темный силуэт на фоне яркого света снаружи – и сказал тихим, ворчливым голосом:

– О, вот вы где оба… Месье Пуаро, я хотел бы переговорить с вами. Пройдем в мой кабинет.

Фробишер вышел в открытую дверь, а Пуаро последовал за адмиралом. У него было такое чувство, словно его вызвали на шканцы для рапорта.

Адмирал жестом пригласил Пуаро сесть в одно из кресел, а сам уселся в другое. Пуаро во время разговора с Фрошибером ощущал его беспокойство, нервозность и раздражительность – все признаки сильного психологического напряжения. В адмирале он почувствовал безнадежность, тихое, глубокое отчаяние…

С глубоким вздохом Чандлер произнес:

– Не могу не сожалеть, что Диана втянула вас в это… Бедная девочка, я знаю, как это тяжело для нее. Но… это наша личная трагедия, и я думаю, вы поймете, месье Пуаро, что мы не хотим вмешательства посторонних.

– Конечно, я понимаю ваши чувства.

– Диана, бедняжка, не может в это поверить. Я сам сначала не мог поверить. Наверное, и сейчас не поверил бы, если б не знал… – Он замолчал.

– Не знали чего?

– Что это у нас в крови. Я имею в виду это скрытое заболевание.

– Но тем не менее вы согласились на помолвку?

Адмирал Чандлер вспыхнул:

– Вы хотите сказать, что мне следовало запретить ее тогда? Но в то время я понятия об этом не имел. Хью похож на мать, ничто в нем не напоминает Чандлеров. Я надеялся, что он похож на нее во всех отношениях. С самого детства в нем не замечалось ни следа отклонения от нормы – до этого момента. Я не мог знать, что… Будь все проклято, следы безумия есть почти в каждом древнем семействе!

– Вы не консультировались с врачом? – мягко спросил Пуаро.

– Нет, и не собираюсь! – взревел Чандлер. – Мальчик в полной безопасности здесь, я за ним присматриваю. Они запрут его в четырех стенах, как дикого зверя…

– Вы говорите, он в безопасности. Но в безопасности ли другие?

– Что вы хотите этим сказать?

Сыщик не ответил. Он в упор смотрел в печальные черные глаза Чандлера.

– Каждый занимается своей профессией, – с горечью произнес адмирал. – Вы ищете преступника! Но мой мальчик – не преступник, месье Пуаро.

– Пока нет.

– Что вы хотите сказать этим «пока»?

– Такие вещи усиливаются. Эти овцы…

– Кто рассказал вам про овец?

– Диана Мейберли. А также ваш друг, полковник Фробишер.

– Джорджу лучше было бы держать рот на замке.

– Он ваш старый друг, не так ли?

– Мой лучший друг, – ворчливо подтвердил адмирал.

– И он также был другом вашей жены?

Чандлер улыбнулся:

– Да. Джордж был влюблен в Кэролайн, мне кажется. Еще в далекой юности. Он так и не женился. Думаю, именно по этой причине. А, ладно, мне повезло, – по крайней мере, я так думал. Я увел ее, но только для того, чтобы потерять.

Он вздохнул, плечи его обмякли.

– Полковник Фробишер был с вами, когда ваша жена… утонула? – спросил Пуаро.

Чандлер кивнул:

– Да, он был вместе с нами в Корнуолле, когда это случилось. Мы с ней поехали кататься на лодке, а он в тот день остался дома. Я так и не понял, как эта лодка перевернулась… Должно быть, внезапно открылась течь. Мы только что вышли из бухты, был сильный отлив. Я поддерживал ее на поверхности, сколько хватило сил. – Его голос оборвался. – Ее тело вынесло на берег через два дня. Слава богу, что мы не взяли с собой маленького Хью! По крайней мере, так я думал в то время. А теперь… может быть, для бедняги Хью было бы лучше, если б он был там тогда. Все было бы кончено…

И он снова вздохнул, глубоко и безнадежно.

– Мы последние из Чандлеров, месье Пуаро. После нас Чандлеров в Лайд-мэнор больше не будет. Когда Хью обручился с Дианой, я надеялся… ну, что об этом говорить. Слава богу, они не поженились. Больше мне нечего сказать.

IV

Эркюль Пуаро сидел на скамейке в розарии. Рядом с ним сидел Хью Чандлер. Диана Мейберли только что покинула их.

Молодой человек повернул к сыщику свое красивое, измученное лицо.

– Вы должны заставить ее понять, месье Пуаро, – произнес он.

Он на минуту замолчал, потом продолжил:

– Понимаете, у Ди бойцовский характер. Она не хочет сдаваться. Не хочет признать то, что ей придется признать, черт возьми. Она… она продолжает верить, что я… в здравом уме.

– А вы сами совершенно уверены, что, простите меня, безумны?

Молодой человек поморщился и сказал:

– Я пока еще не безнадежно свихнулся, но положение ухудшается. Диана не знает, благослови ее Бог. Она видит меня только тогда, когда со мной все в порядке.

– А когда вы не в порядке, что происходит?

Хью Чандлер глубоко вздохнул.

– Во-первых, я вижу сны. А когда я вижу сны, то я – сумасшедший. Вчера ночью, например, я уже перестал быть человеком. Сначала я был быком, бешеным быком, бегал в слепящем солнечном свете, ощущал во рту вкус пыли и крови, пыли и крови… А потом я был псом, большим, слюнявым псом. Я боялся воды, дети разбегались и удирали при моем приближении, мужчины пытались меня застрелить, кто-то поставил для меня большую миску с водой, а я не мог пить. Я не мог пить…

Он помолчал.

– Я проснулся. И понял, что это правда. Я подошел к умывальнику. У меня пересохло во рту, ужасно пересохло, все горело. Меня мучила жажда. Но я не мог пить, месье Пуаро… Я не мог глотать… О боже мой, я не мог пить…

Эркюль Пуаро что-то мягко пробормотал.

Хью Чандлер сцепил руки на коленях. Его лицо было поднято вверх, глаза полузакрыты, словно он видел, как на него что-то надвигается.

– А бывали и другие вещи, не во сне. То, что я вижу, когда бодрствую. Призраки, ужасные фигуры. Они усмехаются мне. А иногда я способен летать – покидать кровать и летать по воздуху, оседлывая ветер, – и демоны составляют мне компанию!

– Тц, тц, – прищелкнул языком Пуаро. Это были мягкие, неодобрительные звуки.

Хью Чандлер повернулся к нему:

– О, нет никакого сомнения, это у меня в крови. Мое семейное наследие… Нет мне спасения. Слава богу, я вовремя это узнал! До того как женился на Диане. Предположим, что у нас родился бы ребенок и я передал бы ему это ужасное наследство!

Он положил ладонь на плечо Пуаро:

– Вы должны заставить ее понять. Вы должны сказать ей. Ей следует забыть. Ей следует уехать. Когда-нибудь появится кто-то другой. Есть молодой Стив Грэм, он без ума от нее, и он очень хороший парень. Он была бы с ним счастлива – и в безопасности. Я хочу, чтобы она… была счастлива. Конечно, Грэм небогат, да и ее родные тоже, но, когда меня не станет, с ними все будет в порядке.

– Почему с ними «все будет в порядке», когда вас не станет?

Хью Чандлер улыбнулся. Его улыбка была мягкой, полной любви.

– Существуют деньги моей матери. Она их унаследовала, знаете ли. Они перешли ко мне. Я все оставил Диане.

Эркюль Пуаро откинулся на спинку кресла и воскликнул:

– Вот как! – Потом заметил: – Но вы можете дожить до очень преклонных лет, мистер Чандлер.

Хью покачал головой и резко произнес:

– Нет, месье Пуаро. Я не собираюсь доживать до старости.

Затем он внезапно вздрогнул, отпрянул и вскричал:

– Боже мой! Посмотрите! – Он уставился за спину Пуаро. – Там, рядом с вами… стоит скелет, трясет костями. Он зовет меня, манит…

Его глаза с дико расширенными зрачками смотрели в полосу солнечного света. Внезапно он наклонился набок, словно собирался упасть. Потом, повернувшись к Пуаро, спросил, почти по-детски:

– Вы ничего не видели?

Сыщик медленно покачал головой.

– Это меня не слишком пугает – то, что я вижу всякие вещи, – хрипло сказал Хью Чандлер. – Меня пугает кровь. Кровь у меня в комнате, на моей одежде… У нас был попугай. Однажды утром я нашел его у себя в комнате с перерезанным горлом, а сам я лежал на кровати с бритвой в руке, мокрой от крови!

Он ближе нагнулся к Пуаро.

– Еще совсем недавно произошли убийства, – прошептал он. – Повсюду – в деревне, в холмах. Овцы, ягнята, один пес-колли… Отец запирает меня на ночь, но иногда… иногда дверь утром открыта. Должно быть, у меня где-то спрятан ключ, но я не знаю, где спрятал его. Я не знаю. Это не я делаю – это кто-то другой вселяется в меня, овладевает мною, превращает меня из человека в жестокого монстра, который жаждет крови и не может пить воду…

Он вдруг закрыл лицо руками.

Через пару минут Пуаро спросил:

– Я все же не понимаю, почему вы не обратились к врачу?

Хью Чандлер покачал головой.

– Вы действительно не понимаете? Физически я сильный. Я силен как бык. Я могу прожить много лет, много лет – запертый в четырех стенах. Но на это у меня не хватает смелости! Было бы лучше совсем уйти… Есть способы, знаете ли. Несчастный случай во время чистки ружья… нечто в этом роде. Диана поймет… Я предпочитаю сам найти выход!

Он с вызовом взглянул на Пуаро, но тот не ответил на вызов. Вместо этого сыщик мягко спросил:

– Что вы едите и пьете?

Хью Чандлер откинул назад голову и расхохотался:

– Кошмары на почве несварения желудка? В этом ваша идея?

– Что вы едите и пьете? – мягко повторил Пуаро.

– Только то, что едят и пьют все.

– Никаких особых лекарств? Порошков? Таблеток?

– Боже правый, нет. Вы действительно думаете, что готовые таблетки вылечат мою болезнь? – Молодой человек язвительным тоном процитировал: – «Ты можешь исцелить болящий разум?»[21]

Пуаро сухо ответил:

– Это я и пытаюсь сделать. Кто-нибудь в этом доме страдает от болезни глаз?

Хью Чандлер уставился на него и сказал:

– Отца сильно беспокоят глаза. Ему довольно часто приходится посещать окулиста.

– Вот как! – Пуаро пару секунд размышлял. – А полковник Фробишер, полагаю, провел бóльшую часть своей жизни в Индии?

– Да, он служил в армии в Индии. Он очень любит Индию, много рассказывает о ней, о ее традициях и прочем.

Пуаро опять пробормотал:

– Вот как! – Потом заметил: – Я вижу, вы порезали подбородок.

Хью поднял руку к лицу.

– Да, очень глубокий порез. Отец напугал меня недавно, когда я брился. Я немного нервничаю сейчас, вы понимаете. И у меня на подбородке и на шее появилась какая-то сыпь. Это затрудняет бритье.

– Вам нужно пользоваться смягчающим кремом.

– О, я им пользуюсь. Его мне дал дядя Джордж.

Внезапно он рассмеялся.

– Слушайте, мы с вами разговариваем, как в женском салоне красоты. Притирания, смягчающие кремы, готовые таблетки, глазные болезни… К чему все это? К чему вы клоните, месье Пуаро?

– Я стараюсь сделать все, что в моих силах, для Дианы Мейберли, – спокойно ответил сыщик.

У Хью изменилось настроение. Лицо его стало серьезным. Он положил ладонь на руку Пуаро:

– Да, сделайте для нее все, что в ваших силах. Скажите ей, что она должна забыть. Скажите ей, что надеяться бессмысленно… Расскажите ей кое-что из того, что я рассказал вам. Скажите ей… о, скажите ей ради бога, чтобы она держалась от меня подальше! Это единственное, что она сейчас может для меня сделать. Держаться подальше – и постараться забыть!

V

– У вас есть мужество, мадемуазель? Большое мужество? Вам оно понадобится.

– Значит, это правда! – резко вскрикнула Диана. – Это правда? Он сумасшедший?

– Я не психиатр, мадемуазель, – ответил Эркюль Пуаро. – Я не могу сказать: «Этот человек сумасшедший, а тот – в здравом уме».

Она подошла к нему ближе.

– Адмирал Чандлер думает, что он сумасшедший. Сам Хью считает, что он сумасшедший…

Пуаро наблюдал за ней.

– А вы, мадемуазель?

– Я? Я говорю, что он не сумасшедший! Поэтому… – Она замолчала.

– Поэтому вы пришли ко мне?

– Да. У меня не могло быть никакой другой причины для визита к вам, правда?

– Это именно тот вопрос, который я себе задаю, мадемуазель.

– Я вас не понимаю.

– Кто такой Стивен Грэм?

Она удивленно посмотрела на него:

– Стивен Грэм? О, он просто… просто один человек. – Диана схватила его за руку: – Что у вас на уме? О чем вы думаете? Вы просто стоите, скрываясь за своими огромными усами, мигаете от солнечного света и ничего мне не говорите. Вы меня пугаете, ужасно пугаете. Зачем вы меня пугаете?

– Возможно, – ответил Пуаро, – потому, что я и сам боюсь.

Темно-серые глаза широко раскрылись, глядя на него снизу вверх.

– Чего вы боитесь? – прошептала она.

Эркюль Пуаро вздохнул, глубоко вздохнул. И сказал:

– Гораздо легче поймать убийцу, чем предотвратить убийство.

– Убийство? – воскликнула Диана. – Не употребляйте это слово.

– Тем не менее, – ответил Эркюль Пуаро, – я его употребляю.

Он заговорил другим тоном, быстро и властно:

– Мадемуазель, необходимо, чтобы мы вместе, вы и я, провели ночь в Лайд-мэнор. Я представляю вам это организовать. Вы можете это сделать?

– Я… да… наверное, могу. Но зачем…

– Потому что нельзя терять времени. Вы сказали мне, что у вас есть мужество. Докажите это сейчас. Сделайте то, о чем я прошу, и не задавайте вопросов.

Девушка кивнула и, не говоря ни слова, отвернулась.

Пуаро последовал за ней в дом спустя пару минут. Он услышал ее голос в библиотеке и голоса трех мужчин. Поднялся по широкой лестнице. На верхнем этаже никого не было.

Сыщик довольно легко нашел комнату Хью Чандлера. В углу комнаты находился умывальник с горячей и холодной водой. Над ним на стеклянной полочке стояли разнообразные тюбики, баночки и бутылочки.

Эркюль Пуаро быстро и ловко принялся за дело…

То, что ему нужно было сделать, не потребовало много времени. Он опять оказался внизу, в холле, когда Диана вышла из библиотеки, раскрасневшаяся и воинственная.

– Всё в порядке, – сказала она.

Адмирал Чандлер втащил Пуаро в библиотеку и закрыл дверь.

– Послушайте, месье Пуаро, – сказал он. – Мне это не нравится.

– Что вам не нравится, адмирал Чандлер?

– Диана настаивала, чтобы вы с ней остались здесь на ночь. Я не хочу быть негостеприимным…

– Это не вопрос гостеприимства.

– Как я сказал, я не хочу быть негостеприимным, но, откровенно говоря, мне это не нравится, месье Пуаро. Мне… мне этого не хочется. И я не понимаю ваших причин так поступать. Что хорошего это может дать?

– Скажем, я пытаюсь провести эксперимент.

– Какой эксперимент?

– Простите меня, но это мое дело…

– Послушайте, месье Пуаро, во-первых, я не просил вас приезжать сюда…

– Поверьте мне, адмирал Чандлер, – перебил его маленький бельгиец, – я вполне понимаю и ценю вашу точку зрения. Я здесь просто и исключительно из-за упрямства влюбленной девушки. Вы мне кое-что рассказали. Полковник Фробишер мне кое-что рассказал. Сам Хью мне кое-что рассказал. Теперь я хочу увидеть все сам.

– Да, но что увидеть? Я говорю вам, нечего здесь видеть! Я каждую ночь запираю Хью в его комнате, вот и всё.

– И все же иногда, как он мне сказал, дверь утром оказывается незапертой.

– Что вы говорите?

– Вы сами не находили дверь незапертой?

Чандлер нахмурил брови:

– Я всегда думал, что ее отпер Джордж… Что вы имеете в виду?

– Где вы оставляете ключ, в замке?

– Нет, я кладу его на комод за дверью. Я, или Джордж, или Уитерс, камердинер, берем его оттуда утром. Я сказал Уитерсу, что Хью бродит во сне… Полагаю, он знает больше, но Уитерс верный человек, он служит у меня уже много лет.

– Другой ключ есть?

– Мне о нем ничего не известно.

– Можно было сделать дубликат.

– Но кто…

– Ваш сын думает, что спрятал где-то свой ключ, хотя и не знает об этом, когда бодрствует.

– Мне это не нравится, Чарльз, – заговорил из другого конца комнаты полковник Фробишер. – Девушка…

Адмирал Чандлер быстро сказал:

– Именно об этом я и думал. Девушка не должна приходить вместе с вами. Приходите один, если хотите.

– Почему вы не хотите, чтобы мисс Мейберли находилась здесь сегодня ночью? – спросил Пуаро.

Фробишер тихим голосом ответил:

– Это слишком рискованно. В таких случаях… – Он умолк.

– Хью предан ей… – сказал Пуаро.

– Именно поэтому! – закричал Чандлер. – Будь все проклято, но у безумцев все перевернуто с ног на голову. Хью и сам это знает. Диана не должна приходить сюда.

– Это должна решать сама Диана, – возразил Пуаро.

Он вышел из библиотеки. Мисс Мейберли ждала у дома, сидя в машине.

– Мы возьмем то, что нам нужно для ночлега, и вернемся к обеду! – крикнула она.

Пока они ехали по длинной подъездной дороге, Пуаро пересказал ей разговор, который только что вел с адмиралом и полковником Фробишером. Она с обидой рассмеялась:

– Они думают, что Хью причинит мне вред?

Вместо ответа сыщик спросил у нее, не возражает ли мисс Мейберли, если они остановятся возле аптеки в деревне. Он забыл захватить зубную щетку, объяснил Пуаро.

Аптека находилась в середине мирной деревенской улицы. Диана ждала снаружи, в автомобиле. Ее удивило, что Эркюль Пуаро так долго выбирает зубную щетку…

VI

Пуаро сидел и ждал в просторной спальне с тяжелой дубовой мебелью времен королевы Елизаветы. Делать было нечего, только ждать. Все приготовления сделаны.

Его позвали ближе к утру.

Услышав звук шагов, Пуаро отодвинул засов и открыл дверь. В коридоре стояли два человека – два пожилых человека, которые выглядели старше своих лет. У адмирала было суровое, мрачное лицо, полковник Фробишер дрожал и дергался.

– Пройдите, пожалуйста, с нами, месье Пуаро, – просто сказал Чандлер.

У двери в спальню Дианы Мейберли неподвижно лежал, скорчившись, какой-то человек. Свет падал на растрепанные, рыжеватые волосы на голове. Хью Чандлер лежал, тяжело дыша. На нем был халат и шлепанцы. В правой руке он сжимал острый, изогнутый, сверкающий нож. Но не весь клинок сверкал – кое-где на нем виднелись красные мокрые пятна.

– Mon Dieu![22] – тихо воскликнул Эркюль Пуаро.

– С ней всё в порядке, – резко произнес Фробишер. – Он ее не тронул. – Он повысил голос и позвал: – Диана! Это мы! Впустите нас!

Пуаро услышал, как адмирал застонал и прошептал тихо:

– Мой мальчик. Мой бедный мальчик…

Послышался звук отодвигаемых засовов. Дверь открылась, и появилась Диана. Ее лицо было смертельно-бледным.

Она нетвердой походкой вышла в коридор.

– Что случилось? Кто-то пытался войти, я слышала; кто-то пробовал дверь, ручку, царапал по панелям… Ох, это было ужасно… словно зверь…

– Слава богу, что ваша дверь была заперта! – резко произнес Фробишер.

– Месье Пуаро велел мне запереть ее.

– Поднимите его и внесите внутрь, – сказал сыщик.

Двое мужчин нагнулись и подняли бесчувственного человека. Диана тихо ахнула, и у нее перехватило дыхание, когда они проходили мимо нее.

– Хью? Это Хью? Что это на его руках?

Руки Хью Чандлера были липкими и мокрыми, испачканными чем-то красно-коричневым.

– Это кровь? – выдохнула Диана.

Пуаро вопросительно посмотрел на мужчин. Адмирал кивнул:

– Не человеческая, слава богу! Это кошка. Я нашел ее внизу, в холле. С перерезанным горлом. Потом он, наверное, поднялся сюда…

– Сюда? – Голос Дианы звучал тихо от ужаса. – Ко мне?

Человек в кресле шевельнулся и что-то пробормотал. Они смотрели на него как завороженные. Хью Чандлер сел прямо и заморгал.

– Привет! – Его голос звучал хрипло и сонно. – Что случилось? Почему я…

Он осекся и уставился на нож, который по-прежнему сжимал в руке. Затем спросил медленно, низким голосом:

– Что я сделал? – Его взгляд переходил с одного на другого и в конце концов остановился на Диане, прижавшейся к стене. – Я напал на Диану?

Его отец покачал головой.

– Скажите мне, что случилось? – продолжал Хью. – Я должен знать!

Ему рассказали, нехотя, запинаясь. Его спокойная настойчивость вынудила их рассказать.

За окном вставало солнце. Эркюль Пуаро отдернул штору. В комнату проникло сияние зари.

Лицо Хью Чандлера было собранным, голос звучал ровно. Он сказал:

– Понимаю.

Затем встал, улыбнулся, потянулся и вполне естественным голосом произнес:

– Прекрасное утро, не так ли? Думаю, я отправлюсь в лес и попробую добыть кролика.

Он вышел из комнаты, а они стояли и смотрели ему вслед.

Потом адмирал двинулся вперед. Фробишер поймал его за руку:

– Нет, Чарльз, нет. Это наилучший выход – для него, бедняги, если не для остальных.

Диана зарыдала и упала на кровать.

Адмирал Чандлер произнес дрожащим голосом:

– Ты прав, Джордж, ты прав, я понимаю. У мальчика есть мужество…

Фробишер отозвался, и его голос тоже треснул:

– Он мужчина…

Несколько секунд все молчали, потом Чандлер произнес:

– Дьявол, а где этот проклятый иностранец?

VII

В оружейной комнате Хью Чандлер взял со стойки ружье и как раз заряжал его, когда рука Эркюля Пуаро легла ему на плечо. Сыщик произнес одно слово и произнес его странно властным тоном:

– Нет!

Хью Чандлер, уставившись на него, сказал низким сердитым голосом:

– Уберите от меня руки. Не вмешивайтесь. Произойдет несчастный случай, я вам говорю. Это единственный выход.

Эркюль Пуаро повторил то же самое слово:

– Нет!

– Неужели вы не понимаете, что, если б ее дверь случайно не оказалась запертой, я перерезал бы горло Диане – Диане! – этим ножом?

– Я ничего такого не думаю. Вы не собирались убивать мисс Мейберли.

– Я убил кошку. Не так ли?

– Нет, вы не убивали кошку. Вы не убивали попугая. Вы не убивали овец.

Хью изумленно уставился на него:

– Кто сошел с ума, вы или я?

– Ни вы, ни я, – ответил Эркюль Пуаро.

Именно в этот момент вошли адмирал Чандлер и полковник Фробишер. За ними следовала Диана.

– Этот человек говорит, что я не сумасшедший… – слабым, потрясенным голосом произнес Хью Чандлер.

– Я рад сообщить вам, – сказал Эркюль Пуаро, – что вы совершенно и полностью в здравом уме.

Хью рассмеялся. Такой смех люди ожидают услышать от лунатика.

– Это чертовски забавно! Разве не безумие – перереза́ть горло овцам и другим животным? Я был в здравом уме, не так ли, когда убил попугая? И кошку сегодня ночью?

– Я вам говорю, что вы не убивали ни овец, ни попугая, ни кошку.

– Тогда кто их убил?

– Тот, у кого в сердце была единственная цель – доказать, что вы сумасшедший. В каждом случае вам давали сильное снотворное и вкладывали в вашу руку испачканный кровью нож или бритву. Другой человек мыл окровавленные руки в вашем умывальнике.

– Но зачем?

– Чтобы вы сделали то, что собирались сделать, когда я вас остановил.

Хью изумленно смотрел на него. Пуаро повернулся к Фробишеру:

– Полковник, вы много лет прожили в Индии. Вам никогда не встречались случаи, когда людей намеренно сводили с ума при помощи наркотиков?

Лицо полковника Фробишера оживилось.

– Сам я никогда не наблюдал подобных случаев, – ответил он, – но часто о них слышал. Отравление дурманом. Оно приводит к безумию.

– Именно так. Ну, принцип действия дурмана очень напоминает – если не точно такой же – действие алкалоида атропина, который также получают из белладонны, или смертоносного паслена. Препараты белладонны широко применяются, а сам сульфат атропина повсеместно назначают при глазных болезнях. Подделывая рецепты и заказывая лекарство в различных аптеках, можно получить большое количество этого яда, не вызывая подозрений. Из него можно экстрагировать алкалоид и потом ввести его, скажем, в крем для бритья. При наружном применении он вызывает сыпь, вскоре это приводит к порезам во время бритья, и таким образом наркотик постоянно поступает в организм. Он вызывает определенные симптомы: сухость во рту и в горле, затруднение при глотании, галлюцинации, раздвоение зрения – именно все те симптомы, которые были у мистера Чандлера!

Он повернулся к молодому человеку:

– И чтобы устранить последние сомнения, я скажу вам, что это не предположение, а факт. Ваш крем для бритья содержит огромное количество сульфата атропина. Я взял образец и отправил его на анализ.

– Кто это сделал? Почему? – спросил бледный, дрожащий Хью.

– Именно это я пытаюсь понять с того момента, как приехал сюда, – ответил Пуаро. – Я искал мотив убийства. Диана Мейберли получала финансовую выгоду от вашей смерти, но я всерьез ее не рассматривал…

– Надеюсь, не рассматривали! – вспыхнул Хью Чандлер.

– Я размышлял над другим возможным мотивом. Вечный треугольник: двое мужчин и женщина. Полковник Фробишер был влюблен в вашу мать. Адмирал Чандлер женился на ней…

– Джордж? – воскликнул адмирал Чандлер. – Джордж! Никогда в это не поверю.

– Вы хотите сказать, – недоверчиво произнес Хью, – что ненависть может перейти… на сына?

– При определенных обстоятельствах – да, – ответил Эркюль Пуаро.

– Это наглая ложь! – вскричал Фробишер. – Не верь ему, Чарльз!

Чандлер, отпрянув от него, пробормотал себе под нос:

– Белладонна… Индия… да, я понимаю… А мы никогда не подозревали отравление, ведь в семье уже были сумасшедшие…

– Ну конечно! – Голос Эркюля Пуаро стал высоким и пронзительным. – Сумасшедшие в семье. Безумец, одержимый местью, коварный, как все безумцы, скрывающий свое безумие долгие годы. – Он резко повернулся к Фробишеру: – Mon Dieu, вы должны были понять, должны были заподозрить, что Хью – ваш сын. Почему вы не сказали ему об этом?

Фробишер сглотнул и ответил, заикаясь:

– Я не знал. Не мог быть уверен… Понимаете, Кэролайн пришла ко мне однажды… она была чем-то напугана, очень встревожена. Я не знаю, я так и не узнал, в чем было дело. Она… я… мы потеряли голову. После я сразу же уехал, ничего другого мне не оставалось; мы оба понимали, что должны играть в эту игру. Я… ну, я предполагал, но не мог быть уверен. Кэролайн никогда ничего не сказала такого, что заставило бы меня подумать, что Хью – мой сын. А потом, когда появилась эта склонность к безумию, я подумал, что это все решает.

– Да, это все решало! – ответил Пуаро. – Вы не замечали, как этот мальчик вскидывает голову и сдвигает брови – эти жесты он унаследовал от вас. А вот Чарльз Чандлер это заметил. Заметил много лет назад и узнал правду у жены. Я думаю, она его боялась, у него уже начали проявляться признаки безумия, и именно это толкнуло ее в ваши объятия, в объятия человека, которого она всегда любила. Чарльз Чандлер спланировал свою месть. Его жена погибла во время лодочной прогулки. Они с ней катались на лодке одни, и лишь он знает, как произошел этот несчастный случай. Потом он сосредоточил свою ненависть на мальчике, который носил его имя, но не был его сыном. Ваши рассказы об Индии натолкнули его на мысль о белладонне. Хью следовало постепенно свести с ума. Довести до такого состояния, чтобы он в отчаянии сам лишил себя жизни. Жажда крови была присуща самому Чарльзу Чандлеру, а не Хью. Именно Чарльз Чандлер дошел до того, что перереза́л глотки овцам на пустынных пастбищах. Но именно Хью должен был расплачиваться за это!

Вы знаете, когда я заподозрил его? Когда адмирал Чандлер так возражал против того, чтобы его сын проконсультировался у врача. Если б возражал Хью, это было бы естественно. Но отец! Какое-нибудь лечение могло спасти его сына… Были тысячи причин, чтобы именно он стремился узнать мнение врачей. Но нет, врачам нельзя было позволить осмотреть Хью Чандлера, чтобы они не обнаружили, что Хью совершенно здоров!

– Здоров… Значит, я действительно не безумен? – очень тихо спросил Хью и шагнул к Диане.

– Ты вполне здоров, – ворчливо сказал Фробишер. – В нашей семье не было безумцев.

– Хью… – произнесла Диана.

Адмирал Чандлер взял ружье Хью и произнес:

– Все это полная чепуха! Пожалуй, я пойду и попытаюсь добыть кролика…

Фробишер рванулся к нему, но его остановила рука Пуаро, который сказал:

– Вы сами сказали только что – это наилучший выход.

Хью и Диана вышли из комнаты.

Двое мужчин, англичанин и бельгиец, смотрели, как последний из рода Чандлеров пересек парк и вошел в лес…

Вскоре они услышали выстрел.

Подвиг восьмой

Кони Диомеда

I

Зазвонил телефон:

– Здравствуйте, Пуаро, это вы?

Эркюль Пуаро узнал голос молодого доктора Стоддарта. Ему нравился Майкл Стоддарт, нравилась его застенчивая, дружелюбная улыбка, забавлял его наивный интерес к преступлениям, и он уважал его за трудолюбие и проницательность в выбранной им профессии.

– Мне неприятно вас беспокоить… – продолжил доктор, однако заколебался.

– Но что-то беспокоит вас? – резко спросил Пуаро.

– Вот именно. – В голосе Майкла Стоддарта послышалось облегчение. – Вы попали в самую точку!

– Eh bien, что я могу для вас сделать, друг мой?

Стоддарт заговорил неуверенно, он даже слегка заикался:

– Полагаю, б-будет большим нахальством с моей стороны, если я попрошу вас приехать в такое позднее время… Но я попал в неприятное положение.

– Конечно, я приеду. К вам домой?

– Нет, собственно говоря, я нахожусь на улице, которая проходит позади моей улицы. Коннингби-мьюз. Номер дома семнадцать. Вы действительно сможете приехать? Буду вам бесконечно благодарен.

– Я сейчас же приеду, – ответил Эркюль Пуаро.

II

Сыщик шел по темной улице, глядя на номера домов. Было больше часа ночи, и казалось, бóльшая часть жителей уже легла спать, хотя в одном-двух окнах еще горел свет.

Когда он добрался до дома номер 17, дверь открылась и из нее выглянул доктор Стоддарт.

– Вы добрый человек! – сказал он. – Проходите, пожалуйста.

Маленькая лесенка, похожая на приставную, вела на верхний этаж. Здесь справа была расположена довольно большая комната, с диванами, ковриками, треугольными серебристыми подушками и большим количеством бутылок и бокалов. В ней царил беспорядок, повсюду валялись окурки сигарет и битое стекло.

– Ха! – воскликнул Пуаро. – Мой дорогой Ватсон, я прихожу к выводу, что у вас здесь была вечеринка!

– Здесь действительно была вечеринка, – мрачно признал Стоддарт. – И я бы сказал, довольно бурная!

– Значит, вы сами в ней не участвовали?

– Нет. Я здесь исключительно по профессиональным причинам.

– Что случилось?

– Этот дом принадлежит женщине по имени Пейшенс Грейс, миссис Пейшенс Грейс.

– Это имя звучит очаровательно старомодно, – заметил Пуаро.

– В миссис Грейс нет ничего очаровательного или старомодного. Это довольно буйная красотка. Она пару раз была замужем, а сейчас у нее есть возлюбленный, который, как она подозревает, хочет сбежать от нее. Они начали эту вечеринку выпивкой, а закончили наркотиками – кокаином, если быть точным. Кокаин – вещество, которое сначала заставляет человека чувствовать себя великолепно, а все вокруг кажется ему чудесным. Это зелье поднимает настроение, и вы чувствуете, что способны сделать вдвое больше, чем обычно. Но если принять слишком много, вы испытываете дикое возбуждение, начинаются галлюцинации и бред. Миссис Грейс устроила бурную ссору со своим любовником, неприятным человеком по имени Хокер. В результате он бросил ее и ушел, а она высунулась из окна и выстрелила в него из новенького револьвера, который кто-то дал ей по глупости.

Эркюль Пуаро поднял брови:

– Она попала в него?

– Как бы не так! Промахнулась на несколько ярдов, я бы сказал. А вот в кого она действительно попала, так это в несчастного бродягу, который крался по улице, заглядывая в мусорные баки. Прострелила ему мягкую часть предплечья. Он, конечно, поднял крик; участники вечеринки быстро втащили его в дом, испугались хлеставшей из него крови и прибежали за мной.

– Да?

– Я его заштопал. Рана была несерьезной. Потом кто-то из мужчин с ним поговорил, и он согласился принять несколько пятифунтовых банкнот и больше не упоминать об этом случае. Его это вполне устроило, беднягу. Для него это было большой удачей.

– А вы?

– Мне пришлось еще поработать. У миссис Грейс к тому времени началась бурная истерика. Я сделал ей укол и уложил в постель. Там была еще одна девушка, довольно юная, которая почти отключилась, и я ею тоже занялся. К этому времени все постарались потихоньку слинять оттуда как можно быстрее.

Он помолчал.

– А потом, – сказал Пуаро, – у вас появилось время обдумать положение.

– Вот именно, – ответил Стоддарт. – Если б это был обычный пьяный дебош, на этом все и закончилось бы. Но наркотики – другое дело.

– Вы вполне уверены в этих фактах?

– О, абсолютно. Ошибиться невозможно. Это точно кокаин. Я нашел некоторое количество в лаковой шкатулке, они его нюхали. Вопрос в том, откуда он взялся? Я вспомнил, что недавно вы рассказывали о новой волне наркомании и росте числа наркоманов…

Эркюль Пуаро кивнул:

– Полицию заинтересует эта вечеринка.

– В этом-то все и дело… – уныло согласился Майкл Стоддарт.

Сыщик посмотрел на него с внезапно проснувшимся интересом:

– Но вы… вы не слишком стремитесь, чтобы ими заинтересовалась полиция?

– В этом замешаны невинные люди, – тихо сказал доктор, – это им навредит.

– Вы так сочувствуете миссис Пейшенс Грейс?

– Господи, нет! Она – прожженная бестия.

– Значит, это та, другая девушка? – мягко спросил Эркюль Пуаро.

– Конечно, она в каком-то смысле тоже оторва, – ответил доктор Стоддард. – Я хочу сказать, что сама она именно так и считает. Но она просто очень молода, немного несдержанна и все такое; это просто детская глупость. Она дает втянуть себя в подобные истории, потому что думает, будто она ловкая, современная или что-то в этом роде.

На губах Пуаро появилась легкая улыбка:

– Вы были знакомы с этой девушкой до нынешней ночи?

Майкл Стоддарт кивнул. Он казался очень юным и смущенным.

– Случайно познакомился с ней в Мертоншире. На Балу охотников. Ее отец – генерал в отставке: смертоубийства, стрельба, «пукка сахиб»[23] и тому подобное. У него четыре дочери, и все они немного сумасбродки, при таком отце это естественно. И та часть графства, где они живут, пользуется дурной славой: рядом завод по производству оружия и полно денег – никакого ощущения старомодной деревни, – богачи, и большинство из них довольно порочные. Эти девушки связались с плохой компанией.

Эркюль Пуаро задумчиво смотрел на него несколько минут. Потом сказал:

– Теперь я понимаю, почему вы хотели меня видеть. Желаете, чтобы я взял это дело в свои руки?

– Вы согласитесь? Я чувствую, что должен что-то сделать, но, признаюсь, я хотел бы избавить Шилу Грант от огласки, если можно.

– Мне кажется, это можно устроить. Я хотел бы увидеть эту юную леди.

– Пойдемте.

Он вывел Пуаро из комнаты. Из противоположной двери чей-то голос крикнул:

– Доктор, ради бога, доктор, я схожу с ума…

Стоддарт вошел в эту комнату. Пуаро последовал за ним. Это была спальня, где царил полный хаос: по полу рассыпана пудра, повсюду баночки и пузырьки, одежда разбросана. На кровати лежала женщина с неестественно светлыми волосами и безжизненным, злым лицом. Она крикнула:

– У меня по всему телу ползают насекомые… клянусь, они ползают. Я схожу с ума… Ради бога, сделайте мне какой-нибудь укол.

Доктор Стоддарт остановился у кровати и заговорил с ней утешающим, профессиональным тоном.

Эркюль Пуаро тихо вышел из комнаты. Напротив нее находилась другая дверь. Он открыл ее.

Это была крохотная комнатка, даже каморка, очень просто обставленная. На кровати неподвижно лежала худенькая, как подросток, девушка.

Эркюль Пуаро на цыпочках подошел к кровати и посмотрел на нее.

Темные волосы, длинное бледное лицо и – да, юная, очень юная…

Из-под век девушки сверкнули белки. Ее глаза открылись – потрясенные, испуганные глаза. Она села, запрокинула голову, пытаясь отбросить назад густую гриву иссиня-черных волос. Девушка была похожа на испуганную кобылку; она слегка отпрянула, как делает дикое животное, когда опасается незнакомого человека, который предлагает ему еду.

– Кто вы такой, черт возьми? – резко произнесла она детским, тонким голоском.

– Не бойтесь, мадемуазель.

– Где доктор Стоддарт?

В эту минуту молодой человек вошел в комнату. Девушка с облегчением в голосе произнесла:

– О, вот вы где! Кто это?

– Это мой друг, Шила. Как вы себя теперь чувствуете?

– Ужасно, – ответила девушка. – Гнусно… Зачем я принимала эту гадость?

Стоддарт сухо ответил:

– На вашем месте я бы этого больше не делал.

– Я… я не буду.

– Кто вам это дал? – спросил Эркюль Пуаро.

Глаза ее широко раскрылись, верхняя губа слегка задрожала.

– Это было здесь – на вечеринке. Мы все это пробовали. Сначала было чудесно.

– Но кто принес сюда этот наркотик? – мягко спросил сыщик.

Она покачала головой:

– Я не знаю… Может быть, Тони, Тони Хокер… Но я и вправду ничего об этом не знаю.

– Вы в первый раз принимаете кокаин, мадемуазель?

Она кивнула.

– Лучше пусть он будет последним, – резко произнес Стоддарт.

– Да, наверное… но это было просто чудесно.

– Послушайте, Шила Грант, – сказал Стоддарт. – Я врач и знаю, о чем говорю. Стоит только начать принимать наркотики, и вы навлечете на себя большое несчастье. Я кое-что повидал и знаю. Наркотики губят людей – и тело их, и душу. Спиртное – просто небольшой пикник по сравнению с наркотиками. Бросьте их прямо с этой минуты. Поверьте мне, это не забавно. Как вы думаете, что сказал бы ваш отец о сегодняшнем происшествии?

– Отец? – Голос Шиты Грант стал громче. – Отец? – Она начала смеяться. – Я так и вижу лицо отца! Он не должен узнать об этом. Его кондрашка хватит!

– И недаром, – сказал Стоддарт.

– Доктор, доктор! – раздалось из соседней комнаты завывание миссис Грейс.

Стоддарт пробормотал что-то нелестное себе под нос и вышел из комнаты.

Шила Грант опять уставилась на Пуаро. Она была озадачена.

– Кто вы в самом деле? – спросила девушка. – Вас не было на вечеринке.

– Нет. Меня не было на вечеринке. Я – друг доктора Стоддарта.

– Вы тоже врач? Вы не похожи на врача.

– Мое имя, – сказал Пуаро (как обычно, он умудрился сделать так, что это простое предложение производило впечатление занавеса, опустившегося в конце первого акта пьесы), – мое имя – Эркюль Пуаро.

Это заявление произвело должное впечатление. Иногда сыщик с огорчением видел, что равнодушное молодое поколение никогда о нем не слышало. Но сейчас ему стало ясно, что Шила Грант о нем слышала. Она была поражена, онемела от изумления. И не сводила с него глаз…

III

Говорят – обоснованно или нет, – что у каждого человека есть тетя в Турции.

Также говорят, что у каждого есть по крайней мере троюродный брат в Мертоншире. Мертоншир находится на приемлемом расстоянии от Лондона; там есть охотничьи угодья, где можно охотиться и ловить рыбу; там есть несколько очень живописных, но немного искусственных деревень; там есть хорошая сеть железных дорог, а новая автострада облегчает поездку из столицы и обратно. Слуги с меньшей неохотой едут туда, чем в другие, сельские части Британских островов. В результате практически невозможно жить в Мертоншире, если у вас нет дохода, выраженного четырехзначным числом, а учитывая подоходный налог и тому подобное, – лучше пятизначным.

Поскольку Эркюль Пуаро был иностранцем, у него там не было троюродного брата, но к этому времени он приобрел большой круг друзей, и ему не составило труда добыть приглашение посетить эту часть света. Более того, сыщик выбрал в качестве хозяйки милую даму, чьим главным удовольствием в жизни было упражнять язык, обсуждая своих соседей. Единственным недостатком было то, что Пуаро пришлось выслушать множество рассказов о людях, которые его совсем не интересовали, пока речь не зашла о нужных ему людях.

– Гранты? О да, их четверо. Четыре девочки. Я не удивляюсь, что бедный генерал не может ими управлять. Что может поделать мужчина с четырьмя девушками? – Леди Кармайкл красноречиво воздела руки.

– Действительно, что? – согласился с ней Пуаро, и леди продолжала:

– В своем полку Грант поддерживал железную дисциплину, так он мне говорил. Но эти девушки его побеждают. Не так, как во времена моей молодости. К примеру, старый полковник Сандис был столь убежденным сторонником строгой дисциплины, помню я, что его бедные дочери…

(Долгий рассказ об испытаниях девиц Сандис и других подруг юности леди Кармайкл.)

– Учтите, – сказала она, возвращаясь к исходной теме, – я не говорю, что с этими девушками что-то и вправду не так. Просто они жизнерадостные – и связались с плохой компанией. Раньше здесь такого не было. Сюда приезжают самые странные люди. Больше нет того, что можно было бы назвать «дворянством». Только деньги, деньги, деньги… И ходят самые странные слухи!.. Кто, вы говорите? Энтони Хокер? О да, я его знаю. Я бы назвала его очень неприятным юношей. Но он явно купается в деньгах. Приезжает сюда поохотиться, устраивает вечеринки, очень щедрые вечеринки, и довольно странные к тому же, если верить всем слухам. Лично я им не верю, потому что считаю, что люди такие недоброжелательные. Они всегда верят самому плохому. Знаете, стало очень модным говорить, будто человек пьет или употребляет наркотики. Кто-то сказал мне недавно, что молодые девушки от природы склонны к пьянству; я же считаю, что говорить так очень дурно. А если кто-нибудь ведет себя странно или неуверенно, все говорят «наркотики», а это тоже несправедливо. Так говорят о миссис Ларкин, и хотя мне эта женщина не нравится, я считаю, что она всего лишь рассеянная. Она большой друг вашего Энтони Хокера, и именно поэтому, если вы спросите меня, она так не любит девиц Грант – называет их людоедками! Смею сказать, что они нисколько не бегают за мужчинами, но почему бы и нет? В конце концов, это естественно. И они хорошенькие, каждая из них.

Пуаро удалось вставить вопрос.

– Миссис Ларкин? Мой дорогой, какой смысл спрашивать у меня, кто она такая? Кто такой любой человек в наши дни? Говорят, она хорошо ездит верхом и явно богата. Ее муж занимал какой-то пост в городе, но он умер, а не развелся. Она здесь не очень давно, приехала сразу после Грантов. Я всегда думала, что она…

Старая леди Кармайкл осеклась. Рот ее приоткрылся, глаза выпучились. Подавшись вперед, она резко ударила Пуаро по костяшкам пальцев ножом для разрезания бумаги, который держала в руке, и, не обратив внимания на то, что тот скривился от боли, возбужденно воскликнула:

– Ну конечно! Так вот почему вы здесь! Вы, противный обманщик, я настаиваю, чтобы вы мне все об этом рассказали!

– Но о чем я должен вам рассказать?

Леди Кармайкл еще раз попыталась игриво ударить его, но Пуаро ловко увернулся.

– Не будьте устрицей, Эркюль Пуаро! Я вижу, как дрожат ваши усы. Конечно, именно преступление привело вас сюда, и вы бессовестно у меня все выпытываете!.. Так, посмотрим, может ли это быть убийство… Кто умер в последнее время? Только старая Луиза Гилмор, а ей было восемьдесят пять лет, и она страдала водянкой. Это не может быть она. Бедный Лео Ставертон сломал шею на охоте и весь закован в гипс, – это не может быть он. Возможно, это не убийство. Как жаль! Не могу вспомнить никакой особенной кражи драгоценностей в последнее время… Может быть, вы просто выслеживаете преступника… Это Берил Ларкин? Неужели она отравила мужа? Возможно, именно угрызения совести делают ее такой уклончивой.

– Мадам, мадам, – воскликнул сыщик. – Вы слишком торопитесь!

– Чепуха. Вы что-то задумали, Эркюль Пуаро.

– Вы знакомы с античной литературой, мадам?

– Какое отношение имеет к этому античная литература?

– А вот какое. Я следую примеру моего великого предшественника, Геракла. Одним из его подвигов было укрощение диких коней Диомеда.

– Не говорите мне, что вы приехали сюда, чтобы дрессировать коней – в вашем возрасте и в лаковых туфлях! Глядя на вас, я не верю, что вы когда-либо сидели на коне.

– Кони, мадам, – символ. Это были дикие кони, поедающие плоть человека.

– Как нехорошо с их стороны… Я всегда считала, что эти древние греки и римляне были очень неприятными людьми. Не могу понять, почему священники так любят приводить цитаты из древнегреческой и древнеримской литературы. Во-первых, непонятно, что они имеют в виду, и мне всегда кажется, что все сюжеты этих произведений совершенно не подходят священнослужителям. Столько инцеста, и все эти статуи без одежды… лично мне все равно, но вы же знаете священнослужителей – они огорчаются, если девушки приходят в церковь, не надев чулок… Постойте, о чем я говорила?

– Я точно не знаю.

– Полагаю, негодник, вы просто не хотите сказать мне, убила ли миссис Ларкин своего мужа. Или, может быть, Энтони Хокер – это тот самый убийца из Брайтона?

Она с надеждой смотрела на него, но Эркюль Пуаро остался невозмутимым.

– Возможно, речь идет о подделке документов, – размышляла леди Кармайкл. – Я ведь видела миссис Ларкин в банке недавно утром, и она только что получила по чеку пятьдесят фунтов; мне тогда показалось, что это слишком большая сумма, чтобы иметь ее наличными… Ох, нет, все наоборот: если б она его подделала, она бы им расплатилась, да? Эркюль Пуаро, если вы будете сидеть тут, как сыч, и ничего не говорить, я в вас чем-нибудь запущу.

– Вы должны проявить немного терпения, – ответил Пуаро.

IV

Эшли-лодж, жилище генерала Гранта, нельзя было назвать большим домом. Оно стояло на склоне холма, имело хорошие конюшни и заросший, запущенный сад.

Внутри Эшли-лодж представлял собой дом, который агент по продаже недвижимости назвал бы «полностью меблированным». Будды со скрещенными ногами злобно смотрели вниз из удобных ниш, бронзовые подносы из Бенареса и столы загромождали весь пол. Шеренги слонов украшали каминные полки, а стены – изделия из меди. В центре этого англо-индийского дома восседал в большом потрепанном кресле генерал Грант, положив забинтованную ногу на другое кресло.

– Подагра, – объяснил он. – Когда-нибудь страдали подагрой, мистер… э… Пуаро? Очень портит характер человека. И всё из-за моего отца. Он всю жизнь пил портвейн – как и мой дед. На мне это отразилось вдвойне. Хотите выпить? Позвоните в звонок, пожалуйста, вызовите моего парня.

Явился слуга в тюрбане. Генерал Грант назвал его Абдулом и приказал принести виски с содовой. Когда его принесли, он налил такую щедрую порцию, что Пуаро вынужден был запротестовать.

– Боюсь, я не смогу составить вам компанию, мистер Пуаро. – Глаза генерала смотрели страдальчески. – Мой доктор говорит, что это для меня яд и я не должен прикасаться к нему. Ни секунды не верю, что он в этом разбирается. Они невежды, эти врачи. Портят человеку жизнь. Им нравится лишать человека нормальной еды и питья и сажать его на какую-то диетическую пакость типа рыбы на пару́. Рыба на пару – фу!

В порыве негодования генерал неосторожно дернул больной ногой и издал вопль от вызванной этим движением боли. Но тут же извинился.

– Как медведь с больной головой, вот кто я сейчас. Мои девочки держатся от меня подальше, когда у меня приступ подагры. И я их не виню. Вы познакомились с одной из них, как я слышал…

– Я имел такое удовольствие. У вас несколько дочерей, не так ли?

– Четыре, – мрачно ответил генерал. – И среди них ни одного мальчика. Четыре девчонки, черт возьми… В наше время это большая забота.

– Они все очаровательны, я слышал?

– Да, довольно приятные. Имейте в виду, я никогда не знаю, что они затевают. В наше время невозможно контролировать девушек. Свободные времена, слишком много распущенности повсюду… Что может поделать мужчина? Не могу же я их запереть, правда?

– Они пользуются популярностью в этих краях, как я понял.

– Некоторые старые кошки их не любят, – сказал генерал Грант. – Здесь много молодящихся старух. Мужчина должен быть осторожным. Одна из этих голубоглазых вдовушек чуть не подцепила меня. Приходила сюда и мурлыкала, как котенок. «Бедный генерал Грант, вы, наверное, прожили такую интересную жизнь…» – Он подмигнул и прижал палец к носу. – Немного слишком очевидно, мистер Пуаро. О, ну в целом эта часть света не так уж плоха. Слишком много активности и шума, на мой вкус. Мне нравилась деревня, когда она была деревней, без всех этих автомобильных гонок и джаза и этого вечно гремящего радио. Я у себя такого не позволю, и девочки это знают. Мужчина имеет право на покой в своем собственном доме.

Пуаро мягко подвел разговор к Энтони Хокеру.

– Хокер? Хокер… Не знаю такого. Нет, знаю. Неприятный на вид парень, у него слишком близко посаженные глаза. Никогда не доверял человеку, который не смотрит тебе в лицо.

– Он друг вашей дочери Шилы, не так ли?

– Шилы? Я этого не знал. Девочки никогда мне ничего не рассказывают. – Кустистые брови сошлись на переносице, пронзительные голубые глаза на красном лице посмотрели прямо в глаза гостя. – Послушайте, мистер Пуаро, что все это значит? Не хотите рассказать мне, о чем вы хотели поговорить со мной?

Пуаро медленно произнес:

– Это сложно объяснить, я и сам почти ничего не знаю. Скажу только вот что: у вашей дочери Шилы – а может быть, у всех ваших дочерей – появились нежелательные друзья.

– Связались с дурной компанией, да? Я немного боялся этого. Время от времени я слышал кое-что об этом… – Он жалобно посмотрел на сыщика: – Но что мне делать, мистер Пуаро? Что мне делать?

Тот озадаченно покачал головой.

– Что плохого в компании, с которой они водятся? – продолжил хозяин дома.

Пуаро ответил вопросом на вопрос:

– Вы замечали, генерал Грант, что у одной из ваших дочерей легко меняется настроение: она то становится возбужденной, то впадает в депрессию, нервничает, у нее портится настроение…

– Будь я проклят, сэр, вы говорите, как медик. Нет, я не замечал ничего подобного.

– Это хорошо, – серьезно сказал Пуаро.

– Что все это значит, черт побери?

– Наркотики!

– ЧТО?!

Это слово было похоже на рык.

– Была предпринята попытка, – сказал Пуаро, – превратить вашу дочь Шилу в наркоманку. Привычка к кокаину формируется очень быстро, достаточно одной или двух недель. Когда возникает привычка, наркоман готов платить любые деньги, делать что угодно, лишь бы достать следующую порцию наркотика. Вы понимаете, какая богатая добыча ждет человека, торгующего наркотиками?

Он молча слушал гневные проклятия, слетающие с губ старика вместе с брызгами слюны. Затем, когда огонь утих, после очередного описания того, что именно он, генерал, сделает с этим сукиным сыном, когда доберется до него, Эркюль Пуаро сказал:

– Сначала, как говорит ваша восхитительная миссис Битон, нужно поймать зайца. Когда мы поймаем нашего торговца наркотиками, я отдам его вам – с величайшим удовольствием, генерал.

Он встал, наткнулся на покрытый резьбой маленький столик, удержал равновесие, ухватившись за хозяина дома, и тихо сказал:

– Тысяча извинений, и я умоляю вас, генерал, – понимаете, умоляю, – ничего не говорить обо всем этом вашим дочерям.

– Что? Я добуду у них правду, именно это я и сделаю!

– Это именно то, чего вы не добьетесь. Вы получите только ложь.

– Но, черт побери, сэр…

– Я уверяю вас, генерал Грант, вы должны держать язык за зубами. Это жизненно необходимо – понимаете? Необходимо!

– Ну тогда поступайте как знаете, – прорычал старый солдат.

Он уступил, но не был убежден.

Эркюль Пуаро осторожно пробрался среди медных бенаресских изделий и вышел.

V

Комната миссис Ларкин была полна народу.

Сама миссис Ларкин смешивала коктейли у приставного столика. Это была высокая женщина со светло-рыжими волосами, собранными в узел на затылке. У нее были зеленовато-серые глаза с большими черными зрачками. Двигалась она легко, с какой-то зловещей грацией. Только при ближайшем рассмотрении можно было заметить морщинки в уголках ее глаз и заподозрить, что она на десять лет старше, чем выглядит.

Эркюля Пуаро привела сюда энергичная пожилая женщина, подруга леди Кармайкл. Ему вручили коктейль и велели отнести его девушке, сидящей у окна. Эта девушка была маленькой и светловолосой, с розово-белым лицом, подозрительно похожая на ангела. Ее глаза, как сразу заметил Эркюль Пуаро, смотрели настороженно и подозрительно.

– За ваше доброе здравие, мадемуазель, – сказал он.

Она кивнула и выпила. Потом вдруг сказала:

– Вы знаете мою сестру.

– Вашу сестру?.. А, вы – одна из сестер Грант?

– Да, я Пэм Грант.

– А где сегодня ваша сестра?

– Уехала на охоту. Скоро должна вернуться.

– Я встречал вашу сестру в Лондоне.

– Я знаю.

– Она вам рассказала?

Пэм Грант, кивнув, резко спросила:

– Шила попала в беду?

– Значит, она вам не все рассказала?

Девушка покачала головой.

– Тони Хокер был там?

Не успел Пуаро ответить, как дверь открылась и вошли Хокер с Шилой Грант. Они были одеты в охотничьи костюмы, а у Шилы на щеке виднелась полоска грязи.

– Привет, люди, мы зашли выпить. Фляжка Тони пуста.

– Стоит только вспомнить об ангеле… – пробормотал Пуаро.

– О дьяволе, хотите вы сказать, – возразила Пэм Грант.

– Неужели это так? – резко спросил Пуаро.

Вперед вышла Берил Ларкин:

– Вот и вы, Тони. Расскажите мне об охоте. Вы прочесали рощу Гелерта?

Она ловко увела его к дивану у камина. Пуаро увидел, как он успел оглянуться на Шилу.

Последняя увидела сыщика. На мгновение она заколебалась, потом подошла к сидящей у окна паре и резко произнесла:

– Значит, это вы приезжали вчера к нам?

– Вам сказал отец?

Она покачала головой:

– Абдул вас описал. Я… догадалась.

– Вы приходили к отцу? – воскликнула Пэм.

– А, да, – ответил Пуаро. – У нас есть общие друзья.

– Я этому не верю.

– Чему вы не верите? Тому, что у нас с вашим отцом могут быть общие друзья?

Девушка кивнула.

– Не говорите глупости. Я хотела сказать, что не это было причиной вашего визита. – Она повернулась к сестре: – Почему ты молчишь, Шила?

Та вздрогнула и спросила:

– Это… это никак не связано с Тони Хокером?

– Почему это должно быть связано с ним? – спросил Пуаро.

Шила вспыхнула и вернулась в противоположный конец комнаты к остальным.

Пэм с неожиданной горячностью, но тихим голосом, произнесла:

– Мне не нравится Тони Хокер. В нем есть нечто зловещее, и в ней тоже, я имею в виду миссис Ларкин. Посмотрите на них.

Пуаро проследил за ее взглядом. Голова Хокера склонилась к голове хозяйки. Казалось, он ее утешает. В это мгновение она повысила голос:

– …но я не могу ждать. Мне это нужно сейчас!

Пуаро с легкой улыбкой заметил:

– Женщины… они всегда хотят получить все сейчас, не правда ли?

Но Пэм Грант не ответила. Она опустила голову, пальцы ее нервно комкали твидовую юбку.

– Вы принадлежите к совсем другому типу, чем ваша сестра, мадемуазель… – произнес Пуаро, поддерживая беседу.

Она вскинула голову – банальность вывела ее из себя.

– Месье Пуаро, что за вещество Тони дает Шиле? Что делает ее… другой?

Он посмотрел прямо ей в лицо и спросил:

– Вы когда-нибудь принимали кокаин, мисс Грант?

Она покачала головой:

– О нет!.. Значит, это он? Кокаин? Но ведь это очень опасно?

– Что опасно? – спросила Шила Грант, подойдя к ним со свежим напитком в руке.

– Мы говорим о последствиях приема наркотиков, – ответил Пуаро. – О медленной смерти разума и души, уничтожении всего хорошего и правильного в человеке.

Шила Грант затаила дыхание. Бокал в ее руке дрогнул, и жидкость пролилась на пол.

– Доктор Стоддарт, – продолжил Пуаро, – по-моему, ясно объяснил вам, что именно влечет за собой эта смерть при жизни. В это так легко втянуться – и так трудно от этого избавиться… Человек, который намеренно извлекает выгоду из деградации и несчастья других людей, – это вампир, питающийся плотью и кровью.

Он отвернулся в сторону. И услышал, как за его спиной Пэм Грант сказала:

– Шила!

Потом он уловил шепот, слабый шепот Шилы Грант. Тот был таким тихим, что он едва его расслышал:

– Фляжка…

Эркюль Пуаро попрощался с миссис Ларкин и вышел в прихожую. Там на столе лежала охотничья фляжка рядом с кнутом и шляпой. Пуаро взял ее. На ней стояли инициалы «Э.Х.».

– «Фляжка Тони пуста», – пробормотал сыщик себе под нос.

Он осторожно встряхнул ее. Жидкость внутри не булькала. Он отвинтил крышку.

Фляжка Тони Хокера не была пустой. Она была полной – белого порошка…

VI

Эркюль Пуаро стоял на террасе дома леди Кармайкл и уговаривал девушку:

– Вы очень молоды, мадемуазель. Я убежден, что вы не понимали, до конца не понимали, что делаете вы и ваши сестры. Вы питались человеческой плотью, подобно кобылицам Диомеда.

Шила содрогнулась и всхлипнула.

– Звучит ужасно, если выразить это такими словами, – ответила она. – И все же это правда! Я не понимала этого до того вечера в Лондоне, когда доктор Стоддарт поговорил со мной. Он говорил так серьезно, так искренне… Тогда я поняла, как ужасно то, что я делаю… До этого я думала, что это… о, как выпивка после часа запрета, что-то такое, за что люди готовы платить, а не что-то очень значительное!

– А теперь? – спросил Пуаро.

– Я сделаю все, что вы говорите, – ответила Шила Грант. – Я… я поговорю с остальными, – прибавила она. – Наверное, доктор Стоддарт больше никогда не захочет со мной разговаривать…

– Напротив, – возразил сыщик. – И доктор Стоддарт, и я готовы помочь вам всем, что в наших силах, чтобы вы начали новую жизнь. Вы можете нам доверять. Но следует сделать одну вещь. Есть один человек, которого нужно уничтожить, полностью уничтожить, и только вы и ваши сестры можете это сделать. Именно ваши показания помогут его осудить.

– Вы имеете в виду нашего отца?

– Не вашего отца, мадемуазель. Разве я не говорил вам, что Эркюль Пуаро все знает? Вашу фотографию легко узнали в официальных органах. Вы – Шила Келли, постоянно занимались кражами в магазинах, вас несколько лет назад посадили в исправительное заведение. Когда вы вышли из заключения, к вам обратился человек, называющий себя генералом Грантом, и предложил эту работу – работу «дочери». Он обещал много денег, много веселья и развлечений. А все, что вам придется делать, это познакомить с «веществом» ваших друзей, делая вид, будто вам его дал кто-то другой. Ваши «сестры» участвовали в этом деле, как и вы.

Помолчав, он продолжил:

– Ну же, мадемуазель, этого человека необходимо остановить и осудить. После этого…

– Да, что будет после?

Пуаро кашлянул и ответил с улыбкой:

– Вы посвятите себя службе Богам…

VII

Майкл Стоддарт с изумлением смотрел на Пуаро:

– Генерал Грант? Генерал Грант?

– Вот именно, mon cher. Всю обстановку можно назвать «фальшивкой». Будды, медь из Бенареса, слуга-индус… И подагра тоже! Это устарело, подагра. Только очень старые джентльмены болеют ею, и уж никак не отцы молодых девятнадцатилетних девушек… Более того, я в этом точно убедился. Выходя из комнаты, я схватился за его больную ногу. Этот джентльмен был так взволнован тем, что я ему сказал, что даже не заметил этого. О да, он совершенно фальшивый, этот генерал! Все равно это очень остроумная идея. Английский генерал в отставке после службы в Индии, широко известный комический персонаж, страдающий от печени и вздорного характера, он не обосновался среди таких же отставных офицеров – о нет, он выбрал окружение, слишком дорогое для обычного отставника. Здесь полно богатых людей, людей из Лондона – отличное поле для сбыта товара. И кто заподозрит четырех хорошеньких, веселых девушек? Если что-то выйдет наружу, их сочтут жертвами, можно не сомневаться!

– В чем заключалась ваша идея, когда вы отправились навестить старого дьявола? Вы хотели его напугать?

– Да. Я хотел посмотреть, что произойдет. Мне не пришлось долго ждать. Девушкам был отдан приказ. Энтони Хокер – в действительности одна из их жертв – должен был стать козлом отпущения, а Шила – рассказать мне о фляжке в прихожей. Она никак не могла заставить себя это сделать, но вторая девушка сердито прикрикнула на нее: «Шила!», и та, хоть и заикаясь, произнесла свои слова.

Майкл Стоддарт встал и зашагал взад и вперед.

– Знаете, я не собираюсь терять из виду эту девушку, – сказал он. – У меня есть довольно обоснованная теория насчет криминальных наклонностей подростков. Если вы рассмотрите их домашнюю жизнь, то почти всегда найдете…

– Mon cher, – прервал его Пуаро, – я питаю глубокое уважение к вашей науке. И не сомневаюсь, что ваши теории прекрасно сработают в отношении мисс Шилы Келли.

– И других тоже.

– Возможно, и других. Это возможно. Единственное, в чем я уверен, это в малышке Шиле. Вы ее укротите, никаких сомнений! По правде говоря, она уже и так ест из ваших рук…

Покраснев, Майкл Стоддарт произнес:

– Какую чепуху вы несете, Пуаро.

Подвиг девятый

Пояс Ипполиты

I

Нет последствий без причины, как любит говорит Эркюль Пуаро, – впрочем, не слишком оригинально. И прибавляет, что яснее всего это проявилось в деле с похищением Рубенса.

Он никогда не проявлял большого интереса к Рубенсу. Во-первых, тот не принадлежит к числу художников, которые восхищают Эркюля Пуаро, и потом, обстоятельства этого похищения были совершенно обычными. Он взялся за это дело, чтобы сделать одолжение Александру Симпсону, который считался его другом, – и по собственным личным причинам, имеющим некоторое отношение к античной литературе!

После этого похищения Александр Симпсон послал за Пуаро и выложил ему все свои горести. Этот Рубенс был недавним открытием, до этого не известным шедевром, но в его подлинности не было никаких сомнений. Полотно выставили в галерее Симпсона – и похитили среди бела дня. Это произошло в то время, когда безработные в качестве протеста ложились на уличных перекрестках и проникали в «Ритц». Небольшая их группа вошла в галерею Симпсона и улеглась там с лозунгом «Искусство – это роскошь. Накормите голодных». Послали за полицейскими, все столпились вокруг, охваченные нетерпеливым любопытством, и только после того, как демонстрантов насильно увели представители закона, заметили, что нового Рубенса аккуратно вырезали из рамы и тоже увели!

– Понимаете, – объяснил мистер Симпсон, – это была маленькая картина. Человек мог взять ее под мышку и выйти, пока все смотрели на этих несчастных безработных идиотов.

Этим людям, как оказалось, заплатили за их невинное участие в ограблении. Они должны были устроить свою демонстрацию в галерее Симпсона. Но они ничего не знали о цели этой акции, пока все не закончилось.

Эркюль Пуаро считал, что это был забавный трюк, но не понимал, что сам он может сделать. Расследование обычной кражи, сказал сыщик, вполне можно доверить полиции.

– Послушайте меня, Пуаро, – возразил Александр Симпсон. – Я знаю, кто украл эту картину и куда она отправится.

По мнению владельца галереи, ее украла шайка международных мошенников по поручению определенного миллионера, который не гнушался приобретением произведений искусства по удивительно низким ценам – и не задавал никаких вопросов! Картину, сказал Симпсон, контрабандой вывезут во Францию, где она станет собственностью миллионера. Полиция Англии и Франции предупреждена, но тем не менее, считал Симпсон, они потерпят неудачу.

– А когда она перейдет в собственность этого грязного пса, положение станет еще более сложным. К богатым людям приходится относиться с уважением. Тут-то вы и вступите в игру. Положение будет деликатным. И вы как раз тот человек, который с ним справится.

В конце концов Пуаро был вынужден согласиться выполнить это поручение, хоть и без энтузиазма. Он согласился немедленно выехать во Францию. Его не слишком интересовало его приключение, но благодаря ему он познакомился с делом о пропавшей школьнице, которое его очень заинтересовало.

Впервые он услышал о нем от старшего инспектора Джеппа, который зашел попрощаться с ним в тот момент, когда Пуаро выражал одобрение тем, как камердинер уложил его чемодан.

– Ха, – произнес Джепп. – Собираетесь во Францию, не так ли?

– Mon cher, – ответил Пуаро, – вы в Скотланд-Ярде невероятно хорошо информированы.

– У нас есть свои шпионы, – смеясь, сказал Джепп. – Симпсон нанял вас на поиски этого Рубенса. Кажется, он нам не доверяет. Ну, это не имеет значения, но я хочу, чтобы вы сделали нечто совсем другое. Так как вы все равно едете в Париж, я подумал, что вы могли бы убить сразу двух зайцев. Детектив-инспектор Хирн находится там и работает вместе с французишками. Вы знаете Хирна? Добрый малый, но ему, возможно, не хватает воображения. Я хотел бы услышать ваше мнение об этом деле.

– О каком деле вы говорите?

– Пропала девочка. Об этом будет в газетах сегодня вечером. Похоже, ее похитили. Дочь каноника из Кранчестера. Кинг, ее зовут Уинни Кинг.

Далее он рассказал, что Уинни ехала в Париж, дабы поступить в высококлассное элитное заведение для английских и американских девочек, школу мисс Поуп. Уинни выехала из Кранчестера ранним поездом. В Лондоне ее встретила сотрудница компании «Старшие сестры Лтд.», которая берет на себя сопровождение девочек с одной станции на другую. Она доставила ее на вокзал Виктория и передала мисс Бершо, помощнице мисс Поуп, а затем Уинни, вместе с другими восемнадцатью девочками, выехала на поезде, который привез их на пароход. Девятнадцать девочек пересекли пролив, прошли таможню в Кале, сели на парижский поезд, пообедали в вагоне-ресторане. Но когда при подъезде к Парижу мисс Бершо сосчитала их по головам, она обнаружила всего восемнадцать девочек!

– Ага, – кивнул Пуаро. – Поезд где-нибудь останавливался?

– Он останавливался в Амьене, но в то время девочки были в вагоне-ресторане, и все уверенно утверждают, что Уинни была с ними. Они потеряли ее, так сказать, на обратном пути в свой вагон. То есть она не вошла в свое купе вместе с остальными пятью девочками, которые ехали в нем. Те не заподозрили ничего плохого – просто подумали, что она зашла в одно из двух других купе.

Пуаро снова кивнул.

– Значит, в последний раз ее видели… где именно?

– Примерно через десять минут после того, как поезд отправился из Амьена. – Джепп скромно кашлянул. – В последний раз ее видели… э-э… входящей в туалет.

– Вполне естественно, – пробормотал Пуаро. И прибавил: – Больше ничего?

– Да, еще одно. – Лицо Джеппа было мрачным. – Ее шляпку нашли у железнодорожного полотна, примерно в четырнадцати милях от Амьена.

– Но тело не нашли?

– Тело не нашли.

– А вы сами что думаете? – спросил Пуаро.

– Трудно понять, что думать! Так как нет никаких следов ее тела, она не могла выпасть из поезда.

– А поезд хоть раз останавливался после отъезда из Амьена?

– Нет. Один раз он замедлил ход, но не останавливался, и я сомневаюсь, что скорость упала настолько, чтобы кто-то мог спрыгнуть с поезда и остаться целым. Вы думаете, что девочка запаниковала и попыталась сбежать? Конечно, начался ее первый семестр, и она могла заскучать по дому, это правда, но все равно ей было пятнадцать с половиной лет – это разумный возраст, – и она всю дорогу была в очень хорошем настроении, весело болтала и тому подобное…

– Поезд обыскали? – спросил Пуаро.

– О да, они прошли по всему поезду перед тем, как тот прибыл на Северный вокзал. Девочки в поезде не было, это совершенно точно. Она просто исчезла – растаяла в воздухе! – прибавил в отчаянии Джепп. – В этом нет никакого смысла, мусье Пуаро. Просто безумие!

– Что она была за девочка?

– Обычная, нормальная, насколько я могу судить.

– Я спрашиваю, как она выглядела?

– У меня тут есть моментальный снимок… Ее не назовешь будущей красавицей.

Старший инспектор показал снимок Пуаро. На нем была худая девочка с двумя тонкими косичками. Она не позировала для снимка, ее явно застали врасплох. Девочка ела яблоко, губы ее были полуоткрыты, обнажив слегка выступающие вперед зубы со скобкой дантиста. Она носила очки.

– Некрасивый ребенок, – сказал Джепп, – но, с другой стороны, они все в таком возрасте некрасивые! Вчера я был у своего дантиста. Увидел в журнале «Скетч» снимок Марсии Гонт, красавицы этого сезона. Я-то помню ее в пятнадцать лет, когда приезжал в Касл по делу об ограблении. Вся в веснушках, неуклюжая, зубы торчат, волосы висят как пакля… Они становятся красавицами за одну ночь; не знаю, как они это делают! Это похоже на чудо.

Пуаро улыбнулся.

– Женщины, – сказал он, – это чудесный пол. А что семья девочки? Они рассказали вам что-нибудь полезное?

Джепп покачал головой:

– Ничего, что могло бы помочь. Мать – инвалид. Бедный старик каноник Кинг совершенно раздавлен. Он клянется, что девочке очень хотелось поехать в Париж и она с нетерпением ждала этого. Хотела изучать рисование и музыку и тому подобное. Девочки мисс Поуп занимаются Искусством с большой буквы. Как вы, возможно, знаете, это заведение широко известно; много девочек из высшего общества учатся там. Мисс Поуп строгая, настоящий дракон, и очень придирчиво отбирает своих учениц.

Пуаро вздохнул:

– Мне знаком этот тип. А мисс Бершо, которая забирала девочек из Англии?

– Не отличается особенным умом. Она в ужасе – боится, что мисс Поуп скажет, будто это ее вина.

– Не замешан ли в этом деле молодой человек? – задумчиво произнес Пуаро.

Джепп указал на снимок:

– Разве такое на нее похоже?

– Нет, не похоже. Но, несмотря на ее внешность, у нее может быть романтичная душа. Пятнадцать лет – не такая уж и маленькая…

– Да, – согласился Джепп. – Если романтичная душа стала причиной ее исчезновения из поезда, я примусь за чтение дамских романов… – Он с надеждой посмотрел на Пуаро: – У вас не появилось никаких идей, а?

Сыщик медленно покачал головой и сказал:

– Случайно не нашли ее туфли у железнодорожной линии?

– Туфли? Нет. Почему туфли?

– Просто одна идея… – пробормотал Пуаро.

II

Эркюль Пуаро как раз спускался к своему такси, когда зазвонил телефон. Он взял трубку:

– Да?

Голос Джеппа произнес:

– Рад, что застал вас. Все отменяется, старина. Нашел в Ярде записку, когда вернулся. Девочка нашлась. На обочине главной дороги, в пятнадцати милях от Амьена. Она плохо соображает, и от нее не удалось узнать ничего связного; врач говорит, что ее накачали каким-то наркотиком. Тем не менее она в порядке. С ней ничего не случилось.

– Значит, вы не нуждаетесь в моих услугах? – медленно произнес Пуаро.

– Боюсь, что нет! Собственно говоря, прррошу пррррощения, что потррревожил вас.

Джепп рассмеялся над собственным остроумием и дал отбой.

Эркюль Пуаро не рассмеялся. Он медленно опустил трубку на рычаг. Лицо его выражало тревогу.

III

Детектив-инспектор Хирн с любопытством смотрел на Пуаро.

– Я не представлял себе, что вы так этим заинтересуетесь, сэр, – сказал он.

– Старший инспектор Джепп сообщил вам, что я, возможно, проконсультируюсь с вами по этому вопросу?

Хирн кивнул.

– Он сказал, что вы приезжаете по делу и что вы поможете нам с этой головоломкой. Но я не ожидал вас теперь, когда все выяснилось… Я думал, вы заняты собственным делом.

– Мое собственное дело может подождать, – ответил Пуаро. – Именно этот случай интересует меня. Вы назвали его головоломкой – и вы говорите, что дело закрыто. Но, по-видимому, головоломка все еще существует.

– Ну, сэр, мы получили девочку обратно. И она не пострадала. Это главное.

– Но это не решает проблему, как именно вы получили ее обратно, не так ли? Что говорит она сама? Ее осматривал врач. Что он сказал?

– Сказал, что ей дали наркотик. Она до сих пор не пришла в себя после этого. По-видимому, почти ничего не помнит после отъезда из Кранчестера. Все дальнейшие события будто стерты из ее памяти. Врач думает, что у нее могло быть легкое сотрясение мозга. На затылке у девушки синяк. Доктор говорит, что это объяснило бы полную потерю памяти.

– Это очень удобно для… кого-то! – заметил Пуаро.

Инспектор Хирн произнес с сомнением в голосе:

– Вы не думаете, что она притворяется, сэр?

– А вы?

– Нет, я уверен, что не притворяется. Она – милый ребенок, несколько отстающий для своих лет.

– Нет, она не притворяется. – Пуаро покачал головой. – Но я хотел бы знать, как она сошла с поезда. Я хочу знать, кто это устроил – и зачем?

– На вопрос «зачем» я бы ответил, что это была попытка похищения. За нее хотели потребовать выкуп.

– Но не потребовали!

– Испугались, когда поднялся такой шум, и быстро оставили ее на дороге.

– И какой выкуп они могли получить от каноника Кранчестерского собора? – скептически осведомился Пуаро. – Служители англиканской церкви не миллионеры.

– Мое мнение – они запороли это дело, сэр, – весело ответил инспектор.

– А, таково ваше мнение!

Хирн слегка покраснел:

– А какое ваше мнение, сэр?

– Я хочу знать, каким именно чудом она исчезла из этого поезда.

Лицо полицейского помрачнело.

– Это настоящая загадка, правда. Только что она была там, сидела в вагоне-ресторане, болтала с другими девочками… А через пять минут – бац! – исчезла. Это похоже на фокус.

– Вот именно, на фокус! Кто еще находился в вагоне поезда, где мисс Поуп забронировала купе?

Инспектор Хирн кивнул:

– Хороший вопрос, сэр. Это важно. Особенно важно потому, что это был последний вагон поезда; как только все возвращаются из вагона-ресторана, двери между вагонами запирают, действительно запирают, чтобы люди не набивались в вагон-ресторан и не требовали чаю раньше, чем успеют убрать столики после обеда и подготовиться. Уинни Кинг вернулась в вагон вместе с другими девочками, школа забронировала там три купе.

– А кто ехал в других купе вагона?

Хирн вытащил свой блокнот.

– Мисс Джордан и мисс Баттерс – две старые девы средних лет, следовавшие в Швейцарию. С ними всё в порядке, они весьма респектабельные дамы, их хорошо знают в Гемпшире, где они живут. Два французских коммивояжера, один из Лиона, второй из Парижа; оба почтенные пожилые люди. Молодой человек, Джеймс Эллиот, с женой – она броская штучка. У него плохая репутация; полиция подозревает, что он замешан в сомнительных сделках, но Эллиот никогда не занимался похищением людей. Во всяком случае, его купе обыскали и в ручной клади не нашли ничего, что указывало бы на его связь с этим делом. Не вижу, как он мог быть с ним связан. Единственной другой пассажиркой была американская леди, миссис ван Зойдер, едущая в Париж. О ней ничего не известно. На вид ничего подозрительного. Вот и всё.

– И это точно, что поезд не останавливался после того, как выехал из Амьена? – спросил Эркюль Пуаро.

– Абсолютно точно. Один раз он замедлил ход, но не настолько, чтобы можно было спрыгнуть, не рискуя серьезно пострадать или даже погибнуть.

– Вот что делает проблему такой странной и любопытной, – пробормотал сыщик. – Школьница исчезает чудесным образом возле самого Амьена. И появляется ниоткуда возле самого Амьена. Где она была в промежутке?

Инспектор Хирн покачал головой:

– Похоже на безумие, если представить это таким образом… О, между прочим, мне сказали, что вы спрашивали что-то о туфлях – о туфлях девочки. На ней были туфли, когда ее нашли, но на путях действительно обнаружили пару туфель. Их нашел обходчик – и забрал к себе домой, так как они были в хорошем состоянии. Прочные черные прогулочные туфли.

– А! – воскликнул Пуаро, словно обрадовавшись.

– Я не улавливаю значения этих туфель, сэр. Они что-то значат? – с любопытством спросил инспектор Хирн.

– Они подтверждают одну теорию, – ответил Эркюль Пуаро. – Теорию о том, как осуществили этот фокус.

IV

Школа мисс Поуп была расположена в Нейи, как и многие подобные учебные заведения. Глядя снизу на его респектабельный фасад, Эркюль Пуаро внезапно оказался в потоке девочек, выходящих из его дверей.

Он насчитал двадцать пять девочек. Все были одеты в одинаковые темно-синие куртки и юбки и неудобные на вид темно-синие велюровые шляпы, обвитые пурпурными с золотом лентами, которые выбрала мисс Поуп. Их возраст варьировался от четырнадцати до восемнадцати лет; среди них были толстые и худые, светловолосые и темноволосые, неуклюжие и грациозные. За девушками, рядом с одной из младших школьниц, шла седая суетливая женщина, и Пуаро решил, что это мисс Бершо.

Он с минуту постоял, глядя им вслед, затем позвонил в дверь и спросил мисс Поуп.

Мисс Лавиния Поуп очень отличалась от своей заместительницы, мисс Бершо. Она была личностью и внушала благоговение. Мисс Поуп милостиво проявляла снисходительность к родителям, но с явным превосходством относилась к остальному миру, что является очень полезным качеством для директора школы. Ее седые волосы были уложены в отличную прическу, костюм был строгим, но элегантным. Она выглядела компетентной и всеведущей.

Комната, где мисс Поуп приняла Пуаро, принадлежала культурной женщине. Изящная мебель, цветы, фотографии в рамках (некоторые с подписями тех учениц мисс Поуп, которые добились известности, многие из них в парадных одеждах и в перьях). На стенах также висели репродукции мировых шедевров искусства и несколько хороших акварельных этюдов. Весь дом сиял чистотой и до блеска начищенной мебелью. Чувствовалось, что ни одна пылинка не посмеет появиться в подобном святилище.

Мисс Поуп приняла Пуаро с видом человека, чьи суждения редко его подводят.

– Месье Эркюль Пуаро? Мне известно ваше имя, конечно. Полагаю, вы пришли по поводу этого весьма неприятного случая с Уинни Кинг… Очень печальный инцидент.

Мисс Поуп не выглядела огорченной. Она принимала эту катастрофу, как ее и следовало принимать; она проявила компетентность и этим свела его почти до незначительной величины.

– Подобных случаев, – сказала мисс Поуп, – никогда раньше не было. – «И больше никогда не будет!» – казалось, говорил ее вид.

– Девочка учится здесь первый год, не так ли? – спросил Эркюль Пуаро.

– Да.

– Вы предварительно беседовали с Уинни и с ее родителями?

– Это было два года назад. Я жила возле Кранчестера, у епископа, между прочим.

Тон мисс Поуп говорил: «Прошу вас это отметить. Я из тех людей, которые останавливаются у епископов!»

– Находясь там, я познакомилась с каноником и миссис Кинг. Увы, миссис Кинг – инвалид… Тогда я и встретилась с Уинни. Очень хорошо воспитанная девочка, явно имеющая склонность к искусству. Я сказала миссис Кинг, что была бы рада принять ее к себе через год или два, когда она окончит среднюю школу. Мы здесь специализируемся, месье Пуаро, на искусстве и музыке. Девушек водят в оперу, в «Комеди Франсез», они посещают лекции в Лувре. Самые лучшие мастера приходят сюда и учат их музыке, пению и рисованию. Развивать их культуру – вот наша цель.

Тут мисс Поуп внезапно вспомнила, что визитер не является родителем, и резко прибавила:

– Что я могу для вас сделать, месье Пуаро?

– Я был бы рад узнать, каково нынешнее положение Уинни.

– Каноник Кинг приехал в Амьен и собирается забрать Уинни с собой. Самое мудрое, что можно сделать после того, что пришлось пережить девочке. Мы не принимаем болезненных детей, – прибавила она. – У нас нет специальных условий для ухода за инвалидами. Я сказала канонику, что, по моему мнению, лучше забрать ее домой.

– Что, по-вашему, произошло, мисс Поуп? – задал прямой вопрос сыщик.

– Не имею ни малейшего понятия, месье Пуаро. Вся эта история, как мне ее изложили, звучит совершенно невероятно. Я просто не могу себе представить, чтобы моя сотрудница, которая отвечала за девочек, в чем-то провинилась… Разве что, возможно, она могла бы обнаружить отсутствие девочки раньше.

– Вероятно, – спросил Пуаро, – к вам приходили из полиции?

Аристократическая фигурка мисс Поуп слегка вздрогнула. Она ответила холодно:

– Некий месье Лефарж из префектуры заходил ко мне узнать, не могу ли я пролить какой-то свет на ситуацию. Естественно, я не могла этого сделать. Потом он потребовал разрешения осмотреть сундук Уинни, который, конечно, прибыл сюда вместе с чемоданами других девочек. Я сказала ему, что за ним уже прислал другой полицейский; их отделы, как я понимаю, дублируют друг друга. Вскоре после этого мне позвонили по телефону и настаивали, что я отдала им не все вещи Уинни. Я с ними очень резко поговорила. Нельзя позволять официальным лицам давить на себя.

Пуаро глубоко вздохнул:

– У вас смелый характер. Меня это в вас восхищает, мадемуазель. Полагаю, сундук Уинни после доставки распаковали?

Казалось, мисс Поуп пришла в некоторое замешательство.

– Как обычно, – ответила она. – Мы живем строго по правилам. Вещи девочек распаковывают по прибытии, а потом убирают туда, где их будут хранить, по моему распоряжению. Вещи Уинни распаковали вместе с вещами других девочек. Естественно, потом их снова упаковали, и ее сундук был отдан точно таким же, каким его к нам доставили.

– Точно таким же? – спросил Пуаро.

Он подошел к стене.

– Это, разумеется, изображение знаменитого Кранчестерского моста, а вдали виднеется собор?

– Вы совершенно правы, месье Пуаро. Уинни, очевидно, нарисовала его, чтобы сделать мне сюрприз. Рисунок лежал в ее сундуке, завернутый в бумагу с надписью «Мисс Поуп от Уинни». Очень мило со стороны девочки.

– А! – произнес Пуаро. – А что вы о нем думаете – как о рисунке?

Сам он видел много изображений Кранчестерского моста. Этот сюжет каждый год представлялся в Академии, иногда в виде картины маслом, иногда в виде акварели. Сыщик видел хорошие рисунки, посредственные и даже ужасные; но никогда он не видел такого грубого изображения, как на данной картине.

Мисс Поуп снисходительно улыбнулась и сказала:

– Не следует разочаровывать девочек, месье Пуаро. У Уинни, конечно, будет стимул создать лучшую работу.

– Было бы более естественно, не правда ли, если б она нарисовала акварель? – задумчиво произнес Пуаро.

– Да. Я не знала, что она пробует писать маслом.

– А, – произнес Эркюль Пуаро. – Вы позволите мне, мадемуазель?

Он снял картину и отнес ее к окну. Рассмотрел ее, потом поднял глаза и сказал:

– Я хочу попросить вас, мадемуазель, передать мне эту картинку.

– Ну, в самом деле, месье Пуаро…

– Вы же не станете делать вид, будто она вам очень дорога. Эта картинка чудовищна.

– О, у нее нет никакой художественной ценности, я согласна. Но это работа моей ученицы, и…

– Я уверяю вас, мадемуазель, что эта картина недостойна чести висеть на вашей стене.

– Не знаю, почему вы так говорите, месье Пуаро…

– Я вам сейчас это докажу.

Сыщик достал из кармана бутылочку, губку, какие-то тряпочки и сказал:

– Сначала я расскажу вам маленькую историю, мадемуазель. Она напоминает сказку о гадком утенке, превратившемся в лебедя…

Он говорил и одновременно работал. По комнате разлился запах скипидара.

– Вы не слишком часто посещаете театральные представления?

– Нет, это правда; они мне кажутся такими тривиальными…

– Да, они тривиальны, но иногда поучительны. Я видел умный спектакль, где художница волшебным образом меняет свою личность. В одном облике она – звезда кабаре, великолепная и утонченная. А через десять минут превращается в малорослую, анемичную девочку с аденоидами, одетую в спортивную фуфайку. А еще через десять минут становится цыганкой в лохмотьях, которая предсказывает судьбу возле табора.

– Это возможно, конечно, но я не понимаю…

– Но я вам сейчас покажу, как в том поезде провернули такой же фокус. Школьница Уинни, со светлыми косичками, в очках, с уродующей ее зубной пластинкой, идет в туалет. Через четверть часа она появляется в облике «броской девицы», как выражается детектив-инспектор Хирн. Прозрачные шелковые чулки, туфли на высоких каблуках, норковое манто скрывает школьную форму, на ее кудрях так называемая шляпка – вызывающий кусочек бархата, а лицо – о да, лицо… Румяна, помада, пудра, тушь для ресниц! Каково настоящее лицо этой быстро меняющейся актрисы? Наверное, одному Господу Богу это известно! Но вы, мадемуазель, вы сами часто видели, как неуклюжая школьница чудесным образом превращается в красивую и ухоженную дебютантку.

Мисс Поуп ахнула:

– Вы хотите сказать, что Уинни Кинг загримировалась под…

– Не Уинни Кинг, нет. Уинни похитили еще в Лондоне. Наша быстро меняющаяся актриса заняла ее место. Мисс Бершо никогда не видела Уинни Кинг; как она могла знать, что школьница с косичками и скобкой на зубах – это не Уинни Кинг? Пока все идет хорошо, но самозванка не может позволить себе явиться сюда, так как вы были знакомы с настоящей Уинни. Поэтому она исчезает в туалете и – бац! – выходит оттуда женой человека по имени Джим Эллиот, в чей паспорт вписана жена! Светлые косички, очки, грубая пластинка на зубах, хлопчатобумажные чулки – все это можно спрятать в укромном месте. Но от грубых, неизящных туфель и шляпки – этой жесткой английской шляпки – приходится как-то избавиться, и они летят в окно. Позже настоящую Уинни перевозят через пролив – никто не ищет больную, одурманенную девочку, которую везут из Англии во Францию, – и тихо высаживают на обочине шоссе. Если ее все время пичкали скополамином, она очень мало помнит о том, что произошло.

Мисс Поуп во все глаза смотрела на Пуаро.

– Но зачем? Какова причина такого бессмысленного маскарада? – спросила она.

– Багаж Уинни! – серьезно ответил Пуаро. – Эти люди хотели переправить контрабандой из Англии во Францию кое-какую вещь, ту, что искали все таможенники, – краденый товар. Но какое место может быть более безопасным, чем сундук школьницы? Вас все знают, мисс Поуп, ваше учебное заведение пользуется заслуженной известностью. На Северном вокзале сундуки мадемуазель маленьких пансионерок пропускают одним грузом. Это же широко известная школа мисс Поуп! А потом, после похищения, что может быть естественнее, чем послать за багажом девочки якобы представителя префектуры?

Эркюль Пуаро улыбнулся:

– Но, к счастью, в школе принято распаковывать сундуки по прибытии, и ваш подарок от Уинни вынули, – только это был не тот подарок, который Уинни уложила в Кранчестере.

Он подошел к ней.

– Вы отдали эту картину мне. Теперь смотрите: вы должны признать, что она не подходит для вашей школы для избранных.

Он протянул ей полотно. Словно по волшебству, Кранчестерский мост исчез. Вместо него на нем появилась античная сцена в темных, тусклых тонах.

– «Пояс Ипполиты», – тихо произнес Пуаро. – Ипполита отдает свой пояс Гераклу. Картина Рубенса. Великое произведение искусства – но все равно не вполне подходящее для вашей гостиной.

Мисс Поуп слегка покраснела.

Рука Ипполиты лежала на поясе – больше на ней ничего не было… У Геракла на одно плечо была небрежно наброшена шкура льва. Плоть Рубенса – богатая, чувственная плоть…

Мисс Поуп произнесла, взяв себя в руки:

– Прекрасное произведение искусства… И все равно, как вы говорите, следует принимать во внимание чувства родителей. У некоторых из них довольно ограниченные взгляды… если вы меня понимаете…

V

Как раз когда Пуаро выходил из дома, на него напали. Его окружила, взяла в кольцо толпа девочек, толстых, худых, темноволосых и светленьких.

– Mon Dieu! – пробормотал он. – Прямо нападение амазонок!

Высокая светловолосая девочка крикнула:

– Прошел слух…

Они подошли еще ближе. Эркюль Пуаро попал в окружение. Он исчез в море юных, энергичных женщин.

Двадцать пять звонких голосов разного тембра твердили одну и ту же примечательную фразу:

– Месье Пуаро, пожалуйста, распишитесь в моем альбоме для автографов!

Подвиг десятый

Стадо Гериона

I

– Мне так неловко, что я явилась без приглашения, месье Пуаро…

Мисс Эйми Карнаби лихорадочно сжала в руках сумочку и подалась вперед, с тревогой заглядывая в лицо сыщика. Как обычно, она говорила, слегка задыхаясь.

Эркюль Пуаро приподнял брови.

– Вы ведь меня помните? – с беспокойством спросила она.

В глазах Эркюля Пуаро что-то блеснуло.

– Я помню вас как одну из самых успешных преступниц, которых я когда-либо встречал, – ответил он.

– О, помилуйте, месье Пуаро, как вы можете так говорить? Вы всегда были так добры ко мне… Мы с Эмили часто говорим о вас, и если видим напечатанную о вас статью в газетах, то сразу же вырезаем ее и вклеиваем в альбом. Что касается Огастеса, то мы научили его новому трюку. Мы говорим: «Умри за Шерлока Холмса, умри за мистера Форчуна[24], умри за сэра Генри Мерривейла[25], а затем – умри за месье Эркюля Пуаро», – и он ложится и лежит, как бревно, совершенно неподвижно, пока мы не произнесем одно слово…

– Я очень рад, – сказал Пуаро. – И как поживает этот милый Огастес?

Мисс Карнаби стиснула руки и рассыпалась в похвалах своему пекинесу:

– О, месье Пуаро, он стал еще умнее. Он понимает все. Знаете, недавно я любовалась младенцем в коляске и вдруг почувствовала, как дернулся поводок. Это Огастес изо всех сил старался перегрызть его. Правда, он умный?

Глаза Пуаро блеснули.

– Мне кажется, – сказал он, – что Огастес разделяет те преступные наклонности, о которых мы только что говорили.

Мисс Карнаби не рассмеялась. Вместо этого ее приятное пухлое личико стало обеспокоенным и грустным.

– Ох, месье Пуаро, я так встревожена… – со вздохом сказала она.

– В чем дело? – с сочувствием спросил сыщик.

– Знаете, месье Пуаро, я боюсь, действительно боюсь, что стала закоренелой преступницей, если можно употребить этот термин. Мне в голову приходят идеи!

– Какого рода идеи?

– Самые необычные. Например, вчера мне в голову пришел очень практичный план ограбления почтовой конторы. А в другой раз – хитроумный способ уклонения от уплаты таможенного сбора… Я уверена, совершенно уверена, что он сработал бы.

– Возможно, – сухо ответил Пуаро. – В этом и заключается опасность ваших идей.

– Это меня тревожит, очень тревожит. Поскольку меня воспитали в строгих принципах, очень неприятно, что у меня возникают такие беззаконные, такие преступные идеи. Беда отчасти в том, как мне кажется, что у меня теперь много свободного времени. Я ушла от леди Хоггин и поступила на работу к пожилой даме, которой я каждый день читаю и пишу письма от ее имени. Работа над письмами заканчивается быстро, и, когда я начинаю ей читать, она тут же засыпает, поэтому я просто сижу там – и моя голова ничем не занята, – а все мы знаем, что дьявол пользуется нашей праздностью.

– Тц, тц, – посочувствовал ей Пуаро.

– Недавно я читала книгу, очень современную, перевод с немецкого языка. Она проливает очень интересный свет на преступные тенденции. Как я поняла, следует сублимировать свои порывы! Именно поэтому я пришла к вам.

– Да?

– Видите ли, месье Пуаро, я думаю, что дело не столько в порочности, сколько в моем стремлении к интересным приключениям! Моя жизнь, к сожалению, была очень однообразной. Та… кампания с пекинесами, как мне иногда кажется, была единственным периодом, когда я по-настоящему жила. Это достойно всяческого порицания, конечно, но, как говорят, не следует поворачиваться спиной к правде. Я пришла к вам, месье Пуаро, поскольку надеялась, что можно… сублимировать этот поиск приключений, направив его, если можно так выразиться, на благое дело.

– Ага, – произнес Пуаро. – Вы предлагаете себя в качестве моего коллеги?

Мисс Карнаби покраснела:

– Это очень самонадеянно с моей стороны, я понимаю, но вы были так добры…

Она замолчала. Ее выцветшие голубые глаза чем-то напоминали умоляющие глаза собаки, которая, вопреки всему, надеется, что ее возьмут на прогулку.

– Это идея, – медленно произнес Пуаро.

– Я, конечно, не отличаюсь большим умом, но хорошо умею притворяться, – объяснила мисс Карнаби. – Мне пришлось научиться этому, иначе я сразу же лишилась бы места компаньонки. И я всегда считала, что умение притворяться глупее, чем ты есть, иногда дает хорошие результаты.

Эркюль Пуаро рассмеялся:

– Вы очаровали меня, мадемуазель.

– Ох, дорогой месье Пуаро, какой вы добрый человек… Так вы даете мне надежду? Случилось так, что я только что получила маленькое наследство, очень маленькое, но его должно хватить, чтобы мы с сестрой могли скромно жить и питаться, так что я не завишу полностью от своего заработка.

– Я должен обдумать, – сказал Пуаро, – где лучше всего применить ваши таланты. Полагаю, у вас самой нет никаких идей?

– Знаете, вы, наверное, умеете читать мысли… В последнее время меня беспокоит одна моя подруга. Я собиралась с вами посоветоваться. Конечно, вы можете сказать, что это всего лишь игра воображения старой девы, что я склонна преувеличивать и видеть коварный замысел в простом совпадении…

– Не думаю, что вы склонны к преувеличениям, мисс Карнаби. Расскажите, что вас беспокоит.

– Ну, у меня есть подруга. Очень близкая подруга, хотя мы с ней в последние годы не часто видимся. Ее зовут Эммелин Клегг. Она вышла замуж за человека, жившего на севере Англии, а несколько лет назад он умер, оставив ее вполне обеспеченной. Она была несчастна и одинока после его смерти, и, я боюсь, в некоторых вопросах она довольно глупая и, возможно, доверчивая женщина. Религия, месье Пуаро, может оказать большую помощь и поддержку, но я имею в виду ортодоксальную религию…

– Вы имеете в виду греческую православную церковь? – спросил Пуаро.

Мисс Карнаби была шокирована.

– О нет, ни в коем случае. Англиканскую церковь. И хоть я не одобряю Римско-католическую церковь, но она, по крайней мере, признана, а методисты и конгрегационалисты – все они сторонники широко известных, уважаемых направлений. Но я говорю об этих странных сектах. Они обладают некоей эмоциональной притягательностью, но иногда у меня возникают серьезные сомнения в том, есть ли в них истинно религиозное чувство.

– Вы думаете, что ваша подруга стала жертвой такой секты?

– Да. О, конечно. «Стадо Пастыря» – так они себя называют. Их центр находится в Девоншире, в очень красивом поместье у моря. Верующие едут туда в поисках так называемого Уединения. Оно продолжается две недели, с религиозными службами и обрядами. И еще там устраивают три больших праздника в год: Начало Пастбища, Расцвет Пастбища и Жатва Пастбища.

– Последнее есть глупость, – заметил Пуаро. – Потому что пастбище не жнут.

– Это все глупость, – горячо сказала мисс Карнаби. – Вся секта собирается вокруг главы этого движения, Великого Пастыря – так его называют. Это некий доктор Андерсен. Очень красивый мужчина, обладающий какой-то магической силой.

– Это значит – он привлекателен для женщин, да?

– Боюсь, так и есть, – вздохнула мисс Карнаби. – Мой отец был очень красивым мужчиной, и иногда это вызывало большую неловкость среди прихожанок. Соперничество в вопросах вышивки облачений, распределения церковных обязанностей…

Она покачала головой, погрузившись в воспоминания.

– А члены «Великого стада» в большинстве своем женщины?

– По крайней мере, три четверти из них, насколько я знаю. Присутствующие среди них мужчины почти все с придурью! Успех движения зависит от женщин и… от тех фондов, которые они поставляют.

– А! – произнес сыщик. – Вот мы и подошли к сути. Если откровенно, вы считаете, что все это вымогательство?

– Если откровенно – да, я так считаю, месье Пуаро. И меня беспокоит еще одно. Случайно я узнала, что моя бедная подруга так увязла в этой религии, что недавно написала завещание, в котором оставила все свое имущество этому движению.

– Ей это предложили? – резко спросил Пуаро.

– Если быть абсолютно честной – нет. Это была полностью ее идея. Великий Пастырь указал ей новый путь в жизни, поэтому все, что у нее есть, должно после ее смерти пойти на Великое Дело. Меня очень беспокоит, что…

– Да, продолжайте.

– Среди последователей было несколько богатых женщин. За последний год умерли три из них, не меньше.

– Завещав все свои деньги секте?

– Да.

– И их родственники не подали протест? Я бы счел вероятным, что они опротестуют завещания.

– Видите ли, месье Пуаро, обычно в этих сборищах участвуют именно одинокие женщины. Люди, у которых нет близких родственников и друзей.

Пуаро задумчиво кивнул. Мисс Карнаби поспешно продолжила:

– Конечно, я не имею права что-либо предполагать. Насколько я смогла выяснить, в их смерти не было ничего подозрительного. Одна, по-моему, заболела пневмонией после гриппа, причиной другой смерти стала язва желудка. Не было никаких подозрительных обстоятельств, если вы меня понимаете, и эти смерти произошли не в Святилище на Зеленых холмах, а в их собственных домах. Я не сомневаюсь, с ними все понятно, но все равно я… ну, мне бы не хотелось, чтобы с Эммелин что-то случилось.

Она сжала руки, ее глаза умоляюще смотрели на Пуаро.

Сам сыщик несколько минут молчал. Когда он заговорил, его голос изменился, став мрачным и низким:

– Прошу вас, дайте мне – или найдите для меня – имена и адреса тех членов секты, которые недавно умерли.

– Да, хорошо, месье Пуаро.

Маленький бельгиец медленно произнес:

– Мадемуазель, я думаю, что вы – женщина большой смелости и решительности. Вы облаете хорошими актерскими способностями. Но захотите ли вы взяться за работу, возможно, связанную с большой опасностью?

– С большим удовольствием, – ответила отважная мисс Карнаби.

– Если риск существует, то он очень велик, – предостерег ее Пуаро. – Вы понимаете: это либо иллюзия, либо нечто серьезное. Чтобы узнать правду, необходимо, чтобы вы сами стали членом «Стада Пастыря». Я предложил бы вам преувеличить размеры вашего наследства, которое вы недавно получили. Вы теперь обеспеченная женщина, без определенной цели в жизни. Вы поспорите с вашей подругой Эммелин насчет этой веры, которую она приняла, заверите ее, что все это чепуха. Она будет стремиться обратить вас в свою веру. Вы позволите уговорить себя поехать в святилище «Зеленые холмы». А там – поддадитесь дару убеждения и магнетическому влиянию доктора Андерсена. Мне кажется, я могу поручить вам эту роль?

Мисс Карнаби скромно улыбнулась и тихо ответила:

– Думаю, я с ней хорошо справлюсь.

II

– Ну, мой друг, что у вас для меня есть?

Старший инспектор Джепп задумчиво посмотрел на маленького человечка, который задал этот вопрос, и грустно ответил:

– Совсем не то, чего мне хотелось бы, Пуаро. Терпеть не могу этих длинноволосых религиозных психопатов. Забивают женщинам мозги всякой ерундой… Но этот парень осторожен. Не за что ухватиться. Все выглядит немного безумным, но безвредным.

– Вы что-нибудь узнали об этом докторе Андерсене?

– Я заглянул в его прошлое. Он был многообещающим химиком, его выгнали из какого-то университета в Германии. Кажется, его мать была еврейкой. Он всегда увлекался изучением восточной мифологии и религий, тратил на это все свободное время и писал всевозможные статьи на эту тему. Некоторые из статей кажутся мне совершенно безумными.

– Значит, он, возможно, искренний фанатик?

– Должен признать, это кажется вполне вероятным.

– Как насчет тех трех имен и адресов, которые я вам дал?

– Там тоже ничего. Мисс Ллойд умерла от бронхопневмонии. Леди Уэстерн умерла от туберкулеза; она болела им уже много лет, еще до того, как встретилась с этими сектантами. Мисс Ли умерла от брюшного тифа – съела какой-то салат где-то на севере Англии. Трое заболели и умерли в собственных домах, а миссис Ллойд умерла в отеле на юге Франции. Что касается этих смертей, ничто не связывает их со «Стадом Пастыря» или со Святилищем Андерсена в Девоншире. Должно быть, это простое совпадение. Всё в полном порядке, как по учебнику.

Эркюль Пуаро вздохнул:

– И все же, mon cher, у меня такое чувство, что это – десятый подвиг Геракла и что доктор Андерсен – то самое чудовище Герион, уничтожить которое входит в мою задачу.

Джепп с тревогой посмотрел на него:

– Послушайте, Пуаро, вы ведь не начитались какой-нибудь странной литературы, а?

Сыщик с достоинством ответил:

– Мои замечания, как всегда, уместны, здравы и точны.

– Вы и сами могли бы основать новую религию, – сказал Джепп, – кредо которой: «Нет никого умнее Эркюля Пуаро, аминь, повторять при каждом удобном случае!»

III

– Здесь царит такой чудесный покой, – проговорила мисс Карнаби, восторженно и тяжело дыша.

– Я тебе об этом говорила, Эйми, – сказала Эммелин Клегг.

Подруги сидели на склоне холма и смотрели на глубокое и прекрасное синее море. Трава были ярко-зеленая, земля и утесы отливали темно-красным. Маленькое поместье под названием «Святилище “Зеленые холмы”» представляло собой выступ площадью примерно в шесть акров. Только узкая полоска земли соединяла его с сушей, так что это был почти остров.

Мисси Клегг сентиментально прошептала:

– Красная земля – земля сияния и обещания, где должна свершиться тройная судьба.

Мисс Карнаби глубоко вздохнула:

– Я думаю, что Пастырь прекрасно изложил все это на службе вчера вечером.

– Подожди вечернего праздника, – сказала ее подруга. – Расцвета Пастбища.

– Я жду его с нетерпением, – сказала мисс Карнаби.

– Это будет для тебя прекрасным духовным опытом, – пообещала Эммелин.

Мисс Карнаби приехала в святилище «Зеленые Холмы» неделю назад. Когда она приехала, ее отношение было таким: «Что значит вся эта чепуха? В самом деле, Эммелин, такая здравомыслящая женщина, как ты… и т. д. и т. п.».

На предварительной беседе с доктором Андерсеном она сознательно ясно дала ему понять свою позицию:

– Я не хочу думать, что приехала сюда с намерением обмануть вас, доктор Андерсен. Мой отец был священником англиканской церкви, и я никогда не колебалась в своей вере. Я не сторонница языческих доктрин.

Крупный мужчина с золотыми волосами улыбнулся ей – очень милой и понимающей улыбкой. Он снисходительно смотрел на пухлую, довольно воинственную фигуру женщины, очень прямо сидящую на стуле.

– Дорогая мисс Карнаби, – сказал он. – Вы подруга миссис Клегг, и мы рады вас принять. И поверьте мне, наши доктрины не языческие. Здесь приветствуются все религии, и все они пользуются уважением в равной степени.

– Этого быть не должно, – ответила несгибаемая дочь покойного преподобного Томаса Карнаби.

Откинувшись на спинку стула, Пастырь произнес своим звучным голосом:

– «В доме Отца Моего обителей много»[26]. Помните об этом, мисс Карнаби.

Когда они вышли от него, Эйми шепнула подруге:

– Он действительно очень красивый мужчина.

– Да, – согласилась миссис Клегг. – И такой чудесно одухотворенный…

Мисс Карнаби согласилась. Это было правдой, она это чувствовала: аура потусторонности, праведности…

Но женщина тут же взяла себя в руки. Она здесь не для того, чтобы стать жертвой обаяния, духовного или нет, «Великого Пастыря». Она вызвала в памяти образ Эркюля Пуаро. Тот показался таким далеким – и странно мирским…

«Эйми, – сказала себе мисс Карнаби. – Возьми себя в руки. Помни, зачем ты здесь…»

Но шли дни, и женщина поймала себя на том, что слишком легко поддается очарованию «Зеленых Холмов». Покой, безыскусность, вкусная, хоть и простая еда, красота обрядов с песнопениями о любви и поклонении, простые, трогательные слова Пастыря, взывающие ко всему самому лучшему и высокому в человеке – здесь исключена всякая борьба и уродливые проявления света. Здесь только Покой и Любовь…

А сегодня вечером состоится большой летний праздник, Праздник Расцвета Пастбища. И на нем ее, Эйми Карнаби, примут в члены сообщества и она станет одной из овец Стада.

Праздник состоялся в белом, сверкающем бетонном здании, который адепты называли Священным Загоном. Здесь собирались посвященные перед самым заходом солнца. Они были одеты в накидки из овечьих шкур и обуты в сандалии. Руки их оставались обнаженными. В центре Загона на возвышении стоял доктор Андерсен. Крупный мужчина с золотистыми волосами и голубыми глазами, со светлой бородой и красивым профилем никогда еще не выглядел таким неотразимым. Он был одет в зеленые одежды и держал в руке пастуший посох из золота.

Он поднял его, и мертвая тишина воцарилась в аудитории.

– Где мои овцы?

Толпа ответила:

– Мы здесь, о Пастырь.

– Наполните ваши сердца радостью и благодарностью. Это Пир Радости.

– Пир Радости, и мы полны радости.

– Для вас больше не будет печали, не будет боли. Только радость во всем!

– Только радость…

– Сколько голов у Пастыря?

– Три головы: голова из золота, голова из серебра, голова из звенящей меди.

– Сколько тел у Овцы?

– Три тела: тело из плоти, тело из порока и тело из света.

– Как вас будут клеймить в Стаде?

– Таинством Крови.

– Вы готовы к этому Таинству?

– Готовы.

– Завяжите глаза и протяните вперед правые руки.

Толпа послушно завязала глаза зелеными шарфиками, выданными для этой цели. Мисс Карнаби, как и остальные, вытянула перед собой руку.

Великий Пастырь пошел вдоль рядов Стада. Послышались слабые вскрики, стоны то ли боли, то ли экстаза.

«Чистое святотатство все это! – сурово сказала про себя мисс Карнаби. – Такую религиозную истерику следует осуждать. Я останусь совершенно спокойной и буду наблюдать за реакцией других. Я не позволю себе увлечься, я не…»

Великий Пастырь подошел к ней. Она почувствовала, как кто-то взял ее руку; потом ее пронзила острая боль, словно от укола иглой. Голос Пастыря прошептал:

– Таинство Крови, которое дарит радость…

Он прошел дальше. Вскоре раздалась команда:

– Развяжите глаза и наслаждайтесь духовными радостями!

Солнце как раз опускалось в море. Мисс Карнаби огляделась вокруг и вместе со всеми остальными медленно вышла из Загона. Внезапно она почувствовала радостное возбуждение. Женщина опустилась на мягкий, поросший травой берег. Как она могла считать себя одинокой, никому не нужной пожилой женщиной? Жизнь прекрасна – и она сама прекрасна! В ее власти думать, мечтать. Нет ничего, чего она не могла бы совершить!

На Эйми нахлынула волна беспричинной радости. Она смотрела на своих подруг по Стаду, и ей казалось, что они внезапно выросли до огромных размеров.

– Словно ходячие деревья… – с благоговением сказала мисс Карнаби самой себе.

Он подняла руку. Это был полный значения жест – с его помощью она могла управлять землей. Цезарь, Наполеон, Гитлер – бедные, жалкие, маленькие люди! Они ничего не знали о том, на что способна она, Эйми Карнаби! Завтра она установит мир во всем мире, международное братство. Больше не должно быть войн, нищеты, болезней. Она, Эйми Карнаби, сотворит Новый Мир.

Но спешить не нужно. Время не имеет границ… Минута проходила за минутой, час сменялся часом… Конечности мисс Карнаби отяжелели, но ее мозг ощущал восхитительную свободу. Он мог по желанию летать по всей Вселенной. Она спала, но даже во сне видела сны: огромные пространства, громадные здания, новый, чудесный мир…

Постепенно этот мир съежился. Мисс Карнаби зевнула и пошевелила онемевшими руками и ногами. Что произошло со вчерашнего дня? Вчера ночью ей приснилось…

Светила луна. При ее свете мисс Карнаби смогла разглядеть цифры на своих наручных часах. К ее изумлению, стрелки показывали без четверти десять. Солнце, как она знала, садится в восемь часов десять минут. Всего час и тридцать пять минут назад? Невозможно. И все-таки…

– Очень необычно, – сказала самой себе мисс Карнаби.

IV

– Вы должны следовать моим инструкциям очень точно, – сказал Эркюль Пуаро. – Вы понимаете?

– О да, месье Пуаро. Можете на меня положиться.

– Вы говорили о своем намерении обогатить этот культ?

– Да, месье Пуаро. Я разговаривала с Пастырем… простите, с самим доктором Андерсеном. Я рассказала ему, очень прочувствованно, каким чудесным откровением все это было, как я пришла для того, чтобы подвергнуть все осмеянию, – и осталась, чтобы верить. Я… в самом деле, мне казалось вполне естественным сказать все это. Доктор Андерсен, знаете ли, обладает большим магнетическим обаянием.

– Я догадываюсь, – сухо ответил Эркюль Пуаро.

– Его поведение крайне убедительно. Ты и в самом деле чувствуешь, что его совершенно не интересуют деньги. «Дайте что сможете, – сказал он со своей чудесной улыбкой. – Если не можете дать ничего, это не имеет значения. Вы все равно из нашего Стада». – «О, доктор Андерсен, – сказала я, – я не настолько бедна. Я только что получила значительную сумму денег от дальней родственницы, и, хотя не могу прикасаться к этим деньгам до завершения всех юридических формальностей, кое-что мне хотелось бы сделать сразу же». Потом я объяснила, что составляю завещание, поскольку хочу оставить все, что имею, Братству. Я объяснила, что у меня нет близких родственников.

– И он милостиво согласился принять этот дар?

– Он отнесся к этому весьма равнодушно. Сказал, что пройдет еще много лет до того, как я уйду в мир иной; он видит, что я создана для долгой и радостной жизни и духовного совершенствования. Он и вправду говорит очень трогательно.

– Да, по-видимому. – Тон Пуаро был сухим. – Вы упомянули о своем здоровье?

– Да, месье Пуаро. Я сказала ему, что болею уже давно и болезнь обострялась неоднократно, но надеюсь, что последний курс лечения в санатории несколько лет назад помог мне вылечиться.

– Отлично!

– Однако я не понимаю, почему должна была жаловаться на легкие, если они у меня совершенно здоровы.

– Уверяю вас, это необходимо. Вы упомянули свою подругу?

– Да. Я рассказала ему – под большим секретом, – что дорогая Эммелин, кроме того состояния, которое осталось ей от мужа, вскоре должна унаследовать еще больше денег от тети, которая очень привязана к ней.

– Хорошо, это должно пока обеспечить миссис Клегг безопасность.

– Ох, месье Пуаро, вы действительно думаете, здесь что-то не так?

– Именно это я и собираюсь выяснить. Вы встречали в Святилище некоего мистера Коула?

– Когда я в последний раз приезжала туда, там был мистер Коул. Очень странный человек. Носит ярко-зеленые шорты и не ест ничего, кроме капусты. Он очень горячий последователь Пастыря.

– Eh bien, все идет хорошо. Примите мои комплименты за ту работу, которую вы проделали. Теперь все готово к Осеннему Празднику.

V

– Мисс Карнаби, можно вас на секунду?

Мистер Коул вцепился в Эйми, его глаза лихорадочно блестели.

– У меня было видение – совершенно необычайное видение. Я просто должен вам о нем рассказать.

Мисс Карнаби вздохнула. Она боялась мистера Коула и его видений. Были моменты, когда Эйми решительно считала этого человека сумасшедшим.

И иногда эти его видения очень ее смущали. Они вызывали в памяти некоторые откровенные места из той очень современной немецкой книги о подсознании, которую она читала перед приездом в Девон.

Мистер Коул заговорил возбужденно; глаза его блестели, губы подергивались:

– Я медитировал, размышлял о Полноте жизни и Высшей радости Единства, как вдруг, понимаете, мои глаза открылись и я увидел…

Мисс Карнаби собралась с силами; она надеялась, что увиденное мистером Коулом будет отличаться от того, что он видел в прошлый раз: то был, очевидно, свадебный обряд древних шумерских бога и богини.

– Я увидел… – мистер Коул наклонился к ней, тяжело дыша, и глаза у него были (да, действительно) совершенно безумные, – пророка Илию, спускающегося с Небес в огненной колеснице.

У мисс Карнаби вырвался вздох облегчения. Илия – это намного лучше, против Илии она не возражала.

– Внизу, – продолжал мистер Коул, – стояли алтари Ваала, сотни алтарей. Голос крикнул мне: «Смотри, запиши и будь свидетелем того, что увидишь…»

Он остановился, и мисс Карнаби вежливо пробормотала:

– Да?

– На этих алтарях лежали жертвы, связанные, беспомощные, в ожидании кинжала. Девственницы, сотни девственниц, юных, прекрасных, обнаженных девственниц…

Мистер Коул облизнул губы, и мисс Карнаби покраснела.

– Потом явились вóроны, вороны Одина, прилетели с Севера. Они встретились с воронами Илии и вместе с ними закружились в небе. Они слетали вниз и выклевывали глаза жертвам, слышались вопли и скрежет зубовный, и Голос воскликнул: «Узрите жертвоприношение, ибо в этот день Иегова и Один заключают кровное братство!» Затем священнослужители набросились на свои жертвы, они подняли кинжалы, они расчленили их тела…

Мисс Карнаби в отчаянии вырвалась от своего мучителя, изо рта которого уже текла слюна в порыве какого-то садистского наслаждения…

– Извините, можно вас на минутку? – поспешно окликнула она Липскома, мужчину, жившего в сторожке, который впускал гостей в «Зеленые Холмы» и который по воле провидения проходил мимо. – Скажите, вы не находили мою брошь? Должно быть, я уронила ее где-то на территории.

Липском, равнодушный к красотам и свету «Зеленых Холмов», проворчал в ответ, что не видел никакой броши. Не его дело ходить и разыскивать потерянные вещи. Он попытался отделаться от мисс Карнаби, но та шла за ним, болтая о броши, пока не оказалась на безопасном расстоянии от разгоряченного мистера Коула.

В этот момент сам Пастырь вышел из Большого загона, и мисс Карнаби, ободренная его благожелательной улыбкой, рискнула высказать ему свое мнение: не думает ли он, что мистер Коул немного… немного…

Пастырь положил ей руку на плечо.

– Вы должны отбросить Страх, – произнес он. – Идеальная Любовь отвергает Страх…

– Но я считаю, что мистер Коул безумен. Эти его видения…

– Пока что, – ответил Пастырь, – он смутно видит сквозь стекло своей плотской природы. Но настанет день, когда он обретет Духовное Зрение – лицом к лицу.

Мисс Карнаби смутилась. Конечно, если выразить это в таких словах… Она решилась высказать меньший протест.

– В самом деле, – сказала женщина. – Почему Липском всегда так ужасно груб?

И снова Учитель улыбнулся своей божественной улыбкой.

– Липском, – сказал он, – верный сторожевой пес. Он грубый – примитивная душа, – но преданный, безгранично преданный.

Пастырь зашагал дальше. Мисс Карнаби увидела, как он подошел к мистеру Коулу, остановился и положил ладонь на его плечо. Она надеялась, что влияние Пастыря изменит размах его последующих видений.

Во всяком случае, оставалась всего неделя до Осеннего праздника.

VI

В день перед праздником мисс Карнаби встретилась с Эркюлем Пуаро в маленькой чайной сонного городка Ньютон-Вудбери. Эйми раскраснелась и запыхалась еще больше обычного. Она глотала чай и крошила пальцами булочку.

Пуаро задал несколько вопросов, на которые мисс Карнаби отвечала односложно. Наконец он спросил:

– Сколько людей будет на празднике?

– Думаю, сто двадцать. Эммелин, конечно, и мистер Коул – он действительно очень странный в последнее время. У него бывают видения. Он описал мне некоторые из них, они очень своеобразные… Я надеюсь, очень надеюсь, что он не безумен. И еще будет довольно много новых членов, почти двадцать человек.

– Хорошо. Вы знаете, что надо делать?

Последовала секундная пауза, а потом мисс Карнаби сказала довольно странным голосом:

– Я знаю, что вы мне говорили, месье Пуаро…

– Très bien![27]

– Но я не сделаю этого, – ясно и четко произнесла Эйми Карнаби.

Эркюль Пуаро смотрел на нее с изумлением. Мисс Карнаби встала. Ее голос звучал громко и истерично:

– Вы послали меня шпионить за доктором Андерсеном. Вы заподозрили его во всевозможных грехах. Но он чудесный человек – Великий Пастырь. Я верю ему всем сердцем! И я больше не собираюсь шпионить для вас, месье Пуаро! Я – одна из овец Пастыря. Он хочет обратиться к миру с новым посланием, и отныне я принадлежу ему телом и душой. И я сама заплачу за свой чай.

И с этими последними словами, несколько разрядившими напряжение, она шваркнула на стол один шиллинг и три пенса и выбежала из чайной.

– Nom d’un nom d’un nom[28], – произнес Эркюль Пуаро.

Официантке пришлось дважды повторить вопрос, пока он не понял, что она принесла ему счет. Сыщик поймал заинтересованный взгляд неприятного на вид человека за соседним столиком, покраснел, заплатил по счету, встал и вышел.

Он лихорадочно соображал.

VII

Снова Овцы, собравшись в Большом загоне, пропели ритуальные вопросы и ответы.

– Вы готовы к Жертвоприношению?

– Готовы.

– Завяжите глаза и протяните вперед правую руку.

Великий Пастырь, величественный в своих зеленых одеждах, двигался вдоль линии ожидающих. Пожиратель капусты, одержимый видениями мистер Коул, стоящий рядом с мисс Карнаби, в экстазе охнул от боли, когда игла пронзила его плоть.

Великий Пастырь остановился возле мисс Карнаби. Его руки прикоснулись к ее предплечью…

– Нет, вы этого не сделаете!

Слова невероятные, беспрецедентные. Борьба, гневный крик. Зеленые повязки с глаз долой – и перед присутствующими предстало невероятное зрелище: Великий Пастырь бился в руках одетого в овечью шкуру мистера Коула, которому помогал еще один адепт.

Профессиональным тоном недавний мистер Коул быстро говорил:

– …и здесь у меня ордер на ваш арест. Должен предупредить вас: все, что вы скажете, может быть использовано против вас как доказательство в суде.

Теперь у входа в Большой загон возникли другие фигуры – фигуры в синих мундирах.

Кто-то крикнул:

– Это полицейские! Они уводят Пастыря! Они арестовали Пастыря!

Все были в шоке, в ужасе… для них Великий Пастырь был мучеником, страдающим, как все великие учителя, от невежества и преследований внешнего мира…

Тем временем детектив-инспектор Коул осторожно упаковывал шприц для подкожных инъекций, выпавший из руки Великого Пастыря.

VIII

– Моя храбрая коллега!

Пуаро тепло пожал руку мисс Карнаби и представил ее старшему инспектору Джеппу.

– Первоклассная работа, мисс Карнаби, – сказал тот. – Мы без вас не справились бы, это факт.

– О боже! – Мисс Карнаби была польщена. – Столь любезно с вашей стороны сказать так… И я боюсь, знаете ли, что мне это доставило большое удовольствие. Волноваться, играть свою роль… Иногда я очень увлекалась. Я действительно чувствовала себя одной из этих глупых женщин.

– Вот этим вы и добились успеха, – сказал Джепп. – Вы были настоящей. Только так и можно было обмануть этого человека! Он очень проницательный негодяй.

Мисс Карнаби повернулась к Пуаро:

– Там, в чайной, момент был ужасным. Я не знала, что делать. Мне пришлось импровизировать.

– Вы были великолепны, – тепло ответил Пуаро. – На мгновение я подумал, что вы – или я – сошли с ума. На какое-то мгновение мне даже показалось, что вы говорите серьезно.

– Это был такой шок, – сказала мисс Карнаби. – Как раз тогда, когда мы разговаривали конфиденциально, я увидела в зеркало, что Липском, который живет в сторожке Святилища, сидит за столом позади меня. Я не знаю, было ли это случайно или он действительно следил за мной. Как я уже говорила, мне пришлось действовать наугад, в меру своих способностей, и верить, что вы поймете.

Пуаро улыбнулся:

– И я понял. Был только один человек, сидящий достаточно близко, чтобы слышать наш разговор, и лишь выйдя из чайной, я договорился, чтобы за ним проследили, когда он уйдет. Этот человек отправился прямо в Святилище – и я понял, что могу положиться на вас и вы меня не подведете. Но я боялся, потому что это увеличивало опасность для вас.

– Опасность была реальной? Что содержалось в шприце?

– Вы объясните или я? – спросил Джепп.

– Мадемуазель, – мрачно сказал Пуаро, – этот мистер Андерсен разработал совершенную систему эксплуатации и убийства – научного убийства. Бóльшую часть жизни он провел, занимаясь бактериологическими исследованиями. Под чужим именем этот доктор основал в Шеффилде химическую лабораторию. Там он готовил культуры различных бацилл. На праздниках мистер Андерсен вводил своим сторонникам маленькие, но достаточные дозы индийской конопли, которая также известна под названием «гашиш». Она вызывает галлюцинации, чувство величия и радостного удовольствия. Это привязывало к нему его последователей. Это и были те «радости духа», которые он им обещал.

– Как удивительно, – сказала мисс Карнаби. – В самом деле, очень необычные ощущения…

Эркюль Пуаро кивнул:

– Это был его обычный прием – доминирующая личность, способность создать массовую истеричность и реакция, вызванная наркотиком. Но он преследовал и другую цель. Одинокие женщины, полные благодарности и энтузиазма, составляли завещания, оставляя все свои деньги Культу. Одна за другой эти женщины умирали. Они умирали в своих собственных домах, и на первый взгляд от естественных причин. Не вдаваясь в технические подробности, я попытаюсь все объяснить. Можно получить концентрированные культуры некоторых бактерий. Например, бацилла кишечной палочки, вызывающая язвенный колит. Как и бациллы брюшного тифа, можно ввести в организм пневмококк. Есть еще так называемый старый туберкулин, безвредный для здорового человека, но он стимулирует активность старой инфекции. Вы понимаете, как умен этот человек? Эти смерти произошли в различных частях страны, жертв лечили разные врачи, и не было никакого риска вызвать подозрение. Также он, как я понимаю, вывел культуру, которая способна отсрочить, но усилить действие выбранной бациллы.

– Он дьявол, если дьявол когда-либо существовал! – воскликнул старший инспектор Джепп.

Пуаро продолжил:

– По моему распоряжению вы сказали ему, что когда-то болели туберкулезом. В шприце был туберкулин, когда Коул арестовал мистера Андерсена. Так как вы здоровы, он вам не повредил бы, поэтому я просил вас подчеркнуть, что у вас было именно это заболевание. Я испугался, что сейчас он мог выбрать какую-нибудь другую бациллу, но я уважаю ваше мужество и вынужден был позволить вам рискнуть.

– О, всё в порядке, – весело сказала мисс Карнаби. – Я ничего не имею против риска. Я боюсь только быков на поле и тому подобного. Но у вас есть достаточно доказательств, чтобы осудить этого ужасного человека?

Джепп усмехнулся:

– Доказательств полно, – сказал он. – У нас есть его лаборатория, и его культуры, и вся схема!

– Возможно, он совершил целую серию убийств, – добавил Пуаро. – Я могу сказать, что его выгнали из того университета в Германии не только из-за того, что его мать была еврейкой. Это просто стало удобной легендой, чтобы объяснить его приезд сюда и пробудить сочувствие к себе. Собственно говоря, мне кажется, что по крови он «истинный ариец».

Мисс Карнаби вздохнула.

– В чем дело? – спросил Пуаро.

– Я вспомнила, – ответила Эйми, – о том чудесном сне, который видела на первом празднике, – после гашиша, наверное. Я так прекрасно организовала все в мире! Никаких войн, нищеты, болезней, никаких безобразий…

– Должно быть, это был прекрасный сон, – с завистью произнес Джепп.

Мисс Карнаби вскочила и сказала:

– Я должна ехать домой. Эмили так нервничала… И дорогой Огастес ужасно по мне скучает, как я слышала.

Пуаро с улыбкой произнес:

– Возможно, Огастес боялся, что, как и он, вы собирались умереть за Эркюля Пуаро!

Подвиг одиннадцатый

Яблоки гесперид

I

Эркюль Пуаро задумчиво смотрел в лицо человека, сидящего за большим письменным столом из красного дерева. Он отметил широкий лоб, узкие губы, хищную линию подбородка и пронзительные, мудрые глаза. Глядя на этого человека, сыщик понял, почему Эмери Пауэр стал таким всесильным финансистом.

А когда его взгляд упал на длинные, тонкие руки изящной формы, лежащие на крышке стола, он также понял, почему Эмери Пауэр пользуется славой великого коллекционера. Его знали по обе стороны Атлантики как знатока произведений искусства. Страсть Пауэра к искусству шла рука об руку с не меньшей страстью к историческим ценностям. Ему было мало того, что вещь красива; он также требовал, чтобы за ней стояло предание.

Эмери Пауэр говорил. Его голос звучал тихо – негромкий, четкий голос, который производил большее впечатление, чем любой громкий звук.

– Я знаю, что вы теперь не беретесь за много разных дел. Но за это, я думаю, возьметесь.

– Значит, это дело большой важности?

– Оно имеет большую важность для меня, – ответил Эмери Пауэр.

Пуаро сохранил вопросительное выражение лица, слегка склонив набок голову. Сейчас он напоминал задумчивого дрозда.

Его собеседник продолжал:

– Речь идет о возвращении произведения искусства. Если быть точным, золотого резного кубка времен эпохи Возрождения. Говорят, что из него пил Папа Александр Четвертый, Родриго Борджиа. Он иногда подносил его одному из особенно почетных гостей, чтобы тот из него выпил. Этот гость, месье Пуаро, обычно умирал.

– Хорошенькая история, – пробормотал сыщик.

– История этого кубка всегда была связана с насилием. Не раз его похищали. Чтобы завладеть им, совершались убийства. Кровавый след тянется за ним через века.

– Из-за его изначальной ценности или по другим причинам?

– Его ценность, несомненно, велика. Его сделал выдающийся мастер – говорят, это был Бенвенуто Челлини. Он изготовлен в виде дерева, вокруг которого обвился змей из драгоценных камней, а яблоки на дереве сделаны из прекрасных изумрудов.

– Яблоки? – с возрастающим интересом тихо переспросил Пуаро.

– Изумруды особенно красивы, как и рубины змея, но, конечно, истинная ценность этого кубка – в ее исторических ассоциациях. Он был выставлен на продажу маркизом ди Сан-Вератрино в тысяча девятьсот двадцать девятом году. Коллекционеры боролись друг с другом, и я в конце концов получил его за сумму, равную, по тогдашнему курсу, тридцати тысячам фунтов.

Пуаро вздыбил брови:

– Королевская цена! Маркизу ди Сан-Вератрино повезло.

– Когда я очень чего-то хочу, я готов за это платить, месье Пуаро.

– Несомненно, – мягко сказал сыщик, – вы слышали испанскую поговорку: «Бери, что хочешь, и плати за это, говорит Господь».

На мгновение финансист нахмурился – в его глазах вспыхнул гнев.

– Вы склонны к философии, месье Пуаро, – холодно ответил он.

– Я достиг возраста размышлений, месье.

– Несомненно. Но не размышления вернут мне мой кубок.

– Вы так считаете?

– Мне кажется, потребуются действия.

Эркюль Пуаро спокойно кивнул:

– Многие совершают ту же ошибку. Но я прошу у вас прощения, мистер Пауэр, мы отклонились от обсуждения нашего дела. Вы говорили, что купили этот кубок у маркиза ди Сан-Вератрино?

– Вот именно. Теперь я должен сказать вам, что его похитили до того, как он перешел ко мне.

– Как это случилось?

– В ночь перед торгами во дворец маркиза проникли – и украли восемь или десять предметов значительной ценности, в том числе и этот кубок.

– Что было предпринято по этому делу?

Пауэр пожал плечами.

– Полиция, конечно, взяла это дело в свои руки. Грабеж признали делом рук хорошо известной банды международных воров. Двоих из них, француза по имени Дюбле и итальянца по имени Риковетти, поймали и судили: у них нашли некоторые из украденных вещей.

– Но не кубок Борджиа?

– Но не кубок Борджиа. Насколько удалось узнать полицейским, в деле участвовали три человека: те двое, которых я назвал, и третий, ирландец по имени Патрик Кейси. Последний был опытным ночным вором-взломщиком. Именно он, как говорят, и украл все эти вещи. Дюбле был мозгом их шайки и планировал ограбления; Риковетти вел машину и ждал внизу, когда ему спустят добычу.

– А украденные вещи? Они делили их на три части?

– Возможно. С другой стороны, возвращенные предметы имели самую низкую стоимость. Вероятно, самые достойные внимания и красивые предметы поспешно контрабандой вывезли из страны.

– А что же третий, Кейси? Он так и не понес наказания?

– Не в том смысле, какой вы имеете в виду. Он был уже не очень молодым человеком, и мышцы его утратили гибкость. Две недели спустя он упал с пятого этажа здания и мгновенно погиб.

– Где это произошло?

– В Париже. Он попытался ограбить дом банкира-миллионера Дюволье.

– И кубок с тех пор так и не нашли?

– Вот именно.

– Его никогда не предлагали купить?

– Я совершенно уверен, что нет. Могу сказать, что не только полицейские, но также частные детективы искали его.

– А как же деньги, которые вы заплатили?

– Маркиз, очень щепетильный человек, предложил вернуть их мне, так как кубок похитили из его дома.

– Но вы не приняли его предложение?

– Нет.

– Почему?

– Скажем, потому, что я предпочел держать это дело в своих руках.

– Вы хотите сказать, что, если б вы приняли предложение маркиза, кубок, если его найдут, был бы его собственностью, тогда как сейчас он ваш по закону?

– Вот именно.

– Что стояло за такой вашей позицией?

Эмери Пауэр ответил с улыбкой:

– Я вижу, вы оценили этот момент. Понимаете, месье Пуаро, это очень просто. Я считал, что знаю, кто владеет кубком.

– Очень интересно. И кто же?

– Сэр Рубен Розенталь. Он был не только таким же коллекционером, но и моим личным врагом в то время. Мы соперничали в нескольких деловых сделках, и в целом я вышел победителем. Наша вражда дошла до высшей точки в борьбе за владение кубком Борджиа. Каждый из нас был твердо намерен завладеть им. Вопрос чести, более или менее. Назначенные нами представители торговались на аукционе.

– И ставка вашего представителя обеспечила вам это сокровище?

– Не совсем так. Я принял меры предосторожности и нанял второго агента, якобы представителя одного парижского дилера. Ни один из нас, вы понимаете, не захотел бы уступить другому; но позволить третьей стороне заполучить кубок, а потом иметь возможность потихоньку обратиться к этой третьей стороне – совсем другое дело.

– Фактически un petit déception[29].

– Вот именно.

– И он удался… А сразу же после этого сэр Рубен обнаружил, что его обманули.

Пауэр улыбнулся. Эта улыбка о многом говорила.

– Теперь я понимаю ситуацию, – сказал Пуаро. – Вы считаете, что сэр Рубен, не желая быть побежденным, намеренно заказал это похищение?

Эмери Пауэр поднял руку:

– О нет-нет! Ничего настолько грубого. Вот к чему все сводилось: вскоре после этого сэр Рубен приобрел бы кубок эпохи Возрождения неясного происхождения.

– Описание которого распространила полиция?

– Кубок не выставляли бы на всеобщее обозрение.

– Вы считаете, сэру Рубену было бы достаточно знать, что он им владеет?

– Да. Более того, если б я принял предложение маркиза, сэр Рубен мог бы потом заключить с ним частное соглашение, что позволило бы кубку законно перейти в его собственность. – Он немного помолчал, затем продолжил: – Но то, что я остался законным владельцем, оставило мне возможность вернуть свою собственность.

– Вы хотите сказать, – высказал Пуаро откровенное предположение, – что вы могли бы организовать его похищение у сэра Рубена.

– Не похищение, месье Пуаро. Я всего лишь вернул бы свою собственность.

– Но, как я понимаю, вам это не удалось?

– По очень веской причине. Кубка у Розенталя никогда не было!

– Откуда вы это знаете?

– Недавно произошло слияние нефтяных компаний. Теперь наши с Розенталем интересы совпадают. Мы союзники, а не враги. Я откровенно поговорил с ним на эту тему, и он сразу же заверил меня, что кубок никогда не принадлежал ему.

– И вы ему верите?

– Да.

– Значит, – задумчиво произнес Пуаро, – в течение десяти лет, вы, как говорят в этой стране, лаяли не на то дерево?

– Да, именно это я и делал! – с горечью ответил финансист.

– А теперь все надо начинать сначала?

Эмери Пауэр кивнул.

– И здесь начинается мое участие? Я – тот пес, которого вы пустили по старому следу, по очень старому следу…

– Если б это дело было простым, – сухо ответил Эмери Пауэр, – мне не пришлось бы посылать за вами. Конечно, если вы считаете, что это невозможно…

Он нашел нужное слово. Эркюль Пуаро выпрямился и холодно произнес:

– Я не признаю слова «невозможно», месье! Я только спрашиваю себя – достаточно ли это дело интересно для меня, чтобы я за него взялся?

Пауэр опять улыбнулся.

– Вот что в нем интересно: вы сможете сами назвать сумму своего гонорара.

Маленький человечек посмотрел на большого человека и мягко сказал:

– Значит, вы так сильно жаждете получить это произведение искусства? Нет, конечно!

– Скажем так: я, как и вы, не признаю поражений.

Эркюль Пуаро кивнул:

– Да, если выразить это так, – я понимаю…

II

– Кубок Вератрино? – заинтересованно спросил инспектор Уэгстафф. – Да, я все помню об этом деле. Я вел его с нашей стороны. Я немного говорю по-итальянски, знаете ли, поэтому поехал туда и обсудил с его «макаронниками». Кубок так и не нашелся по сей день. Это странно.

– Чем вы это объясняете? Продан в частные руки?

Уэгстафф покачал головой:

– Сомневаюсь. Конечно, есть слабая вероятность… Нет, мое объяснение намного проще. Он спрятан, и единственный человек, который знал о его местонахождении, умер.

– Вы имеете в виду Кейси?

– Да. Возможно, он спрятал кубок где-то в Италии, или же ему удалось контрабандой вывезти его из страны. В любом случае кубок до сих пор лежит там, где Кейси его спрятал.

Эркюль Пуаро вздохнул:

– Это романтичная теория. Жемчужины, засунутые в гипсовые отливки, – как назывался этот рассказ? «Бюст Наполеона»[30], не так ли? Но в нашем случае речь идет не о драгоценных камнях – это большая, массивная золотая чаша. Не так-то легко ее спрятать.

Уэгстафф неуверенно ответил:

– О, я не знаю. Полагаю, это можно сделать. Под доской в полу, что-то в этом роде…

– У Кейси есть собственный дом?

– Да, в Ливерпуле. – Он ухмыльнулся: – Там под полом ее не было. В этом мы удостоверились.

– А что насчет его домашних?

– Жена Кейси была порядочной женщиной, больной туберкулезом. Образ жизни мужа до смерти тревожил ее. Она была религиозна, ревностная католичка, но не могла решиться бросить его. Умерла пару лет назад. Дочь пошла в нее – стала монахиней. Сын был другим – яблоко от яблони упало далеко… В последний раз, когда я о нем слышал, он отбывал срок в Америке.

Эркюль Пуаро записал в своем маленьком блокноте: «Америка». И спросил:

– Сын Кейси не мог знать местонахождение этого тайника?

– Я не думаю. Кубок уже перешел бы в руки скупщиков краденого.

– Его могли переплавить.

– Могли. Это вполне возможно, должен признать. Но я не думаю… Самую большую ценность он имеет для коллекционеров, а в среде коллекционеров бывает так много подозрительных сделок, вы бы удивились!.. Иногда, – добродетельно произнес Уэгстафф, – мне кажется, что у них совсем нет моральных устоев.

– Вот как! Вас бы удивило, если б сэр Рубен Розенталь, например, был замешан в том, что вы назвали «подозрительной сделкой»?

Уэгстафф усмехнулся:

– Я бы не удивился. Он не слишком щепетилен, когда дело касается произведений искусства.

– А как насчет других членов банды?

– И Риковетти, и Дюбле получили суровые приговоры. Полагаю, они сейчас должны выйти на свободу.

– Дюбле француз, не так ли?

– Да, он был мозгом банды.

– Были и другие члены банды?

– Там была девушка – ее обычно звали Рыжей Кейт. Устраивалась горничной к какой-нибудь даме и выясняла все о потенциальной добыче – где что хранится и так далее. Она уехала в Австралию, я думаю, после того, как банда распалась.

– Есть еще кто-нибудь?

– Одного парня по имени Югуян подозревали, что он их сообщник. Он дилер. Его штаб-квартира находится в Стамбуле, но у него есть магазин в Париже. Против него не удалось собрать улик, но он скользкий тип.

Пуаро вздохнул и глянул в свой маленький блокнотик. В нем было записано: Америка, Австралия, Италия, Франция, Турция…

– «Весь шар земной готов я облететь…»[31]

– Простите? – не понял инспектор Уэгстафф.

– Я понял, – сказал Эркюль Пуаро, – что, по-видимому, придется совершить кругосветное путешествие.

III

У Пуаро вошло в привычку обсуждать расследование своих дел со своим способным камердинером Джорджем. Это означало, что Эркюль Пуаро отпускал некоторые замечания, на которые Джордж отвечал с той житейской мудростью, которую он приобрел во время службы лакеем.

– Если б у тебя возникла необходимость, Джордж, – спросил Пуаро, – вести расследование в пяти разных частях света, как бы ты к этому приступил?

– Ну, сэр, путешествие по воздуху очень быстрое, хотя некоторые говорят, что оно вредит желудку. Я ничего об этом не знаю.

– Хотелось бы знать, – сказал Эркюль Пуаро, – что бы сделал в данном случае Геракл?

– Вы имеете в виду велосипедиста, сэр?

– О, – продолжал Эркюль Пуаро, – если просто спросить себя, что он делал? И ответ, Джордж, – он энергично путешествовал. Но в конце концов он был вынужден получить сведения – некоторые говорят, у Прометея, другие – у Нерея.

– Неужели, сэр? – удивился Джордж. – Никогда не слышал об этих господах. Это туристические агентства, сэр?

Эркюль Пуаро, наслаждаясь звуками собственного голоса, продолжал:

– Мой клиент, Эмери Пауэр, признает только одно – действие! Но бессмысленно тратить энергию на ненужные действия. В жизни существует золотое правило, Джордж: никогда не делай сам ничего такого, что могут сделать за тебя другие. Особенно, – прибавил сыщик, поднимаясь и направляясь к книжной полке, – когда в расходах стесняться не надо.

Он взял с полки папку, помеченную буквой «Д», и открыл ее на словах «Детективные агентства – надежные».

– Современный Прометей, – пробормотал он. – Будь добр, Джордж, выпиши для меня некоторые имена и адреса. Господа Ханкертон, Нью-Йорк. Господа Лейден и Бошер, Сидней. Синьор Джованни Мецци, Рим. Месье Нахум, Стамбул. Господа Роже и Франконар, Париж.

Он сделал паузу, пока Джордж не закончил выполнение задания. Потом сказал:

– А теперь, будь добр, посмотри расписание поездов на Ливерпуль.

– Хорошо, сэр. Вы едете в Ливерпуль, сэр?

– Боюсь, что да. Возможно, Джордж, мне придется поехать еще дальше. Но не сейчас.

IV

Три месяца спустя Эркюль Пуаро стоял на скалистом берегу и смотрел на Атлантический океан. Чайки взмывали и снова снижались с долгими, печальными криками. Воздух был теплый и влажный.

У Эркюля Пуаро возникло чувство, не чуждое тем, кто впервые приехал в Инишгоулен, что он достиг конца света. Никогда в жизни сыщик не представлял себе места столь отдаленного, столь бесплодного, столь заброшенного. В нем жила красота – меланхоличная, призрачная красота; красота далекого и невероятного прошлого. Здесь, на западе Ирландии, никогда не маршировали римляне, топ-топ-топ; они никогда не строили укрепленных лагерей, никогда не строили упорядоченных, разумных, полезных дорог. Это была земля, которой неведом здравый смысл и упорядоченный образ жизни.

Эркюль Пуаро посмотрел на носки своих лаковых туфель и вздохнул. Он чувствовал себя несчастным и очень одиноким. Стандарты, по которым он жил, здесь не ценились.

Его взгляд медленно скользил вдоль береговой линии, потом снова устремился в море. Где-то там, если верить легендам, лежат острова Благословенных, Земля Молодости…

Он пробормотал себе под нос:

– «Туда, где в садах налилися… плоды Гесперид золотые…»[32]

И вдруг Эркюль Пуаро снова стал самим собой. Чары развеялись; он опять ощутил гармонию со своими лаковыми туфлями и аккуратным темно-серым костюмом джентльмена.

Неподалеку сыщик услышал звон колокола. С этим звуком он был знаком с раннего детства.

Пуаро быстро зашагал вдоль скалистого берега. Примерно через десять минут показался стоящий на утесе дом. Его окружала высокая стена, в которой виднелась огромная деревянная дверь, усеянная гвоздями. Эркюль Пуаро подошел к этой двери и постучал большим железным дверным молотком. Потом он осторожно потянул за ржавую цепочку, и внутри пронзительно зазвонил колокольчик.

Небольшую панель в двери отодвинули, и показалось чье-то лицо. Оно выражало подозрение, его обрамлял крахмальный белый головной убор. На верхней губе явственно проступали усы, но голос принадлежал женщине; таких женщин Пуаро называл femme formidable[33].

Она спросила, какое у него дело.

– Это монастырь Девы Марии и Всех Ангелов?

– А что же еще? – суровым голосом спросила грозная женщина.

Эркюль Пуаро не сделал попытки ответить на этот вопрос. Он сказал этой мегере:

– Я бы хотел повидать мать-настоятельницу.

Мегера не хотела открывать, но в конце концов сдалась. Засов отодвинули, дверь распахнулась, и Пуаро проводили в маленькую голую комнатку, где принимали посетителей монастыря.

Вскоре вплыла монахиня, у ее пояса висели четки.

Эркюль Пуаро был по рождению католиком и понимал атмосферу, в которой оказался.

– Я прошу прощения за беспокойство, матушка, – произнес он, – но у вас здесь живет, как мне кажется, монахиня, которую в миру звали Кейт Кейси.

Мать-настоятельница склонила голову и ответила:

– Это правда. Ее монашеское имя – сестра Мэри Урсула.

– Есть некоторая несправедливость, которую нужно исправить. Я думаю, сестра Мэри Урсула могла бы мне помочь. У нее есть сведения, которые могут быть бесценными.

Мать-настоятельница покачала головой. Ее лицо оставалось безмятежным, голос спокойным и равнодушным.

– Сестра Мэри Урсула не может вам помочь.

– Но я уверяю вас…

Он умолк.

– Сестра Мэри Урсула умерла два месяца назад, – сказала мать-настоятельница.

V

Эркюль Пуаро сидел в баре отеля Джимми Донована, неудобно устроившись у стены. Отель не соответствовал его представлению о том, каким должен быть отель. Его кровать оказалась сломанной, как и две рамы в номере, которые поэтому пропускали ночной воздух, чего Пуаро очень не любил. Принесенная ему горячая вода была едва теплой, а съеденная им еда вызывала внутри него странные и болезненные ощущения.

В баре сидели пять посетителей и говорили о политике. Бóльшую часть их разговора Эркюль Пуаро не понял, но его это мало волновало.

Вскоре он обнаружил, что один из этих людей сидит рядом с ним. Этот человек слегка отличался по классу от остальных. На нем была печать бедного горожанина.

Он с большим достоинством произнес:

– Я вам говорю, шэр. Я вам говорю, у Гордошти Пиджина нет ни одного шанша, ни единого. Должна шойти прямо на дорожке, прямо на дорожке. Воспольжуйтешя моей подшкашкой… вщем шледует польжоватша моей подшкашкой. Знаете, хто я такой, шэр? Жнаете, я ваш шпрашиваю? Атлаш, вот кто я такой, Атлаш из «Шолнца Дублина». Я вешь щезон даю подшкашки… Ражве не я подшкажал нащщет Девощки Ларри? Двадшать пять к одному, двадшать пять к одному. Шлушайте Атлаша, и вы не промахнетещя.

Эркюль Пуаро со странным почтением смотрел на него. Наконец он произнес дрожащим голосом:

– Mon Dieu, это знамение!

VI

Это произошло через несколько часов. Время от времени появлялась луна, кокетливо выглядывая из-за облаков. Пуаро и его новый друг уже прошагали несколько миль. Сыщик хромал. У него промелькнула мысль, что существует все-таки другая обувь, более подходящая для загородных прогулок, чем лаковые туфли. Собственно говоря, Джордж почтительно говорил ему об этом. «Нужна пара крепких башмаков» – вот что он сказал.

Эркюлю Пуаро эта идея не понравилась. Он любил, чтобы его ступни выглядели аккуратно и красиво. Но сейчас, шагая по каменистой тропинке, он осознал, что есть и другая обувь…

Его спутник неожиданно произнес:

– Мне жа это достанетщя от швященника? Я не хочу иметь на швоей шовешти шмертный грех.

– Вы всего лишь отдаете Цезарю то, что принадлежит Цезарю.

Они подошли к стене монастыря. Атлас приготовился выполнить свою задачу. Из его груди вырвался стон, и он воскликнул тихим, трогательным голосом, что полностью уничтожен!

– Замолчите, – властно ответил сыщик. – Вам придется выдержать не вес целой Земли, а всего лишь вес Эркюля Пуаро.

VII

Вертя в руках две новеньких пятифунтовых банкноты, Атлас с надеждой произнес:

– Может быть, утром я не вшпомню, как жаработал их. Я вще-таки беспокоющь, што отец О’Рейли будет меня ругать.

– Забудьте обо всем, друг мой. Завтра мир будет принадлежать вам.

– И на кого мне их поштавить? – пробормотал Атлас. – Ещть Рабочий Парень, он жамечательный конь, кращивый! И ещть Щила Бойна; на ней я заработаю щемь к одному… – Он помолчал. – Мне показалощь, или я дейштвительно шлышал, как вы проижнешли имя яжычешкого бога? Геркулеш, шкажали вы, – и, благодарение Богу, в три тридшать жавтра бежит Геркулеш.

– Друг мой, – ответил Эркюль Пуаро, – поставьте на этого коня. Геркулес не может проиграть, это я вам говорю.

И чистая правда, что на следующий день Геркулес мистера Росслина совершенно неожиданно выиграл скачки в Бойнане, и начальная ставка была шестьдесят к одному.

VIII

Эркюль Пуаро проворно распаковал аккуратный сверток. Сначала оберточная бумага, потом вата и наконец папиросная бумага.

Он поставил на стол перед Эмери Пауэром сверкающую золотую чашу. На ней было выгравировано дерево, на котором висели яблоки из зеленых изумрудов.

Финансист глубоко вздохнул:

– Поздравляю вас, месье Пуаро.

Тот поклонился.

Эмери Пауэр протянул руку, дотронулся до ободка кубка, провел по нему пальцем и сказал низким голосом:

– Мой!

– Ваш, – подтвердил Пуаро.

Финансист вздохнул и откинулся на спинку кресла. Потом спросил деловым тоном:

– Где вы его нашли?

– Я нашел его на алтаре, – ответил Эркюль Пуаро.

Эмери Пауэр изумленно уставился на него. Сыщик продолжал:

– Дочь Кейси была монахиней и готовилась принести последние обеты во время смерти отца. Неграмотная, но благочестивая девушка. Кубок был спрятан в доме ее отца в Ливерпуле. Она отвезла его в монастырь – думаю, хотела искупить грехи отца; отдала его, чтобы им пользовались во славу Господа. Я не думаю, что сами монахини догадывались о его ценности; возможно, они принимали кубок за семейную реликвию. На их взгляд, это был потир, и они использовали ее в этом качестве.

– Удивительная история! – воскликнул Эмери Пауэр. – Что навело вас на мысль отправиться туда?

Пуаро пожал плечами:

– Возможно, я действовал методом исключения. А потом – удивительно было то, что никто никогда не пробовал продать этот кубок. Казалось, что он находится в таком месте, где обычные материальные ценности не имеют смысла. Тут я вспомнил, что дочь Патрика Кейси была монашкой…

Пауэр с чувством произнес:

– Ну, как я уже сказал, я вас поздравляю. Назовите мне ваш гонорар, и я выпишу вам чек.

– Мне не нужно гонорара, – ответил Эркюль Пуаро.

Собеседник изумленно уставился на него:

– Что вы хотите этим сказать?

– Вы когда-нибудь читали сказки в детстве? В них король обычно говорит: «Проси у меня чего хочешь».

– Значит, вы чего-то хотите?

– Да, но не денег. Это очень простая просьба.

– Ну, какая же? Хотите полезный совет насчет рынков?

– Это были бы всего лишь деньги в другой форме. Моя просьба намного проще.

– Какая же?

Пуаро положил руки на кубок.

– Отошлите его обратно в монастырь.

Последовала пауза. Затем Эмери Пауэр произнес:

– Вы совсем спятили?

Сыщик покачал головой:

– Нет, я не сумасшедший. Я вам кое-что покажу.

Он взял в руки кубок, вложил палец в открытую пасть змея, обвившегося вокруг дерева, и сильно надавил. Внутри чаши крохотная часть золотой внутренней резьбы скользнула в сторону, открыв отверстие в полой ручке.

– Видите? – спросил Пуаро. – Эта чаша для питья принадлежала Папе. Через это маленькое отверстие яд попадал в напиток. Вы сами сказали, что история кубка полна злодеяний. Насилие, кровь и злобные страсти сопровождали его владельцев. Возможно, зло придет и к вам, в свою очередь.

– Предрассудок!

– Возможно. Но почему вы так жаждали обладать этой вещью? Не ради ее красоты. И не ради ее ценности. У вас есть сотни, а возможно, и тысячи красивых и редких вещей. Вы хотели потешить свою гордость. Вы твердо решили не допустить поражения. Eh bien, вы не потерпели поражения. Вы победили! Кубок принадлежит вам. Но теперь почему бы не сделать широкий, превосходный жест? Отошлите его обратно, туда, где он мирно обитал почти десять лет. Пусть там он очистится от зла. Когда-то этот кубок принадлежал Церкви. Пускай он снова стоит на алтаре, очищенный и получивший отпущение грехов, подобно тому, как, надеемся мы, будут прощены и получат отпущение грехов души людей. – Он подался вперед. – Позвольте мне описать вам то место, где я его нашел, – Сад Покоя, выходящий на Западное море, на забытый Рай молодости и Вечной красоты…

Он продолжал, описывая очарование далекого Инишгоулена.

Эмери Пауэр сидел, откинувшись на спинку и прикрыв ладонью глаза. Наконец он сказал:

– Я родился на западном побережье Ирландии. Мальчиком я уехал оттуда в Америку.

– Я слышал об этом, – мягко сказал Пуаро.

Финансист выпрямился. Глаза его снова стали проницательными. Со слабой улыбкой на губах он произнес:

– Вы странный человек, месье Пуаро. Но пусть будет по-вашему. Отвезите кубок в монастырь в качестве дара от моего имени. Довольно дорогого дара. Тридцать тысяч фунтов – а что я получу взамен?

– Монахини будут служить обедни и молиться о вашей душе.

Улыбка богача стала шире – хищная, голодная улыбка.

– Значит, все-таки это может стать вложением денег! Возможно, самым лучшим вложением из всех, какие я сделал…

IX

В маленькой гостиной монастыря Эркюль Пуаро рассказал эту историю и отдал потир матери-настоятельнице.

– Передайте ему, – тихо сказала она, – что мы благодарим его – и будем молиться за него.

– Ему нужны ваши молитвы, – мягко ответил Эркюль Пуаро.

– Значит, он несчастный человек?

– Настолько несчастный, что забыл, что такое счастье. Настолько несчастный, что не знает, что несчастен.

– А, богач… – тихо произнесла монахиня.

Эркюль Пуаро ничего не сказал – он понимал, что сказать нечего…

Подвиг двенадцатый

Укрощение Цербера

I

Раскачиваясь в вагоне подземки и наталкиваясь то на одного, то на другого человека, Эркюль Пуаро думал про себя, что в мире слишком много людей. Несомненно, в мире лондонского метро было слишком много людей в данный момент (6:30 вечера). Жара, шум, толпа, тесное соседство – неприятное соприкосновение рук, локтей, туловищ и плеч… Сыщик был стиснут и зажат со всех сторон чужими людьми – к тому же, с отвращением думал он, в целом неинтересными и некрасивыми людьми! Человечество, рассматриваемое en masse[34], выглядит непривлекательно. Как редко увидишь здесь лицо, в котором светится ум, или хорошо одетую женщину! Что за страсть охватила последних к вязанию в самой неподходящей обстановке? Женщина с вязанием выглядит не лучшим образом: она поглощена своим делом, глаза остекленели, пальцы быстро перебирают спицы… Необходимо проворство дикой кошки и сила воли Наполеона, чтобы ухитряться вязать в переполненном метро, но женщинам это удается! Если им повезло захватить сиденье, тут же вытаскивается жалкая розовая полоска и начинают звякать спицы!

Ни спокойствия, подумал Пуаро, ни женского изящества. Его немолодая душа восставала против стресса и спешки современного мира. Все эти молодые женщины вокруг него – такие одинаковые, настолько лишенные очарования, соблазнительной женственности… Ему хотелось более яркой привлекательности. Ах, увидеть бы светскую даму, шикарную, милую, одухотворенную, – женщину с пышными формами, одетую нелепо и экстравагантно! Когда-то такие женщины существовали. Но теперь… теперь…

Поезд остановился у станции; люди хлынули из вагона, оттирая Пуаро назад, на острия вязальных спиц; затем хлынули внутрь, прижимая его к другим пассажирам и делая еще больше похожим на сардинку в банке. Поезд снова рывком тронулся с места, Пуаро бросило на полную женщину, нагруженную комковатыми свертками, он произнес «пардон», и его снова отбросило – на высокого угловатого мужчину, дипломат которого уперся ему в поясницу. Пуаро еще раз сказал «пардон». Он чувствовал, что его усы потеряли изгиб и обвисли. Что за ад! К счастью, ему надо было выходить на следующей станции.

На этой же станции выходило еще примерно сто пятьдесят пассажиров, так как это оказалась «Пикадилли-серкус». Подобно волне прибоя, они хлынули на платформу. Вскоре Пуаро снова оказался стиснутым в толпе на эскалаторе, и тот понес его наверх, к поверхности земли.

Вверх, подумал Пуаро, из преисподней… Какую острую боль причиняет чемодан, упирающийся сзади под коленки на идущем вверх эскалаторе!

В это мгновение чей-то голос окликнул его по имени. Пораженный, сыщик поднял глаза. На противоположном эскалаторе, на том, который двигался вниз, его изумленные глаза увидели видение из прошлого. Женщину, обладающую полными, пышными формами; ее роскошные рыжие от хны волосы венчала маленькая шляпка из соломки, на которой разместилась целая стая птичек в ярких перьях. С ее плеч свисали экзотического вида меха. Ярко-красный рот широко открылся, а низкий голос иностранки эхом разнесся над толпой. У нее были здоровые легкие.

– Это он! – закричала она. – Но это же он! Mon cher Эркюль Пуаро! Мы должны снова встретиться! Я настаиваю!

Но даже сама Судьба не так безжалостна, как поведение двух эскалаторов, движущихся в противоположных направлениях. Упорно, неумолимо Эркюля Пуаро уносило наверх, а графиню Веру Русакову[35] – вниз.

Наклонившись в ее сторону, перегнувшись через ограждение, Пуаро в отчаянии закричал:

– Cher Madame, где я могу вас найти?

Ее ответ еле слышно донесся до него из глубин подземки. Он был неожиданным, но все же казался в тот момент странно уместным.

– В аду…

Эркюль Пуаро моргнул. Моргнул еще раз. И внезапно покачнулся. Он доехал до верха, сам того не заметив, и не сумел правильно сойти с эскалатора. Толпа вокруг него расходилась в разные стороны. Немного в стороне плотная толпа скопилась у входа в эскалатор, идущий вниз. Следует ли ему влиться в нее? Это ли имела в виду графиня? Без сомнения, это путешествие во чреве земли в час пик и было адом. Если графиня имела в виду этот ад, он не мог с ней не согласиться…

Пуаро решительно подошел, втиснулся в толпу едущих вниз людей, и его опять понесло вниз. У подножия эскалатора графини не было видно. Пуаро остался перед выбором: за какими огнями следовать – синими, янтарными и так далее? Какую линию осчастливила графиня своим вниманием – линию Бейкерлоо или Пикадилли? Пуаро по очереди прошел на каждую из этих платформ. Его теснили толпы пассажиров, садящихся в вагоны и выходящих из вагонов, но нигде он не видел пылающей головы графини Веры Русаковой.

Усталый, измученный и очень опечаленный, Эркюль Пуаро снова поднялся на уровень земли и вышел в суету площади Пикадилли. Он пошел домой в настроении приятного возбуждения.

Беда, если аккуратные мужчины небольшого роста увлекаются крупными и яркими женщинами. Пуаро так никогда и не избавился от рокового очарования графини. Несмотря на то что прошло уже примерно сорок лет с тех пор, как он видел ее в последний раз, та магия продолжала действовать. Конечно, ее макияж теперь напоминал нарисованный театральным художником закат, а женщина под макияжем совершенно скрылась из виду, но для Эркюля Пуаро она по-прежнему была воплощением всего шикарного и соблазнительного. Этот маленький буржуа все еще преклонялся перед аристократкой. Воспоминание о том, как ловко она воровала драгоценности, вызывало прежнее восхищение. Он помнил тот великолепный апломб, с которым графиня призналась, когда ее в этом обвинили. Одна женщина на тысячу – на миллион! И вот он снова встретил ее – и потерял!

«В аду», – сказала она. Неужели его подвел слух? Она ведь действительно это сказала?

Но что Русакова имела в виду? Имела ли она в виду лондонское метро? Или ее слова следовало понимать в религиозном смысле? Конечно, даже если ее образ жизни делал ад наиболее вероятным местом пребывания после этой жизни, наверняка ее русская учтивость не позволила бы ей предположить, что Эркюль Пуаро непременно попадет туда же.

Нет, Вера, должно быть, подразумевала нечто совсем другое. Должно быть, она подразумевала… Эркюль Пуаро опять зашел в тупик. Какая интригующая, непредсказуемая женщина! Менее оригинальная женщина могла крикнуть «Ритц» или «Кларидж». Но Вера Русакова выкрикнула пронзительное и невероятное слово: «Ад»!

Пуаро вздохнул. Но он еще не сдался. Сбитый с толку, на следующее утро сыщик пошел самым простым и прямым путем: задал вопрос своей секретарше, мисс Лемон.

Мисс Лемон была несказанно уродлива и невероятно компетентна. Для нее Пуаро не был особенным человеком, а просто ее работодателем. Она отлично ему служила. Ее личные мысли и мечты сосредоточились на новой системе регистрации документов, которую она постепенно совершенствовала в своей голове.

– Мисс Лемон, можно задать вам вопрос?

– Конечно, месье Пуаро. – Мисс Лемон сняла пальцы с клавиш пишущей машинки и внимательно ждала.

– Если б подруга попросила вас встретиться с ней – или с другом – в аду, что бы вы сделали?

Мисс Лемон, как обычно, ни минуты не колебалась. Она знала, как говорится, все ответы.

– Было бы разумно, я думаю, позвонить туда и заказать столик, – сказала она.

Эркюль Пуаро ошеломленно смотрел на нее.

– Вы – позвоните – и – закажете – столик? – спросил он «стаккато».

Мисс Лемон кивнула и придвинула к себе телефон.

– На сегодня? – спросила она и, так как он не ответил, приняла молчание за согласие и быстро набрала номер: – Темпл-Бар, четырнадцать пятьсот семьдесят восемь? Это «Ад»? Пожалуйста, зарезервируйте столик на двоих. Месье Эркюль Пуаро. На одиннадцать часов.

Мисс Лемон положила трубку, и ее пальцы повисли над клавиатурой пишущей машинки. На ее лице можно было разглядеть легкое – очень легкое – нетерпение. Она сделала свое дело, казалось, говорило это выражение, и теперь ее работодатель может позволить ей продолжать свою работу…

Но Эркюлю Пуаро требовались объяснения.

– Так что же такое этот «Ад»? – спросил он.

Мисс Лемон немного удивилась:

– О, разве вы не знали, месье Пуаро? Это ночной клуб – он совсем новый и сейчас в большой моде; его хозяйка – какая-то русская, по-моему. Я могу легко устроить так, чтобы вы стали его членом еще до вечера.

С этими словами мисс Лемон, ясно дав понять, что уже и так потратила зря много времени, принялась выбивать пулеметные очереди на своей машинке.

В одиннадцать часов того же вечера Эркюль Пуаро вошел в дверь, над которой скромно, по одной, вспыхивали неоновые буквы. Джентльмен в красном фраке впустил его и взял у него пальто. Он жестом указал ему на широкий пролет лестницы, ведущей вниз. На каждой ступеньке была написана фраза. Первая гласила: «У меня были благие намерения…» Вторая: «Сотрите написанное и начните заново…» Третья: «Я могу бросить это в любой момент, когда захочу…»

– Благие намерения, которыми вымощена дорога в ад, – оценил эти надписи Эркюль Пуаро. – Хорошо придумано!

Он спустился по лестнице. У ее подножия находился бассейн с водой, в котором росли алые лилии. Через него был переброшен мостик в форме лодки. Пуаро прошел по этому мостику.

Слева, в некоем подобии мраморного грота, сидел самый большой и самый уродливый пес, какого только доводилось видеть Пуаро! Он сидел очень прямо, суровый и неподвижный. Возможно, с надеждой подумал сыщик, он не настоящий. Но в этот момент пес повернул свою злобную и уродливую морду, и из глубин его черного туловища послышалось низкое, рокочущее ворчание. Это был устрашающий звук.

И тут Пуаро заметил декоративную корзинку с маленькими круглыми печеньями для собак. На них было написано: «Взятка для Цербера!»

Именно на них был устремлен взгляд собаки. Еще раз послышался низкий рык. Эркюль Пуаро взял одно печенье и бросил его огромной собаке. Тот разинул красную пасть, раздался лязг мощных захлопнувшихся челюстей. Цербер принял подачку! Пуаро вошел в открытую дверь.

Зал был не очень большим. В нем стояли маленькие столики, посередине была площадка для танцев. Его освещали маленькие красные светильники, на стенах виднелись фрески, а в конце, у бара, находился большой гриль, у которого трудились повара, наряженные чертями, с хвостами и рогами.

Все это Пуаро успел заметить прежде, чем к нему со всей непосредственностью своей русской натуры бросилась графиня Вера Русакова, в роскошном красном вечернем платье.

– Ах, вы пришли! Мой дорогой… мой самый любимый друг! Как я рада снова видеть вас! После всех этих лет – стольких лет …А сколько прошло лет? Нет, мы не скажем сколько! Для меня все это было вчера. Вы не изменились, вы ни капельки не изменились!

– И вы тоже, chère amie! – воскликнул Пуаро, склоняясь к ее руке.

Тем не менее теперь он хорошо видел, что двадцать лет – это двадцать лет. Графиню Русакову можно было без всякой жалости назвать развалиной. Но она была по крайней мере живописной развалиной. В ней по-прежнему чувствовалась полнокровная, бьющая через край жизнерадостность, и она по-прежнему хорошо знала, как польстить мужчине.

Русакова потянула Пуаро с собой к столику, за которым сидели еще два человека.

– Мой друг, мой знаменитый друг, месье Эркюль Пуаро, – объявила она. – Он кошмар для злодеев! Я сама когда-то его боялась, но теперь веду жизнь чрезвычайно добродетельную и скучную. Разве не так?

Высокий худой пожилой мужчина, к которому она обращалась, сказал:

– Никогда не называйте себя скучной, графиня.

– Профессор Лискерд, – объявила графиня. – Он знает все о прошлом и дает мне неоценимые советы по отделке интерьеров.

Археолог слегка содрогнулся.

– Если б я только знал, что вы намереваетесь делать! – пробормотал он. – Результат получился столь ужасным…

Пуаро пристальнее вгляделся во фрески. На стене напротив него играл Орфей со своим джаз-бандом, а Эвридика с надеждой смотрела в сторону гриля. На противоположной стене Озирис и Изида, по-видимому, устроили лодочную прогулку в подземный мир. На третьей стене какие-то веселые юноши и девушки наслаждались совместным купанием в костюмах Адама и Евы.

– Страна Юности, – объяснила графиня и на одном дыхании прибавила, завершая представления: – А это моя маленькая Алиса.

Пуаро поклонился сидящей за столом девушке, суровой на вид, в клетчатом пальто и юбке. На ней были очки в роговой оправе.

– Она очень, очень умная, – сказала графиня Русакова. – У нее есть степень, и она – психолог, она знает все причины того, что лунатики – это лунатики! Это не потому, что они сумасшедшие, как вы могли бы подумать. Нет, есть много других причин! Я нахожу это очень странным.

Девушка по имени Алиса благожелательно, но несколько снисходительно улыбнулась и решительно спросила профессора, не хочет ли он потанцевать. Тот выглядел польщенным, но засомневался:

– Моя дорогая юная дама, боюсь, я умею танцевать только вальс.

– Это и есть вальс, – терпеливо ответила Алиса.

Они встали и пошли танцевать. Делали они это, впрочем, не слишком хорошо.

Русакова вздохнула и, следуя течению собственных мыслей, прошептала:

– А ведь она не так уж некрасива…

– Она не умеет подать себя в наиболее выгодном свете, – рассудительно произнес Пуаро.

– Откровенно говоря, – воскликнула графиня, – я не могу понять нынешних молодых людей. Они больше не стараются понравиться, – я же всегда старалась: в молодости носила цвета, которые мне шли, и небольшие подкладки под платье, и корсет, туго зашнурованный на талии, и волосы возможно более интересного оттенка…

Русакова откинула со лба густые тициановские пряди; нельзя отрицать, что она до сих пор старается, да еще как!

– Быть довольной тем, что дала тебе Природа, – это глупо! И так самонадеянно! Маленькая Алиса пишет много страниц длинных слов о сексе, но как часто, я вас спрашиваю, мужчина предлагает ей поехать с ним в Брайтон на уик-энд? Только длинные слова, и работа, и социальное обеспечение рабочих, и будущее мира… Это очень достойно, но я вас спрашиваю: это приносит доход? И посмотрите, прошу вас, каким пресным эти молодые люди сделали наш мир! Во всем виноваты правила и запреты! Когда я была молода, все было не так.

– Кстати, как поживает ваш сын, мадам? – В последний момент Пуаро заменил словом «сын» слово «малыш», вспомнив, что прошло уже двадцать лет.

Лицо графини осветил энтузиазм матери.

– Это мой любимый ангел! Он теперь такой большой, с такими плечами, такой красивый! Он в Америке. Он там строит – мосты, банки, отели, универмаги, железные дороги – все, что нужно американцам!

Пуаро выглядел слегка озадаченным.

– Значит, он инженер? Или архитектор?

– Какое это имеет значение? – возмутилась графиня. – Он обворожителен! Он весь поглощен железными балками, механизмами и так называемыми нагрузками. Всеми теми вещами, которых я никогда не понимала. Но мы обожаем друг друга – всегда обожаем друг друга! И поэтому, ради него, я обожаю эту малышку Алису. Ну да, они обручены. Они познакомились в самолете, или на корабле, или в поезде и полюбили друг друга, и все это под разговоры о социальном обеспечении рабочих. И когда Алиса приезжает в Лондон, она приходит навестить меня, и я прижимаю ее к сердцу. – Графиня обхватила руками свой огромный бюст. – И говорю: «Вы с Ники любите друг друга, поэтому я люблю тебя, но если ты его любишь, почему оставляешь его в Америке?» А она говорит о своей «работе», и о книге, которую пишет, и о своей карьере, и я, откровенно говоря, ничего не понимаю, но я всегда говорила: «Нужно быть терпимой». – И она прибавила, не переводя дыхания: – А что вы думаете, cher аmi, обо всем том, что я тут нафантазировала?

– Это очень удачная фантазия, – ответил Пуаро, с одобрением оглядываясь вокруг. – Шикарно!

Зал был полон, и в нем царила атмосфера успеха, подделать которую было невозможно. Там находились праздные пары в вечерних нарядах, представители богемы в вельветовых брюках, тучные джентльмены в деловых костюмах. Оркестр, одетый в костюмы дьяволов, играл модный джаз. Вне всяких сомнений, «Ад» приобрел популярность.

– У нас здесь бывают всякие люди, – сказала графиня. – Так и должно быть, правда? Врата ада открыты для всех.

– Кроме, вероятно, бедных? – высказал предположение Пуаро.

Графиня рассмеялась:

– Разве нам не говорят, что богатому трудно попасть в Царство Небесное? Естественно, он должен пользоваться преимуществом в аду.

Меж тем профессор и Алиса возвратились к столику. Графиня встала:

– Я должна поговорить с Аристидом.

Она обменялась несколькими словами со старшим официантом, тощим Мефистофелем, потом пошла от столика к столику, беседуя с гостями.

Профессор вытер лоб, отпил вина из бокала и заметил:

– Она личность, не так ли? Люди это чувствуют.

Он извинился и отошел поговорить с кем-то за другим столиком. Пуаро, оставшись один с суровой Алисой, почувствовал некоторое смущение, встретившись со взглядом ее холодных голубых глаз. Он признавал, что она действительно очень хорошенькая, но эта девушка явно внушала ему тревогу.

– Я еще не знаю вашей фамилии, – пробормотал он.

– Каннингем. Доктор Алиса Каннингем. Вы знали Веру в былые времена, как я понимаю?

– Наверное, это было лет двадцать назад.

– Я нахожу ее очень интересным объектом для изучения, – сказала доктор Алиса Каннингем. – Естественно, она интересует меня как мать человека, за которого я собираюсь выйти замуж, но также она интересует меня с профессиональной точки зрения.

– Правда?

– Да. Я пишу книгу о криминальной психологии. И считаю, что ночная жизнь этого заведения очень многое объясняет. Сюда регулярно приходят несколько криминальных типов. Я обсуждала их жизнь в молодости с некоторыми из них. Конечно, вам все известно о криминальных наклонностях Веры – я имею в виду ее воровство…

– Ну да, мне об этом известно, – ответил Пуаро, слегка шокированный.

– Я сама называю это «комплексом сороки». Знаете, она всегда берет блестящие вещи. Деньги – никогда. Всегда драгоценности. Я узнала, что в детстве ее ласкали и баловали, но слишком защищали от жизни. Жизнь у нее была невыносимо скучной – скучной и безопасной. Ее природа требовала драмы, она жаждала наказания. Вот что лежит в основе ее воровства. Ей нужна значительность, печальная известность, которую дает наказание!

– Но ведь ее жизнь не могла быть скучной и безопасной, так как она была одной из представительниц старого режима в России во время революции, – возразил Пуаро.

В бледно-голубых глазах мисс Каннингем промелькнула насмешка.

– Ах, – сказала она, – представительница старого режима? Она вам это говорила?

– Она, несомненно, аристократка, – чопорно произнес Пуаро, отгоняя некоторые неприятные воспоминания о самых разных историях ранней юности графини, рассказанных ею самой.

– Человек верит в то, во что ему хочется верить, – заметила мисс Каннингем, окидывая его профессиональным взглядом.

Пуаро охватила тревога. Через секунду, почувствовал он, ему поведают о его комплексах. Он решил перенести боевые действия в стан врага. Ему доставляло удовольствие общество графини Русаковой – отчасти из-за ее аристократического происхождения, – и он не собирался позволять испортить это удовольствие девчонке в очках с глазами цвета вареного крыжовника и с ученой степенью по психологии.

– Знаете, что меня поражает? – спросил он.

Алиса Каннингем не стала тратить много слов на признание, что чего-то не знает, – удовольствовавшись тем, что напустила на себя вид скучающий, но снисходительный.

– Меня поражает, – продолжил Пуаро, – что вы, такая молодая девушка, которая могла бы выглядеть такой хорошенькой, если б постаралась, – что вы не хотите стараться! Вы носите плотную куртку и юбку с большими карманами, словно собрались играть в гольф. Но здесь не поле для гольфа – здесь подвал под землей, где температура семьдесят один градус по Фаренгейту[36], и ваш носик блестит от жары, но вы его не пудрите, а помаду нанесли на губы без интереса, не подчеркнув изгиб губ… Вы женщина, но не привлекаете внимания к тому факту, что вы женщина. И я вас спрашиваю: «Почему?» Жаль!

На мгновение сыщик с удовлетворением увидел, что Алиса стала похожа на человека. Он даже заметил в ее глазах искру гнева. Потом она опять вернула на лицо презрительную улыбку.

– Мой дорогой месье Пуаро, – начала девушка. – Боюсь, вы не знакомы с современной идеологией. Важны именно основы, а не внешние атрибуты…

Тут Алиса подняла взгляд, поскольку к ним приближался смуглый и очень красивый молодой человек.

– Вот очень интересный тип, – с энтузиазмом прошептала она. – Поль Вареско! Живет за счет женщин, и у него странные, извращенные желания! Я хочу, чтобы он рассказал мне побольше о нянюшке, которая ухаживала за ним, когда ему было три года.

Через несколько секунд она уже танцевала с молодым человеком. Он танцевал божественно. Когда они оказались неподалеку от столика Пуаро, тот услышал ее слова: «А после лета в Богноре она подарила вам игрушечный подъемный кран? Кран – да, это говорит о многом».

На мгновение Пуаро позволил себе поиграть с мыслью, что интерес мисс Каннингем к криминальным типам может когда-нибудь привести к тому, что ее изуродованное тело найдут в пустынном лесу. Ему не нравилась Алиса Каннингем, но он был достаточно честным, дабы осознать: причина его неприязни кроется в том, что Эркюль Пуаро явно не произвел на нее впечатления! Его тщеславие страдало.

А затем он увидел нечто такое, что Алиса Каннингем мгновенно вылетела у него из головы. За столом у противоположной стороны танцплощадки сидел светловолосый молодой человек. Он был в вечернем костюме, и все его поведение выдавало в нем человека, который живет легкой жизнью, полной удовольствий. Напротив него устроилась подходящая, дорогая девушка. Молодой человек уставился на нее бессмысленным, тупым взглядом. Любой, увидевший их, пробормотал бы: «Ох уж эти богатые бездельники!» Но Пуаро очень хорошо знал, что этот юноша не богач и не бездельник. Собственно говоря, это был детектив-инспектор Чарльз Стивенс, и Пуаро показалось возможным, что инспектор Стивенс здесь по делу.

II

На следующее утро Пуаро нанес визит в Скотланд-Ярд, к своему старому другу старшему инспектору Джеппу.

Реакция Джеппа на его осторожные расспросы оказалась неожиданной.

– Вы, старый лис! – любовно произнес полицейский. – Как вы находите подобные вещи, не понимаю!

– Но я вас уверяю, что мне ничего не известно, совсем ничего! Это всего лишь праздное любопытство.

– Рассказывайте кому-нибудь другому! – фыркнул Джепп. – Вы хотите все знать о клубе «Ад»? Ну, на поверхностный взгляд это просто одна из этих новомодных штучек. Он стал популярным. Должно быть, они зарабатывают много денег, хотя, разумеется, расходы довольно высоки. По-видимому, его владелица – русская, называющая себя графиней Как-то-там.

– Я знаком с графиней Русаковой, – холодно заметил Пуаро. – Мы старые друзья.

– Но она всего лишь подставное лицо, – продолжал Джепп. – Не она вложила деньги. Возможно, это сделал Аристид Папопулос – он имеет в нем долю, – но мы не верим, что он хозяин шоу. Собственно говоря, нам неизвестно, кто хозяин.

– А инспектор Стивенс ходит туда, чтобы это выяснить?

– О, вы видели инспектора Стивенса? Повезло молодой ищейке получить такое задание за счет налогоплательщиков… Немного же он пока накопал!

– А что вы надеетесь там найти?

– Дурь! Торговлю наркотиками в крупном масштабе. И за дурь платят не только деньгами, но и драгоценными камнями!

– Неужели?

– Вот как это организовано. Леди Икс – или графине такой-то – трудно заполучить наличные, и в любом случае она не хочет брать в банке крупные суммы. Но у нее есть драгоценности – иногда семейное наследство! Их отвозят в одно место, чтобы «почистить» или сделать новую оправу, а там камни вынимают и заменяют стразами. Вынутые камни продают здесь или на континенте. Все чисто – никакого ограбления, никакого шума. Допустим, рано или поздно обнаружат, что какая-то тиара или колье – подделка. Леди Икс ничего не знает, она в отчаянии и не представляет себе, как и когда их могли подменить, ведь колье все время было у нее! Бедняг полицейских отправляют в напрасную погоню за уволенными горничными, или за сомнительными дворецкими, или за подозрительными мойщиками окон… Но мы не совсем такие тупые, как считают эти великосветские особы! У нас было несколько дел, одно за другим, и мы нашли в них общий фактор: у всех женщин были признаки наркомании – нервозность, раздражительность, подергивание, расширенные зрачки и так далее. Вопрос: где они достают наркотики и кто руководит их поставкой?

– И вы считаете, что ответ – в этом «Аду»?

– Мы считаем, это центр всего преступного бизнеса. Мы выяснили, где выполняют работу с драгоценностями. Это место под названием «Голконда», вполне респектабельная на первый взгляд фирма, торгующая высококлассной бижутерией. Там есть один неприятный тип по имени Поль Вареско… а-а, я вижу, вы его знаете?

– Я видел его – в «Аду».

– Вот где я хотел бы его увидеть – в реальном аду! Он совершенно порочный тип, но женщины, даже порядочные, едят у него из рук. Он как-то связан с компанией «Голконда Лтд.», и я совершенно уверен, что именно он стоит за бизнесом в этом клубе. Тот идеален для его целей: туда все ходят – светские дамы, профессиональные мошенники… Идеальное место встречи.

– Вы считаете, что обмен – драгоценности на наркотики – происходит именно там?

– Да. Мы знаем, как все работает со стороны «Голконды»; теперь нам нужна другая сторона, имеющая отношение к наркотикам. Мы хотим знать, кто их поставляет и откуда их привозят.

– И пока вам об этом ничего не известно?

– Я думаю, что это делает русская, но у нас нет доказательств. Несколько недель назад мы думали, что чего-то добились. Вареско поехал в «Голконду», взял несколько камней и прямо оттуда отправился в «Ад». Стивенс следил за ним, но не видел, как именно он передал их. Когда Вареско вышел, мы арестовали его, но камней при нем не оказалось. Мы провели обыск в клубе, устроили облаву… В результате – ни камней, ни наркотиков!

– Фактически вы потерпели фиаско.

Джепп поморщился:

– И не говорите! Нам грозили крупные неприятности, но, к счастью, во время облавы мы схватили Певерела – помните, убийцу из Баттерси. Чистая удача; мы предполагали, что он удрал в Шотландию. Один из наших сообразительных сержантов опознал его по фото… Ну, все хорошо, что хорошо кончается, нас похвалили, а клуб получил шикарную рекламу – с тех пор в нем еще больше посетителей!

– Но это не продвинуло расследование по наркотикам, – заметил Пуаро. – Вероятно, в помещении клуба есть какой-то тайник?

– Должен быть. Но мы не сумели его найти. Прочесали это помещение чуть ли не частым гребнем. И, между нами, неофициальный обыск тоже провели, – подмигнул он. – Строго по секрету. Тайно проникли туда. Безуспешно – нашего «неофициального» человека чуть не порвал на куски этот огромный пес! Он спит в клубе.

– Ага, Цербер?

– Да. Глупое имя для собаки – назвать пса как пачку соли.

– Цербер, – задумчиво прошептал сыщик.

– Может быть, вы попробуете заняться этим, Пуаро? – предложил Джепп. – Трудная проблема, но стоит усилий. Терпеть не могу наркобизнес – он уничтожает тело и душу человека. Это настоящий ад, если хотите!

– Это завершило бы круг, да, – задумчиво сказал Пуаро. – Вы знаете, каким был двенадцатый подвиг Геракла?

– Понятия не имею.

– Укрощение Цербера. Подходящее название, не так ли?

– Не знаю, о чем вы говорите, старина, но помните: «Собака человеку волк». – И Джепп откинулся на спинку кресла и расхохотался.

III

– Я хотел бы поговорить с вами очень серьезно, – сказал Пуаро.

Был ранний час, клуб был почти пуст. Графиня и сыщик сидели за маленьким столиком рядом с входом.

– Но у меня несерьезное настроение, – запротестовала Вера. – Эта малышка Алиса, она всегда такая серьезная, и, между нами, я нахожу это очень скучным. Мой бедный Ники, какая ему от этого радость? Никакой.

– Я отношусь к вам с большой симпатией, – невозмутимо продолжал Пуаро, – и не хочу, чтобы вы попали, как говорится, в переплет.

– Но это же абсурд, то, что вы говорите! Я – на вершине мира, деньги текут рекой…

– Вам принадлежит этот клуб?

Взгляд графини стал несколько уклончивым.

– Конечно, – ответила она.

– Но у вас есть партнер?

– Кто вам это сказал? – резко спросила графиня.

– Ваш партнер – Поль Вареско?

– О, Поль Вареско! Что за странная идея?

– У него плохая, криминальная биография. Вы знаете, что ваш клуб посещают преступники?

Графиня рассмеялась:

– Вот слова доброго буржуа! Естественно, знаю! Разве вы не понимаете, что в этом половина привлекательности клуба? Эти молодые люди из Мейфэра – им надоело видеть рядом себе подобных в Вест-Энде. Они приходят сюда и встречают преступников: вора, шантажиста, мошенника – может быть, даже убийцу, человека, о котором на следующей неделе напишут в воскресных газетах! Это интересно; им кажется, что они видят жизнь! Так же, как и успешный человек, всю неделю торгующий бельем, чулками, корсетами. Как это отличается от его респектабельной жизни и его респектабельных друзей! А дальше еще интереснее: у столика, поглаживая свои усы, сидит инспектор из Скотланд-Ярда – инспектор во фраке!

– Значит, вы это знали? – мягко спросил Пуаро.

Их глаза встретились, и Вера улыбнулась:

– Mon cher ami, я не так проста, как вы, по-видимому, думаете!

– Вы также торгуете здесь наркотиками?

– О нет! – резко возразила графиня. – Это было бы мерзко!

Пуаро смотрел на нее несколько мгновений, потом вздохнул:

– Я вам верю, – сказал он. – Но в таком случае тем более необходимо, чтобы вы сказали мне, кому в действительности принадлежит этот клуб.

– Мне! – отрезала она.

– На бумаге – да. Но за вами стоит кто-то другой.

– Знаете, mon ami, вы слишком любопытны. Правда, он слишком любопытен, Дуду?

Ее голос на последних словах превратился в воркование, и она бросила утиную косточку со своей тарелки большой черной собаке, которая поймала ее, свирепо щелкнув челюстями.

– Вы так называете это животное, – спросил Пуаро, отвлекаясь от темы.

– Это мой малыш Дуду.

– Просто смехотворно дать ему такое имя!

– Но он такой милый! Это полицейский пес! Он умеет делать все-все… Погодите!

Русакова встала, огляделась вокруг и внезапно схватила тарелку с большим сочным стейком, которую только что поставили перед клиентом на соседний столик. Подошла к мраморной нише и поставила тарелку перед псом, одновременно произнеся несколько слов по-русски.

Цербер смотрел прямо перед собой. Стейка словно не существовало.

– Видите? И это не просто на несколько минут! Нет, он просидит так несколько часов, если понадобится!

Потом она тихо произнесла одно слово, Цербер с быстротой молнии нагнул свою длинную шею – и стейк исчез, словно по волшебству.

Вера обхватила руками шею пса и страстно его поцеловала, причем для этого ей пришлось приподняться на цыпочки.

– Видите, каким он может быть добрым! – воскликнула она. – Со мной, с Алисой, со своими друзьями… они могут делать с ним что захотят! Но стоит сказать ему хоть слово – и берегитесь! Могу вас заверить, что он разорвет… инспектора полиции, например, на мелкие кусочки! Да, на мелкие кусочки!

Русакова расхохоталась.

– Мне стоит только сказать это слово…

Пуаро поспешно перебил ее. Он не доверял чувству юмора графини. Возможно, инспектору Стивенсу грозит серьезная опасность.

– Профессор Лискерд хочет поговорить с вами.

Профессор стоял рядом с ней и с упреком смотрел на нее.

– Вы взяли мой стейк, – пожаловался он. – Зачем вы его взяли? Это был хороший стейк!

IV

– В четверг вечером, старина, – сказал Джепп. – Вот тогда шарик взлетит. Конечно, это добыча Эндрюса из отдела по борьбе с наркотиками, но он с радостью позволит вам принять участие… Нет, спасибо, не стану пить ваши странные сиропы. Мне надо позаботиться о желудке. Что это у вас там – виски? Это мне больше подойдет!

Поставив бокал, инспектор продолжал:

– Мы решили проблему, кажется. Из клуба есть другой выход – и мы его нашли!

– Где?

– За грилем. Часть его поворачивается.

– Но вы бы наверняка увидели…

– Нет, старина. Когда началась облава, погас свет – его выключили на центральном щитке, – и у нас ушла минута или две, чтобы снова включить его. Никто не вышел через парадную дверь, потому что за ней следили, но теперь ясно, что кто-то мог выскользнуть через тайный ход с этой гадостью. Мы обследовали дом за клубом – и так разгадали этот трюк.

– И что вы собираетесь делать?

Джепп подмигнул:

– Пусть все идет по плану: появляются полицейские, свет гаснет – а кто-то будет ждать за этой тайной дверью и посмотрит, кто из нее выйдет. На этот раз они попались!

– Почему в четверг?

Инспектор снова подмигнул:

– Теперь «Голконда» у нас на прослушивании. Оттуда в четверг будет доставлен товар. Изумруды леди Кармайкл.

– Вы позволите мне тоже кое-что подготовить? – спросил Пуаро.

V

Сидя, как обычно, за столиком возле входа в четверг вечером, Пуаро изучал окружающую обстановку. Как обычно, в «Аду» царило оживление.

Графиня была еще более ярко раскрашена, чем обычно, если это возможно. Сегодня она вела себя очень по-русски – хлопала в ладоши и взвизгивала от хохота. Появился Поль Вареско. Иногда он носил безупречный вечерний костюм, а иногда, как сегодня, предпочитал появляться в чем-то вроде наряда «апаш», в застегнутом на все пуговицы сюртуке с шарфом на шее. Он выглядел жестоким и привлекательным. Покинув тучную женщину средних лет, усыпанную бриллиантами, Вареско наклонился над Алисой Каннингем, которая сидела у столика и деловито писала в маленькой записной книжке, и пригласил ее на танец. Тучная женщина бросила хмурый взгляд на Алису и с обожанием посмотрела на Вареско.

В глазах мисс Каннингем не было обожания. В них горел чисто научный интерес, и Пуаро уловил отрывки их разговора, когда они в танце двигались мимо него. Она продвинулась дальше его гувернантки в детстве и теперь собирала сведения о наставнице в подготовительной школе Поля.

Когда музыка умолкла, Алиса села рядом с Пуаро; вид у нее был довольный и возбужденный.

– Очень интересно, – сказала она. – Вареско станет одним из самых значительных случаев в моей книге. Символика четко просматривается. Неприятности с жилетками, например, потому что «жилет» подразумевает «власяницу», со всеми ее ассоциациями, – и все становится совершенно ясным. Вы скажете, что он определенно криминальный тип, но его можно исцелить…

– Одной из самых дорогих сердцу женщины иллюзий всегда было то, что, по ее убеждению, она способна перевоспитать шалопая, – заметил сыщик.

Алиса Каннингем холодно посмотрела на него:

– В этом нет ничего личного, месье Пуаро.

– В этом никогда нет ничего личного, – ответил сыщик. – Всегда чисто бескорыстный альтруизм, но его объектом обычно является привлекательный представитель противоположного пола. Например, вас интересует, в какую школу я ходил или как ко мне относилась наставница?

– Вы не криминальный тип, – возразила мисс Каннингем.

– А вы способны распознать криминальный тип, когда он вам встречается?

– Конечно.

К ним подошел профессор Лискерд и сел рядом с Пуаро.

– Вы беседуете о преступниках? Вам следовало бы изучить уголовный кодекс Хаммурапи, месье Пуаро. Тысяча восьмисотый год до нашей эры, очень интересно. «Человека, пойманного на воровстве во время пожара, следует бросить в огонь».

Он с удовольствием воззрился на электрогриль перед собой.

– Существуют и более древние, шумерские законы. «Если жена возненавидит своего мужа и скажет ему: “Ты не мой муж”, ее нужно бросить в реку». Дешевле и проще развода в суде. Но если муж скажет то же самое жене, он всего лишь должен будет выплатить ей определенную меру серебра. Его-то в реку никто не бросит.

– Все та же старая история, – сказала Алиса Каннингем. – Один закон для мужчины, и другой – для женщины.

– Женщины, разумеется, больше ценят денежную стоимость, – задумчиво произнес профессор. – Знаете, – прибавил он, – мне нравится этот клуб. Я прихожу сюда почти каждый вечер. Мне не приходится платить. Графиня об этом договорилась – очень любезно с ее стороны – в благодарность за мои советы по отделке помещения, так она говорит. В действительности отделка почти не имеет ко мне отношения, я понятия не имею, зачем она задавала мне вопросы, и, естественно, они с художником сделали все не так. Надеюсь, никто не узнает, что я имел хоть какое-то отношение к этим ужасным вещам. Я не должен был пережить всего этого. Но она чудесная женщина, я всегда считал ее похожей на вавилонянку. Вавилонские женщины хорошо разбирались в делах, знаете ли…

Слова профессора утонули во внезапном хоре голосов. Прозвучало слово «полиция», женщины вскочили, все зашумели. Свет погас, и электрический гриль тоже.

Невзирая на весь этот гам, голос профессора продолжал спокойно излагать различные примеры законов Хаммурапи.

Когда свет зажегся снова, Эркюль Пуаро уже одолел половину подъема по широким низким лестничным ступенькам. Полицейские у двери отдали ему честь, он вышел на улицу и зашагал к углу. Прямо за углом, прижавшись к стене, стоял маленький, дурно пахнущий человечек с красным носом. Он заговорил хриплым, тревожным шепотом:

– Я здесь, начальник. Мне пора приступать к делу?

– Да. Вперед.

– Вокруг чертова уйма «бобби»!

– Всё в порядке. Их о вас предупредили.

– Надеюсь, они не станут вмешиваться?

– Не станут. Вы уверены, что сможете выполнить то, за что взялись? Этот зверь большой и злобный.

– Со мной он не будет злобным, – уверенно ответил человечек. – Потому что у меня тут кое-что имеется. Любой пес пойдет за мной в ад ради этого!

– В данном случае, – пробормотал Эркюль Пуаро, – он должен пойти за вами из Ада.

VI

Рано утром зазвонил телефон. Пуаро взял трубку. Голос Джеппа произнес:

– Вы просили меня позвонить вам.

– Да, просил. Ну, и как?

– Никаких наркотиков – но мы нашли изумруды.

– Где?

– В кармане у профессора Лискерда.

– У профессора Лискерда?

– Вы тоже удивлены? Откровенно говоря, я не знаю, что и думать! Он выглядел удивленным, как младенец; уставился на них, сказал, что не имеет ни малейшего понятия, как они попали в его карман, – и, будь я проклят, я верю, что он говорит правду! Вареско, должно быть, просто сунул их ему в карман в темноте. Я не могу даже представить себе, чтобы такой человек, как Лискерд, был замешан в таком деле. Он член всех этих претенциозных обществ, даже связан с Британским музеем! Единственное, на что он тратит деньги, – это книги, притом пыльные, подержанные книги… Нет, он не вписывается в эту картину. Я начинаю думать, что мы ошибаемся и что в этом клубе нет никаких наркотиков.

– О нет, они есть, друг мой, и они были там сегодня вечером. Скажите, никто не выходил через ваш тайный проход?

– Выходил принц Генри Сканденбергский со своим конюшим – он только вчера прибыл в Англию. Витамиан Эванс, член кабинета министров… Дьявольская работа – быть министром лейбористов, приходится проявлять крайнюю осторожность! Никто не возражает, когда министр-тори тратит деньги на разгульную жизнь, поскольку налогоплательщики думают, что он тратит свои собственные деньги. Но когда это делает лейборист, публика чувствует, что он тратит ее деньги! И так оно и есть, в каком-то смысле… Леди Беатриса Винер вышла последней: она послезавтра собирается выйти замуж за этого самоуверенного молодого герцога Леоминстерского. Не верю, чтобы кто-то из них был в этом замешан.

– И вы правы. Тем не менее наркотик был в клубе и кто-то вынес его оттуда.

– Кто же?

– Я, мой друг, – мягко ответил Пуаро.

Сыщик положил трубку, прервав бессвязные восклицания Джеппа, так как позвонили в дверь. Он пошел и открыл ее. Вплыла графиня Русакова.

– Если б мы не были, увы, слишком старыми, как бы это нас скомпрометировало! – воскликнула она. – Видите, я пришла, как вы велели мне в вашей записке. Мне кажется, за мною шел полицейский. Но он может остаться на улице… А теперь, друг мой, в чем дело?

Пуаро галантно взял у нее лисьи меха.

– Зачем вы положили эти изумруды в карман профессора Лискерда? – спросил он. – Ce n’est pas gentille, ce que vous avez fait là![37]

Графиня широко раскрыла глаза:

– Естественно, я хотела положить эти изумруды в ваш карман!

– О, в мой карман?

– Конечно. Я поспешно подошла к столику, где вы обычно сидите, но свет уже погас, и, наверное, я по ошибке опустила их в карман профессора.

– А почему вы хотели положить украденные изумруды в мой карман?

– Мне показалось – вы понимаете, мне надо было быстро сообразить, – что это самый лучший выход!

– Вера, вы меня уморите!

– Но, дорогой мой друг, подумайте сами! Появляются полицейские, свет гаснет – по нашей личной договоренности с теми клиентами, которых не должны застать врасплох, – и вдруг чья-то рука берет со стола мою сумочку. Я вырываю ее из этой руки, но чувствую сквозь бархат внутри что-то твердое. Сую в нее руку, на ощупь чувствую, что это драгоценности, и сразу же понимаю, кто их туда положил!

– О, понимаете?

– Конечно! Этот негодяй! Этот змей, это чудовище, этот двуличный, вероломный, гад ползучий, сукин сын Поль Вареско!

– Тот, кто является вашим партнером в «Аду»?

– Да, да, именно он – хозяин этого клуба, это он вложил деньги. До сих пор я не выдавала его, я-то умею хранить тайну! Но теперь, когда он меня предал, когда он попытался скомпрометировать меня перед полицией, – о, теперь я его разоблачу, да, я все расскажу!

– Успокойтесь, – сказал Пуаро, – и пройдемте со мной в соседнюю комнату.

Он открыл дверь. Это была маленькая комнатка, и в тот момент показалось, что она вся заполнена ПСОМ. Цербер казался огромным даже в просторном помещении «Ада»; в крохотной же столовой квартиры Пуаро казалось, будто в комнате нет никого, кроме Цербера. Тем не менее там также находился маленький зловонный человечек.

– Мы пришли сюда в соответствии с планом, начальник, – хриплым голосом произнес этот человечек.

– Дуду! – закричала графиня. – Мой ангел Дуду!

Цербер забил по полу хвостом, но не шелохнулся.

– Позвольте познакомить вас с мистером Уильямом Хиггзом, – прокричал Пуаро, чтобы перекрыть шум от ударов хвоста Цербера. – Он мастер своего дела. Во время шумихи сегодняшнего вечера, – продолжал сыщик, – мистер Хиггз заставил Цербера выйти вслед за собой из «Ада».

– Вы его заставили? – Графиня с недоверием уставилась на маленькую, напоминающую крысу фигурку. – Но как? Каким образом?

Мистер Хиггз скромно опустил глаза.

– Мне бы не хотелось говорить при леди. Но есть вещи, перед которыми не устоит ни один пес. Любой из них пойдет за мной туда, куда я захочу. Конечно, вы понимаете, этот прием не сработает с суками, нет, с ними – дело другое.

Графиня Русакова повернулась к Пуаро:

– Но зачем? Зачем?

Тот медленно произнес:

– Пес, выдрессированный для этого, будет носить в пасти предмет, пока не получит команду бросить его. Он будет носить его часами, если понадобится. Прошу вас, прикажите, пожалуйста, вашему псу бросить то, что он держит.

Вера Русакова изумленно уставилась на него, повернулась и резко произнесла два слова.

Огромные челюсти Цербера распахнулись. Потом – и это выглядело пугающе – язык пса, казалось, вывалился из пасти…

Пуаро шагнул вперед, поднял маленький сверток – розовый резиновый мешочек – и развернул его. Внутри находился пакетик белого порошка.

– Что это? – резко спросила графиня.

– Кокаин, – мягко ответил Пуаро. – Небольшое количество, как это может показаться, но он стоит тысячи фунтов для тех, кто готов платить за него… Его достаточно, чтобы разорить и сделать несчастными несколько сотен людей…

У графини перехватило дыхание. Затем она закричала:

– И вы думаете, что это я?! Но это не так! Клянусь вам, это не так! В прошлом я развлекалась драгоценностями, побрякушками, небольшими вещицами – все это помогает жить, вы понимаете… И я думала – почему бы и нет? Почему один человек должен обладать вещью, а другой – нет?

– Именно так я отношусь к собакам, – вставил мистер Хиггз.

– У вас нет представления о том, что хорошо, а что плохо, – грустно сказал Пуаро графине.

– Но наркотики – нет! – горячо продолжала она. – Потому что они приносят несчастья, боль, распад личности! Я понятия не имела, ни малейшего понятия, что мой такой очаровательный, такой невинный, такой радостный маленький «Ад» используют для этой цели!

– Я согласен с вами насчет дури, – сказал мистер Хиггз. – Давать дурь собакам – это грязное дело! Я бы никогда не стал заниматься ничем подобным и никогда этого не делал!

– Но скажите, вы мне верите, друг мой? – умоляюще спросила графиня.

– Конечно, я вам верю! Разве я не взял на себя труд и не потратил время на то, чтобы разоблачить настоящего организатора торговли наркотиками? Разве я не совершил двенадцатый подвиг Геракла и не привел Цербера из ада, чтобы получить доказательства? И вот что я вам скажу: мне не нравится видеть, как подставляют моих друзей, – да, подставляют, потому что именно вас собирались сделать виновной, если б что-то пошло не так! Именно в вашей сумочке нашли бы изумруды, а если б у кого-нибудь хватило ума – как у меня – заподозрить место для сокрытия наркотиков в пасти злобного пса, – ну, это же ваш пес, не так ли? Если даже он признавал малышку Алису до такой степени, что выполнял и ее команды тоже! Да, пора открыть вам глаза. С самого начала мне не понравилась эта молодая дама с ее ученым жаргоном и в куртке и юбке с большими карманами. Да, с карманами. Неестественно, чтобы женщина так пренебрежительно относилась к своей внешности. И вот что она мне сказала: важно основное! Ага! Основное – это карманы. Карманы, в которых она может приносить наркотики и уносить драгоценности – небольшой обмен легко совершить, когда она танцует с сообщником, делая вид, что изучает его с точки зрения психолога. Но что за прикрытие! Никто не подозревает серьезную, ученую специалистку по психологии с медицинской степенью, да еще и в очках. Она может контрабандой провозить наркотики, и подсадить на них своих богатых родителей, и уговорить их вложить деньги в ночной клуб, и устроить так, что им будет управлять женщина, у которой, скажем так, были маленькие слабости в прошлом. Но она презирает Эркюля Пуаро, она думает, что сможет обмануть его своими разговорами о нянюшках в детской и о жилетах!.. Итак, я готов к встрече с ней. Свет гаснет. Я быстро поднимаюсь из-за своего стола и стою возле Цербера. В темноте я слышу, как она идет. Она открывает его пасть и сует туда сверток, а я – очень осторожно, так, что она и не почувствовала, – крошечными ножничками отрезаю от ее рукава маленький кусочек.

И Пуаро театральным жестом достал маленький лоскуток.

– Видите – такой же твид в клеточку, и я отдам его Джеппу, чтобы тот вернул его на место и произвел арест, и чтобы показать еще раз, какие они умные там, в Скотланд-Ярде.

Графиня Русакова ошеломленно уставилась на него. Внезапно она испустила вопль, похожий на завывание сирены в тумане.

– Но мой Ники, мой Ники… Для него это будет ужасно… – Она замолчала. – Или вы так не думаете?

– В Америке есть много других девушек, – сказал Эркюль Пуаро.

– И если б не вы, его мать посадили бы в тюрьму – в тюрьму! Остригли бы ей волосы, посадили в камеру, и она бы пахла дезинфицирующим средством… Ах, вы чудесный человек, чудесный!

Рванувшись вперед, Вера стиснула Пуаро в объятиях и поцеловала его со славянским пылом. Мистер Хиггз с одобрением смотрел на них. Пес Цербер бил хвостом по полу.

Эту радостную сцену прервал резкий звонок в дверь.

– Джепп! – воскликнул Пуаро, вырываясь из объятий графини.

– Вероятно, будет лучше, если я выйду в соседнюю комнату, – сказала та.

Вера выскользнула в дверь. Пуаро двинулся к двери в прихожую.

– Начальник, – встревоженно просипел мистер Хиггз, – лучше бы вам взглянуть на себя в зеркало, а?

Пуаро так и сделал – и отшатнулся. Его лицо украшали фантастические узоры из туши и губной помады.

– Если это мистер Джепп из Скотланд-Ярда, он наверняка подумает самое плохое, – заметил мистер Хиггз. И прибавил, так как звонок зазвонил опять, пока Пуаро лихорадочно пытался стереть жирную красную помаду с кончиков своих усов: – Что я должен, по-вашему, сделать? Тоже уйти? А как насчет этого «адского пса»?

– Если я правильно помню, – ответил Эркюль Пуаро, – Цербер вернулся в ад.

– Как пожелаете, – сказал мистер Хиггз. – Собственно говоря, я даже привязался к нему… Но это не та порода, которую мне нравится похищать, разве что иногда. Он слишком заметный, если вы меня понимаете. И стоить подумать о том, во что бы он мне обошелся, если подсчитать расходы на говядину и конину! Ест столько, сколько молодой лев, я думаю.

– От немейского льва до укрощения Цербера, – пробормотал Пуаро. – Круг замкнулся.

VII

Через неделю мисс Лемон принесла своему работодателю счет.

– Простите, месье Пуаро. Я должна это оплатить? Леонора, цветочница. Красные розы. Одиннадцать фунтов восемь шиллингов и шесть пенсов. Отправлены графине Вере Русаковой, «Ад», Энд-стрит, тринадцать.

Щеки Эркюля Пуаро приобрели цвет красных роз. Он густо покраснел до корней волос.

– Конечно, должны, мисс Лемон. Небольшое… э-э… подношение по одному поводу. Сын графини только что обручился в Америке – с дочерью своего работодателя, стального магната. Красные розы, кажется, если я правильно помню, ее любимые цветы.

– В самом деле, – сказала мисс Лемон. – Они очень дорого стоят в это время года.

Эркюль Пуаро выпрямился.

– Бывают моменты, – произнес он, – когда нельзя экономить.

Напевая какую-то мелодию, он вышел из дома. Походка его была легкой, почти пружинистой. Мисс Лемон изумленно смотрела ему вслед. Она забыла о своей системе регистрации документов. Все ее женские инстинкты проснулись.

– Боже милостивый, – пробормотала она. – Интересно… В самом деле – в его возрасте! Не может быть…

После похорон

Джеймсу, в память о счастливых днях, проведенных в Эбни

Глава 1

I

Старик Лэнскомб ковылял из комнаты в комнату, поднимая шторы. Время от времени он поглядывал на улицу прищуренными и слезящимися глазами.

Скоро все они вернутся с похорон. Он зашаркал быстрее. В этом доме так много окон!

Эндерби-холл был громадным особняком, построенным в Викторианскую эпоху в готическом стиле. Шторы в комнатах были сделаны из когда-то роскошных, а ныне поблекших парчи и бархата, а на некоторых стенах все еще оставались куски выцветшего обивочного шелка. В зеленой гостиной старый дворецкий посмотрел на портрет Корнелиуса Эбернети, висящий над камином. Именно он и построил Эндерби-холл. Каштановая борода Корнелиуса агрессивно торчала вперед, а рука его лежала на глобусе – причем было ли это желание самого Эбернети или фантазия художника, сказать было сложно.

Агрессивный это был джентльмен, всегда думал про себя старый Лэнскомб и каждый раз радовался, что ему не довелось знать первого хозяина Эндерби-холла лично. Вот сэр Ричард был совсем другое дело! Отличный хозяин. И так неожиданно ушел, хотя доктор и лечил его – правда, совсем недолго… Конечно, хозяин так и не смог пережить смерть молодого мистера Мортимера. Старик покачал головой и прошаркал в Белый будуар. Это было совершенно ужасно – настоящая катастрофа. Такой прекрасный молодой джентльмен, такой здоровый и сильный… Невозможно было представить себе, что с ним может случиться нечто подобное. Жаль, очень жаль. И мистера Гордона убили на войне. Все одно к одному. Так все в нынешнее время и происходит. Вот для хозяина это и оказалось чересчур. И все-таки еще неделю назад с ним все было в порядке…

Штора на третьем окне в Белом будуаре не хотела полностью подниматься. Она застряла. Пружины ослабли, не иначе, – шторы были слишком старыми, как и все в этом доме. А эти старые вещи в нынешние времена никто не умеет чинить. Все говорят, что они слишком старомодные, да еще и качают головами с видом глупого превосходства – как будто старые вещи не были гораздо надежнее, чем вся эта современная ерунда! Уж ему-то, Лэнскомбу, это хорошо известно! Обыкновенная мишура, сделанная на скорую руку, – разваливается прямо у тебя в руках. И материал не тот, да и мастера уже не те. Да уж, это ему хорошо известно…

Со шторой ничего не сделаешь – придется идти за лестницей. А нынче взбираться по лестнице ему уже тяжело – голова сильно кружится. В любом случае сейчас не время заниматься ремонтом. Большого значения это не имеет, ведь окна Белого будуара не будут видны, когда машины возвратятся с кладбища, – а комнату в наши дни все равно никто не использует. Это ведь была женская комната, а женщин в Эндерби-холле не было уже давным-давно. Жаль, что мистер Мортимер не успел жениться. Все время мотался в Норвегию на рыбалку, в Шотландию на охоту или в Швейцарию покататься на лыжах – вместо того чтобы жениться на какой-нибудь достойной девушке и завести наконец детей. Детей в этом доме тоже давно уже не было.

И Лэнскомб задумался о тех временах, которые так и стояли у него перед глазами, – их он помнил гораздо лучше, чем последние двадцать лет, которые были для него как в дымке. Он уже не мог разобраться, кто за эти годы появлялся в доме, а кто покидал его и как выглядели все эти люди. А вот старые времена помнил отлично.

Мистер Ричард всегда был для своих младших братьев и сестер как отец. Его-то отец умер, когда ему было всего двадцать четыре года, так что ему пришлось сразу же заняться семейным делом и каждый божий день, как по часам, отправляться в контору, чтобы содержать этот дом в достойном его порядке. А ведь это был счастливый дом, со множеством молодых людей и девушек, заполнявших его… Конечно, время от времени случались и ссоры, и вот тогда этим гувернанткам крепко доставалось! Лэнскомб никогда не любил гувернанток, считая их малодушными существами. Зато у молодых хозяек духу хватало сверх меры. Особенно у мисс Джеральдины. И у мисс Коры, хотя она и была намного моложе. А сейчас мистер Лео уже давно мертв, и мисс Лаура тоже. Мистер Тимоти превратился в настоящего инвалида, а мисс Джеральдина умерла где-то за границей. И мистера Гордона убили на войне. Хотя он и был самым старшим, мистер Ричард оказался самым крепким из них. Пережил их всех, хотя и не совсем – мистер Тимоти все еще жив, и мисс Кора, которая вышла за того неприятного молодца. Дворецкий не видел ее уже двадцать пять лет, а ведь в те годы, когда она уехала с тем парнем, мисс Кора была очень хорошенькой. А теперь ее и не узнаешь – такая плотная и так вычурно одета! Ведь ее муж был французом или наполовину французом – а женитьба на них никому еще не приносила счастья! Но мисс Кора всегда была, как говорят в деревне, слегка простоватой. В каждой семье есть такая.

А вот она его сразу же вспомнила. «Да это же старина Лэнскомб!» – сказала мисс Кора, и было видно, что ей приятно его видеть. В старые времена они все его любили, и каждый раз, когда в доме устраивался званый обед, все они собирались около буфетной, а он скармливал им остатки желе и шарлотки по-русски, которые выносили из столовой. Тогда все они знали старину Лэнскомба, а сейчас уже мало кто остался из тех, кто помнил те денечки. Только молодежь, которую он никогда по-настоящему не понимал и которая думала о нем как о простом дворецком, который живет в этом доме уже целую вечность. Слишком много чужих людей, подумал старик, слишком много их приехало на похороны, и выглядели они все довольно жалко!

Но, конечно, не миссис Лео – уж она-то была совсем другая! Они ведь с мистером Лео время от времени заглядывали сюда, после того как поженились. Приятная женщина эта миссис Лео – настоящая леди! Всегда прилично одета, с красивой прической и выглядит как должно. И хозяину она всегда нравилась. Жаль, что у них с мистером Лео никогда не было детей…

Лэнскомб встряхнулся – что это он занялся воспоминаниями, когда еще так много надо сделать? Теперь, когда на первом этаже все шторы были подняты, он велел Джанет заняться верхними комнатами и спальнями. Они с Джанет и кухаркой были на отпевании в церкви, но вместо того, чтобы ехать в крематорий, вернулись назад, чтобы заняться шторами и едой. Они, естественно, подадут холодный ланч. Ветчина, цыпленок, говяжий язык и салат. А на десерт – лимонное суфле и яблочный торт. Но сначала горячий суп. Надо проследить, чтобы он был у Марджори наготове, – гости должны вернуться через минуту-другую.

Лэнскомб перешел на шаркающую рысь. Он бросил отсутствующий взгляд на портрет, висевший над камином в этой комнате, – парный тому, который висел в Зеленой гостиной. Прекрасное изображение белого атласа и жемчугов. А вот женщина, которую они окутывали, была ничем не примечательна. Кроткое лицо, крохотный яркий рот и волосы, разделенные на прямой пробор. Скромная и непритязательная женщина. Единственным фактом, о котором стоит упомянуть в связи с миссис Корнелиус Эбернети, было ее имя – Корали.

Прошло уже шестьдесят лет после появления на рынке мозольных пластырей «Корал» и сопутствующих им товаров, а они все еще пользовались популярностью. Никто не мог сказать, было ли что-то в этих пластырях такое уж выдающееся, но публике они нравились. Именно на фундаменте тех пластырей был построен сей дворец в неоготическом стиле с бесконечными акрами окружавших его садов. Именно доходы от тех пластырей обеспечивали семерых братьев и сестер и позволили мистеру Ричарду Эбернети умереть три дня назад очень богатым человеком.

II

На кухне, куда Лэнскомб заглянул со словами увещевания, его встретила кухарка Марджори. Она была еще совсем молодой – всего двадцать семь лет. Однако это не мешало ей быть постоянным раздражителем для старого дворецкого – уж слишком она была не похожа на все, что в его понятии определяло хорошую кухарку. У нее не было никакого достоинства, и она не испытывала никакого трепета перед его, Лэнскомба, положением. Часто она называла дом «настоящим мавзолеем» и жаловалась на громадные размеры кухни, посудомойки и кладовой, говоря, что «для того, чтобы их обойти, нужен целый день». В Эндерби эта женщина служила уже два года и оставалась здесь только потому, что деньги были хорошие, а мистеру Эбернети действительно нравилось, как она готовит. Она была прекрасной кухаркой. Джанет, которая стояла сейчас около стола, восстанавливая силы чашкой чая, была пожилой горничной, которая, хотя и цапалась с Лэнскомбом довольно часто, тем не менее всегда принимала его сторону в борьбе с молодым поколением, представленным Марджори. Четвертым человеком, находившимся в кухне, была миссис Джекс, которая «приходила», когда ее помощь была необходима, и которая сейчас наслаждалась похоронами.

– Это было великолепно, – сказала она, картинно шмыгнув носом и вновь наполняя свою чашку. – Девятнадцать машин и полная церковь; и каноник, на мой взгляд, так красиво провел службу… И день такой хороший… Бедный, несчастный мистер Эбернети – таких уже совсем немного осталось на этом свете! Ведь его уважали буквально все…

Послышался автомобильный сигнал, а затем раздался шум мотора: по подъездной аллее приближалась машина. Миссис Джекс поставила свою чашку и воскликнула:

– Вот и они!

Марджори включила газ под громадной кастрюлей, полной протертого куриного супа. При этом вся громадная кухня, памятник былому викторианскому величию, оставалась холодной и пустынной, как монумент давно прошедшим временам.

Машины подъезжали одна за другой, и люди в траурных одеждах вылезали из них и неуверенно проходили в просторную Зеленую гостиную. В большой металлической жаровне горел огонь – признак того, что наступили первые прохладные осенние денечки, – разожженный для того, чтобы позволить людям согреться после холода кладбища.

Лэнскомб вошел в комнату, предлагая шерри на серебряном подносе.

Мистер Энтвисл, старший партнер старой и уважаемой адвокатской конторы «Боллард, Энтвисл, Энтвисл и Боллард», стоял спиной к жаровне, стараясь согреться. Он взял предложенный бокал шерри, продолжая оглядывать собравшуюся компанию острыми глазами старого адвоката. Не со всеми присутствовавшими он был знаком лично, а ведь ему надо было, так сказать, рассортировать их. Представления, прозвучавшие перед отъездом на похороны, были поверхностными и поспешными.

Оглядев прежде всего старого Лэнскомба, мистер Энтвисл подумал про себя: «Бедняга сильно сдал – ведь ему уже почти девяносто! Ну что же, он получит свою достойную ренту. Уж ему-то беспокоиться не о чем. Верная душа. Теперь таких слуг уже не осталось. Всех этих горничных и нянюшек… Боже, помоги нам всем! Какая грустная жизнь. Может быть, и хорошо, что бедняга Ричард умер именно сейчас, ведь жить ему было не для чего».

Для мистера Энтвисла, которому было семьдесят два, смерть Ричарда Эбернети в шестьдесят восемь была действительно преждевременной, с какой стороны ни посмотри. Энтвисл ушел на покой два года назад, но, как распорядитель завещания мистера Эбернети и в качестве дани уважения одному из своих старейших клиентов и личному другу, лично прибыл на север страны.

Вспоминая подробности завещания, он мысленно оценивал членов семьи.

Миссис Лео, Хелен, он, естественно, хорошо знал. Очаровательная женщина, которая ему нравилась и к которой он испытывал большое уважение. Юрист одобрительно посмотрел на нее, стоящую около окна. Черное ей шло. И фигура у нее прекрасно сохранилась. Мистеру Энтвислу нравились чистые линии ее лица, волосы, зачесанные за уши, и глаза, которые когда-то спорили в яркости с васильками, да и сейчас все еще оставались ярко-голубыми.

Сколько лет ей сейчас? Должно быть, пятьдесят один – пятьдесят два. Странно, что она так и не вышла замуж после смерти Лео. Такая привлекательная женщина… Хотя они были очень близки друг другу.

Потом взгляд юриста перешел на миссис Тимоти. Ее он никогда близко не знал. Черный цвет ей совсем не шел – лучше всего она смотрелась бы в простой одежде из твида. Крупная женщина, благоразумная и трудолюбивая. Она всегда была хорошей и верной женой для Тимоти. Следила за его здоровьем, окружала его заботой, иногда, может быть, даже чересчур. Действительно ли Тимоти так болен? Мистер Энтвисл подозревал, что он – простой ипохондрик, и Ричард Эбернети, кстати, был того же мнения. «Конечно, в его бытность мальчиком, у него была слабая грудь, – говаривал, бывало, он. – Но черт меня побери, если сейчас у него что-то серьезное». Что ж, у каждого должно быть свое маленькое хобби. Увлечением Тимоти была всепоглощающая забота о собственном здоровье. Верила ли во все это миссис Тим? Скорее всего, нет – правда, женщины никогда в этом не признаются. У Тимоти денег, должно быть, вполне достаточно. Он никогда не был транжирой. Хотя лишние деньги никогда не помешают, особенно сейчас, когда с налогами творится черт знает что. Вполне возможно, Тимоти пришлось значительно изменить свой образ жизни после войны.

Мистер Энтвисл перевел свое внимание на Джорджа Кроссфилда, сына Лауры. Лаура вышла за странного человека. О нем никто никогда почти ничего не знал. Сам он называл себя биржевым игроком. Молодой Джордж работал в конторе стряпчего – правда, компания была не очень уважаемой. Симпатичный молодой человек, хотя есть в нем что-то скользкое. Денег у него, скорее всего, немного. Лаура всегда была полной дурой в том, что касалось инвестиций, поэтому, когда лет пять назад она умерла, после нее практически ничего не осталось. Она была хорошенькой романтичной девушкой, но в деньгах не понимала ничего.

Мистер Энтвисл отвернулся от Джорджа Кроссфилда. Из этих двух девушек – кто есть кто? Ах да – вот это Розамунда, дочь Джеральдины, та, которая изучает восковые цветы на малахитовом столике. Хорошенькая девушка, можно сказать, даже красивая, но лицо глупое. Актриса. Все эти репертуарные театры и прочая ерунда. Вышла замуж за актера. Красивый мужчина, и прекрасно знает об этом, подумал адвокат, который имел сильное предубеждение против актерства как профессии. Интересно, кто он и откуда взялся…

И юрист с неодобрением посмотрел на Майкла Шайна с его светлыми волосами и грубоватым очарованием.

Вот Сьюзан, дочь Гордона, смотрелась бы на сцене гораздо лучше, чем Розамунда. В ней гораздо больше индивидуальности. Пожалуй, даже слишком много для обычной жизни. Она стояла совсем близко, и мистер Энтвисл незаметно осмотрел ее. Темные волосы, светло-карие, почти золотистые глаза, полный, привлекательный рот… Рядом с ней стоит ее муж, с которым они только что поженились, – помощник аптекаря, если он правильно понял. Вот уж воистину помощник аптекаря! Во времена мистера Энтвисла девушки не должны были выходить замуж за мужчин, которые работают за прилавком. Но сейчас все переменилось, и они выходили замуж за кого попало! Казалось, что этот молодой человек с песочными волосами и ничем не примечательным лицом чувствует себя не в своей тарелке. Сначала пожилой адвокат не мог понять почему, но потом решил, что на этого юношу произвело слишком сильное впечатление количество родственников его жены.

Последней, на кого обратил внимание мистер Энтвисл, была Кора Ланскене. И в этом была некая справедливость, потому что Кора была в семье последышем. Самая младшая сестра Ричарда, она родилась, когда их матери только что исполнилось пятьдесят. Бедная женщина не пережила своей десятой беременности (трое ее детей умерли в младенчестве). Бедная малышка Кора! Всю свою жизнь она была обузой для окружающих – росла высокой и неуклюжей, а кроме того, имела привычку время от времени выпаливать вещи, которые лучше бы никто не слышал. Все ее братья и сестры были к ней очень добры, стараясь нивелировать ее физические недостатки и исправлять ее ошибки в обществе. Никому и в голову не приходило, что Кора может выйти замуж. Она никогда не была привлекательной, а ее слишком пристальное и навязчивое внимание к молодым людям, посещавшим их дом, заставляло тех ретироваться в состоянии сильной паники. А вот уже потом, лениво вспоминал мистер Энтвисл, появился этот Ланскене – Пьер Ланскене, наполовину француз, с которым она встретилась в Школе изобразительных искусств, где брала уроки того, как правильно изображать цветы акварелью. Однако как-то раз Кора забрела в класс, где рисовали живую натуру, и там встретила Пьера Ланскене, после чего, вернувшись домой, заявила, что собирается за него замуж. Ричард Эбернети свадьбе воспротивился – ему совсем не понравился Пьер Ланскене, которого он считал обыкновенным охотником за богатыми невестами. Но пока он занимался изучением прошлого молодого человека, Кора сошлась с ним и выскочила за него замуж. Основную часть своей жизни они провели в Бретани, Корнуэлле и других местах сборищ художников. Ланскене был отвратным художником и не очень приятным человеком, но Кора оставалась ему верна и так никогда и не простила своей семье ее отношения к Пьеру. Ричард выделил сестре очень щедрое ежемесячное пособие, на которое они с мужем, как полагал мистер Энтвисл, и жили. Адвокат не был уверен, что за свою жизнь месье Ланскене заработал хоть шиллинг. Умер он лет двенадцать назад, а может быть, и раньше, подумал Энтвисл. И вот теперь появилась его вдова, фигурой напоминающая подушку, одетая в легкий артистический траур с гирляндами из черного агата, которая бродила по дому своего детства, дотрагиваясь до каких-то вещей и восклицая от удовольствия, что что-то из них она еще помнила. Кора совсем не пыталась изображать горе из-за кончины своего брата. Хотя, подумал мистер Энтвисл, она никогда не любила притворяться.

Вернувшись в комнату, Лэнскомб глухим и торжественным голосом, подходящим к ситуации, объявил:

– Ланч подан!

Глава 2

После прекрасного супа из курицы и множества холодных изысков, которые сопровождались превосходным шабли, атмосфера похорон несколько разрядилась. Большого горя по поводу кончины мистера Ричарда Эбернети никто из присутствовавших не испытывал, потому что ни у кого не было с ним тесных связей. Их поведение было достаточно благопристойным и подавленным (за исключением поведения Коры, которая не скрывала, что наслаждается жизнью), но сейчас все чувствовали, что дань приличиям отдана и что пора переходить к своему нормальному состоянию. Мистер Энтвисл только поощрял такой переход. Он имел большой опыт проведения похорон и прекрасно чувствовал, когда должен произойти возврат к обыденной жизни.

После того как ланч был закончен, Лэнскомб пригласил всех пройти в библиотеку, где был накрыт кофе. В его представлении все необходимые деликатности на этом заканчивались. Наступило время заняться делом, а именно – завещанием. Старый дворецкий считал, что библиотека с ее книжными полками и тяжелыми красными бархатными шторами обладала необходимой для этого атмосферой. Он обслужил всех присутствовавших, а затем удалился, прикрыв за собой дверь.

После нескольких ничего не значащих фраз все стали поглядывать на мистера Энтвисла.

– Мне надо успеть на поезд в три тридцать дня, – начал он.

Как оказалось, всем остальным надо было успеть на этот же поезд.

– Как вы все знаете, – произнес старый юрист, – я душеприказчик Ричарда Эбернети.

– Я этого не знала! – радостно прервала его Кора Ланскене. – Неужели? А он мне что-нибудь оставил?

Уже не в первый раз Энтвисл заметил, что у Коры имеется неуместная привычка бесцеремонно вмешиваться в беседу. Поэтому он бросил на нее осуждающий взгляд и продолжил:

– Еще год назад завещание Ричарда Эбернети было очень простым. Помимо нескольких небольших сумм, он все оставлял своему сыну Мортимеру.

– Бедный Мортимер! – заметила миссис Ланскене. – Мне кажется, что этот полиомиелит просто ужасен.

– Смерть Мортимера, наступившая так быстро и неожиданно, оказалась для Ричарда сильным ударом, – говорил тем временем юрист. – Ему потребовалось несколько месяцев, чтобы от него оправиться. Я обратил его внимание на необходимость сделать новые распоряжения, касающиеся наследства.

– А что было бы, если б он не сделал нового завещания? – спросила Мод Эбернети своим глубоким голосом. – Все деньги что, перешли бы к Тимоти как к наследнику по прямой линии?

Мистер Энтвисл открыл было рот, чтобы объяснить тонкости наследования по прямой линии, однако потом передумал и сухо сказал:

– По моему совету Ричард решил написать новое завещание. Однако перед этим он решил получше познакомиться с нашим молодым поколением.

– Он действительно оценивал нас, – внезапно рассмеялась Сьюзан. – Сначала Джорджа, потом Грега и меня, а потом Розамунду и Майкла.

Тонкое лицо ее мужа Грегори Бэнкса покраснело, и он резко сказал:

– Мне кажется, что тебе не стоит так говорить, Сьюзан. «Оценивал», скажешь тоже!

– Но ведь он делал именно это, не так ли, мистер Энтвисл? – повернулась к адвокату миссис Бэнкс.

– Он мне что-нибудь оставил? – повторила свой вопрос Кора.

Энтвисл закашлялся и довольно холодно произнес:

– Копии завещания будут разосланы всем вам. Если вы хотите, я могу сейчас зачитать его вам, но, боюсь, юридическая терминология будет для вас слишком сложной. Суть его состоит в следующем: после ряда небольших посмертных даров крупная сумма выделяется на приобретение ренты для Лэнскомба. Остальная же, основная, часть наследства – и часть очень значительная – делится на шесть равных частей. Четыре из них, после выплаты всех необходимых налогов, идут брату Ричарда Тимоти, его племяннику Джорджу Кроссфилду и его племянницам Сьюзан Бэнкс и Розамунде Шайн. Две оставшиеся части передаются в трастовое управление, и доходы от них пожизненно выплачиваются миссис Хелен Эбернети, вдове его брата Лео, и его сестре миссис Коре Ланскене. После смерти миссис Эбернети и миссис Ланскене капитал делится на четыре равные части и распределяется между оставшимися бенефициарами или их наследниками.

– Как это все мило! – Кора даже не пыталась скрыть своих чувств. – Надо же, доход! И сколько же?

– Я… э-э… затрудняюсь сейчас ответить на ваш вопрос. Налоги на наследство в настоящее время очень значительны…

– Ну хоть предположить-то вы можете?

Мистер Энтвисл понял, что вдову художника необходимо чем-то успокоить.

– Вероятно, где-то между тремя и четырьмя тысячами фунтов в год.

– Боже мой! – воскликнула Кора. – Я поеду на Капри.

– Как мило и щедро со стороны Ричарда, – тихо произнесла Хелен Эбернети. – Я высоко ценю его отношение ко мне.

– Вы ему очень нравились, – заметил мистер Энтвисл. – Лео был его любимым братом, а ваши визиты сюда после смерти Лео всегда очень высоко им ценились.

– Жаль, что я не поняла, насколько тяжело был болен Ричард, – с сожалением сказала Хелен. – Я ведь приезжала к нему незадолго до его смерти, но, хотя и знала, что он болен, не думала, что все это так серьезно.

– Болезнь действительно была тяжелой, – заверил ее адвокат, – но Ричард не хотел, чтобы об этом говорили, и я не думаю, чтобы кто-нибудь из нас ожидал настолько скорого конца. Я знаю, что доктор был очень удивлен этим обстоятельством.

– «Скоропостижно, в своем поместье» – именно так написали газеты, – процитировала миссис Ланскене. – Я тогда еще сильно удивилась.

– Для всех нас это стало настоящим шоком, – сказала Мод Эбернети. – И невероятно расстроило бедняжку Тимоти. Он все повторял: «Так внезапно… Так внезапно…»

– Однако замяли вы все это очень здорово, не так ли? – спросила Кора.

Все уставились на нее, и она слегка покраснела.

– Я думаю, что вы правы. Абсолютно правы… – торопливо заговорила женщина. – То есть я хочу сказать, что публичность в этом случае ничего никому не дала бы. Ведь для всех это так неудобно… за пределы семьи это ни в коем случае не должно было выйти.

На лицах людей, обвернувшихся к ней, было написано полнейшее недоумение.

– Вы знаете, Кора, боюсь, что я вас совершенно не понимаю, – произнес, наклонившись к ней, мистер Энтвисл.

В глазах миссис Ланскене, которыми она осмотрела присутствовавших, было неприкрытое изумление. Птичьим движением наклонив голову к плечу, женщина спросила:

– Но ведь его же убили, нет?

Глава 3

I

Сидя в углу купе первого класса в поезде, направлявшемся в Лондон, мистер Энтвисл еще раз вернулся к этому невероятному заявлению Коры Ланскене. Естественно, она была очень неуравновешенной и удивительно глупой женщиной; кроме того, еще когда она была девочкой, за ней замечалась эта неудобная манера, в которой она ни с того ни с сего вдруг ляпала никому не нужную правду. Хотя как раз правду юрист не имел в виду – это было совершенно неправильное слово. Лучше сказать, неудобные заявления.

Мысленно пожилой адвокат еще раз вернулся к тому, что произошло непосредственно после этого высказывания. Взгляд множества глаз, которые смотрели на миссис Ланскене с удивлением и осуждением, заставил ее наконец понять всю чудовищность того, что она только что сказала.

– Но послушай, Кора!.. – воскликнула Мод.

– Моя дорогая тетушка… – произнес Джордж.

– Что вы имеете в виду? – послышался еще чей-то голос.

И Кора Ланскене, сконфуженная и раздавленная чудовищностью сказанного, разразилась быстрой тирадой:

– Простите меня… я совсем не хотела… Боже, как глупо с моей стороны! Но мне показалось, из того, что он сказал… Нет, я понимаю, что всё в порядке, но его смерть была такой неожиданной… прошу вас, забудьте, что я вообще что-нибудь сказала! – я знаю, что всегда говорю что-то не то.

После этого мгновенная неловкость исчезла и все занялись практическим обсуждением того, что делать с вещами недавно ушедшего Ричарда Эбернети. Мистер Энтвисл сообщил, что дом и его содержимое будут выставлены на продажу.

Неуместное замечание Коры было забыто. В конце концов, эта женщина всегда была если и не ненормальной, то невероятно наивной. Она никогда не задумывалась над тем, где и что следует говорить. Когда вам девятнадцать, это не имеет большого значения, и манеры enfant terrible[38] в этом возрасте уместны; но вот enfant terrible в возрасте пятидесяти лет – зрелище, без сомнения, приводящее в замешательство. Ляпать никому не нужную правду…

Неожиданно мысли мистера Энтвисла резко затормозили. Это неудобное слово приходило ему на ум уже во второй раз. Правда. А почему оно так его волновало? Потому что именно это слово всегда лежало в основе смятения, которое вызывали неожиданные высказывания Коры. Все это было из-за того, что ее наивные высказывания были или правдой, или в них содержалось нечто очень на нее похожее! Вот что так всех всегда смущало.

И хотя полная женщина сорока девяти лет мало напоминала мистеру Энтвислу неуклюжего подростка давно прошедших дней, манеры у Коры остались все те же: птичье движение головой, перед тем как произнести какую-нибудь очередную чудовищную фразу, и вид абсолютного самоудовлетворения после того, как фраза произнесена. Именно таким образом она однажды высказалась по поводу фигуры кухонной служанки:

– Молли с трудом подходит к кухонному столу, так торчит ее живот. Он стал таким за последнюю пару месяцев. Интересно, почему она так толстеет?

Коре немедленно приказали замолчать. Домашнее хозяйство Эбернети велось во вполне викторианском духе – на следующий день кухонная служанка исчезла из вида. А после короткого расследования второму садовнику было велено вернуть ей статус честной женщины, для чего ему был подарен небольшой коттедж.

Далекие воспоминания – но в них есть рациональное зерно…

Мистер Энтвисл решил более тщательно обдумать причины своего беспокойства. Что же было в странных словах Коры такого, что продолжает мучить его подсознание? Наконец он выделил две фразы: «Я подумала, из того, что он сказал» и «Его смерть была такой неожиданной…».

Сначала адвокат проанализировал последнюю фразу. Действительно, о смерти Ричарда можно было сказать, что она была внезапной. Мистер Энтвисл обсуждал состояние его здоровья и с самим Ричардом, и с его врачом. Доктор прямо сказал, что на долгую жизнь мистеру Эбернети рассчитывать не приходится. Если он будет за собой следить, то протянет еще года два или три; может быть – чуть дольше, но это маловероятно. В любом случае медик ожидал несчастья в ближайшем будущем.

Что же – доктор ошибся, но врачи сами всегда признавали, что не могут точно предсказать реакцию пациента на заболевание. Бывает, что больные, от которых все отказались, внезапно выздоравливают, а те, кто уже стоит на пути к выздоровлению, вдруг умирают. Слишком многое зависит, помимо всего прочего, от желания пациента бороться. От его внутреннего желания жить. А Ричард Эбернети, будучи сильным и здоровым мужчиной, не имел этого желания.

За шесть месяцев до его смерти его единственный оставшийся в живых сын, Мортимер, заразился полиомиелитом и сгорел за неделю. Его смерть была настоящим шоком, в значительной степени усиленным тем фактом, что молодой человек сам по себе был сильным и жизнелюбивым человеком. Любитель спорта, он и сам был настоящим атлетом, и относился к тем людям, о которых обычно говорят, что они в жизни не болели ни одного дня. Он вот-вот должен был обручиться с очаровательной девушкой, и все мысли Ричарда о будущем были связаны с этим его обожаемым и очень достойным сыном. Но вместо этого случилась трагедия…

Теперь, помимо личной потери, в будущем у Ричарда не осталось ничего, что могло бы поддержать его интерес к жизни. Один из его сыновей умер в младенчестве, а второй – не оставив потомства. У Ричарда Эбернети не было внуков – он был последним носителем имени, при этом обладал большим состоянием и имел обширные деловые интересы, которые все еще до некоторой степени контролировал. И кто же унаследует это его состояние и его деловые интересы?

Энтвисл знал, что все это сильно беспокоило Ричарда. Его единственный живой брат был почти инвалидом. Оставалось только молодое поколение. Адвокат думал, хотя его друг и не делился с ним этими своими мыслями, что Ричард хочет выбрать себе настоящего наследника, хотя он и не собирался отказываться от завещания каких-то небольших сумм остальным членам семьи. Так это или нет, но юрист знал, что за последние шесть месяцев Эбернети по очереди приглашал к себе погостить племянника Джорджа, племянницу Сьюзан и племянницу Розамунду с их мужьями. Кроме того, у него также гостила его свояченица миссис Лео Эбернети. Именно среди первых трех, так полагал адвокат, Ричард и искал своего наследника. Хелен Эбернети была приглашена из личной симпатии, а может быть, и в качестве советчицы, потому что Ричард всегда был высокого мнения о ее здравом уме и практической сметке. Мистер Энтвисл вспомнил также, что за последние шесть месяцев его друг несколько раз посещал своего брата Тимоти.

Результатом всей этой активности было завещание, которое теперь лежало в портфеле адвоката. Равное разделение имущества между всеми наследниками. Единственным выводом, который напрашивался сам собой, было то, что Ричард разочаровался как в племяннике, так и в племянницах, или, скорее, в их мужьях.

Насколько знал мистер Энтвисл, Ричард Эбернети не приглашал к себе в гости сестру, Кору Ланскене, – и это возвращало адвоката к первой тревожащей его фразе, которую она невнятно произнесла: «…но мне показалось, из того, что он сказал…».

А что сказал Ричард Эбернети? И когда он это сказал? Если Кора не посещала Эндерби, то Ричард должен был навестить ее в той полубогемной деревне в Беркшире, где у нее был коттедж. Или она имела в виду какую-то фразу из его письма?

Мистер Энтвисл нахмурился. Кора, без сомнения, была полной идиоткой, и она легко могла не так понять сказанное, полностью исказив его значение. И тем не менее его интересовало, что же это могла быть за фраза…

Он был настолько взволнован, что даже подумал о том, чтобы обратиться с этим вопросом прямо к миссис Ланскене. Правда, не сразу. Лучше не показывать ей, что он считает это чем-то важным. Однако адвокат хотел бы когда-нибудь выяснить, что из сказанного Ричардом Эбернети заставило женщину задать этот совершенно идиотский вопрос:

«Но ведь его же убили, нет?»

II

– Твоя тетушка, должно быть, полная дубина, – сказал своей жене Грегори Бэнкс в вагоне третьего класса того же самого поезда.

– Ты имеешь в виду тетушку Кору? – неопределенно поинтересовалась Сьюзан. – Это ты прав. Мне она всегда казалась несколько простоватой, если не сказать больше.

– Ей действительно надо запретить разносить подобные сплетни, – резко сказал Джордж Кроссфилд, сидевший напротив них. – Это может вызвать нездоровый интерес у других.

– Не думаю, чтобы кто-то стал обращать внимание на то, что говорит подобная мымра. – Розамунда Шайн была занята тем, что старалась подчеркнуть помадой линию губ, которую она называла «лук Амура», и поэтому говорила не слишком членораздельно. – Совершенно непонятная одежда и эти блестящие черные гирлянды…

– И тем не менее этому надо положить конец, – настаивал Джордж.

– Ну конечно, дорогой, – рассмеялась миссис Шайн, убирая помаду и с удовлетворением рассматривая свое изображение в зеркальце. – Положи этому конец.

– Думаю, что Джордж прав, – неожиданно произнес ее муж. – Людям не надо многого, чтобы начать говорить.

– А какое это будет иметь значение? – задала Розамунда вполне ожидаемый вопрос, при этом кончики «лука Амура» приподнялись в улыбке. – Мне кажется, что это, наоборот, будет весело.

– Весело? – произнесли сразу четыре голоса.

– Ну, убийство в семье, – сказала миссис Шайн. – Это так будоражит!

Несчастному и нервному молодому человеку по имени Грегори Бэнкс пришло в голову, что кузина, если отбросить ее красивую внешность, была немного похожа на свою тетю Кору. Ее следующие слова только убедили его в этом.

– Если его убили, – продолжила Розамунда, – то кто, по вашему мнению, это сделал? – И она задумчиво окинула взглядом купе. – Ведь его смерть была очень удобна всем нам. – Голос ее звучал мечтательно. – Мы с Майклом уже дошли до ручки. Мику предложили отличную роль в шоу Сэндбурна, но ее надо дождаться. Так что сейчас мы будем в полном шоколаде. Мы даже сможем, если захотим, оплатить нашу собственную постановку. Кстати, здесь есть одна пьеса с просто потрясающей ролью…

Никто не стал выслушивать рассуждения Розамунды. Все задумались о своем собственном ближайшем будущем.

«А ведь дно было совсем рядом, – подумал про себя Джордж. – Теперь же я смогу вернуть эти деньги, и никто ничего не заметит… Еле-еле пронесло».

Откинувшись на спинку сиденья, он закрыл глаза. Кабалы все-таки удалось избежать.

– Мне, естественно, очень жаль дядюшку Ричарда, – сказала Сьюзан своим чистым и жестким голосом, – но ведь он был очень стареньким, а потом эта смерть Мортимера, – и вот ему уже не осталось ничего, ради чего можно было бы жить. И потом, было бы ужасно, если б оставшиеся годы он провел, будучи инвалидом. Гораздо лучше умереть неожиданно, без лишнего шума, как сейчас.

Ее твердый взгляд, выражавший уверенность, смягчился, когда она взглянула на сосредоточенное лицо своего мужа. Сьюзан обожала его. Где-то подспудно она ощущала, что ее чувства к Грегу гораздо сильнее, чем его к ней. Но это только усиливало ее страсть. Грег принадлежал ей, и ради него она была готова на все. На все на свете.

III

Переодеваясь к обеду в Эндерби-холле (она решила остаться на ночь), Мод Эбернети раздумывала, не стоило ли ей остаться на более длительный срок, чтобы помочь Хелен с разбором вещей и очисткой дома. Все эти личные вещи Ричарда… А может быть, и его письма… Но ведь все важные бумаги должны быть уже у мистера Энтвисла, да и к Тимоти надо возвращаться как можно скорее. Он так раздражался, когда ее не было рядом, чтобы присмотреть за ним! Мод надеялась, что завещание ему понравится и что он не расстроится. Она знала, ее муж ожидал, что Ричард завещает основную часть своего состояния именно ему. В конце концов, он ведь был единственным из оставшихся в живых Эбернети! Ричард вполне мог доверить ему контроль за растущим поколением. Да, скорее всего, Тимоти будет недоволен завещанием, подумала она, а волнения плохо влияли на его пищеварение. И потом, когда он раздражался, Тимоти становился совершенно невыносимым. Были моменты, когда он, казалось, совершенно терял чувство меры…

Может быть, стоит обсудить это с доктором Бартоном? Эти снотворные пилюли… Тимоти в последнее время слишком пристрастился к ним – и так рассердился в последний раз, когда она попыталась отобрать у него бутылочку с ними! Но ведь они могут быть опасными – так говорил сам доктор Бартон; они могут вызвать сонливость, и человек может просто забыть, что уже принимал их, и принять еще. А там уже может случиться все, что угодно! Конечно, в бутылочке их не так уж и много… Тимоти был сущим непослушным ребенком во всем, что касалось лекарств. Он ее совершенно не слушает… Как же с ним бывает тяжело!

Мод Эбернети вздохнула, а потом ее лицо просветлело. Теперь им будет значительно легче. Взять хотя бы сад…

IV

Хелен Эбернети сидела перед камином в Зеленой гостиной в ожидании Мод.

Она оглянулась вокруг, вспоминая те времена, когда здесь были и они с Лео, и все остальные. Это был счастливый дом. Но такому дому нужны люди. Ему нужны дети, и слуги, и званые обеды, и огонь, ревущий в каминах зимними вечерами. А когда в нем жил всего один старик, потерявший своего последнего сына, в доме поселилась грусть.

Интересно, кто же его купит? Превратят ли его в гостиницу, или он будет принадлежать какой-нибудь организации, или станет одним из общежитий для молодых людей? Именно это происходит в наши дни с большими домами. Никто не покупает их для жилья. Скорее всего, его разрушат и на его месте построят что-то новое. Хелен было грустно об этом думать, но она решительно отбросила всякую грусть. Эти мысли о прошлом не принесут ничего хорошего. Этот дом, и счастливые дни, проведенные в нем, и Ричард с Лео – все это было здорово, но давно прошло. А теперь у нее есть свои интересы. Теперь, со всеми деньгами, которые Ричард ей оставил, она сможет сохранить виллу на Кипре и исполнить все свои намерения.

Как она беспокоилась в последнее время о деньгах – эти налоги, эти неудачные инвестиции… Теперь, благодаря Ричарду, все закончилось.

Бедняга Ричард! Умереть во сне, как умер он, это поистине дар богов… «Внезапно 22-го» – женщина подумала, что именно эта часть некролога заставила Кору подумать об убийстве. Эта дамочка действительно была пределом всему! И всегда была такой. Хелен вспомнила, как однажды встретила ее за границей, вскоре после того, как Кора вышла замуж за Пьера Ланскене. В тот день у нее был особенно глупый и бессмысленный вид – она вертела головой в разные стороны и делала какие-то заявления о картинах, особенно о картинах своего мужа, что явно не доставляло тому никакого удовольствия. Ни одному мужчине не понравится, когда его жена выставляет себя такой идиоткой. А Кора была именно идиоткой! Конечно, это не ее вина, а вот ее муж обращался с ней не совсем порядочно.

Хелен рассеянно посмотрела на букет восковых цветов, стоявший на круглом малахитовом столике. Миссис Ланскене сидела рядом с ним, когда они все ждали в этой комнате времени отправляться в церковь. Она была полна воспоминаний и восторга от узнавания каких-то вещей, о которых у нее остались детские воспоминания. Было видно: она настолько обрадовалась возвращению в родовое гнездо, что совершенно забыла о причине, которая ее сюда привела.

А может быть, подумала Хелен, она просто притворялась меньше, чем остальные…

Кора всегда была против любых условностей. Только подумать, как она задала этот вопрос: «Но ведь его же убили, нет?»

И все эти лица вокруг – круглые глаза, удивленные, шокированные, уставившиеся на нее…

Сейчас, когда все это ясно стояло у нее перед глазами, Хелен нахмурилась. Что-то с этой картиной было не так.

Что-то или кто-то?

Было ли это выражение на чьем-то лице? Выражение? Что-то, чего – как бы это сказать поточнее – не должно было быть?

Она никак не могла ухватиться за эту мысль, но что-то где-то было не так…

V

А в это же самое время в буфете Суиндона женщина в легком трауре и черных блестящих гирляндах пила чай, наслаждалась сдобными булочками с изюмом и размышляла о будущем. Ее не мучило никакое предчувствие опасности – она была просто счастлива.

Это путешествие через всю страну действительно изматывает. Проще было вернуться в Личетт-Сент-Мэри через Лондон – да и деньги практически те же. Правда, теперь деньги не имеют значения. Но в этом случае пришлось бы ехать с другими членами семьи и, не исключено, всю дорогу вести какие-то беседы. Слишком тяжело.

Нет, лучше воспользоваться пригородными поездами. Эти булочки с изюмом просто великолепны. Просто удивительно, как можно проголодаться на похоронах! Суп в Эндерби-холле был восхитителен, так же как и холодное суфле…

Какие же люди все-таки чопорные и какие они притворщики! Все эти лица, когда она сказала об убийстве… Как они все на нее смотрели!

В любом случае она поступила правильно. Кора кивнула, как бы оправдывая себя. Да, именно так она и должна была поступить.

Потом женщина взглянула на часы. До отправления ее поезда осталось пять минут. Она допила чай. А вот чай не очень хороший. Женщина состроила гримасу.

На пару мгновений она отдалась мечтам, и будущее стало разворачиваться перед ней… Миссис Ланскене расцвела в улыбке счастливого ребенка. Наконец-то она сможет получать удовольствие от жизни!

И она направилась к пригородному поезду, на ходу обдумывая свои планы на будущее.

Глава 4

I

Мистер Энтвисл провел очень беспокойную ночь. Наутро он чувствовал себя таким разбитым и уставшим, что решил вообще не вставать.

Его сестра, которая вела хозяйство у него в доме, принесла ему на подносе завтрак и резко отчитала за решение поехать на север Англии в его возрасте и с его здоровьем.

Оправдался Энтвисл тем, что заявил, что Ричард Эбернети был его старинным другом.

– Похороны! – с неодобрением сказала его сестра. – Похороны просто смертельны для мужчин твоего возраста! И если ты не будешь серьезно беречь себя, то умрешь так же внезапно, как твой драгоценный мистер Эбернети.

Слово «внезапно» заставило мистера Энтвисла сначала вздрогнуть, а потом замолчать. Спорить он не стал.

Он-то хорошо понимал, что заставило его так среагировать на слово «внезапно».

Кора Ланскене! То, о чем она говорила, было совершенно невероятно, однако юристу хотелось бы узнать, что заставило ее говорить об этом. Да, он лично отправится в Личетт-Сент-Мэри и встретится с ней. Придумает какое-нибудь объяснение вроде требования нотариуса. Что тому якобы нужен оригинал ее подписи. Не стоит давать ей понять, что он так серьезно отнесся к ее глупым словам. Но он точно отправится, и очень скоро, на встречу с ней.

Адвокат доел свой завтрак, откинулся на подушках и занялся чтением «Таймс». Он находил эту газету очень успокаивающей.

Вечером того же дня, где-то без четверти шесть, раздался звонок телефона. Юрист снял трубку и услышал голос мистера Джеймса Пэррота, который являлся вторым партнером компании «Боллард, Энтвисл, Энтвисл и Боллард».

– Послушайте, Энтвисл, – сказал мистер Пэррот, – мне только что звонила полиция из местечка, которое называется Личетт-Сент-Мэри.

– Личетт-Сент-Мэри?

– Да. Создается впечатление… – начал рассказывать Джеймс и сделал паузу. Было видно, что он сбит с толку. – В общем, это касается некоей миссис Коры Ланскене. Не она ли была одной из наследниц Эбернети?

– Ну конечно, это она. Я видел ее вчера на похоронах.

– Так она была на похоронах, я правильно понял?

– Да, а что с ней произошло?

– Знаете, – у Пэррота был извиняющийся тон, – дело в том – это, конечно, совершенно невероятно – но она… ее убили.

Последние слова звонивший произнес с гневным порицанием. Этим своим тоном он намекал, что подобные слова совершенно неуместны в связи с компанией «Боллард, Энтвисл, Энтвисл и Боллард».

– Убили?

– Да. Боюсь, что это именно так. То есть я хотел сказать, что в этом нет никаких сомнений.

– А как полиция вышла на нас?

– Ее компаньонка, или домоправительница, или кто она там еще – мисс Гилкрист. Полиция спросила у нее об имени какого-нибудь родственника или стряпчего убитой, а так как мисс Гилкрист сомневалась насчет родственников и их адресов, она назвала им наш адрес. Вот так они на нас и вышли.

– А почему полиция считает, что ее убили? – задал мистер Энтвисл следующий вопрос.

И опять в тоне мистера Пэррота послышались извиняющиеся нотки.

– Понимаете, судя по всему, здесь не может быть никаких сомнений – преступник использовал топор или что-то в этом роде. Очень кровавое преступление.

– Ограбление?

– Похоже на то. Окно было разбито, а по комнате разбросаны всякие побрякушки. Ящики тоже все выдвинуты, но полиция считает, что все это выглядит как-то… не по-настоящему, что ли.

– И когда это произошло?

– Сегодня, между двумя и половиной пятого пополудни.

– А где в это время была компаньонка?

– Меняла книги в библиотеке в Рединге. Она вернулась в пять часов и обнаружила миссис Ланскене мертвой. Полиция интересуется, не знаем ли мы, кто мог напасть на беднягу. Я ответил, – голос Джеймса дрожал от возмущения, – что считаю подобное происшествие совершенно невероятным.

– Вы абсолютно правы.

– Скорее всего, это был какой-нибудь местный полоумный придурок – который сначала решил, что у нее есть чем поживиться, а потом потерял над собой контроль и напал на женщину. Скорее всего, именно так, как вы считаете, мистер Энтвисл?

– Похоже, похоже, – машинально ответил адвокат.

Пэррот прав, сказал себе Энтвисл, все произошло так, как он и говорит.

И в этот момент он опять услышал голос Коры, беспечно произносящий:

«Но ведь его же убили, нет?»

Глупая Кора. Всегда была такой. Всегда лезла туда, где и ангелу-то страшно ступить… Резала правду-матку прямо в глаза. Правду!

Опять это проклятое слово…

II

Мистер Энтвисл и инспектор Мортон оценивающе рассматривали друг друга.

В своей всегдашней аккуратной и точной манере Энтвисл поведал полицейскому все важные факты, касавшиеся Коры Ланскене. Воспитание, свадьба, вдовство, финансовое положение, родственники…

– Мистер Тимоти Эбернети – ее единственный оставшийся в живых брат и ближайший родственник, но он почти инвалид и ведет весьма уединенный образ жизни. Своего дома он практически не покидает и поэтому уполномочил действовать меня как своего представителя и организовать все, что необходимо.

Инспектор кивнул. Ему было приятно, что придется иметь дело с этим ушлым пожилым адвокатом, – более того, он надеялся, что тот сможет оказать ему какое-то содействие в раскрытии этого дела, которое выглядело все более и более запутанным.

– Со слов мисс Гилкрист, – сказал он, – я понял, что за день до своей смерти миссис Ланскене ездила на север для участия в похоронах своего старшего брата?

– Именно так, инспектор. Я сам там присутствовал.

– А в ее поведении не было ничего необычного – странного или тревожного?

Мистер Энтвисл приподнял брови, мастерски симулируя удивление:

– А что, в поведении человека, которого вот-вот убьют, обычно появляется что-то необычное?

Мортон с сожалением улыбнулся:

– Поверьте мне, я не думаю, что она была «прорицательницей» и у нее были какие-то предчувствия. Нет, я просто пытаюсь нащупать что-то… я бы сказал, что-то, выходящее за рамки обычного.

– Боюсь, что я не совсем понимаю вас, инспектор, – ответил юрист.

– Это не такой уж простой случай, сэр. Давайте представим, что некто ожидает около дома, пока мисс Гилкрист выйдет из него около двух часов дня и отправится в деревню на автобусную остановку. Потом этот некто намеренно берет топор-дровокол, лежащий в дровяном сарае, разбивает им кухонное окно, влезает в дом, поднимается на второй этаж и нападает на миссис Ланскене. Причем нападает с особой жестокостью – наносит ей не то шесть, не то восемь ударов. – Мистер Энтвисл невольно вздрогнул. – Вот именно – преступление, само по себе очень кровавое. После чего этот некто выдвигает несколько ящиков, хватает несколько безделушек стоимостью не более десяти шиллингов и исчезает.

– Она была в кровати?

– Да. Накануне она очень поздно ввернулась с севера, была измучена физически и сильно возбуждена морально. Как я понимаю, она получила какое-то наследство?

– Да.

– Она плохо спала и проснулась с ужасной головной болью. Выпила несколько чашек чая, приняла лекарство от головы, а потом попросила мисс Гилкрист не беспокоить ее до второго завтрака. Однако лучше она себя не почувствовала и решила принять снотворное. Потом послала мисс Гилкрист в Рединг, чтобы та поменяла для нее книги в библиотеке. Она уже засыпала или даже крепко спала, когда ворвался этот некто. Он мог взять все, что ему было нужно, просто пригрозив ей или, на худой конец, связав. Топор, принесенный с собой, – это в данном случае, на мой взгляд, немного через край.

– Возможно, убийца планировал пригрозить им убитой, – предположил адвокат. – А если б она стала сопротивляться, то…

– Согласно заключению врача, нет никаких признаков сопротивления. Все говорит о том, что она спокойно спала на боку, когда на нее напали.

Мистер Энтвисл заерзал в кресле.

– Иногда приходится слышать и о таких жестоких и бессмысленных преступлениях, – заметил он.

– Да, да. Вполне возможно, что так все и окажется. Естественно, мы разослали информацию, касающуюся всех подозрительных личностей. Мы абсолютно уверены, что это дело не местных. Мы знаем, где все они находились в момент убийства. В это время суток большинство людей находится на работе. Согласен, что ее коттедж расположен в конце тропинки, за пределами самой деревни, и любой может войти в него незамеченным. Вокруг деревни целый лабиринт различных тропинок. Утро выдалось прекрасным, дождя не было уже несколько дней, поэтому никаких четких следов автомобиля обнаружить не удалось – это на тот случай, если убийца подъехал на машине.

– А вы полагаете, что кто-то мог подъехать на машине? – резко спросил мистер Энтвисл.

– Не знаю, – пожал плечами инспектор. – Я просто хочу сказать, что случай необычный. Взгляните вот на это, например… – И он выложил на стол несколько предметов: брошь с маленькими жемчужинами в форме трилистника, брошь с аметистами, небольшую нитку жемчуга и гранатовый браслет. – Эти вещи были взяты из коробки для драгоценностей убитой, а нашли их в кустах, недалеко от дома.

– Вы правы, это действительно любопытно. Но, может быть, ее убийца испугался того, что совершил…

– Могло быть и так. Хотя в этом случае он, скорее всего, оставил бы вещи в комнате. Правда, паника могла охватить его и на пути от спальни к воротам…

– Или, – тихо произнес Энтвисл, – их, как вы и сказали, взяли для того, чтобы отвести глаза.

– Да, вариантов здесь масса… И эта Гилкрист тоже могла совершить убийство. Две женщины, живущие вместе в одиночестве… Кто знает, какие ссоры, или страсти, или непонимание возникали между ними? Хотя, судя по свидетельствам других, они жили довольно дружно. – Полицейский на секунду замолчал, а затем продолжил: – Так вы говорите, что от убийства миссис Ланскене никто ничего не выигрывает?

– Именно этого я не говорил, – заявил адвокат и пошевелился в кресле.

Инспектор Мортон проницательно взглянул на него:

– А мне показалось, вы сказали, что единственным источником дохода убитой было ежемесячное пособие, которое ей выплачивал ее брат, и что, насколько вы знаете, у нее не было ни собственной недвижимости, ни денег.

– Именно так. Ее муж умер банкротом, а то, что я сам знаю о ней с того момента, как она была еще девочкой, говорит о том, что она была не в состоянии самостоятельно скопить или заработать какие-то деньги.

– Этот коттедж она снимала, а мебель не стоит того, чтобы о ней упоминали даже в нынешние времена. Несколько поддельных образчиков «деревенского стиля» и какие-то грубо намалеванные картины. Тот, кто все это получит, много не заработает – то есть если она вообще оставила завещание.

– О ее завещании мне ничего не известно, – покачал головой адвокат. – Понимаете, я не видел ее уже много лет.

– Тогда что же вы имели в виду? Ведь о чем-то вы думали, когда говорили это?

– Ну да, конечно, думал. Я просто хочу быть предельно точным.

– Вы что, имели в виду то наследство, о котором упомянули? То, которое ей оставил ее брат? У нее было право распоряжаться им в своем завещании?

– Нет, не в том смысле, о котором вы думаете. Она не могла распоряжаться самим капиталом. Теперь, когда она умерла, он будет разделен между пятью оставшимися наследниками Ричарда Эбернети. И именно это я имел в виду. Все пятеро автоматически становятся богаче с ее смертью.

На лице инспектора было написано разочарование.

– А я-то думал, что мы напали на след! В этом случае ни у кого действительно не было никакого мотива, чтобы прийти и разделать ее этим топором. Теперь это скорее выглядит так, как будто убийцей был какой-то псих – возможно, один из местных молодых преступников – ими сейчас полна вся округа. А после убийства нервы у него сдали, он выбросил эту мишуру и сбежал… Скорее всего, так оно и было. Если, конечно, в этом не замешана глубокоуважаемая мисс Гилкрист, хотя это кажется мне маловероятным.

– А когда она обнаружила тело?

– Не раньше пяти часов. Из Рединга она вернулась автобусом в четыре пятьдесят. Вернувшись в дом, вошла через переднюю дверь и двинулась на кухню, чтобы поставить чайник. Из комнаты миссис Ланскене не доносилось ни звука, и мисс Гилкрист решила, что та еще спит. Потом она заметила разбитое окно в кухне – весь пол был засыпан осколками стекла. Но даже тогда мисс Гилкрист в первую очередь подумала, что окно разбили дети – мячом или из рогатки. Она поднялась наверх и осторожно заглянула в комнату убитой, чтобы узнать, спит ли она или, возможно, хочет чаю. И уже после этого дала выход эмоциям, закричала и бросилась по тропинке к ближайшим соседям. Ее рассказ весьма логичен: ни в ванной, ни в ее комнате, ни на ее одежде не обнаружено никаких следов крови. Нет, не думаю, что мисс Гилкрист как-то во всем этом замешана. Доктор прибыл в половине шестого. Он считает, что убийство произошло не позже четырех тридцати, хотя, скорее всего, это случилось после двух. То есть все выглядит так, как будто этот некто ждал возле дома, пока мисс Гилкрист не уйдет из коттеджа.

Адвокат слегка поморщился.

– Скорее всего, вы захотите поговорить с мисс Гилкрист? – спросил его Мортон.

– Да, думаю, это будет полезно.

– Что ж, хорошо. Мне кажется, что она уже рассказала нам все, что ей известно, но – кто знает… Иногда в ходе беседы могут вспомниться какие-то подробности. Гилкрист, конечно, старая дева, но в то же время вполне адекватная и практичная женщина – она действительно здорово нам помогла.

После короткой паузы инспектор добавил:

– Тело в морге. Если вы захотите с ним…

Мистер Энтвисл кивнул, но было видно, что это предложение не вызвало у него никакого энтузиазма.

Через несколько минут он стоял, глядя на останки Коры Ланскене. Нападение было действительно беспощадным, и ее выкрашенная хной челка была растрепана и покрыта спекшейся кровью. Юрист сжал губы и отвернулся, с трудом подавив тошноту.

Бедная малышка Кора! Как она была счастлива позавчера, когда узнала, что ее брат оставил ей деньги. Как многого, должно быть, ожидала от будущего. Какую массу глупостей она могла натворить с этими деньгами – и натворить с удовольствием…

Бедная Кора. Какими недолговечными оказались эти мечты…

От ее смерти никто ничего не выиграл – даже этот жестокий убийца, который, убегая, выбросил свою добычу. Пятеро получили еще какую-то прибавку к своему капиталу, но и того, что они получили по завещанию, было для них более чем достаточно. Конечно, у них не было никакого мотива.

Странно, что Кора думала о смерти ровно за день до того, как ее саму убили.

«Но ведь его же убили, нет?»

Такая нелепая фраза… Нелепая. Абсолютно нелепая! Слишком нелепая, чтобы рассказывать о ней инспектору Мортону.

Конечно, после того, как он встретится с мисс Гилкрист…

Предположим, хотя это и маловероятно, что эта женщина может внести ясность в то, что Ричард сказал Коре.

«Мне показалось, из того, что он сказал…» А что же именно сказал Ричард?

«Мне нужно как можно скорее увидеть мисс Гилкрист», – сказал мистер Энтвисл сам себе.

III

Мисс Гилкрист была худой выцветшей женщиной с короткими седыми волосами. У нее было одно из тех неопределенных выражений лица, которые появляются у многих женщин после пятидесяти.

Она тепло поздоровалась со старым адвокатом:

– Я так рада, что вы пришли, мистер Энтвисл! Я знаю о семье миссис Ланскене всего ничего и, естественно, никогда, никогда не имела дела с убийством. Это просто ужасно!

Энтвисл был убежден, что в прошлом мисс Гилкрист никогда не имела дела с убийством. Более того, ее реакция на убийство очень напоминала реакцию его партнера.

– Конечно, о них иногда читаешь в газетах, – продолжила женщина, сразу же отведя убийствам положенное им место, – но и читать о них я не люблю. Слишком уж все это омерзительно.

Вслед за ней мистер Энтвисл прошел в гостиную и внимательно огляделся. В комнате стоял стойкий запах красок. Коттедж был переполнен, но не мебелью, которая, как и сказал инспектор, не стоила доброго слова, а картинами. Стены были сплошь увешаны картинами, в большинстве своем темными и аляповатыми пейзажами, выполненными маслом. Однако встречались и акварели, и даже один или два натюрморта. Картины меньших размеров заполняли все подоконники.

– Миссис Ланскене обычно покупала их на уличных распродажах, – пояснила мисс Гилкрист. – Для нее, бедняжки, это было настоящее развлечение. Она посещала все вернисажи в окрестностях – в наше время картины почти ничего не стоят. Она никогда не заплатила ни за одну из них больше фунта, а чаще всего ограничивалась несколькими шиллингами. Бедняжка всегда говорила, что существует волшебный шанс наткнуться на что-то действительно стоящее. Вот об этих она говорила, что это могут быть итальянские примитивисты, которые стоят уйму денег.

Юрист с сомнением посмотрел на итальянских примитивистов, на которых указывала ему женщина, и понял, что Кора никогда не разбиралась в живописи. Он готов был съесть свою шляпу, если хоть что-то из этой мазни можно продать хотя бы за пять фунтов!

– Конечно, – сказала мисс Гилкрист, заметив выражение его лица и мгновенно догадавшись о его реакции, – сама я в этом не очень разбираюсь, хотя мой отец и был художником – правда, боюсь, не слишком успешным. Но девочкой я сама рисовала акварели, и в доме все время говорили об искусстве, поэтому миссис Ланскене было приятно поговорить на эту тему с человеком, который хоть что-то в нем понимает. Бедняжка, она так любила все, что имело отношение к искусству…

– Вам она нравилась?

Глупый вопрос, заметил про себя адвокат. Разве может компаньонка убитой ответить «нет»? Хотя Кора, скорее всего, была далеко не подарок.

– Да, очень, – ответила мисс Гилкрист. – Мы прекрасно ладили. Вы же знаете, что в некоторых вопросах миссис Ланскене была совершеннейшее дитя. Вечно говорила все, что думала. Я совершенно не уверена, что все ее суждения были правильными… однако о мертвых нельзя…

– Она была очень глупой женщиной, – произнес юрист, – и уж совсем не интеллектуалкой.

– Да-да, наверное, вы правы. Но она была очень проницательной, мистер Энтвисл. Просто очень. Иногда меня удивляло, как она умеет перейти к самой сути вопроса.

Адвокат с интересом посмотрел на собеседницу. «Вот тебя-то глупой никак не назовешь!» – подумал он.

– Насколько я понимаю, вы живете с миссис Ланскене уже несколько лет? – спросил он вслух.

– Три с половиной года.

– Вы… э-э-э… были ее компаньонкой или… э-э-э… следили за домом?

Было видно, что для мисс Гилкрист это деликатная тема. Она слегка покраснела.

– Ах да, ну конечно! Я готовила – мне очень нравится готовить, – вытирала пыль и делала по дому легкую работу. Естественно, ни в коем случае не тяжелую.

По тону женщины было видно, что это ее твердый принцип. Мистер Энтвисл, который понятия не имел, что значит «тяжелая работа», пробормотал что-то успокаивающее.

– Для этого к нам приходила миссис Пэнтер из деревни, – добавила его собеседница. – Регулярно, два раза в неделю. Понимаете, мистер Энтвисл, я бы никогда в жизни не согласилась на положение прислуги. Когда прогорела моя маленькая чайная… Такое горе! Война, знаете ли, а место было просто восхитительное. Я назвала ее «Плакучая ива», и весь фарфор в ней был с голубым изображением ивы, так мило… И в ней была очень хорошая выпечка – я прекрасно пеку. Так вот, дела шли просто прекрасно, а потом началась война и продукты стало трудно добывать, и я разорилась – я называю это военными потерями и стараюсь так об этом и думать. Я потеряла все те небольшие деньги, которые мне оставил мой отец и которые я в нее вложила, и мне пришлось искать себе другое занятие. Меня никогда ничему не учили, поэтому я нанялась к одной леди, но безуспешно – она была очень грубой и любила командовать. Потом я попробовала работать в конторе, но мне это совсем не понравилось, а уже потом я встретилась с миссис Ланскене, и мы с первого взгляда подошли друг другу – у нее был муж-художник и все такое… – Мисс Гилкрист замолчала, слегка задохнувшись, а потом грустно добавила: – Но как же я любила свою милую, милую чайную! В нее приходили такие приятные люди!

Внезапно на мистера Энтвисла снизошло просветление – в лице этой женщины он увидел обобщенный портрет сотен женщин, которые прислуживали ему во всех этих «Рыжих кошках», «Голубых попугаях», «Плакучих ивах», «Уютных уголках» и «Благородных лаврах», все скромно одетые в голубые, розовые или оранжевые передники и принимающие заказы на чай и пирожные. Недостижимой мечтой мисс Гилкрист была чайная в стиле прошлого века с подходящей, благовоспитанной клиентурой. Таких мисс Гилкрист, подумал адвокат, по все стране должны быть сотни и тысячи, похожих друг на друга как две капли воды, со спокойными, терпеливыми лицами, с упрямой верхней губой и слегка вьющимися седыми волосами.

Мисс Гилкрист меж тем продолжала:

– Но что это я все о себе да о себе! Полиция вела себя безукоризненно. Абсолютно безукоризненно. Из штаб-квартиры приехал этот инспектор Мортон, и он все устроил. Даже договорился, чтобы я смогла переночевать у миссис Лейк, дальше по дорожке, но тут я сказала: «Нет». Мне показалось, что это моя обязанность – остаться в этом доме на ночь, со всеми этими милыми вещами, которые принадлежали миссис Ланскене. Они забрали… забрали… – женщина судорожно сглотнула, – тело и заперли ее комнату, и инспектор предупредил меня, что в доме всю ночь будет дежурить констебль – из-за разбитого окна в кухне; его вставили только сегодня утром. И я хочу сказать… О чем, бишь, я? Ах да, я ему сказала, что со мной все будет в порядке в моей комнатке, хотя, должна признаться, что придвинула комод к двери и поставила большой кувшин с водой на подоконник. Никогда ничего не знаешь наперед – а вдруг это был маньяк? О таких вещах тоже часто пишут…

Здесь красноречие мисс Гилкрист истощилось, и мистер Энтвисл быстро вмешался в разговор:

– Мне известны все основные подробности происшедшего. Инспектор Мортон ознакомил меня с ними. Однако, если вас это не слишком затруднит, не могли бы вы описать все своими словами?

– Ну конечно, мистер Энтвисл! Как хорошо я вас понимаю! В полицейском изложении все выглядит таким обезличенным, не правда ли? И это, конечно, не удивительно.

– Миссис Ланскене вернулась с похорон позавчера вечером, – напомнил ей адвокат.

– Да, ее поезд пришел очень поздно. Я заказала ей такси на встречу, как она и велела. Бедняжка, она была совершенно измучена, что совсем не удивительно, однако настроение у нее было очень бодрое.

– Понятно, понятно… А она говорила что-нибудь о самих похоронах?

– Совсем немного. Я дала ей чашку горячего молока – больше она ничего не захотела, – и миссис Ланскене рассказала, что церковь, в которой было очень много цветов, была почти полна. Ах да! Еще она сказала, что очень жалеет, что так и не увидела своего второго брата – кажется, Тимоти?

– Да, Тимоти.

– Она сказала, что видела его последний раз двадцать лет назад и надеялась, что он будет на похоронах. А потом рассказала, что он решил не приезжать на похороны, принимая во внимание все обстоятельства, но что жена его там была. А еще она сказала, что всегда терпеть не могла Мод… Боже, прошу прощения, мистер Энтвисл, это просто сорвалось у меня с языка; я совсем не хотела…

– Всё в порядке, мисс Гилкрист, всё в порядке. – Голос адвоката звучал подбадривающе. – Вы же в курсе, я не член семьи и знаю, что Кора никогда не ладила со своей свояченицей.

– Тогда вечером она сказала приблизительно следующее: «Всегда знала, что Мод обязательно превратится в одну из этих любящих командовать женщин, которые всюду суют свой нос». Именно так она и сказала. А потом добавила, что немедленно ляжет в постель, – она очень устала, бедняжка, – а у меня уже была готова бутылка с горячей водой, и она сразу же поднялась наверх.

– А больше она не сказала ничего, что бы вам запомнилось?

– Если вы имеете в виду какие-то предчувствия, мистер Энтвисл, то их у нее не было. В этом я абсолютно уверена. Понимаете, она действительно была в прекрасном настроении, то есть если не говорить о самом грустном событии и о том, что она очень устала. Она еще спросила меня, как я смотрю на поездку на Капри. На Капри! Конечно, я ответила, что это было бы великолепно и что я об этом даже и мечтать не могла, а она сказала только: «Мы поедем!» Как вам это нравится? Полагаю, то есть она об этом даже упоминала, но мне кажется, что ее брат оставил ей наследство или что-то в этом роде.

Мистер Энтвисл утвердительно кивнул.

– Вот бедняжка. Ну что же, я счастлива, что она хоть помечтала об этом. – Мисс Гилкрист вздохнула и проницательно добавила: – Теперь-то уж моя поездка на Капри вряд ли состоится.

– А что было на следующее утро? – поторопил женщину юрист, не обращая внимания на ее огорчение.

– На следующее утро миссис Ланскене чувствовала себя совсем плохо. Выглядела она просто кошмарно. Сказала, что почти не сомкнула глаз. Мучилась кошмарами. «Это все из-за того, что вчера вы слишком сильно устали», – сказала я ей, и она со мной согласилась. Позавтракала она в постели и все утро не вставала, но за ланчем опять пожаловалась, что так и не смогла уснуть. «Я все никак не могу успокоиться. В голову лезут всякие мысли», – сказала она. А потом добавила, что выпьет снотворное и все-таки постарается выспаться днем. А меня она попросила съездить в Рединг и обменять в библиотеке две ее книги, потому что она прочитала их, пока ехала в поезде, и читать ей больше было нечего. Обычно двух книжек ей хватает на неделю. Так что я отправилась сразу после двух, и это… это был последний раз… – Гилкрист захлюпала носом. – Знаете, она, должно быть, спала. Ничего не слышала, и инспектор уверяет, что совсем не страдала. Мортон считает, что ее убили первым же ударом… Боже мой, мне нехорошо от одной мысли об этом!

– Ну, ну же, успокойтесь! Я больше не буду расспрашивать вас о том, что произошло. Мне просто надо было услышать все о том, как вела себя миссис Ланскене накануне трагедии.

– Совершенно естественно, я в этом уверена. Вы можете сказать ее родственникам, что кроме того, что она плохо спала ночью, в остальном миссис Ланскене была очень счастлива и с нетерпением смотрела в будущее.

Мистер Энтвисл некоторое время помолчал, прежде чем задал следующий вопрос. Он хотел сформулировать его осторожно, чтобы в нем не содержалось никакой подсказки.

– А она отдельно не говорила ни о ком из своих родственников?

– Нет-нет. Кажется, нет, – задумалась мисс Гилкрист. – Разве что сказала, что расстроена, что не увиделась со своим братом Тимоти.

– И ничего не говорила о болезни своего брата Ричарда? О ее, э-э-э… причинах? Что-нибудь в этом роде?

– Нет.

Лицо мисс Гилкрист было совершенно спокойным. Энтвисл был уверен, что, если б Кора упомянула об убийстве, ее компаньонка не была бы сейчас так спокойна.

– Кажется, он болел уже какое-то время, – неопределенно произнесла женщина. – Хотя, должна сказать, что когда узнала об этом, то сильно удивилась. Он выглядел таким бодрым…

– Вы видели его – а когда? – быстро спросил адвокат.

– Когда он приезжал повидаться с миссис Ланскене. Кажется… да, это было недели три назад.

– Он что, ночевал здесь?

– Нет-нет, он приехал на ланч. Совершенно неожиданно. Миссис Ланскене его совсем не ждала. Кажется, там была какая-то семейная ссора, и из-за нее, как она сама мне рассказывала, они не виделись много лет.

– Да, все именно так.

– Она сильно расстроилась, когда встретилась с ним снова и, по-видимому, поняла, как он болен…

– Она знала, что он болен?

– Ну конечно, я очень хорошо это помню. Потому что я тогда еще подумала – конечно, про себя, как вы понимаете, – уж не страдает ли мистер Эбернети разжижением мозга? Моя тетушка…

Воспоминания о тетушке мистер Энтвисл безжалостно прервал:

– А о разжижении мозга вы подумали потому, что миссис Ланскене что-то сказала?

– Да. Миссис Ланскене сказала что-то вроде: «Бедный Ричард. Смерть Мортимера сильно его состарила, и маразм его крепчает. Все эти разговоры о плохих предчувствиях и о том, что кто-то медленно его травит… Со стариками всегда так». Ну, а я-то и сама знала, что это абсолютная правда. Вот эта тетушка, о которой я вам хочу рассказать, так она была уверена, что слуги подсыпают ей яд в еду, и в конце жизни питалась только вареными яйцами – потому что, как она говорила, еще никому не удавалось отравить яйцо сквозь скорлупу. Тогда мы над ней подсмеивались, а вот по нынешним временам я и не знаю, что б мы делали. Ведь яиц так мало и почти все они иностранные – так что варить их очень рискованно.

Юрист слушал сагу о тетушке мисс Гилкрист – и не слышал ее. Он был очень взволнован.

– Полагаю, что миссис Ланскене не слишком серьезно относилась ко всему этому? – спросил он, когда его собеседница на секунду замолчала.

– Нет-нет, мистер Энтвисл, совсем напротив, она в это верила.

Это замечание заставило адвоката разволноваться еще больше, хотя и не совсем по той причине, которую имела в виду мисс Гилкрист.

Неужели Кора о чем-то догадалась? Ну, может быть, не сразу, а позже? Неужели она в это поверила?

Энтвисл прекрасно знал, что Ричард Эбернети не был маразматиком. Он был абсолютно нормальным человеком и ни в коем случае не страдал манией преследования. Он как был, так и оставался хладнокровным бизнесменом – и на это его болезнь никак не влияла.

Было совершенно невероятно, что он стал говорить о своих подозрениях с сестрой. Но, может быть, Кора, с ее странной детской проницательностью, смогла прочитать между строк и сама расставила все точки над «i» в рассказе Ричарда Эбернети?

Во многом, подумал мистер Энтвисл, Кора была совершенной идиоткой. У нее не было ни здравого смысла, ни уравновешенности, да и на жизнь она смотрела какими-то детскими глазами, однако, опять-таки чисто по-детски, эта женщина обладала способностью сразу же определять самую суть дела, что было довольно удивительно.

Старый юрист решил закончить беседу. По его мнению, мисс Гилкрист не могла больше рассказать ничего нового. Он только спросил ее о завещании, и женщина не задумываясь сказала, что завещание Коры Ланскене лежит в банке.

После этого, сделав несколько мелких распоряжений, мистер Энтвисл удалился. Он настоял на том, чтобы мисс Гилкрист приняла небольшую сумму наличными на покрытие текущих расходов, и сказал, что свяжется с ней снова, а пока будет благодарен ей, если она поживет в коттедже во время поисков новой работы. Это, по его словам, будет для нее очень удобно, и ей не придется нервничать.

Однако адвокату не удалось сбежать, не ознакомившись с коттеджем и не изучив многочисленные картины, написанные Пьером Ланскене, которые были развешаны в небольшой столовой и которые заставили мистера Энтвисла содрогнуться, – в основном это была обнаженная натура, написанная без всякого намека на талант, но с большим вниманием к деталям. Его также заставили восхититься этюдами небольших живописных гаваней, которые рисовала сама Кора.

– Полперро, – произнесла мисс Гилкрист с гордостью. – Мы были там в прошлом году, и миссис Ланскене была потрясена его видами.

Энтвисл, рассматривая Полперро с юго-запада, северо-востока, а также с других направлений, согласился, что потрясение Коры было видно невооруженным глазом.

– Она обещала оставить мне все свои этюды, – мечтательно заметила ее компаньонка. – Они мне так нравятся… Вот на этом видно, как рассыпаются волны прибоя, не правда ли? Даже если она забыла о своем обещании, как вы думаете, смогу я взять хотя бы один на память?

– Уверен, что это можно будет организовать, – снисходительно согласился юрист.

Сделав еще несколько распоряжений, он отправился в банк для беседы с его директором, а затем продолжил свои консультации с инспектором Мортоном.

Глава 5

I

– Ты совершенно истощен, не больше и не меньше, – сказала мисс Энтвисл тем не терпящим возражения тоном, которым сестры обычно разговаривают с братьями, в чьем доме ведут хозяйство. – В твоем возрасте подобные путешествия совершенно ни к чему. Да и хотелось бы мне знать, какое это вообще имеет к тебе отношение? Ты же, по-моему, ушел на покой?

Брат мягко напомнил ей, что Ричард Эбернети был одним из его старинных друзей.

– Ну конечно, еще бы! – ответила на это женщина. – Но Ричард Эбернети умер, не так ли? Поэтому, на мой взгляд, тебе совершенно ни к чему заниматься делами, которые тебя не касаются, и подхватывать смертельную простуду в этих продуваемых всеми ветрами железнодорожных вагонах. Да еще это убийство! Не могу понять, почему они вообще за тобой послали?

– Они связались со мной, потому что нашли в доме убитой письмо, подписанное мною, в котором я сообщаю Коре подробности организации похорон.

– Похороны! Просто одни за другими… и это напомнило мне кое о чем. Звонил еще один из твоих драгоценных Эбернети – по-моему, он назвался Тимоти. Звонил откуда-то из Йоркшира – и хотел поговорить о похоронах! Обещался перезвонить.

Звонок мистеру Энтвислу раздался вечером. Сняв трубку, адвокат услышал голос Мод Эбернети:

– Слава богу, что я наконец-то до вас дозвонилась! Тимоти просто в ужасном состоянии. Эти новости о Коре просто чрезвычайно его расстроили.

– Ну, это вполне понятно, – ответил Энтвисл.

– Что вы сказали?

– Я сказал, что это вполне понятно.

– Наверное… – В голосе Мод прозвучало сомнение. – Вы что, хотите сказать, что это действительно было убийство?

(«Но ведь его же убили, нет?» — сказала тогда Кора. Правда, на этот раз ответ не вызывал у юриста никакого сомнения.)

– Да, это было убийство, – подтвердил Энтвисл.

– Тесаком? Как пишут в газетах?

– Да.

– Мне кажется совершенно невероятным, – сказала его собеседница, – что сестра Тимоти, его родная сестра, убита топором!

Мистеру Энтвислу это казалось не менее невероятным. Жизнь Тимоти была настолько далека от любого насилия, что создавалось впечатление, будто даже его родственники были от него застрахованы.

– К сожалению, приходится мириться с фактами, – мягко сказал адвокат.

– Я очень беспокоюсь за Тимоти. Все это так плохо на нем сказывается! Сейчас я уложила его в постель, но он настаивает на том, чтобы я уговорила вас приехать. Он задает десятки вопросов – будет ли досудебное расследование, кто должен на нем присутствовать, как быстро после этого и где можно похоронить несчастную Кору, и какие для этого есть деньги, и говорила ли Кора кому-нибудь о своем желании быть кремированной или… и оставила ли она завещание…

Мистер Энтвисл прервал миссис Эбернети, прежде чем перечень вопросов не стал слишком длинным:

– Завещание есть, и, в соответствии с ним, Тимоти является ее душеприказчиком.

– Боже, боюсь, что Тимоти это будет просто не под силу…

– Наша компания выполнит все необходимые формальности. Завещание очень простое: она оставила эскизы и аметистовую брошь своей компаньонке, мисс Гилкрист, а все остальное – Сьюзан.

– Сьюзан? А почему именно Сьюзан, хотела бы я спросить? Сомневаюсь, чтобы она когда-нибудь ее видела, разве что в младенчестве.

– На мой взгляд, потому, что свадьба Сьюзан тоже не была одобрена семьей.

Мод фыркнула:

– Даже Грегори гораздо лучше по сравнению с тем, чем был этот Пьер Ланскене! Конечно, свадьба с человеком, который работает за прилавком, в мои годы была бы совершенно исключена, но согласитесь, что аптека – это все-таки лучше, чем галантерея, да и выглядит Грегори достаточно респектабельно. – Она помолчала, а потом добавила: – Это что же, значит, что доход, который Ричард оставил Коре, теперь перейдет к Сьюзан?

– Совсем нет. Ее капитал будет разделен в соответствии с завещанием Ричарда. У самой бедняжки Коры есть всего несколько сотен фунтов и мебель. После того как будут заплачены текущие долги и мебель будет продана, я не думаю, что итоговая сумма составит больше чем пять сотен фунтов. Естественно, что будет проведено досудебное расследование. Это произойдет в следующий четверг. Если Тимоти ничего не имеет против, мы пошлем туда молодого Ллойда, чтобы тот проследил за соблюдением формальностей от имени семьи. Боюсь, что в связи с известными обстоятельствами потребуется нотариально оформленная доверенность, – добавил адвокат извиняющимся тоном.

– Как это все неприятно! Они уже поймали этого негодяя?

– Еще нет.

– Скорее всего, это один из тех недоделанных молодых людей, которые бродят по стране, грабя и убивая. Полиция в наше время совершенно несостоятельна.

– Нет-нет, – ответил Энтвисл. – Полицию ни в коем случае нельзя назвать несостоятельной. Даже и не думайте!

– И все равно все это кажется мне слишком невероятным. И это так плохо для Тимоти! Я надеюсь, что вы найдете время заехать сюда к нам, мистер Энтвисл. Я буду вам чрезвычайно благодарна. Мне кажется, что если вы сами побеседуете с Тимоти, то он успокоится.

Некоторое время старый адвокат молчал – в этом приглашении был здравый смысл.

– В том, что вы говорите, определенно что-то есть, – согласился он. – И в любом случае мне понадобится подпись Тимоти как душеприказчика на некоторых документах. Думаю, нам будет полезно встретиться.

– Великолепно. Вы сняли у меня с души колоссальный камень. Давайте завтра? И вы останетесь у нас на ночь. Самый удобный поезд – в одиннадцать двадцать с Сент-Панкрас.

– Боюсь, что я смогу выехать только во второй половине дня, – ответил мистер Энтвисл. – С утра у меня дела в Лондоне…

II

Джордж Кроссфилд сердечно поприветствовал Энтвисла, хотя и было заметно, что он удивлен.

– Я только что приехал из Личетт-Сент-Мэри, – объяснил адвокат, хотя эта фраза ровным счетом ничего не объясняла.

– Так это действительно тетя Кора? – уточнил Джордж. – Я прочитал в газете, но не мог в это поверить. Надеялся, что это однофамилица.

– Ланскене – фамилия не очень распространенная.

– Да, вы правы. Мне кажется, это естественное желание не верить в то, что кто-то из твоей семьи может быть убит. Мне это напоминает тот ужасный случай в Дартмуре в прошлом месяце.

– Неужели?

– Да, обстоятельства очень похожи. Одиноко стоящий коттедж. Две пожилые женщины, живущие вместе. И на первый взгляд награда убийцы совсем не адекватна затраченным усилиям.

– Ценность денег – понятие относительное, – заметил мистер Энтвисл. – Ключевое слово здесь – потребность. Если вам, к примеру, нужны десять фунтов, то пятнадцати будет больше чем достаточно. И наоборот. А вот если у вас потребность в ста фунтах, то сорок пять для вас будут хуже насмешки. А если нужна тысяча, то никакие сотни вас не удовлетворят.

– А я считаю, что любые деньги в наши дни – это просто дар божий, – сказал Джордж с неожиданным блеском в глазах. – Сейчас все на мели.

– Но не все из-за этого в отчаянии, – заметил адвокат. – В данном случае важна готовность совершить преступление от этого отчаяния.

– Вы имеете в виду что-то конкретное?

– Нет-нет, совсем нет, – сказал мистер Энтвисл. И немного помолчав, продолжил: – Вступление в права на наследство займет какое-то время. Вы не хотите получить аванс?

– Честно говоря, я собирался поднять этот вопрос, но сегодня утром, в банке, я сослался на вас, и они были очень милы в отношении моего овердрафта[39].

И опять пожилой юрист увидел в глазах Кроссфилда этот блеск. На этот раз, благодаря большому опыту, он его узнал. Джордж, по мнению Энтвисла, если не отчаянно, то очень сильно нуждался в деньгах. И тут адвокат наконец понял, что мучило его в отношении этого человека все последнее время – ему нельзя доверять в финансовых вопросах. Интересно, а старик Ричард Эбернети, у которого тоже был колоссальный опыт общения с разными людьми, тоже это почувствовал? Мистер Энтвисл был уверен, что после смерти Мортимера Ричард хотел сделать своим наследником Джорджа. Хотя тот и не носил фамилию Эбернети, он был единственным мужчиной среди молодой поросли, поэтому выбор его в качестве наследника никого не удивил бы. Ричард Эбернети послал за племянником, и молодой человек прожил у него в доме несколько дней. Было вполне вероятно, что по истечении этого срока старик понял, что Джордж не отвечает его требованиям. Он что, так же инстинктивно, как и Энтвисл, почувствовал, что парень не совсем честен? Вся семья считала отца Джорджа недостойным выбором со стороны Лауры. Биржевой игрок, который параллельно занимался еще какими-то загадочными делами… И Джордж пошел в своего отца, а не в семейство Эбернети.

По-видимому, неверно истолковав молчание адвоката, Кроссфилд неловко рассмеялся.

– Все дело в том, что в последнее время мне не очень везло с инвестициями. Я рискнул, но ничего не заработал. Вот это-то меня и подкосило. А теперь у меня будет возможность перегруппироваться. Ведь в нашей ситуации самое главное – это наличие свободных денег. «Арденс консолидейтид» выглядит совсем неплохо, как вам кажется?

Энтвисл никак не отреагировал на этот вопрос. Его гораздо больше интересовало, не играет ли Джордж на бирже на деньги клиентов, а не на свои собственные. Если ему грозит уголовное преследование…

– Я пытался связаться с вами на следующий день после похорон, – произнес адвокат. – Как я понимаю, на работе вас не было.

– Правда? А мне никто ничего не передавал… По правде сказать, я решил, что после таких отличных новостей я заслужил денек отдыха.

– Отличных новостей?

Джордж покраснел.

– Послушайте, я не имел в виду смерть дяди Ричарда. Но сознание, что у тебя появились кое-какие монеты, здорово бодрит. Хочется это отпраздновать. Так что я отправился в Херст-парк[40] и поставил там на пару лошадок, которые пришли первыми. Уж если начинает везти, то везет во всем! Дело-то всего в пятидесяти фунтах, а каков эффект!

– Вы правы, эффект присутствует, – согласился мистер Энтвисл. – А теперь у вас появятся еще и дополнительные деньги, которые перейдут от тети Коры.

Теперь его собеседник выглядел озабоченным.

– Бедная старушка! Вот не повезло так не повезло. И ведь это именно тогда, когда она, наверное, мечтала о том, как их потратит…

– Будем надеяться, что полиция найдет ее убийцу, – сказал адвокат.

– Думаю, что обязательно найдет. Полиция у нас хорошая. Они поработают со всеми неблагонадежными в округе – рассмотрят их буквально под микроскопом и заставят рассказать, что каждый из них делал в момент убийства.

– Это не так просто, как кажется, особенно когда после убийства прошло какое-то время, – заметил мистер Энтвисл с ледяной улыбочкой, означавшей, что он собирается пошутить. – Вот я, например, в три тридцать того дня был в книжном магазине Хатчарда. А буду ли я это помнить, если полиция станет допрашивать меня дней через десять? Сильно сомневаюсь. А вы, Джордж, были в Херст-парк. Скажите, а вы вспомните, в какой из дней ходили на скачки, скажем, через месяц?

– Ну, можно запомнить по дате похорон – на следующий день.

– Это верно. Ну и потом, у вас же есть эта пара победителей. Еще один якорек для памяти. Человек редко забывает имена лошадей, которые принесли ему деньги… А как их, кстати, звали?

– Дайте вспомню… Гэймарк и Фрогг Второй. Да уж, их я быстро не забуду!

Энтвисл сухо засмеялся и вышел.

III

– Как это мило, что вы к нам заглянули, – произнесла Розамунда без всякого энтузиазма. – Но ведь сейчас еще так рано… – Она громко зевнула.

– Одиннадцать часов утра, – сказал мистер Энтвисл.

– У нас вчера была жуткая вечеринка, – объяснила миссис Шайн извиняющимся тоном, не прекращая зевать. – Слишком много спиртного. Майкл, по-моему, все еще пьян.

Так же зевающий Майкл появился через несколько мгновений. В руке у него была чашка с черным кофе, а одет он был в элегантный домашний халат. Выглядел молодой человек измученным, но привлекательным, а улыбка у него была, как всегда, полна очарования. На Розамунде была черная юбка и довольно грязный желтый пуловер – и больше, насколько мог судить ее гость, ничего.

Аккуратный и утонченный адвокат совсем не одобрял образа жизни молодых Шайнов. Эта довольно запущенная квартира на первом этаже дома в Челси – бутылки, стаканы, сигаретные бычки, которые были разбросаны повсюду, и спертый воздух, полный запахов пыли и отходов.

А посреди всего этого цвели Розамунда и Майкл, демонстрируя окружающим свою красоту. Они действительно являлись красивой парой и, по мнению мистера Энтвисла, были очень близки друг с другом. По крайней мере, миссис Шайн просто обожала своего мужа.

– Дорогой, – произнесла она, – а как ты смотришь на глоток шампанского? Ну, чтобы просто прийти в себя и выпить за будущее. Милый мистер Энтвисл, да это просто какая-то сказка, что дядюшка Ричард оставил нам все эти очаровательные денежки, причем именно сейчас…

Старый адвокат заметил гримасу недовольства, которая появилась на лице у Шайна, но Розамунда продолжала как ни в чем не бывало:

– Потому что сейчас появилась эта очаровательная пьеса и Майклу предложили опцион на нее. Там есть просто прекрасная роль для него и совсем небольшая – для меня. Это об одном из нынешних молодых преступников, который в действительности ну просто святой, – она доверху набита последними модерновыми идеями.

– Да уж, наверное, – холодно произнес адвокат.

– И вот он грабит и убивает, и за ним охотится полиция, и его отвергает общество – а потом, в самом конце, происходит настоящее чудо.

Взбешенный Энтвисл сидел абсолютно молча. Эти молодые люди иногда несут просто убийственную дурь. И пишут тоже!

Хотя сам Майкл Шайн все больше молчал. На лице его все еще была недовольная гримаса.

– Мистера Энтвисла совсем не интересуют наши дела, Розамунда, – сказал он. – Помолчи минутку, и пусть он скажет нам, зачем пришел.

– Есть пара небольших вопросов, с которыми надо разобраться, – ответил юрист. – Я только что вернулся из Личетт-Сент-Мэри.

– Так, значит, убили тетю Кору? – вновь заговорила миссис Шайн. – Мы читали об этом в газетах. И я еще сказала, что это должна быть она, потому что имя очень необычное… Бедная тетушка Кора! Во время похорон я все смотрела на нее и удивлялась, как вообще может жить такое чучело? И думала, что лучше умереть, чем выглядеть так, как она, – а вот теперь она действительно мертва. Вчера вечером никто не хотел верить, что убитая топором в Личетт-Сент-Мэри женщина – моя тетя! Все только смеялись, правда, Майкл?

Шайн ничего не ответил, а его жена, с видом полного удовлетворения, продолжила:

– Два убийства, одно за другим… Не слишком ли много, а?

– Не будь дурой, Розамунда, твоего дядю Ричарда никто не убивал, – проворчал молодой человек.

– А Кора думала иначе.

Мистер Энтвисл вмешался, чтобы задать вопрос:

– После похорон вы сразу же вернулись в Лондон, не так ли?

– Да, мы вернулись одним поездом с вами, – кивнула миссис Шайн.

– Ах да… Ну конечно! Я спрашиваю, потому что пытался связаться с вами, – адвокат бросил быстрый взгляд на телефон, – на следующий день. Звонил вам несколько раз, но безуспешно.

– Боже, мне очень жаль! – вздохнула Розамунда. – А что мы в тот день делали? Позавчера? Мы были дома часов до двенадцати, правда, милый? А потом ты попытался разыскать Розенхайма и отправился с Оскаром на ланч, а я пошла покупать чулки и прошвырнуться по магазинам. Мы должны были встретиться с Джанет, но разминулись. Да, и я провела прекрасный день в магазинах – а потом мы пообедали в «Кастилье». Вернулись где-то около десяти, мне кажется.

– Около того, – согласился Майкл и задумчиво посмотрел на мистера Энтвисла: – А зачем вы пытались с нами связаться, сэр?

– Да просто возникло несколько вопросов, связанных с наследством Ричарда Эбернети, – надо было подписать бумаги и все такое.

– А мы деньги можем получить уже сейчас или нам придется ждать вечность? – спросила Розамунда.

– Боюсь, – ответил Энтвисл, – что закон требует некоторой отсрочки.

– Но мы же можем получить аванс или нет? – На лице молодой женщины появилась тревога. – Майкл сказал, что можем. Дело в том, что для нас это очень важно. Все из-за этой пьесы.

– Ну, никакой спешки в действительности нет, – сказал Шайн приятным голосом. – Просто надо решить, соглашаемся мы на этот опцион или нет.

– Думаю, что организовать аванс не составит большого труда, – согласился юрист. – Столько, сколько вам потребуется.

– Ну, тогда все в порядке, – с облегчением вздохнула Розамунда, а потом добавила – как будто эта мысль только что пришла ей в голову: – А что, тетя Кора тоже оставила какие-нибудь деньги?

– Немного. Вашей кузине Сьюзан, – сообщил Энтвисл.

– А почему Сьюзан, хотела бы я знать? И много?

– Несколько сотен фунтов и какую-то мебель.

– Хорошую?

– Нет, – ответил адвокат.

– Странно все это, – сказала миссис Шайн, мгновенно потеряв всякий интерес к вопросу. – Совершенно неожиданно, сразу после похорон, Кора произносит: «Но ведь его же убили, нет?», а потом, уже на следующий день, убивают ее саму. Странно, правда?

Какое-то время в комнате висела довольно неловкая тишина, пока мистер Энтвисл тихонько не произнес:

– Действительно, очень странно.

IV

Энтвисл внимательно рассматривал Сьюзан Бэнкс, которая сидела, подавшись вперед, напротив него и говорила в своей всегдашней возбужденной манере. Ничего общего с красотой Розамунды. Хотя лицо Сьюзан было привлекательным, и его привлекательность заключалась, решил адвокат, в жизненной силе, которой оно светилось. Рот миссис Бэнкс был полным и красиво очерченным. Это был рот женщины – так же, как и тело Сьюзан было телом женщины, наверное, даже чересчур. И в то же время во многом миссис Бэнкс напоминала своего дядю, Ричарда Эбернети. Формой головы, линией подбородка, глубоко посаженными внимательными глазами… Так же как и Ричард, она обладала таким же доминирующим характером, такой же жизненной энергией, предусмотрительностью и решительностью. Из трех представителей молодого поколения одна Сьюзан, казалось, была сделана из того материала, который позволил Эбернети создать свою империю. Смог ли Ричард разглядеть в ней свой собственный характер? Мистер Энтвисл подумал, что да. Его друг всегда очень хорошо разбирался в людях. А здесь качества, которые он так искал, лежали прямо на поверхности. И тем не менее в своем завещании Ричард Эбернети никак не выделил Сьюзан. Разочарованный, по мнению Энтвисла, в Джордже и не обративший внимания на хорошенькую дурочку Розамунду, разве он не мог найти во второй племяннице то, что искал, – продолжательницу его дела?

Если нет, то причиной, по логике вещей, мог быть только муж Сьюзан. Пожилой адвокат незаметно посмотрел через плечо Сьюзан на Грегори Бэнкса, который машинально точил карандаш.

Худой, высокий, ничем не примечательный молодой человек с волосами песочного цвета. Он настолько терялся на фоне яркой индивидуальности своей жены, что было трудно понять, что он собой представляет. В этом парне не было ничего выдающегося – довольно приятный, со всем согласный – «подпевала», говоря нынешним языком. Его ненавязчивость вызывала какое-то смутное чувство тревоги. Он совершенно не подходил Сьюзан, но все-таки она настояла на замужестве, подавив всю оппозицию, – почему? Что же она в нем увидела?

И вот теперь, через шесть месяцев после свадьбы, она все еще без ума от этого парня, подумал адвокат. Он хорошо знал эти признаки. Через контору «Боллард, Энтвисл, Энтвисл и Боллард» прошло великое множество женщин с проблемами в браке. Женщины, которые были по уши влюблены в неказистых и, как потом выяснялось, совершенно недостойных их мужей; и женщины, с презрением относящиеся к мужьям привлекательным и безукоризненным или даже уставшие от них. Что каждая из них находила в своем конкретном мужчине, не поддавалось пониманию человека со средним уровнем интеллекта. Это была просто данность. Женщина, умная во всем, что касалось жизни, абсолютно теряла голову, когда дело касалось какого-то конкретного мужчины. Сьюзан, подумал мистер Энтвисл, была одной из таких женщин. Для нее весь мир вращался вокруг Грега, и в этом-то и заключалась опасность.

Сама она тем временем говорила с нажимом и возмущением:

– …потому что это действительно отвратительно. Вы помните женщину, которую убили в Йоркшире в прошлом году? Никого даже не арестовали. А старушка в кондитерской, которую убили ломом? Они там кого-то задержали, но потом выпустили!

– Но, дорогая моя, нужны же доказательства! – заметил мистер Энтвисл.

Сьюзан не обратила на его замечание никакого внимания.

– А этот случай с сиделкой, вышедшей на пенсию, – там фигурировал не то тесак, не то топор, совсем как в случае с тетушкой!

– Боже, да мне кажется, что вы специально изучали все эти преступления, Сьюзан, – мягко произнес юрист.

– Но это же естественно, что такие вещи запоминаются, особенно когда убивают члена твоей семьи, да еще и похожим способом, – все это показывает, что по стране бродит множество людей, которые вламываются в дома и нападают на одиноких женщин, а полиции, похоже, на все наплевать!

Энтвисл отрицательно покачал головой:

– Не надо оскорблять полицию, Сьюзан. Это проницательные и достойные люди, которые настойчиво выполняют свои задачи. И то, что о расследовании пока ничего не написано в газетах, совсем не значит, что ничего не делается, поверьте мне.

– И тем не менее каждый год мы имеем сотни нераскрытых преступлений.

– Сотни? – Адвокат посмотрел на женщину с сомнением. – Какое-то количество – да, без сомнения. Но ведь во многих случаях полиция знает имя преступника, но не имеет достаточных доказательств его вины, для того чтобы предъявить ему обвинение.

– Я в это не верю, – сказала миссис Бэнкс. – Уверена, что если вы точно знаете, кто совершил преступление, то доказательства найти не так уж и сложно.

– Интересно, – задумчиво сказал мистер Энтвисл, – интересно, есть ли…

– Есть ли у них хоть какие-то подозреваемые в случае тети Коры?

– Этого я сказать не могу. По крайней мере, мне об этом неизвестно. Хотя они вряд ли будут рассказывать мне все – да сейчас еще и слишком рано; не забывайте, что убийство совершено только позавчера.

– Уверена, что убийца – человек достаточно специфический, – предположила Сьюзан. – Жестокий и, может быть, не совсем в себе – какой-нибудь демобилизованный солдат или уголовник… Я хочу сказать, что использование топора говорит само за себя.

Со слегка удивленным видом мистер Энтвисл приподнял брови и пробормотал:

Лиз Борден[41] топорик схватила,

Раз двадцать маман угостила,

Затем за отца принялась,

По кумполу бедного хрясь!

– Ах вот как! – Миссис Бэнкс порозовела от гнева. – С Корой никто из родственников не жил, если не считать компаньонку. И в любом случае Лиззи Борден была оправдана. Никто так никогда и не узнал, убила ли она своего отца и мачеху.

– Да, стишок клеветнический, – согласился адвокат.

– А вы что, считаете, что это могла совершить компаньонка? Кора ей что-то оставила?

– Аметистовую брошь, очень дешевую, и этюды рыбацких деревень, которые имеют чисто сентиментальное значение.

– Для убийства необходим мотив, если только человек не совсем псих.

– В этом случае единственный человек, у которого такой мотив был, – это вы, дорогая Сьюзан.

– Что вы сказали? – неожиданно подал голос Грег. Создалось впечатление, что он только что проснулся. В его глазах засветился нехороший огонь, и он неожиданно перестал быть незаметной фигурой заднего плана. – Какое отношение ко всему этому имеет Сью? Что вы имеете в виду, когда говорите подобные вещи?

– Замолчи, Грег, – резко произнесла Сьюзан. – Мистер Энтвисл не имел ничего…

– Это была маленькая шутка, – произнес их гость извиняющимся тоном. – Боюсь, не очень хорошего качества. Кора оставила наследство – все, что у нее было, – в вашу пользу, Сьюзан. Хотя для молодой леди, которая только что унаследовала несколько сотен тысяч фунтов, наследство в несколько сот фунтов не может быть достаточным поводом для убийства.

– Она оставила мне свои деньги? – Миссис Бэнкс была удивлена. – Невероятно! Она ведь меня совсем не знала! А почему, как вы думаете?

– Думаю, что она слышала о небольших… э-э-э… осложнениях, которые сопровождали вашу свадьбу, – объяснил юрист, и Грег, вернувшийся к своим карандашам, оскалился. – Ее собственная свадьба тоже прошла не совсем гладко – так что, я думаю, она почувствовала в вас родственную душу.

– Она ведь вышла замуж за художника, которого в семье никто не любил? – спросила Сьюзан с некотором интересом. – А он был хорошим художником?

Мистер Энтвисл без колебаний отрицательно покачал головой.

– А в коттедже остались какие-нибудь его картины?

– Да.

– Тогда я сама оценю их.

Адвокат улыбнулся, заметив, как вздернулся подбородок молодой женщины.

– Да будет так, – кивнул он. – Я, без сомнения, старомодный и совершенно безнадежный в области современного искусства человек, однако мне кажется, что в этом случае вы полностью согласитесь с моим мнением.

– Но мне ведь в любом случае надо туда съездить? Посмотреть, что там осталось. Там сейчас кто-нибудь живет?

– Я договорился с мисс Гилкрист, что пока в коттедже поживет она.

– У нее, должно быть, железные нервы, – вмешался в разговор Грег. – Жить в доме, в котором было совершено преступление…

– Я бы сказал, что мисс Гилкрист – женщина вполне разумная. А кроме того, – сухо добавил адвокат, – я думаю, что ей просто некуда идти, пока она не найдет себе новое место.

– Так, значит, смерть Коры оставила ее без кола и двора? Они с тетей Корой… они были близки? – спросила миссис Бэнкс.

Энтвисл посмотрел на нее с любопытством, пытаясь понять, что она имеет в виду.

– Думаю, в разумных пределах, – ответил он наконец. – Кора никогда не обращалась с ней как со служанкой.

– Она обращалась с ней гораздо хуже, смею вас уверить, – сказала Сьюзан. – Эти гнусные так называемые «леди» в наши дни душу готовы вынуть из человека. Я постараюсь найти мисс Гилкрист приличное место. Это не так сложно. Любой, кто готов выполнять кое-какую домашнюю работу и готовить, сейчас на вес золота – она ведь наверняка умеет готовить?

– О да, – подтвердил юрист. – Мне кажется, что она против того, что называет «тяжелой» работой, хотя, боюсь, не смогу объяснить вам, что она вкладывает в это понятие.

Было видно, что миссис Бэнкс наслаждается беседой.

– Ваша тетка назначила Тимоти своим душеприказчиком, – сказал Энтвисл, посмотрев на часы.

– Тимоти, – повторила Сьюзан с печальной гримасой. – Дядя Тимоти уже почти превратился в миф. Никто никогда не видел его.

– Не совсем так. – Адвокат еще раз посмотрел на часы. – Сегодня, во второй половине дня, я еду к нему на встречу. Я расскажу ему о вашем решении посетить коттедж.

– Думаю, что это займет у меня каких-то пару дней. Я не хочу надолго уезжать из Лондона. У меня сейчас множество планов – я хочу заняться бизнесом, – заявила молодая женщина.

Мистер Энтвисл осмотрел крохотную замусоренную гостиную, в которой они сидели. Было видно, что денег Бэнксам не хватает. Он знал, что отец Сьюзан растратил почти все свои деньги и ничего не оставил своей дочери.

– А могу я спросить, чем именно вы хотите заняться? – поинтересовался юрист.

– Я положила глаз на недвижимость в районе Кардиган-стрит, – рассказала Сьюзан. – Думаю, если потребуется, вы сможете выдать мне аванс? Возможно, мне придется внести депозит.

– Это можно будет организовать, – ответил адвокат. – Я несколько раз звонил вам на следующий день после похорон – и никак не мог дозвониться. Я так и думал, что вам, возможно, потребуется аванс. Вы, наверное, уезжали из Лондона?

– Нет-нет, – быстро ответила его собеседница. – Мы были дома. Оба. Мы вообще не выходили.

– Знаешь, Сьюзан, мне кажется, что в тот день наш телефон не работал, – осторожно заметил Грег. – Ты помнишь, как я пытался связаться с «Хард и компания» во второй половине дня? Я еще хотел вызвать мастера, но на следующее утро он сам исправился.

– Ох уж эти телефоны! – заметил мистер Энтвисл. – Иногда с ними творятся странные вещи.

– А откуда тетя Кора узнала о нашей свадьбе? – неожиданно спросила Сьюзан. – Ведь это произошло в мэрии, и мы об этом заранее никому не говорили!

– Думаю, ей мог рассказать Ричард, – предположил ее гость. – Она переделала завещание недели три назад, как раз после того, как он к ней приезжал. А в предыдущем она все оставляла Теософскому обществу[42].

На лице миссис Бэнкс появилось удивление.

– Дядя Ричард к ней приезжал? Я ничего об этом не знала!

– Я сам об этом ничего не знал, – сказал Энтвисл.

– Так это было, когда…

– Когда что?

– Да так, ничего, – ответила Сьюзан.

Глава 6

I

– Как мило, что вы приехали, – хрипло сказала Мод, встречая мистера Энтвисла на платформе Бейхэм-Комптон. – Уверяю вас, что мы с Тимоти очень вам благодарны. Вы же понимаете, что смерть Ричарда оказалась худшим, что могло случиться с Тимоти.

С такой точки зрения адвокат еще не рассматривал смерть своего друга. Однако он видел, что это единственный угол, под которым могла рассматривать ее миссис Тимоти Эбернети.

Пока они шли в сторону выхода, Мод попыталась развить свою мысль:

– Начнем с того, что это был шок – Тимоти был очень привязан к Ричарду. А потом, к сожалению, это навело Тимоти на мысль о своей собственной смерти. Будучи таким больным, он здорово из-за себя нервничает. А теперь он понял, что остался последним живым из всех братьев, и все время твердит, что теперь на очереди он сам и что ему уже не очень долго осталось… Все это совершенно ужасно. Я ему так об этом и говорю.

Они вышли из здания станции, и миссис Эбернети направилась к почти антикварному автомобилю, полностью пришедшему в упадок.

– Прошу прощения за нашу тарахтелку, – сказала она. – Мы уже многие годы хотим купить новую машину, но, к сожалению, не можем себе этого позволить. У этой уже два раза меняли двигатель – все эти старые машины требуют много сил и внимания. Будем надеяться, что она заведется, – добавила женщина, – а то иногда ее приходится заводить ручкой.

Она несколько раз нажала педаль стартера, но в ответ послышалось только бесполезное жужжание. У мистера Энтвисла, которому никогда в жизни не приходилось заводить машину ручкой, появились дурные предчувствия, однако Мод сама вышла из машины, вставила заводную ручку и несколькими энергичными поворотами вернула мотор к жизни. Хорошо, подумал про себя адвокат, что Мод оказалась такой сильной женщиной.

– Ну, вот и хорошо, – сказала она. – Эта старая скотина в последнее время доставляет мне много хлопот. Например, когда я возвращалась после похорон. Мне даже пришлось пройти пару миль пешком – до ближайшего гаража. А там и мастеров-то хороших не оказалось – обыкновенная деревенская дыра. Мне пришлось пережидать в местной гостинице, пока они возились с мотором. И это, конечно, тоже расстроило Тимоти. Я была вынуждена позвонить ему и предупредить, что не буду ночевать дома. Разозлился он просто ужасно. Мы стараемся как можно меньше рассказывать ему, но ведь есть вещи, которые не скроешь, – убийство Коры, например. Мне пришлось попросить доктора Бартона дать ему успокоительное. Убийство – это совсем не для таких больных людей, как Тимоти. Мне кажется, что Кора всегда была идиоткой.

Энтвисл предпочел молча обдумать услышанное. Он никак не мог понять причинно-следственных связей.

– Мне кажется, что я не видела Кору с самой нашей свадьбы, – сказала Мод. – Тогда я не решилась сказать Тимоти: «Твоя сестра – полная идиотка». Но именно так я подумала. Эти ее вечные высказывания совершенно не к месту! И было непонятно, как на них реагировать – то ли принимать их всерьез, то ли смеяться. Мне кажется, все дело было в том, что она жила в собственном придуманном мире – полном страстей и невероятных мыслей о других людях. Бедняжка, вот теперь она за все за это и расплатилась. А у нее были протеже?

– Протеже? Что вы имеете в виду?

– Просто спросила. Какой-нибудь молодой художник или музыкант, который привык жить за чужой счет, или что-нибудь в этом роде… Кто-то, кого она могла в тот день впустить в дом и кто прибил ее за то, что у нее не оказалось денег. Может быть, какой-нибудь подросток – в этом возрасте они совершенно непредсказуемы, особенно если у них невротический тип психики. Я хочу сказать, что врываться в дом и убивать кого-то средь бела дня – это довольно странно. Уж если влезать в чужой дом, то ночью.

– Но тогда в этом доме были бы две женщины.

– Ах да, эта компаньонка… Хотя, знаете, я не могу поверить, что кто-то нарочно ждал, когда она выйдет из дома, а потом напал на Кору. Зачем? Ведь не мог же он рассчитывать, что у нее окажутся деньги или еще что-то интересное. А кроме того, наверняка случалось так, что из дома уходили обе женщины и он оставался совершенно пустым. Так ведь было бы намного безопаснее! Ведь убивать, если в этом нет никакой необходимости, – верх идиотизма!

– А в убийстве Коры, по вашему мнению, не было никакой необходимости?

– Все это выглядит абсолютной глупостью.

«А бывают ли умные убийства?» – подумал мистер Энтвисл. С академической точки зрения ответ на этот вопрос был утвердительным, но тем не менее ему было известно о массе совершенно бесполезных убийств. Все зависит, подумал юрист, от личности убийцы. Да что он вообще знает об убийцах и их мыслительных процессах? Очень мало. Его компания никогда не вела уголовных дел… И сам он никогда не изучал криминологию. Насколько мог судить Энтвисл, убийцы бывают самыми разными. Некоторые страдают от зашкаливающего тщеславия, некоторые жаждут власти, у некоторых, как у Седдона, мелкая душонка и невероятное корыстолюбие. А вот Смит и Роуз, например, слишком любили женщин, а с такими, как Армстронг, было приятно общаться. Эдит Томпсон жила в нереальном мире жестокости, а сестра Уоддингтон отправляла своих пациентов на тот свет с профессиональным добродушием…

Голос Мод прервал его размышления:

– Если б я только могла прятать от Тимоти газеты! Но ведь он настаивает на том, чтобы их читать. Я думаю, что вы понимаете, мистер Энтвисл, что не может быть и речи о присутствии Тимоти на досудебном расследовании. Если это необходимо, то доктор Бартон может выписать справку или что там еще нужно.

– Об этом вы можете не беспокоиться.

– Боже, благодарю Тебя!

Они въехали в ворота «Стэнсфилд-Грейндж» и направились по заросшей травой аллее. Когда-то это была неплохая усадьба – но сейчас у нее был печальный и заброшенный вид.

– Все это заросло во время войны. Обоих наших садовников призвали, – со вздохом рассказала миссис Эбернети. – А сейчас у нас работает только один старик, и пользы от него совсем немного. Заработная плата выросла невероятно. Должна признаться, для нас это божье благословление, что теперь у нас появится немного денег на саму усадьбу. Мы оба так ее любим! А ведь я боялась, что нам придется ее продать… Хотя Тимоти я ничего подобного даже не предлагала – это смертельно расстроило бы его.

Они подъехали к портику очень старого дома, построенного в георгианском стиле, который нуждался в срочной покраске.

– Никаких слуг, – горько посетовала Мод, проводя гостя внутрь здания. – Только парочка приходящих женщин. Еще месяц назад у нас была горничная, которая жила здесь же, – слегка горбатая, с жуткими аденоидами и не слишком-то сообразительная. Но она жила здесь, что само по себе было очень удобно, и очень хорошо готовила простую пищу. Так вот, вы не поверите, но она сообщила о своем уходе и перешла на работу к идиотке, у которой шесть собак-пекинесов. И дом там сам по себе больше нашего, и работы тоже больше. Она сказала, что очень любит собачек. Вы только подумайте! Ведь эти собаки все время пачкают полы и устраивают беспорядок, не сомневаюсь! Право, у этих девушек проблемы с головой! Вот так мы и остались без горничной, и теперь, если во второй половине дня мне надо куда-то выйти, Тимоти остается совсем один в доме, поэтому если с ним что-нибудь случится, то помощи ему ждать неоткуда. Хотя я и ставлю телефон поближе к его креслу, так чтобы, если ему станет плохо, он мог бы немедленно позвонить доктору Бартону.

Мод прошла в гостиную, где уже был накрыт чай, и, устроив там мистера Энтвисла, исчезла – скорее всего, в задних комнатах. Через несколько минут она вернулась с кипятком и серебряным заварным чайником и принялась ухаживать за адвокатом. Чай был очень хорошим, так же как и домашний пирог с булочками.

– А как же Тимоти? – спросил гость с полным ртом.

Миссис Эбернети объяснила, что отнесла мужу его чай еще до того, как поехала на станцию.

– Сейчас он встанет после своего дневного сна, – сказала женщина, – и сможет с вами встретиться. Постарайтесь, чтобы он не очень волновался.

Мистер Энтвисл заверил ее, что сделает все, что в его силах.

Когда он рассмотрел хозяйку дома в свете пламени камина, его охватила жалость. Перед ним сидела крепко сбитая, крупная женщина, здоровая, жизнелюбивая и практичная, полная здравого смысла – и в то же время имеющая одну, но очень серьезную слабость. Мод Эбернети любит своего мужа материнской любовью, решил Энтвисл. Бог не дал ей детей, а она была создана для материнства. Поэтому ее муж-инвалид превратился для нее в ребенка, которого нужно защищать и за которым нужно постоянно следить. И вероятно, будучи в этом союзе сильной половиной, она неосознанно делала его более тяжелым инвалидом, чем он был на самом деле.

Бедная миссис Тим, подумал про себя старый юрист.

II

– Рад вас видеть, Энтвисл.

Тимоти встал с кресла и протянул адвокату руку. Он был крупным мужчиной, сильно похожим на брата. Но то, что в Ричарде говорило о силе, в Тимоти свидетельствовало о слабости. Его рот выглядел нерешительным, подбородок был слегка срезан назад, а глаза были посажены не так глубоко, как у его брата. На лбу были видны морщины, говорившие о неуживчивости характера и раздражительности.

Его статус инвалида подчеркивался пледом, закрывавшим его колени, и небольшой аптечкой из пузырьков, склянок и коробочек, выстроившихся на столе, недалеко от его правой руки.

– Не могу перенапрягаться, – с ходу предупредил Тимоти. – Доктор категорически запретил. Постоянно твердит, чтобы я не волновался. Не волноваться! Вот если б у него в семье кого-то убили, то, думаю, он бы поволновался вволю, могу поспорить! Слишком много несчастий для одного человека – сначала смерть Ричарда и все эти рассказы о похоронах, и его завещание, да еще какое! А теперь еще и бедняжка Кора, убитая топором… Топором, подумать только! Эта страна кишит в наши дни гангстерами и ублюдками, оставшимися после войны. Они бродят по стране и убивают беззащитных женщин. И ни у кого не хватает мужества все это прекратить – использовать, наконец, сильную руку… Хотел бы я знать, куда мы все катимся? Куда катится эта чертова страна?

К подобным началам мистер Энтвисл уже давно привык. Этот вопрос его клиенты неизбежно задавали ему – раньше или позже – в течение последних двадцати лет. У него даже выработался ряд стандартных ответов. Один из них – ни к чему не обязывающие слова, которые он пробормотал теперь, – попадал в категорию «успокаивающих шумов».

– А все началось с этого проклятого лейбористского правительства, – продолжал Тимоти. – Всю страну спустили в водосточную трубу. И то правительство, что есть у нас сейчас, ненамного лучше. Безвольные социалистические тихушники! Вы только посмотрите, в каких условиях мы живем! Садовника нормального найти не можем, слуг нормальных найти не можем – бедняжке Мод приходится изнурять себя работой на кухне… Кстати, дорогая, мне кажется, что пудинг сегодня будет хорошо сочетаться с камбалой. И, может быть, чуть-чуть бульона? Мне приходится копить силы – так советует доктор Бартон. Так о чем, бишь, я?.. Ах да, о Коре. Поверьте мне, для мужчины это шок, когда он слышит, что его сестру, родную сестру, убили! У меня ускоренное сердцебиение держалось почти двадцать минут. Вам придется везде присутствовать вместо меня, Энтвисл. Я не могу принять участие в досудебном расследовании или заниматься какими-то вопросами, связанными с наследством Коры. Я хочу забыть все это как можно скорее. А что, кстати, случится с той частью наследства Ричарда, которое принадлежало Коре? Я полагаю, что оно перейдет мне?

Пробормотав что-то о необходимости убрать со стола, Мод ретировалась.

– Приятно избавиться от присутствия женщины, – сказал ее муж, откинувшись в кресле. – Теперь можно поговорить о деле без всяких помех.

– Деньги Коры, которые она получила по наследству, будут разделены между вами, вашим племянником и племянницами, – сообщил ему юрист.

– Но послушайте! – Щеки Тимоти приобрели багровый оттенок от возмущения. – Разве я не ее прямой наследник? Ее единственный оставшийся в живых брат.

Энтвисл с некоторой осторожностью объяснил собеседнику особенности завещания Ричарда Эбернети, мягко напомнив ему, что копия завещания уже была ему послана.

– Уж не думаете ли вы, что я способен понимать ваш юридический жаргон? – спросил Тимоти, даже не поблагодарив адвоката. – Тоже мне, юристы! По правде сказать, я не мог поверить в то, что услышал, когда Мод вернулась и рассказала мне суть завещания. Подумал, что она ошиблась. Женщины никогда не отличаются особой сообразительностью, и даже лучшая из них – Мод – ничего не понимает в финансах. Боюсь, что она так и не поняла, что, если б Ричард не умер тогда, когда он умер, нам бы с ней пришлось продавать поместье. А ведь это факт!

– Уверен, что, если б вы обратились к Ричарду…

Тимоти коротко и хрипло рассмеялся.

– Это не в моем стиле. Папаша оставил всем нам достаточно приличные деньги – я имею в виду тех из нас, кто не захотел заниматься семейным делом. Я не захотел. Энтвисл, я ненавижу противомозольные пластыри! Ричарду такой подход к делу сильно не понравился. Ну, а потом, после увеличения налогов на капитал, снижения доходов и всякого такого прочего, сводить концы с концами стало совсем нелегко. Мне пришлось обналичить большую часть своего капитала. Сейчас это самое лучшее. Я несколько раз намекал Ричарду, что это место все труднее и труднее содержать. Но он почему-то решил, что нам надо поменять этот дом на меньший. И для Мод будет полегче, и домашние работы можно будет рационализировать. Слово-то какое подобрал – рационализировать! Нет уж, Ричарда о помощи я просить не собирался. Но хочу вам сказать, Энтвисл, что все эти волнения пагубно сказались на моем здоровье. Человеку в моем состоянии ни в коем случае нельзя волноваться. А потом Ричард умер, и хотя я, естественно, сильно расстроился – родной брат и все такое, – о будущем я сейчас думаю с большим облегчением. Теперь все стало проще. Надо покрасить дом, нанять пару толковых парней для сада – за хорошие деньги их всегда можно найти. Полностью пересадить розы в розарии… и… О чем, бишь, я?

– Вы говорили о ваших планах на будущее.

– Да-да – но вам это, должно быть, неинтересно. А вот что меня поразило – и поразило в самое сердце, – так это детали завещания Ричарда.

– Неужели? – Адвокат вопросительно посмотрел на Тимоти. – Вы ожидали чего-то другого?

– Ну конечно! После смерти Мортимера я ожидал, что Ричард все завещает мне.

– А он что, когда-нибудь намекал на это?

– Нет, прямо он об этом никогда не говорил. Он вообще был тихушником, этот Ричард. Но он был здесь, у нас, вскоре после смерти Мортимера. Хотел обсудить со мной семейные проблемы. Вот мы и обсудили Джорджа и девочек с их мужьями. Он хотел узнать мое мнение о них, хотя я мало что мог ему сказать – я ведь инвалид и не так часто выезжаю. Мы с Мод живем очень уединенно. Если вас интересует мое мнение, то обе девочки сильно ошиблись в выборе. Так вот, Энтвисл, разговаривал он со мной как с будущим главой семьи, который останется после его ухода. Поэтому, естественно, я решил, что контроль за всеми деньгами будет возложен на меня. Думаю, что Ричард вполне мог доверить мне молодое поколение. И за бедняжкой Корой я бы мог присмотреть… Черт меня побери совсем, Энтвисл, я ведь Эбернети – последний из Эбернети! Я должен был иметь полный контроль над всем и вся.

В волнении Тимоти откинул плед и выпрямился в кресле. Сейчас в нем не было заметно никаких признаков слабости или хрупкости – наоборот, подумал Энтвисл, он выглядел вполне здоровым мужчиной, хотя, может быть, и слегка нервным. Более того, старый адвокат вдруг понял, что Тимоти всю жизнь тайно завидовал Ричарду. Они были достаточно похожи, чтобы младший брат остро чувствовал силу характера и деловую хватку старшего. После смерти Ричарда Тимоти надеялся наконец занять его место у рычагов власти и начать распоряжаться судьбами людей. А брат не дал ему такой возможности. А думал ли он вообще об этом? И если да, то почему отказался от этого плана?

Неожиданное мяуканье кошек в саду вырвало Тимоти из кресла. Подлетев к окну, он поднял штору и заорал: «Немедленно прекратите!», а потом схватил толстенную книгу и запустил ею в нарушителей спокойствия.

– Проклятые коты, – проворчал он, возвращаясь к своему посетителю, – разрушают все клумбы, и я совсем не могу выносить их чертов вой… Хотите выпить, Энтвисл? – спросил он, снова усаживаясь в кресло.

– Пока нет. Мод угостила меня великолепным чаем.

Хозяин дома фыркнул:

– Мод – женщина многих достоинств, но и заниматься ей приходится слишком многим. Даже во внутренностях нашей машины ей приходится рыться – она стала почти механиком, знаете ли.

– Я слышал, что у нее была серьезная поломка, когда она возвращалась с похорон.

– Да, машина просто вдруг умерла. Мод хватило ума позвонить и предупредить об этом, но эта наша приходящая идиотка прислуга так записала информацию, что понять ее было просто невозможно. Я вышел немного подышать свежим воздухом – доктор советует побольше физических нагрузок, если они мне не мешают, – а когда вернулся, увидел на клочке бумаги запись: «Мадам сожалеет машина сломалась придется ночевать». Естественно, я решил, что она все еще в Эндерби-холле. Позвонил туда и выяснил, что Мод уехала еще утром. То есть поломка могла произойти где угодно. Ничего себе ситуация! Эта приходящая идиотка оставила мне на ужин лишь слипшиеся макароны с сыром. Мне пришлось идти на кухню и самому разогревать их, а потом еще делать себе чай, не говоря уже о нагревании бойлера! У меня вполне мог начаться сердечный приступ, но разве таких женщин это волнует? Нет, конечно! Если б у нее была хоть какая-нибудь порядочность, то она в тот вечер вернулась бы и ухаживала за мной. У этих людей из низших слоев совсем не осталось никакого понятия о лояльности… – Он грустно вздохнул.

– Я не знаю, что Мод рассказала вам о самих похоронах и о присутствовавших там родственниках, – заговорил мистер Энтвисл, – но Кора поставила всех в неудобное положение. Весело так сказала о Ричарде: «Но ведь его же убили, нет?»

Тимоти слегка закашлялся.

– Об этом я тоже слышал. Все уставились в пол и притворились, что они в шоке. Но это, безусловно, в стиле Коры. Вы же помните, как она постоянно вляпывалась во что-то, когда была девочкой, а, Энтвисл? И во время нашей свадьбы тоже что-то выдала и расстроила Мод… Жене она никогда не нравилась. Так вот, Мод позвонила мне вечером после похорон, чтобы узнать, как у меня дела и пришла ли миссис Джонс накормить меня ужином. А потом рассказала мне, что все прошло очень здорово, а я спросил: «А что с завещанием?», и она стала вилять, но, естественно, я все из нее вытянул. Я не мог поверить услышанному и сказал ей, что она ошиблась, но она стояла на своем. Мне было больно, Энтвисл, это действительно сильно меня ранило, если вы понимаете, о чем я. Со стороны Ричарда это было как плевок в душу, если хотите знать мое мнение. Я знаю, что о мертвых плохо не говорят, но клянусь…

Какое-то время Тимоти продолжал распространяться на эту тему. А потом в комнате появилась Мод и твердо сказала:

– Мне кажется, дорогой, что мистер Энтвисл слегка засиделся у тебя. Ты обязательно должен отдохнуть. Если вы обо всем договорились…

– Да, мы обо всем договорились, – отозвался ее муж. – Вам придется все взять на себя, Энтвисл. И сообщите, когда они поймают мерзавца, если это когда-нибудь произойдет. В наши дни я не доверяю полиции. Все ее начальники какие-то не такие. Вы проследите за… э-э-э… погребением, хорошо? Боюсь, что мы присутствовать не сможем. Но прошу вас, закажите дорогой венок и проследите, чтобы в свое время на могиле была установлена достойная плита. Я полагаю, что ее похоронят там же, где она и жила? Смысла везти ее на север я не вижу, а где похоронен Ланскене, никто не знает, – наверное, где-то во Франции. Не знаю, что полагается писать на плите, если покойника убили… Не можем же мы написать «ушла с миром» или что-нибудь в этом роде! Надо подобрать что-то подходящее – может быть, «R.I.P.[43]»?.. Хотя нет, это для католиков.

– Ты видишь, Господи, обиду мою; рассуди дело мое[44], – пробормотал мистер Энтвисл. Удивленный взгляд, который Тимоти бросил на него, заставил адвоката чуть заметно улыбнуться. – Это из Плача Иеремии, – пояснил он. – Кажется, что это подходит, хотя и несколько мелодраматично. В любом случае до установки плиты должно пройти какое-то время. Земля на могиле должна, так сказать, осесть. Прошу вас, ни о чем не беспокойтесь. Мы все сделаем и сообщим вам.

На следующее утро, сразу поле завтрака, Энтвисл отбыл в Лондон.

Добравшись до дома и немного поколебавшись, он позвонил своему другу.

Глава 7

– Не могу передать вам, как польщен вашим приглашением, – сказал мистер Энтвисл, тепло пожимая руку хозяину дома.

Эркюль Пуаро гостеприимно указал на кресло возле камина.

Старый адвокат уселся, с удовлетворением вздохнул и сообщил, что только утром вернулся из деревни.

– И у вас возникла проблема, по поводу которой вы хотите у меня проконсультироваться? – уточнил сыщик.

– Да. Боюсь, что это довольно длинный и запутанный рассказ.

– Тогда мы перейдем к нему только после того, как отобедаем. Джордж!

В комнате немедленно материализовался Джордж, который держал в руках тарелку с pâté de foie gras[45] и салфетку с горячим тостом.

– Pâté мы съедим здесь, у огня, – сказал Пуаро, – а потом перейдем за стол.

По прошествии полутора часов мистер Энтвисл удобно вытянулся в кресле и испустил удовлетворенный выдох.

– Вы, Пуаро, без сомнения, знаете, как наслаждаться жизнью. В этом французам равных нет.

– Я бельгиец, но во всем остальном вы абсолютно правы. В мои годы основной радостью – и, я бы сказал, единственной радостью – становится чревоугодие. К счастью, у меня прекрасное пищеварение.

– Ах, вот как, – пробормотал юрист.

На обед им подали sole veronique[46], за которым последовал escalope de veau milanaise[47], а закончилось все poire flambée[48] с мороженым.

Пили они сначала «Пюйи Фюисс»[49], потом «Кортон»[50], а теперь рядом с локтем мистера Энтвисла стоял стакан превосходного портвейна. Пуаро, который портвейн не любил, предпочел «Крем дё какао»[51].

– Не представляю, – мечтательно произнес адвокат, – где вы умудряетесь находить такие отбивные – они просто тают во рту!

– На континенте у меня есть друг, который держит мясную лавку. Я помог ему решить одну небольшую семейную проблему. А он человек благодарный – поэтому с того момента с большой симпатией относится к потребностям моего желудка.

– Семейная проблема, – вздохнул Энтвисл. – Лучше бы вы мне об этом не напоминали. Такой восхитительный вечер…

– Так продлите его, друг мой. Сейчас мы выпьем с вами по чашечке черного кофе с коньяком, а когда наши желудки примутся за работу, вот тогда вы и расскажете мне, почему вам понадобился мой совет.

Только в половине десятого пожилой юрист смог пошевелиться в своем кресле. Наступил подходящий психологический момент. Сейчас он не только хотел говорить о своих сомнениях – он жаждал обсудить их.

– Не знаю, – начал он. – Вполне возможно, я веду себя как последний идиот – в любом случае я не понимаю, что можно сделать в подобной ситуации, – но я готов изложить вам факты, а потом вы скажете мне, что обо всем этом думаете.

Адвокат помолчал несколько секунд, а потом в своей обычной, суховатой и аккуратной манере рассказал детективу всю историю. Тренированный мозг юриста позволил ему четко изложить все факты, ничего не опуская и не добавляя от себя. Это было ясное, краткое изложение, и именно поэтому оно так понравилось слушавшему его пожилому джентльмену с головой, по форме напоминавшей яйцо.

После того как рассказ был закончен, в комнате повисла тишина. Мистер Энтвисл был готов отвечать на вопросы, однако их не последовало. Пуаро обдумывал услышанное.

– На мой взгляд, – сказал он наконец, – все абсолютно ясно. Вас мучает подозрение, что вашего друга, Ричарда Эбернети, могли убить? Это подозрение или, если хотите, предположение основывается только на одном факте – на фразе, которую Кора Ланскене произнесла во время похорон Ричарда Эбернети. Уберите эту фразу, и ничего больше не остается. Тот факт, что она сама была убита на следующий день после свадьбы, может быть простым совпадением. Правда состоит в том, что Ричард Эбернети действительно умер неожиданно, но за ним следил врач с хорошей репутацией, у которого никаких сомнений не возникло и который подписал свидетельство о его смерти. Ричарда похоронили в гробу или кремировали?

– Кремировали, в соответствии с его последней волей.

– Да, так и положено. А это значит, что свидетельство подписал еще один врач и у него тоже не возникло никаких сомнений. Таким образом, мы опять возвращаемся к самому важному моменту – что сказала Кора Ланскет? Вы там были и слышали это. Она сказала: «Но ведь его же убили, нет?»

– Именно так.

– И самое главное – вы поверили, что она сказала правду.

– Да, поверил, – согласился адвокат, чуть поколебавшись.

– А почему?

– Почему? – повторил вопрос Энтвисл, слегка удивившись.

– Вот именно – почему? Потому ли, что еще раньше, где-то в глубине души, у вас уже возникли сомнения насчет смерти Ричарда?

– Нет-нет, совсем нет! – покачал головой юрист.

– Значит, это связано с самой Корой. Вы хорошо ее знали?

– Я не видел ее лет двадцать.

– А вы узнали бы ее, если б встретили на улице?

Энтвисл задумался.

– На улице я бы мог пройти мимо нее, не узнав. Она была тоненькой девочкой, когда я видел ее последний раз, а сейчас превратилась в коренастую, потрепанную жизнью пожилую женщину. Но мне кажется, что, как только я заговорил бы с ней, я сразу узнал ее бы. У нее и теперь была та же самая прическа, что и в юности, – прямая челка, сквозь которую она смотрит на вас, как робкое животное, а кроме того, у нее была очень специфическая, отрывистая манера говорить, при которой она сначала наклоняла голову к плечу, а уже потом произносила что-то невероятное. Понимаете, она – личность, а личность всегда очень индивидуальна.

– То есть она осталась той же Корой, которую вы знали много лет назад. И продолжала говорить невероятные вещи! А вот те вещи, невероятные вещи, которые она говорила в прошлом, – они обычно подтверждались?

– В этом-то и была ее основная проблема! Когда о правде лучше было умолчать, она громко ее высказывала.

– И эта ее черта тоже не изменилась. Ричарда Эбернети убили, и Кора немедленно сообщила об этом.

Мистер Энтвисл пошевелился:

– Вы считаете, что его убили?

– Нет-нет-нет, мой друг, не так быстро! Давайте согласимся на том, что Кора думала, что его убили. Она была в этом уверена. Для нее это был скорее факт, чем гипотеза. И вот мы подходим к важному моменту – у нее должна была быть причина верить в это. Основываясь на том, что вы о ней знаете, мы предполагаем, что это была не просто попытка посеять раздор между членами семьи. А теперь скажите мне: когда она произнесла эти слова, все немедленно запротестовали, правильно?

– Совершенно правильно.

– А потом она засмущалась, сконфузилась и отказалась от своих слов, сказав, насколько вы можете припомнить, что-то вроде: «Но мне показалось, из того, что он сказал…»

Адвокат согласно кивнул.

– Мне бы хотелось вспомнить их поточнее, но в смысле произнесенного я не сомневаюсь. Она использовала слова «он сказал» или «он рассказал»…

– После этого неловкость ситуации была смягчена и все заговорили о чем-то другом. А сейчас, ретроспективно, вы не можете вспомнить никакого необычного выражения на чьем-нибудь лице? Что-то, что осталось у вас в памяти как… какая-то необычность? А на следующий день Кору убивают, и вы задаете себе вопрос: а не могло ли все это быть причиной и следствием?

Юрист снова пошевелился:

– Вам все это, должно быть, кажется фантастическим?

– Совсем нет, друг мой, – ответил Пуаро. – В случае если наше первое предположение правильно, то все выглядит вполне логично. Было совершено идеальное убийство – убийство Ричарда Эбернети. Все прошло просто прекрасно, и вдруг неожиданно появляется человек, который знает правду! Естественно, что этот человек должен как можно скорее замолчать!

– Значит, вы думаете, что это было… убийство?

– Так же, как и вы, mon cher[52], я думаю, – серьезно сказал Эркюль, – что это дело требует расследования. Вы предприняли какие-нибудь шаги? Вы рассказали о ваших подозрениях в полиции?

– Нет, – покачал головой мистер Энтвисл. – Мне показалось, что это не приведет ни к чему хорошему. Я представляю семью Эбернети – это моя основная позиция. И мне кажется, что если Ричарда действительно убили, то сделать это можно было только одним способом.

– С помощью яда?

– Вот именно. А тело уже кремировали, и никаких улик не осталось. Однако я хочу, чтобы здесь не оставалось никаких сомнений, и именно поэтому пришел к вам, Пуаро.

– Старый дворецкий, который служит в доме вот уже много лет, повариха и служанка – все говорит о том, что убийцей должен быть кто-то из этих троих…

– Пуаро, не пытайтесь отвлечь мое внимание в сторону. Кора знает, что Ричарда убили, но тем не менее соглашается молчать! Она говорит: я думаю, что все вы правы… Именно поэтому, на мой взгляд, в этом замешан член семьи, кто-то, кого сам убитый не стал бы публично обвинять. В любом другом случае, так как Кора любила своего брата, она никогда не согласилась бы молчать об этом убийстве. С этим вы можете согласиться? Я думаю именно так, – признался Энтвисл, – хотя каким образом в дело может быть замешан один из членов семьи…

Сыщик вдруг резко прервал его:

– Когда дело касается отравлений, то возможно практически все. Скорее всего, его отравили каким-то наркотиком, если он, как вы говорите, умер во сне и если при этом не было никаких подозрительных проявлений. Не исключаю, что этот наркотик давали ему довольно давно.

– В любом случае, – заметил юрист, – то, каким образом он мог быть убит, сейчас не очень актуально. Все равно мы никогда ничего не сможем доказать.

– Если говорить о смерти Ричарда Эбернети, то вы правы. Но ведь есть еще убийство Коры Ланскене. И когда мы поймем, кто убил ее, то получить доказательства будет не очень сложно. – Еще раз внимательно посмотрев на адвоката, сыщик добавил: – И вы, возможно, уже предприняли кое-какие шаги.

– Практически ничего. Я предпочел действовать методом исключения. Понимаете, для меня грустно думать, что один из членов семьи Эбернети – убийца. Я все еще никак не могу в это поверить. Поэтому я надеялся, что несколькими простыми вопросами смогу исключить некоторых членов семьи из списка подозреваемых. А может быть, кто знает, и всех их… Это означало бы, что Кора ошиблась в своих предположениях и ее убийца – это обычный случайный бродяга, который ворвался к ней в дом. Ведь если подумать, то ситуация достаточно проста – надо лишь выяснить, что члены семьи делали в тот день, когда была убита Кора Лангскнет.

– Еh bien[53], – сказал Пуаро. – И что они все делали?

– Джордж Кроссфилд был на скачках в Херст-парке. Розамунда Шайн ходила по магазинам, а ее муж – мы ведь должны включать сюда и мужей…

– Вне всякого сомнения.

– Ее муж обговаривал условия опциона на пьесу. Сьюзан и Грегори Бэнкс весь день провели дома, а Тимоти Эбернети – он инвалид – находился в своем доме в Йоркшире. Жена его в это время возвращалась из Эндерби-холла. – Энтвисл прервался.

– Правильно, это то, что они сами вам говорят. – Эркюль Пуаро посмотрел на рассказчика и понимающе кивнул. – Но говорят ли они всю правду?

– Я просто не знаю, Пуаро. Некоторые из их слов можно попытаться опровергнуть, хотя это будет трудно сделать, не привлекая к себе внимания. Ведь подобные действия можно приравнять к открытому обвинению. Вот послушайте, я просто изложу вам некоторые из своих выводов. Джордж вполне мог быть на скачках в Херст-парке, но я в это не верю. У него хватило наглости сказать, что он поставил на пару победителей. По моему опыту, очень многие преступники попадаются только из-за того, что слишком много болтают, – я спросил его имена этих лошадей, и он назвал их мне без всяких видимых усилий. Как я выяснил, обе лошади в тот день сильно играли, и одна из них действительно пришла первой. Вторая же, даже будучи фаворитом, в результате не смогла войти даже в тройку призеров.

– Интересно… А насколько этот Джордж нуждался в деньгах в момент смерти своего дядюшки?

– По-моему, нуждался, и очень сильно. У меня нет никаких доказательств, но есть сильное подозрение, что он спекулировал на бирже на деньги клиентов фирмы и находился на грани раскрытия. Еще раз – это только мое предположение, но некоторый опыт в таких делах у меня есть. К сожалению, нечестные стряпчие в наше время совсем не редкость. Могу только сказать, что свои деньги я Джорджу не доверил бы, и, мне кажется, Ричард Эбернети, который прекрасно разбирался в людях, был в нем сильно разочарован и никак не связывал с ним будущее семейного бизнеса. Его мать, – продолжил адвокат, – была довольно красивой, но глупой девушкой и вышла замуж за человека с характером, который я бы назвал несколько подозрительным. – Он вздохнул: – Женщины в семье Эбернети никогда не умели выбирать мужей.

Помолчав, Энтвисл продолжил:

– Что касается Розамунды, то она просто очаровательная дурочка. Я не могу представить себе, как она топором разрубает голову Коре! Ее муж, Майкл, темная лошадка – человек с амбициями и, насколько я могу судить, с невероятным тщеславием. Я очень мало о нем знаю, поэтому не могу вот так сразу обвинить его в жестоком убийстве или в тщательном планировании отравления, но пока я не буду уверен, что в тот день он делал именно то, о чем говорит, я не исключу его из списка подозреваемых.

– Однако его жена, по вашему мнению, вне подозрений.

– Нет-нет – в ней есть некая бессердечность, но топор… Я действительно не могу представить себе эту картину. Она выглядит такой слабой и беззащитной…

– И красивой, – добавил сыщик с легкой, циничной улыбкой. – А вторая племянница?

– Сьюзан? Она совершенно не похожа на Розамунду – по моему мнению, эта девочка способна на очень многое. В тот день они с мужем были дома. Я сказал – естественно, нарочно, – что несколько раз пытался дозвониться до них. На это Грег очень быстро ответил, что у них весь день не работал телефон. Он даже пытался кого-то там вызвать, но безуспешно.

– Значит, это опять бездоказательно… Вы не можете их исключить, как надеялись… А что за человек этот муж?

– Мне было сложно понять его. В нем есть что-то неприятное, хотя я никак не могу понять, что именно. А что касается Сьюзан…

– Слушаю вас?

– Она напоминает мне своего дядю. В ней видны та же жизненная сила, желание и умственные способности, что и в Ричарде. Хотя, вполне вероятно, ей не хватает доброты и теплоты моего ушедшего друга.

– Женщины не в состоянии быть добрыми, – заметил Эркюль, – хотя иногда они демонстрируют нам свою нежность. А она любит мужа?

– Я бы сказал, что она от него без ума. Но послушайте, Пуаро, я не могу поверить… я не хочу верить ни на минуту, что Сьюзан…

– Вам больше нравится Джордж? – поинтересовался сыщик. – Ну, это вполне естественно! Что касается меня, то я не испытываю сантиментов по отношению к молодым и хорошеньким леди. Ну, а теперь расскажите о своем визите к старшему поколению…

В течение какого-то времени Энтвисл рассказывал о своем посещении Тимоти и Мод, а потом Пуаро подвел итог:

– Итак, миссис Эбернети – хороший механик, который прекрасно разбирается во внутренностях автомобиля. А мистер Эбернети – совсем не такой инвалид, за которого пытается себя выдать. Он выходит на прогулки и, согласно вашему рассказу, способен на довольно резкие телодвижения. Кроме того, он самовлюбленный человек, который завидовал успеху своего брата и не мог смириться с его превосходством…

– Но о Коре он говорил с большой любовью.

– И высмеял ее глупое выступление в день похорон. А что с шестой наследницей?

– С Хелен? Миссис Лео? Ее я ни на минуту не подозревал. В любом случае ее невиновность легко подтвердить – все это время она находится в Эндерби-холле. И кроме нее в доме находятся трое слуг.

– Еh bien, друг мой, – сказал маленький бельгиец. – Давайте перейдем к делу. Что требуется от меня?

– Я хочу знать правду, Пуаро.

– Понимаю, понимаю… На вашем месте я бы чувствовал себя точно так же.

– И только вы можете узнать ее для меня. Я знаю, что вы отошли от дел, но умоляю вас заняться этим случаем. И потом, это деловое предложение, и я вам заплачу. Послушайте, лишних денег не бывает!

Сыщик ухмыльнулся:

– Да, только при условии, что все они не уходят на уплату налогов… Но, должен признаться, ваша проблема меня заинтересовала. Потому что она непроста и совсем неясна. Но одну вещь, друг мой, вам легче будет сделать самому. А уж после этого я полностью возьму дело в свои руки. Мне просто кажется, что вам будет значительно удобнее расспросить врача, который лечил мистера Ричарда Эбернети. Вы его знаете?

– Совсем немного.

– Что он за человек?

– Практикующий терапевт средних лет. Вполне знающий. Был в добрых отношениях с Ричардом. По-моему, очень хороший человек.

– Тогда попробуйте его разговорить. С вами он будет более откровенен, чем со мной. Расспросите его о болезни мистера Эбернети, о лекарствах, которые тот принимал во время болезни. Узнайте: может быть, Ричард намекал ему о том, что его хотят отравить? Кстати, мисс Гилкрист уверена, что в разговоре с сестрой Эбернети использовал именно слово «отравление»?

Мистер Энтвисл задумался.

– Она, по крайней мере, использовала именно это слово, – но мисс Гилкрист относится к тому типу свидетелей, которые очень часто меняют услышанные слова, считая, что таким образом они точнее описывают ситуацию. Например, если Ричард говорил о том, что кто-то хочет его убить, то мисс Гилкрист вполне могла решить, что его хотят отравить, потому что его страхи ассоциировались у нее в голове со страхами ее тетушки, которая боялась, что в еду ей что-то подмешивают. Впрочем, я могу еще раз поговорить с ней об этом.

– Пожалуйста, или я сам это сделаю. – Пуаро немного подумал и произнес уже совсем другим голосом: – А вам не приходило в голову, друг мой, что мисс Гилкрист сама может находиться в опасности?

На лице адвоката появилось удивленное выражение.

– Знаете, нет, не приходило.

– А вы сами подумайте. В день похорон Кора озвучила свои подозрения. В голове у убийцы сразу же возникает вопрос, не рассказывала ли она о них кому-нибудь еще? А наиболее вероятным ее слушателем является мисс Гилкрист. Мне кажется, mon cher, что ей лучше не оставаться одной в доме.

– Насколько я понимаю, туда собирается Сьюзан…

– Ах вот как, туда направляется миссис Бэнкс?

– Она хочет осмотреть вещи, оставшиеся после Коры.

– Понятно… понятно… Ну что же, друг мой, сделайте то, о чем я вас попросил. И думаю, что неплохо было бы подготовить миссис Эбернети – миссис Лео Эбернети – к моему возможному приезду в дом. Но это мы решим после. Итак, теперь я беру дело в свои руки. – И Пуаро яростно закрутил усы.

Глава 8

I

Мистер Энтвисл задумчиво смотрел на доктора Ларраби.

У него был большой опыт оценки людей по их внешнему виду – иногда это играло определяющую роль в какой-нибудь сложной ситуации или в решении какой-нибудь деликатной проблемы. Кроме того, Энтвисл был настоящим профессионалом в том, что касалось правильного начала разговора. Но как лучше начать с доктором Ларраби этот сложный разговор, который мог не понравиться врачу, так как ставил под сомнение его профессиональные качества?

Полная откровенность, подумал старый адвокат, или, на худой конец, хорошо дозированная откровенность. Начинать разговор с того, что у него возникли подозрения из-за рискованного замечания, сделанного глупой женщиной, было неправильно. Кору доктор Ларраби не знал.

Прочистив горло, мистер Энтвисл решительно перешел к делу:

– Я хотел бы проконсультироваться с вами по очень деликатному вопросу, – сказал он. – Возможно, это покажется вам оскорбительным, однако я искренне надеюсь, что нет. Вы мудрый человек и, уверен, понимаете, что любое нелепое предположение всегда лучше всего изучить до конца, нежели закрывать на него глаза. Это касается моего клиента мистера Эбернети, который недавно покинул нас. Скажите, вы абсолютно уверены, что его смерть произошла в результате естественных причин?

Румяный и добродушный Ларраби с удивлением посмотрел на адвоката:

– Что, черт возьми, вы имеете в виду?.. Конечно, да! Я ведь подписал свидетельство, не так ли? Если б я так не думал…

Юрист искусно остановил его:

– Конечно-конечно! Уверяю вас, что у меня и в мыслях не было не доверять вам. Но мне бы хотелось еще раз услышать ваше подтверждение этому факту в свете… э-э-э… некоторых слухов, которые появились не так давно.

– Слухов? Что за слухи?

– Никогда не знаешь, как начинаются подобные разговоры. – Теперь голос мистера Энтвисла звучал насквозь фальшиво. – Но в любом случае я уверен, что их необходимо прекратить, может быть, даже используя силу.

– Эбернети был больным человеком. Он страдал от болезни, которая свела бы его в могилу через, скажем, максимум два года. Хотя это могло произойти и быстрее. Смерть сына сильно подорвала его желание жить и способности организма к сопротивлению. Готов признать, я не ожидал, что смерть наступит так скоро или так неожиданно, но подобные прецеденты бывают во множестве. Любой врач, который берется предсказать, когда точно умрет его пациент или сколько он еще проживет, делает из себя полного дурака. Невозможно точно предугадать влияние личности самого больного. Иногда у слабых вдруг появляется невероятное желание жить, а сильные, напротив, легко поддаются болезни.

– Все это я понимаю и ни в коем случае не ставлю под сомнение ваш диагноз. Мы можем сказать – хотя это и звучит довольно мелодраматично, – что мистер Эбернети был приговорен. Я же спрашиваю вас несколько о другом – может ли человек, знающий, что он приговорен, добровольно и осознанно укоротить свою бренную жизнь? Или, может быть, ему в этом помог кто-то третий?

Доктор Ларраби нахмурился:

– Вы говорите о самоубийстве? Эбернети был не такой человек.

– Я понимаю. То есть с медицинской точки зрения вы можете дать гарантию, что такое невозможно?

Медик беспокойно пошевелился в кресле.

– Я бы не стал использовать слово «невозможно». После смерти сына жизнь уже не представляла для Эбернети того интереса, что прежде. Со своей стороны я считаю, что никакого самоубийства не было, но не могу сказать, что оно невозможно.

– Сейчас вы говорите с точки зрения психологии. А я, когда говорю о медицинской точке зрения, то именно ее и имею в виду: обстоятельства его смерти полностью исключают такую возможность?

– Нет-нет… Этого я не могу сказать. Он умер во сне, как часто умирают люди. И у меня не было причин подозревать самоубийство, ничто в его психологическом состоянии об этом не говорило. Если каждый раз, когда во сне умирает серьезно больной человек, мы будем требовать проведения вскрытия…

Лицо врача краснело все больше и больше. Энтвисл поторопился вмешаться:

– Все это так, все так. А что, если такое свидетельство было, но вы просто не обратили на него внимания? Если, например, он кому-то что-то сказал?..

– Сказал о том, что собирается совершить самоубийство? Действительно? Тогда я должен сказать вам, что очень удивлен.

– Но все-таки, если все это было именно так – поймите, что мы говорим чисто гипотетически, – можете ли вы полностью исключить такое развитие событий?

– Нет, я не могу этого сделать, – медленно произнес доктор Ларраби. – Но хочу повторить еще раз – меня это очень удивило бы.

Адвокат немедленно попытался развить свой успех:

– В таком случае, если мы предположим, что умер он не естественной смертью – еще раз, это все только мои предположения, – как он мог это сделать? Я имею в виду, с помощью какого препарата?

– Таких препаратов несколько, но, скорее всего, это мог быть какой-то наркотик. И точно никаких следов цианида – смерть была очень спокойной.

– А он принимал снотворные таблетки или микстуру? Что-нибудь в этом роде?

– Да. Я прописал ему «Сламберил» – совершенно безопасный и надежный гипнотик. Принимал он его не каждую ночь. Да и бутылочка с таблетками была достаточно маленькая. Превышение дозы в три или даже в четыре раза не вызвало бы смерть. Кстати, мне вспоминается, что я видел эту бутылочку на его умывальнике сразу же после смерти – она была почти полная.

– А что еще вы ему выписывали?

– Да много чего. Препарат, который содержал небольшие количества морфина, чтобы снимать приступы боли… Витамины в капсулах… Микстуру против несварения желудка…

Адвокат прервал собеседника:

– Витамины в капсулах? Кажется, мне тоже их один раз выписывали. Такие небольшие круглые желатиновые капсулы…

– Совершенно верно. С адексолином.

– А нельзя ли было положить в одну из этих капсул что-то еще?

– Вы имеете в виду какой-нибудь смертельный препарат? – Медик уже не скрывал своего удивления. – Но ведь ни один человек не будет… послушайте, Энтвисл, к чему вы клоните? Боже мой, уж не хотите ли вы сказать, что его убили?!

– Я не очень хорошо понимаю, что хочу сказать. Скорее просто хочу понять, что возможно, а что нет.

– Но какие факты у вас есть, чтобы предположить нечто подобное?

– Никаких, – ответил адвокат усталым голосом. – Мистер Эбернети мертв, и тот, с кем он говорил, тоже умер. Все это на уровне слухов – смутных и неприятных, которые я, если это возможно, хочу прекратить. И если вы сейчас скажете, что ни один человек не имел возможности отравить мистера Эбернети, то вы сделаете меня счастливым! Уверяю вас, что вы снимете с моих плеч колоссальный груз.

Ларраби поднялся на ноги и стал прогуливаться по кабинету.

– Я не могу сказать вам то, чего вы от меня ждете, – ответил он. – Хотя мне этого и хотелось бы. Конечно, его могли убить. Любой мог удалить из капсулы масло и заменить его, например, чистым никотином или еще добрым десятком других препаратов. Или, например, подложить ему что-то в еду или питье. Такое выглядит даже более вероятным.

– Может быть, вы и правы, но в момент его смерти в доме находились только слуги – а я не думаю, что кто-то из них способен на такое. Более того, я уверен, что нет. Поэтому-то и ищу какую-то возможность, при которой результат был бы отдален во времени. Ведь не существует такого препарата, как мне кажется, который можно дать сегодня, а умрет человек через несколько недель?

– Идея интересная, но, боюсь, неосуществимая, – сухо сказал врач. – Я знаю вас, Энтвисл, как человека уравновешенного; кто распространяет подобные слухи? Мне они кажутся слишком надуманными и неправдоподобными.

– А Эбернети никогда ни о чем подобном вам не рассказывал? Никогда не намекал, что, может быть, один из его родственников хочет убрать его с дороги?

Доктор с любопытством посмотрел на юриста:

– Нет, мне он ничего подобного не говорил. А вы уверены, Энтвисл, что это не простая игра в сенсацию? Знаете, иногда истероидный субъект может вначале выглядеть вполне логичным и нормальным…

– Надеюсь, что все именно так, как вы говорите. Это вполне возможно.

– Послушайте, чтобы я понял: некто говорит… Я полагаю, это женщина, не так ли?

– Да, это была женщина, конечно.

– Говорит, что Эбернети сказал ей, что его пытаются убить?

Зажатому в угол Энтвислу нехотя пришлось рассказать всю историю о высказывании Коры во время похорон. Лицо врача прояснилось.

– Мой дорогой друг! На вашем месте я не стал бы обращать внимания на это высказывание. Все объясняется очень просто. Некоторые женщины на определенном этапе своей жизни – женщины с неустойчивой психикой, жаждущие сенсации, – могут сказать все что угодно. И очень часто говорят, знаете ли!

Это предположение медика обидело адвоката. В своей жизни ему приходилось иметь дело с истеричными искательницами сенсаций.

– Может быть, вы и правы, – произнес Энтвисл, вставая. – К сожалению, у нее мы ничего спросить не можем, так как ее тоже убили.

– Что значит – убили? – Доктор Ларраби посмотрел на адвоката с таким видом, словно засомневался в его нормальности.

– Возможно, вы читали об этом в газетах. Миссис Ланскене из Личетт-Сент-Мэри в Беркшире.

– Ну конечно, читал, только я не знал, что она родственница Ричарда Эбернети! – Было видно, что Ларраби потрясен.

Чувствуя, что ему удалось слегка отомстить врачу за его демонстрацию профессионального превосходства, и расстроенный тем, что его сомнения так и не развеялись в результате этого визита, мистер Энтвисл откланялся.

II

Приехав в Эндерби, Энтвисл решил поговорить с Лэнскомбом. Начал он с того, что спросил старика о его планах на будущее.

– Миссис Лео попросила меня остаться до того момента, пока дом не продадут, сэр, и я с удовольствием сделаю так, как она просит. Миссис Лео всем нам очень нравится, – вздохнул дворецкий. – Я чувствую, сэр, если мне будет позволено высказаться, что дом надо продавать. Я прожил здесь так много лет и видел, как молодые хозяева выросли в нем… Я всегда был уверен, что после отца здесь будет жить мистер Мортимер, возможно, со своей собственной семьей. И у нас была договоренность, что когда мне уже будет трудно здесь работать, то я поселюсь в Северной Сторожке. Эта Северная Сторожка – очень милый домик, и я все ждал, когда смогу заняться им и превратить его в безупречное жилище. Но, полагаю, теперь все эти планы в прошлом.

– Боюсь, что так, Лэнскомб. Усадьбу будут продавать, не разделяя, но с вашим наследством вы…

– Я ни в коем случае не жалуюсь, сэр. И прекрасно понимаю, что мистер Эбернети был со мною очень щедр. Деньги у меня есть… правда, приемлемый маленький домик для жилья найти будет трудновато. Моя замужняя племянница пригласила меня пожить вместе с ними, но это будет совсем не то, что жизнь в поместье.

– Я это знаю, – согласился мистер Энтвисл. – Перед нами, стариками, теперь открывается новый мир. Я хотел бы почаще встречаться с моим старым другом перед его кончиной… Как он жил эти последние несколько месяцев?

– Он был сам не свой, сэр, с того дня, как умер мистер Мортимер.

– Да, эта смерть его сломала. И потом, он был больной человек, а у больных людей иногда появляются странные фантазии. Мне кажется, что именно от таких фантазий мистер Ричард больше всего и страдал в последние дни. Он ничего не говорил о своих врагах, о том, что кто-то хочет причинить ему зло? Не приходило ему в голову, что в еду ему что-то подсыпают?

Было видно, что дворецкий удивлен этими вопросами – удивлен и оскорблен.

– Я ничего такого не припомню, сэр.

Энтвисл проницательно взглянул на него:

– Я знаю, что вы очень верный слуга, Лэнскомб. Но, понимаете, подобные фантазии со стороны мистера Эбернети мало что значат – это просто… э-э-э… симптом некоего заболевания.

– Правда, сэр? Могу только сказать, что мистер Эбернети никогда ничего такого не говорил ни лично мне, ни в моем присутствии.

Юрист мягко перешел к другой теме:

– Перед смертью он ведь приглашал сюда некоторых из членов семьи, не так ли? Племянника и племянниц с их мужьями?

– Да, сэр, это правда, сэр.

– А он был доволен этими визитами или расстроен?

– Ничего не могу сказать по этому поводу, сэр. – Глаза Лэнскомба устремились вдаль, а старая спина напряглась.

– А мне кажется, что можете, – мягко наступал Энтвисл. – Вы просто хотите сказать мне, что не ваше дело рассуждать на подобные темы. Но иногда приходится идти против самого себя. Я – один из самых старых друзей вашего хозяина и очень любил его. Вы – тоже, поэтому я и задаю вам эти вопросы как человеку, а не как дворецкому.

Помолчав несколько секунд, старик спросил бесцветным голосом:

– А разве что-то не так, сэр?

На этот вопрос юрист решил ответить честно.

– Я не знаю, – сказал он. – Надеюсь, что нет, но хочу быть в этом уверенным. А вы сами не ощущали, что что-то идет не так?

– Только после похорон, сэр. И я не могу точно объяснить, что это такое. Но и миссис Лео с миссис Тимоти были не в себе в тот вечер, когда все разъехались после похорон.

– А вы знаете содержание завещания?

– Да, сэр. Миссис Лео была так добра, что рассказала мне. Если мне будет позволено выразить свою точку зрения, то завещание, на мой взгляд, вполне справедливое.

– Да, очень справедливое. Все получили одинаковые доли. Но мне кажется, это не то завещание, которое мистер Эбернети хотел написать после смерти сына. Ну, а теперь вы ответите на тот вопрос, который я вам задал?

– Ну, если вас интересует мое личное мнение…

– Да-да, я все понимаю…

– Хозяин, сэр, был очень разочарован после визита сюда мистера Джорджа… Мне кажется, что хозяин надеялся, что мистер Джордж заменит ему мистера Мортимера. А мистер Джордж, если мне будет позволено выразиться так, до этого стандарта не дотянул. Ведь мужа миссис Лауры всегда считали непутевым, и, мне кажется, мистер Джордж пошел по его стопам… – Немного помолчав, Лэнскомб продолжил: – А потом приехали молодые леди со своими мужьями. Ему сразу же понравилась мисс Сьюзан – очень живая и хорошенькая молодая особа, но, как мне показалось, он не мог выносить ее мужа. В нынешнее время молодые леди очень часто выбирают себе странных мужей, сэр.

– А вторая пара?

– Вот здесь я мало что могу сказать. Очень приятная и красивая пара. Мне показалось, что хозяину было отрадно, что они живут здесь, но… мне кажется… – Старик заколебался.

– Продолжайте, Лэнскомб.

– Дело в том, что хозяин никогда не был в восторге от театра. Однажды он сказал мне: «Не могу понять, что люди находят в этой сцене? Какая-то дурацкая выдуманная жизнь. Мне кажется, она лишает людей остатков разума, а уж что происходит с моральными принципами, и представить себе не могу. Одно точно – начисто теряется чувство меры». Естественно, что он не имел в виду непосредственно…

– Да-да, я все понимаю. Ну, а после этих посетителей мистер Эбернети сам отправился путешествовать – сначала к брату, а потом к своей сестре, миссис Ланскене…

– Вот об этом я ничего не знаю, сэр. То есть, конечно, он говорил мне, что поедет к мистеру Тимоти, а потом в какую-то Сент-Мэри.

– Вот именно. А вы не помните, он ничего не говорил о своей поездке после того, как вернулся?

Лэнскомб задумался.

– Мне кажется, нет. Прямо он об этом не говорил. Хозяин был рад вернуться домой. Все эти путешествия и ночлеги в чужих домах его очень изматывали – вот об этом он говорил, я хорошо помню.

– И больше ничего? Ни об одном из них?

Дворецкий нахмурился:

– Знаете, хозяин иногда… как бы это сказать… иногда бормотал себе под нос, если вы понимаете, о чем я говорю. Вроде бы и со мной говорил, а все больше с самим собой – причем меня он совсем не замечал, привык, что я всегда где-то рядом.

– Я знаю, что он знал вас и доверял вам.

– Я, правда очень смутно, помню, что он тогда говорил… вроде того, что он сам не знает, что делает со своими деньгами, – это он о мистере Тимоти, полагаю. А потом сказал что-то вроде: «Женщины могут быть дурами в девяносто девяти случаях из ста, но могут быть провидицами в сотом». Да, а потом он еще сказал: «Говорить о том, что чувствуешь, можно только людям своего поколения – они не думают, что ты что-то выдумываешь, как это полагает молодежь». А позже добавил – правда, не знаю, в какой связи: «Не очень приятно расставлять людям ловушки, но другого выхода у меня нет». Хотя мне кажется, сэр, что в этом случае он имел в виду второго садовника – у нас стали пропадать груши…

Однако мистер Энтвисл не поверил, что Ричард Эбернети был так озабочен поведением второго садовника. Задав дворецкому еще несколько вопросов, он отпустил его и задумался над тем, что только что узнал. Практически ничего. То есть ничего из того, о чем раньше не догадался бы сам. Хотя было несколько многообещающих моментов. Например, когда Ричард говорил о том, что женщины могут быть дурами и в то же время проницательными, он имел в виду Кору, а не миссис Тимоти. И именно ей он рассказал о своих чувствах. А еще он говорил о ловушке – но для кого?

III

Мистер Энтвисл долго обдумывал, как много он может рассказать Хелен, и в конце концов решил, что расскажет ей все, о чем знает сам.

Прежде всего он поблагодарил женщину за то, что она разобрала вещи Ричарда и отдала целый ряд необходимых распоряжений по дому. О продаже поместья уже объявили, и пара возможных покупателей должна была приехать в самое ближайшее время.

– Покупатели – частные лица? – спросила Хелен.

– Боюсь, что нет. О покупке думает Христианский союз женской молодежи, один из молодежных клубов и совет попечителей благотворительного Фонда Джефферсона, которые ищут помещение для размещения своей коллекции, – ответил юрист.

– Жаль, что в доме не будут жить люди, хотя с практической точки зрения это понятно.

– Я хотел бы попросить вас побыть здесь до того момента, как дом будет продан, если это не слишком затруднит вас.

– Да нет, скорее наоборот – это мне подходит. На Кипр я собираюсь не раньше мая, и мне гораздо приятнее находиться здесь, чем в Лондоне. Вы же знаете, я люблю этот дом, и Лео тоже любил его. Нам здесь было хорошо вместе.

– Есть еще одна причина, по которой я буду вам благодарен, если вы останетесь. У меня есть друг, которого зовут Эркюль Пуаро…

– Эркюль Пуаро? – резко подняла голову женщина. – Так вы думаете, что…

– Вы его знаете?

– Я слышала о нем. От одних своих друзей – только я думала, что он давно уже умер.

– Да нет, он жив. Правда, не очень молод.

– Да уж, молодым его сложно будет назвать, – механически заметила миссис Эбернети, и ее побелевшее лицо стало напряженным. – Так вы считаете, что Кора… была права? Что Ричарда… убили? – с трудом выговорила она.

И тогда мистер Энтвисл рассказал ей все. Это было так приятно – поделиться своими сомнениями с Хелен, женщиной, обладавшей спокойным и рассудительным характером.

Когда он закончил, она сказала:

– С одной стороны, все это выглядит как выдумка, – но это совсем не выдумка. И мы с Мод, сразу же после похорон, думали об этом же, я уверена. Говорили себе, что Кора – просто дурочка, и в то же время чувствовали какую-то тревогу. А потом, когда Кору тоже убили, я сказала себе, что это простое совпадение – и это вполне может быть совпадением, но как же сложно в это поверить! Все действительно так непросто.

– Да, все непросто. Но Пуаро – человек очень оригинальный и почти гений, признанный таковым еще при жизни. Он прекрасно понимает, что всем нам требуется: уверенность в том, что все эти домыслы – чушь собачья.

– А если нет?

– А почему вы так говорите? – резко спросил Энтвисл.

– Я не знаю. Просто мне не по себе. И не из-за того, что сказала в тот день Кора – из-за чего-то еще. Из-за чего-то, что в тот момент показалось мне неправильным.

– Неправильным? А в каком смысле?

– Вот в этом-то все и дело – не знаю.

– Вы хотите сказать, что это как-то связано с одним из людей, которые были в комнате?

– Да-да – что-то в этом роде. Но я не могу определить, с кем или с чем. Вам, наверное, все это кажется абсурдным…

– Совсем нет. Напротив – это интересно, очень интересно. Вы, Хелен, женщина умная, и если на что-то обратили внимание, то это что-то имело значение в тот момент.

– Правильно, но я не могу вспомнить, что конкретно это было. И чем больше я думаю…

– А вы не думайте об этом. Так вы никогда ничего не вспомните. Забудьте об этом, и рано или поздно оно само к вам вернется. А когда вспомните – сообщите мне… немедленно.

– Обязательно.

Глава 9

Мисс Гилкрист поплотнее натянула свою черную шляпу и убрала седую прядь волос. Досудебное расследование было назначено на двенадцать часов, а сейчас было всего двадцать минут двенадцатого. Серое пальто и юбка такого же цвета выглядят совсем не плохо, подумала она, и новая черная блузка сюда вполне подходит. Ей бы хотелось быть во всем черном, но такого она себе позволить не могла. Мисс Гилкрист осмотрела стены небольшой аккуратной спальни, которые все были покрыты видами Бриксхэмского залива, Кокингтон-Фордж, Энстиз-Коув, Киенс-Коув, Полфлександского залива, бухты Баббакомб и других рыбацких деревушек, подписанными размашистым почерком Коры Ланскене. Ее взгляд с особой любовью остановился на этюде с Полфлександским заливом. На комоде, в аккуратной рамке, стояла выцветшая фотография, на которой была изображена чайная «Плакучая ива». Посмотрев на фото, мисс Гилкрист нежно вздохнула.

От воспоминаний ее отвлек звонок во входную дверь.

– Боже, – пробормотала женщина, – интересно, кто…

Она вышла из спальни и стала спускаться по довольно шатким ступенькам. Раздался еще один звонок, а затем резкий стук в дверь.

Почему-то мисс Гилкрист занервничала. На какое-то мгновение она замедлила шаг, но потом нехотя подошла к входной двери, уговаривая себя не быть дурочкой.

На ступеньках стояла хорошо одетая молодая женщина – вся в черном, с небольшим черным чемоданчиком в руках. Увидев взволнованный взгляд открывшей ей дверь дамы, она быстро проговорила:

– Мисс Гилкрист? Я племянница миссис Коры Ланскене – Сьюзан Бэнкс.

– Боже мой, ну конечно! – воскликнула компаньонка Коры. – А я и не знала… Прошу вас, заходите, миссис Бэнкс. Осторожнее – вешалка, не ударьтесь. Сюда, пожалуйста. А я и не знала, что вы приедете на слушания, иначе обязательно что-нибудь приготовила бы – кофе или что-то еще…

– Мне ничего не надо, – резко сказала Сьюзан. – Прошу прощения, что напугала вас.

– А знаете, вы меня действительно напугали. Как глупо! Обычно меня трудно испугать. Я ведь сама сказала адвокату, что не боюсь и не буду бояться, если останусь в этом доме одна. И я действительно не боялась. Хотя – может быть, это все из-за досудебного разбирательства и всех этих мыслей – сегодня с утра я все время нервничаю. А полчаса назад зазвонил звонок, и я еле-еле заставила себя открыть дверь. Хотя это очень глупо – ведь маловероятно, что убийца воротится назад? С какой это стати? И это действительно оказалась всего лишь монахиня, которая собирала деньги для сиротского приюта. Я почувствовала такое облегчение, что дала ей целых два шиллинга, хотя я вовсе не католичка и не люблю ни католическую церковь, ни этих монахов с монахинями, хотя и считаю, что Маленькие сестры бедных[54] делают нужную работу. Но прошу вас, присаживайтесь миссис… миссис…

– Бэнкс.

– Ах, ну да, конечно, миссис Бэнкс. Вы приехали на поезде?

– Нет, на машине. Но ваша дорога так узка, что я решила оставить машину на стоянке у заброшенного карьера.

– Дорога действительно очень узкая, но здесь редко не проезжает транспорт. Дорога почти заброшена.

Произнося последние слова, мисс Гилкрист непроизвольно вздрогнула.

Сьюзан Бэнкс в это время осматривала комнату.

– Бедная тетя Кора! – сказала она наконец. – Она все отписала на мое имя.

– Да, я знаю. Мистер Энтвисл рассказал мне. Думаю, вам понравится мебель. Как я понимаю, вы недавно вышли замуж, а мебель нынче очень дорога. У миссис Ланскене было несколько очень милых вещей.

Гостья с этим не согласилась. Кора ничего не понимала в антиквариате. Стили мебели в ее доме колебались от модерна до ар-нуво.

– Мне она совсем не нужна, – сказала Сьюзан. – Знаете, мебель у меня уже есть. Я выставлю ее на продажу, но, может быть, вы захотите что-то взять себе? Я с удовольствием…

Слегка смущенная, молодая женщина остановилась. Но мисс Гилкрист была совсем не смущена – она просто светилась от счастья.

– Боже, как это мило с вашей стороны, миссис Бэнкс, очень, очень мило! Я очень ценю ваше предложение. Но, понимаете, у меня уже есть собственные вещи. Я храню их на складе на тот случай, если они понадобятся мне в один прекрасный момент. Там же есть несколько картин, которые оставил мне мой отец. Знаете, у меня когда-то была небольшая чайная – но потом началась война, вы знаете, как это бывает, и все закончилось очень печально. Однако все я не продала, потому что надеюсь, что когда-нибудь смогу опять открыть ее, поэтому сохранила лучшую мебель, папины картины и еще кое-что, что напоминает мне об отчем доме. Но, если вы действительно не возражаете, я бы очень хотела взять себе вот этот маленький разрисованный чайный столик, который принадлежал милой миссис Ланскене. Очаровательная вещь – мы всегда пили на нем чай.

Сьюзан с дрожью посмотрела на небольшой зеленый столик, разрисованный крупными пурпурными клематисами, и быстро заверила мисс Гилкрист, что будет счастлива, если та его заберет.

– Спасибо вам большое, миссис Бэнкс, – еще больше обрадовалась компаньонка Коры. – Я чувствую себя настоящей жадиной. Я получила все ее картины и эту очаровательную аметистовую брошь, хотя, думаю, как раз ее-то я должна вам вернуть.

– Ну что вы, ни в коем случае!

– Вы хотите посмотреть ее вещи? Может быть, после разбирательства?

– Я предполагаю остаться здесь на пару дней, не торопясь просмотреть все вещи и все здесь вычистить.

– Вы хотите сказать, что будете спать прямо здесь?

– Да. А что, с этим есть какие-то проблемы?

– Ну что вы, миссис Бэнкс, конечно, нет! Я застелю свою кровать свежими простынями, а сама прекрасно устроюсь здесь, внизу, на тахте.

– Но ведь есть же комната тети Коры. Я вполне могу спать там.

– И вы не будете возражать…

– Вы хотите сказать, что в комнате было совершено убийство? Нет, я совсем не буду возражать. Я человек не сентиментальный, мисс Гилкрист. Ведь ее же… то есть я хочу сказать, ну то есть… с ней же теперь опять все в порядке?

Мисс Гилкрист поняла вопрос.

– Ну конечно, миссис Бэнкс. Все одеяла были вычищены в химчистке. И мы с миссис Пэнтер тщательно выскребли всю комнату. В комнате масса одеял. Но давайте поднимемся, и вы сами все посмотрите.

Она первой стала взбираться по лестнице; Сьюзан шла за ней.

Комната, в которой погибла Кора, была чистой, свежей и на удивление лишенной всякой зловещей атмосферы. Как и в гостиной внизу, здесь стояла мебель, состоявшая как из современных образчиков, так и из тщательно расписанного антиквариата. Она в достаточной степени выражала веселую и лишенную всякого вкуса личность Коры. Над камином висела картина маслом, на которой грудастая молодая женщина собиралась войти в ванну.

Сьюзан вздрогнула, увидев ее, и мисс Гилкрист поспешила объяснить:

– Это работа мужа миссис Ланскене. В гостиной внизу есть еще много его картин.

– Какой ужас!

– Знаете, мне самой такой стиль не очень нравится, но миссис Ланскене очень гордилась своим мужем как художником и считала, что его работы просто сильно недооценены.

– А где картины самой тети Коры?

– У меня в комнате. Хотите взглянуть?

Мисс Гилкрист стала с гордостью демонстрировать свои «сокровища», и Сьюзан заметила, что тетушка Кора слишком много внимания уделяла морским курортам.

– Вы правы, – закивала компаньонка ее тети. – Все дело в том, что миссис Ланскене многие годы прожила со своим мужем в рыбачьей деревушке в Бретани. Рыбачьи лодки всегда такие живописные, не правда ли?

– Вполне возможно, – пробормотала миссис Бэнкс. Она подумала, что из этюдов Коры, которые были выписаны до мельчайших деталей и ярко раскрашены, можно сделать целый набор почтовых открыток. Возникало даже подозрение, что сами этюды были срисованы с других почтовых открыток.

Но когда гостья решилась поделиться своим мнением с мисс Гилкрист, та пришла в негодование. Миссис Ланскене всегда рисовала только с натуры! Однажды она даже обгорела, потому что никак не могла дождаться нужного положения солнца.

– Миссис Ланскене была настоящим художником, – заключила женщина с обидой.

Она посмотрела на часы, и Сьюзан тут же сказала:

– Нам пора на слушания. Это далеко отсюда? Может быть, поедем на машине?

Мисс Гилкрист уверила ее, что до места всего пять минут ходьбы, и они отправились пешком. Мистер Энтвисл, который приехал на поезде, встретил их у входа в местный совет и проводил в зал.

На расследовании присутствовало довольно много неизвестных им людей, однако ничего сенсационного там не произошло. Было проведено опознание тела убитой и оглашено медицинское свидетельство, касающееся ран, от которых она скончалась. На теле не было никаких следов борьбы, поэтому был сделан вывод, что в момент нападения убитая находилась под воздействием какого-то лекарственного препарата и убийца застал ее врасплох. Было маловероятно, что ее убили после 4.30 пополудни – скорее всего, все произошло между двумя часами и половиной пятого. Мисс Гилкрист рассказала о том, как обнаружила тело. Полицейский констебль и инспектор Мортон тоже дали свои показания. Коронер сделал короткое заключение, и присяжные не стали долго обдумывать вердикт: «Убита неизвестным лицом или неизвестными лицами».

На этом все закончилось, и свидетели опять вышли на солнечный свет. Раздалось щелканье затворов десятка фотокамер. Мистер Энтвисл провел Сьюзан и мисс Гилкрист в «Королевский герб», где он организовал ланч в отдельном кабинете за стойкой бара.

– Боюсь, что кухня здесь не на высоте, – предупредил он извиняющимся тоном.

Однако ланч оказался не так уж плох. Гилкрист пошмыгала носом, сказала: «Как все это ужасно!», а потом с аппетитом принялась за ирландское рагу – после того как мистер Энтвисл настоял на том, чтобы она выпила бокал шерри.

– Я и не предполагал, что вы появитесь сегодня, – обратился адвокат к Сьюзан. – Мы могли бы вместе приехать на поезде.

– Да, я сказала, что не приеду, – ответила женщина. – Но потом мне показалось, что это неправильно, если никто из семьи не будет присутствовать. Я позвонила Джорджу, но он сказал, что очень занят; у Розамунды было назначено прослушивание, ну а про дядю Тимоти вы сами знаете. Так что пришлось ехать мне.

– Вы без мужа?

– Грег разбирается со своим ужасным заведением, – сказала миссис Бэнкс и, увидев удивленное выражение лица мисс Гилкрист, пояснила: – Мой муж работает в аптеке.

Муж, стоящий за прилавком, не совсем соответствовал, по мнению мисс Гилкрист, изяществу и элегантности Сьюзан, однако она лишь туманно заметила:

– Прямо как Китс[55].

– Грег не поэт, – ответила ее собеседница, а потом добавила: – У нас большие планы на будущее – заведение двойного назначения. Косметика и салон красоты плюс лаборатория для изготовления специальных косметических лекарств и препаратов.

– Это будет гораздо лучше, – одобряюще кивнула мисс Гилкрист. – Что-то вроде Элизабет Арден, которая сама графиня, как мне говорили, – или речь шла о Елене Рубинштейн?.. В любом случае фармацевт совсем не похож на простого продавца тканей, например, или на бакалейщика… – Она постаралась смягчить неловкость.

– Ведь у вас же тоже была чайная, не так ли? – напомнила ей Сьюзан.

– Ну конечно! – Мисс Гилкрист тут же расцвела. Для нее «Плакучая ива» никогда не была торговым заведением – чайная, в ее понимании, являлась символом светскости и утонченности. Она начала свой рассказ о «Плакучей иве», а мистер Энтвисл, который его уже слышал, глубоко задумался. И только когда Сьюзан дважды безрезультатно обратилась к нему, он очнулся от своих мыслей и извинился:

– Простите меня, дорогая. Я думал, кстати сказать, о вашем дяде Тимоти – меня он немного беспокоит.

– О дяде Тимоти? Меня он не беспокоит вообще – я уверена, что с ним все в порядке, – пожала плечами молодая женщина. – Просто он законченный ипохондрик.

– Да-да, возможно, вы правы. Признаюсь, что меня беспокоит не его здоровье, – я волнуюсь за миссис Тимоти. Она упала с лестницы, повредила колено и теперь лежит, а ваш дядя в ужасном состоянии.

– И все потому, что теперь ему придется ухаживать за ней, а не наоборот? Ему это будет полезно, – заметила Сьюзан.

– Я согласен с вами. Но будут ли за вашей тетей вообще ухаживать? Вот в чем вопрос. В доме ведь нет слуг.

– Для пожилых людей жизнь и впрямь похожа на ад, – согласилась миссис Бэнкс. – А эти еще и живут в каком-то подобии георгианского помещичьего дома.

Мистер Энтвисл согласно кивнул.

Они осторожно вышли из «Королевского герба», но прессы нигде не было видно. Пара репортеров ожидала женщин у входа в коттедж, и там Сьюзан под руководством адвоката произнесла несколько ни к чему не обязывающих слов. Затем она вместе с мисс Гилкрист прошла в дом, а мистер Энтвисл вернулся в «Королевский герб», в котором у него была заказана комната. Похороны должны были состояться на следующий день.

– Моя машина все еще у карьера, – сказала миссис Бэнкс. – Я совсем о ней забыла. Позже мне надо будет перегнать ее в деревню.

– Только прошу вас, не очень поздно! – взволнованно попросила мисс Гилкрист. – Вы ведь не будете выходить, когда станет темно?

– Вы что, считаете, что убийца все еще где-то неподалеку? – рассмеялась Сьюзан.

– Нет, нет, я уверена, что нет, – смутилась мисс Гилкрист.

«Именно об этом она и думает», – подумала про себя ее гостья.

– Как все это ошеломительно! – Мисс Гилкрист направилась в сторону кухни. – Уверена, миссис Бэнкс, что вы не откажетесь от ранней чашечки чая. Скажем, через полчаса?

Сьюзан подумала, что чай в половине четвертого был явным перебором, но она была достаточно проницательной, чтобы понять, что для компаньонки ее тети «чашечка чая» была способом восстановить душевное равновесие, а у девушки были свои причины на то, чтобы ублажить эту женщину, и поэтому она ответила:

– Как скажете, мисс Гилкрист.

На кухне начался стук кухонных принадлежностей, а Сьюзан прошла в гостиную. Она провела там всего несколько мгновений, когда раздался звонок в дверь, сопровождаемый аккуратным постукиванием.

Миссис Бэнкс вышла в холл, а в дверях кухни появилась мисс Гилкрист в переднике, о который она вытирала руки – они были все в муке.

– Боже, как вы думаете, кто это может быть? – спросила она.

– Опять репортеры, полагаю, – ответила Сьюзан.

– Боже, как это, должно быть, вам надоело, миссис Бэнкс!

– Не волнуйтесь, я сама с ними разберусь.

– Я решила приготовить сдобы к чаю.

Сьюзан подошла к входной двери, а мисс Гилкрист в нерешительности осталась стоять в дверях кухни.

Посетителем, однако, оказался пожилой джентльмен, который приподнял шляпу, когда молодая женщина открыла дверь.

– Полагаю, миссис Бэнкс? – произнес он, добродушно улыбаясь.

– Да.

– Меня зовут Гатри. Александр Гатри. Я друг – старинный друг – миссис Ланскене. А вы, как я понимаю, ее племянница, носившая раньше имя мисс Сьюзан Эбернети?

– Верно.

– Ну, а теперь, когда мы знаем друг друга, могу я войти?

– Ну конечно.

Мистер Гатри аккуратно вытер ноги о коврик в прихожей, вошел, освободился от своего пальто и положил его вместе со шляпой на маленький дубовый комод в холле. После этого он, вслед за Сьюзан, прошел в гостиную.

– Печальное событие, – начал пожилой джентльмен, хотя слово «печаль» по определению не подходило этому человеку, так жизнерадостно было выражение его лица. – Да, очень печальное событие. Я был здесь неподалеку и решил: самое малое, что я могу сделать, так это посетить досудебное расследование и, конечно, похороны. Бедная Кора! Бедная, глупенькая Кора… Я знал ее, миссис Бэнкс, почти с того момента, когда она вышла замуж. В те годы Кора была пылкой девушкой, которая серьезно относилась к искусству и к своему мужу Пьеру Ланскене – я имею в виду, как к художнику. В конце концов, он был ей не таким уж плохим мужем. Он ходил налево, если вы понимаете, что я имею в виду, но Кора считала это проявлением артистического темперамента. Он принадлежал искусству, а значит, был аморальным человеком! Я не уверен, что она не пошла в своих логических построениях еще дальше: дескать, каждый аморальный человек должен принадлежать искусству! Бедная Кора, она ничего не понимала в этом артистическом мире – хотя во многих вещах, должен вам сказать, была очень проницательна. Да, просто удивительно, насколько она бывала мудра.

– Да, все подчеркивают именно это, – сказала Сьюзан. – Сама-то я ее почти не знала.

– Да-да, она ведь полностью порвала с семьей из-за того, что родня не оценила ее драгоценного Пьера. Она никогда не была хорошенькой, но в ней, без сомнения, что-то было. Никогда не знаешь, что она скажет в следующий момент, и невозможно определить, серьезна ли она в этой своей наивности или разыгрывает вас… Она здорово смешила всех нас. Вечное дитя – именно такой мы все ее запомнили. И последний раз, когда я ее видел – а я посещал ее время от времени после смерти Пьера, – я был потрясен тем, что она все еще была все тем же ребенком.

Миссис Бэнкс предложила гостю сигарету, но старик покачал головой:

– Спасибо, моя дорогая, но я не курю. Вам, должно быть, интересно, зачем я здесь? Честно сказать, я испытываю угрызения совести – поскольку обещал Коре навестить ее еще несколько недель назад. Обычно я приезжал к ней раз в год; а не так давно у нее появилось хобби: она стала покупать картины на местных распродажах и хотела, чтобы я на них посмотрел. Я, знаете ли, художественный критик. Естественно, большинство приобретений Коры были полной ерундой, но если смотреть на это с глобальной точки зрения, то это не такое уж плохое занятие. Обычно на таких распродажах картины не стоят практически ничего – часто багет стоит дороже самого изображения. Естественно, на всех значимых распродажах присутствуют профессиональные торговцы, и шанс для любителя наткнуться на истинный шедевр очень невелик. Хотя совсем недавно я купил маленького Кёйпа[56] всего за несколько фунтов на одной распродаже на ферме. Очень интересная история. Картину подарила старой служанке семья, в которой она прослужила долгие годы, – они не представляли ее ценности. Старушка отдала картину своему племяннику-фермеру, которому на ней нравилась лошадь, но в целом он считал картину грязной мазней! Да-да, такие вещи иногда случаются. Кора была уверена, что у нее нюх на такие картины. Конечно, она глубоко ошибалась. В прошлом году вот хотела, чтобы я приехал и оценил ее Рембрандта… Рембрандта, вы только подумайте! Это была даже не приличная копия – так, полная ерунда. Но однажды ей удалось приобрести очень приличную гравюру Бартолоцци[57] – хотя и всю во влажных пятнах. Я продал ее за тридцать фунтов, и это невероятно вдохновило Кору. А теперь она с большим воодушевлением написала мне об одном итальянском примитивисте, которого купила, и я обещал заехать и посмотреть на него.

– Думаю, что это там, – сказала Сьюзан, указывая на стену за своей спиной.

Мистер Гатри встал, надел очки и подошел к картине.

– Бедная милая Кора… – произнес он наконец.

– Там есть еще, – заметила миссис Бэнкс.

Александр перешел к неторопливому изучению художественных «драгоценностей», собранных никогда не унывавшей миссис Ланскене. Время от времени критик цокал языком, а иногда глубоко вздыхал. Наконец он снял очки.

– Пыль времен, миссис Бэнкс, – сказал он, – вещь сама по себе прекрасная. Она покрывает романтической патиной даже самые ужасные произведения художника. Боюсь, что Бартолоцци был той удачей, которая приходит к любому новичку. Бедная Кора! Но, с другой стороны, это делало ее жизнь интереснее. Слава богу, что теперь мне не придется разочаровывать ее.

– В столовой тоже есть какие-то картины, – сказала Сьюзан, – но мне кажется, что это все работы ее мужа.

Гатри слегка пожал плечами и поднял руку в знак протеста:

– Прошу вас, не заставляйте меня смотреть на это еще раз. Жизнь нас многому учит! Я всегда старался беречь чувства Коры. Она была очень преданной женой – всю себя целиком отдавала своему мужу. А теперь я не хочу больше злоупотреблять вашим вниманием, миссис Бэнкс.

– Прошу вас, останьтесь и выпейте с нами чаю. Я думаю, что он почти готов.

– Это очень мило с вашей стороны. – Мистер Гатри с готовностью сел.

– Сейчас я проверю.

На кухне мисс Гилкрист как раз вынимала последний противень со сдобными булочками из печи. Поднос с чаем стоял на столе, а чайник с кипятком тихонько позвякивал крышкой на плите.

– К нам пришел мистер Гатри, и я предложила ему выпить с нами чаю, – сказала Сьюзан.

– Мистер Гатри? Ну конечно, он большой друг бедняжки миссис Ланскене! Он известный художественный критик. Очень удачно – я приготовила много сдобных булочек, и у нас есть домашний клубничный джем и несколько пирожных. Сейчас я заварю чай – чайник уже согрелся. Прошу вас, миссис Бэнкс, не трогайте этот тяжелый поднос, я все сделаю сама.

Однако Сьюзан все же взяла поднос, а мисс Гилкрист – заварной чайник и чайник с кипятком. В столовой компаньонка Коры поздоровалась с мистером Гатри, и все трое уселись за стол.

– Горячие булочки просто великолепны, – заметил критик, – а этот джем восхитителен. Такого в магазине не купишь!

Мисс Гилкрист вся раскраснелась от этих похвал. И пирожные, и сдоба действительно были великолепны, поэтому все отдали им должное. Чаепитие осеняли ветви «Плакучей ивы». Было совершенно ясно, что бывшая хозяйка чайной оседлала своего конька.

– Благодарю вас, отказаться я просто не смогу, – ответил мистер Гатри, принимая из рук мисс Гилкрист тарелку с последним пирожным, которое она буквально впихнула в него. – Я чувствую себя прямо неловко – наслаждаюсь здесь чаем, когда бедная Кора так жестоко убита…

Реакция мисс Гилкрист на эти слова была совершенно неожиданной.

– Но миссис Ланскене порадовалась бы тому, что вы наслаждаетесь хорошим чаем, – заявила она. – Вам необходимо поддерживать силы.

– Да-да. Возможно, вы и правы. Знаете ли, все дело в том, что человеку трудно поверить в то, что кого-то, кого он хорошо знал, действительно могли убить.

– Согласна с вами, – заметила Сьюзан. – Это… это просто невероятно.

– И сделал это отнюдь не какой-то проходивший мимо бандит, который вломился в дом и напал на хозяйку. Знаете, я вполне могу представить себе причины, по которым Кору могли убить…

– Можете представить? – быстро спросила миссис Бэнкс. – Что же это за причины?

– Понимаете, Кора не была скромной, – сказал мистер Гатри. – Никогда этим не отличалась. Она любила показать – как это объяснить получше? – любила показать, какой крутой может быть. Прямо как ребенок, который случайно узнает чей-то секрет. Если она его узнавала, то должна была о нем рассказать. Даже если Кора обещала, что будет молчать, она не могла сдержаться. Просто ничего не могла с собой поделать.

Сьюзан сидела молча. Мисс Гилкрист тоже ничего не говорила и выглядела при этом озабоченной. Мистер Гатри продолжил:

– Поэтому ложечка мышьяка в чашке чая или коробка с отравленным шоколадом, присланная по почте, меня не удивили бы. Но вот жестокое убийство и ограбление кажутся мне совершенно невероятными. Может быть, я и ошибаюсь, но мне думается, что у нее было очень мало того, что могло бы заинтересовать грабителя. Она ведь не держала дома крупные суммы денег, а?

– Никогда, – ответила мисс Гилкрист.

Мистер Гатри вздохнул и поднялся на ноги.

– Ну что же, в этой стране после войны стало слишком много беззакония. Времена изменились.

Поблагодарив за чай, он вежливо попрощался с женщинами. Мисс Гилкрист проводила гостя и помогла ему надеть пальто. Из окна гостиной Сьюзан видела, как он быстро шел по тропинке к воротам.

Затем компаньонка Коры вернулась в комнату, держа в руках небольшую посылочку.

– Пока мы были на расследовании, заходил почтальон. Он засунул ее в почтовый ящик, и она упала в угол за дверью. Интересно, что же это такое – наверняка кусочек свадебного торта!

Мисс Гилкрист радостно разорвала упаковку. Внутри находилась маленькая белая коробка, перевязанная серебряной ленточкой.

– Действительно торт! – Женщина развязала ленту; внутри коробки оказался приличный кусок торта с миндальной начинкой и белой глазурью. – Как мило! И от кого же… – Она взглянула на приложенную карточку. – Джон и Мэри. Кто же это может быть? Как глупо не указать фамилии!

Сьюзан, оторвавшись от размышлений, туманно заметила:

– Бывает иногда очень неудобно, когда люди используют только первые имена. Несколько дней назад я получила открытку, подписанную Джоан. У меня восемь знакомых с таким именем, а со всеми этими телефонами мы сейчас плохо знаем почерк друг друга.

Мисс Гилкрист принялась радостно перебирать всех Джонов и Мэри, которых могла знать.

– Скорее всего, это дочь Дороти – ее точно звали Мэри; но я ничего не слышала о ее помолвке, не говоря уже о свадьбе. Потом есть еще малыш Джон Банфилд – думаю, что он давно вырос и мог уже жениться. Или дочка Энфилдов – но ее зовут Маргарет. И ни обратного адреса, ничего больше… Ладно, будем надеяться, что рано или поздно что-то придет мне в голову.

Она взяла поднос и вышла на кухню.

– Что ж, пожалуй, мне пора переставить машину, – проговорила миссис Бэнкс, вставая.

Глава 10

Сьюзан забрала машину от карьера, где оставила ее раньше, и доехала до деревни. В ней была бензозаправка, но не имелось гаража. На заправке миссис Бэнкс посоветовали обратиться в «Королевский герб». Там было достаточно места для парковки, и она оставила машину рядом с огромным «Даймлером», который готовился выехать. Машиной управлял шофер, а внутри нее сидел сильно укутанный джентльмен иностранного вида с большими усами.

Мальчик, с которым говорила Сьюзан, смотрел на нее с таким пристальным вниманием, что, казалось, до него не доходило почти ничего из того, что она ему говорила.

– Вы же ее племянница, нет? – спросил он наконец с благоговейным трепетом.

– Что? – переспросила молодая женщина.

– Вы племянница жертвы, – повторил мальчик с наслаждением.

– Ах вот в чем дело… да, правильно.

– Ого! Все никак не мог сообразить, где видел вас раньше.

«Еще один любитель чужого горя», – раздраженно подумала Сьюзан, направляясь в коттедж.

– Наконец-то вы вернулись! – были первые слова мисс Гилкрист, которые еще больше вывели миссис Бэнкс из себя. После этого компаньонка ее тетки поинтересовалась: – А вы едите спагетти? Я думала, что на сегодня…

– Да, все, что угодно, только не очень много.

– Я горжусь тем, что готовлю очень вкусные спагетти с тертым сыром.

И это оказалась не пустая похвальба. Сьюзан поняла, что мисс Гилкрист действительно великолепный повар. Гостья предложила помочь с грязной посудой, но хозяйка – хотя и было видно, что она тронута этим предложением, – заверила Сьюзан, что ее помощь не потребуется.

Через некоторое время она принесла кофе. Он был значительно хуже чая или спагетти – слишком слабым. Мисс Гилкрист предложила миссис Бэнкс кусочек свадебного торта, но та отказалась.

– Очень вкусный торт, – сообщила хозяйка, попробовав его. К тому времени она перестала гадать, кто мог прислать его, решив, что это сделал некто, кого она назвала «дочкой милой Эллен, которая, как я знаю, была помолвлена, но имени которой я никак не могу вспомнить».

Подождав, пока мисс Гилкрист выговорится до конца, Сьюзан приготовилась начать разговор. Этот момент – после ужина, у огня камина – был самым подходящим.

– Мой дядя Ричард приезжал сюда перед смертью? – спросила она наконец.

– Да, приезжал, – кивнула мисс Гилкрист.

– А когда это было?

– Дайте подумать… за пару недель или, скорее, даже за три до того, как объявили о его смерти.

– А он выглядел… больным?

– Ну, я бы так не сказала. У него были очень теплые и жизнелюбивые манеры. Миссис Ланскене была очень удивлена, когда увидела его. Она сказала: «Послушай, Ричард, спустя все эти годы!..» А он ответил: «Приехал, чтобы лично убедиться, как у тебя дела». И мисс Ланскене сказала: «У меня все в порядке». Мне кажется, что она немного обиделась на его такое небрежное появление – после столь длинного перерыва… В любом случае мистер Эбернети сказал: «Не стоит хранить старые обиды. Нас осталось только трое – ты, я и Тимоти, а с ним невозможно говорить ни о чем, кроме как о его здоровье». И еще он сказал: «Создается впечатление, что с Пьером ты была счастлива, а это значит, что в прошлом я был не прав. Ну вот, теперь тебе легче?» Он очень хорошо это сказал. Красивый мужчина, хотя и пожилой.

– А сколько он здесь пробыл?

– Он остался на ланч. Я приготовила бычьи почки. К счастью, в тот день у нас как раз был мясник.

Было очевидно, что воспоминания мисс Гилкрист имеют кулинарный оттенок.

– И они нормально общались друг с другом?

– Да, абсолютно.

– А тетя Кора удивилась, когда… когда дядя Ричард умер? – подумав, спросила Сьюзан.

– Ну конечно! Ведь это случилось так внезапно, разве нет?

– Да, это случилось внезапно… Я хочу сказать, она действительно была удивлена? Он никак не намекнул ей на состояние своего здоровья?

– Ах вот в чем дело… понимаю, что вы имеете в виду, – кивнула мисс Гилкрист и на время замолчала. – Знаете, я думаю, что вы, пожалуй, правы. Она говорила мне, что он стал очень старым – мне кажется, что она употребила слово «дряхлый»…

– Но вам он дряхлым не показался…

– По внешнему виду – нет. Но я долго с ним не разговаривала – и, естественно, оставила их вдвоем.

Сьюзан вопросительно посмотрела на мисс Гилкрист. Подслушивала ли она за дверью? Миссис Бэнкс была уверена, что женщина она честная и никогда не будет подворовывать или читать чужие письма, однако излишнее любопытство легко может рядиться в одежды высокой нравственности. Компаньонка вполне могла заняться садом рядом с открытым окном или начать уборку в холле… Все это происходило бы в рамках допустимого, но не услышать хоть что-то она не могла…

– А вы слышали что-нибудь из их разговора? – спросила Сьюзан.

Она задала этот вопрос слишком резко – мисс Гилкрист залилась краской.

– Но послушайте, миссис Бэнкс, у меня нет привычки подслушивать под дверями!

«Значит, подслушивает, иначе просто сказала бы «нет», – подумала гостья.

Вслух же она произнесла:

– Прошу прощения, мисс Гилкрист. Я совсем не хотела вас обидеть. Понимаете, иногда в этих маленьких семейных коттеджах, построенных тяп-ляп, очень хорошо слышно, что говорится за стенами, а сейчас, когда оба они умерли, семье особенно важно знать, о чем говорилось на их последней встрече.

Коттедж был построен совсем не тяп-ляп – его возвели в эпоху крепких построек, – но мисс Гилкрист проглотила наживку и решила удовлетворить любопытство своей гостьи:

– Конечно, то, что вы говорите, миссис Бэнкс, совершенно правильно. Места у нас тут очень мало, и я хорошо понимаю ваше желание узнать, что происходило между ними в ту последнюю встречу, – но боюсь, что не смогу вам помочь. Мне кажется, что они говорили о здоровье мистера Эбернети и о некоторых… фантазиях, которые приходили ему в голову. Больным он не выглядел, но, скорее всего, был серьезно болен и, как это часто бывает, обвинял в своих болезнях внешние силы. Это достаточно широко распространено; вот моя тетушка, например…

И мисс Гилкрист перешла к описанию своей тетушки.

Так же как и мистер Энтвисл, Сьюзан резко прервала ее:

– Понятно, – сказала она. – Так мы и думали. Все слуги моего дяди были к нему очень привязаны, поэтому они расстроились оттого, что он думал… – Она сделала паузу.

– Ну конечно! Слуги всегда очень трепетно относятся к таким вещам. Я помню, моя тетушка…

И опять миссис Бэнкс прервала собеседницу:

– Полагаю, что он подозревал именно слуг? Я имею в виду, что слуги пытались его отравить?

– Я не знаю… я не могу… – Сьюзан почувствовала, что женщина запуталась.

– Так это были не слуги? Кто-то конкретно?

– Я не знаю, миссис Бэнкс. Правда, я не знаю…

Однако мисс Гилкрист избегала смотреть на Сьюзан, и та подумала, что ее собеседница знает больше, чем рассказывает. А то, что она могла знать многое, было вполне вероятно. Тем не менее гостья решила сейчас не давить на нее.

– Каковы ваши дальнейшие планы? – спросила она вместо этого.

– Вы знаете, я как раз хотела поговорить с вами об этом, миссис Бэнкс. Я сказала мистеру Энтвислу, что с удовольствием останусь в доме, пока всё здесь не уберут и не очистят.

– Я знаю и очень вам за это благодарна.

– И я хотела бы спросить у вас: сколько это займет времени? Потому что, естественно, мне надо начинать подыскивать себе место.

Сьюзан задумалась.

– Здесь не так уж много дел. Я думаю, что за пару дней все здесь разберу и сообщу аукционеру.

– Так вы решили все продать?

– Да. Полагаю, что со сдачей коттеджа в аренду проблем не будет?

– Ну что вы! Люди будут в очереди стоять, я уверена. Сейчас так мало коттеджей сдается в аренду… Всегда только продажа.

– Как видите, все очень просто. – Сьюзан поколебалась немного, а потом сказала: – Надеюсь, что вы согласитесь принять от меня плату за три месяца вперед.

– Как это благородно с вашей стороны, миссис Бэнкс! Я вам очень благодарна. А могу я рассчитывать… я просто хочу вас спросить… рассчитывать на ваши рекомендации, если мне понадобится? Просто сказать, что я работала у вашей родственницы и что я… неплохой работник?

– Ну конечно, можете на меня рассчитывать.

– Не знаю, позволено ли мне будет об этом попросить, – руки мисс Гилкрист задрожали, и она постаралась говорить твердым голосом, – но не могли бы вы не упоминать в рекомендации происшедшее… и даже имени вашей тети?

– Я вас не понимаю, – с удивлением посмотрела на нее Сьюзан.

– Это потому, что вы просто об этом не подумали, миссис Бэнкс. Ведь речь идет об убийстве. Об убийстве, о котором писали во всех газетах. Разве вы не понимаете? Люди подумают: две женщины живут вместе и одну из них убивают. Это вполне может быть делом рук ее компаньонки. Все еще не понимаете, миссис Бэнкс? Уверена, что если б я искала себе компаньонку, то я… дважды подумала бы, прежде чем нанять женщину с моей биографией, если вы понимаете, что я имею в виду. Потому что никогда ничего не знаешь заранее. Меня это жутко беспокоит, миссис Бэнкс. Я много ночей провела без сна, волнуясь, что, может быть, больше никогда не найду работу – по крайней мере такую. А ведь больше ничего я делать не умею.

Последние слова компаньонка Коры произнесла с неосознанным пафосом. Сьюзан была поражена. Она вдруг почувствовала всю меру отчаяния этой приятной женщины, которая полностью зависела от страхов и причуд работодателей. И, кроме того, в том, что сказала мисс Гилкрист, было много правды. Вы никогда – если у вас есть такая возможность – не наймете женщину, которой предстоит жить с вами бок о бок, если она была хоть как-то замешана в деле об убийстве.

– Но ведь если они найдут убийцу… – начала миссис Бэнкс.

– Ну, тогда все будет по-другому. Но найдут ли они его? Мне кажется, что у полиции нет никаких версий. А если его не найдут, то получится, что я хоть и не самый вероятный, но все-таки кандидат в преступники.

Сьюзан задумчиво кивнула. Мисс Гилкрист действительно ничего не получила от смерти Коры Ланскене, но кто об этом знает? И кроме того, существует так много историй – и историй очень некрасивых – о ненависти и вражде, которые возникают между женщинами, живущими вместе, и которые приводят к неожиданным проявлениям патологической ненависти. И кто-то, кто не знает ни Кору, ни мисс Гилкрист, вполне может решить, что именно так они и жили.

Как всегда, миссис Бэнкс быстро приняла решение.

– Не волнуйтесь, мисс Гилкрист, – сказала она веселым голосом. – Я уверена, что смогу найти вам место у кого-то из своих друзей. И тогда никаких проблем не возникнет.

– Боюсь только, – сказала ее собеседница, к которой вернулась часть ее всегдашней уверенности в себе, – что я не могу выполнять тяжелую домашнюю работу. А вот если речь идет о готовке и легкой работе по дому…

Раздался телефонный звонок, и Гилкрист подпрыгнула от неожиданности.

– Боже мой, кто же это может быть?

– Скорее всего, мой муж, – сказала Сьюзан, быстро вставая. – Он сказал, что будет звонить мне сегодня. – Она прошла к телефону. – Слушаю! Да, это говорит лично миссис Бэнкс. – Наступила пауза, а потом ее голос изменился, став мягким и нежным: – Привет, милый, да, это я. Очень хорошо. Убийство неизвестным лицом или лицами… как обычно… Только мистер Энтвисл… Что? Сложно сказать, но мне так кажется. Да, так, как мы и думали… Все в точности по плану. Я все распродам. Здесь нет ничего, что может понадобиться нам самим… День или два… Абсолютно безобразный… Не ворчи… Я знаю, что делаю… Грег, не надо… Ты был достаточно осторожен… Нет, ничего. Совсем ничего. Спокойной ночи, милый.

Сьюзан повесила трубку. Близость мисс Гилкрист слегка мешала ей говорить. Та вполне могла слышать разговор из кухни, куда она тактично удалилась. Были вопросы, которые она хотела бы задать Грегу, но не решилась.

Беспричинно хмурясь, молодая женщина стояла возле телефона. И неожиданно ей пришла в голову мысль.

– Ну конечно, – пробормотала она. – Именно так.

Подняв трубку, миссис Бэнкс вызвала оператора.

– Боюсь, что там никто не отвечает, – услышала она усталый голос в трубке минут через пятнадцать.

– Продолжайте звонить, пожалуйста, – машинально ответила молодая женщина. Некоторое время она слушала телефонные гудки на другом конце провода, которые неожиданно прервал брюзгливый и раздраженный мужской голос:

– Да, слушаю, в чем дело? – произнес он.

– Дядя Тимоти? – отозвалась миссис Бэнкс.

– В чем дело, я не слышу!

– Дядя Тимоти? Это Сьюзан Бэнкс.

– Сьюзан кто?

– Бэнкс. Бывшая Эбернети. Ваша племянница Сьюзан.

– Ах, это ты, Сьюзан? А в чем дело? Почему ты звонишь среди ночи?

– Но сейчас еще рано…

– Совсем нет. Я уже в постели.

– А вы рано ложитесь, дядя… Как тетя Мод?

– И из-за этого ты звонишь мне в это время? У твоей тетки сильные боли, и она ничего не может делать. Ничего. Совершенно беспомощна. Мы в жутком дерьме, поверь мне. Этот идиот доктор сказал, что он не может найти сиделку. Хотел забрать Мод в больницу. Но я твердо стоял на своем. Сейчас он кого-то пытается подыскать. Я ничего не могу сделать – даже не пытаюсь. Сегодня в доме находится одна дура из деревни – но она все время ноет о том, что ей надо домой, к мужу. Не знаю, что мы будем делать.

– Именно поэтому я и звоню. Как насчет мисс Гилкрист?

– Кто это такая? Никогда о ней не слышал.

– Это компаньонка тети Коры. Очень приятная и способная женщина.

– А она умеет готовить?

– Да, и очень хорошо. А кроме того, она сможет ухаживать за тетей Мод.

– Отлично, а когда она сможет приехать? Я ведь здесь совсем один, окруженный этими деревенскими идиотками, которые бродят повсюду в самое неподходящее время, а это мне очень вредно… У меня сердце начинает сдавать.

– Я постараюсь, чтобы она приехала как можно скорее. Может быть, через пару дней?

– Что ж, спасибо тебе большое, – голос старика звучал ворчливо. – Ты хорошая девочка, Сьюзан… э-э-э… спасибо тебе.

Миссис Бэнкс положила трубку и прошла на кухню.

– Как вы посмотрите на то, чтобы поехать в Йоркшир и ухаживать там за моей тетей? – спросила она компаньонку Коры. – Она упала и повредила колено, а мой дядя совершенно беспомощен. Сам он человек несносный, а вот тетушка очень хорошая. У них есть помощники, которые приходят из деревни, так что на вас будет только готовка и уход за тетей.

От волнения мисс Гилкрист уронила кофейник.

– Спасибо, спасибо вам большое! Вы очень добры. Думаю, что не погрешу против истины, если скажу, что хорошо умею ухаживать за больными. И я уверена, что смогу ужиться с вашим дядей и готовить для него. Вы очень добры, миссис Бэнкс. Я так вам благодарна…

Глава 11

I

Сьюзан лежала в постели и ждала, когда же придет долгожданный сон. День был очень длинным, и она здорово устала. Молодая женщина была уверена, что немедленно заснет, как только ляжет, потому что никогда не страдала бессонницей, однако час проходил за часом, а она все лежала с широко раскрытыми глазами и с головой, полной скачущих мыслей.

Она сама сказала, что не боится спать в этой комнате и в этой постели. В постели, в которой Кору Эбернети…

Нет-нет, обо всем этом надо забыть! Она всегда гордилась тем, что у нее нервы как канаты. Тогда к чему думать о дне, минувшем меньше недели назад? Надо думать о будущем. Об их с Грегом будущем. Это помещение на Кардиган-стрит как будто создано прямо для них. Рабочие помещения на первом этаже и очаровательная квартирка на втором… А в комнате за лабораторией будет кабинет Грега. С точки зрения подоходного налога все просто великолепно. И Грег снова успокоится и придет в себя. И наконец прекратятся эти невыносимые попытки найти выход, когда он смотрит на нее пустыми глазами и не видит. Пару раз она здорово испугалась… И мистер Коул, он тоже намекнул, даже пригрозил: «Если это повторится еще раз…» И это могло повториться, должно было повториться. Если б только дядя Ричард вовремя не умер.

Дядя Ричард… но почему на это надо смотреть именно так? Ему не для чего было жить. Старый, уставший и больной. И сын умер. В какой-то степени это было актом милосердия – уйти во сне так тихо, как ушел он. Тихо… во сне… Если б она могла заснуть – глупо лежать так час за часом, прислушиваясь к потрескиванию мебели, шуршанью листьев и кустов за окном и странному меланхолическому уханью. Скорее всего, это сова, подумала Сьюзан. Есть в этой сельской местности что-то зловещее. Совсем не похоже на большой, шумный и равнодушный ко всему город. Там ощущаешь себя в безопасности – окруженный людьми, никогда не остающийся в одиночестве. Тогда как здесь…

Иногда дома, где совершилось убийство, посещают призраки. И здесь может быть призрак Коры Ланскене. Тети Коры. Странно, но с самого своего приезда Сьюзан все время чувствовала, что тетя Кора где-то рядом, на расстоянии вытянутой руки… Это все нервы и больное воображение. Кора Ланскене мертва, и завтра ее похоронят. В доме нет никого, кроме самой Сьюзан и мисс Гилкрист. Тогда почему же у нее ощущение, что в комнате кто-то есть, совсем рядом с нею?..

Она лежала в кровати, когда на нее обрушился топор. Спокойно спала и ничего не знала до удара топором… А теперь не дает уснуть Сьюзан.

Опять скрипнуло – что это, ступенька? Миссис Бэнкс зажгла свет. Ничего. Это нервы, просто нервы. Расслабься и закрой глаза…

Стон. Стон или негромкое кряхтенье… Так стонет человек, которому очень больно, который умирает.

– Я не должна ничего придумывать, не должна, не должна, не должна, – прошептала сама себе Сьюзан.

Смерть – это конец. После нее нет ничего. И ни при каких условиях оттуда не возвращаются. Или она вспоминает сцену из прошлого – стоны умирающей женщины…

Вот опять. Теперь громче. Кто-то стонет от нестерпимой боли.

Но… но ведь это все происходит в реальности. Миссис Бэнкс еще раз зажгла свет, села в кровати и прислушалась. Стоны были вполне реальными, и раздавались они из-за стены. Из комнаты за стеной.

Молодая женщина соскочила с кровати, набросила халат и подошла к двери. Выйдя на лестничную площадку, она постучала в комнату мисс Гилкрист и вошла. В комнате горел свет, а женщина сидела на кровати – и выглядела она ужасно. Лицо ее было искажено гримасой боли.

– Мисс Гилкрист, что случилось? Вам что, нехорошо? – шагнула к ней гостья.

– Да. Я не знаю, что… я… – Компаньонка попыталась выбраться из постели, но тут на нее напал приступ рвоты, и она опрокинулась на подушки. – Прошу вас, вызовите врача, – пробормотала она. – Я, наверное, съела что-то не то…

– Сейчас я дам вам бикарбонат. А утром, если вам не станет лучше, вызовем доктора.

Мисс Гилкрист покачала головой:

– Нет, сейчас. Я чувствую себя ужасно.

– А вы знаете номер? Или посмотреть в справочнике?

Мисс Гилкрист дала гостье номер, и тут у нее начался очередной приступ тошноты.

На звонок Сьюзан ответил заспанный мужской голос:

– Кто? Гилкрист? На Милс-лейн? Я знаю. Сейчас подъеду.

И действительно, через десять минут миссис Бэнкс услышала звук подъехавшей машины и открыла входную дверь. Пока они с врачом поднимались по лестнице, она объяснила ему ситуацию.

– Мне кажется, – сказала женщина, – она что-то такое съела… По-моему, чувствует она себя просто ужасно.

У доктора был вид человека, который привык держать свои нервы в узде и которого не удивить ситуациями, когда его вызывают по ночам, иногда даже по пустякам. Но как только он осмотрел стонущую женщину, его поведение резко изменилось. Он отдал Сьюзан несколько коротких распоряжений и спустился вниз, к телефону. Позже, после того как медик позвонил, он присоединился к миссис Бэнкс в гостиной.

– Я вызвал «Скорую помощь», – сказал он. – Ее срочно надо отвезти в больницу.

– Неужели все так плохо? – удивилась гостья.

– Да. Я сделал ей укол морфия, чтобы облегчить боль. Но у меня такое впечатление… – Врач внезапно замолчал. – А что она ела?

– У нас были макароны с сыром и пудинг на ужин. Потом кофе.

– Вы ели одно и то же?

– Да.

– И с вами всё в порядке? Вы не чувствуете боли или дискомфорта?

– Нет.

– Больше она ничего не ела? Консервированной рыбы? Колбасы?

– Нет. Ланч у нас был в «Королевском гербе» сразу после расследования.

– Ах да! Ну конечно. Вы ведь племянница миссис Ланскене?

– Да.

– Жуткое преступление. Надеюсь, что негодяя поймают.

– Я тоже.

Приехала «Скорая помощь», и мисс Гилкрист увезли. Доктор уехал вместе с ней, пообещав Сьюзан позвонить утром. Оставшись одна, она поднялась наверх, в спальню. И на этот раз заснула, едва коснувшись головой подушки.

II

На похороны пришло много людей, почти вся деревня. В трауре были только Сьюзан и мистер Энтвисл, однако остальные члены семьи прислали венки. Энтвисл спросил, что случилось с мисс Гилкрист, и миссис Бэнкс быстрым шепотом рассказала ему о произошедшем. Адвокат удивленно поднял брови:

– Странное совпадение, не правда ли?

– Сегодня утром ей уже лучше. Мне звонили из больницы.

Больше мистер Энтвисл ничего не сказал и сразу же после похорон отправился в Лондон.

Сьюзан же вернулась в коттедж. Там она нашла несколько яиц и приготовила себе омлет, после чего поднялась в комнату Коры и стала разбираться в вещах умершей.

Приезд доктора застал ее именно за этим занятием.

Медик выглядел обеспокоенным, однако на вопрос Сьюзан ответил, что мисс Гилкрист значительно лучше.

– Через пару дней ее выпишут, – сказал он. – Счастье, что вы так быстро вызвали меня. Если б не это – дело кончилось бы плохо.

– Неужели она была так плоха? – взглянула на него молодая женщина.

– Прошу вас, миссис Бэнкс, еще раз перечислите все, что мисс Гилкрист ела и пила вчера. И постарайтесь ничего не забыть.

Сьюзан задумалась, а потом назвала подробный список, однако доктор недовольно покачал головой:

– Должно быть что-то, что она ела, а вы – нет.

– Не думаю. Сдобные булочки, пирожные, джем, чай, а потом ужин… Нет, больше я ничего не помню.

Мужчина, меряя комнату шагами, потер нос.

– А вы считаете, что это связано с тем, что она съела? – спросила миссис Бэнкс. – Вы думаете, что это пищевое отравление?

Врач внимательно посмотрел на нее; казалось, он принимает какое-то решение.

– Это был мышьяк, – сообщил он наконец.

– Мышьяк? – Сьюзан была поражена. – Вы хотите сказать, что кто-то скормил ей мышьяк?

– Все выглядит именно так.

– А сама она принять его не могла? Я имею в виду специально?

– Самоубийство? Она говорит, что нет, а ей лучше знать. И потом, для того, чтобы совершить самоубийство, совсем не обязательно пользоваться мышьяком. В доме есть снотворное, любая передозировка которого приведет к смерти.

– А не мог мышьяк попасть в еду случайно?

– Вот это-то меня и интересует. Хоть это и очень маловероятно, но иногда такие вещи случаются. Но если и вы и она ели одно и то же…

Сьюзан кивнула в знак согласия.

– Все это кажется совершенно невероятным, – сказала она, и тут у нее неожиданно перехватило горло. – Послушайте, ну конечно, это же свадебный торт!

– Что вы сказали? Свадебный торт?

Миссис Бэнкс стала объяснять; врач слушал ее очень внимательно.

– Странно, – пробормотал он, когда она закончила. – И вы говорите, что она не знала, кто мог прислать его? А от него хоть что-то осталось? Или, может быть, коробка из-под него еще не выброшена?

– Не знаю. Надо посмотреть.

Вместе они занялись поисками и наконец нашли коробку с несколькими крошками торта, которая стояла на полке в кухне. Врач тщательно упаковал ее.

– Я сам займусь этим. Не припомните, где может быть упаковочная бумага? – спросил он.

Здесь им повезло меньше, и Сьюзан предположила, что бумага пошла на растопку бойлера.

– Вы еще не собираетесь уезжать, миссис Бэнкс? – уточнил медик.

И хотя он спросил это добродушным тоном, Сьюзан почувствовала дискомфорт.

– Нет, я должна просмотреть вещи моей тети, так что останусь здесь на пару дней, – ответила она.

– Отлично. Как вы понимаете, полиция захочет задать вам несколько вопросов… А вы не знаете, кто мог затаить что-то против мисс Гилкрист?

Сьюзан отрицательно покачала головой.

– Я не так уж много о ней знаю. Пожалуй, только то, что она была компаньонкой моей тети, вот и всё.

– Понятно, понятно… Она всегда была приятной, бесконфликтной женщиной – совершенно обычной. Совсем не относилась к тем, кто, как говорится, может иметь врагов или с кем в жизни могут случаться всякие таинственные истории. Свадебный торт по почте – попахивает какой-то ревнивой женщиной, но кто может ревновать мисс Гилкрист? Концы с концами не сходятся.

– Согласна.

– Ну что же, мне пора. Не могу понять, что происходит в нашем маленьком, тихом Личетт-Сент-Мэри. Сначала это жестокое убийство, а теперь попытка отравления с помощью почты… И странно, что одно следует сразу за другим.

С этими словами врач направился по тропинке к своей машине. В коттедже было душно, поэтому Сьюзан оставила входную дверь открытой, прежде чем подняться наверх и продолжить свое занятие.

Кора Ланскене никогда не отличалась ни аккуратностью, ни методичностью. В ящиках ее мебели лежали горы совершенно разных вещей. В одном ящике вполне могли оказаться туалетные принадлежности, старые носовые платки, письма и кисти для рисования. К примеру, часть писем и счетов была засунута в набитый под завязку ящик с нижним бельем, а еще один ящик был полон старых фото и альбомов с этюдами. Взгляд Сьюзан задержался на фотографиях, которые, по-видимому, были сняты много лет назад на южном берегу Франции. На них была изображена молодая, стройная Кора, прижимающаяся к высокому долговязому мужчине с торчащей щетиной, одетому в нечто напоминавшее пальто из вельвета. Миссис Бэнкс решила, что это и есть покойный Пьер Ланскене.

Фотографии заинтересовали женщину, и она отложила их в сторону, а все письма вывалила на стол и стала методично просматривать. Через какое-то время она натолкнулась на письмо, которое тоже показалось ей интересным. Сьюзан успела дважды перечитать его и все еще держала лист бумаги перед глазами, когда голос у нее за спиной заставил ее вскрикнуть от неожиданности.

– И что же ты там нашла, Сьюзан? Послушай, в чем дело?

Молодая женщина стала красной от гнева. Крик испуга вырвался у нее совершенно случайно, и теперь она чувствовала стыд и желание объясниться.

– Джордж? Как ты меня напугал!

Ее кузен лениво улыбнулся:

– Да уж вижу…

– Как ты сюда попал?

– Дверь внизу была настежь, поэтому я просто вошел. На первом этаже никого не оказалось, и я решил подняться сюда. А если ты хочешь знать, как я попал в эту часть света, то я выехал сюда сегодня утром, чтобы попасть на похороны.

– Но я тебя там не видела.

– Моя «старушка» меня подвела. Засорился бензопровод. Пришлось довольно долго возиться с ним, но в конце концов он вроде бы прочистился. К тому времени я точно опоздал на похороны, поэтому решил проехать прямо сюда. Я знал, что ты будешь здесь.

Помолчав, молодой человек продолжил:

– Честно говоря, я позвонил тебе, и Грег сказал, что ты поехала сюда, чтобы вступить в наследство, вот я и решил тебе помочь.

– А разве тебе не нужно на работу? – спросила Сьюзан. – Или ты можешь появляться там, когда твоей душеньке будет угодно?

– Похороны всегда были уважительной причиной для пропуска работы. А эти похороны ни у кого не вызывают сомнения. Кроме того, убийство всегда привлекает людей, да и вообще, я больше не собираюсь слишком часто ходить в офис теперь, когда у меня есть собственные средства. У меня найдутся более интересные занятия. Так же, как и у Грега, – с гримасой добавил Кроссфилд после короткой паузы.

Сьюзан задумчиво смотрела на кузена. Она нечасто в прошлом встречалась с ним, а когда это происходило, то никак не могла понять, что же он за человек.

– Скажи честно, зачем ты приехал сюда, Джордж? – спросила она.

– Не исключаю, что из желания почувствовать себя детективом. Я много думал о тех последних похоронах, на которых мы все присутствовали. Тетя Кора в тот день произвела сенсацию. Я все не могу понять, была ли это полнейшая безответственность, или те слова – результат ее вечного joie de vivre[58], или же она действительно что-то знала. А что в письме, которое ты так внимательно читала, когда я вошел?

– Это письмо, которое дядя Ричард написал Коре после их встречи, – медленно произнесла Сьюзан.

Какие же черные у Джорджа глаза! Она всегда думала, что глаза у него карие, а они черные, и за ними абсолютно ничего нельзя рассмотреть – они скрывают все его мысли.

– И что, в нем есть что-то интересное? – поинтересовался Кроссфилд, медленно растягивая слова.

– Нет, не совсем так…

– А можно мне посмотреть?

Женщина немного поколебалась, а потом вложила письмо в протянутую руку. Ее кузен стал читать его, монотонно бормоча себе под нос:

– «Рад был увидеть тебя после всех этих лет… очень хорошо выглядишь… благополучно вернулся домой и даже совсем не устал…»

Неожиданно его тон изменился и стал резким:

– «Прошу тебя, никому ничего не говори о том, что я тебе рассказал. Это может быть простая ошибка. Твой любящий брат, Ричард». Что бы это могло значить? – Джордж поднял глаза на кузину.

– Да все, что угодно. Может быть, что-то связанное с его здоровьем. А может быть, сплетни об общем знакомом.

– Ну да, вариантов масса. Письмо не дает сделать выводы, но заставляет задуматься… Что же он сказал Коре? Кто-нибудь это знает?

– Может быть, мисс Гилкрист, – предположила Сьюзан. – Мне кажется, она подслушивала.

– Ах да, эта компаньонка! А где она, кстати сказать?

– В больнице, восстанавливается после отравления мышьяком.

– Ты это серьезно? – Теперь Кроссфилд выглядел удивленным.

– Абсолютно. Кто-то прислал ей отравленный кусок свадебного торта.

Джордж опустился на один из стульев, стоявших в спальне, и присвистнул.

– Похоже на то, – сказал он, – что дядюшка Ричард был прав.

III

Инспектор Мортон появился в коттедже на следующее утро.

Он был спокойным мужчиной средних лет, говорившим с приятным «порыкивающим» сельским акцентом. Манеры его были неторопливы, а глаза проницательны.

– Вы понимаете, что все это значит, миссис Бэнкс? – начал он. – Доктор Проктор уже рассказал все вам о мисс Гилкрист. Крошки торта, которые он отсюда забрал, были отданы на анализ, и в них обнаружили следы мышьяка.

– То есть кто-то намеренно хотел отравить ее? – переспросила молодая женщина.

– Похоже на то. Сама мисс Гилкрист мало чем может нам помочь. Она все время повторяет, что это невозможно – что никто не сделал бы с ней подобной вещи. Но ведь кто-то это сделал? Вы не можете хоть как-то просветить меня?

Сьюзан отрицательно покачала головой.

– Я в полной растерянности, – сказала она. – А по почтовой марке вы ничего не можете узнать? Или по почерку?

– Вы, наверное, забыли, но упаковочную бумагу, скорее всего, сожгли. Кроме того, совсем не факт, что торт доставили по почте. Молодой Эндрюс, водитель почтового фургона, не помнит, чтобы он привозил его. У него в тот день было много доставок, и он в этом не уверен – именно поэтому у нас есть определенные сомнения.

– Но… какая же в этом случае альтернатива?

– А такая, миссис Бэнкс, что, вполне возможно, была использована старая упаковочная бумага, на которой уже был написан адрес мисс Гилкрист и приклеена погашенная марка, а сама посылка была подброшена в почтовый ящик или занесена в прихожую так, чтобы создалась иллюзия, что ее доставили по почте. – Полицейский сделал паузу, а потом невозмутимо продолжил: – Знаете, выбор свадебного торта – это прекрасная идея. Одинокие женщины средних лет всегда очень сентиментальны во всем, что касается свадебных тортов, и всегда очень рады, что о них помнят. А вот коробка конфет или что-нибудь в этом роде могла бы вызвать подозрения.

– Мисс Гилкрист долго думала о том, кто мог прислать этот торт, но никаких подозрений посылка у нее не вызвала – как вы правильно заметили, она была рада и польщена, – медленно произнесла Сьюзан и добавила: – А там было достаточно яда, чтобы… чтобы убить?

– Трудно сказать, пока не получим результатов количественного анализа. Во многом это зависит от того, съела ли мисс Гилкрист весь кусок. Сама она этого не помнит. А вы?

– Нет, я не уверена. Она предложила мне попробовать, я отказалась, а потом она стала есть и сказала, что торт хорош, но я не помню, доела она его до конца или нет.

– Если вы не возражаете, миссис Бэнкс, я хотел бы подняться наверх.

– Ну конечно.

Вслед за инспектором молодая женщина прошла в комнату мисс Гилкрист.

– Боюсь, она в ужасном виде, – заметила Сьюзан извиняющимся тоном. – Но у меня не было времени прибираться в связи с этими похоронами, а потом, когда доктор Проктор мне все рассказал, я подумала, что лучше оставить все, как было.

– Очень умно с вашей стороны, миссис Бэнкс. Не каждый на вашем месте проявил бы такую сметку… – Мортон подошел к кровати и, засунув руку под подушку, медленно поднял ее. – А вот и мы, – произнес он.

На простыне лежал почти полностью раздавленный кусок торта.

– Потрясающе… – только и смогла сказать Сьюзан.

– Ничего потрясающего. Просто ваше поколение этого не делает. Молодые леди в наши дни совсем не зациклены на замужестве. А ведь это старинный обычай – кусок свадебного торта под подушку – и вам приснится ваш будущий муж.

– Но не могла же мисс Гилкрист…

– Она не хотела говорить нам об этом, потому что ей было неудобно признаться, что она проделывает такие штуки в ее возрасте… Но у меня было предчувствие, что все окажется именно так. – Лицо инспектора стало серьезным. – И если б не эти глупости старой девы, мисс Гилкрист сейчас была бы мертва.

– Но кому надо было убивать ее?

Когда их взгляды встретились, в глазах полицейского были любопытство и подозрительность, которые заставили Сьюзан поежиться.

– А вы не знаете? – спросил он.

– Нет… конечно, не знаю.

– Похоже на то, что нам придется это выяснить.

Глава 12

Двое пожилых мужчин сидели в комнате, которая была обставлена по самой последней моде. В ней не имелось никаких изгибов – все было абсолютно прямолинейным. Пожалуй, единственным исключением был сам Эркюль Пуаро, который состоял из одних изгибов. Его животик приятно закруглялся, голова по форме напоминала яйцо, а усы изгибались вверх с бросающейся в глаза лихостью.

Сыщик прихлебывал свой сироп и задумчиво смотрел на мистера Гоби.

Мистер Гоби был человеком маленького роста, худым и с морщинистой кожей. Он всегда обладал такой незаметной внешностью, что очень часто его просто не было видно. На Пуаро он не смотрел, потому что Гоби вообще никогда ни на кого не смотрел.

То, что он говорил в тот момент, было адресовано левому верхнему углу покрытого хромом камина.

Мистер Гоби был известен как человек, который обладал информацией. О нем знали очень немногие – и очень немногие прибегали к его услугам, а те, кто прибегал, являлись людьми отнюдь не бедными. Они должны были иметь деньги, потому что услуги мистера Гоби обходились его клиентам весьма недешево. Его специальностью было быстрое получение информации. По мановению короткого большого пальца Гоби сотни терпеливых людей, молодых и старых, мужчин и женщин, принадлежащих ко всем слоям общества, начинали задавать вопросы, что-то выяснять – и, как правило, получали необходимый результат.

Сейчас мистер Гоби уже ушел на покой, но иногда «помогал» нескольким старым клиентам, одним из которых был Эркюль Пуаро.

– Я собрал для вас то, что мне удалось, – полушепотом сообщил Гоби камину. – Послал ребят на охоту. Они сделали все, что смогли, – хорошие ребята, почти все хорошие ребята, но не такие, как в былые времена. Сейчас таких уже не делают. Не хотят учиться – вот в чем проблема. Считают, что все уже знают после каких-нибудь жалких двух лет на работе. И работают строго по часам – меня это просто убивает.

Мистер Гоби печально покачал головой и перевел взгляд на электрическую розетку.

– А все это правительство, – пожаловался он ей. – Все это образование. У них начинают появляться идеи, и они возвращаются и делятся с нами своими мыслями. А думать они не умеют, по крайней мере большинство из них. У них все мысли книжные. А в нашем деле так не годится. Они должны приносить ответы на вопросы – вот что от них требуется, – а не высказывать свои мысли.

Мистер Гоби откинулся в кресле и подмигнул абажуру:

– Хотя правительство не стоит так уж ругать. Что бы мы делали без него? Могу сказать вам, что в наши дни вы можете прийти практически в любое место с блокнотом и карандашом в руках, прилично одетый, с правильным произношением, и начать спрашивать людей о самых интимных сторонах их личной жизни и биографии. И они расскажут вам, что, например, ели на обед двадцать третьего ноября, потому что, по вашим словам, в тот день проводилось изучение доходов среднего класса или еще какая-нибудь подобная ерунда. Надо только не забыть поставить их на более высокую ступень социальной лестницы, чтобы сыграть на их самолюбии. Задайте им любой, самый ужасный вопрос, который придет вам в голову, только сделайте это от имени правительства, – и в девяти случаях из десяти они с удовольствием вам ответят. Но даже в десятом случае, когда откажутся, они ни в коем случае не станут сомневаться в том, что вы – именно тот, за кого себя выдаете, и что эта информация нужна именно правительству, по причинам, которые невозможно себе даже представить! – Мистер Гоби все еще продолжал общаться с абажуром. – Могу сказать вам, Пуаро, что сейчас это самый лучший подход – выдать себя за правительственного сотрудника. Гораздо эффективнее всяких монашек, бойскаутов и им подобных персонажей, которые ходят по домам и собирают пожертвования – хотя в свое время мы использовали и их тоже. Верно говорю вам, правительственная слежка – это просто божий дар для всех нас, и пусть она никогда не прекращается!

Пуаро сидел молча. С годами мистер Гоби стал чересчур разговорчив, но он уже скоро должен был перейти к делу.

– Так вот, – произнес Гоби и извлек откуда-то засаленную записную книжку. Послюнив палец, он стал перелистывать ее страницы. – Мистер Джордж Кроссфилд. Начнем с него. Только факты. Как я получил их, вас интересовать не должно. У него уже давно денежные проблемы. В основном лошади и азартные игры – женщины его не очень интересуют. Иногда ездит во Францию или в Монте-Карло. Там проводит массу времени в казино. Слишком хитер, чтобы обналичивать там свои чеки, но тратит обычно гораздо больше, чем мог бы себе позволить, судя по его доходам. В эти детали я не вдавался, потому что такого задания вы мне не давали. Нарушает закон без больших угрызений совести, а будучи юристом, хорошо знает, как это можно сделать. Есть некоторые данные, что тратит деньги, переданные ему в доверительное управление. Последнее время играл безо всякого удержу и на бирже, и на скачках. Однако ни там, ни там не везло. В течение последних трех месяцев отчаянно нуждался в деньгах. Был в плохом настроении, сильно нервничал и доставал всех в офисе. Но все резко изменилось со смертью дядюшки. Теперь он просто сама любезность и добродушие! Теперь насчет запрашиваемой информации. Заявление о том, что в искомый день он находился на скачках в Херст-парке, не подтвердилось. Обычно он делает ставки у одного из двух «тотошек» на круге. Они его в тот день не видели. Вполне возможно, что он отбыл на поезде со станции Паддингтон в неизвестном направлении. Водители такси, работающие в районе Паддингтона, не смогли достоверно опознать его по фотографии. Но это ничего не значит – вид у него достаточно обычный, и он ничем не выделяется из толпы. На самой станции опрос носильщиков тоже ничего не дал. Известно точно, что в Чолси, а это ближайшая к Личетт-Сент-Мэри железнодорожная станция, он не сходил. Станция маленькая, и чужаков сразу видно. Но он мог выйти в Рединге и дальше поехать на автобусе. Автобусы набиты людьми – несколько из них останавливаются в миле от Личетт-Сент-Мэри, но есть и такие, которые идут прямо в город. На них он никогда не поехал бы, если действительно планировал преступление. Можно сказать, что Кроссфилд – темная лошадка. В Личетт-Сент-Мэри его никто не видел, но это ни о чем не говорит – есть масса способов попасть туда незаметно. Кстати, в Оксфорде он играл в самодеятельном театре, так что в тот день в коттедже мог быть совершенно не похож на обычного Джорджа Кроссфилда. Думаю, что за ним надо продолжать наблюдать. Хочу слегка попугать его на бирже.

– Можете продолжать свои наблюдения, – сказал Пуаро.

Мистер Гоби еще раз послюнил палец и перевернул новую страницу.

– Мистер Майкл Шайн. В профессиональных кругах пользуется уважением. Однако сам уважает себя еще больше, чем другие. Хочет стать звездой, и стать быстро. Любит деньги и неплохо зарабатывает. Очень активен с женщинами – они просто вешаются ему на шею. Сам он их тоже любит, но дело, как говорится, прежде всего. У него была связь с Сорелл Дэйтон, которая играла главную роль в одной с ним пьесе. Там у него была совсем маленькая роль, но на него обратили внимание – мужу мисс Дэйтон он не нравится. Его жена ничего не знает о его связи. Создается впечатление, что она вообще мало что знает. Как я понимаю, актриса она никакая, но выглядит здорово. В мужа влюблена, как кошка. Ходят слухи, что между ними были какие-то трения, но сейчас все позади. Все прекратилось со смертью Ричарда Эбернети.

Последнюю фразу мистер Гоби подчеркнул, кивнув подушке, лежавшей на диване.

– Мистер Шайн сказал, что в интересующий нас день встречался с мистером Розенхаймом и мистером Оскаром Льюисом, чтобы обсудить театральные дела. Так вот, с ними он не встречался. Послал им телеграмму с извинениями. А сделал он в тот день следующее – направился в компанию «Эмеральдо кар», которая сдает в аренду машины без водителей. Взял там напрокат машину и уехал. Все это произошло около полудня. Вернулся он в шесть часов вечера. Судя по показаниям спидометра, он проехал как раз необходимое нам расстояние. В Личетт-Сент-Мэри его никто не видел. В тот день там не появлялось никаких незнакомых машин. Но на расстоянии мили от городка есть масса мест, где машину можно оставить совершенно незаметно. В нескольких сотнях ярдов от коттеджа есть даже заброшенный карьер. Кроме того, машину без всяких проблем можно оставить и в одном из трех городков, расположенных недалеко от Личетт. Оставляем мистера Шайна?

– Обязательно.

– Теперь миссис Шайн. – Почесав нос, мистер Гоби стал рассказывать о ней своему левому манжету. – Она говорит, что занималась шопингом. Просто шопингом… – Он поднял глаза к потолку. – Так вот, женщины, которые занимаются просто шопингом, все немного чокнутые. Накануне она узнала, что получила наследство. Естественно, на нее не должно было быть удержу. На счетах у нее уже давно существует овердрафт, и с нее требуют погасить задолженность, но никаких денег она туда не переводит. Есть свидетельства, что она действительно бродила по магазинам, заглядывая во все подряд и примеряя все без разбору – одежду и драгоценности, ко всему приценивалась, но, хотите верьте, хотите нет, она так ничего и не купила! С ней не сложно вступить в контакт – это я должен признать. Я подослал к ней одну из своих молодых сотрудниц, которая кое-что знает о театральном мире. Она остановилась возле столика миссис Шайн в ресторане и воскликнула, как это они обычно делают: «Милочка, я не видела вас с самой “В депрессии”. Вы там были просто неподражаемы! А как давно вы видели Хуберта?» Хуберт – это продюсер, а в той пьесе миссис Шайн провалилась, но это именно то, что надо. И они сразу же стали обсуждать театральные сплетни, а потом моя девочка говорит: «Кажется, я видела вас там-то и там-то» – и называет день – большинство на это клюет и говорит, что именно в тот день они были… и называют другое место. Большинство, но не миссис Шайн. Она смотрит на вас абсолютно пустыми глазами и повторяет только: «Пожалуй». И что прикажете с такой делать? – Мистер Гоби возбужденно покачал головой перед батареей.

– Ничего здесь не поделаешь, – с чувством заметил месье Пуаро. – Мне ли этого не знать? Я никогда в жизни не забуду убийство лорда Эджвера[59]. Я был почти побежден – это я-то, Эркюль Пуаро! – побежден простейшей хитростью, придуманной одной пустой головой. Люди с такими пустыми головами часто обладают даром совершать несложные преступления и мгновенно забывать о них. Будем надеяться, что наш убийца – если во всем этом деле есть убийца – человек умный, самовлюбленный и не удержится от того, чтобы покрасоваться своим интеллектом. Enfin[60] – но продолжайте!

Мистер Гоби опять заглянул в свою книжечку.

– Мистер и миссис Бэнкс, которые утверждают, что весь день провели дома. По крайней мере, ее дома точно не было. Она спустилась в гараж, села в машину и уехала около часа дня в неизвестном направлении. Километраж проверить не удалось, потому что она пользуется машиной каждый день и его никто не проверяет. Что же касается мистера Бэнкса, то здесь мы откопали кое-что интересное. Начну с того, что мы не знаем, что он делал в тот день. На работу он не пошел – по-видимому, уже успел взять пару дней отгулов, ссылаясь на похороны. Теперь он уже уволился оттуда, наплевав на своего работодателя. А это хорошая аптека, пользующаяся заслуженным уважением. Правда, о мистере Бэнксе они не очень жалеют – у него случались приступы какого-то странного возбуждения. Как я уже сказал, мы не знаем, что он делал в день смерти миссис Эл. Со своей женой он не поехал – вполне возможно, провел весь день в их крохотной квартирке. В доме нет швейцара, и никто не знает, у себя жильцы или нет. Но вот его биография довольно интересна. Еще четыре месяца назад, как раз накануне того момента, когда мистер Бэнкс встретился со своей нынешней женой, он был в психиатрической лечебнице. Но не с серьезным диагнозом, а с тем, что обычно называется нервным срывом. Вроде бы ошибся при приготовлении лекарства – в то время он работал в аптеке в Мейфэре. Пациентка выздоровела, фирма принесла ей свои извинения, и никакого дела открывать не стали. В конце концов, такие ошибки иногда случаются, и нормальные люди просто сочувствуют бедняге, который ее совершил, то есть в том случае, если не причинен никакой серьезный ущерб. Фирма не стала его выгонять, но он уволился сам, сказав, что произошедшее слишком потрясло его. Ну, а потом, по всей видимости, совсем разболелся и сообщил врачу, что охвачен чувством вины, что все это он сделал нарочно, потому что та женщина была груба с ним и слишком надоедлива. Когда она пришла в аптеку, то стала жаловаться, что последний раз ее лекарство было плохо приготовлено, и это ему не понравилось, поэтому он намеренно добавил почти смертельную дозу какого-то препарата в ее лекарство. Он сказал: «Она должна была быть наказана за то, что посмела говорить со мной в таком тоне!» А потом расплакался и заявил, что слишком испорчен, чтобы иметь право на жизнь, и все в таком духе. У медиков есть для этого длинный термин – комплекс вины или что-то в этом роде; всем ясно, что это была простая случайность, но он хотел, чтобы все это выглядело серьезно и значительно.

– Ça se peut[61], — сказал Эркюль Пуаро.

– Простите?.. В общем, после случившегося его направили в этот санаторий, где лечили и выписали как излечившегося. И вот тогда мистер Бэнкс встретил мисс Эбернети, как ее тогда звали. После этого он получил работу в уважаемой, хотя и небольшой, аптечке. Сказал, что его в течение полутора лет не было в Англии, и предоставил рекомендации из какой-то аптеки в Истборне. В той аптеке против него ничего не было; правда, один из коллег сказал, что у него странный характер и непонятная манера поведения. Там о нем рассказывают следующую историю: однажды один из покупателей в шутку попросил яда для того, чтобы отравить жену, ха-ха-ха. Грег посмотрел на него и тихо и спокойно предложил ему этот яд за двести фунтов. Мужчина предпочел, чтобы эта шутка осталась между ними. Может быть, все это и было шуткой, но Грег Бэнкс шутником не выглядит.

– Mon ami[62], — произнес Пуаро, – я в полном восторге от вашей информации. Как вам удается ее получать – ведь это закрытая медицинская информация – не представляю!

Глаза мистера Гоби обежали комнату и, остановившись взглядом на двери, он пробормотал, что у него есть свои пути.

– Теперь что касается наших деревенских жителей – мистера и миссис Тимоти Эбернети. Они живут в прекрасном месте, но в него надо вложить немало денег. Создается впечатление, что с деньгами у них очень и очень напряженно. И все из-за налогов и неудачных инвестиций. Мистер Эбернети – человек болезненный, но болезнями своими явно наслаждается. Много жалуется и заставляет всех себе прислуживать. Хорошо питается и, если нужно, может проявить недюжинную физическую силу. В доме никого не остается после того, как уходит приходящая горничная, и ни одному человеку не позволяется входить в кабинет мистера Эбернети без его приглашения. На следующее утро после похорон он был в очень плохом настроении и очень сильно ругался на миссис Джонс. За завтраком почти ничего не съел и сказал, что ланч тоже есть не будет, так как плохо провел ночь. Сказал, что ужин, который она ему оставила, был несъедобен, и много всякого такого. Никто не видел его с девяти тридцати утра того дня, который следовал за днем похорон, и до следующего утра – в доме он оставался совершенно один.

– А миссис Эбернети?

– В тот день она выехала на автомобиле из Эндерби-холла именно в то время, которое вы указали. Потом пешком пришла в крохотное местечко Катстоун и объяснила, что ее машина сломалась в паре миль от него. Механик доехал с ней до машины, осмотрел ее и сказал, что ее придется эвакуировать в гараж – работа будет долгой и, скорее всего, за один день они не управятся. Леди сильно расстроилась, но договорилась о постое на одну ночь в небольшой гостинице и попросила приготовить ей сэндвичи; сказала, что собирается осмотреть окрестности – городок находится прямо на границе торфяников. В гостиницу она вернулась уже довольно поздно вечером. Мой информатор сказал, что это не удивительно – место там омерзительное и заблудиться очень легко.

– А как со временем?

– Сэндвичи миссис Эбернети получила в одиннадцать утра. Пройдя около мили до главной дороги, она вполне могла остановить машину и попасть в Уоллкастер как раз к моменту отправления специального экспресса на Южное побережье, который останавливается в Западном Рединге. Я не буду утомлять вас подробностями расписаний автобусов и так далее. Короче говоря – это вполне возможно, если убийство было совершено ближе к вечеру.

– Насколько я понимаю, доктор указал крайний срок в четыре тридцать пополудни.

– Хочу заметить, что, на мой взгляд, это маловероятно – дама она очень приличная, и все к ней прекрасно относятся.

– Ах, ну да, материнский комплекс.

– Женщина сильная и рукастая, сама рубит дрова и часто носит большие вязанки. Кроме того, она очень неплохой механик.

– Я как раз хотел спросить об этом. Что же случилось с ее машиной?

– Вы хотите знать детали, месье Пуаро?

– Ни боже мой! Я ничего не понимаю в технике.

– Поломку было сложно определить. И трудно починить. Но скажу вам больше – при желании так сломать машину мог любой человек, знакомый с ее устройством.

– C’est magnifique![63] – произнес сыщик с горечью. – Все удобно и все возможно. Bon Dieu[64], неужели же мы никого не можем исключить? А что с миссис Лео Эбернети?

– Тоже очень приятная дама. Умерший Ричард Эбернети ее очень любил. Она приехала в поместье недели за две до его смерти.

– Это произошло уже после того, как он съездил в Личетт-Сент-Мэри на встречу с сестрой?

– Нет. Как раз перед этим. Ее доходы после войны сильно упали. Она продала дом и переехала в небольшую квартирку в Лондоне. А еще у миссис Лео есть вилла на Кипре, и там она проводит значительную часть времени. Есть также молодой племянник, которому она помогает с образованием, и один или два художника, которых она время от времени поддерживает материально.

– Непорочная святая Елена, – произнес Пуаро, прикрывая глаза. – И она никак не могла покинуть Эндерби-холл без того, чтобы этого не заметили слуги? Умоляю вас, подтвердите это!

Извиняющийся взгляд мистера Гоби остановился на ботинке сыщика из кожи ручной выделки – более тесного контакта он позволить себе не мог.

– Боюсь, что этого я сказать не могу, месье Пуаро, – пробормотал он. – Миссис Эбернети уезжала в Лондон, чтобы взять там дополнительные вещи, так как она согласилась, по просьбе мистера Энтвисла, остаться в доме и проследить за приготовлениями к продаже.

– Il ne manquait ça![65] – с чувством произнес Эркюль.

Глава 13

Брови Эркюля Пуаро полезли вверх, когда ему принесли карточку инспектора Мортона из полицейского управления графства Беркшир.

– Проводите его сюда, Джордж, проводите, – распорядился он. – И принесите… как вы думаете, что предпочитают полицейские?

– Я бы порекомендовал пиво, сэр, – ответил слуга.

– Ужасно! Но так по-английски… Тогда принесите пиво.

Мортон сразу же перешел к делу:

– Я должен был приехать в Лондон, – сказал он, – и мне повезло – я смог узнать ваш адрес, месье Пуаро. Меня заинтересовало ваше посещение досудебного расследования в четверг.

– Так вы меня там видели?

– Да. Я был удивлен и, как я уже сказал, заинтересован. Вы-то меня наверняка не помните, а я вас запомнил очень хорошо. По делу Пангборна.

– А, так вы были с ним связаны?

– Только самым краешком. Много утекло времени с тех пор, но я вас не забыл.

– И на расследовании вы меня сразу же узнали?

– Это было несложно, сэр, – инспектор постарался спрятать улыбку. – Ваш внешний вид довольно… необычен.

Он осмотрел идеально сшитую одежду сыщика, и его взгляд остановился на закрученных усах Пуаро.

– В окружении деревенских жителей вы явно выделялись, – заметил полицейский.

– Возможно, возможно, – самодовольно согласился сыщик.

– Меня заинтересовало, почему вы решили приехать. Ведь такие виды преступлений – грабеж и физическое насилие – обычно вас не интересуют.

– А вы считаете, что это было обычное жестокое преступление?

– Вот это-то я никак и не могу понять.

– Но пытались понять с самого начала, не так ли?

– Да, месье Пуаро. В деле есть несколько необычных моментов. Сначала мы применяли стандартные методы – задержали пару человек и допросили их; но все они смогли довольно точно отчитаться за то, как провели время в тот день. Это было явно не то, что называют «обычным преступлением», месье Пуаро, мы в этом абсолютно убеждены. И главный констебль[66] с нами согласен. Преступление было совершено кем-то, кто хотел, чтобы оно выглядело «обычным». Этим кем-то могла быть мисс Гилкрист, но у нее нет мотива, да и эмоциями такое преступление было бы сложно объяснить. У миссис Ланскене имелись проблемы с головой – она была «простовата», если можно так выразиться, – но их с компаньонкой отношения строились по четкой схеме «хозяйка – служанка», и никакой горячей женской дружбы. По земле ходят десятки мисс Гилкрист, и они обычно не относятся к категории убийц.

Инспектор сделал паузу, а затем продолжил:

– А сейчас все говорит за то, что нам придется расширить район наших поисков. Я приехал, чтобы спросить вас, не можете ли вы чем-нибудь нам помочь. Ведь как-то вы попали на это расследование, месье Пуаро.

– Да-да, вы правы – на прекрасной машине «Даймлер». Но дело здесь не только в ней.

– У вас есть какая-то информация?

– Думаю, что это не та информация, о которой вы думаете. К сожалению, ее нельзя использовать как доказательство.

– Но ведь она может на что-то указывать…

– Здесь вы правы.

– Понимаете, месье Пуаро, за последние дни произошли некоторые события…

Аккуратно, со всеми возможными подробностями, Мортон рассказал об отравленном куске свадебного торта.

Сыщик со свистом глубоко втянул воздух.

– Умно, да, очень умно… А я ведь предупреждал мистера Энтвисла, что за мисс Гилкрист надо присматривать. Хотя должен признаться, что использования яда я никак не ожидал. Я предполагал, что еще раз будет разыграна тема топора. И поэтому думал, что ей не стоит прогуливаться в одиночестве по пустынным тропинкам после наступления темноты.

– Но почему вы решили, что на нее будет совершено нападение? Мне кажется, месье Пуаро, вам надо рассказать мне об этом.

Эркюль медленно кивнул:

– Да, я вам все расскажу. Мистер Энтвисл не расскажет, потому что он юрист, а юристы не любят говорить о предположениях и о выводах, которые делаются исходя из характера умершей женщины или на основе пары случайно произнесенных безответственных слов. Однако он не сильно будет возражать, если об этом расскажу вам я – нет, напротив, он почувствует облегчение. Он не хочет выглядеть глупым или чудаковатым, но хочет, чтобы вы знали, каковы вероятные – только вероятные – факты.

Тут Пуаро замолчал, так как в комнату вошел Джордж с высоким бокалом пива.

– Прошу вас, освежитесь инспектор, – предложил сыщик. – Нет-нет, я настаиваю!

– А вы разве ко мне не присоединитесь?

– Я не пью пиво. Но с удовольствием выпью черносмородинного сиропа. Как я вижу, в Англии он не очень популярен.

Мортон бросил благодарный взгляд на свое пиво. А Пуаро, аккуратно прихлебывая из бокала темно-фиолетовую жидкость, произнес:

– Все началось на похоронах. Или, если быть совсем точным, сразу после похорон…

Ярко, с бурной жестикуляцией, он рассказал своему гостю ту историю, которую услышал от мистера Энтвисла, со всеми приукрашиваниями, которые только могла допустить его восторженная натура. Создавалось полное впечатление, что Эркюль Пуаро был очевидцем всех этих событий.

У инспектора Мортона были великолепные мозги. Он мгновенно уцепился за то, где, с его точки зрения, сыщик что-то недоговорил.

– Так мистера Эбернети могли отравить? – уточнил он.

– Вот именно.

Полицейский задумался.

– Интересно… Но для нас это никакого интереса не представляет. В этом нет ничего, что могло бы заставить нас расследовать обстоятельства смерти Ричарда Эбернети. Это будет пустая трата времени.

– Согласен с вами.

– Но ведь есть люди – люди, которые там присутствовали, люди, которые слышали слова Коры Ланскене, и один из этих людей посчитал, что она может сказать об этом еще раз и с более важными подробностями.

– И она обязательно сделала бы это. Как вы правильно заметили, инспектор, есть люди. Именно поэтому я присутствовал на расследовании и именно поэтому заинтересовался данным случаем – из-за людей.

– И в этом случае нападение на мисс Гилкрист…

– Легко просчитывалось. Ричард Эбернети приезжал к своей сестре. Он разговаривал с ней и, вполне возможно, назвал имя. Единственный человек, который мог что-то слышать или что-то знать, – это мисс Гилкрист. После того как Кора замолчала навсегда, убийца все еще продолжает нервничать. Знает ли что-то другая женщина, а если знает, то что? Конечно, если убийца умен, то он все оставит как есть, но убийцы редко бывают умны, инспектор. На радость нам. Они варятся в своем собственном соку, нервничают и хотят быть уверенными – абсолютно уверенными. Кроме того, они без ума от своей сообразительности. Именно поэтому, рано или поздно, они слишком далеко высовываются, как это у вас называется.

Инспектор Мортон слегка улыбнулся, а Пуаро продолжил:

– Эта попытка заставить мисс Гилкрист замолчать – уже сама по себе ошибка. Потому что теперь вы будете вести следствие уже по двум делам. Кроме того, у вас появился почерк на карточке, приложенной к торту. Жаль, конечно, что упаковку сожгли…

– Действительно, тогда мы смогли бы точно установить, пришла ли она по почте или нет.

– А у вас есть причины думать, что почта здесь ни при чем?

– Так думает почтальон – правда, он ни в чем не уверен. Если б посылка поступила на почту в городе, то ее наверняка заметила бы тамошняя сотрудница, но в наши дни почту развозят на фургоне прямо со станции, поэтому парню приходится очень много ездить и развозить массу отправлений. Он думает, что отвез в коттедж только письма – и никаких посылок; но не уверен в этом. Все дело в том, что сейчас у него какие-то проблемы с его девушкой, поэтому ни о чем другом он думать не может. Я попытался проверить его память – положиться на нее сейчас нельзя. Но если он привез эту посылку, то мне кажется странным, что ее никто не заметил вплоть до прихода этого мистера… Как там его зовут… Гатри.

– Ах, мистера Гатри…

Инспектор улыбнулся:

– Да, месье Пуаро, – его мы тоже проверяем. Ведь появиться в доме под прикрытием истории о том, что он большой друг миссис Ланскене, не составит большого труда, не так ли? Миссис Бэнкс не знала, правду он говорит или нет. И он вполне мог оставить эту маленькую посылочку. Ведь очень просто сделать все так, будто ее доставили по почте. Слегка размазанная копоть от лампы вполне сойдет за печать гашения на марке. – Полицейский помолчал, а потом добавил: – Есть и другие способы.

Его собеседник согласно кивнул:

– Так вы думаете?..

– Там же был и Джордж Кроссфилд – правда, не в день расследования, а на следующий. Говорит, что хотел присутствовать на похоронах, но по дороге машина у него сломалась. Вы что-нибудь знаете о нем, месье Пуаро?

– Немного. Но хотел бы знать гораздо больше.

– Ну, вот видите! Как я понимаю, завещание мистера Эбернети интересовало довольно любопытную группу людей. Надеюсь только, что нам не придется проверять их всех.

– Я тут собрал некоторую информацию – она полностью в вашем распоряжении. Естественно, у меня нет никакого права допрашивать этих людей. Более того, мне кажется, что на данном этапе это и не нужно.

– Я буду потихоньку копаться сам. Понимаю, что вы не хотите слишком рано насторожить нашу птичку, но если уж дело дойдет до этого, то хотите быть полностью готовым.

– Да, это практически беспроигрышная методика. Поэтому вам, мой друг, остается рутина – со всеми теми средствами, которые имеются в вашем распоряжении. Медленно, но верно. Что же касается меня…

– Слушаю вас, месье Пуаро.

– Что же касается меня – то я поеду на север. Как я вам уже говорил, больше всего меня интересуют люди. Именно так – немного подготовки, и я на пути на север. Моя цель – покупка загородного поместья для иностранных беженцев. А сам я – представитель УВКБ ООН.

– А что такое это УВКБ ООН?

– Агентство ООН по делам беженцев. Неплохо звучит, как вы думаете?

На лице инспектора Мортона появилась ухмылка.

Глава 14

– Благодарю вас, вы очень добры, – сказал Эркюль Пуаро Джанет, с лица которой не исчезала хмурая гримаса.

Все еще сжимая губы в тонкую ниточку, служанка вышла из комнаты. Ох уж эти иностранцы! Нахал, да и только! Ну и что, что он специалист по внезапной остановке сердца, – это вроде то, от чего умер мистер Эбернети. Вот это-то как раз может быть правдой – уж больно неожиданно отошел хозяин, даже доктор удивился. Но какое до того дело иностранцу, который нынче приехал и везде сует свой нос?

Да и миссис Лео легко сказать: «Прошу вас, ответьте на вопросы доктора Понтарлье. У него есть причины их задавать».

Вопросы… От этих вопросов никуда не денешься. Иногда приходится заполнять целые листы – почему это правительство или кого-то еще так интересует ее, Джанет, личная жизнь? Да еще и возрастом постоянно интересуются – совершенно нескромно. От нее они этого не дождутся. Возраст она себе уменьшила на пять лет. А почему бы и нет? Если она чувствует себя на пятьдесят четыре, то, стало быть, ей и есть пятьдесят четыре.

Хотя месье Понтарлье ее возраст не интересовал. У него остались хоть какие-то крохи приличия. Он задавал только вопросы о лекарствах, которые принимал хозяин, и где их хранили, и не принимал ли он их, может быть, больше, чем надо, если неважно себя чувствовал, и не мог ли иногда совсем забыть о них… Как будто она могла запомнить всю эту ерунду – хозяин сам знал, что делает! А этот вопрос о том, сохранились ли какие-нибудь из его лекарств? Естественно, их все сразу же выкинули. Сердце – этот иностранец употребил какое-то длиннющее слово. Доктора все время выдумывают что-то новое. Их послушать, так у старины Роджера в спине выскочил какой-то диск. Да у него элементарное люмбаго, и больше ничего. У нее самой был отец-садовник, так вот он все время страдал от этого люмбаго. Тоже мне, доктора!..

А в это время самопровозглашенный врач вздохнул и направился на поиски Лэнскомба. От Джанет он много не узнал, да и не очень рассчитывал на это. Все, чего он хотел, так это сверить ту информацию, которую ему удалось получить от служанки, с той, которую ему сообщила Хелен Эбернети и которую сама она получила из того же источника – правда, с гораздо меньшими трудностями. Дело в том, что Джанет считала, что миссис Лео имеет законное право задавать ей любые вопросы, а сама Джанет получала настоящее удовольствие, вспоминая события последних двух недель жизни ее хозяина. Она любила порассуждать о болезнях и смерти.

Итак, подумал Пуаро, на информацию, полученную от Хелен, можно положиться. Да он в этом и не сомневался, хотя по природе своей и из-за большого опыта никогда никому не доверял с первого раза, не убедившись, что люди говорят правду.

Но в любом случае информации оказалось мало, и она была не интересна. Все сводилось к тому, что Ричарду Эбернети прописали желатиновые капсулы с витаминами. Капсулы находились в большом пузырьке, который к моменту смерти Эбернети был почти пуст. Любой, кому это было надо, мог поработать над одной или несколькими капсулами шприцем с тонкой иглой и положить их таким образом, чтобы смертельная доза была принята пациентом через несколько недель после отъезда убийцы. Или же некто мог проникнуть в дом за день до смерти Ричарда и положить капсулу в пузырек именно тогда. Или же убийца мог заменить снотворную таблетку на что-то другое – это, кстати, казалось наиболее вероятным. Или же этот некто мог добавить что-то в еду или напитки…

Эркюль Пуаро провел свой собственный эксперимент. Главный вход в дом был на замке, но боковая дверь, выходящая в сад, не запиралась до самого вечера, и около четверти второго, когда садовники ушли на ланч, а домочадцы собрались в столовой, сыщик зашел на территорию усадьбы, прошел к боковой двери и поднялся по лестнице в спальню умершего, так никого и не встретив. Попробовал он и другой вариант: через занавешенную дверь проник в кладовку, где хорошо слышал, что говорилось в кухне, находившейся в конце коридора, – и опять его не заметила ни одна живая душа.

Конечно, это было возможно. Но было ли так сделано? Ничто на это не указывало. Правда, Пуаро и не искал доказательств – его гораздо больше интересовали теоретические возможности. Об убийстве Ричарда Эбернети можно было говорить только с гипотетической точки зрения. А вот в деле об убийстве Коры Ланскене доказательства действительно были нужны. Для Пуаро важно было изучить людей, находившихся в доме в день похорон, и составить о них свое собственное мнение. План у него уже созрел, но прежде он хотел еще раз переговорить со старым Лэнскомбом.

Дворецкий держался вежливо, но соблюдал дистанцию. Хотя старик и не был так резко настроен против Пуаро, как Джанет, он тем не менее рассматривал этого иностранца, как внезапно появившуюся на стене надпись: «Вот к чему все мы придем!»

Дворецкий отложил кусок замши, которой любовно полировал серебряный чайник георгианской эпохи, выпрямился и вежливо произнес:

– Слушаю вас, сэр.

Детектив осторожно расположился на буфетном стуле.

– Миссис Эбернети рассказала мне, что вы планировали поселиться в сторожке у северных ворот, после того как закончите свою деятельность здесь?

– Именно так, сэр. Хотя сейчас все переменилось. Когда поместье продадут…

Пуаро жестко прервал слугу:

– Думаю, что это все еще возможно. Для садовников есть коттеджи, а сторожка не нужна ни жильцам, ни обслуживающему персоналу. Это все, вероятно, можно будет организовать.

– Что ж, благодарю вас за предложение, сэр. Но мне как-то не верится… Большинство постояльцев ведь будут иностранцами, нет?

– Да, иностранцами. Среди тех, кто бежал из Европы в эту страну, есть немало старых и недееспособных людей. В их собственных странах для них нет будущего, потому что у этих людей, как вы понимаете, родственников совсем не осталось. А сами они не могут зарабатывать себе на жизнь так, как это могут делать здоровые мужчины и женщины. Поэтому были собраны деньги, и теперь ими управляет организация, которую я имею честь представлять, – собраны для того, чтобы найти и обустроить для этих людей загородное жилье. Это место, на мой взгляд, подходит идеально. Так что дело можно считать решенным.

Лэнскомб тяжело вздохнул:

– Вы же понимаете, сэр, что больше всего на свете я бы хотел, чтобы этот дом остался в семье. Но я знаю, что нынче происходит за окном. Никто из семьи не может себе позволить жить здесь – да мне кажется, что молодым леди и джентльменам это и не нужно. Сейчас очень трудно найти помощников по дому, но даже если их найдешь, то это получается дорого и малоэффективно. Я очень хорошо понимаю, что роскошные усадьбы свое отслужили. – Дворецкий вздохнул еще раз. – И уж если этому дому суждено стать частью какой-то организации, то уж лучше пусть это будет организация, о которой вы только что говорили. Нам в этой стране повезло, благодаря нашему флоту и авиации и нашим храбрым молодым людям. Да и то, что мы находимся на острове, сыграло свою роль. А вот если б Гитлер высадился здесь, то мы все, как один, взялись бы за оружие и дали бы ему коленом под зад. Я уже не так хорошо вижу, чтобы метко стрелять, но ведь есть вилы, сэр, и их-то я и намеревался использовать в случае надобности. Мы гордимся тем, что всегда принимали пострадавших в нашей стране, и так это и будет продолжаться.

– Благодарю вас, Лэнскомб, – мягко произнес Пуаро. – Смерть вашего хозяина стала для вас, должно быть, сильным ударом.

– Именно так, сэр. Я служил у хозяина со времен его молодости. Мне в жизни очень повезло – он был лучшим хозяином на свете.

– Я разговаривал со своим другом, можно сказать, коллегой, – доктором Ларраби. Мы все думали, не было ли у вашего хозяина причин для волнения в последнее время – может быть, какая-нибудь неприятная беседа накануне смерти?

– Кажется, нет, сэр. Я такого не припомню.

– В то время у вас вообще не было посетителей?

– Накануне на чай приходил викарий. Еще было несколько монахинь – собирали деньги по подписке, – а к задней двери приходил какой-то молодой человек, все пытался продать Марджори щетки и ершики для мытья посуды. Помню, она еле от него отделалась. А больше никого.

На лице Лэнскомба появилось беспокойство. Детектив не стал давить на него – старик и так уже все рассказал мистеру Энтвислу. С Эркюлем Пуаро он не был бы так разговорчив.

Что же касается Марджори, то здесь у Пуаро не возникло никаких проблем. Девушка совсем не волновалась о «правилах хорошего поведения». Она была первоклассной поварихой, и путь к ее сердцу лежал через ее стряпню. Стоило сыщику посетить ее на кухне и похвалить парочку блюд, как Марджори растаяла и приняла его за родственную душу. Для него не составило труда точно выяснить, что подавалось на стол вечером накануне смерти Ричарда Эбернети. Марджори, кстати, вспоминала о том вечере как о вечере, когда: «Я подала шоколадное суфле. Сберегла для него шесть яиц. Молочник – мой приятель, так что достала немного сливок, только лучше не спрашивайте, какой ценой. Мистеру Эбернети очень понравилось». Остальная еда была описана не менее детально. То, что оставалось, съедалось на кухне. Так что, несмотря на то, что Марджори была готова говорить, ничего нового Пуаро не узнал.

Сыщик взял пальто и пару шарфов и, приготовившись таким образом противостоять ветру Северных Территорий, вышел на террасу, где Хелен Эбернети срезала поздние розы.

– Узнали что-нибудь новенькое? – поинтересовалась она.

– Ничего. Правда, я и не ожидал, что мне это удастся.

– Понимаю. С того момента, как мистер Энтвисл сообщил мне о вашем приезде, я все пыталась что-то выяснить, но, увы, без толку. – Женщина помолчала и спросила с надеждой в голосе: – А может быть, все это действительно чушь собачья?

– Получить удар топором?

– Я сейчас думала не о Коре.

– А я как раз думаю о ней. Кому понадобилось ее убивать? Мистер Энтвисл сказал мне, что в тот день, когда она произнесла эту свою несуразность, вы почувствовали, что что-то «не так». Это правда?

– Да, вроде бы, но я точно не знаю…

Пуаро продолжал настаивать:

– А что это было? Что-то неожиданное? Удивительное? Или, если можно так сказать, тревожное? А может быть, зловещее?

– Нет-нет, только не зловещее! Просто что-то, что было… ну, я не знаю. Не могу вспомнить, а значит, это было не так уж и важно.

– Но почему вы не можете вспомнить – может быть, что-то другое заслонило от вас эту мысль? Что-то более важное?

– Да-да, мне кажется, что вы правы. Думаю, что это было само упоминание убийства. Это мгновенно стерло все остальное.

– А может быть, это была реакция кого-то из присутствовавших на слово «убили»?

– Возможно… Но я не помню, чтобы смотрела на кого-то из нас. Мы все уставились на Кору.

– Тогда, может быть, это был какой-то звук? Что-то упало или разбилось…

– Нет… не думаю… – сказала женщина, нахмурившись от усилий.

– Ну ладно. Когда-нибудь вы это вспомните. И окажется, что это не имеет к делу никакого отношения. А теперь скажите мне, мадам, кто из присутствовавших лучше всего знал Кору?

– Думаю, Лэнскомб. Он помнит ее еще ребенком. Горничная, Джанет, появилась уже после того, как Кора вышла замуж и уехала.

– А кроме Лэнскомба?

– Наверное… это я, – ответила Хелен задумчиво. – Мод ее совсем не знала.

– Тогда я обращаюсь к вам как к человеку, который знал ее лучше других: почему она вообще задала этот вопрос?

Миссис Эбернети улыбнулась:

– В этом вопросе вся Кора!

– Я просто хочу понять, было ли это обыкновенной глупостью? Выдала ли она то, что было у нее на уме, не подумав? Или она была злобной женщиной, которой нравилось портить настроение окружающим?

Хелен задумалась.

– Трудно вот так говорить о человеке, нет? Я никогда не могла понять, была ли Кора такой утонченно-изобретательной, или она просто, как ребенок, надеялась произвести эффект на окружающих. Вы ведь это хотели знать, не так ли?

– Да. Мне просто пришло в голову… Предположим, миссис Кора сказала сама себе: «Здорово будет спросить, убили ли Ричарда, и посмотреть, как они все на это прореагируют!» Это ведь было бы в ее духе, правильно?

На лице у миссис Эбернети было написано сомнение.

– Возможно, – согласилась она. – У нее действительно было озорное, детское чувство юмора. Но какое это сейчас имеет значение?

– Ну, для начала это подтверждает, что о смерти лучше не шутить, – сухо ответил Пуаро.

– Бедная Кора! – передернула плечами Хелен.

Сыщик решил сменить тему разговора:

– Миссис Тимоти Эбернети оставалась после похорон на ночь?

– Да.

– А она говорила с вами о том, что сказала Кора?

– Да. Она сказала, что это возмутительно и очень похоже на Кору!

– Она приняла эти слова всерьез?

– Нет-нет, уверена, что нет.

Второе «нет» показалось Эркюлю совсем неуверенным. Но ведь люди, которые пытаются что-то вспомнить, очень часто говорят неуверенно.

– А вы, мадам, вы приняли эти слова всерьез? – задал он новый вопрос.

– Да, месье Пуаро. Думаю, что да, – задумчиво сказала Хелен Эбернети, глядя на детектива неожиданно молодыми и ярко-голубыми глазами из-под челки седых волос.

– Это все потому, что вам показалось, будто что-то «не так»?

– Возможно.

Пуаро помолчал, но женщина ничего больше не сказала, и поэтому он продолжил:

– Между миссис Ланскене и ее семьей существовало отчуждение, которое продолжалось долгие годы?

– Да. Никому из нас не понравился ее муж, и она обиделась на нас за это. Так и началось это отчуждение.

– А потом, неожиданно, ваш деверь отправляется к ней на встречу… Почему, как вы думаете?

– Не знаю. Думаю, он догадывался, что ему не так долго осталось жить, и хотел со всеми помириться… но я и вправду не знаю.

– А он вам не говорил?

– Мне?

– Ну да. Вы ведь были здесь в то время, когда он поехал к сестре. Или он даже не сказал вам о своих намерениях?

В этот момент сыщику показалось, что манеры его собеседницы стали более официальными.

– Он сказал мне, что собирается к своему брату Тимоти, – и он к нему съездил, – сообщила она. – А вот о Коре он никогда не говорил. Может быть, пойдемте в дом? Время ланча.

Она зашагала рядом с Пуаро, держа в руках срезанные цветы. Когда они подошли к боковой двери, сыщик сказал:

– Вы абсолютно уверены, что за время вашего визита мистер Эбернети не сказал ни об одном члене семьи ничего, что могло бы показаться вам важным?

– Вы говорите как полицейский, – сдержанно заметила Хелен.

– А я когда-то и был полицейским. Да, сейчас у меня нет ни статуса, ни права задавать вам вопросы, но ведь вы, как я понимаю, хотите узнать правду?

Они вошли в Зеленую гостиную.

– Ричард был разочарован в молодом поколении, – со вздохом сказала женщина. – Но это характерно для всех стариков. Он во многом критиковал молодежь, но в его критике не было ничего, вы слышите – ничего, что могло бы послужить поводом для убийства.

– Понятно, – ответил Пуаро.

Его спутница взяла круглую фарфоровую вазу и стала расставлять в ней срезанные цветы. Удовлетворившись их видом, она оглянулась, выискивая место, куда бы их поставить.

– Вы великолепно расположили цветы, мадам, – сказал Эркюль. – Мне кажется, что все, за что бы ни взялись, вы делаете безупречно.

– Благодарю вас. Я очень люблю цветы. Думаю, что они будут неплохо смотреться на зеленом малахитовом столике.

На столике, за стеклянным экраном, стоял букет восковых цветов. Когда женщина подняла его, Пуаро небрежно сказал:

– А кто-нибудь говорил мистеру Эбернети, что муж его племянницы Сьюзан чуть не отравил пациента, когда готовил для него лекарство?.. О, pardon!

В следующий миг детектив бросился вперед, ибо из рук Хелен выпал викторианский экран. Движение Пуаро оказалось недостаточно быстрым. На лице миссис Эбернети появилось раздражение.

– Какая же я неловкая!.. Хотя смотрите, с самим букетом ничего не случилось. Экран можно заказать новый. А этот я пока уберу в шкаф под лестницей.

Пуаро помог ей поставить экран на полку в темном чулане, вернулся вместе с ней в гостиную и только после этого сказал:

– Это я во всем виноват. Я не должен был пугать вас.

– А о чем вы меня спросили – я забыла…

– Да нет смысла повторять мой вопрос – право слово, я тоже его забыл.

Хелен подошла к сыщику и положила руку на его плечо:

– Месье Пуаро, а вы знаете хоть одного человека, которому нечего было бы скрывать в своей жизни? Но надо ли подвергать такому пристальному вниманию жизнь людей, которые не имеют никакого отношения к… к…

– К смерти Коры Ланскене? Да, надо. Потому что при расследовании убийства необходимо изучить все. Конечно, вы совершенно правы, это максима, старая как мир: каждому человеку есть что скрывать. Это относится ко всем нам, и к вам тоже, мадам. Но я хочу сказать вам, что ничто нельзя игнорировать. Именно поэтому ваш друг, мистер Энтвисл, обратился ко мне. Потому что я не представляю полицию. Я человек совершенно не болтливый, и все, что я узнаю, меня совершенно не касается. Но я должен узнать это. А так как в этом деле на первый план выходят люди, а не доказательства, то я должен заняться именно людьми. Мне необходимо, мадам, встретиться со всеми, кто был здесь в день похорон. Было бы очень удобно – и выгодно со стратегической точки зрения – встретиться с ними именно в этом доме.

– Боюсь, – медленно произнесла Хелен, – что это будет очень непросто…

– Не так уж «непросто», как вам кажется. У меня уже есть план. Мистер Энтвисл объявит всем, что дом продается. Entendu[67], иногда такие вещи могут и не состояться! Он пригласит всех членов семьи собраться в доме и выбрать себе что-нибудь на память, прежде чем вещи пойдут с аукциона. Для этой цели можно выбрать один из уик-эндов. – Помолчав немного, он спросил: – Видите, как все просто, не правда ли?

– Вы что, готовите кому-то ловушку, месье Пуаро? – спросила Хелен, глядя на него холодными, почти ледяными глазами.

– Увы! Хотел бы я знать, кому… Но нет, пока я еще ничего не знаю. Кроме того, – задумчиво продолжил сыщик, – я бы хотел проверить кое-что…

– Проверить? Каким образом?

– Это я еще для себя не сформулировал. Но в любом случае, мадам, будет лучше, если вы об этом ничего не будете знать.

– Это для того, чтобы меня тоже можно было проверить?

– Вы у нас, мадам, вне подозрений… Меня волнует одна вещь. Молодежь наверняка приедет с удовольствием. А вот мистера Тимоти Эбернети вытащить сюда будет трудновато. Как я слышал, он совсем не выходит из дому.

Неожиданно Хелен улыбнулась:

– Думаю, что здесь вам просто повезло, месье Пуаро. Вчера я разговаривала с Мод. Рабочие сейчас красят их дом, и Тимоти невероятно страдает от запаха краски. Он утверждает, что этот запах серьезно влияет на его здоровье. Думаю, что и он, и Мод с удовольствием приедут сюда недельки на две. Мод все еще с трудом двигается – вы слышали, она повредила колено?

– Нет, не слышал. Какое несчастье…

– Им повезло, что к ним переехала компаньонка Коры, мисс Гилкрист. Она оказалась настоящим сокровищем.

– Что вы сказали? – Пуаро резко повернулся к собеседнице. – Они попросили мисс Гилкрист переехать к ним? А кто это предложил?

– Мне кажется, что все организовала Сьюзан. Сьюзан Бэнкс.

– Ах вот как! – Голос сыщика зазвучал странно. – Так это предложила крошка Сьюзан… Она любит все организовывать.

– Сьюзан произвела на меня впечатление очень знающей женщины.

– Да. В этом ей не откажешь. А вы слышали, что мисс Гилкрист чуть не умерла, съев отравленный кусок свадебного торта?

– Нет! – Хелен потрясенно уставилась на Эркюля. – Теперь я вспоминаю… Мод сказала мне по телефону, что мисс Гилкрист только что выписалась из больницы, но я не знала, почему она туда попала. Отравленный торт? Но почему, месье Пуаро, почему?..

– Вы действительно хотите это знать?

– Послушайте! Соберите их всех здесь, – потребовала женщина с неожиданной страстью. – И выясните наконец правду! Нельзя допустить новые убийства.

– Так вы согласны мне помочь?

– Да… Я помогу вам.

Глава 15

I

– Линолеум выглядит грязным, миссис Джонс. Его придется перемыть. Чайник на кухонном столе, так что можете угощаться. Я вернусь, как только отнесу мистеру Эбернети его чай.

Вооружившись элегантно накрытым подносом, мисс Гилкрист зашагала по лестнице. Она постучала в дверь комнаты Тимоти и, приняв раздавшееся ворчание за разрешение войти, быстро проскользнула внутрь.

– Ваш утренний кофе и бисквиты, мистер Эбернети, – объявила она. – Надеюсь, что сегодня вы чувствуете себя получше. Такой очаровательный денек!

Мистер Тимоти прочистил горло и с подозрением спросил:

– Это сливки или снятое молоко?

– Нет-нет, мистер Эбернети! Я сама сняла его и вот, смотрите, принесла на всякий случай шумовку, если пенки опять появятся. Знаете, некоторые люди вроде вас называют это сливками, и они совершенно правы.

– Идиоты, – заметил Тимоти. – А это что за бисквиты?

– Вполне приличные.

– Наверное, дрянь. Есть можно только бисквиты с имбирным орехом.

– Боюсь, что на этой неделе у кондитера их не было. Но эти тоже совсем неплохи. Попробуйте и сами убедитесь.

– Благодарю вас, я сам знаю, каковы они на вкус. Оставьте эти шторы в покое, сделайте одолжение.

– Я подумала, что немного солнышка не помешает. Такой приятный солнечный день…

– Я хочу, чтобы в комнате было темно. У меня голова раскалывается. А все эта краска!.. Я всегда плохо реагировал на запах краски. Он меня медленно убивает.

Мисс Гилкрист на всякий случай потянула носом и весело заметила:

– Здесь он почти совсем не чувствуется. Рабочие работают в другой половине дома.

– У вас нос не такой чувствительный, как у меня. И неужели необходимо класть все книги, которые я читаю, так далеко от меня?

– Простите меня, мистер Эбернети. Я не знала, что вы читаете их все сразу.

– А где моя жена? Я ее не видел уже больше часа.

– Миссис Эбернети отдыхает на диване.

– Скажите ей, чтобы пришла и отдыхала здесь.

– Конечно, скажу, мистер Эбернети. Только вот она могла заснуть. Давайте через четверть часика…

– Нет, передайте ей, что она нужна мне немедленно. И не трогайте этот плед. Он лежит так, как мне нужно.

– Простите, мне показалось, что он сполз на дальнем конце…

– А мне это нравится. Идите и разыщите Мод. Она мне нужна.

Мисс Гилкрист спустилась вниз и на цыпочках подошла к двери в гостиную, где, подняв ногу вверх, сидела и читала книгу хозяйка дома.

– Прошу прощения, миссис Эбернети, – сказала новая служанка извиняющимся голосом, – но вас ищет мистер Эбернети.

Мод отбросила роман, и на ее лице появилось виноватое выражение.

– Боже, – сказала женщина, – я немедленно приду! – И она потянулась за тростью.

– Ну, наконец-то ты здесь! – напустился на нее Тимоти, как только она открыла дверь.

– Мне очень жаль, дорогой. Не думала, что нужна тебе…

– Эта женщина, которая появилась в нашем доме, сведет меня с ума. Все суетится и суетится вокруг, как ненормальная курица. Типичная старая дева, ни больше ни меньше.

– Мне жаль, что она тебя раздражает. Она просто старается услужить, вот и всё.

– А мне не нужны прислужницы. И старые девы, которые мечутся и блеют по комнатам, тоже не нужны. И потом, она такая игривая…

– Ну, может быть, только слегка.

– Обращается со мною так, будто я сбитый с толку ребенок. Это просто выводит из себя.

– Согласна с тобой. Но, пожалуйста, Тимоти, пожалуйста, постарайся не быть с ней грубым! Я все еще почти беспомощна, а ты сам говоришь, что она хорошо готовит.

– Это правда, – с ворчанием согласился мистер Эбернети. – Она совсем неплохая повариха. Я прошу только, чтобы она не выходила из кухни. Пусть не крутится здесь, вокруг меня.

– Ну конечно, нет, милый. Конечно, нет. Как ты себя чувствуешь?

– Совсем паршиво. Думаю, что надо послать за Бартоном, и пусть он меня осмотрит. Эта краска уже действует мне на сердце. Пощупай мой пульс, как неравномерно он бьется!

Мод пропустила это мимо ушей.

– Тимоти, может быть, нам стоит переехать в гостиницу, пока они не закончат красить?

– Слишком много денег мы на этом потеряем.

– А разве сейчас это так важно?

– Ты похожа на всех остальных женщин – невозможно экстравагантна. Только потому, что мы получили крошечную часть состояния моего братца, ты считаешь, что мы до бесконечности можем жить теперь в «Ритце»[68].

– Я не совсем это имела в виду, дорогой.

– Уверяю тебя, что денег Ричарда мы с тобой почти не заметим. Уж об этом позаботится наше правительство-кровосос. Попомни мои слова, все деньги уйдут на уплату налогов.

На это миссис Эбернети печально покачала головой.

– Кофе холодный, – сказал инвалид, с отвращением глядя на чашку кофе, который он даже еще не попробовал. – Почему мне не могут принести чашку настоящего горячего кофе?

– Я возьму его на кухню и разогрею, – решила его жена.

На кухне мисс Гилкрист пила чай и любезно, хотя и с некоторой покровительственностью, общалась с миссис Джонс.

– Мне так хочется помочь миссис Эбернети, – говорила она. – Все эти подъемы и спуски с лестницы для нее просто убийственны.

– Она просто не может на него надышаться, – заметила ее собеседница, размешивая сахар в чашке.

– Как жаль, что он такой инвалид!

– Не такой уж он и инвалид, – мрачно отозвалась миссис Джонс. – Ему просто нравится лежать в постели, звонить в звонок и следить, как ему на подносах подают еду. Сам он вполне может вставать и даже выходит на улицу. Я видела его даже в деревне, когда ее не было дома. И двигался он абсолютно свободно. В случае если ему что-то действительно нужно – табак или почтовая марка, – он вполне может достать это сам. И именно поэтому, когда она уехала на эти похороны и у нее по дороге сломалась машина, а он сказал мне, что я должна переночевать в доме, я отказалась наотрез. Я ему тогда сказала: простите, сэр, но у меня есть свой собственный муж, о котором мне подобает заботиться. Приходить с утра и ублажать вас здесь – это еще куда ни шло, но я должна быть дома, когда мой муж возвращается с работы. Я ведь за словом в карман не полезу. И поделом ему – совсем не повредит самому пройтись по дому и поухаживать за собой, любимым. Может быть, тогда научится ценить все то, что для него делают. Поэтому я твердо стояла на своем. Так он меня и не уговорил.

Миссис Джонс глубоко вздохнула и сделала большой глоток темного, как чернила, сладкого чая.

– Хорошо, – пробормотала она.

Несмотря на то что горничная относилась к мисс Гилкрист с подозрением, считая ее «женщиной с прибабахом» и «суетливой старой девой», она не могла не одобрить ту щедрость, с которой новая служанка распоряжалось чаем и сахаром своих работодателей.

– Я еще раз ототру кухонный пол, – любезно сказала миссис Джонс, ставя чашку. – А потом уже отправлюсь домой. Картошку я, милочка, почистила – она вся лежит в раковине.

Хотя ее и задело обращение «милочка», мисс Гилкрист была благодарна этой женщине за то, что она добровольно освободила большое количество клубней от их внешнего покрытия.

Однако, прежде чем она смогла что-то сказать, раздался телефонный звонок, и ей пришлось поторопиться в холл, чтобы ответить на вызов. Сам аппарат, сделанный, казалось, лет пятьдесят назад, находился в насквозь продуваемом проходе под лестницей.

Пока мисс Гилкрист говорила, на верхней площадке лестницы появилась Мод Эбернети. Новая работница подняла глаза и сказала:

– Это миссис Лео – так, кажется?

– Скажите ей, что я сейчас подойду. – И хозяйка дома стала медленно спускаться по лестнице – было видно, что это причиняет ей сильную боль.

– Мне так жаль, что вам опять пришлось спускаться, миссис Эбернети, – пробормотала мисс Гилкрист. – Мистер Эбернети уже выпил свой утренний чай? Я загляну к нему и заберу поднос.

И она побежала вверх по лестнице, а хозяйка сказала в трубку:

– Хелен? Это Мод…

Инвалид встретил мисс Гилкрист мрачным взглядом.

– Это кто там звонит? – раздраженно спросил он, когда она забирала поднос.

– Миссис Лео Эбернети.

– Ах вот как! Ну, теперь это на час. Когда женщины берут в руки телефонную трубку, они напрочь теряют чувство времени. Никогда не думают о том, сколько это стоит.

Гилкрист весело сказала, что платить за разговор будет миссис Лео, так как позвонила именно она, но Тимоти только зарычал в ответ:

– Отодвиньте эту штору в сторону, хорошо? Нет, не эту, а другую! Я совсем не хочу, чтобы солнце слепило меня. Вот так-то лучше! Если я инвалид, то это не значит, что весь день должен сидеть в темноте. А теперь посмотрите на полке книжку в зеленом… Ну, а сейчас какого черта? Куда вы летите?

– Звонок в дверь, мистер Эбернети.

– Я ничего не слышал. У вас же там внизу есть женщина – или нет? Вот пусть она и открывает.

– Конечно, мистер Эбернети. Так какую книгу вы хотели, чтобы я нашла?

– Теперь уже не помню, – сказал инвалид, закрыв глаза. – Вы совсем меня запутали. Можете идти.

Мисс Гилкрист схватила поднос и поспешно ретировалась. Поставив поднос на столик в буфетной, она пробежала к входной двери мимо миссис Эбернети, которая все еще говорила по телефону.

Через минуту она вернулась, чтобы спросить приглушенным голосом:

– Прошу прощения, что прерываю, но это монахиня. Собирает пожертвования. Кажется, для фонда «Сердце Пресвятой Девы Марии». У нее есть списки. Большинство сдает по полкроны или по пять шиллингов.

– Секундочку, Хелен, – сказала Мод в телефонную трубку, а потом обратилась к мисс Гилкрист: – Мы не жертвуем Римско-католической церкви. У нас есть свои благотворительные организации.

Мисс Гилкрист поспешно удалилась.

Через несколько минут Мод закончила разговор, сказав:

– Я переговорю об этом с Тимоти.

Повесив трубку, она прошла в холл. Мисс Гилкрист совершенно неподвижно стояла около двери в гостиную. Она была странно нахмурена и чуть не подскочила, когда миссис Эбернети заговорила с ней:

– Ничего не произошло, мисс Гилкрист?

– Нет-нет, миссис Эбернети! Боюсь, что я просто размечталась… Как глупо с моей стороны, когда у меня еще столько дел!

Мисс Гилкрист возобновила свою имитацию бурной деятельности, а Мод Эбернети медленно взобралась по ступенькам и с трудом прошла в комнату мужа.

– Звонила Хелен, – рассказала она. – Вроде бы дом действительно продают – какой-то организации, занимающейся беженцами…

Затем ей пришлось подождать, пока Тимоти не высказал все, что он думает об иностранных беженцах, не забыв при этом упомянуть и свое отношение к дому, в котором родился и вырос.

– В этой стране не осталось ничего святого! Мой старый дом! Я просто не могу об этом думать!

– Хелен прекрасно понимает, что ты… что все мы должны чувствовать по этому поводу. Она предлагает нам побывать там, прежде чем сделка будет оформлена. Она очень волнуется по поводу твоего здоровья и расстроена, что этот запах краски так на тебя влияет. Предлагает, чтобы вместо гостиницы мы приехали в Эндерби-холл. Слуги еще на месте, поэтому тебе там будет очень удобно.

Тимоти, который в какой-то момент уже открыл было рот, чтобы отвергнуть это предложение, опять закрыл его. Неожиданно его взгляд стал очень проницательным, и он согласно кивнул.

– Хелен умница, – сказал он. – Хорошо, что ей пришло это в голову. Я пока не знаю… не уверен… это надо обдумать… Хотя эта краска действительно убивает меня – в ней наверняка есть мышьяк. Где-то я об этом уже слышал. А с другой стороны, подобное путешествие может оказаться для меня слишком тяжелым. Тут не поймешь, что лучше.

– Может быть, ты предпочтешь гостиницу, дорогой? – предположила Мод. – Конечно, хорошая гостиница стоит недешево, но если дело касается твоего здоровья…

Тимоти прервал ее:

– Я бы хотел, Мод, чтобы ты поняла, что мы не миллионеры. Зачем нам гостиница, если Хелен приглашает нас в Эндерби-холл? Хотя не ее это дело – приглашать меня! Дом ей не принадлежит. Я не разбираюсь во всей этой юридической ерунде, но мне кажется, что он принадлежит всем нам в равных долях. По крайней мере, пока он не продан и деньги не поделены. Иностранные беженцы! Старый Корнелиус, наверное, перевернулся в гробу… Да, – вздохнул он. – Хотелось бы мне это все увидеть еще раз перед смертью.

И тогда миссис Эбернети разыграла свой последний козырь.

– Как я понимаю, мистер Энтвисл предлагает членам семьи взять себе что-нибудь на память – то ли из обстановки, то ли из фарфора, то ли еще что-нибудь, – прежде чем обстановка уйдет с аукциона.

Тимоти резко выпрямился:

– Мы должны ехать обязательно! Надо вести четкую запись того, что каждый выберет. Эти молодые люди, за которых вышли замуж девочки, – я ни одному из них не доверяю. Они могут затеять нечестную игру. А Хелен слишком мягкосердечная. Это моя обязанность как главы семьи – присутствовать при всем этом.

С этими словами мистер Эбернети встал и стал быстрыми, твердыми шагами мерить комнату.

– Да, это превосходный план. Напиши Хелен и прими приглашение. Больше всего меня беспокоишь ты, дорогая. Тебе будет полезно сменить обстановку – в последнее время ты слишком много трудилась. Маляры могут закончить покраску, пока мы в отъезде, а эта Гиллеспи вполне может остаться здесь и присмотреть за домом.

– Ее зовут Гилкрист, – поправила Мод мужа.

Но тот взмахом руки показал, что ему абсолютно все равно.

II

– Я не могу этого сделать, – сказала мисс Гилкрист.

Миссис Эбернети с удивлением посмотрела на нее.

Женщина дрожала. Ее глаза с мольбой смотрели на Мод.

– Я знаю, что это глупо… Но я просто не могу. Я не могу остаться в доме совершенно одна. А нельзя ли найти кого-нибудь, кто мог бы приходить по вечерам и спать здесь вместе со мной?

И она с надеждой посмотрела на Мод, но та отрицательно покачала головой. Миссис Эбернети слишком хорошо знала, как трудно уговорить кого-нибудь из соседней деревни «спать» в этом доме.

– Я знаю, вы думаете, что все это глупо и из-за нервов, – продолжила ее новая помощница с отчаянием в голосе, – и никогда не думала, что могу себя так чувствовать. Я никогда не была ни мнительной, ни нервной. Но теперь все изменилось. Я просто в ужасе, буквально в ужасе от того, что мне придется остаться в этом доме совсем одной.

– Ну конечно, – догадалась Мод. – Какая же я дура! После всего, что с вами случилось в Личетт-Сент-Мэри…

– Думаю, что вы правы. Я знаю, что в этом нет никакой логики. И сначала я ничего такого не ощущала. Я даже не боялась оставаться одна в коттедже – после всего, что там случилось. Это чувство росло постепенно. Я знаю, что потеряю ваше уважение, миссис Эбернети, но после того, как приехала сюда, я чувствую постоянный страх. И речь идет не о какой-то определенной причине – это просто страх… Это так глупо, и мне так стыдно! Такое впечатление, что я постоянно жду, что вот-вот случится что-то ужасное. Даже монашка, пришедшая сегодня, умудрилась меня напугать. Боже, мне совсем плохо!

– Думаю, это то, что называется посттравматическим шоком, – туманно сказала хозяйка дома.

– Правда? Я не знаю. Боже, мне так стыдно, что я выгляжу такой… неблагодарной после всего, что вы для меня сделали! Что вы теперь обо мне…

Мод поспешила успокоить расстроенную женщину.

– Нам просто придется придумать что-то другое, – сказала она.

Глава 16

Джордж Кроссфилд замер в нерешительности, когда увидел, как женская спина исчезает в дверном проеме, а потом кивнул самому себе и бросился в погоню.

Дверной проем, о котором шла речь, вел в двухэтажный магазин – магазин, который давно закрылся. За окнами можно было увидеть полный упадок и запустение. Дверь оказалась закрытой, и Джордж постучал. Молодой очкарик с праздным выражением лица открыл ее и уставился на Кроссфилда.

– Простите, – сказал тот, – но мне кажется, что сюда только что вошла моя кузина.

Молодой человек сделал шаг в сторону, и Джордж вошел в помещение.

– Привет, Сьюзан, – произнес он.

Сьюзан Бэнкс, которая стояла на ящике и что-то измеряла с помощью рулетки, с удивлением повернула голову:

– Привет, Джордж. Откуда ты взялся?

– Увидел твою спину. Не мог перепутать ее ни с какой другой.

– Какой ты все-таки умный! Наверное, все спины имеют свое собственное «я».

– И его гораздо труднее спрятать, чем на лице. Прилепи бороду, или сделай накладки на щеки, или измени прическу – и вот тебя уже никто не узнает, если ты встретишься с человеком лицом к лицу; но бойся показывать ему свою спину.

– Я это запомню. А ты можешь запомнить цифру «семь футов пять дюймов», пока я ее не запишу?

– Ну конечно. А это что, длина книжных полок?

– Нет, речь идет об объеме – восемь футов пятнадцать дюймов на три семьдесят…

Молодой очкарик, который переминался рядом с ними с ноги на ногу, осторожно кашлянул:

– Прошу прощения, миссис Бэнкс. Но если вы хотите еще остаться здесь…

– Да, хочу, – ответила Сьюзан. – Если вы оставите мне ключи, я все здесь закрою и верну их в офис, когда буду проходить мимо. Так вас устроит?

– Конечно. Благодарю вас. Все дело в том, что у нас сегодня с утра не так уж много людей в офисе…

Молодая женщина с благосклонностью приняла извиняющийся тон наполовину законченной фразы очкарика, и тот растворился во внешнем мире.

– Рада, что мы от него избавились, – проворчала миссис Бэнкс. – Все эти агенты по продаже недвижимости – зануды. Говорят не переставая, и именно в тот момент, когда мне надо складывать цифры в уме.

– Да, – сказал ее кузен. – Убийство в пустом магазине. Представляешь, как будет интересно всем прохожим увидеть за витринным стеклом тело молодой и прекрасной женщины… Как они все будут на него таращиться, прямо как на золотую рыбку…

– Но ведь у тебя нет никаких причин меня убивать, Джордж.

– Я, например, мог бы получить твою часть дядюшкиного наследства. Если человек в достаточной мере любит деньги, то причины всегда найдутся.

Сьюзан прекратила свои измерения и повернулась лицом к Кроссфилду. Ее глаза слегка расширились.

– Ты выглядишь совсем другим человеком, Джордж. Просто потрясающе!

– Другим? Что ты имеешь в виду?

– Ну, как в рекламе: «Это тот же самый человек, что и на обложке, но после употребления целебных солей Аппингтона».

Женщина уселась на другой ящик и закурила сигарету.

– Судя по всему, тебе действительно очень нужны были деньги старины Ричарда, а, Джордж?

– Ни один человек, если он честен, не будет отрицать, что ему нужны деньги, – отозвался молодой человек беспечным тоном.

– Ты здорово влип, правда? – спросила миссис Бэнкс.

– Тебя это не должно касаться, Сьюзан.

– Просто интересно.

– Ты что, арендуешь этот магазин для дела?

– Я покупаю весь дом.

– В собственность?

– Да. На двух верхних этажах квартиры. Одна была пуста и продавалась вместе с магазином. Из второй я переселяю жильцов.

– Хорошо, когда есть деньги, правда, Сьюзан?

В голосе Джорджа прозвучала угроза, но его кузина не обратила на это никакого внимания. Она лишь глубоко вдохнула и ответила:

– Что касается меня, то это просто прекрасно. Ответ на мои молитвы.

– А молитвы могут убивать пожилых родственников?

И опять Сьюзан не обратила на слова брата никакого внимания.

– Это место просто восхитительно, – сказала она. – Начать с того, что это хороший образчик архитектуры. Из квартир наверху можно сделать уникальное жилье. Потолки украшены очаровательной лепкой, а комнаты в прекрасном состоянии. Нижнюю же часть, которую уже пытались переделывать, я сделаю абсолютно современной.

– И что же это будет? Модное ателье?

– Нет. Салон красоты. Крема для лица. Растительные препараты.

– То есть по полной программе?

– Да, а почему нет? Все это окупится. Всегда окупалось. Просто нужно вложить немного души. Думаю, что мне это удастся.

Джордж с восхищением смотрел на свою кузину. Ему нравились черты ее лица, румяные щеки, полные губы. Довольно необычное, но запоминающееся лицо. Кроме того, в Сьюзан было то странное и трудно определимое качество, которое говорило о том, что она будет успешна.

– Да, – согласился Кроссфилд. – Думаю, что у тебя есть все необходимое, Сьюзан. Думаю, что ты отобьешь свои затраты и прилично на этом заработаешь.

– Расположение просто роскошное – совсем рядом с главной торговой улицей, и машину можно припарковать прямо перед дверью.

И опять Джордж кивнул в знак согласия.

– Да, Сьюзан, ты можешь быть уверена в успехе. И давно ты об этом думаешь?

– Больше года.

– А почему ты не рассказала об этом старине Ричарду? Он бы с удовольствием профинансировал тебя.

– А я ему рассказала.

– И он не увидел своей выгоды? Интересно, почему? Мне кажется, он должен был сразу почувствовать, что вы с ним сделаны из одного и того же теста.

Миссис Бэнкс ничего не ответила, а перед глазами Джорджа вдруг возникла другая фигура – худого, нервного молодого человека с подозрительным взглядом.

– А какова во всем этом роль – как его там зовут – Грега? – поинтересовался он. – Я так понимаю, что он больше не будет готовить пилюли и растирать порошки?

– Конечно. В задней части мы построим лабораторию. У нас будут собственные рецепты кремов и других косметических продуктов.

Кроссфилд спрятал улыбку. Ему очень хотелось сказать: «Теперь у деточки будет своя собственная игрушка», но он сдержался. Как двоюродный брат, Джордж любил иногда быть язвительным, но внутренний голос подсказывал ему, что над чувствами Сьюзан к ее мужу издеваться не стоит. Эта женщина обладала всеми качествами взрывчатки. Так же как и на похоронах, Джордж теперь все думал об этой непонятной рыбке по имени Грегори. Что-то в этом парне было странное. Такой серенький с виду, а с другой стороны – совсем не серенький…

Молодой человек еще раз посмотрел на кузину, такую спокойную и всю светящуюся изнутри.

– У тебя подход к делу как у настоящей Эбернети, – заметил он. – У единственной во всем семействе. Жаль, что Ричарда не устраивало, что ты женщина. Если б ты была мужчиной, готов поспорить, он бы оставил тебе все.

– Думаю, что ты прав, – медленно произнесла Сьюзан, а потом продолжила после короткой паузы: – Знаешь, ему не нравился Грег…

– Ах вот в чем дело! – Джордж поднял брови от удивления. – В этом была его ошибка.

– Вот именно.

– Ну и бог с ним. Сейчас все уже в порядке и развивается по плану.

Произнеся эти слова, он вдруг понял, что они особенно подходят к Сьюзан. И это заставило его испытать некоторый дискомфорт – Кроссфилд не любил таких хладнокровных деловых женщин.

– Кстати, ты получила письмо от Хелен? – спросил он, меняя тему разговора. – Насчет Эндерби-холла?

– Получила. Только сегодня утром. И ты тоже?

– Да. И что собираешься делать?

– Мы с Грегом планировали поехать туда через пару недель – если это устроит всех остальных. Кажется, Хелен хочет, чтобы мы собрались там все вместе.

– Чтобы никто не выбрал себе предмет мебели дороже, чем остальные? – проницательно заметил Джордж и рассмеялся – и Сьюзан присоединилась к его смеху.

– Думаю, что они уже оценили все вещи, хотя цена наследуемого всегда ниже, чем его стоимость на свободном рынке. Я бы, например, хотела получить пару вещей, которые напоминали бы мне об основателе семейного благосостояния. Мне кажется, что один или два предмета Викторианской эпохи, очаровательные и совершенно бесполезные, очень хорошо смотрелись бы здесь. Их можно будет очень неплохо преподнести! Этот период сейчас входит в моду. Помню, в гостиной был зеленый малахитовый столик. Вокруг него можно построить интересный цветовой ансамбль. Дополнить его, например, витриной с чучелами певчих птичек или этими коронами, сделанными из восковых цветов… Что-то в этом роде в качестве лейтмотива было бы очень недурно.

– Верю тебе на слово.

– Полагаю, ты там будешь?

– Конечно. Хотя бы для того, чтобы понаблюдать, как будут проходить эти честные выборы.

Миссис Бэнкс рассмеялась.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что нас ждет крупный семейный скандал? – спросила она.

– Вполне возможно, что этот твой малахитовый столик понадобится Розамунде для сценической декорации.

Сьюзан прекратила смех.

– А ты давно видел Розамунду? – спросила она, нахмурившись.

– Я не видел прекрасную кузину Розамунду с тех пор, как мы вместе возвращались с похорон в Лондон в вагоне третьего класса.

– А я видела ее пару раз. Она очень… странно выглядит…

– А что с ней такое? Неужели учится думать?

– Да нет. Но она выглядит очень… расстроенной.

– Расстроенной, потому что получила большие деньги и теперь может поставить абсолютно ужасную пьесу, в которой Майкл будет выглядеть полной задницей?

– Нет. Постановка идет своим чередом, и выглядит все это действительно ужасно, однако не исключено, что ее ждет успех. Ты же знаешь, что Майкл – хороший актер. Он вполне может прыгнуть выше головы, или как там еще говорят… Он совсем не Розамунда – та, конечно, красавица, но никудышная актриса.

– Бедная никудышная красавица Розамунда!

– Я думаю, что она не такая уж дура, как все о ней думают. Иногда упоминает очень умные вещи – вещи, на которые она, по идее, не должна даже обращать внимание. Меня, например, это иногда сильно смущает.

– Совсем как наша тетушка Кора…

– Вот именно.

Оба почувствовали неловкость, вызванную, скорее всего, упоминанием имени Коры Ланскене.

– Кстати, о Коре. А что случилось с ее компаньонкой? – спросил вдруг Джордж с озабоченным видом. – Мне кажется, мы должны что-то для нее сделать.

– Сделать? А что ты имеешь в виду?

– Ну, мне кажется, это уже семье надо решать. Кора ведь была нашей теткой – вот мне и пришло в голову, что той бедной женщине не так легко будет найти новую работу.

– И это пришло тебе в голову?

– Ну да. Люди ведь так о себе беспокоятся! Я не говорю, что они будут думать, что эта Гилкрист бросится на них с топором, – но в глубине души многие будут этого опасаться. Народ сейчас очень мнителен.

– Странно, что тебе в голову пришли такие мысли, Джордж. Как ты вообще мог над этим задуматься?

– Ты забываешь, что я юрист, – сухо заметил молодой человек. – А это значит, что я хорошо знаком с людскими заморочками. Я просто хочу сказать, что мы должны что-то сделать для этой женщины, дать ей какие-то деньги, или как-то поддержать, или найти работу в офисе, если она способна что-то делать… У меня такое чувство, что мы не должны бросать ее.

– Можешь не беспокоиться, – произнесла миссис Бэнкс с иронией. – Я уже обо всем позаботилась. Она теперь работает у Тимоти и Мод.

Было видно, что Джордж удивлен.

– А ты уверена, что это правильно, Сьюзан?

– В тот момент ничего лучшего мне в голову не пришло.

Кроссфилд с любопытством взглянул на свою кузину:

– А ты самоуверенная девушка, Сьюзан, а? Ты знаешь, что делаешь, и ни о чем никогда не жалеешь.

– Жалеть – это значит даром тратить время, – заметила молодая женщина беззаботным тоном.

Глава 17

Майкл Шайн перебросил письмо через стол Розамунде.

– И что ты по этому поводу думаешь?

– Думаю, что нам стоит съездить, – отозвалась та. – А ты?

– Может быть, ты и права, – задумчиво произнес Майкл.

– Там могут быть какие-то драгоценности… Конечно, все вещи в доме довольно безобразны… Все эти чучела птиц и восковые цветы – ужас!

– Да. Смахивает на мавзолей. Знаешь, а я хотел бы сделать пару зарисовок, особенно в гостиной. Например, камин и этот очень старый диван необычной формы. Они здорово подойдут к «Успеху баронета», если мы решим возобновить эту пьесу. – Шайн встал и посмотрел на часы. – Кстати, мне пора идти на встречу с Розенхаймом. Не жди меня рано сегодня. У меня обед с Оскаром – мы должны обсудить этот опцион и то, как он состыкуется с предложением от американцев.

– Душка Оскар! Ему наверняка будет приятно увидеться с тобой после такого перерыва, – заметила Розамунда. – Передай ему от меня привет.

Майкл резко взглянул на жену. Улыбка исчезла с его лица, и он стал похож на насторожившегося хищника.

– Что ты имеешь в виду – «после такого перерыва»? Можно подумать, что мы не встречались уже много месяцев.

– А разве не так? – тихо спросила миссис Шайн.

– Конечно, нет. У нас был ланч всего неделю назад.

– Как странно! Он, должно быть, забыл об этом. Вчера он позвонил и сказал, что не видел тебя со дня премьеры «Тилли едет на Восток».

– Старый идиот, должно быть, совсем сбрендил, – рассмеялся Майкл.

– Ты считаешь меня полной дурой, Мик? – спросила его супруга без всяких эмоций, широко раскрыв свои голубые глаза.

– Конечно, нет, милая, – запротестовал Шайн.

– Нет, считаешь. Но я еще не совсем выжила из ума. В тот день с Оскаром ты не встречался. И я даже знаю, где ты был.

– Розамунда, милая, что ты имеешь в виду?

– То, что я знаю, где ты был в действительности.

На приятном лице Майкла появилось выражение неуверенности. Жена смотрела на него безмятежно и невозмутимо.

«В какое замешательство может привести такой пустой взгляд!» – подумал вдруг молодой актер.

– Не знаю, что ты хочешь этим сказать… – попытался он еще раз переубедить супругу, но без большого успеха.

– Я хочу сказать, что глупо, когда ты так много лжешь мне.

– Послушай, Розамунда…

Майкл уже начал заводиться, но замолчал, пораженный, когда его жена мягко сказала:

– Мы ведь хотим получить опцион и поставить эту пьесу, правда?

– Хотим? Да это роль, о которой я мечтал всю жизнь!

– Вот именно. Именно это я и имела в виду.

– Что именно?

– Я хочу сказать, что пьеса стоит кучу денег, правильно? Не слишком ли мы рискуем?

– Конечно, я знаю, что это твои деньги, – медленно сказал мужчина. – Если ты не хочешь рисковать…

– Это наши деньги, милый, – подчеркнула Розамунда. – Мне кажется, об этом не стоит забывать.

– Послушай, дорогая, эта роль Айлин – ее придется почти полностью переписать.

– Не думаю, – улыбнулась женщина. – Я хочу ее сыграть в том виде, в котором она есть, милый.

– Девочка моя, – Майкл был потрясен. – Что это на тебя нашло?

– Ничего.

– Да нет, не так. Ты изменилась за последнее время – стала нервной, все время в плохом настроении… Что произошло?

– Ничего. Просто надо вести себя поосторожнее, Мик.

– Поосторожнее? Это в каком смысле? Я всегда осторожен.

– Мне так не кажется. Ты уверен, что тебе в любом случае удастся вывернуться и что все поверят тому, чему ты хочешь, чтобы они верили. Но с Оскаром в тот день ты совершил ошибку.

Шайн покраснел от злости.

– А ты бы лучше за собой следила. Сказала, что идешь с Джанет по магазинам… Это же вранье – Джанет уже несколько недель в Америке!

– Да, – согласилась Розамунда. – Это было глупо с моей стороны. В действительности я просто гуляла – в Риджентс-парке.

– В Риджентс-парке? – Майкл смотрел на нее с любопытством. – Да ты в жизни ни разу не прогулялась в Риджентс-парке. В чем дело? У тебя что, появился любовник? Можешь говорить все, что хочешь, Розамунда, но за последнее время ты действительно сильно изменилась. Почему?

– Я вдруг задумалась о разных вещах. О будущем…

Актер внезапно подошел к жене и обнял ее за плечи.

– Дорогая, ты же знаешь, что я без ума от тебя! – выкрикнул он с горячностью.

Она приняла его объятья, но когда они отодвинулись друг от друга, Майкл опять был потрясен холодным, расчетливым взглядом ее прекрасных глаз.

– Ты же всегда простишь меня, что бы я ни сделал? – спросил он.

– Наверное, – туманно ответила Розамунда. – Дело не в этом. Понимаешь, теперь все изменилось. Нам надо больше думать и тщательнее планировать.

– Думать и планировать? Что именно?

– Дело вовсе не заканчивается, когда ты его завершаешь, – нахмурившись, проговорила миссис Шайн. – Наоборот, его конец – это начало чего-то нового, поэтому надо тщательно продумывать свои следующие шаги – что важно, а что нет.

– Розамунда…

Теперь женщина сидела с растерянным лицом, глядя широко раскрытыми глазами в никуда и не замечая Майкла, который стоял перед ней.

Вышла она из этого транса, только когда он окликнул ее в третий раз.

– Что ты сказал?

– Я спросил тебя, о чем ты думаешь?

– Да?.. Ах да, конечно! Я думала, а что, если мне съездить в этот, как его, Личетт-Сент-Мэри и встретиться с этой мисс Как-ее-там-зовут? Ну с той, которая была с тетей Корой.

– Но зачем?

– Но она ведь должна скоро уехать, не так ли? То ли к родственникам, то ли еще куда… Мне кажется, нам нельзя отпускать ее, пока мы не спросим…

– Спросим о чем?

– Спросим о том, кто убил тетю Кору.

– Ты хочешь сказать, что она может это знать? – Майкл уставился на жену.

– Ну конечно, я почти в этом уверена. Она ведь там жила, – небрежно ответила Розамунда.

– Но тогда она все рассказала бы в полиции.

– Нет-нет, я не хочу сказать, что она знает наверняка – я имею в виду, что, наверное, она почти уверена. Потому что дядя Ричард сказал об этом, когда был у тети. Ты же знаешь, что он был у нее, мне Сьюзан говорила.

– Но она не могла слышать, что он говорил.

– Конечно, могла, милый. – Теперь Розамунда разговаривала с мужем как с непонимающим ребенком.

– Полная ерунда. Я с трудом представляю себе старика Ричарда Эбернети, который обсуждает свои подозрения в присутствии посторонних.

– Ну конечно, она все слышала через дверь.

– Ты хочешь сказать, что она подслушивала?

– Думаю, что да. То есть я просто в этом уверена. Ведь это, должно быть, невероятно скучно – жить в коттедже, где ничего не случается, кроме вечного мытья посуды, выгула кошки и тому подобного. Конечно, она подслушивала и читала чужие письма – любой бы на ее месте так поступал.

Майкл посмотрел на жену с какой-то неосознанной тревогой.

– Ты бы тоже это делала? – спросил он прямо.

– Начнем с того, что я никогда не соглашусь стать компаньонкой у кого-нибудь в деревне. – Розамунда поежилась. – Уж лучше умереть.

– Я спрашиваю – стала бы ты читать письма и… все такое?

– Если тебя это так интересует – то да. Все это делают, тебе не кажется? – спокойно ответила миссис Шайн.

Ее незатуманенный взгляд встретился со взглядом мужа.

– Человек просто хочет знать, – пояснила Розамунда. – Не для того, чтобы как-то это использовать. Мне кажется, что она, эта мисс Гилкрист, думает точно так же. И я уверена, что она знает.

– Розамунда, а кто, по твоему мнению, убил Кору? И старика Ричарда? – спросил Майкл, задохнувшись.

И опять наткнулся на этот незатуманенный взгляд.

– Милый, не говори глупостей. Тебе это так же хорошо известно, как и мне. Но гораздо спокойнее и лучше никогда об этом не упоминать. Поэтому мы и не будем.

Глава 18

Со своего места у камина в библиотеке Эркюль Пуаро наблюдал за собравшимися.

Его взгляд упал на Сьюзан, которая, сидя с прямой спиной, с восторгом смотрела на своего мужа, сидевшего рядом с нею с отсутствующим выражением лица – в руках он крутил какой-то шнурок. Потом сыщик перевел взгляд на Джорджа Кроссфилда, галантного и явно довольного собой, который рассказывал сидящей рядом с ним Розамунде о карточных шулерах на атлантических круизных пароходах. Девушка механически повторяла: «Удивительно, дорогой, но как?» – при этом в голосе у нее не было никакого интереса. Затем Пуаро посмотрел на Майкла с его специфическим, резковатым очарованием, на Хелен, молчаливую и слегка отстраненную, и на Тимоти, который восседал в лучшем кресле с подушкой, подложенной ему под спину. Мод, ширококостная и крепкая, сидела рядом с ним. Наконец взгляд бельгийца остановился на фигуре женщины, которая с извиняющимся видом сидела на самой границе семейного круга, – на мисс Гилкрист, одетой в довольно специфическую «выходную» блузку. Вот сейчас, подумал сыщик, она должна встать, пробормотать невнятные извинения и, удалившись с семейного собрания, подняться к себе в комнату. Мисс Гилкрист, подумал он, хорошо знает свое место. Эта наука далась ей нелегко.

Эркюль Пуаро медленно потягивал свой послеобеденный кофе и, глядя сквозь полузакрытые веки, оценивал присутствовавших.

Он сам хотел, чтобы они все собрались здесь, и вот вся семья находилась перед ним. И что же, подумал детектив, он будет теперь с ними со всеми делать? Неожиданно Пуаро почувствовал какое-то недовольство от того, что занялся этим делом. «Почему? – подумал он. – Из-за Хелен Эбернети?» В ней было какое-то пассивное сопротивление, которое на поверку оказалось очень сильным. Может быть, она, оставаясь с виду такой изящной и равнодушной, смогла заразить его этим своим нежеланием узнать правду? Хелен явно была против того, чтобы ворошились подробности смерти Ричарда Эбернети, – сыщик это видел. Хелен хотела, чтобы об этой смерти позабыли, чтобы та канула в забвение. Но не это удивляло Пуаро. Гораздо больше он был удивлен своей готовностью согласиться с миссис Лео.

Сейчас сыщик понимал, что мистер Энтвисл дал ему очень точное описание всех членов семьи. Его характеристики были исчерпывающими и всеобъемлющими. Имея в своем распоряжении информацию, полученную от старого адвоката, Пуаро решил составить свое собственное мнение. Он предполагал, что, встретив этих людей лично, он сможет точно понять не то, как и когда было совершено убийство, – эти вопросы его мало интересовали; самым важным для него было понимание того, что убийство было в принципе возможно, – а кто. У Эркюля Пуаро был колоссальный опыт расследования убийств, и как эксперт по картинам может легко определить автора произведения, так и маленький бельгиец был уверен, что сможет узнать тип преступника-любителя, который, если в этом возникнет необходимость, готов пойти на убийство.

Но все оказалось не так просто.

Потому что Эркюль видел, что все эти люди были возможными, хотя и не обязательно вероятными, убийцами. Джордж может убить, как убивает крыса, которую загнали в угол. Сьюзан может убить спокойно и эффективно, если это понадобится для выполнения ее дальнейших планов. Грегори – потому, что в нем сидит странное и ужасное чувство, которое сводит на нет страх перед наказанием и, более того, жаждет этого наказания. Майкл убьет из-за своих амбиций и элементарного тщеславия. Розамунда – из-за своего пугающе простого взгляда на будущее. Тимоти – потому, что всю жизнь ненавидел своего брата и жаждал той власти, которую могли бы дать ему его деньги. Мод – из-за того, что считает Тимоти своим ребенком и готова защищать его всеми возможными способами. Даже мисс Гилкрист могла бы пойти на убийство, если б оно дало ей возможность вновь заполучить в свои руки «Плакучую иву», эту ее единственную гордость в жизни. А Хелен? Детектив не мог представить себе Хелен, совершающую убийство. Она была слишком цивилизованна, слишком далека от насилия. И они с мужем искренне любили Ричарда Эбернети.

Пуаро мысленно вздохнул. Здесь до правды быстро не доберешься. Вместо этого ему придется пойти более длинной, но, правда, и более надежной дорогой. Придется общаться, очень много общаться. Ведь рано или поздно, солгав или сказав правду, люди себя выдадут.

Хелен представила Пуаро собравшимся и сделала все, чтобы преодолеть неизбежное отторжение семьей незнакомца, а тем более иностранца, который случайно оказался на всеобщей семейной встрече. Он же использовал свои глаза и уши. Он слушал и наблюдал – открыто и тайно! Он смог разобраться в симпатиях и антипатиях и услышать неосторожные слова, которые всегда произносятся, когда речь идет о дележке имущества. Он искусно устраивал беседы с глазу на глаз и прогулки по террасе, а потом наблюдал и делал выводы. Он беседовал с мисс Гилкрист о давно исчезнувшей славе ее чайной и о рецептах бриошей и шоколадных эклеров и посещал вместе с ней огород при кухне, чтобы обсудить правильное использование трав в приготовлении пищи. Он провел многие часы, выслушивая рассуждения Тимоти о его здоровье и о влиянии на него запаха красок.

Красок? Кто-то еще говорил о краске… Пуаро нахмурился. Мистер Энтвисл?

Он принял участие в обсуждении различных картин. В обсуждении Пьера Ланскене как художника. В обсуждении этюдов Коры Ласкене, которые приводили в полный восторг мисс Гилкрист и в полное уныние – Сьюзан.

– Просто рисованные открытки, – говорила миссис Бэнкс. – Она и срисовывала их с открыток.

Мисс Гилкрист была очень расстроена подобным замечанием и резко заявила, что дорогая миссис Ланскене всегда писала с натуры.

– Уверена, что она мухлевала, – сказала Сьюзан Пуаро, когда Гилкрист вышла из комнаты. – Я знаю это наверняка, хотя и не хочу расстраивать милую старушку.

– А откуда вы знаете? – спросил сыщик, внимательно изучая твердую линию подбородка миссис Бэнкс. Такая всегда уверена в себе, подумал он, а иногда, может быть, даже самоуверенна.

– Я скажу вам, но не рассказывайте об этом Гилкрист, – продолжала между тем Сьюзан. – Один из видов Полфлексана – пещера, маяк и пирс – это то, что обязательно рисует большинство художников-любителей. Но пирс во время войны взорвали, а так как набросок Коры был сделан года два назад, то никак нельзя сказать, что он сделан с натуры, правда? А вот на открытках, которые там сейчас продаются, пирс все еще присутствует. Одну из них я обнаружила в ящике комода. Так что тетя Кора начала свой «набросок» на природе, а закончила его тайком значительно позже, глядя на открытку! Смешно, на чем люди иногда попадаются, правда?

– Да, это, как вы сказали, смешно, – согласился Пуаро, а потом, помолчав немного, решил, что теперь наступило как раз подходящее время для еще одного вопроса. – А ведь вы меня не помните, мадам, – сказал он, – хотя я вас хорошо помню. Я ведь встречаю вас уже не в первый раз.

Женщина удивленно посмотрела на него, и сыщик важно кивнул:

– Да-да. Именно так. Я сидел в автомобиле, укутанный по самые уши, и видел вас в окне. Вы говорили с одним из механиков в гараже. Меня вы не заметили – и это совершенно естественно, ведь я сидел в машине. Какое дело вам было до пожилого, укутанного с ног до головы иностранца! Но я обратил на вас внимание, потому что вы были молоды, красивы и стояли в лучах солнца. Поэтому, когда я прибыл сюда и увидел вас, то сказал себе: «Tiens![69] Какое совпадение!»

– В гараже? – переспросила миссис Бэнкс. – В каком? А когда это было?

– Не так давно, может быть, с неделю назад. Сейчас, – лицемерно произнес Пуаро, прекрасно помня гараж гостиницы «Королевский герб», – я не могу вспомнить, где именно. Я так много путешествую по всей стране…

– В поисках домов для ваших беженцев?

– Да. Понимаете, приходится учитывать массу факторов: цену, соседей, возможность перестройки…

– Думаю, что вам придется потрудиться над этим домом. В нем масса никому не нужных перегородок.

– В спальнях, конечно, да. Но на первом этаже мы не будем переделывать практически ничего, – сказал сыщик, вновь сделал паузу и продолжил: – А вам не грустно, мадам, что старинный дом вашей семьи теперь перейдет к… не знакомым вам людям?

– Конечно, нет. – Сьюзан радостно улыбалась. – Мне кажется, это отличная идея. В этом доме, таком, какой он сейчас, жить просто невозможно. А сантиментов у меня никаких нет. Это не мой старый дом. Мои родители жили в Лондоне, и сюда мы приезжали изредка, на Рождество. Честно сказать, я всегда находила этот дом ужасным – какой-то непристойный храм Богатства.

– Да, сейчас алтари сильно изменились. Встроенная мебель, скрытое освещение и кажущаяся простота, за которую платятся большие деньги… Но у Богатства все еще есть свои храмы, мадам. Насколько я понимаю, избави боже показаться вам нескромным, вы и сами планируете подобное сооружение? Все по высшей категории, без оглядки на стоимость…

Бэнкс рассмеялась:

– Ну, это вряд ли можно назвать храмом – просто место для работы.

– Думаю, что название в этом случае не важно. Но денег на это будет потрачено немало, не так ли?

– В наше время все стоит неоправданно дорого. Но мне кажется, что инвестиции скоро окупятся.

– Расскажите мне о ваших планах. Я потрясен, что встретил красивую молодую женщину с такой практической сметкой. Во времена моей молодости – очень-очень давно, должен признаться, – молодые женщины думали только об удовольствиях, о косметике, о la toilette[70]…

– Женщины и сейчас очень много думают о своей красоте – и именно здесь я выхожу на сцену.

– Расскажите.

И миссис Бэнкс рассказала сыщику все. Рассказала со всеми возможными подробностями и неожиданным, подсознательным саморазоблачением. Пуаро смог оценить ее деловую хватку, смелость ее планов, владение деталями. Отличный и смелый предприниматель, отбрасывающий в сторону все второстепенные вопросы. Может быть, слегка безжалостный, каким и должен быть человек, не боящийся строить смелые планы.

– Да, вы непременно добьетесь успеха, – сказал Пуаро, наблюдая за собеседницей. – Вы будете идти вперед. Какое счастье, что вы не ограничены в деньгах, как многие другие! Сейчас невозможно начинать дело без первоначального капитала. Иметь все эти превосходные творческие идеи и не иметь денег на их воплощение – это, должно быть, просто невыносимо.

– Я бы этого не смогла пережить! Но я бы нашла деньги, так или иначе – заставила бы кого-нибудь вложиться за меня…

– Ах да, конечно! Ваш дядюшка, которому принадлежал этот дом, был богат. Даже если б он не умер, то он, я уверен, «вложился» бы за вас, как вы это называете.

– Нет. Он бы этого не сделал. Дядя Ричард был несколько старомоден во всем, что касалось женщин. Вот если б я была мужчиной… – На лице миссис Бэнкс мелькнуло гневное выражение. – Он меня здорово разозлил.

– Понимаю, понимаю…

– Старики не должны мешать молодым. Я… о, простите меня!

Эркюль Пуаро весело рассмеялся и подкрутил ус.

– Знаю, что я старый. Но молодежи я не мешаю. Так что никому не надо ждать моей смерти.

– Ужасная мысль!

– Но ведь вы реально смотрите на вещи, мадам. Давайте признаем без лишнего шума, что мир полон людей – молодых и не очень, – которые с нетерпением или терпеливо ждут смерти кого-то, чей уход даст им если не изобилие, то возможность…

– Один только шанс, – глубоко вздохнула Сьюзан. – Большего и не надо.

Сыщик, который в этот момент смотрел ей за спину, весело произнес:

– А вот и ваш муж, который пришел присоединиться к нашей маленькой беседе! Мы говорим, мистер Бэнкс, о возможности. О том золотом шансе, за который надо хвататься двумя руками. Как долго в этом случае человек должен размышлять? Хотелось бы услышать ваше мнение.

Однако ему так и не удалось услышать от Грегори Бэнкса ни его мнения, ни каких-либо других мыслей. Более того, Пуаро понял, что с Бэнксом просто невозможно говорить. У этого молодого человека было одно странное свойство: то ли по собственному желанию, то ли по желанию своей жены, но он принципиально не принимал участия ни в каких обсуждениях или беседах с глазу на глаз. Все попытки «общения» с Грегори потерпели неудачу. Зато Эркюль Пуаро пообщался с Мод Эбернети – о краске (а точнее, о ее запахе), о том, как им с мужем повезло, что Тимоти смог приехать в Эндерби-холл, и о том, как было мило со стороны Хелен пригласить мисс Гилкрист.

– Она так мне помогает! Тимоти очень часто хочет что-нибудь перекусить – у чужих слуг обычно ничего не допросишься, но в маленькой комнатке рядом с кладовой есть газовая горелка, так что мисс Гилкрист может разогреть там «Овалтин»[71] или сосиску, никого не беспокоя, – рассказала Мод. – Она так хочет всем помочь – готова летать вверх-вниз по лестнице сто раз в день. Теперь я вижу, что в этом была рука Провидения, когда она испугалась остаться одна в нашем доме, хотя, признаюсь, в тот момент я на нее рассердилась.

– Испугалась? – заинтересовался Пуаро и молча выслушал рассказ о нервном срыве мисс Гилкрист. – Вы говорите, что она была испугана, но не могла объяснить, чего боится?.. Очень интересно. Очень.

– Я объясняю это посттравматическим шоком, – сказала миссис Эбернети.

– Возможно, вы и правы.

– Однажды, во время войны, когда бомба упала в миле от нашего дома, я помню, как Тимоти… – стала вспоминать Мод, но Эркюль постарался отвлечь ее от рассказа про Тимоти.

– А в тот день произошло что-то необычное? – спросил он.

– В какой день? – недоуменно спросила женщина.

– В тот день, когда мисс Гилкрист испугалась.

– Ах вот вы о чем… Нет, не думаю. Наверное, все это зрело постепенно, с того момента, как она уехала из Личетт-Сент-Мэри. Так, по крайней мере, считает сама мисс Гилкрист. Пока она была там, с ней ничего подобного не происходило.

Поэтому-то там и появился кусок отравленного свадебного торта, подумал Пуаро. Неудивительно, что после этого мисс Гилкрист стала бояться. И даже когда она переехала в тихое и мирное поместье «Стэнсфилд-Грейндж», страх не покидал ее. Более того, он продолжал расти. А почему? Несомненно, уход за таким ипохондриком, как Тимоти, должен был отбирать у нее столько эмоциональных сил, что все остальное просто отходило на второй план. Но что-то в доме Эбернети пугало женщину. Что именно? Понимала ли она это сама?

Оказавшись с мисс Гилкрист один на один перед обедом, сыщик начал расспросы с преувеличенным «иностранным» любопытством:

– Понимаете, я не могу говорить об убийстве с членами семьи. Но я сильно заинтригован. А кто бы не был заинтригован на моем месте? Жестокое убийство тонкого художника в одиноком коттедже. Для ее семьи это должно быть ужасно. Но и для вас это должно быть не менее ужасно. Из рассказа миссис Тимоти Эбернети я понял, что вы были там в момент убийства?

– Да, вы правы, – кивнула мисс Гилкрист. – Но, простите меня, месье Понтарлье, я не хочу об этом говорить.

– Я вас понимаю, очень хорошо понимаю.

Произнеся эти слова, Пуаро замолчал. Как он и предполагал, после этого его собеседница немедленно заговорила именно «об этом».

В принципе, сыщик не услышал ничего нового, однако он притворился, что слушает с полным сочувствием, время от времени вставляя какие-то междометия и демонстрируя такой неподдельный интерес, что мисс Гилкрист не могла не радоваться такому слушателю.

И только после того, как женщина полностью исчерпала информацию о том, что она почувствовала, что сказал ей врач и как добр к ней был мистер Энтвисл, детектив осторожно перешел к следующему этапу.

– Думаю, что вы поступили правильно, когда не остались одна в том коттедже, – заметил он.

– Я бы не смогла, месье Понтарлье. Правда, не смогла бы.

– Конечно, не смогли бы. Как я понимаю, вы просто испугались остаться в одиночестве в доме мистера Тимоти Эбернети, когда они собрались ехать сюда.

Мисс Гилкрист посмотрела на собеседника с виноватым видом.

– Мне за это очень стыдно. Все это было глупо. У меня началась какая-то паника – сама не пойму почему.

– Но ведь это совершенно очевидно! Вы только что пришли в себя после подлой попытки отравить вас…

Тут женщина вздохнула и сказала, что совершенно ничего не понимает. Кому могло понадобиться травить ее?

– Что тоже очевидно, моя дорогая леди, поскольку этот преступник, этот убийца думал, что вы знаете что-то, что могло бы навести на него полицию, – сказал Эркюль.

– Но что я могу знать? Это просто какой-то ужасный бродяга или какое-то полоумное существо!

– Если это был бродяга. Мне кажется маловероятным…

– Прошу вас, месье Понтарлье. – Гилкрист внезапно сильно расстроилась. – Даже и не думайте о таких вещах! Я не хочу в это верить.

– Вы не хотите верить – во что?

– Верить в то, что это не был… то есть в то, что это был… – Женщина окончательно запуталась и замолчала.

– И тем не менее, – проницательно заметил Пуаро, – вы верите…

– О нет, не верю!

– А мне почему-то кажется, что да. Именно поэтому вы испуганы. Ведь вы все еще испуганы – или нет?

– Нет, страх исчез, когда я приехала сюда. Здесь много людей и такая приятная семейная атмосфера… Нет-нет, здесь со мной все в порядке!

– Мне кажется – и вы должны простить немощному старику, который массу времени проводит в бесцельных размышлениях об интересующих его делах, его любопытство – мне кажется, что в «Стэнсфилд-Грейндж» произошло нечто давшее, как говорится, волю вашим страхам. В наши дни для врачей уже не секрет, что очень многое зависит от нашего подсознания.

– Да-да, я знаю – они все сейчас об этом говорят.

– Поэтому я думаю, что ваши подсознательные страхи могли быть спровоцированы каким-то небольшим, реальным происшествием, чем-то вполне обычным, ничем не выдающимся, что и послужило толчком для их проявления.

Мисс Гилкрист с готовностью ухватилась за эту теорию.

– Думаю, вы совершенно правы, – сказала она.

– Так что же, по вашему мнению, это было за происшествие?

Женщина помолчала с минуту, а потом совершенно неожиданно заявила:

– Знаете, месье Понтарлье, мне кажется, что это была монахиня.

Прежде чем Пуаро смог переварить услышанное, появились Сьюзан с мужем в сопровождении Хелен.

«Монахиня, – подумал детектив. – Где, черт возьми, я уже слышал о монахине?»

И он решил вернуться к монахиням во время вечерней беседы.

Глава 19

Семья вежливо отнеслась к месье Понтарлье, представителю УВКБ ООН. А он, что было совершенно правильно, не стал расшифровывать эту аббревиатуру. Все восприняли УВКБ ООН как должное, а некоторые даже притворились, что знают о нем! Как же люди не любят признаваться в своем невежестве! Исключение составляла только Розамунда, которая заинтересованно спросила сыщика: «А что это такое? Я об этом никогда не слышала». К счастью, в тот момент они были в комнате одни, и Пуаро так расписал женщине эту организацию, что любой на ее месте почувствовал бы жгучий стыд от того, что никогда раньше о ней не слышал. Розамунда же туманно произнесла: «Опять эти беженцы! Я так от них устала…» Этим она выразила реакцию очень многих, кто считал для себя неприличным откровенно говорить то, что они думают.

Поэтому теперь все воспринимали месье Понтарлье не только как некоторое неудобство, но и как нечто несуществующее. Он превратился просто в часть иностранного декора. Всеобщее мнение сходилось на том, что Хелен не следовало приглашать его именно на этот уик-энд, но уж коли он появился, то поделать с этим ничего нельзя. К счастью, этот странный маленький иностранец плохо знал английский язык. Очень часто он просто не мог понять, что ему говорили, а когда все начинали говорить одновременно, то он совершенно терялся. Интересовали его лишь беженцы и послевоенные условия жизни, поэтому словарь его ограничивался только этими двумя темами. Обычная болтовня ставила его в тупик. Поэтому, более-менее забытый всеми, Пуаро сидел в своем кресле, потягивая кофе, и наблюдал за окружающими, как кошка наблюдает за стайкой птиц, сидящих перед ней, не будучи еще готовой к прыжку.

После суток блуждания по дому и изучения его начинки наследники Ричарда Эбернети были готовы высказать свои пожелания и, если это понадобится, бороться за них.

Сначала разговор вертелся вокруг споудовского сервиза[72], с которого они только что ели десерт.

– Думаю, что мне не так уж долго осталось жить, – сказал Тимоти слабым, меланхоличным голосом. – И у нас с Мод нет детей, поэтому я думаю, что нам не стоит отягощать себя бессмысленными приобретениями. Но из сентиментальных соображений я бы хотел получить этот десертный сервиз. Я помню его в старые добрые времена – сейчас он, конечно, вышел из моды, и я понимаю, что десертные сервизы в наши дни мало кому нужны, но тем не менее… Я бы вполне удовлетворился этим сервизом и, может быть, застекленным шкафчиком в стиле буль[73] из Белого будуара.

– Вы слегка опоздали, дядюшка, – произнес Джордж с добродушной галантностью. – Еще утром я попросил Хелен записать сервиз за мной.

Тимоти побагровел:

– Записать?! Что значит «записать»? Что ты имеешь в виду? Еще ничего не решено. И потом, зачем тебе этот десертный сервиз? У тебя даже жены нет!

– Дело в том, что я собираю споудовский фарфор, а этот – его прекрасный образчик, – заявил Кроссфилд. – А вот со шкафчиком в Белом будуаре всё в порядке, дядюшка. Мне он не нужен, даже если вы мне за него приплатите.

Тимоти отмахнулся от шкафчика.

– Нет, ты послушай меня, юный Джордж! Нельзя себя так вести. Я старше тебя, и я единственный брат Ричарда, который еще жив. Этот сервиз – мой.

– А почему бы вам не взять сервиз из дрезденского фарфора, дядюшка? Это прекрасный набор, и я уверен, что у вас с ним тоже связана масса сентиментальных воспоминаний. В любом случае Споуд – мой. Кто рано встает, тому Бог подает.

– Ерунда, ничего подобного! – взорвался Тимоти.

– Прошу тебя, не расстраивай своего дядю, Джордж! – резко вмешалась в разговор Мод. – Это очень вредит его здоровью. Естественно, он получит Споуда, если уж так хочет! Право первого выбора принадлежит ему, а вы, молодежь, будете выбирать потом. Он же сказал, что был братом Ричарда, а ты – всего лишь племянник.

– И вот еще что, молодой человек! – Тимоти кипел от ярости. – Если б Ричард оставил нормальное завещание, все, что находится в этом доме, принадлежало бы мне по праву! Именно так эта собственность и должна была быть завещана, а если это не так, то у меня появляются сильные подозрения в ненадлежащем влиянии. Могу повторить еще раз – в ненадлежащем влиянии!

И Тимоти смерил своего племянника гневным взглядом.

– Нелепое завещание, – еще раз повторил он. – Совершенно абсурдное.

После этого старший Эбернети откинулся в кресле, положил руку на сердце и простонал:

– Как же мне плохо! Не найдется ли немного… бренди?

Мисс Гилкрист вскочила и через секунду вернулась с тонизирующим средством в небольшом бокале.

– Прошу вас, мистер Эбернети. И прошу вас, пожалуйста, не волнуйтесь вы так! Вы уверены, что вам не надо лечь?

– Не будьте дурой! – Тимоти проглотил бренди. – В постель? Ну уж нет – я буду защищать свои интересы!

– Право, Джордж, я очень удивлена, – заметила Мод. – То, что говорит твой дядя, – абсолютная правда. Его желания имеют приоритет. И если он хочет этот сервиз, то он его получит!

– Все это просто отвратительно, – сказала Сьюзан.

– Попридержи язык, девочка, – велел ей Тимоти.

Худощавый молодой человек, который сидел рядом со Сьюзан, поднял голову.

– Не смейте говорить с моей женой в таком тоне! – сказал он голосом, несколько более высоким, чем обычно, и привстал из кресла.

– Всё в порядке, Грег, – быстро сказала миссис Бэнкс. – Я не возражаю.

– Зато я возражаю, – отрезал ее муж.

– Думаю, Джордж, что с твоей стороны это будет красивый жест, если ты позволишь своему дяде взять сервиз себе, – заметила Хелен.

– Ни о каком «позволении» и речи нет! – продолжал кипятиться Тимоти.

– Ваше желание для меня – закон, тетя Хелен, – сказал Кроссфилд, слегка поклонившись миссис Лео. – Я отказываюсь от своих претензий.

– Ведь тебе он не так уж и нужен, правда? – спросила миссис Лео.

Молодой человек бросил на нее резкий взгляд, а потом ухмыльнулся:

– Проблема с вами, тетя Хелен, в том, что вы слишком умны. И видите больше, чем от вас требуется. Не волнуйтесь, дядя Тимоти, – Споуд ваш. Я просто пошутил.

– Ничего себе шуточки! – Мод Эбернети была возмущена. – У твоего дяди чуть не случился сердечный приступ!

– Да неужели? – весело сказал Джордж. – Дядюшка еще всех нас переживет. Он, как говорится, гнется, но не ломается.

Тимоти мрачно подался вперед.

– Теперь я не удивляюсь, – сказал он, – что Ричард разочаровался в тебе.

– Что вы сказали? – Улыбка исчезла с лица Кроссфилда.

– Ведь ты же приехал сюда после смерти Мортимера в надежде занять его место, ожидая, что Ричард сделает тебя своим наследником, правильно? – продолжил его дядя. – Но мой бедный брат очень быстро тебя раскусил. Он понял, куда уйдут его денежки, если ты получишь контроль над ними. Лошади, азартные игры, Монте-Карло, иностранные казино, а может быть, и что-то похуже… Он ведь подозревал, что ты парень не совсем честный, не так ли?

– Вам стоило бы лучше обдумывать то, что вы говорите, – тихо произнес Джордж, у которого с обеих сторон от носа появились два белых пятна.

– Я плохо себя чувствовал и не смог приехать на похороны, – медленно произнес Тимоти. – Но Мод передала мне слова Коры. Кора всегда была дурой, но на этот раз в ее словах что-то есть! И если это так, то я знаю, кого надо подозревать в первую очередь…

– Тимоти! – поднялась на ноги Мод, спокойная, непоколебимая, как скала, образец здравого смысла. – У тебя был очень тяжелый вечер, а тебе надо думать о своем здоровье. Я не могу позволить тебе снова заболеть. Пойдем, примешь успокоительное – и в постельку. Хелен, мы с Тимоти возьмем себе на память о Ричарде споудовский сервиз и шкафчик в стиле буль. Как я понимаю, никто не возражает?

Она внимательно оглядела собравшуюся компанию. Никто не произнес ни слова, и Мод покинула комнату, поддерживая мужа под локоть. От помощи мисс Гилкрист, которая попыталась пристроиться к ним у двери, она отмахнулась.

После того как они удалились, Джордж заговорил:

– Femme formidable![74] Лучше тетю Мод не опишешь. Я бы не хотел оказаться у нее на пути.

Мисс Гилкрист, чувствуя себя не в своей тарелке, снова села и пробормотала:

– Миссис Эбернети – такая добрая хозяйка…

На это никто не обратил внимания.

– Знаете, а мне все это даже нравится, – внезапно рассмеявшись, сказал Майкл Шайн. – Прямо-таки сцена из «Наследства Войси»… Кстати, мы с Розамундой хотели бы взять малахитовый столик из гостиной.

– Только не столик! – воскликнула Сьюзан. – Я сама его хочу.

– Опять начинается, – простонал Джордж, закатывая глаза.

– Думаю, нам не стоит спорить из-за него, – сказала миссис Бэнкс. – Он нужен мне для моего нового косметического салона. Просто как цветовое пятно – я поставлю на него большой букет восковых цветов. Это будет смотреться просто восхитительно. Восковые цветы найти не очень сложно, а вот малахитовых столиков не так уж и много.

– Но, милая, – сказала миссис Шайн, – именно поэтому он нам и нужен. Для новой постановки. Как ты и сказала – цветовое пятно, совершенно очаровательное. А на нем или восковые цветы, или чучела певчих птиц. Именно то, что надо.

– Я тебя хорошо понимаю, Розамунда, – согласилась с ней Сьюзан, – но не думаю, что тебе он нужнее, чем мне. На сцене всегда можно поставить столик, раскрашенный под малахит, – все равно никто не заметит разницы. А вот в салоне нужна только настоящая вещь.

– Дамы, дамы! – произнес Джордж. – А что, если прибегнуть к жребию? Давайте бросим монетку. Или раскинем карты… Подойдет все, лишь бы избежать шума вокруг этого столика.

Миссис Бэнкс любезно улыбнулась.

– Мы с Розамундой поговорим об этом завтра, – сказала она.

Как всегда, Сьюзан выглядела абсолютно уверенной в себе. Кроссфилд с интересом переводил взгляд с ее лица на лицо другой своей кузины. На лице актрисы застыло туманное, отстраненное выражение.

– На кого вы поставите, тетя Хелен? – спросил Джордж. – Шансы здесь абсолютно равны. У Сьюзан есть настойчивость, а у Розамунды – одно, но пламенное желание.

– А может быть, и не певчих птичек, – сказала вдруг миссис Шайн. – Одна из больших фарфоровых ваз может превратиться в милую лампу с золотистым абажуром.

Тут мисс Гилкрист решила выступить с примиряющей речью.

– В этом доме так много прекрасных вещей, – сказала она. – Я уверена, что зеленый столик будет выглядеть совершенно великолепно в вашем новом заведении, миссис Бэнкс. Я такого раньше никогда не видела. Должно быть, он стоит уйму денег.

– И естественно, эта сумма будет вычтена из моей доли наследства, – холодно произнесла Сьюзан.

– Простите меня… но я совсем не имела в виду… – Бывшая компаньонка Коры сконфузилась.

– Те же деньги могут быть вычтены и из нашей части наследства, – заметил Майкл. – Кстати, мы готовы заплатить заодно и за восковые цветы.

– Они так хорошо смотрятся на этом столике… – пробормотала мисс Гилкрист. – Очень изысканно.

Однако подобные тривиальности пожилой женщины, направленные на всеобщее примирение, никого не интересовали.

– Сьюзан хочет этот столик, – вновь заговорил Грег высоким, нервным голосом.

Все почувствовали некоторую неловкость, как будто этими словами Бэнкс мгновенно изменил тональность беседы.

– А что ты хочешь взять, Джордж? – быстро спросила Хелен. – Если забыть об этом сервизе?

На физиономии Кроссфилда появилась кривая улыбка, и все расслабились.

– Стыдно было связываться со старым Тимоти, – сказал он. – Но он действительно нечто! Он так долго получал все, чего только ни захочет, что у него уже появилась какая-то патология в этом плане.

– К инвалидам надо относиться с юмором, – заметила мисс Гилкрист.

– Он просто старый румяный ипохондрик, и больше ничего, – заметил Джордж.

– Вот именно, – согласилась Сьюзан. – Мне иногда кажется, что он абсолютно здоров – ты как думаешь, Розамунда?

– Что? – переспросила ее кузина.

– Я говорю, что дядя Тимоти абсолютно здоров!

– Нет-нет, я так не думаю, – произнесла актриса неопределенным голосом и тут же извинилась: – Простите меня, я думала о том, как надо будет осветить столик.

– Ну, вот видите? – спросил Кроссфилд. – Я же говорю, что Розамунда – человек одной, но пламенной идеи. Твоя жена – женщина опасная, Майкл. Надеюсь, что ты и сам знаешь это.

– Знаю, – довольно мрачно подтвердил Шайн.

– Битва за столик! – продолжил Джордж с видимым удовольствием. – Основные военные действия произойдут завтра. Они будут вестись очень вежливо, но и очень решительно. Нам всем надо решить, на чью сторону мы встанем. Я встану на сторону Розамунды – она выглядит такой мягкой и уступчивой, хотя совсем таковой не является! Мужья, очевидно, должны выступать на стороне своих жен. Мисс Гилкрист? Видно, что вы на стороне Сьюзан.

– Право, мистер Кроссфилд, я бы не решилась… – забормотала горничная.

– Тетя Хелен? – Джордж не обратил никакого внимания на блеяние мисс Гилкрист. – У вас решающее слово… Хотя нет, подождите, я забыл! А вы, месье Понтарлье?

– Pardon? – Эркюль Пуаро выглядел так, будто ничего не понял.

Кроссфилд подумал было, что ему надо все объяснить, но решил не углубляться. Все равно этот бедный старик не понял ничего из произошедшего.

– Это просто такая семейная шутка, – сказал он.

– Да-да, я все понимаю, – любезно улыбнулся Пуаро.

– А может быть, я сама хочу этот столик, – улыбнулась миссис Лео. – Боюсь, что все это вам невероятно скучно, месье Понтарлье? – Она намеренно изменила тему разговора, повернувшись к иностранному гостю.

– Совсем нет, мадам. Для меня большая честь принять участие в вашей семейной жизни, – поклонился Эркюль. – Я хочу сказать – правда, мне не хватает для этого слов, – как мне жаль, что этот дом перейдет из рук вашей семьи в руки чужих людей. Это, без всякого сомнения, большое несчастье.

– Поверьте, мы об этом совсем не сожалеем, – заверила его Сьюзан.

– Вы очень добры, мадам. Позвольте сказать вам, что этот дом станет идеалом для моих пожилых жертв преследований. Божественно! Какой здесь будет царить мир! Я хочу, чтобы вы вспоминали об этом иногда, когда на вас вдруг нахлынут тяжелые мысли, – а это наверняка будет изредка происходить. Я слышал также, что обсуждался вопрос об открытии здесь школы – не регулярной, а монастырской. В ней должны будут учить religieuses… по-моему, вы называете их монахинями? Возможно, это вам понравилось бы больше.

– Совсем нет, – заметил Джордж.

– Это хотело сделать Общество Сердца Пресвятой Девы Марии, – продолжил Пуаро. – Однако, благодаря щедрости неизвестного дарителя, мы смогли предложить несколько более крупную сумму денег. – Он обратился напрямую к мисс Гилкрист: – Мне кажется, вы не любите монахинь?

Кровь прилила к щекам пожилой женщины.

– Прошу вас, месье Понтарлье, не говорите так! В этом нет ничего личного. Хотя я считаю, что негоже таким образом отгораживаться от мира – в этом нет никакой необходимости, и выглядит это эгоистично. Но я, конечно, не говорю о тех монахинях, которые учат в школах и заботятся о бедных, – я уверена, что эти женщины совсем не эгоистки и приносят много пользы обществу.

– Я, например, никогда не смогла бы стать монахиней, – сказала Сьюзан.

– У них очень красивая одежда, – заметила Розамунда, обращаясь к мужу. – Помнишь, когда они в прошлом году восстановили «Чудо», то Соня Уэллс выглядела в этих костюмах просто сногсшибательно.

– А я никак не могу понять, – вмешался Джордж, – почему Всевышнему нравится, когда его слуги одеваются в средневековые одежды? Ведь монашеские наряды – это именно Средневековье. Нескладные, непрактичные и негигиеничные.

– И в них все они выглядят на одно лицо, правда? – заметила мисс Гилкрист. – Глупо, конечно, но я здорово испугалась, когда в доме миссис Тимоти Эбернети к нам пришла монашка, собиравшая подаяние. У меня почему-то засело в голове, что это та же самая монашка, которая приходила к нам в дом в Личетт-Сент-Мэри в день проведения досудебного расследования смерти миссис Ланскене. Знаете, я даже подумала, что она преследует меня!

– А я думал, что подаяния монашки всегда собирают по двое, – сказал Джордж. – Помнится, на эту тему был даже какой-то детектив…

– В моем случае она была одна, – ответила бывшая компаньонка Коры. – Может быть, им тоже приходится экономить, – туманно добавила она. – Но в любом случае это не могла быть та же самая монашка, потому как та собирала пожертвования от имени ордена Святого Варнавы, кажется, а эта была как-то связана с детьми.

– Но черты лица у них были схожие? – спросил Пуаро с неподдельным интересом. Мисс Гилкрист обернулась к нему:

– По-моему, да. Эта верхняя губа – мне показалось, что на ней пробиваются усики. Знаете, мне кажется, что именно это испугало меня больше всего, – в то время я была здорово взвинчена и сразу вспомнила военные рассказы, в которых монашек – на самом деле они были мужчинами – сбрасывали с самолетов на парашютах. Пятая колонна, знаете ли.

– А что, костюм монашки не так уж плох для маскарада, – задумчиво произнесла Сьюзан. – Он скрывает ваши ноги.

– Все дело в том, что люди обычно неправильно смотрят друг на друга, – пояснил Кроссфилд. – Именно поэтому свидетели в суде обычно дают такие разные описания преступников. Это просто невероятно. Мужчину обычно описывают как «высокого – низкого», «худого – полного», «блондина – брюнета», «одетого в светлый костюм – темный костюм» и так далее. Обычно среди свидетелей находится один надежный наблюдатель, но приходится каждый раз решать, кто же это.

– Есть еще одна любопытная вещь, – заметила миссис Бэнкс. – Бывает, что иногда неожиданно посмотришь на себя в зеркале – и не можешь понять, кто это перед тобой. Отражение лишь отдаленно напоминает тебя. Поэтому ты говоришь себе: вот этого я неплохо знаю… И только потом внезапно понимаешь, что это ты сам.

– Будет еще сложнее, если вы реально сможете увидеть самого себя со стороны, а не в зеркальном отражении, – развил ее мысль Джордж.

– Почему? – Теперь на лице Розамунды было написано изумление.

– Потому что – как ты не можешь понять? – ты никогда не видишь себя так, как видят тебя другие люди. Человек видит себя просто как отражение в стекле – зеркальное отражение, – попытался объяснить ее кузен.

– Но почему оно должно отличаться от самого человека? – по-прежнему не могла ничего понять миссис Шайн.

– Ну конечно, – быстро сказала Сьюзан, – должно. Потому что половинки лица человека отличаются друг от друга. Разные брови, приподнятый с одной стороны уголок рта, не совсем прямой нос… Это хорошо видно, если взять карандаш. У кого есть карандаш?

Кто-то протянул ей карандаш, и молодое поколение начало экспериментировать, поднося карандаш друг другу к носу с разных сторон и удивляясь странным угловым перспективам, которые при этом возникали.

Атмосфера значительно разрядилась, и теперь у всех присутствующих было прекрасное настроение. Они больше не были наследниками Ричарда Эбернети, собравшимися для дележки собственности. Сейчас они представляли собой компанию веселых людей, которые собрались вместе, чтобы провести уик-энд за городом.

И только Хелен Эбернети продолжала отстраненно молчать.

Со вздохом Эркюль Пуаро поднялся и с поклоном пожелал своей хозяйке спокойной ночи.

– Наверное, мадам, мне лучше совсем попрощаться. Мой поезд уходит завтра в девять часов утра. Это очень рано, поэтому я хочу сейчас поблагодарить вас за вашу доброту и гостеприимство. Мы договоримся с добрым мистером Энтвислом о дате перехода права собственности – естественно, это будет сделано с учетом ваших пожеланий.

– Это может произойти в любое удобное для вас время, месье Понтарлье. Я… я уже закончила все, ради чего сюда приезжала, – ответила Хелен.

– Вы теперь вернетесь на вашу виллу на Кипре?

– Да. – Миссис Эбернети слегка улыбнулась.

– Вы рады, и у вас нет никаких сожалений? – задал Пуаро еще один вопрос.

– Что вы имеете в виду? Сожалею ли я, что уеду из Англии? Или из этого дома?

– Я имел в виду из этого дома.

– Вы знаете, нет. Не имеет смысла цепляться за прошлое. Его надо без сожаления оставлять позади.

– Если такое возможно. – Сыщик улыбнулся с извиняющимся видом, глядя невинными глазами на окружавшие его вежливые лица. – Иногда такое не удается. Прошлое не отпускает вас и не хочет пропадать в забвении. Оно стоит рядом с вами и говорит: «Со мной еще не все закончено».

Сьюзан нерешительно засмеялась, а Пуаро закончил:

– Я говорю сейчас совершенно серьезно.

– Хотите сказать, – поинтересовался Майкл, – что ваши беженцы, когда переедут сюда, так и не смогут избавиться от своих воспоминаний?

– Я сейчас говорю не о беженцах.

– Он сейчас о нас, милый, – вмешалась Розамунда. – Он имеет в виду дядю Ричарда, тетю Кору, топор и все остальное. Не так ли? – С этими словами она повернулась к Эркюлю.

Бельгиец какое-то время смотрел на нее с ничего не выражающим лицом.

– А почему вы так думаете, мадам? – спросил он наконец.

– Потому что вы детектив, не так ли? Именно детектив, а всякие УДКБ ООН, или как вы еще себя называли, – это все полнейшая ерунда. Я права?

Глава 20

I

Всех охватило сильнейшее волнение. Пуаро хорошо это чувствовал, хотя и не отвел глаз от очаровательного, безмятежного лица Розамунды.

– Вы очень проницательны, мадам, – произнес он с поклоном.

– Вовсе нет, – ответила миссис Шайн. – Просто вас показали мне однажды в ресторане, а я запомнила.

– Но вы никому не говорили об этом до настоящего момента?

– А я подумала, что так будет интереснее.

– Моя… моя милая девочка, – произнес Майкл голосом, который он плохо контролировал.

Сыщик отвел взгляд от Розамунды и посмотрел на ее мужа. Было видно, что молодой человек зол. Зол и… встревожен.

Пуаро медленно обвел взглядом лица остальных присутствующих. У Сьюзан лицо было злым и настороженным, у Грегори – неподвижным и непроницаемым, у мисс Гилкрист – глупым, с широко открытым ртом, у Джорджа – обеспокоенным, а у Хелен – встревоженным и нервным.

В создавшемся положении подобные реакции были абсолютно нормальными. Пуаро хотел бы увидеть их лица на несколько секунд раньше, когда Розамунда произнесла слово «детектив». Потому что сейчас они уже успели измениться…

Маленький бельгиец расправил плечи и сделал общий поклон. У него почти исчез иностранный акцент.

– Да, – произнес он. – Я детектив.

– И кто же послал вас сюда? – спросил Джордж Кроссфилд, у которого справа и слева от носа вновь появились белые пятна.

– Меня наняли для того, чтобы я разобрался в обстоятельствах смерти Ричарда Эбернети, – ответил сыщик.

– Кто вас нанял?

– В настоящий момент это вас не касается. Хотя, думаю, вам всем будет приятно узнать, что смерть Ричарда Эбернети последовала от естественных причин, и это не вызывает никакого сомнения.

– Естественно. А кто говорил обратное?

– Кора Ланскене. До того, как умерла сама.

По комнате, как злой ветерок, пронеслась волна беспокойства.

– Она сказала об этом здесь. Именно в этой комнате, – заговорила миссис Бэнкс. – Но я не подумала…

– Да неужели, Сьюзан? – Джордж с иронией посмотрел на кузину. – К чему теперь притворяться? Вы же в это не поверите, месье Понтарлье?

– Мы все так подумали, – сказала Розамунда. – А зовут его не Понтарлье, а Эркюль Пуаро.

– К вашим услугам, – еще раз поклонился сыщик.

Это имя не вызвало ни у кого ни удивления, ни восхищения. Казалось, что для собравшихся оно ничего не значило, и они среагировали на него не так остро, как на слово «детектив».

– А можно поинтересоваться, к каким выводам вы уже пришли? – спросил Кроссфилд.

– Он тебе ничего не скажет, дорогой, – заявила миссис Шайн. – А если и скажет, то неправду.

Из всей компании только она, казалось, получала удовольствие от происходящего.

Пуаро задумчиво посмотрел на актрису.

II

В ту ночь Эркюль Пуаро спал плохо. Он чувствовал тревогу и никак не мог понять ее источник. Обрывки разговоров, различные взгляды, произвольные движения – все это обретало пугающую важность в пустоте ночи. Сыщик находился на грани сна, но тот все не приходил. А в тот самый момент, когда Пуаро был уже готов отключиться, что-то еще пришло ему в голову и разбудило его. Краска – Тимоти и краска. Масляная краска – запах масляной краски – это как-то было связано с мистером Энтвислом. Краска и Кора. Рисунки Коры – разрисованные открытки. Рисунки Коры были лживы… Нет, не так – опять мистер Энтвисл. Он что-то сказал. Или это сказал Лэнскомб? Монашка, которая появилась в доме в день смерти Ричарда Эбернети. Монашка с усиками. Монашки в «Стэнсфилд-Грейндж» и в Личетт-Сент-Мэри… Не слишком ли много монашек? Розамунда, роскошно выглядящая на сцене в костюме монашки. Розамунда говорит о том, что он детектив, и все дружно смотрят на нее. Наверное, так же они смотрели на Кору в тот день, когда она сказала: «Но ведь его же убили, нет?» Что же тогда показалось Хелен Эбернети неправильным? Хелен Эбернети оставляет прошлое позади и отправляется на Кипр… Хелен Эбернети с шумом роняет восковые цветы, когда он сказал… а что именно он сказал в тот момент? Пуаро никак не мог вспомнить.

Наконец он заснул, и ему стали сниться сны.

Ему приснился зеленый малахитовый столик, на котором, за стеклянным экраном, стояли восковые цветы. И все это было покрыто толстым слоем красной краски. Краски цвета крови. Пуаро чувствовал запах этой краски, а Тимоти стонал рядом с ним и говорил: «Я умираю… умираю… это конец». И Мод, которая стояла, высокая и суровая, около него, держа в руках большой нож, как эхо повторяла: «Да, это конец». Конец – гроб со свечами и монахиней, склонившейся в молитве. Если только он сможет рассмотреть лицо монахини, то поймет…

Эркюль Пуаро неожиданно проснулся – он все понял! Да, это действительно был конец. Хотя перед ним еще лежал долгий путь. Он еще раз оценил кусочки мозаики: мистер Энтвисл, запах краски, дом Тимоти и что-то, что должно там быть. Восковые цветы… Хелен… разбитое стекло…

III

Хелен Эбернети не сразу отправилась в постель. Какое-то время она размышляла, глядя невидящими глазами на свое отражение в зеркале.

Ее заставили принять Эркюля Пуаро в доме. Сама она этого не хотела. Но мистер Энтвисл повернул дело так, что отказаться ей было очень сложно. А теперь всем все стало известно. И теперь уже Ричард Эбернети не сможет спокойно лежать в своей могиле. А все началось с тех глупых слов Коры… В тот день, после похорон. «Как они все тогда выглядели? – спросила себя Хелен. – Какими их увидела Кора? Как выглядела я сама?»

Что там говорил Джордж? Насчет того, кто как себя видит…

По этому поводу есть даже цитата: «Видеть себя такими, какими видят нас люди…»[75] Какими нас видят другие.

Глаза, которые, ничего не видя, смотрели в зеркало, неожиданно приобрели осмысленное выражение. Хелен видела себя – и в то же время не себя – не так, как ее видели другие. Не так, как Кора видела ее в тот день.

Ее правая – нет, ее левая бровь была приподнята чуть больше, чем правая. Рот – ну, изгибы рта были симметричными. Если б она могла встретить саму себя, то не увидела бы большой разницы со своим отражением в зеркале. Не то было с Корой.

Кора – теперь миссис Эбернети видела ее совершенно четко. Кора в день похорон с головой, склоненной к плечу, задающая свой вопрос и смотрящая на нее.

Неожиданно Хелен закрыла лицо руками. «В этом нет никакого смысла… – сказала она себе. – В этом не может быть никакого смысла».

IV

Прекрасный сон мисс Энтвисл, в котором она играла в пикет с королевой Мэри[76], был прерван телефонным звонком.

Она решила не обращать на него внимания, но телефон не замолкал. Еще не полностью проснувшись, пожилая дама подняла голову и посмотрела на часы, стоявшие у изголовья кровати. Без пяти семь – кто, ради всех святых, может звонить в такое время? Наверное, ошиблись номером.

Надоедливые переливы звонка продолжались. Мисс Энтвисл вздохнула, накинула халат и прошла в гостиную.

– Кенсингтон шесть-семь-пять-четыре-восемь-девять, – резко произнесла она, сняв трубку.

– С вами говорит миссис Эбернети, – ответил ей женский голос. – Миссис Лео Эбернети. Могу я переговорить с мистером Энтвислом?

– А, миссис Эбернети! Доброго вам утра. – «Доброе утро» прозвучало совсем не по-доброму. – Это говорит мисс Энтвисл. Боюсь, что мой брат еще спит. Я и сама спала.

– Мне очень жаль, – была вынуждена извиниться Хелен. – Но мне крайне важно немедленно переговорить с вашим братом.

– А отложить это до утра никак нельзя?

– Боюсь, что нет.

– Тогда подождите. – Мисс Энтвисл была крайне раздражена, когда вошла в спальню брата и с чувством сказала: – Это опять твои Эбернети!

– Что? Эбернети? – переспросил тот.

– Миссис Лео. Звонит, когда еще нет и семи. Подумать только!

– Ты говоришь, это миссис Лео? Боже! Это просто невероятно! Где мой халат? Спасибо большое.

Уже через секунду адвокат произнес в трубку:

– Энтвисл у телефона. Это вы, Хелен?

– Да. Мне очень неудобно, что пришлось вытащить вас из постели в такое время. Но однажды вы мне сами сказали, чтобы я немедленно связалась с вами, как только вспомню, что было «не так» в день похорон, когда Кора потрясла нас всех, предположив, что Ричарда убили.

– А, так вы вспомнили?

– Да, но в этом нет никакого смысла, – сказала миссис Эбернети озадаченным голосом.

– А вот это уж позвольте мне решать самому. Это как-то связано с одним из присутствовавших?

– Да.

– Рассказывайте.

– Звучит совершенно абсурдно. – В голосе Хелен слышались извиняющиеся нотки. – Но я в этом совершенно уверена. Я поняла это, когда вчера вечером рассматривала себя в зеркало. Ой…

Вслед за негромким вскриком раздался глухой звук, происхождение которого мистер Энтвисл никак не мог определить на расстоянии…

– Алло, алло, – произнес он несколько раз в трубку. – Хелен, куда вы пропали? Отвечайте, Хелен!

Глава 21

I

И только где-то через час мистер Энтвисл, после череды разговоров со всякими начальниками и супервайзерами, смог наконец услышать голос Эркюля Пуаро.

– Слава тебе господи! – произнес адвокат со вполне понятным раздражением. – Телефонистка никак не могла прозвониться на этот номер.

– Это не удивительно. Трубка была снята с аппарата, – объяснил сыщик.

Энтвисл услышал в его голосе печальные нотки.

– Что-то случилось? – резко спросил он.

– Да. Горничная нашла миссис Лео Эбернети минут двадцать назад. Она лежала возле телефона в кабинете. Женщина была без сознания. У нее очень сильное сотрясение мозга.

– Вы хотите сказать, что ее ударили по голове?

– Так мне кажется. Конечно, нельзя полностью исключить вероятность того, что она споткнулась и ударилась головой о мраморный дверной упор, но я так не думаю, и доктор со мной согласен.

– В то время она звонила мне. Я еще удивился, что нас так резко разъединили.

– Так она звонила вам? И что же она сказала?

– Какое-то время назад Хелен рассказала мне, что в тот день, когда Кора Ланскене предположила возможность убийства ее брата, ей показалось, что в комнате что-то было «не так», или как-то странно – она сама не могла точно это определить. К сожалению, Хелен совершенно не помнила, почему у нее появилось такое впечатление.

– А теперь она неожиданно вспомнила?

– Да.

– И позвонила вам, чтобы рассказать?

– Да.

– Eh bien[77].

– Никакого eh bien в этом нет! – раздраженно заметил мистер Энтвисл. – Она стала рассказывать, но нас прервали.

– И что она успела рассказать?

– Ничего важного.

– Прошу прощения, mon ami, но позвольте мне самому судить о том, что важно, а что нет. Что она сказала – дословно?

– Она напомнила мне, что я сам просил немедленно сообщить мне, если она вспомнит, что было «не так» в тот день. А потом сказала, что вспомнила, но что в этом нет никакого смысла. Я спросил, не касается ли это одного из присутствовавших на похоронах в тот день, и она сказала, что да, касается. Еще она сказала, что вспомнила, когда смотрелась в зеркало…

– И?..

– И всё.

– И она никак не намекнула на то, кого имела в виду?

– Я бы обязательно поставил вас в известность, если б она это сделала, – едко заметил Энтвисл.

– Прошу прощения, mon ami. Конечно, вы рассказали бы мне об этом.

– Придется подождать, пока она придет в себя, – сказал адвокат.

– Этого может не произойти очень долго, а может быть, и никогда, – печально заметил детектив.

– Что, все так плохо? – Голос Энтвисла слегка дрожал.

– Да, именно так.

– Но ведь это ужасно, Пуаро!

– Да, это ужасно. И именно поэтому мы не можем позволить себе ждать. Все говорит о том, что мы имеем дело с кем-то, кто или совершенно беспощаден, или настолько испуган, что это становится практически тем же самым.

– Но послушайте, Пуаро! А как же с Хелен? Вы уверены, что в Эндерби-холле она будет в безопасности?

– Нет, не уверен. Поэтому она и не в Эндерби-холле. Сейчас «Скорая помощь» везет ее в больницу, где за ней будут присматривать специальные сестры и где никто – ни члены семьи, ни знакомые не смогут ее увидеть.

– Вы меня успокоили, – выдохнул Энтвисл. – Она могла бы оказаться в серьезной опасности.

– Я в этом ничуть не сомневаюсь.

– Я очень высокого мнения о Хелен Эбернети, – сказал тронутый такой заботой адвокат. – И всегда был ее поклонником. Женщина выдающегося самообладания. В жизни у нее были… как бы это сказать… некоторые тайны…

– Что за тайны?

– Мне всегда так казалось.

– Отсюда и вилла на Кипре… Да, это многое объясняет.

– Я бы не хотел, чтобы вы стали думать…

– Вы не можете заставить меня не думать. А теперь – у меня есть для вас небольшое поручение. Секундочку…

Прошло несколько мгновений, и Пуаро заговорил опять:

– Должен был убедиться, что нас не подслушивают. Всё в порядке. Итак, вот что я хочу, чтобы вы для меня сделали. Вы должны приготовиться к поездке.

– К поездке? – В голосе юриста послышалась легкая тревога. – А, понимаю, понимаю… Вы хотите, чтобы я приехал в Эндерби-холл.

– Совсем нет. Здесь я все контролирую. Нет, вам не придется ехать так далеко. Это совсем недалеко от Лондона. Вам надо отправиться в Бёри-Сент-Эдмундс… ma foi[78], что за названия у этих ваших английских городов![79] – нанять там машину и проехать в Форсдайк-хаус, где расположена психиатрическая клиника. Разыщите там доктора Пенрита и выясните у него подробности о пациенте, которого недавно выписали.

– О каком пациенте? Ну, хорошо, конечно…

– Пациента зовут Грегори Бэнкс. Выясните, от какого недомогания его лечили.

– Вы хотите сказать, что Грегори Бэнкс ненормален?

– Тише! Думайте, что говорите. А теперь – я еще не завтракал, вы, я полагаю, тоже не завтракали…

– Еще нет. Я слишком торопился…

– Вот именно. Тогда предлагаю вам позавтракать и немного передохнуть. До Бёри-Сент-Эдмундс есть удобный поезд в полдень. Если у меня будут какие-то новости, то я позвоню вам до вашего отъезда.

– Берегите себя, Пуаро, – озабоченно произнес мистер Энтвисл.

– Можете не волноваться. Я совсем не хочу получить по голове мраморным упором. Можете быть уверены, что я приму все меры предосторожности. А теперь – прощайте, до встречи.

Сыщик услышал, как на другом конце провода адвокат повесил трубку, а потом раздался еще один, чуть слышный щелчок. Сыщик улыбнулся – кто-то повесил отводную трубку на телефон в холле.

Он вышел туда, но там никого не было. Эркюль на цыпочках подошел к чулану под лестницей и заглянул туда. Как раз в этот момент из сервировочной вышел Лэнскомб с подносом, на котором стояли тосты и серебряный кофейник. Старый дворецкий был несколько удивлен, когда увидел Пуаро выходящим из чулана.

– Завтрак уже накрыт в столовой, сэр, – произнес он.

Детектив стал задумчиво рассматривать старика. Тот был белым как мел и явно сильно взволнованным.

– Держитесь, – сказал сыщик, похлопав его по плечу. – Все еще будет хорошо. Вы не могли бы принести мне чашечку кофе в спальню?

– Конечно, сэр. Джанет сейчас принесет вам ее.

Лэнскомб осуждающе посмотрел в спину Пуаро, который взбирался по лестнице. Одет сыщик был в экзотический шелковый халат, украшенный узорами из квадратов и треугольников.

«Иностранцы! – с горечью подумал дворецкий. – Иностранцы в этом доме! А у миссис Лео сотрясение мозга… Не понимаю, куда мы катимся. Все изменилось после смерти мистера Ричарда».

К тому моменту, как Джанет принесла кофе, Эркюль Пуаро уже успел одеться. Служанка благосклонно приняла его сочувственные слова по поводу того шока, который она должна была испытать, обнаружив тело.

– Да, сэр. Никогда не забуду, что почувствовала, когда вошла в комнату с пылесосом и увидела лежащую миссис Лео, – рассказала Джанет. – Она лежала, и сперва мне показалось, что она мертва. Думаю, что она потеряла сознание, когда говорила по телефону, – вы только представьте, ей пришлось встать в такую рань! Никогда не подозревала, что она способна на такое.

– Да уж, такое трудно себе представить, – беззаботно заметил Пуаро. – Наверное, она поднялась самой первой?

– Не совсем так – миссис Тимоти к тому времени тоже встала. Она вообще у нас ранняя пташка – всегда ходит на прогулку до завтрака.

– Она как раз из того поколения, которое привыкло рано вставать, – кивнул сыщик. – Молодежь так рано вставать не приучена.

– Это уж точно, сэр. Все еще спали, когда я принесла им утренний чай. А ведь это было довольно поздно – пока я оправилась от шока, пока вызвала доктора, пока сама подкрепилась чашечкой чая…

Горничная вышла, и детектив задумался над ее рассказом.

Мод Эбернети уже поднялась, а молодое поколение все еще пребывало в постелях – но это, подумал Пуаро, ровным счетом ничего не значит. Любой мог услышать, как открывалась дверь комнаты Хелен, потом прокрасться за ней и подслушать – а после этого вернуться в кровать и притвориться спящим.

«Но если я прав, – размышлял сыщик, – а я, как правило, всегда бываю прав! – то не имеет смысла выяснять, кто где находился в тот момент. Прежде всего, мне необходимо найти доказательство в том месте, где, как я вычислил, оно должно находиться. А потом я произнесу свою маленькую речь, сяду и понаблюдаю, что произойдет после этого».

Как только Джанет вышла из его спальни, Пуаро залпом выпил свой кофе, надел пальто и шляпу, проворно сбежал по ступенькам лестницы и вышел из дома через боковую дверь. Быстрым шагом пройдя четверть мили до почты, он заказал междугородний разговор. И вот он опять разговаривал с мистером Энтвислом:

– Да, это опять я! Забудьте о том задании, которое я вам дал. C’etait une blague![80] Кто-то нас подслушивал. А теперь, mon vieux[81], слушайте настоящее задание. Вы, как я уже сказал, должны сесть на поезд. Но поехать не в Бёри-Сент-Эдмундс, а домой к Тимоти Эбернети.

– Но Тимоти с Мод в Эндерби-холле!

– Вот именно. В доме нет никого, кроме женщины по фамилии Джонс, которая за обещание солидного largesse[82] согласилась присмотреть за домом, пока они отсутствуют. Я хочу, чтобы вы кое-что забрали в доме.

– Мой дорогой Пуаро, но ведь я не могу опуститься до грабежа!

– Это не грабеж. Вы скажете восхитительной миссис Джонс, которая вас знает, что мистер и миссис Эбернети попросили вас взять именно этот предмет и отвезти его в Лондон. Поэтому она ничего не заподозрит.

– Что же, может быть, вы и правы, но мне это все равно не нравится. – Было видно, что адвокат сильно колеблется. – А почему вы не можете сами поехать туда и взять все, что вам надо?

– Потому что я буду незнакомцем, имеющим вид иностранца, а это значит – подозрительной личностью, которой миссис Джонс сразу же начнет чинить препятствия! А с вами она этого делать не будет.

– Не будет, это вы правильно подметили. Но что подумают Тимоти и Мод, когда узнают об этом? Я ведь знаю их уже сорок с лишним лет…

– И Ричарда Эбернети вы знали столько же! А Кору Ланскене вы знали с младенчества!

– Вы уверены, Пуаро, что это действительно необходимо? – спросил Энтвисл измученным голосом.

– Во время войны на плакатах задавали вопрос: «Вы уверены, что ваша поездка необходима?» Так вот, я говорю вам, что она необходима, и скажу даже больше – она жизненно необходима!

– И что же я должен там забрать?

Эркюль ответил, и это привело юриста в еще большее замешательство.

– Честное слово, Пуаро, я не понимаю…

– А вам это и не надо. Понимать должен я.

– И что же я должен сделать с этой чертовой штуковиной?

– Вы отвезете ее в Лондон и доставите по адресу в Элм-Парк-Гарденс. Если у вас есть карандаш, то запишите его.

Записав, мистер Энтвисл произнес все еще измученным голосом:

– Надеюсь, что вы знаете, что делаете, Пуаро.

Было видно, что адвокат сильно сомневается, однако в ответе сыщика не было и следа сомнений.

– Конечно, я знаю, что делаю. Конец уже близко.

– Если б мы только могли узнать, что собиралась сказать мне Хелен… – тяжело вздохнул Энтвисл.

– Да не надо ничего узнавать – я это уже знаю.

– Знаете? Но, мой дорогой Пуаро…

– Объяснения подождут своей очереди. Будьте уверены, вы их получите. Я знаю, что увидела Хелен Эбернети, когда посмотрелась в свое зеркало.

II

Завтрак прошел не слишком приятно. Ни Розамунда, ни Тимоти так и не появились. Остальные же говорили тихими голосами и ели меньше, чем обычно.

Джордж был первым, к кому вернулось хорошее настроение. По своему характеру он был деятельным оптимистом.

– Надеюсь, что с тетей Хелен все будет в порядке, – сказал он. – Доктора всегда сгущают краски. В конце концов, что такое сотрясение мозга? Часто от него через пару дней остаются одни воспоминания.

– Во время войны у одной моей знакомой было сотрясение мозга, – сказала мисс Гилкрист светским тоном. – На нее свалился кирпич или что-то в этом роде, когда она шла в сторону Тоттенхэм-Корт-роуд, – это было во времена бомбежек. И она вообще ничего не почувствовала. Просто продолжила свой путь, а в поезде на Ливерпуль, через двенадцать часов, потеряла сознание. Так вот, поверите вы или нет, но она совершенно не помнила, как попала на вокзал и села в поезд, просто ничегошеньки. Она просто не могла понять, как вдруг оказалась в больнице. Ей пришлось провести там около трех недель.

– Чего я никак не могу понять, – сказала Сьюзан, – так это кому Хелен могла звонить в такой жуткий час и зачем она это делала?

– Скорее всего, она заболела, – вынесла свой вердикт Мод. – Знаете, как это бывает – проснулась, плохо себя почувствовала и пошла звонить доктору. А потом у нее закружилась голова, и она сковырнулась. По-другому всего этого не объяснишь.

– Не повезло, что она разбила голову об этот мраморный упор, – заметил Майкл. – Если б она упала в сторону этого толстого ковра на полу, то ничего не случилось бы.

Дверь отворилась, и в столовую вошла нахмуренная Розамунда.

– Не могу найти эти восковые цветы, – пожаловалась она. – Я имею в виду те, что стояли на малахитовом столике в день похорон дяди Ричарда. – Она бросила подозрительный взгляд на Сьюзан: – Ты их случайно не забирала?

– Разумеется, нет! – огрызнулась миссис Бэнкс. – Послушай, Розамунда, как ты вообще можешь думать о малахитовых столиках, когда тетю Хелен увезли в больницу с сотрясением мозга?

– А почему нельзя об этом думать? Если у тебя сотрясение мозга, то ты об этом знаешь и тебя больше ничего не волнует. Тете Хелен мы уже ничем помочь не можем, а нам с Майклом завтра к ланчу надо вернуться в Лондон, потому что мы должны встретиться с Джеки Лиго по поводу назначения даты премьеры «Успеха баронета». Поэтому-то я и хочу все утрясти с этим столиком. Но мне бы хотелось еще взглянуть и на восковые цветы. Сейчас на столике стоит фарфоровая ваза – очень мило, но она не совсем подходит к этому столику по стилю. Не могу понять, куда делись цветы, – может быть, Лэнскомб знает?

Дворецкий как раз в этот момент заглянул в столовую, чтобы посмотреть, закончили ли они завтрак.

– Можете убирать, Лэнскомб, – сказал Джордж, вставая. – А что же сегодня с нашим иностранным другом?

– Ему отнесли кофе и тосты наверх, – ответил дворецкий.

– Petit dejeuner[83] для УДКБ ООН, – усмехнулся Кроссфилд.

– Лэнскомб, вы не знаете, куда могли деться восковые цветы, которые обычно стояли на малахитовом столике? – спросила Розамунда.

– Как я понимаю, миссис Лео была с ними не очень аккуратна. Она собиралась заказать новый стеклянный экран, но не уверен, что успела это сделать.

– Ну, и где же они?

– Думаю, что в чулане под лестницей, мэм. Именно туда мы обычно кладем вещи, которым необходим ремонт. Вы хотите, чтобы я поискал?..

– Нет. Я сама этим займусь. Майкл, сладкий мой, пойдем со мной. Там темно, а я не собираюсь одна ходить по темным местам после того, что случилось с тетей Хелен.

Все немедленно взглянули на актрису.

– Что ты имеешь в виду, Розамунда? – спросила Мод своим глубоким голосом.

– Как что – ведь кто-то заехал ей по голове, разве нет?

– Она неожиданно потеряла сознание и упала! – резко заметил Грегори.

Миссис Шайн рассмеялась:

– Это она сама тебе об этом рассказала? Не будь дурачком, Грег, конечно же, ей заехали по голове!

– Нельзя говорить такие вещи, Розамунда. – Голос Бэнкса все еще был напряжен.

– Глупости, – ответила Розамунда. – По-другому и быть не могло. Смотрите, все одно к одному. Детектив, который ищет улики, дядя Ричард, которого отравили, тетя Кора, которую убили топором, мисс Гилкрист, которой присылают отравленный свадебный пирог, а теперь еще и тетя Хелен, которой заехали по голове тяжелым тупым предметом. Вот увидите, это еще не конец! Одного за другим нас будут убивать, и тот, кто останется в живых, и окажется «тем самым» – я имею в виду убийцей. Но я на это не поддамся – в смысле, на то, чтобы меня убили.

– Но почему кто-то захочет убить тебя, прекрасная Розамунда? – легкомысленно спросил Джордж.

– Ну, а как же? – сказала женщина, широко открыв глаза. – Да потому, что я слишком много знаю!

– Да что ты знаешь? – Мод и Грегори произнесли эти слова почти хором. Миссис Шайн одарила их своей пустой ангельской улыбкой.

– А вы разве не хотели бы это знать? – мирно спросила она. – Пойдем со мной, Майкл.

Глава 22

I

В одиннадцать часов Эркюль Пуаро собрал всех в библиотеке. Он задумчиво окинул взглядом полукруг лиц, которые смотрели на него.

– Прошлым вечером, – начал бельгиец, – миссис Шайн сообщила вам о том, что я – частный детектив. Что касается меня, то я бы хотел сохранить свой – как это говорится? – камуфляж еще на некоторое время. Но что произошло – то произошло. В любом случае сегодня или, по крайней мере, завтра я рассказал бы вам всю правду. А теперь прошу вас внимательно выслушать то, что я расскажу вам. В своей области я человек выдающийся – возможно, даже самый выдающийся из живущих. Мои способности не имеют себе равных!

– Это все разговоры, месье Понт… нет, простите, я хотел сказать, месье Пуаро, не так ли? Вам не кажется странным, что я, например, никогда о вас не слышал? – скривившись, произнес Джордж Кроссфилд.

– Совсем не смешно, – сурово ответил Эркюль. – Это просто ужасно! Увы, в наше время образования не существует – люди сейчас не учат ничего, кроме экономики и того, как успешно пройти тест на коэффициент интеллекта! Но я продолжаю. Многие годы я дружу с мистером Энтвислом…

– Так вот кто заслал вас в наши ряды!

– Если вам так больше нравится, мистер Кроссфилд. Мистер Энтвисл был сильно расстроен смертью своего старого друга, мистера Ричарда Эбернети. Особенно его разволновали слова, которые произнесла после похорон сестра мистера Эбернети, миссис Ланскене. Слова, которые она произнесла в этой самой комнате.

– Глупые слова, которые могла сказать только Кора, – заметила Мод. – Мистер Энтвисл должен был хорошо подумать, прежде чем обращать на них внимание.

– А после этого – как бы это назвать? – совпадения мистер Энтвисл расстроился еще больше, – продолжил сыщик. – Я имею в виду смерть миссис Ланскене. Он хотел убедиться только в одном – что обе смерти действительно были простым совпадением. Другими словами, он хотел получить доказательства того, что Ричард Эбернети умер естественной смертью. Именно для этого мистер Энтвисл поручил мне провести необходимое расследование.

Пуаро на некоторое время замолчал.

– И я это расследование провел… – добавил он затем и опять сделал паузу.

Все молча ждали. Никто не произнес ни звука.

– Eh bien, думаю, что всем вам будет приятно узнать, что нет абсолютно никаких причин считать, будто смерть Ричарда Эбернети последовала от неестественных причин. Нет никаких причин считать, что это было убийство! – Сыщик улыбнулся и поднял руки в триумфальном жесте. – Хорошие новости, не так ли?

По тому, как их восприняли окружающие, новости были не такими уж хорошими. Все молча уставились на Пуаро, и в глазах всех присутствующих, за исключением одного человека, все еще светились подозрение и сомнение.

Исключение составлял только Тимоти Эбернети, который яростно кивал в знак согласия.

– Ну конечно, Ричарда никто не убивал, – в его голосе звучала злоба. – Никогда не мог понять, как подобная мысль вообще могла прийти кому-то из вас в голову! Это просто были вечные шутки Коры – и всё. Хотела всех вас напугать – у нее просто юмор такой. Должен сказать, что, хоть она и была моей родной сестрой, с головой у нее всегда было не в порядке. Бедняжка… Итак, мистер как вас там зовут, я рад, что у вас хватило ума прийти к правильному выводу, хотя если вас интересует мое мнение, то я думаю, что со стороны Энтвисла давать вам подобные поручения было абсолютной глупостью. К чему вам было совать свой нос куда не надо? А если он думает, что сдерет с нас плату за ваши услуги, то уверяю вас, что у него ничего не получится! Чертовски глупо и совершенно никому не нужно! Кто вообще такой этот Энтвисл? Если семья удовлетворена…

– Но семья не была удовлетворена, дядя Тимоти, – заметила Розамунда.

– Что ты сказала? – Эбернети уставился на актрису из-под сдвинутых в негодовании бровей.

– Мы были не удовлетворены. А потом еще этот случай с тетей Хелен сегодня утром…

– Хелен в таком возрасте, когда удар может случиться в любую минуту, – резко заметила Мод. – Ничего другого здесь нет.

– Понятно, – произнесла миссис Шайн. – Еще одно совпадение, не так ли? – Она посмотрела на Пуаро: – Не слишком ли их много, этих совпадений?

– Совпадения, – сказал детектив, – иногда случаются.

– Все это глупости, – продолжала настаивать на своем Мод. – Хелен почувствовала себя плохо, спустилась, позвонила доктору, а затем…

– Но она не звонила доктору, – сказала Розамунда. – Я у него спрашивала…

– Кому же тогда она звонила? – последовал быстрый вопрос Сьюзан.

– Не знаю, – ответила ее кузина, и на ее лице появилось раздражение. – Но надеюсь, что мне удастся это выяснить, – добавила она с надеждой в голосе.

II

Эркюль Пуаро сидел в беседке, построенной в викторианском стиле. Он достал из кармана свои большие часы и положил их на стол прямо перед собой.

На встрече сыщик объявил, что уезжает двенадцатичасовым поездом. У него еще оставалось полчаса. Полчаса на то, чтобы кто-то решился и подошел к нему. А может быть, это будет и не один человек…

Беседка была хорошо видна из всех окон дома. Наверняка кто-то скоро должен подойти. А если нет, то, значит, он ничего не понимает в человеческой природе и его главная догадка неверна.

Сыщик сидел и ждал – над его головой паук тоже ждал муху в своей паутине.

Первой появилась мисс Гилкрист. Было видно, что она возбуждена, расстроена и слегка не в себе.

– О, мистер Понтарлье… простите, я никак не могу запомнить ваше другое имя, – начала она. – Я пришла поговорить с вами, хотя мне все это очень не нравится, но мне кажется, что я должна. Я хочу сказать… после того, что случилось сегодня утром с бедняжкой миссис Лео… Сама я полностью согласна с миссис Шайн – это никакое не совпадение и никакой не удар, как это хочет представить миссис Тимоти, потому что у моего отца был удар, и все выглядело совсем по-другому, да и доктор совершенно четко определил сотрясение мозга!

Она замолчала, глубоко вздохнула и посмотрела на Пуаро умоляющими глазами.

– Так что же вы хотите мне рассказать? – спросил тот подбадривающим тоном.

– Как я сказала, мне совсем это не нравится – она всегда была очень добра ко мне. Она нашла мне место у миссис Тимоти и все такое. Она действительно была очень добра. Поэтому сейчас я ощущаю себя неблагодарным человеком. Она даже отдала мне ондатровый жакет миссис Ланскене – а он просто очарователен и сидит на мне как влитой, потому что с мехом совершенно не важно, когда вещь слегка велика. А когда я хотела вернуть ей аметистовую брошь, то она и слышать об этом не захотела…

– Вы сейчас говорите, – мягко уточнил детектив, – о миссис Бэнкс?

– Ну да, понимаете… – Мисс Гилкрист уставилась в пол и стала ломать пальцы. Затем, решившись, она подняла глаза на собеседника: – Понимаете, я подслушала!

– Вы хотите сказать, что вам случайно удалось услышать разговор…

– Нет. – Женщина отрицательно покачала головой с видом героической решимости. – Лучше я скажу вам всю правду. Кроме того, вы ведь иностранец, поэтому это не так страшно…

Эркюль Пуаро понял ее и совсем не обиделся.

– Вы хотите сказать, что для иностранцев естественно подслушивать под дверями, вскрывать чужие письма или читать письма, оставленные открытыми?

– Нет, я никогда не вскрывала чужие письма! – в шоке произнесла мисс Гилкрист. – Речь сейчас не об этом. Но в тот день – в день, когда мистер Ричард Эбернети приехал к своей сестре, – я подслушивала. Понимаете, мне было интересно, почему он вдруг появился после стольких лет отсутствия. Знаете, когда у вас почти нет личной жизни и очень мало друзей, начинаешь интересоваться… особенно когда живешь у кого-то…

– Ну, это естественно, – заметил Пуаро.

– Вот именно, я так и думала… Хотя это и совсем неправильно. Но я подслушала и услышала, что он говорил!

– Вы слышали, что мистер Эбернети сказал миссис Ланскене?

– Вот именно. Он сказал что-то вроде: «С Тимоти говорить бессмысленно. Его ничего не волнует. Он просто не будет слушать. Но я подумал, что с тобой, Кора, я вполне могу поделиться. Ведь мы трое – последние из оставшихся. И хотя ты всегда предпочитала играть под дурочку, у тебя масса здравого смысла. Так что скажи мне, что бы ты сделала на моем месте?» Я не расслышала, что ответила миссис Ланскене, но слово «полиция» я услышала очень четко, а потом мистер Эбернети повысил голос и сказал: «Этого я сделать не могу. Не тогда, когда речь идет о моей собственной племяннице». А потом мне пришлось убежать на кухню – там что-то кипело на плите, – и когда я вернулась, мистер Эбернети говорил: «Даже если я умру неестественной смертью, не хочу, чтобы приглашали полицию, если только этого можно будет избежать. Ты это понимаешь, девочка? Но не волнуйся. Теперь, когда я все знаю, я приму все меры предосторожности». А потом он стал говорить о новом завещании и о том, что Кора будет состоятельной женщиной. И еще добавил, что она была счастлива со своим мужем, а значит, он сделал в прошлом ошибку.

Мисс Гилкрист замолчала.

– Понятно, понятно… – сказал Пуаро.

– Но я никому не хотела говорить… то есть рассказывать… Думаю, что миссис Ланскене тоже не хотела бы этого. Но теперь, после того как на миссис Лео напали сегодня утром, а вы так спокойно говорите, что это просто совпадение… Нет, месье Понтарлье, это не было простое совпадение!

– Да, это не было совпадением, – улыбнулся сыщик. – Благодарю вас, мисс Гилкрист, что пришли поговорить со мной. Думаю, что вам это было просто необходимо.

III

Ему все никак не удавалось избавиться от бывшей компаньонки Коры, а это было необходимо, так как Пуаро ждал других посетителей.

Инстинкт не обманул его. Не успела мисс Гилкрист отойти, как Грегори Бэнкс, который прогуливался по лужайке, импульсивно направился в сторону беседки. Он был бледен, а на лбу у него блестели капли пота. В глазах его светилось необычное возбуждение.

– Ну наконец-то! – произнес он. – Я уже не надеялся, что эта дура когда-нибудь уйдет. Сегодня утром вы сказали все неправильно. Абсолютно все. Ричарда Эбернети убили. И сделал это я.

Эркюль Пуаро осмотрел взволнованного молодого человека с ног до головы, однако не показал, что это известие его удивило.

– Итак, вы убили его. А каким образом?

Грегори улыбнулся:

– Для меня это было совсем нетрудно. Вы должны это хорошо понимать. Я имел доступ к пятнадцати-двадцати веществам, которые легко справились бы с этим. Надо было лишь придумать, как они попадут к нему в организм. И вот здесь в конце концов мне в голову пришла великолепная идея. Вся ее прелесть была в том, что мне совсем не надо было находиться где-то рядом.

– Умно, – согласился детектив.

– Вот именно. – Бэнкс скромно опустил глаза. Было видно, что ему приятна похвала сыщика. – Да, я действительно думаю, что та идея была просто гениальна.

– А зачем вы его убили? – В голосе Пуаро звучал неподдельный интерес. – Чтобы ваша жена получила его деньги?

– Нет. Ну конечно, нет. – Грег внезапно обиделся. – Я не охотник за состояниями, и на Сьюзан я женился не ради ее денег.

– Да неужели, мистер Бэнкс?

– Это он так думал, – сказал Грегори с неожиданной злостью. – Ричард Эбернети! Он любил Сьюзан, он восхищался ею, он гордился ею, как образцовым Эбернети! Но он считал, что ее брак был мезальянсом, – думал, что я ей не подхожу! Он презирал меня! И акцент у меня был не тот, и одежду свою я носил не так… Он был сноб – вонючий сноб.

– Я так не думаю, – мягко возразил Эркюль. – Все, что я слышал о Ричарде Эбернети, говорит за то, что как раз снобом он никогда не был.

– Нет, был. Был! – Молодой человек был на грани истерики. – Он вообще не думал обо мне. Он всегда общался со мной очень вежливо, но я видел, что в глубине души он меня презирает.

– Возможно.

– А люди не имеют права безнаказанно так обращаться со мной! Я это уже проходил! Та женщина, которая приходила в нашу аптеку за лекарствами, – она была груба со мной. Знаете, что я с нею сделал?

– Знаю, – ответил Пуаро.

– Вы это знаете? – Грег был поражен.

– Да.

– Она чуть не умерла. – В голосе молодого человека послышались довольные нотки. – Это должно показать вам, что я не тот человек, с которым можно не считаться! Ричард Эбернети меня презирал, и что же с ним случилось? Он умер!

– Вполне успешное убийство. – Мрачное замечание детектива походило на поздравление. – Но зачем же вы пришли и все мне рассказали?

– Потому что вы сказали, что ваше расследование закончено! Вы сказали, что его никто не убивал! Я должен был доказать вам, что вы не так умны, как вам хотелось бы, а кроме этого… кроме…

– Да, – поинтересовался Пуаро, – что кроме?

Неожиданно Грегори упал на скамейку. Лицо его изменилось, на нем появилось выражение какого-то восторга.

– Это все было неправильно, порочно. Я должен быть наказан. Я должен вернуться… в то место, где меня накажут… чтобы загладить свою вину… Вот именно, загладить вину! Покаяние! Возмездие!

Сейчас его лицо светилось от экстаза. Несколько мгновений сыщик с любопытством наблюдал за ним.

– А как сильно вы хотите избавиться от своей жены? – спросил он наконец.

Выражение лица Бэнкса опять изменилось.

– От Сьюзан? Сьюзан удивительна и изумительна!

– Вот именно – Сьюзан изумительна. И в этом состоит вся тяжесть вашей ноши. Сьюзан бесконечно любит вас – и это тоже очень тяжело, нет?

Теперь Грег смотрел куда-то прямо перед собой.

– Почему она не хочет оставить меня в покое? – спросил он голосом испорченного ребенка и вскочил на ноги. – Вон она идет. Через лужайку. Я сейчас уйду, а вы все ей расскажите, хорошо? Скажите ей, что я пошел в полицию – сдаваться.

IV

Когла Сьюзан подошла, она практически задыхалась от быстрой ходьбы.

– Где Грег? Он же был здесь. Я его видела!

– Да, – подтвердил Пуаро, после чего немного помолчал, а потом произнес: – Он пришел ко мне, чтобы рассказать, что это он отравил Ричарда Эбернети.

– Но это абсолютная ерунда! Надеюсь, что вы ему не поверили?

– А почему я должен был ему не поверить?

– Да его и близко не было от того места, когда умер дядя Ричард!

– Может быть, и нет. А где он был, когда умерла Кора Ланскене?

– В Лондоне. Мы оба там были.

Эркюль покачал головой:

– Нет-нет. Так не пойдет. Вы, например, в тот день взяли машину, и вас не было всю вторую половину дня. Мне кажется, я знаю, где вы были. Вы ездили в Личетт-Сент-Мэри.

– Ничего подобного!

– Когда я встретил вас здесь, я сказал, мадам, что встречаю вас не впервые, – улыбнулся Пуаро. – После досудебного расследования убийства Коры вы были в гараже «Королевского герба». Вы беседовали с механиком, а рядом с вами стояла машина, в которой сидел пожилой иностранный джентльмен. Вы не обратили на него внимания, а он вас заметил.

– Не понимаю, о чем вы. Это ведь было в день расследования.

– А вы вспомните, что сказал вам тот механик. Он спросил вас, не родственница ли вы жертвы, а вы ответили, что вы ее племянница.

– Он – настоящий упырь. Все они там такие!

– После этого он сказал: не могу вспомнить, где видел вас раньше. Так где же он мог видеть вас раньше, мадам? Скорее всего, в Личетт-Сент-Мэри, ведь в его голове встреча с вами была связана с тем, что вы племянница жертвы. Он что, видел вас около ее коттеджа? Тогда в какой день? Этот вопрос, согласитесь, требовал ответа. И в результате проведенных расспросов выяснилось, что вы были там – в Личетт-Сент-Мэри – в день убийства миссис Ланскене. Вы припарковали машину у того же карьера, где оставили ее в день досудебного разбирательства. Машину видели и номер запомнили. И сейчас инспектор Мортон уже знает, кому эта машина принадлежит.

Сьюзан пристально смотрела на сыщика. Дыхание ее было учащено, но никакого беспокойства на ее лице заметно не было.

– Вы говорите глупости, месье Пуаро. Я даже забыла, для чего здесь появилась, почему хотела застать вас одного…

– Чтобы признаться в том, что убийство совершили вы, а не ваш муж?

– Разумеется, нет. Вы что, принимаете меня за идиотку? Я же уже говорила вам, что в тот день Грегори не уезжал из Лондона.

– Вы не можете этого знать наверняка, так как вас самой не было дома. Зачем вы ездили в Личетт-Сент-Мэри, миссис Бэнкс?

Женщина глубоко вздохнула:

– Ну хорошо, если это вам так важно! Меня испугало то, что Кора сказала на похоронах, – я все время об этом думала. Наконец я решила отправиться к ней на машине и выяснить, как эта идея пришла ей в голову. Грег считал все это глупостью, поэтому я ничего не стала ему говорить. Приехала я туда около трех часов дня, долго звонила и стучала в дверь, но мне никто не открыл. Поэтому я подумала, что тетя куда-то уехала. Вот и всё. Вокруг коттеджа я не обходила, иначе, наверное, заметила бы разбитое стекло. Я просто вернулась в Лондон, и у меня не было даже малейшего предчувствия, что что-то случилось.

Лицо Пуаро ничего не выражало.

– Почему ваш муж сам себя обвиняет в этом преступлении? – спросил он.

– Да потому что он… – На языке Сьюзан вертелось грубое слово, но она вовремя остановилась. Ее собеседник ухватился за это:

– Вы хотели сказать: «Потому что он придурок» и превратить все в шутку. Правда, шутка была бы не так уж далека от истины.

– С Грегом всё в порядке. Он нормален. Нормален.

– Я кое-что о нем знаю, – сказал Эркюль. – Знаю, что несколько месяцев до вашей встречи он провел в психиатрической лечебнице в Форсдайк-хаус.

– Но диагноза ему так и не поставили. Он находился там добровольно.

– Это правда. Согласен, что его нельзя назвать сумасшедшим в полном смысле этого слова. Но он, без всякого сомнения, психически очень нестабилен. У него очень развит комплекс Поликрата[84] – думаю, у него это с детства.

– Вы не понимаете, месье Пуаро. – Теперь Сьюзан говорила быстро и убежденно. – У Грега никогда не было шанса. Именно поэтому мне так нужны были деньги дяди Ричарда. А дядя Ричард был совершенно безразличен – он ничего не мог понять. Я знала, что Грег должен как-то самоутвердиться. Он должен был почувствовать, что он – личность, а не просто помощник аптекаря, мальчик на побегушках. А теперь все изменится. У него будет своя лаборатория, и он станет создавать свои собственные косметические композиции.

– Да-да. Вы готовы подарить ему целый мир, потому что любите. Любите его слишком сильно, чтобы это могло принести ему счастье или покой. Нельзя дарить людям подарки, которые они не готовы принять. Ведь в конце концов он все равно останется тем, кем быть не хочет…

– Кем же?

– Мужем Сьюзан.

– Вы очень жестоки! И говорите абсолютные глупости!

– В том, что касается Грега, вы абсолютно беспринципны. Вам нужны были деньги дяди – не для себя самой, но для вашего мужа. Насколько сильно они были нужны вам?

Миссис Бэнкс в гневе развернулась и убежала.

V

– Я подумал, – беззаботно сказал Майкл Шайн, – что подойду и еще раз попрощаюсь. – Он улыбнулся своей завораживающей улыбкой. Пуаро почувствовал на себе его очарование.

Несколько минут сыщик изучал Майкла в полном молчании. У него было впечатление, что этого человека он знает хуже всех присутствовавших в доме, потому что Шайн умел показывать только ту часть себя, которую считал выгодной в данный конкретный момент.

– Ваша жена, – заговорил Пуаро светским тоном, – женщина совершенно необычная.

Брови Майкла поползли вверх.

– Вы так думаете? Она мила, я согласен, но, к моему большому сожалению, не очень умна.

– Она просто не пытается быть умной, – согласился Пуаро. – Так или иначе, все, что надо, ей известно. А это так редко встречается в наши дни… – вздохнул он.

– Это вы о малахитовом столике? – снова улыбнулся актер.

– Возможно, – кивнул сыщик и, немного помолчав, добавил: – И о том, что на нем стояло.

– Вы имеете в виду восковые цветы?

– Именно восковые цветы.

Шайн нахмурился:

– Я вас не всегда понимаю, месье Пуаро. Однако, – он опять включил свою улыбку, – я чрезвычайно благодарен вам за то, что все эти тайны наконец закончились. Довольно неприятно – и это еще мягко сказано – жить с подозрением, что кто-то из нас убил бедного старичка Ричарда.

– Именно таким он вам показался, когда вы встретили его впервые? – спросил детектив. – Бедным старичком Ричардом?

– Конечно, он очень хорошо сохранился и все такое…

– И был совершенно нормальным человеком…

– Без сомнения.

– И даже, можно сказать, человеком проницательным?

– Думаю, что вы правы.

– Проницательно судил о людях…

Улыбка артиста не изменилась.

– Вот здесь я с вами не соглашусь, месье Пуаро. Меня он явно не одобрил.

– Наверное, он посчитал, что вы человек непостоянный? – предположил сыщик.

Майкл рассмеялся.

– Что за старомодное понятие!

– Но ведь это правда, не так ли?

– Интересно было бы знать, что вы имеете в виду?

Детектив сложил перед собой кончики пальцев.

– Знаете, мы провели некоторое расследование, – пробормотал он.

– Вы?

– Не только я.

Майкл Шайн бросил на сыщика быстрый вопрошающий взгляд. Пуаро заметил, что реагирует он очень быстро. Мужчина явно не был дураком.

– Вы хотите сказать, что мной заинтересовалась полиция? – спросил актер.

– Знаете, полиция никак не могла согласиться с тем, что убийство Коры Ланскене – это обычное преступление.

– И что же, они интересовались мной?

– Они интересуются передвижениями всех родственников миссис Ланскене в день убийства, – чопорно ответил Пуаро.

– Вот это уж совсем ни к чему. – Теперь Майкл заговорил печальным, доверительным тоном.

– Неужели?

– Больше, чем вы можете подумать! В тот день я сказал Розамунде, что у меня ланч с неким Оскаром Льюисом.

– А в действительности его не было?

– Нет. В действительности я ездил на встречу с женщиной по имени Соррел Дайнтон – довольно известной актрисой. Мы играли с ней вместе в последней постановке. Как неудобно получилось – полиция такой ситуацией, может быть, и удовлетворится, а вот Розамунда…

– Ах вот в чем дело! – Эркюль напустил на себя вид скромника. – Так у вас уже были трения по поводу этой маленькой дружбы?

– Ну да. Более того, Розамунда заставила меня пообещать ей, что я больше не буду встречаться с этой женщиной.

– Да-да, я понимаю, что это может привести… Entre nous[85], вы были с этой женщиной любовниками?

– Да, так получилось. Не могу сказать, что она мне особенно нравилась…

– Но она на вас «запала»?

– Довольно надоедливая особа. Некоторые женщины бывают очень прилипчивыми. Хотя, согласитесь, полицию это в любом случае должно удовлетворить.

– Вы так думаете?

– Трудно себе представить, что я зарубил Кору топором в то время, когда приятно проводил время с другой женщиной на расстоянии многих и многих миль от нее. У Соррел дом в Кенте.

– Понятно, понятно. И эта мисс Дайнтон даст показания под присягой?

– Думаю, это ей не очень понравится, но, поскольку речь идет об убийстве, выбора у нее, боюсь, не будет.

– Она бы дала показания, даже если б вы не были вместе с ней в тот день.

– Что вы имеете в виду? – Внезапно Майкл помрачнел, как туча.

– Женщина к вам неравнодушна. А когда женщины неравнодушны, они готовы подтвердить и правду, и неправду.

– Уж не хотите ли вы сказать, что не верите мне?

– Верю ли я вам или нет, не имеет никакого значения. Убеждать вы будете совсем не меня, а инспектора Мортона, – улыбнулся Пуаро, – который, кстати, только что вышел на террасу через боковую дверь.

Майкл Шайн резко повернулся на каблуках.

Глава 23

I

– Я узнал, что вы находитесь здесь, месье Пуаро, – сказал инспектор Мортон, когда они с сыщиком прогуливались по террасе. – Я приехал вместе с суперинтендантом Парвеллом из Мэтчфилда. Ему позвонил доктор Ларраби. Он рассказал о произошедшем с миссис Лео Эбернети, и суперинтендант приехал задать несколько вопросов. Доктору все это не очень нравится.

– А как здесь появились вы, мой друг? Ведь до вашего Беркшира отсюда очень далеко, – поинтересовался Эркюль.

– Я тоже хотел задать несколько вопросов. А все люди, которым я хотел их задать, по странному стечению обстоятельств собрались именно здесь, – ответил полицейский и, помолчав, добавил: – Признавайтесь, ваша работа?

– Да, моя.

– И как результат – миссис Лео Эбернети без сознания.

– Моей вины в этом нет. Если б она пришла ко мне… Но она этого не сделала. Вместо этого стала звонить своему адвокату в Лондон.

– И вот в тот момент, когда она раскрывала перед ним душу, – вдруг ТРАХ!

– Вы правы – ТРАХ!

– И что же она успела ему сообщить?

– Очень мало. Она дошла только до того, что смотрела на себя в зеркало.

– Ну, что же, – произнес инспектор философским тоном. – Женщины иногда это делают. – Он внимательно посмотрел на бельгийца. – Это наводит вас на какие-то мысли?

– Да. Я думаю, что знаю, что она хотела сказать.

– Лучший в мире предсказатель. Вы всегда им были. И что же это было?

– Простите, а вы ведете расследование смерти Ричарда Эбернети?

– Официально – нет. Но если оно имеет отношение к смерти миссис Ланскене…

– Несомненно, отношение оно имеет. Однако я попросил бы вас, друг мой, дать мне еще несколько часов. Тогда я буду знать, правильными ли были мои предположения. Прошу заметить – только предположения. Если это…

– Что «если это»?

– Тогда я смогу представить вам в руки неоспоримое доказательство.

– Это нам точно не помешало бы, – с чувством заметил инспектор Мортон и вопросительно посмотрел на Пуаро: – Что вы там скрываете?

– Ничего. Абсолютно ничего. Поскольку то доказательство, которое я придумал, может не существовать. Я ведь вычислил его дедуктивным методом, основываясь на обрывках разных разговоров. И я могу, – это было сказано совершенно неубедительным голосом, – ошибаться.

– Такое с вами случается довольно редко, – улыбнулся Мортон.

– Вы правы, хотя должен признаться – скорее, вынужден признаться, – что иногда это происходило.

– Что же, должен сказать, что рад это слышать! А то вечно быть правым – это, должно быть, так скучно…

– Я этого не нахожу, – заверил Пуаро инспектора, который опять рассмеялся.

– И вы хотите, чтобы я повременил со своими вопросами?

– Нет-нет, отнюдь! Работайте по своему плану. Полагаю, вы не планируете кого-то арестовывать?

– Для этого слишком мало улик, – покачал головой инспектор. – Ведь для ареста нужно разрешение прокурора, а до этого нам еще очень далеко… Нет, мне просто нужны заявления от некоторых лиц о том, где они находились в означенный день. С одним из них надо будет вести себя поосмотрительнее.

– Понятно. С миссис Бэнкс?

– Да уж, в проницательности вам не откажешь… Да, она была там в день убийства. Ее машина была припаркована возле карьера.

– Но никто не видел, как она ехала на этой машине?

– Нет, – покачал головой полицейский и, подумав, добавил: – Плохо, что она никому не сказала о том, что была там в тот день. Теперь ей придется дать убедительное объяснение этому.

– Давать объяснения она умеет, – сухо сказал Пуаро.

– Да. Умная молодая леди. Может быть, даже слишком умная.

– Слишком умным быть вредно. На этом попадаются все убийцы. А что-нибудь новенькое о Джордже Кроссфилде появилось?

– Ничего определенного. Совсем ничем не выдающийся тип. Тысячи таких, как он, молодых людей передвигаются по стране на поездах, автобусах или велосипедах. Люди через две-три недели затрудняются сказать с абсолютной точностью, когда они были в том или ином месте или видели того или иного человека, – вздохнул Мортон и опять ненадолго замолчал, после чего продолжил: – У нас появилась довольно любопытная информация от матери-настоятельницы одного монастыря – уже забыл, как он называется. Две ее монахини собирали пожертвования. Создается впечатление, что они заходили в коттедж миссис Ланскене накануне того дня, когда та была убита, но на их звонки и стук никто не откликнулся. Это совершенно естественно – хозяйка уехала на север, на похороны Эбернети, а Гилкрист, получив свободный день, отправилась на экскурсию в Борнмут. Все дело в том, что монахини говорят, что в доме кто-то был. Они якобы слышали вздохи и стоны. Я предположил, что это было на день позже, – но мать-настоятельница утверждает, что такого не могло быть. У них, видите ли, строгий учет. Могло ли случиться так, что кто-то искал что-то в коттедже, воспользовавшись отсутствием обеих женщин? И, может быть, этот кто-то, не найдя того, что искал, вернулся на следующий день? Вздохи, не говоря уже о стонах, мало о чем говорят мне. Даже монахини могут поддаться влиянию внешних факторов, а уж в доме, в котором было совершено убийство, обязательно должны звучать стоны. Вопрос в том, был ли в коттедже кто-то, кто там быть не должен? А если да, то кто это был? Все семейка Эбернети собралась на похоронах.

– А эти монахини, которые собирали деньги в том районе, – задал Пуаро, казалось бы, совсем неуместный вопрос, – они не пробовали вернуться в другой день?

– Они действительно появились позже, где-то через неделю. Насколько я понимаю, как раз в день досудебного разбирательства.

– Ну что же, – сказал Эркюль, – все совпадает. Все очень хорошо совпадает.

– А почему такой интерес к монахиням? – спросил Мортон.

– Их постоянно мне подсовывают, хочу я этого или нет. Вы ведь заметили, инспектор, что они появились именно в тот день, когда в коттедже оказался кусок отравленного свадебного торта.

– Но вы ведь не думаете… Это абсолютно абсурдно…

– У меня не бывает абсурдых идей, – жестко ответил сыщик. – А сейчас, mon cher, я оставляю вас с вашими вопросами, касающимися нападения на миссис Эбернети. А сам отправляюсь на поиски племянницы недавно почившего Ричарда Эбернети.

– Поосторожнее с тем, что будете говорить миссис Бэнкс.

– А я вовсе не ее имею в виду. Я говорю о второй племяннице Ричарда Эбернети.

II

Пуаро нашел Розамунду сидящей на лавочке и наблюдающей за тонким ручейком, который затем превращался в небольшой водопад, превращавшийся, в свою очередь, в ручеек среди корней рододендронов.

– Надеюсь, что я не помешаю Офелии, – произнес сыщик, усаживаясь рядом с актрисой. – Вы, возможно, учите роль?

– Я никогда не играла в шекспировских пьесах, – ответила миссис Шайн. – Разве что в студии. Джессику в «Венецианском купце». Жуткая роль.

– Но не без пафоса. «Я никогда не испытываю радости, когда слышу приятную музыку…» Какую же ношу она должна была нести, бедная Джессика, дочь ненавидимого и презираемого еврея! Какие сомнения она должна была испытывать, когда брала дукаты отца, чтобы бежать с любовником… Джессика с золотом – это одно, а Джессика без золота – совсем другое.

Розамунда повернулась и посмотрела на Эркюля.

– А я думала, что вы уже уехали, – сказала она обвиняющим голосом и опустила глаза на свои ручные часики. – Сейчас уже больше двенадцати.

– Я пропустил свой поезд, – объяснил Пуаро.

– Зачем?

– Вы что, думаете, что я пропустил его по какой-то причине?

– Думаю, что да. Вы ведь человек аккуратный, не правда ли? И если б вы хотели успеть на поезд, то успели бы на него.

– Ваша логика изумительна. Кстати, мадам, я сидел вон в той маленькой беседке в надежде, что вы нанесете мне визит.

Розамунда уставилась на него:

– А почему я должна была это сделать? Вы же вроде уже попрощались со всеми в библиотеке.

– Вы правы. И что же, нет ничего такого, что вы хотели бы сказать мне?

– Нет, – женщина покачала головой. – Мне надо очень многое обдумать. Важные вещи.

– Понимаю.

– Обычно я не очень часто думаю, – пояснила актриса. – Мне кажется, что это просто потеря времени. Но сейчас это важно. Мне кажется, что человек должен планировать свою жизнь такой, какой хочет ее видеть.

– Вы занимаетесь этим планированием?

– В общем – да. Мне надо принять решение по одному вопросу.

– По вопросу вашего мужа?

– В какой-то степени.

Пуаро подождал с минуту, а потом сказал:

– Только что приехал инспектор Мортон… – Сыщик подождал, не задаст ли Розамунда какой-нибудь вопрос, и продолжил: – Он офицер полиции, который занимается расследованием убийства миссис Ланскене. А сюда он приехал, чтобы вы рассказали всё о том, что делали в день ее убийства.

– Понятно. Алиби, – весело проговорила миссис Шайн. На ее красивом лице появилось озорное выражение. – Майкл точно попался, – сказала она. – Он думает, что я не знаю, что в тот день он был с той женщиной.

– А откуда вы это знаете?

– Это было понятно по тому, как он сказал мне о ланче с Оскаром. Знаете, так восхитительно небрежно, а его нос слегка подергивался, как бывает всегда, когда он врет.

– Я благодарю Бога, мадам, что не являюсь вашим мужем!

– Ну, а потом, естественно, я проверила, позвонив Оскару, – продолжила Розамунда. – Мужчины всегда так глупо врут!

– Боюсь, что он не очень верный муж? – осмелился вставить сыщик.

– Вы правы, – не стала спорить его собеседница.

– А вам все равно?

– Знаете, в каком-то смысле это меня развлекает, – ответила актриса. – Я имею в виду, что весело иметь мужа, которого все женщины хотят у тебя увести. Я бы не выдержала, если б моего супруга никто не хотел, как, например, у бедняжки Сьюзан. Правда, Грег – такое ничтожество!

Детектив внимательно изучал ее.

– А если предположить, что кому-то из женщин удастся – я имею в виду удастся увести вашего мужа? – поинтересовался он.

– Не удастся, – сказала Розамунда и добавила: – Только не сейчас.

– Вы имеете в виду…

– Я имею в виду, только не сейчас, когда у меня появились деньги дяди Ричарда. Естественно, Майкл реагирует на этих сучек. Эта Соррел Дайнтон почти смогла увести его – хотела сохранить только для себя, но для Майкла всегда большую роль играла внешняя сторона происходящего. А теперь он может устраивать дорогие ланчи и выпендриваться, как ему заблагорассудится. Может попробовать себя в роли продюсера, а не только актера. Он, знаете ли, очень амбициозен и действительно талантлив. Совсем не то, что я. Я обожаю играть на сцене, но как актриса я ноль без палочки, хотя и очень красива. Нет, я больше не беспокоюсь о Майкле. Потому что это мои деньги, понимаете?

Молодая женщина спокойно встретилась с Пуаро глазами. Сыщик подумал, как это странно, что обе племянницы Ричарда Эбернети умудрились без памяти влюбиться в мужчин, которые не могли ответить им тем же. Хотя Розамунда была очень красива, а Сьюзан – привлекательна и сексуальна. Последняя изо всех сил хваталась за иллюзию, что Грег ее любит, – это было ей необходимо. У Розамунды же не было никаких иллюзий, но она хорошо знала, чего хочет.

– Однако все дело в том, – сказала между тем миссис Шайн, – что сейчас я должна принять серьезное решение о своем будущем. Майкл об этом пока не знает. – На ее лице появилась улыбка. – Он узнал, что в тот день я не занималась шопингом, и жутко приревновал меня к Риджентс-парку.

– А при чем здесь Риджентс-парк? – Теперь детектив выглядел удивленным.

– Понимаете, с Харли-стрит я отправилась именно туда. Просто чтобы погулять и подумать. Ну, а Майкл, естественно, решил, что если я вообще была там, то обязательно с каким-то мужчиной. И это ему совсем не понравилось, – добавила женщина с блаженной улыбкой.

– Но почему бы вам действительно не пойти в Риджентс-парк? – спросил Пуаро.

– Вы имеете в виду – погулять?

– Ну да. Вы разве этого никогда не делали?

– Никогда. А зачем мне это? Что там, в этом Риджентс-парке, такого необычного?

– Для вас, наверное, ничего, – ответил сыщик, посмотрев на актрису, а потом добавил: – Думаю, мадам, что вы должны отдать зеленый малахитовый столик вашей кузине Сьюзан.

– С какой стати? Он мне самой нужен. – Глаза Розамунды широко распахнулись.

– Я знаю, знаю. Но у вас останется ваш муж, а Сьюзан своего потеряет.

– Потеряет? Вы хотите сказать, что Грег от нее уйдет? Никогда бы не подумала! Он ведь настоящее ничтожество.

– Мужей теряют не только из-за их неверности, мадам.

– Но вы же не хотите сказать… – Женщина уставилась на Пуаро. – Вы же не хотите сказать, что Грег отравил дядю Ричарда, убил тетю Кору и заехал тете Хелен по голове? Это просто смешно! Даже я это понимаю.

– Тогда кто же это сделал?

– Конечно же, Джордж. Плохой парень – это именно он. Знаете, он замешан в каких-то делах с валютой – я слышала об этом от своих друзей, которые бывают в Монте-Карло. Мне кажется, что дядя Ричард каким-то образом узнал об этом и хотел вообще лишить его наследства. Я всегда знала, что это Джордж, – закончила Розамунда с самодовольным видом.

Глава 24

I

Телеграмма пришла в тот же вечер, около шести часов.

Как и было указано, она была доставлена курьером, а не зачитана по телефону, и Эркюль Пуаро, в течение какого-то времени никуда не отходивший от входной двери, получил ее из рук Лэнскомба, который, в свою очередь, взял ее из рук мальчишки-посыльного.

Сыщик разорвал телеграмму без своей обычной аккуратности. Она состояла всего из трех слов и подписи.

Увидев их, Пуаро с облегчением вздохнул и, достав из кармана фунтовую банкноту, протянул ее пораженному мальчишке.

– Существуют моменты, – пояснил детектив Лэнскомбу, – когда про экономию надо забыть.

– Вполне возможно, сэр, – вежливо согласился с ним дворецкий.

– А где инспектор Мортон? – спросил Пуаро.

– Один из джентльменов из полиции, – произнес Лэнскомб с неудовольствием, всем своим видом показывая, что запомнить имена полицейских было выше его сил, – уехал. Второй, я полагаю, в кабинете.

– Великолепно, – сказал Эркюль, – я немедленно пройду к нему. – Он еще раз похлопал старика дворецкого по плечу и произнес: – Крепитесь! Мы почти приехали!

Лэнскомб имел слегка удивленный вид, так как думал он сейчас больше об отъезде, чем о приезде.

– Так вы не собираетесь, сэр, отправиться поездом в девять тридцать?

– Не теряйте надежды, – услышал он ответ Пуаро.

Сыщик направился к выходу из комнаты, но неожиданно снова повернулся к дворецкому:

– Скажите, а вы помните первые слова, которые вам сказала миссис Ланскене, когда приехала на похороны своего дяди?

– Очень хорошо помню, сэр, – ответил слуга, и его лицо просветлело. – Мисс Кора… прошу прощения, миссис Ланскене – я до сих пор думаю о ней как о мисс Коре…

– Ну, это вполне естественно…

– Мисс Кора сказала мне: «Привет, Лэнскомб. Давно ты уже не приносил нам меренги в наши вигвамы». У каждого из детей в то время был собственный вигвам – они стояли вдоль стены парка. Летом, когда у нас бывали званые вечера, я обычно относил молодым леди и джентльменам – самым молодым, как вы понимаете, сэр, – меренги. Мисс Кора всегда любила поесть, сэр.

– Да, – кивнул детектив. – Все именно так, как я и предполагал. Очень типично.

Затем он прошел в кабинет, в котором находился инспектор Мортон, и молча протянул ему телеграмму.

– Я ни слова не понимаю, – сказал тот, прочитав ее.

– Наступило время все вам рассказать.

– Вы говорите это, как молодая леди в мелодраме из викторианских времен, – сказал инспектор, поморщившись. – Но мне бы хотелось, чтобы вы уже поделились своими выводами. Я так больше не могу. Этот Бэнкс продолжает настаивать, что это он отравил Ричарда Эбернети, и бахвалится тем, что нам это никогда не установить. Никак не могу понять, почему после того, как совершается убийство, обязательно появляются идиоты, которые на каждом углу кричат, что именно они его совершили? Чего они ожидают от такого признания? Никогда не мог их понять!

– В данном конкретном случае он, скорее всего, ждет защиту от того, что в жизни за все приходится отвечать самому, – иными словами, Форсдайкскую клинику.

– Скорее уж речь идет о Брэдморе[86].

– Думаю, что ему и это подойдет.

– А он действительно сделал это, Пуаро? А тут еще эта Гилкрист со своей историей, которую вы уже наверняка слышали… Она говорит о том, что Эбернети говорил ей о возможном участии во всем этом своей племянницы! Если это сделал муж племянницы, то она замешана в этом на все сто. Знаете, я не могу представить себе эту девушку, совершающую серию преступлений, но, мне кажется, она пойдет на все, чтобы прикрыть своего благоверного.

– Я расскажу вам…

– Да-да, прошу вас, расскажите мне все. И, ради всего святого, поторопитесь!

II

На этот раз Пуаро собрал свою аудиторию в большой гостиной.

У всех пришедших туда на лицах была написана скорее заинтересованность, чем какая-то напряженность. Настоящая угроза материализовалась в виде инспектора Мортона и суперинтенданта Парвела. По сравнению с полицией, которая проводила настоящее расследование, задавала вопросы и снимала показания, Эркюль Пуаро, частный детектив, превратился в нечто напоминающее скорее неудачную шутку.

Тимоти был недалек от того, чтобы выразить всеобщее мнение, когда хорошо слышным sotto voce[87] сказал своей жене:

– Чертов шарлатан! Энтвисл, по-моему, окончательно свихнулся, скажу я тебе!

Все говорило за то, что Пуаро придется сильно постараться, чтобы произвести на присутствующих должное впечатление.

Начал сыщик в несколько напыщенной манере:

– Уже во второй раз я сообщаю вам о своем отъезде! Утром я собирался успеть на двенадцатичасовой поезд. Теперь же я говорю, что уеду поездом в девять тридцать, то есть сразу же после обеда. Я уезжаю, потому что здесь мне нечего больше делать.

– А я это мог сказать уже давно, – продолжил комментировать Тимоти. – Здесь ему всегда нечего было делать. Не устаю удивляться наглости этих ребят.

– Изначально я приехал сюда, чтобы разгадать загадку, – продолжал Пуаро. – Теперь она наконец разгадана. Позвольте мне сначала напомнить вам о тех фактах, которые рассказал мне наш несравненный мистер Энтвисл. Прежде всего – неожиданная смерть Ричарда Эбернети. Сразу же после его похорон его сестра миссис Ланскене неожиданно говорит: «Но ведь его же убили, нет?» После этого ее тоже убивают. Вопрос в том, являются ли эти три события простым совпадением? Давайте посмотрим, что случается дальше. Мисс Гилкрист, компаньонка убитой, попадает в больницу после того, как съедает кусок свадебного торта, в котором содержится мышьяк. Таким образом, это еще одно звено в цепи совпадений. И в то же время, как я уже говорил вам утром, во время своего расследования я не обнаружил ничего – повторяю, ничего, – что могло бы подтвердить тот факт, что мистер Эбернети был отравлен. Правда, должен признаться: нет никаких улик, которые утверждали бы, что этого не могло произойти. Однако с течением времени все становится понятнее. Кора Ланскене, без сомнения, задала свой сенсационный вопрос на похоронах. С этим все согласны. Не вызывает сомнения и тот факт, что на следующий день миссис Ланскене была убита с помощью топора. А теперь давайте рассмотрим четвертое происшествие. Местный развозчик почты в Личетт-Сент-Мэри почти уверен – хотя и не готов в этом присягнуть, – что он не привозил ту посылку с отравленным тортом. А если это так, то посылку доставил какой-то посыльный, и хотя мы не можем полностью исключить некое «неизвестное лицо», нам надо обратить особое внимание на людей, которые в тот день находились в коттедже и могли положить посылку туда, где ее позже обнаружили. Этими людьми были, естественно, сама мисс Гилкрист, Сьюзан Бэнкс, которая в тот день приехала на досудебное разбирательство, и мистер Энтвисл. Да-да, мы не можем полностью исключить мистера Энтвисла – не надо забывать, что он тоже слышал, как Кора произнесла свои знаменитые слова! Кроме них, там были еще два человека: пожилой джентльмен, который представился мистером Гатри, художественным критиком, и монахиня или две монахини, которые собирали в тот день милостыню.

Я решил, что начну с того, что соглашусь с утверждением водителя почтового фургона. Именно поэтому надо было очень тщательно отработать эту небольшую группу подозреваемых лиц. Мисс Гилкрист ничего не получала от смерти Ричарда Эбернети и совсем мало от смерти Коры Ланскене – более того, из-за смерти последней она лишалась работы, а вероятность найти новую была очень мала. Кроме того, мисс Гилкрист сама оказалась в больнице с отравлением мышьяком. Для Сьюзан Бэнкс смерть Ричарда Эбернети была выгодна – так же, как, пусть и в меньшей степени, смерть миссис Ланскене, – хотя основным ее мотивом в этом случае было бы обеспечение своей безопасности. У нее были причины подозревать, что мисс Гилкрист подслушала разговор между Эбернети и его сестрой, в котором Ричард упомянул ее имя, и поэтому она решила, что мисс Гилкрист должна быть уничтожена. Не забывайте о том, что сама она отказалась попробовать торт и пыталась отложить вызов доктора к мисс Гилкрист на утро. Мистеру Энтвислу ни одна из смертей ничего не давала – но он в значительной степени контролировал дела мистера Эбернети и его траст, поэтому у него могли быть свои причины не желать Ричарду долгих лет жизни. Но, скажете вы, зачем же в этом случае мистер Энтвисл обратился ко мне? На это у меня был готов ответ – не впервые убийца проявляет такую самоуверенность. А теперь мы подходим к двум, как я их назвал, аутсайдерам. Мистер Гатри и монахиня. Если мистер Гатри действительно тот, за кого он себя выдает, то это снимает с него все подозрения. То же можно сказать и о монашке, если она действительно монашка. Главный вопрос – являются эти люди теми, кем они себя назвали, или нет? И здесь я могу сказать, что у нас вырисовывается интересный – я бы назвал это мотив – монахини, который сквозной линией проходит через все расследование. Монахиня появляется у двери дома мистера Тимоти Эбернети, и мисс Гилкрист уверена, что это та же монахиня, которую она видела в Личетт-Сент-Мэри. Монахиня или монахини появились в этом доме накануне смерти мистера Эбернети…

– Ставлю три к одному, что это монахиня, – пробормотал Джордж Кроссфилд.

– То есть теперь, – продолжил Пуаро, – у нас появились некоторые части нашей головоломки: смерть мистера Эбернети, смерть Коры Ланскене, отравленный свадебный торт, мотив монахини. Хочу добавить к этому еще несколько фактов, которые привлекли мое внимание: посещение художественного критика, запах масляной краски, этюд залива Полфлексан, больше напоминающий разрисованную открытку, и, наконец, букет восковых цветов, которые стояли на малахитовом столике на том месте, где сейчас стоит фарфоровая ваза. Именно анализ этих вещей привел меня к истине, и сейчас я поделюсь ею с вами. Первую ее часть я рассказал вам сегодня утром. Ричард Эбернети действительно умер внезапно, но никаких причин, кроме слов его сестры Коры, сказанных на похоронах, считать, что он был отравлен, нет. То есть вся интрига о его якобы отравлении покоится только на этих словах. Услышав их, все вы поверили, что убийство действительно произошло. И поверили вы в это не из-за самих слов, а из-за характера Коры Ланскене. Потому что Кора была знаменита тем, что говорила чистую правду в самые неподходящие моменты. Таким образом, дело о смерти Ричарда было связано не только с тем, что было сказано, но и с тем, кто это сказал. А теперь я перехожу к вопросу, который неожиданно задал сам себе: а как хорошо все вы знали Кору Ланскене? Совсем не знали — вот правильный ответ, – продолжил сыщик. – Молодое поколение ее никогда не видело, а если и видело, то в глубоком младенчестве. В тот день в доме присутствовали только три человека, которые когда-то знали Кору. Лэнскомб, дворецкий, который слишком стар и почти слеп, миссис Тимоти Эбернети, которая видела ее несколько раз во время своей собственной свадьбы, и миссис Лео Эбернети, которая знала ее довольно хорошо, но не видела вот уже много лет.

– Что вы имеете в виду? – резко спросила Сьюзан, увидев, что Пуаро замолчал.

– Поэтому я сказал себе: а что, если предположить, что в тот день на похороны приехала вовсе не Кора Ланскене?

– Вы что, хотите сказать, что тетя Кора в действительности не была тетей Корой? – с сомнением спросила миссис Бэнкс. – Тогда это значит, что убили не тетю Кору, а кого-то еще?

– Нет-нет! Убили именно Кору Ланскене. Но на похоронах своего брата, накануне убийства, была не она. Женщина, которая тогда появилась на похоронах, имела только одну цель – получить максимум, если можно так сказать, от внезапной смерти Ричарда Эбернети. А кроме того, заложить в головы его родственников мысль о том, что он был убит. Что ей и удалось полностью!

– Глупости! Зачем? В чем смысл всего этого? – возмущенно произнесла Мод.

– Зачем? Затем, чтобы отвлечь внимание от другого убийства. От убийства самой Коры Ланскене. Потому что, если Кора говорит, что Ричарда Эбернети убили, а на следующий день убивают ее саму, то волей-неволей между этими смертями возникают причинно-следственные связи. А вот если Кору убивают и грабят ее коттедж, и это ограбление не убеждает полицию, то где полиция будет искать в первую очередь? Рядом с домом, не так ли? И подозрение падет на женщину, которая этот дом с ней делила.

Мисс Гилкрист запротестовала почти бодрым тоном:

– Но, право, мистер Понтарлье, не хотите же вы сказать, что я убила из-за аметистовой броши и нескольких этюдов, которые ничего не стоят?

– Не хочу, – ответил Пуаро. – Ставка была несколько выше. Там имелся один этюд, мисс Гилкрист, изображавший Полфлексанский залив, и был он, по меткому замечанию миссис Бэнкс, всего лишь раскрашенной копией почтовой открытки, на которой фигурировал старый, уничтоженный во время войны пирс. А миссис Ланскене всегда рисовала только с натуры. Я помню, что мистер Энтвисл упоминал о запахе масляных красок, когда он впервые появился в коттедже. Вы же можете писать красками, мисс Гилкрист, не так ли? Ведь ваш отец был художником, и вы немало знаете о живописи. Давайте представим себе, что Коре удалось приобрести на распродаже действительно ценную картину. Предположим, что она этого не заметила. Вы знали, что в ближайшее время к ней должен приехать ее старый друг, хорошо известный художественный критик. Потом внезапно умирает ее брат – и вам в голову приходит план. Вам не составило труда подсыпать в ее утренний чай достаточно снотворного, чтобы она отключилась на весь день похорон, пока вы будете играть ее роль здесь, в поместье. По рассказам Коры, вы хорошо знали Эндерби-холл. Она ведь очень много говорила, как обычно говорят пожилые люди, о своей молодости. Для вас было легко начать разговор с Лэнскомбом с упоминания меренг и вигвамов – это полностью убедило его в вашей идентичности. В тот день вы удачно использовали свое знание Эндерби-холла, постоянно что-то «вспоминая» и делясь своими воспоминаниями с другими. Никто не заподозрил, что вы не Кора. На вас была ее одежда, хотя вам и пришлось подложить под нее кое-что для создания необходимого объема. У Коры была накладная челка, и вы взяли ее себе. Никто не видел Кору уже двадцать лет – а за двадцать лет люди могут так сильно измениться, что очень часто можно слышать слова: «Я бы ни за что ее не узнал!» Правда, запоминаются манеры, а у Коры они были очень специфические, однако их вы тщательно отработали перед зеркалом. И, как ни странно, именно здесь вы совершили свою первую ошибку. Вы забыли, что изображение в зеркале перевернуто. Когда вы видели в зеркале свое воспроизведение птичьего наклона головы Коры, вы не понимали, что все должно быть наоборот. Вы видели, что голова Коры наклоняется вправо, но совсем забыли, что для того, чтобы получить такой эффект в жизни, в зеркале вы должны наклонять голову влево. Именно это насторожило и озадачило миссис Лео Эбернети в тот момент, когда вы произносили свои инсинуации. Ей показалось, что что-то «не так». Сам я понял, что происходит с окружающими, когда Розамунда Шайн не так давно сделала свое неожиданное заявление. Все неизбежно смотрят на говорящего. Поэтому, когда миссис Лео почувствовала, что что-то «не так», это могло значить только одно – «не так» что-то было с Корой Ланскене. Прошлым вечером, после всех этих разговоров о зеркалах и о том, кто как себя видит, миссис Лео стала экспериментировать перед зеркалом. Ее собственное лицо достаточно симметрично. Наверное, она вспомнила о Коре, о том, как та наклоняла голову вправо, и попробовала это воспроизвести. Однако когда она увидела свое изображение в зеркале, то поняла, что с ним что-то «не так». И здесь ее как молнией поразило – она поняла, что было «не так» в день похорон. А произошло следующее: или Кора стала наклонять голову в другую сторону – что было крайне маловероятно, – или Кора не была Корой. Ни то ни другое, с точки зрения миссис Лео, не имело смысла. Но она решила немедленно рассказать о своем открытии мистеру Энтвислу. Кто-то, кто привык рано вставать, прокрался за ней и, боясь, что она все выдаст, ударил ее тяжелым дверным упором.

Помолчав немного, Пуаро добавил:

– Могу сообщить вам, мисс Гилкрист, что сотрясение мозга у миссис Лео Эбернети не такое уж серьезное, поэтому очень скоро она сможет сама рассказать нам эту историю.

– Я никогда ничего подобного не делала, – сказала мисс Гилкрист. – Весь ваш рассказ – ложь от начала и до конца.

– В тот день это были вы, – внезапно произнес Майкл Шайн, внимательно изучая лицо бывшей компаньонки Коры. – Я должен был догадаться раньше – что-то неуловимо знакомое было в вашем лице, и я чувствовал, что где-то вас уже видел, но люди обычно редко приглядываются к…

– Да, люди не приглядываются к лицам компаньонок! – сказала мисс Гилкрист дрожащим голосом. – Ведь это же простые рабочие лошадки! Почти слуги! Продолжайте, месье Пуаро. Продолжайте ваш идиотский рассказ!

– Предположение об убийстве, высказанное после похорон, было, естественно, только первым шагом, – снова заговорил сыщик. – В запасе у вас имелось еще много трюков. Вы были готовы в любой момент признаться в том, что подслушали разговор между Ричардом и его сестрой. Без сомнения, в этом разговоре он сказал Коре, что ему недолго осталось жить, – этим объясняется короткая фраза в письме, которое он написал ей после возвращения домой. «Монахиня» тоже была одним из ваших трюков. Монахиня – или, скорее, монахини, – которые собирали милостыню в день досудебного разбирательства, навели вас на мысль о монахине, которая вас «везде преследует». Это вы использовали, когда подслушивали, что миссис Тимоти говорила своей золовке в Эндерби-холле. Это же понадобилось вам, чтобы поехать в Эндерби, чтобы там, на месте, держать руку на пульсе событий. Что же касается отравления «не до конца» мышьяком, то эта штука стара как мир, – но должен сказать, что именно она заставила инспектора Мортона вас заподозрить.

– А картина? Что же это была за картина? – спросила Розамунда.

Детектив медленно развернул телеграмму.

– Сегодня утром я попросил мистера Энтвисла отправиться в «Стэнсфилд-Грейндж» и, действуя по поручению самого мистера Эбернети, – тут Пуаро пристально посмотрел на Тимоти, – «посмотреть среди картин в комнате мисс Гилкрист и найти один из этюдов Полфлексанского залива с тем, чтобы сделать для него новую рамку». Забрав этюд, он должен был наведаться в Лондоне к мистеру Гатри, которого я предупредил телеграммой. Тот полностью убрал поспешно нарисованный набросок залива и обнажил оригинальное изображение.

Эркюль Пуаро поднял телеграмму и громко прочитал: «Несомненно, это Вермеер. Гатри».

Неожиданно мисс Гилкрист быстро заговорила, как будто ее ударило током:

– Я знала, что это Вермеер. Я это знала! А она – нет! Говорить о Рембрандте и итальянских примитивистах – и не различить Веремеера, который был у нее прямо под носом! Все время трепаться об искусстве – и ничего о нем не знать! Это была удивительно глупая женщина. Все время ныла об этом месте, об этом Эндерби-холле и о том, как они жили здесь детьми, о Ричарде, и Тимоти, и Лауре, и всех остальных… Все время купались в деньгах. У них всегда было все самое лучшее. Вы даже не можете себе представить, какая скука часами слушать об одном и том же, день за днем, неделя за неделей! И время от времени повторять: «Да, миссис Ланскене» или «Неужели, миссис Ланскене?» И притворяться, что вам интересно. И умирать от скуки, скуки, скуки!.. А впереди не ждет ничего хорошего. И вдруг – Вермеер! В газетах я прочитала, что одну из его картин продали за пять тысяч фунтов!

– И вы так жестоко убили ее из-за каких-то пяти тысяч? – В голосе Сьюзан слышалось сомнение.

– Пяти тысяч, – заметил Пуаро, – хватило бы на то, чтобы снять и оборудовать чайную.

Мисс Гилкрист повернулась к нему.

– Ну, наконец-то! – сказала она. – Хоть вы поняли. Это был мой единственный шанс в жизни. Мне был необходим начальный капитал. – Голос женщины задрожал от всепоглощающей силы ее мечты. – Я бы назвала ее «Пальма». Меню ставилось бы в маленькие подставки в виде верблюдов. Иногда удается купить очень достойный фарфор, не импортный, но гораздо приличнее этого стандартного белого убожества. Я хотела открыть ее в приличном месте, где ко мне приходили бы приличные люди. Может быть, в Рае или Чичестере… Уверена, что заведение было бы очень успешным. – Она замолчала на мгновение, а потом продолжила мечтательным голосом: – Дубовые столики, небольшие плетеные стулья с красно-белыми полосатыми подушками…

На какие-то мгновения эта чайная, которой никогда не суждено было открыться, стала более реальна, чем викторианская основательность гостиной в Эндерби-холле…

Инспектор Мортон нарушил все очарование момента.

Мисс Гилкрист вежливо повернулась к нему.

– Ну конечно, – сказала она. – Сейчас. Я не хочу доставлять вам беспокойство. Ведь если «Пальма» мне не светит, то все остальное не так уж и важно…

И она вышла из комнаты в сопровождении инспектора.

– Никогда не представляла себе убийцу с манерами леди. Это просто ужасно! – Сьюзан, казалось, была совершенно потрясена.

Глава 25

– Не могу только понять историю с этими восковыми цветами, – сказала миссис Шайн, с укоризной глядя на Пуаро большими голубыми глазами.

Они находились в квартире Хелен в Лондоне. Сама Хелен отдыхала на софе, а Розамунда и Пуаро пили чай, сидя рядом с ней.

– Я не могу понять, как со всем этим связаны восковые цветы, – повторила артистка. – Или малахитовый столик.

– Малахитовый столик – никак, – ответил сыщик. – А вот восковые цветы были второй ошибкой мисс Гилкрист. Она заметила в разговоре, как мило они смотрелись на малахитовом столике. А ведь она, мадам, не могла их там видеть. Потому что они были повреждены и убраны до того, как она приехала с Эбернети. Поэтому она могла видеть их, только когда была в Эндерби-холле в качестве Коры Ланскене.

– Глупо с ее стороны, правда? – заметила Розамунда.

Пуаро погрозил ей пальцем:

– Это показывает, мадам, все опасности, которые таит в себе простая беседа. Я глубоко уверен, что если вы можете заставить человека достаточно долго с вами разговаривать – совершенно не важно, о чем! – то рано или поздно он себя выдаст. Вот мисс Гилкрист и выдала себя.

– Мне надо быть осторожнее, – задумчиво сказала миссис Шайн.

Потом она вдруг разулыбалась:

– А знаете что? У меня будет ребенок.

– Ах вот как! Так вот откуда взялись Харли-стрит и Риджентс-парк?

– Да. Вы знаете, я была так удивлена и расстроена, что мне просто необходимо было пойти куда-то, чтобы все обдумать.

– Помнится, вы говорили, что это не так часто с вами происходит.

– Просто так легче жить. Но в тот раз я должна была подумать о своем будущем. И решила оставить сцену и стать только матерью.

– Эта роль вам, без сомнения, подойдет. Я уже вижу ваши очаровательные фотографии в «Скетче» и «Татлере».

Женщина улыбнулась счастливой улыбкой:

– Да, это прекрасно. И знаете, Майкл просто в восторге! Честно сказать, такого я от него не ожидала.

Помолчав, Розамунда добавила:

– Сьюзан получит малахитовый столик. Я подумала, что, если у меня будет ребенок…

Она не закончила фразу.

– Думаю, что косметический бизнес Сьюзан будет успешен, – заметила Хелен. – Она создана для большого успеха.

– Да, она рождена для успеха, – согласился Пуаро. – Прямо как ее дядя.

– Думаю, что вы имеете в виду Ричарда, а не Тимоти, – пошутила Розамунда.

– Только не Тимоти, – сказал сыщик, и все рассмеялись.

– Грег куда-то исчез, – сменила тему миссис Шайн. – Сьюзан говорит: «лечение покоем».

Она вопросительно посмотрела на Пуаро, который ничего не сказал.

– Не могу понять, почему Грег утверждал, что это он отравил дядю Ричарда, – продолжила актриса. – Как вы считаете, это что, какая-то форма эксгибиционизма?

Но детектив вернулся к теме Тимоти.

– Мистер Эбернети прислал мне очень милое письмо, – сказал он. – Пишет, что удовлетворен качеством услуг, которые я оказал семье.

– По-моему, дядя Тимоти просто ужасен, – заметила Розамунда.

– Я еду к ним на следующей неделе, – сказала Хелен. – С садами у них вроде бы всё в порядке, а вот с домашней прислугой все еще проблемы.

– Думаю, что они страдают без этой ужасной мисс Гилкрист, – подала голос миссис Шайн. – Хотя мне почему-то кажется, что в конце концов она бы убила и дядю Тимоти. Это было бы здорово!

– Мне кажется, вы всегда находили в убийствах какое-то развлечение, мадам, – проговорил Эркюль.

– Нет, не совсем так, – туманно возразила Розамунда. – Но я думала, что это Джордж. – Она оживилась: – Вполне возможно, что он действительно убьет кого-нибудь в один прекрасный день.

– И это будет здорово! – заметил Пуаро с сарказмом.

– А разве нет? – возразила актриса и съела еще один эклер со стоявшей перед ней тарелки.

– А вы, мадам, отправляетесь на Кипр? – спросил сыщик, поворачиваясь к Хелен.

– Да, через две недели, – ответила та.

– Тогда позвольте мне пожелать вам хорошей поездки.

Он наклонился и поцеловал ей руку. Миссис Лео проводила его до дверей, оставив Розамунду доедать жирные пирожные с мечтательным выражением на лице.

– Хочу сказать вам, месье Пуаро, – неожиданно произнесла Хелен, – что деньги, которые оставил мне Ричард, были для меня важнее, чем для всех других.

– Даже так, мадам?

– Да. Понимаете, на Кипре у меня есть ребенок. Мы с мужем очень любили друг друга, но, к сожалению, детей у нас не было. Вы не можете себе представить, какое одиночество нахлынуло на меня после его смерти. Когда в конце войны я работала медсестрой в Лондоне, то встретила мужчину… Он был моложе меня и женат, хотя и не очень счастливо. Какое-то время мы были с ним вместе. И всё. Потом он вернулся в Канаду, к своей жене и детям. И так никогда и не узнал о нашем… сыне. Он бы его не захотел. А я хотела. Мне это казалось волшебством – я стала матерью в таком возрасте, уже прожив лучшие годы своей жизни… Теперь, с деньгами Ричарда, я смогу дать своему так называемому племяннику образование и обеспечить ему хороший старт в жизни. – Женщина замолчала, а потом добавила: – Ричарду я об этом никогда не говорила. Мы с ним хорошо относились друг к другу, но он бы этого не понял. А вы уже так много знаете обо всех нас, что мне хотелось, чтобы вы узнали обо мне еще и это.

Эркюль еще раз поцеловал ей руку.

Вернувшись домой, он обнаружил, что левое кресло возле камина занято.

– Приветствую вас, Пуаро, – поздоровался мистер Энтвисл. – Я только что с выездной сессии. Естественно, что присяжные вынесли обвинительный приговор. Хотя меня не очень удивит, если она окажется в Брэдморе. Она явно свихнулась, попав в тюрьму. Знаете, выглядит совершенно счастливой и самоудовлетворенной. Тратит свое время на обдумывание невероятно изощренных планов открытия сети чайных. Ее новая сеть будет называться «Ветка сирени», и откроет она ее в Кроумере.

– А может быть, она всегда была немного не в себе? – предположил сыщик. – Хотя я… я так не думаю.

– Боже, ну конечно же, нет! Она была такая же нормальная, как вы и я, когда планировала свои убийства. И претворила свой план в жизнь абсолютно хладнокровно. Знаете, у нее совсем неплохая голова, если отбросить все эти ее псевдовеликосветские манеры.

Пуаро поежился.

– Я все думаю, – сказал он, – о словах, которые произнесла Сьюзан Бэнкс, – что она никогда не могла представить себе убийцу с манерами леди.

– А почему нет? – поинтересовался Энтвисл. – Убийцы бывают разные.

Они замолчали, и Эркюль Пуаро стал вспоминать тех убийц, которых он когда-то знал…

Примечания

1

H e r c u l e s (греч.) – Геркулес или Геракл, по-французски произносится «Эркюль».

2

История Ашиля – вымышленного брата Эркюля Пуаро (Ашиль – французская транскрипция имени Ахилл) – рассказывается в романе А. Кристи «Большая четверка».

3

По-французски blanche – «белая».

4

Древнее ирландское имя, на языке кельтов означало «с разбитым сердцем», «убитый горем». Дейрдре Печальная – героиня ирландской саги «Три сына Уснаха».

5

По-английски Пейшенс означает «терпение», Импейшенс – «нетерпеливость».

6

Итак; ну, хорошо (фр.).

7

Ну да (фр.).

8

«Хэрродс» – самый известный универмаг Лондона.

9

Дорогая мадам (фр.).

10

Лондонская тюрьма.

11

Тюрьма для женщин и подростков в Лондоне.

12

Дорогой доктор! (фр.)

13

С к о н – небольшого размера британский хлеб быстрого приготовления, традиционно приготовляемый в Шотландии и на юго-западе Англии.

14

У. Шекспир, «Генрих IV». Пер. В. Морица.

15

Пер. О. Седаковой.

16

А с к о т – местечко в 40 км от Лондона, где ежегодно проходят престижнейшие Королевские скачки, которые традиционно посещает весь высший свет Англии.

17

И е з а в е л ь – в Библии (Третья и Четвертая Книга Царств) жена израильского царя Ахава, олицетворение разврата и идолопоклонства.

18

«Экс-рей» (англ. Х-Ray) – рентгеновские лучи, рентген.

19

Это неточность. Марию-Антуанетту при встречах с кардиналом де Роаном изображала Николь д’Олива, которая якобы от имени королевы попросила кардинала приобрести бриллиантовое колье, стоившее огромную сумму. Афера вызвала скандал, которым воспользовались противники монархии для дискредитации ненавистной королевы-австриячки.

20

Чтобы стимфалийские птицы поднялись в воздух, Геракл ударил в два медных тимпана, а потом перестрелял птиц из лука.

21

У. Шекспир, «Макбет». Пер. М. Лозинского.

22

Боже мой! (фр.)

23

На англо-индийском жаргоне «настоящий джентльмен».

24

Доктор Реджинальд Форчун – герой детективных произведений английского писателя Генри К. Бейли (1878–1961).

25

Сэр Генри Мерривейл – герой детективных романов англо-американского писателя Джона Диксона Карра (1905–1977), написанных под псевдонимом Картер Диксон.

26

Ин. 14:2.

27

Очень хорошо! (фр.)

28

Зд.: Черт подери! (фр.)

29

Маленький обман (фр.).

30

Рассказ А. Конан Дойла из цикла о Шерлоке Холмсе назывался «Шесть Наполеонов».

31

У. Шекспир «Сон в летнюю ночь». Пер. М. Лозинского.

32

Еврипид «Ипполит». Пер. И. Анненского.

33

Грозная женщина (фр.).

34

В общей массе (фр.).

35

Персонаж рассказа «Двойной ключ» и романа «Большая четверка» – русская авантюристка, в которую был влюблен Пуаро.

36

22 °C.

37

То, что вы сделали, – неблагородно! (фр.)

38

Ужасный ребенок (фр.).

39

О в е р д р а ф т – перерасход денег по банковскому счету.

40

Место в пригороде Лондона, где находится один из ипподромов.

41

Лиззи Борден (1860–1927) – гражданка США, которая стала известна благодаря знаменитому делу об убийстве ее отчима и матери. Несмотря на большое количество доказательств ее вины, она была оправдана.

42

Основано в Нью-Йорке в 1875 г. Е. Блаватской.

43

R.I.P. (лат. requiescat in pace) – покойся с миром.

44

Иер. 3:59.

45

Паштет из фуа-гра (фр.).

46

Камбала под соусом из вероники (фр.).

47

Телячьи отбивные по-милански (фр.).

48

Груша фламбе (фр.).

49

Белое бургундское вино.

50

Красное бургундское вино.

51

Сладкий ликер.

52

Дорогой мой (фр.).

53

Итак; ну, хорошо (фр.).

54

Католический монашеский орден, основанный в начале XIX в.

55

Джон Китс (1795–1821) – английский поэт, яркий представитель младшего поколения английских романтиков; какое-то время работал в аптеке.

56

Алберт Кёйп (1620–1691) – голландский живописец, график и гравер эпохи барокко, известный своими пейзажами.

57

Франческо Бартолоцци (1728–1815) – итальянский гравер XVIII в.

58

Зд.: легкомыслие (фр.).

59

Об этом рассказывается в романе А. Кристи «Смерть лорда Эджвера».

60

Что ж; вот так (фр.).

61

Вполне возможно (фр.).

62

Друг мой (фр.).

63

Это прекрасно! (фр.)

64

Боже мой (фр.).

65

Этого только не хватало! (фр.)

66

Должность начальника полиции города (за исключением Лондона) или графства.

67

Разумеется (фр.).

68

Один из самых дорогих и роскошных отелей в Лондоне.

69

Смотрите! (фр.)

70

Нарядах (фр.).

71

Настоенный на солоде напиток с добавлением витаминов.

72

Джосайа Cпоуд открыл в конце XVIII в. формулу костяного фарфора, и с тех пор его фабрика специализировалась на производстве фарфоровой посуды, которая поставлялась к королевскому двору.

73

Стиль мебели, разработанный французским краснодеревщиком А.-Ш. Булем в начале XVIII в.

74

Грозная женщина (фр.).

75

Из стихотворения Р. Бернса.

76

Имеется в виду супруга короля Джорджа V, бабушка нынешней королевы Елизаветы II, считавшаяся олицетворением королевского достоинства и шика.

77

Зд.: Так что ж? (фр.)

78

Зд.: Мой бог (фр.).

79

Бёри-Сент-Эдмундс (англ. Bury St. Edmunds) буквально переводится как «похорони святого Эдмунда».

80

Это была шутка (фр.).

81

Старина (фр.).

82

Вознаграждение (фр.).

83

Завтрак (фр.).

84

Комплекс, при котором существует сильное желание быть наказанным. Характеризуется все возрастающей тревогой, которая вызвана тем, что больного не замечает «ревнивая и завистливая судьба».

85

Между нами (фр.).

86

Тюрьма в Англии, в которой содержатся психически ненормальные преступники.

87

Шепот (ит.).

Content

Агата Кристи
Подвиги Геракла. После похорон

Подвиги Геракла

Предисловие

Подвиг первый Немейский лев

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

Подвиг второй Лернейская гидра

I

II

III

IV

V

VI

VII

Подвиг третий Керинейская лань

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Подвиг четвертый Эриманфский вепрь

I

II

III

IV

V

VI

VII

Подвиг пятый Авгиевы конюшни

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Подвиг шестой Стимфалийские птицы

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Подвиг седьмой Критский бык

I

II

III

IV

V

VI

VII

Подвиг восьмой Кони Диомеда

I

II

III

IV

V

VI

VII

Подвиг девятый Пояс Ипполиты

I

II

III

IV

V

Подвиг десятый Стадо Гериона

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Подвиг одиннадцатый Яблоки гесперид

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Подвиг двенадцатый Укрощение Цербера

I

II

III

IV

V

VI

VII

После похорон

Глава 1

I

II

Глава 2

Глава 3

I

II

III

IV

V

Глава 4

I

II

III

Глава 5

I

II

III

IV

Глава 6

I

II

Глава 7

Глава 8

I

II

III

Глава 9

Глава 10

Глава 11

I

II

III

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

I

II

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

I

II

III

IV

Глава 21

I

II

Глава 22

I

II

III

IV

V

Глава 23

I

II

Глава 24

I

II

Глава 25

Примечания