Георгий Мартынов

Гость из бездны

(сборник)

Гость из бездны

Смерть есть факт, подлежащий изучению

М.Горький

От автора

Роман «Гость из бездны» был задуман и начат в 1951 году. Я тогда был убежден, что описываемые в романе достижения науки и техники — дело очень отдаленного будущего, и поэтому перенес действие на две тысячи лет вперед.

Жизнь доказала, что я был неправ. И теперь я так же искренне убежден, что наука и техника значительно раньше достигнут гораздо большего, чем описал я.

Но изменять время действия романа кажется мне нецелесообразным главным образом из-за «фаэтонской» линии сюжета.

Пусть все остается так. Читатель сам сумеет увидеть в описываемых событиях контуры не столь отдаленного будущего.

Георгий Мартынов

Пролог

1

Над Парижем, почти у самых крыш, медленно плыло на запад низкое, хмурое небо. Три четверти башни Эйфеля скрывалось от глаз в мокром тумане, и невольно хотелось думать, что там, в вышине, над тучами, острая ее вершина купается в сверкающей синеве.

Не переставая, круглые сутки лениво падал на город тягучий, раздражающе монотонный дождь.

Из окна комнаты ажурные переплеты башни были хорошо видны, и Волгин привык часами любоваться изяществом «невесомых» линий, словно вычерченных в небе тонким острием рейсфедера.

Третий день больной был лишен привычного зрелища; сквозь мокрое стекло даже массивный контур нижнего яруса был едва различим. Это вызывало чувство досады, и долгие часы одинокого лежания в постели казались еще более долгими и скучными. Точно вышел из комнаты кто-то, к кому Волгин успел привыкнуть за время болезни, — вышел и упорно отказывается вернуться.

Каждое утро, открывая глаза, Волгин надеялся увидеть знакомый силуэт башни, но ожидания оказывались тщетными.

«Вероятно, я больше не увижу ее», — думал Волгин.

Он хорошо знал, что умирает, что дни его сочтены.

Свой приговор он читал на лицах окружающих людей, слышал в подчеркнуто бодром тоне, которым все говорили с ним, обещая скорое и полное выздоровление. Но еще лучше он знал это по своему внутреннему убеждению.

Смерти он не боялся. Он думал о ней спокойно, с чувством, похожим на обыкновенное любопытство.

Когда о близком выздоровлении говорили лечащие врачи Волгин слушал, скрывая улыбку. «Как странно, — думал он при этом, — что именно медицина считает ложь не только не предосудительной, а наоборот, вполне допустимой и даже обязательной когда дело касается безнадежно больных. И только потому, что большинство людей боится смерти… А что может быть более простым и естественным?»

И перед мысленным взором Волгина тотчас же длинной чередой проносились хорошо знакомые лица тех, кто умер на его глазах, умер без страха и без «спасительного» обмана. Их было много. Они шли навстречу смерти, зная, что так нужно…

И никто никогда не скажет больному правды. Никто не поверит, что больной просто устал, что он с радостью примет весть о конце, что ему нисколько не жаль расстаться с жизнью, давно ставшей тягостной. Только бы знать срок, чтобы подготовиться.

Казалось бы, чего проще, но никто не поймет и не скажет…

И вдруг в памяти Волгина возникла фраза, которую он услышал сегодня утром: «Скоро, молодой человек, вы сможете работать».

Это сказал осмотревший его известный парижский профессор.

Конечно! Как он не понял сразу!..

То, что ему сказали, как раз и является желанной вестью. Так не говорят тяжело больным, которые действительно встанут через два или три месяца. Это бессмысленно. Так говорят тогда, когда все учено, остались считанные дни и врачу нечего сказать больному.

Значит, уже скоро, может быть, даже сегодня или завтра…

Волгин посмотрел в окно. За мокрым стеклом по-прежнему ничего нельзя было рассмотреть, кроме смутных очертаний вершин деревьев, — комната, где лежал Волгин, была расположена на верхнем этаже.

«Все нет и нет», — подумал он.

Желание увидеть полюбившийся ему памятник техники девятнадцатого века независимо от его воли превращалось в навязчивую идею. Уже казалось немыслимым уйти из жизни, не бросив прощального взгляда на вершину башни.

Протянув руку, Волгин нажал на кнопку звонка. Тотчас же вошла женщина в накинутом на плечи белом халате.

— Почему вы? — удивился Волгин, узнав жену посла. — Разве нет сиделки?

— С сего дня они будут дежурить только по ночам.

— Мне кажется, — сказал Волгин, — что и ночью не надо сиделки. Мне уже лучше, и скоро я смогу приступить к работе, — он усмехнулся. — Так сказал сегодня профессор, а кому же это знать, как не ему, не правда ли? Так что, дорогая Вера Андреевна, я попрошу вас позвонить, чтобы сегодня вечером сестру не присылали.

— Этого никак нельзя, Дмитрий Александрович. Профессор сказал…

— А я знаю, что он говорил, — перебил Волгин. — По крайней мере то, что он говорил здесь, в этой комнате. За дверью он, возможно, говорит другое… Так вот его слова: мне гораздо лучше, и надо побольше спать. Я как раз и намерен выполнить этот совет. А сиделки мне только мешают. Они считают необходимым развлекать меня разговором… это меня раздражает.

Вера Андреевна улыбнулась и, наклонившись, заботливо поправила одеяло.

— И все же, — сказала она, — этого нельзя сделать. Профессор требует, чтобы ночью обязательно дежурила сестра. Вам может стать вдруг хуже. Если она вам мешает, мы поместим ее в соседней комнате.

Волгин поморщился. Ему хотелось сказать: «Последние часы жизни дайте провести спокойно», но вместо этого он сказал совсем другое:

— Все равно она будет заходить сюда каждые полчаса, а я сплю очень чутко… Было бы лучше исполнить мою просьбу. Больному нужен покой.

— Вы начинаете капризничать. Очень хорошо, это признак выздоровления. Но выполнить ваш каприз никак нельзя. Сестра должна дежурить. Она вам не будет мешать, ей скажут, чтобы она сюда не заходила. А если что-нибудь понадобится, вы позвоните. Хорошо?

— Это не каприз, — со вздохом сказал Волгин. — Вы прекрасно все понимаете, но вы ни за что не признаетесь в этом. Пусть будет по-вашему.

— Значит, договорились?

— Да, больному трудно переспорить здоровых. Пусть будет по-вашему, — повторил Волгин. — У меня к вам другая просьба. Пожалуйста, позвоните и узнайте прогноз погоды на завтра. Мне это очень важно…

Вера Андреевна с испугом взглянула на больного.

— Как вы сказали? — переспросила она, надеясь, что ослышалась.

Но Волгин внятно повторил свою просьбу.

— Это очень важно для меня, — сказал он еще раз. — Можно дополнительно позвонить на аэродром, там всегда знают, какая будет погода, — он заметил явное замешательство на лице своей собеседницы и понял причину. — Это не бред, как вы, несомненно, думаете. Дело совсем простое. Мне отчаянно надоел дождь, вот и все. Умереть при хорошей погоде приятнее, чем при плохой, — пошутил он. — И кроме того, хочется еще раз увидеть башню…

С присущей всем больным наблюдательностью Волгин тотчас же обратил внимание на то, что Вера Андреевна ничего не возразила на его слова о близкой смерти. Сердце забилось чуть сильно. Да, это так! Смерть совсем близка, она тут, рядом!

— Михаил Петрович еще не вернулся, — нерешительно сказала женщина.

— А при чем он здесь? Или вы разучились говорить по телефону? Или забыли французский язык? А где, кстати, Михаил?

— Хорошо, я позвоню, — сказала она. — Михаил Петрович уехал в министерство. Постарайтесь заснуть, Дмитрий Александрович. Может быть, опустить штору?

— Нет, еще рано зажигать свет.

Вера Андреевна поспешно вышла.

Волгин смотрел ей вслед со смутным ощущением вины. Она приняла его просьбу за бред. Не удивительно! Каждый подумал бы то же. Зачем могут быть нужны сведения о погоде прикованному к постели, полуживому человеку?

«Откуда, в самом деле, взялось это навязчивое желание увидеть еще раз Эйфелеву башню? — думал он. — Что-то не ладно в моей голове. Мутится разум — самое скверное, что могло случиться».

— Скорей бы конец… — прошептал Волгин.

Но его мысль работала сегодня яснее, чем всегда.

Он вспомнил начало своей болезни. Его хотели отправить домой. Однако он сам воспротивился этому, уверенный, что скоро поправится, а потом, когда стала ясна опасность, было уже поздно. Предстояло умереть в Париже и быть похороненным на чужбине.

Никогда больше он не увидит родины…

Сейчас там зима.

Волгин закрыл глаза…

Он увидел январский снег на улицах Ленинграда, города, где он родился и вырос, где учился, где впервые встретился с Ирой.

Он снова стоял у гранитного парапета набережной Васильевского острова. Широкая панорама скованной льдом красавицы Невы раскинулась перед ним. Далеко на противоположной стороне блестел купол Исаакиевского собора. А правее, на фоне желтых стен Исторического архива, виднелся гордый силуэт Петра на вздыбленном коне. Медный всадник! С детских лет горячо любимый им памятник.

Сколько раз за годы учения любовался Волгин этой величественной картиной красивейшего места в городе.

Он перешел мост и оказался на обширной Дворцовой площади — Пройдя под желтой аркой, пересек Невский проспект.

Вот дом, где он жил…

Шестнадцать лет прошло с тех пор, а память сохранила мельчайшие подробности родного города.

Да разве это возможно — забыть Ленинград, самый красивый, самый величественный город на Земле!

Быстро, одно за другим, промелькнули перед ним лица друзей детства, школьных товарищей. Как много их было! И безраздельно над всеми царило лицо матери. (Отца, умершего, когда сыну бы всего два года, Волгин не помнил.)

Окончились школьные годы.

Университет!

Ира!

Ее он увидел в последний раз в морозный февральский день тысяча девятьсот сорок третьего года, когда их полк ворвался к небольшой городок по следам отступавших немцев.

Навсегда врезалась в память страшная площадь.

Стоя рядом с боевыми друзьями, Волгин молча смотрел, как осторожно товарищи снимали с виселицы черное, окостеневшее тело Иры — его жены.

Кругом плотной толпой стояли жители городка — очевидцы геройской смерти партизанского врача.

«Это место священно, — говорил кто-то из выступавших на траурном митинге. — Его никогда не забудут поколения. Из века в век люди будут чтить память той, что погибла здесь для счастья других…»

Было время, когда Волгин искал смерти, но пули и свистящие осколки раскаленного металла обходили его, поражая других, находившихся совсем рядом. Смерть не хотела избавить Волгина от сознания невознаградимой утраты. (Она пришла к нему позже, здесь… в Париже).

Потом наступил перелом. Первым толчком к моральному выздоровлению послужил пахнувший типографской краской листок армейской газеты. В нем был портрет Иры и Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении посмертно партизанке Волгиной Ирине Петровне звания Героя Советского Союза.

Листок, положенный тогда в карман военной гимнастерки, лежит и сейчас во внутреннем кармане штатского пиджака. Никогда не расставался с ним Волгин все эти годы.

Торжественные строки Указа говорили Волгину о его долге перед Родиной и памятью Иры.

Больше он не искал смерти для себя.

Отчетливо, как на невидимом экране, возник в памяти Волгина незабываемый день.

Раннее утро.

На темно-синем, постепенно голубеющем небе одна за другой тускнеют и меркнут звезды. Гаснет последняя. За длинной грядой лиловых туч, похожих на изломанную линию горного хребта, светлеет полоса зари. Сперва красная, она превращается в розовую, потом в желтую.

Восходит Солнце.

Едва слышный ветерок приятно холодит тело.

От земли поднимается прозрачный, почти невидимый пар. Кажется, что трава, кусты, деревья дрожат, словно намереваясь оторваться от почвы и подняться навстречу синеве неба.

Ни облачка над головой. День будет жарким.

Впереди небольшое болото, заросшее камышом и осокой. Над ним ватными хлопьями расходится ночной туман.

Если бы не война — обычное, полное прелести и пьянящего воздуха утро летнего дня.

И вот, как мазок сажи на нежной акварели рисунка, там на вражеской стороне, позади бывшей березовой рощи, появляется фигура человека в серо-зеленом мундире. Он идет крадучись, стараясь не поднимать головы над краем неглубокого окопа.

Человек этот знает: царящая кругом тишина, мирный покой пробудившейся природы обманчивы. Эта природа не принадлежит ни ему, ни другим одетым, как и он, в серо-зеленые или черные мундиры. Эта природа чужая, и именно им, людям-хозяевам, старается не попасться на глаза человек, идущий по окопу.

Но его видят.

Внимательный взгляд снайпера сквозь стекла бинокля фиксирует заросшее серой щетиной давно немытое лицо, с одутловатыми щеками и мутными глазами.

Как хорошо, что он именно такой — грязный, вызывающий чувство отвращения и брезгливости, словно перед тобой не человек, а пресмыкающееся.

Таким не место на земле!

Опускается бинокль. Уверенно и твердо вытягивается вороненый ствол.

Мгновение… и хрустально чисто в ясной тишине утра звучит одинокий выстрел.

Тотчас же раздаются другие выстрелы, вспыхивает перестрелка, и где-то за горизонтом тяжело ударяют орудия.

Наступает обычный боевой день.

Но Дмитрий Волгин, снайпер гвардейской части, не слышит нарастающего грохота боя. Весь мир заслонила ликующая мысль — клятва выполнена! Уничтожен четырехсотый оккупант!

И вот другой, тоже незабываемый, день встает в памяти.

Среди покрытых снегом печных труб сожженной деревни в парадном строю гвардейский полк. Бойцы и командиры получают награды Родины.

Глубокая тишина. Только трещит на сильном ветру бархатное полотнище знамени.

Негромко, но так, что слышно всему полку, адъютант командующего фронтом произносит очередную фамилию: «старшина Волгин!».

И руки маршала прикрепляют к грубой коже полушубка муаровую ленточку Золотой Звезды.

Волнующий день девятого мая тысяча девятьсот сорок пятого года Дмитрий Волгин встретил в Вене.

Война кончилась, надо было жить дальше. Ленинград показался пустым и скучным. В нем не было и никогда не будет Иры! Волгин уехал работать на периферию.

Вот тогда он снова встретился с Михаилом Петровичем Северским, братом Иры. Давно возникшая и прерванная войной дружба возобновилась.

Северский работал в Министерстве иностранных дел. Он посоветовал Волгину, юристу по образованию, перейти на дипломатическую работу. Волгин охотно согласился. Вскоре вместе со своим шурином он выехал во Францию.

И вот смерть, щадившая на полях Великой Отечественной войны, настигла его в Париже.

Глубоко вздохнув, Волгин открыл глаза.

Он с удивлением увидел, что в комнате почти совсем темно. Очевидно, уже наступил вечер. Значит, он не только вспоминал прошлое, но и спал.

Дождь по-прежнему лениво стучал по стеклам окон.

Волгин протянул руку, но не позвонил, услышав в соседней комнате твердые мужские шаги.

Дверь открылась.

Вошедший остановился на пороге. Волгин видел только темный силуэт в светлом четырехугольнике, но легко узнал своего шурина. Михаил Петрович решил, что больной спит, шагнул назад и хотел закрыть дверь.

— Я не сплю, Миша, — сказал Волгин. — Подойди сюда.

Северский, неслышно ступая по мягкому ковру, подошел к постели.

— Почему ты лежишь в темноте? — спросил он.

— Темнота мне не мешает… Сядь сюда, на кровать. Только что я вспоминал свою жизнь. Ничего замечательного, но и стыдиться мне не приходится. И жалеть больше не о чем. Могу умирать спокойно..

— Кто о чем! — В голосе Михаила Петровича слышалась досада. — С чего ты взял, что непременно умрешь? Если бы от каждой болезни умирали, людей бы не осталось. Давай я зажгу лучше свет.

Он встал и, подойдя к двери, повернул выключатель. Комната осветилась.

Когда он вернулся к постели, Волгин лежал с закрытыми глазами. Михаил Петрович внимательно посмотрел на его страшно худое, землистое лицо и тяжело вздохнул.

Он вспомнил слова профессора, сказанные сегодня утром: «Больному осталось не более трех дней жизни». Старый опытный врач не ошибался. Михаил Петрович видел это и сам.

Он наклонился и чуть коснулся руки, лежавшей на одеяле:

— Дима, ты спишь?

— Нет, — Волгин открыл глаза. — Посиди немного со мной.

— Тебе сейчас принесут ужинать, — Михаил Петрович сел в кресло. — Вера Андреевна говорила мне, что ты стал капризничать, — он улыбнулся устало и грустно. — Зачем тебе понадобился прогноз погоды? И что это за фантазия с Эйфелевой башней?

Волгин нахмурился.

— Это так, — неохотно ответил он. — Не обращай внимания. Мало ли что взбредет в голову, когда человек ничего не делает.

2

В конце августа, во второй половине дня, в окрестностях Можайска по асфальтированному шоссе мчался открытый автомобиль.

На заднем сиденье никого не было. Рядом с шофером сидел пожилой мужчина. Легкое серое пальто, мягкая шляпа и очки в золотой оправе придавали пассажиру автомобиля вид иностранца-туриста. Сходство усиливалось огромным интересом, с которым он всматривался в проносившиеся мимо живописные виды. И только отсутствие фотоаппарата на тонком ремешке несколько нарушало впечатление.

— И никаких следов…

Шофер вопросительно повернул голову.

— Я говорю, что не вижу следов войны, — пожилой мужчина показал рукой вокруг: — В этих местах были гигантские бои.

— Прошло восемь лет, Михаил Петрович. Но следы есть, вы их просто не замечаете.

Северский вздохнул.

— Да, — сказал он, — восемь лет! Для нашей страны это огромный срок. Совсем недавно я был в Лондоне. Там еще и сейчас встречаются разрушенные дома. В окрестностях Парижа ясно видны следы не только Второй, но даже Первой мировой войны. А у нас уже почти ничего не видно. Далеко еще, товарищ Петров?

— Километров двенадцать, четырнадцать, — ответил шофер, — а там и У…

Машина быстро мчалась по гладкой широкой магистрали. Прохладный ветер, огибая смотровое стекло, приятно щекотал лицо. Встречные машины проносились мимо, оставляя за собой легкие облачка пыли и отработанного бензина.

На безоблачном небе солнце склонялось к западу.

— Поздно выехали, — сказал Северский. — Возвращаться придется в темноте.

— Вы долго пробудете там?

— Нет, не долго. Я еду на могилу. Хочу проститься с сестрой и с другом перед долгой разлукой. Легко может случиться, что эта разлука навсегда…

— Ваша сестра и друг… — сочувственно сказал Петров. — Вы никогда не были на их могилах?

— Могила одна… Не был, товарищ Петров. Мою сестру похоронили во время войны. Ее повесили немцы. Ее муж, мой лучший друг, умер этой зимой. Мы с ним были тогда во Франции. Его тело отправили на родину в свинцовом гробу и похоронили рядом с женой, в одной могиле. А я не мог покинуть Париж. Очень хотел, — прибавил Северский, — но не мог. Поэтому я на похоронах не был.

— А вашу сестру за что повесили? Впрочем, фашисты часто вешали и без причины.

— Моя сестра была в партизанском отряде. Она врач по профессии. Проникнув в город, она лечила трех раненых из местного подполья. Гестапо открыло тайное убежище. Раненых тут же прикончили, а сестру схватили и подвергли пыткам, добиваясь сведений о партизанском отряде. Ничего не добившись, они повесили ее, — Михаил Петрович помолчал, справляясь с волнением. — Правительство удостоило ее звания Героя Советского Союза, — закончил он.

— Ого! — сказал Петров.

— А ее муж получил это высокое звание при жизни, — продолжал Северский. — Мстя за Родину и свою жену, он лично уничтожил более четырехсот фашистов.

Петров даже затормозил машину. С выражением удивления и восторга на молодом, свежем лице он воскликнул:

— Какие люди! Вы должны быть очень горды, Михаил Петрович!

Северский улыбнулся.

— Ими горжусь не только я, — сказал он. — Ими гордится весь наш народ… Поехали дальше… — после нескольких минут молчания он вдруг прибавил: — Уцелев в огне войны, где он не щадил себя, мой друг едва не сгорел после смерти.

— То есть как это?

— Да, представьте себе. В тот день, когда тело было положено в гроб, в комнате возник пожар. Его не сразу заметили. Свинец мог расплавиться, но, к счастью, этого не произошло.

— Гроб был свинцовый?

— Да. Дело в том, товарищ Петров, что тело Дмитрия, моего друга звали Дмитрием, решено было отправить в Москву. Об этом настойчиво просили друзья Дмитрия, сослуживцы из министерства и товарищи по полку. Его очень любили все, кто знал. Мы заказали герметически закрывавшийся свинцовый гроб и попросили парижских медиков принять меры к сохранности тела, хотя бы на одну неделю. Известный профессор, крупный ученый, взялся это сделать. Мы не хотели бальзамировать труп, а только предохранить его от быстрого разложения. Когда Дмитрий умер, профессор ввел в его тело какие-то препараты, а гроб был наполнен инертным газом под большим давлением. Профессор уверил нас, что, пока гроб не вскроют, тело будет в полной сохранности долгое время. Но гроб так и остался закрытым.

— Из-за пожара?

— Да. Обе половинки гроба приварились друг к другу под действием огня. Не было смысла вскрывать его. Ведь тело, вероятно, сильно пострадало.

— Действительно, очень странный случай, даже необычайный. Михаил Петрович, почему вы не сказали мне, куда и зачем мы едем? Я купил бы в Москве венок.

— Мы возложим венки от нас обоих, — ответил Северский. — Я везу с собой два.

Петров замедлил ход, — машина шла уже по улицам города. На перекрестке она остановилась. Шофер вышел и поговорил с постовым милиционером.

— Тут три минуты ходу, — сказал Петров, садясь на свое место. — Сейчас повернем налево, и в конце улицы будет парк. Эту могилу, по-видимому, хорошо знают в городе.

Автомобиль медленно тронулся вперед.

Михаил Петрович ничего не ответил шоферу. Он сильно волновался. Сейчас он будет на месте, где вечным сном спят самые дорогие ему люди. Как живые они предстали перед его мысленным взором. Милое лицо Ирины, с большими черными глазами и массой белокурых волос над чистым лбом, а рядом такие же темные глаза, характерные черты и узкие, твердо сжатые губы Дмитрия.

Машина остановилась.

Широкая аллея уходила от ворот в глубину. В ее конце виднелся белый обелиск.

— Это и есть могила, — сказал Петров.

Они взяли венки из живых цветов, обернутые в прозрачную тонкую бумагу, и пошли по аллеям парка.

Низкая чугунная решетка окружала могилу, покрытую цветами. Масса венков, старых и совсем свежих, свидетельствовала о том, что жители города чтили память героев. Несколько пионерских галстуков, алевших на ограде, молчаливо говорили об экскурсиях школьников.

На белом мраморе обелиска, под золотой звездой, была выбита золотыми буквами надпись:

ГЕРОИ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

Дмитрий Александрович и Ирина Петровна

ВОЛГИНЫ

Петров и Михаил Петрович обнажили головы. Несколько минут они молча постояли, держа венки в руках. Потом они сняли бумагу, и Северский осторожно перешагнул через ограду и положил венки у подножия обелиска.

— Спите, дорогие! — прошептал он. — Вы хорошо послужили своему народу. Родина никогда не забудет своих славных детей!

3

Четыре межпланетных корабля, стоявших по углам огромного квадрата взлетного поля, направляли яркий свет двадцати четырех прожекторов на готовую к прыжку в Космос исполинскую громаду фотонной ракеты.

Над полем — гладкой площадкой, отвоеванной у дикой природы неприветливого Плутона упорным трудом, — над четырьмя вспомогательными кораблями, над ракетой раскинулось черное небо, усеянное бесчисленными точками немигающих звезд.

Ослепительно яркой огромной звездой сияло на этом чуждом человеку Земли небе далекое Солнце.

Приближался торжественный и волнующий момент старта.

Через несколько часов четыре звездолета, доставившие на Плутон межзвездную экспедицию и провожающих, улетят обратно на Землю, захватив персонал космической станции Плутона. Фотонная ракета возьмет старт в другую сторону.

Впервые люди готовились покинуть Солнечную систему, устремиться в безмерную даль пространства, к далекой звезде, к другому солнцу — центру другой планетной системы.

Человек давно шагнул в Космос. Но до сих пор он не удалялся далеко от Солнца. Настало время выйти на просторы Большой Вселенной!

Кроме дежурных, которые всегда оставались на борту звездолетов, все экипажи собрались в салоне — каюте межзвездного корабля.

Последнее прощание с улетающими товарищами. Прощание навсегда!

Двенадцать человек готовились проникнуть не только в бездну пространства, но и в бездну времени. Им предстоял путь в будущее.

Когда ракета вернется, никого из тех, кто сегодня провожал ее, не будет уже в живых.

Всего несколько лет, несколько десятков месяцев будут находиться в полете двенадцать человек экипажа ракеты, а на родной планете успеют пройти века. Не одно поколение людей сменит друг друга. Таковы законы сверхвысоких скоростей.

Грустным и радостным одновременно было прощание остающихся и улетающих.

Десять мужчин и две женщины не колебались и не жалели о принятом решении. Они шли на свой подвиг ради светлой цели соединения двух миров, двух родственных общностью происхождения, но потерявших друг друга культур.

Человек грустит при разлуке и радуется, совершая подвиг во имя жизни!

На Плутоне нет атмосферы.

Самая отдаленная от Солнца планета не обогревается его лучами. На ней свирепствует космический холод и замерзают все газы.

В этот день вековой порядок был нарушен. На огромном пространстве планеты появилась на несколько минут газовая оболочка.

Улетели к Земле четыре вспомогательных корабля, в могучем реве своих двигателей отделившись от взлетного поля.

Фотонная ракета осталась одна. Ее старт должен был состояться без свидетелей. Ничто не смогло бы уцелеть, находясь расстоянии тысяч километров от места ее подъема. Именно потому и выбрали для ракетодрома столь удаленную планету. На ней еще не было ни одной научной станции, ни одного поселения ученых. Таких мест немного осталось в Солнечной системе.

Никто не видел величественной и потрясающей картины фотонного старта.

Опаленные сверхмощной силой света мгновенно расплавились и превратились в газы замерзшие в незапамятные времена элементы атмосферы Плутона. Клубящаяся масса закрыла площадку только что покинутую ракетой.

Но лишь на несколько минут.

Властная рука холода сразу навела порядок. Посыпались на почву твердевшие на лету хлопья «снега».

И снова покой глубокого сна объял разбуженную человеком природу.

Ленин!

С его именем на устах и в сердце шли на штурм Космоса первые звездолетчики Земли.

Его черты, запечатленные в граните, бронзе и золоте, оставляли на всех планетах бесстрашные покорители Вселенной.

Когда-то в городе, носящем имя Ленина, был спущен на воду первый в мире атомный ледокол.

Долго ли думали его строители, как назвать корабль, какое имя для него выбрать?

Одно имя могло быть у первенца атомного флота.

И на борту космолета, ринувшегося в безграничные просторы, навстречу другой жизни, другому разуму, на борту первого корабля, вступившего в поединок с еще неведомыми силами Большого Космоса, горело то же бессмертное имя: «Ленин».

Часть первая.

Год восемьсот шестидесятый

Глава первая

1

Сознание медленно возвращалось.

Смутные, расплывчатые мысли и образы возникали и исчезали, не оставляя никаких следов в памяти. Мозг работал короткими, отрывистыми «толчками», поминутно погружаясь в небытие.

Эти мимолетные проблески нельзя было даже назвать мыслями. Это были едва намеченные ощущения, отдаленный намек на деятельность человеческого мозга.

Потом периоды «мышления» стали постепенно все более и более продолжительными. Туманные образы начали принимать реальную форму.

И настал момент, когда он почувствовал, что просыпается от глубокого сна.

Но эта вспышка сознания мелькнула и сразу погасла. Он все еще не сознавал себя и не отдавал себе никакого отчета в этом.

Его глаза были закрыты, и сквозь веки не проникало ни единого луча света. В ушах стояла полная тишина. Он не ощущал своего тела и температуры окружающего воздуха. Время не существовало для него.

Долго находился он в таком состоянии полужизни — полусмерти. Память не подсказывала ему никаких воспоминаний. Он жил смутным восприятием настоящей секунды, да и то только в те мгновения, когда к нему возвращалось его неокрепшее сознание.

Так прошло долгое время.

Но вот в его мозгу начали постепенно складываться все более сложные представления. И очень медленно стали возникать ощущения. Он почувствовал свою голову — одну только голову, а остального тела как будто и не было…

Внезапно слабый звук проник в его уши.

Он сделал усилие, чтобы прислушаться к этому звуку. Но тотчас же опять впал в беспамятство.

Очнувшись, он вспомнил, что звук был. На этот раз он отчетливо понял, что прислушивается, но ничего не услышал.

Если бы он мог рассуждать, то понял бы, что впервые за долгое время память удержала в мозгу какое-то воспоминание, до этого все внешние впечатления или проходили совсем незамеченными, или воспринимались на мгновение и бесследно исчезали. Звук был первым воздействием внешней среды, которое не исчезло и не забылось.

Но он помнил только самый факт звука, а не его характер. Было ли это скрипом двери, человеческим голосом или стуком от падения какого-нибудь предмета, он не знал.

Долгое время никакие другие впечатления не затрагивали его. Но воспоминание о звуке не изгладилось, и каждый раз, приходя в сознание, он вспоминал о нем.

Раз пробудившаяся способность связного мышления медленно, но неуклонно усиливалась. Задержанное памятью воспоминание тревожило мозг, заставляло мысль работать интенсивнее. И настало, наконец, время, когда он попытался вспомнить, какой именно звук он тогда слышал.

Бесплодность этой попытки вызвала слабое чувство раздражения.

Но его мозг как будто только и ждал этого. Сознание сразу сделало резкий скачок.

И так же резко усилилось восприятие ощущений. Он внезапно понял, что у него, кроме головы, есть руки и ноги, что он лежит, и что его глаза закрыты.

Ему захотелось (не сразу, спустя долгое время) открыть их, но он не смог этого сделать. Попытка поднять веки причинила ему боль.

Но и болезненное ощущение немедленно послужило толчком к еще большему пробуждению его чувств.

Спустя еще некоторое время он попытался пошевелить рукой, но и это ему не удалось.

Так повторялось много раз.

Незаметно для него месяц шел за месяцем.

Со стороны он казался мертвым. Чуть теплившаяся глубоко внутри жизнь ничем не проявлялась внешне. Но, невидимо для тех, кто мог находиться рядом, хотя и крайне медленно, жизнь настойчиво пробуждалась.

И однажды после очередной неудачной попытки пошевелиться он подумал: «Что со мной происходит?».

Ему казалось, что теперь он окончательно проснулся. Но это совсем не так. Он не замечал длительных периодов беспамятства, в которые часто впадал. Его мысль возобновляла работу с того места, на котором прерывалась, и он, не замечая этого, считал, что думает непрерывно.

Когда он окончательно убедился, что не может пошевелиться, его охватило смутное чувство страха.

Он ясно понял свое положение — тело не подчинялось его воле.

«Что же это такое? — уже вполне отчетливо думал он. — Полный паралич или последние ощущения перед смертью?»

Но он понимал, что его мысли становятся все яснее и яснее с каждой минутой. (Он воспринимал как минуты очень большие промежутки времени.) Если бы приближалась смерть, должно было бы происходить наоборот. Значит, это паралич! Парализовано все тело. У него остались только способность мыслить и слух. Звук, вернувший ему ощущение жизни, запомнился так хорошо, как будто раздался секунду назад, но все же он не мог вспомнить характер этого звука.

Все время «бодрствования» он прислушивался, стараясь уловить хоть малейший шорох, но его окружала абсолютная тишина. И теперь он был уверен, что правильно понимает то, что говорил его мозгу орган слуха.

Сейчас кругом тихо, но какой-то звук был! В этом не было никакого сомнения.

Все же однажды он подумал: «Может быть, мне только показалось, что я что-то слышал?».

И новый, более сильный страх охватил его. Звук — это была жизнь, доказательство существования чего-то вокруг него. Отсутствие звука — полное одиночество!

«Может быть, я в гробу, лежу в могиле, похороненный заживо!»

Страх стал еще сильнее, и, как результат этого — новое усиление деятельности его мозга.

Сам не сознавая благодетельного процесса, он своими страхами, тревогами и смутными волнениями помогал мозгу просыпаться все больше и больше.

Его мысль работала теперь почти отчетливо и ясно. Но по-прежнему он часто впадал в длительное беспамятство, не замечая этого.

Однажды он вновь услышал какие-то звуки.

Ему захотелось задержать дыхание, чтобы слышать их лучше…

И тут… он внезапно понял, что не дышит.

Сначала он не поверил себе, но вскоре убедился, что дыхания у него действительно нет. Это невероятное, невозможное открытие привело в смятение его мысли.

Ведь он жив! Он слышит, ясно сознает свою неподвижность, чувствует и думает! Как это может происходить, если у него нет дыхания? Может быть, это сон?

Он вспомнил, что, пытаясь открыть глаза, чувствовал боль и тотчас же повторил эту попытку. Он снова ощутил боль, где-то за глазами.

Значит, он не спит — во сне боль не чувствуется. Значит, все это происходит с ним в действительности.

Но тогда что же это означает?!

Он вспомнил про слышанные им звуки. Они не прекратились за те секунды, которые понадобились ему, чтобы осознать новое обстоятельство в его положении.

Он ясно слышал и на этот раз отчетливо распознал шаги человека.

Они приблизились и стали еще различимее. Кто-то подошел и остановился совсем рядом… Послышалось восклицание, и шаги стали быстро удаляться.

Снова наступила полная тишина.

Но он не испугался, а почувствовал облегчение. Что бы все это ни означало — он не один. Вокруг него есть люди, и они вернутся.

Для него это было самым важным.

Как бы ни был невероятен факт отсутствия у него дыхания, одно было несомненно — он жив, и сознание полностью вернулось к нему. Ощущение тела, реального, весомого тела, стало обычным ощущением, к которому он привык.

Он обратил внимание на то, что его сердце ровно и сильно бьется. Это окончательно поставило его в тупик, ведь дыхания по-прежнему не было.

Мыслительные способности возвращались все более быстро. Его мозг как бы разрастался, захватывая все новые и новые области мысли. Медленно, но настойчиво стала просыпаться и память.

Настал момент, когда он, не удивившись и даже не заметив, как это случилось, вспомнил все, что происходило с ним до того, как он заболел.

Где же он находится — дома или в больнице?

Ему мучительно захотелось открыть глаза, хоть на мгновение бросить взгляд на то, что его окружает, но все попытки только причиняли ему все более резкую боль.

Его тело было совершенно неподвижно, но ощущения очень усилились. Он знал теперь, что левая нога у него забинтована от бедра до колена. Такую же повязку он обнаружил на правой руке от плеча до локтя и на шее. Его голова лежала на одном уровне с телом и казалась запрокинутой. Значит, подушки под ней не было. Он обратил внимание и на то, что не чувствует на себе никакого, даже очень легкого, покрывала.

Он лежал обнаженным.

Мелькнула мысль об операционном столе, но под ним было мягкое упругое ложе, не похожее на поверхность стола.

Неокрепший мозг устал; стало клонить ко сну — обычному здоровому сну, а не в забытье, как это бывало все последнее время.

И он уже настолько «проснулся», что ясно ощутил эту разницу и обрадовался ей. С чувством удовольствия он погрузился в сон.

Сквозь дымку, заволакивавшую мозг, он слышал, как кто-то снова подошел к нему. Он почувствовал чье-то дыхание на своем лице, но не очнулся…

Резкая боль пронизала тело. Он успел понять, что в него проникает сильный ток, и потерял сознание.

Сколько прошло времени, он не знал, но когда очнулся (это произошло сразу, как от толчка), то мгновенно вспомнил все, что случилось с ним до того, как он заснул. Испытанной им боли он не помнил, однако все опасения, смутные страхи и неопределенное волнение вернулись к нему.

Но в следующее мгновение все исчезло, когда он понял, что ровное дыхание поднимает его грудь.

Он дышал!

Недавние страхи оказались ложными. Может быть, вернулась и способность двигаться? Попробовав пошевелить рукой, он убедился, что нет — двигаться еще не может. Но это обстоятельство его не особенно огорчило, — все чувства сосредоточились на дыхании.

Воздух, проникавший в легкие, доставлял ему блаженство.

Он не задумывался над тем, почему испытывает такое удовольствие от процесса дыхания, которого прежде никогда не замечал. Он только боялся, что дыхание может снова исчезнуть, что снова он превратится в непонятное ему самому существо, не нуждающееся, в воздухе, чтобы жить. Но время шло, а ничего не изменялось в его положении: грудь равномерно поднималась и опускалась, воздух глубоко входил в легкие и выходил обратно. Вдох — выдох! Вдох — выдох!

Совершенно так же, как это происходило всегда, всю его жизнь.

Но, дыша полной грудью, он ни на мгновение не усомнился в том, что невероятный факт отсутствия дыхания действительно был, а не приснился ему.

Это было! Он помнил об этом совершенно отчетливо. Когда чувство наслаждения, доставляемое дыханием, несколько притупилось, потеряло остроту, он заметил, что в его положении произошла перемена, пока он спал. Голова лежала теперь на мягкой подушке. Он хорошо помнил, что нога, рука и шея были забинтованы. Теперь этого не было. Раньше он лежал обнаженным, теперь был покрыт одеялом или другим каким-то покрывалом, поверх которого лежали его руки.

Впервые он обратил внимание на то, что в помещении, где он находился, было очень тепло. Что-то похожее на лучи Солнца согревало его сверху — это он ясно почувствовал.

Лежать было удобно. Мягкая, упругая постель поддерживала его так равномерно, что почти не ощущалась тяжесть тела. Точно лежал он на поверхности воды.

Все эти перемены, по-видимому, связанные с тем, что он окончательно пришел в сознание, успокоили его. Больше он ничего не боялся и решил терпеливо ждать, пока кто-нибудь придет.

Кругом было безмолвно. Ни один, даже самый слабый звук не нарушал тишины, и он ясно слышал биение собственного сердца.

Так проходили часы, дни, недели, месяцы. Он не замечал времени. Как и раньше, оно не существовало для него. Обычно он находился в глубоком сне. Просыпаясь, неподвижно лежал с закрытыми глазами и думал.

Его мысли были теперь настолько ясны, что он мог в подробностях вспоминать различные обстоятельства, при которых впервые потерял сознание, и пытался уяснить себе, где он находится.

Однажды он подумал, что по запаху можно определить, дома он или в больнице, но воздух был очень чист, и никакого запаха он не почувствовал.

И ни разу он не слышал больше звуков.

Часы бодрствования проходили в состоянии беспомощной неподвижности. Он не смог бы определить, сколько времени провел в полном одиночестве, предоставленный своим беспокойным мыслям.

Одно было несомненно — времени прошло очень много.

Сон его всегда был настолько глубок, что он ни разу не слышал как входили люди, как с его неподвижным телом производили различные процедуры. Ни разу он не проснулся при этом.

Но с каждым днем он чувствовал себя все лучше и лучше. Если бы не тягостная неподвижность, он мог бы считать, что совершенно здоров, более здоров, чем когда-либо раньше. Его тело, ощутимо для него, наливалось жизнью, энергией и силой.

И вот однажды, когда навязчивый вопрос: «Где же я нахожусь?» — с особой силой завладел его мыслями, а ответа, как и прежде, нельзя было получить, он почувствовал сильное раздражение, стал делать отчаянные усилия, чтобы пошевелиться, и внезапно, совершенно неожиданно… открыл глаза.

В первое мгновение он даже не осознал, что случилось, но в следующее понял…

Ничего увидеть он не успел — свет причинил ему боль, но одно сознание, что он может видеть, может по своему желанию открывать и закрывать глаза, было для него, так долго лежавшего в полной темноте, большим облегчением и радостью.

«Наконец-то!» — подумал он.

Подождав несколько минут, чтобы успокоиться, он медленно и осторожно раздвинул веки.

Это удалось так легко, словно и не было бесчисленных бесплодных попыток.

Сначала свет показался слишком ярким, но он заставил себя долго смотреть сквозь узкую щелочку, через которую ничего нельзя было рассмотреть. Когда глаза немного привыкли, он раздвинул веки чуть больше.

Он повторял это несколько раз, временами закрывая глаза совсем, чтобы дать им отдых. Было нелегко сдерживать естественное нетерпение увидеть поскорее, но он не поддавался искушению, опасаясь, что поспешность может привести к полной неудаче.

Наконец, когда он решил, что цель достигнута и глаза достаточно привыкли к свету, он позволил себе полностью раскрыть их.

То, что он увидел, наполнило его чувством величайшего удивления.

2

Когда он лежал с закрытыми глазами, ничего не видя, делая частые, но бесплодные попытки разомкнуть непослушные веки, перед ним иногда возникали картины того, что могло окружать его.

И он был убежден, что обстановка окажется хорошо ему знакомой.

Но вот глаза открыты.

Где же он?

Сразу возникло сомнение — не сон ли? Не во сне ли он видит странную, ни на что известное ему не похожую картину?…

Он лежал на чем-то напоминающем большой турецкий диван, но без валиков. Странное ложе стояло на самой середине огромной, высокой… комнаты?..

Нет, это совсем не походило на комнату.

Словно гигантский темно-голубой мяч разрезали пополам и одну половину положили на землю так, чтобы она изображала собой потолок и стены. Геометрически правильная сферическая поверхность купола казалась выточенной из одного куска неизвестного материала, который очень напоминал металл, но был лишен характерного металлического блеска.

Пол, того же темно-голубого цвета, был гладкий, но не блестел и, по-видимому, не отражал в себе купола.

Никаких следов окон или дверей! За исключением «дивана», никакой другой обстановки — комната совершенно пуста!

Глаза привыкли к свету, и тогда он понял, что освещение только показалось ему ярким после долгого пребывания в темноте.

Нигде не замечалось ни малейшей тени. Насколько он мог видеть при полной неподвижности головы, предмет, на котором он лежал, также не отбрасывал от себя никакой тени.

После нескольких минут внимательного наблюдения больной решил, что, пожалуй, свет, как это ни странно, исходит из купола и из пола. Помещение освещено одновременно со всех сторон.

Его удивление возросло еще больше, когда он посмотрел на то, что принимал раньше за одеяло.

Широкое покрывало темно-синего цвета мягкими складками закрывало его до середины груди. Подушка и поверхность ложа, которую он мог видеть у своих плеч, тоже были синими. На этом фоне он видел свою грудь и руки. Белые простыни, которые он по привычке ожидал увидеть, отсутствовали. Все было глубокого ультрамаринового цвета и сливалось друг с другом.

Никакой одежды на нем не было.

Вид голых рук вызвал новый поток мыслей. Он вспомнил, как сильно похудел за последнее время (до того, как потерял сознание). Но теперь от худобы не осталось и следа. Руки были как у здорового человека и покрыты ровным коричневым загаром, которого раньше не было.

Скосив глаза, он, как мог, осмотрел свои плечи и убедился, что так же, как руки, поразительно изменились. Ключицы и плечевые суставы, так резко выступавшие раньше сквозь обтягивавшую их кожу, теперь были почти не видны.

Но если болезнь, едва не сведшая его в могилу, каким-то непонятным образом сменилась цветущим здоровьем, то почему же он не может двигаться?

За удивлением последовала тревога.

Почему так долго оставляют его одного? Почему никто не идет к нему? Что будет с ним дальше?

Люди, кто бы они ни были, не могли не понимать, что обстановка «павильона» (он обрадовался удачно найденному названию) непонятна больному и должна волновать его. Если его лечат, а это безусловно так, то врачи не могут пренебрегать спокойствием своего пациента. Они должны прийти, и как можно скорее.

Неподвижность тела становилась мучительной.

Ему страстно захотелось крикнуть, позвать кого-нибудь, но все усилия привели только к тому, что удалось издать едва слышный звук сквозь сжатые губы.

Но все же ничтожный результат обрадовал его почти так же, как возвращение дыхания, как способность видеть. Стало ясно — если сегодня к нему вернулось зрение, то завтра вернется речь.

На этот раз он долго находился в сознании, с возраставшим недоумением рассматривал странное помещение, насколько позволяло неподвижное положение его головы.

Очень скоро он убедился, что купол действительно светится. Пристально вглядываясь, можно было заметить, как иногда он становился светлее или, наоборот, чуть темнее, чем раньше. По гладкой, словно покрытой тонким слоем стекла, поверхности «потолка» и «стен» пробегали искрящиеся точки или едва заметные туманные полосы.

Один раз, когда почти в центре купола вспыхнула особенно яркая, как маленькая звездочка, искрящаяся точка, он увидел на полу ее отражение.

Значит, пол только казался матовым.

Глаза, только что получившие способность снова видеть, устали и начали болеть. Он закрыл их.

Но картина загадочного помещения продолжала стоять и перед закрытыми глазами, тревожа и волнуя своей абсолютной непонятностью.

Где он находится?

Снова вопрос, так часто занимавший его мысли, стоял перед ним. И хотя он увидел наконец окружающее, это не внесло ясности, а, наоборот, запутало все еще больше.

«Павильон» был так странен, так не похож на что-либо виденное раньше, что невольно явились мысли о сновидении, о галлюцинации мозга, расстроенного болезнью.

Он даже обрадовался «объяснению» и поспешно открыл глаза, почти уверенный, что не увидит больше фантастического непонятного купола, что все вокруг сменилось обычной, хорошо знакомой обстановкой.

Но ничто не изменилось.

По-прежнему его окружало голубое сияние геометрически правильной сферической поверхности «потолка». Ни стен, ни дверей, ни окон!

Не сон, не галлюцинация, а реальная и несомненная действительность…

«Все же, — почему-то подумал он, — двери должны быть. Ведь кто-то входил ко мне. Вероятно, дверь находится позади, там, куда я не могу заглянуть».

Несколько раз повторил он про себя эту фразу, черпая успокоение в мысли, что кто-то приходил, значит, придет еще раз. Они один, вокруг него есть люди. Они, конечно, знают, что означает все окружающее, и объяснят ему, когда придет время…

Скорей бы!

И он нетерпеливо прислушивался, ожидая шагов, которые однажды уже слышал.

Но все было тихо, так тихо, что удары взволнованного сердца казались ему громкими, как удары маятника больших часов, стоявших в его квартире с тех пор, как он себя помнил, и равномерный перестук которых был неразрывно связан для него с воспоминаниями детства.

Никто не приходил.

Время шло, не внося никаких перемен. Много раз он засыпал и снова просыпался для бесплодного ожидания.

Все, что окружало его, словно застыло в неподвижности раз и навсегда. Только едва заметные колебания света на куполе, вспыхивавшие на нем искры говорили о существовании движения и жизни там, за пределами павильона.

Постепенно его стало охватывать отчаяние. Сколько еще предстояло ожидать в мучительном одиночестве?

Должны же наконец прийти люди, принести ему хотя бы пищу.

«Но как меня могут кормить, — подумал он, — если я не могу пошевелить губами? Вероятно, применяют какое-нибудь искусственное питание».

Что его как-то кормят, было ясно и по внешнему виду тела, и потому, что голода он не ощущал.

«Я ни за что не засну больше, — решил он однажды. — Дождусь прихода людей. Во что бы то ни стало я должен увидеть кого-нибудь».

Сколько времени надо было ждать? Он совершенно не знал этого.

Но ничего другого, кроме терпеливого ожидания неизвестной минуты, ему не оставалось. Он был абсолютно беспомощен и ничем не мог воздействовать на окружающее, не мог изменить его по своему желанию. Он находился в полной власти неведомых ему людей, которые лечили его (это было совершенно очевидно) с помощью каких-то необычайных способов. Когда сочтут нужным прийти эти люди, оставалось неизвестным. Может быть, они намеренно ожидали, чтобы больной заснул, наблюдая за ним откуда-то, скорее всего, сзади.

В этот раз он долго боролся со сном, решив добиться поставленной перед собой цели, но в конце концов все же заснул, не дождавшись.

Открыв глаза, он увидел то же помещение, но тотчас же понял, что произошла разительная перемена.

Пол и купол, бывшие столько времени темно-голубыми (он был уверен, что это их обычный, постоянный цвет), стали неизвестно каким образом молочно-белыми, и в павильоне было гораздо светлее.

Мало того. Синее покрывало, под которым он лежал, и синяя подушка были заменены белыми. И такого же цвета оказалась теперь поверхность его ложа.

Все стало белым, как только что выпавший снег, и лишь его собственное тело оставалось прежним — золотисто-коричневым.

Он не успел еще до конца осознать происшедшую перемену, как услышал слабый, но совершенно отчетливый звук — точно где-то далеко прозвенел звонок.

И он сразу узнал этот звук, тот самый, который он слышал, когда лежал еще с закрытыми глазами, — звук, вернувший ему ощущение жизни и характер которого он тщетно старался вспомнить. Это был тот же звук, за которым, во второй раз, раздались шаги человека.

Наконец-то!

Сейчас он все узнает!

И вот прямо перед ним нижняя часть купола внезапно раздвинулась, образовав проход. В помещение кто-то вошел. Стена тотчас же сомкнулась за ним, но в глаза лежавшего человека успел ударить яркий свет оттуда, из-за пределов купола, служившего для него границей внешнего мира. Этот свет был так ярок, так ослепителен, что глаза сами собой закрылись.

И снова, как в давно прошедший день, он услышал приближавшиеся шаги. Совсем так же, как тогда!

Нет, на этот раз он не потеряет сознания!

Он открыл глаза.

Вошедший стоял в двух шагах.

В одно мгновение лежавший человек успел рассмотреть своя гостя (было бы вернее сказать — хозяина) с головы до ног.

И вместо облегчения от того, что исполнилось его желание и к нему пришел наконец другой человек, он почувствовал вдруг тревогу.

Во всем облике вошедшего, в каждой черте его лица и фигуры, в каждой подробности необычайной одежды лежавший человек увидел чужое. Он сразу, всем существом, каждой клеточкой тела почувствовал, что незнакомец глубоко чужд ему, что это существо, имеющее все внешние признаки обычного человека, не имеет с ним самим ничего общего, что они совершенно различны, как должны быть различны жители разных планет.

Незнакомец был очень высокого роста, с могучей фигурой атлета. На плечах, достойных Геркулеса, помещалась голова, которая в первый момент показалась лежавшему раза в полтора больше обычной человеческой головы. Потом он понял, что эта голова просто пропорциональна росту и фигуре незнакомца.

Загорелое лицо обладало настолько правильными и красивыми чертами, что даже производило впечатление какой-то искусственности, точно классическая статуя, а не живое человеческое лицо.

Волосы были коротко острижены. Подбородок и верхняя губа гладко выбриты, а может быть, на них вообще не росли волосы.

Удивительнее всего была одежда. Она напоминала костюм европейца в тропиках и была сшита, по-видимому, из тонкой и легкой ткани. Рубашка с короткими рукавами и без воротника открывала шею и сильные руки с рельефными мышцами. Очень широкий пояс плотно стягивал талию. Брюки едва доходили до колен.

Этот наряд странным образом гармонировал с мощной фигурой необыкновенного человека. Трудно было его представить одетым иначе. Так естествен на человеке национальный костюм. С первого взгляда было видно, что вошедший привык к нему.

Каждое движение чем-то неуловимым, отличалось от движений обычных людей. Гибкость и точность их напоминали дикого зверя, и одновременно они были изящны, как движения гимнаста.

Все это лежавший рассмотрел за одну — две секунды. В такие мгновения мозг работает с необычайной быстротой и точностью.

…Увидя закрытые глаза больного, незнакомец нерешительно остановился. Когда же глаза открылись, он, издав радостный возглас, стремительно подошел и наклонился над ложем.

Его загорелое лицо слегка побледнело.

Почти с минуту он пристально всматривался в глаза больного, в этих глазах, темных и глубоких, застыл немой вопрос.

Незнакомец понял.

Он наклонился еще ниже и спросил на русском языке, но с каким-то странным акцентом:

— Вы меня видите?

Губы больного дрогнули, и сквозь них раздался едва слышный звук.

— Вы меня слышите, но не можете мне ответить. Но вы можете шевелить веками. Закройте глаза, если вы видите меня.

Веки больного на мгновение сомкнулись.

Незнакомец выпрямился. Его лицо побледнело еще больше, кисти рук судорожно сжались, словно он старался сдержать этим нараставшее волнение. Минуты две он тяжело дышал. Потом, видимо успокоившись немного, опять наклонился над больным.

— Я задам вам несколько вопросов, — сказал он. Даже звук его голоса отличался от голосов всех людей, которые приходилось слышать больному. — Вы будете отвечать мне глазами. Если вы захотите сказать «да», то мигните один раз, а если захотите сказать «нет», — два. Вы меня хорошо поняли?

«Да», — ответили глаза.

— Ваше зрение вполне нормально?

«Да».

— А слух?

«Да».

— Можете ли вы шевелить языком?

«Нет».

— Можете ли вы пошевелить одной из рук?

«Нет».

— А ногой?

«Нет».

— Чувствуете ли вы где-нибудь боль?

«Нет».

— Испытываете ли вы голод?

«Нет».

— А жажду?

«Нет».

— Чувствуете ли вы какое-нибудь неудобство?

«Нет».

Наступила небольшая пауза. Незнакомец сдвинул брови задумался. Лежавший смотрел на него, ожидая других вопросов еще больше объяснений. Его сильно мучила невозможность самому задать вопрос.

— Вернулась ли к вам память? — снова спросил незнакомец как и раньше наклонившись над ложем, будто не доверяя слуху больного. — Помните ли вы свою жизнь?

«Да».

— Вполне отчетливо?

«Да».

— Понимаете ли вы, где находитесь?

Наконец-то задан нужный вопрос, которого с таким нетерпением ожидал больной.

«Нет… нет… нет!» — быстрое мигание глаз было более чем красноречиво.

— Вы не понимаете, где находитесь и зачем. Вы хотите знать это?

«Да».

— Вы это узнаете, но только не сейчас, а немного позже. Теперь я не могу вам сказать, потому что это принесет вам вред. Вы у друзей. Они любят вас и ждут, когда вы придете к ним. Потерпите еще немного, и все станет для вас ясно. Не бойтесь ничего. Не думайте о странных для вас явлениях, которые происходили с вами и могут еще произойти. Все получит объяснение со временем. Вы видите и слышите, ваша память вернулась к вам, но ваш мозг еще не избавился полностью от последствий бессознательного состояния. Поэтому вы еще не можете двигаться. Но это продлится недолго. Мы не думали, что так произойдет, и я очень жалею, что вы получили сознание раньше, чем закончился процесс вашего лечения. Это создаст вам некоторые неудобства, но, к сожалению, тут ничего нельзя сделать. Будем надеяться, что эти неудобства скоро прекратятся. Вы быстро поправляетесь и, пройдет немного времени, будете совсем здоровы. Вы поняли все, что я сказал?

«Да».

— Сейчас я уйду от вас. Нельзя надолго прекращать процесс, а когда я здесь, приходится его останавливать. То, что полезно для вас, вредно для меня. Мы лечим вас сейчас излучением. Не смущайтесь тем, что цвет стен и пола меняется. Они освещены снаружи в нужной для вас последовательности электромагнитных волн. Было бы лучше всего, если бы вы заснули. Когда пройдет назначенное время, я снова приду к вам, — его большая рука с необычайно длинными, тонкими и гибкими пальцами (никогда и ни у кого не видел лежавший человек таких рук) ласково коснулась плеча больного. — Вы не чувствуете какого-нибудь неудобства? — снова спросил он. Видимо, эта мысль его особенно беспокоила.

«Нет».

— Теперь вы спокойны?

Как хотелось больному ответить, что нет, он не спокоен и не может быть спокоен, пока не узнает, что это за странное помещение и кто такой не менее странный его хозяин. Но он не мог ничего спросить, не мог потребовать объяснений и настаивать на ответе.

«Да, я спокоен», — ответили глаза.

— Прощайте на короткое время. Когда я опять приду, вы будете в еще лучшем состоянии, чем сейчас, и мы поговорим дольше.

Он улыбнулся (блеснула безукоризненная линия зубов), погладил руку больного и медленно направился к стене. Казалось, ему очень не хотелось уходить так скоро. И действительно, пройдя всего несколько шагов, он остановился, словно в нерешительности, и повернул обратно.

— У меня есть к вам один вопрос, — сказал он, явно волнуясь. — Очень важный для всех нас. Мне не хотелось бы откладывать его выяснение. Если память полностью вернулась к вам, то помните ли вы ваше имя?

«Ну конечно», — хотелось ответить больному, но он мог только медленно закрыть глаза:

«Да».

— Вы не можете мне его назвать, но я сам назову вам одно, наиболее вероятное. У нас есть предположение… оно, правда, почти достоверно, но все же… Вся планета ждет разрешения этой загадки, — он замолчал, точно собираясь с силами для вопроса, который хотел задать. Потом медленно, раздельно произнес:

— Дмитрий Волгин?

Глаза больного ответили:

«Да».

3

Выздоровление шло все более быстро. Каждый день в теле Дмитрия Волгина происходили ощутимые перемены.

Он мог уже, правда, с усилиями и не совсем свободно, двигать руками и головой. Язык плохо ему повиновался, но слова звучали достаточно ясно, чтобы быть понятыми.

Все еще приходилось лежать почти неподвижно. Физический отправлений организма не было, и Волгина ничем не кормили, но голода и жажды он не чувствовал.

Несколько раз ему делали вливание какой-то светлой жидкости, по-видимому питательного раствора, и он замечал, что крепнет и полнеет. Ухаживавшие за ним люди не ожидали теперь, пока Волгин заснет, а входили к нему во время бодрствования. Они производили над его телом разнообразные, совершенно непонятные, но кратковременные и безболезненные процедуры.

Большую же часть времени Волгин лежал один, предоставленный действию света, который медленно и постепенно переходил из одного тона в другой.

Первое время Волгин следил за этими красивыми переходами с любопытством, но потом привык и перестал обращать на них внимание.

Ему было очень скучно. Приходилось неподвижно лежать и думать. Больше ничего не оставалось делать. На его просьбу дать ему книгу последовал ответ, что это пока совершенно невозможно.

Все, что происходило с ним с момента, когда он очнулся от беспамятства, оставалось для него загадкой. Разговоры с первым человеком, которого он увидел, были кратки и сравнительно редки.

Волгин уже знал, что имя незнакомца — Люций.

Это удивительное имя, вызывавшее в памяти Древний Рим, поразило Волгина но потом оказалось, что и другие люди, которых он видел, носили не менее странные имена. Одного из них звали Цезий, другого Ио[1]. Но вместе с ними приходили двое молодых людей с обычными, хорошо известными Волгину именами — Сергей и Владилен.

На вопрос об их национальности Люций с улыбкой ответил что они все русские, однако они говорили между собой на языке, который Волгин понимал с большим трудом. В основе это был, безусловно, русский язык, но почти половина слов была ему незнакома, он и улавливал в них отдельные созвучия из других, неизвестных ему языков.

Один только Люций говорил с ним на обычном русском языке, с заметным акцентом, происхождение которого Волгин не мог уловить.

И он никак не мог поверить, что перед ним соотечественники. Внешний вид людей решительно говорил против этого. Так же, как Люций, все они совсем не походили на обычных людей двадцатого века. Их могучие фигуры, крупные головы, необычайно правильные черты лица, рост, движения — все было не таким, как у всех, кого приходилось видеть Волгину.

Он с недоумением спрашивал себя — откуда явились эти гиганты? Где они были до сих пор, если Волгин не только не встречался с ними, но и не слышал о них. Здесь таилась неразрешимая загадка, поскольку Люций явно уклонялся от каких бы то ни было объяснений. Создавалось впечатление, что он просто-напросто боится вопросов Волгина. Но чего ему было бояться?

За исключением Ио, все окружавшие Волгина люди были, по-видимому, молоды, но, когда Волгин спросил как-то, сколько им лет, Люций снова уклонился от прямого ответа, сказав только, что они не так молоды, как выглядят.

Ио был старик, еще крепкий и полный сил, но с совершенно седыми волосами и глубокими морщинами на лбу и щеках. Ростом он был выше всех остальных, и Волгину было странно видеть голову человека, стоявшего у постели, на расстоянии двух метров от себя. Тем более, что сам Волгин лежал не на полу, а на «диване» высотой примерно в сорок — пятьдесят сантиметров.

По-видимому, Ио был известным врачом, потому что, когда он осматривал Волгина, Люций и все остальные с большим вниманием и глубоким уважением прислушивались к его словам.

Но главным врачом Волгина был не Ио, а Люций. Это стало вполне очевидно Волгину через несколько дней после первого знакомства.

Постепенно он начал привыкать к необычайному внешнему виду и своеобразной одежде загадочных людей, и их вид уже не вызывал в нем удивления и любопытства.

В их разговорах между собой и при обращениях к нему его неприятно удивляло, что они никогда не употребляли слова «товарищ», называя друг друга по именам, а его самого Дмитрием.

Один раз Волгин спросил Люция, как его фамилия, но тот как будто растерялся и ничего не ответил.

Отсутствие в их лексиконе слова «товарищ» обеспокоило Волгина, и он прямо спросил Люция, почему они не употребляют этого обращения, если они русские.

Вопрос явно застал Люция врасплох, потому что он задумался прежде чем ответить.

— Мы все, — сказал он наконец, — близкие друзья и поэтому называем друг друга по имени. Вас мы тоже любим, как родного нам человека.

Объяснение было правдоподобно, но Волгин видел, что его обманывают, по какой-то непонятной причине не желая сказать ему правду. За всем этим что-то скрывалось. Если он еще мог поверить что Люций и его молодые товарищи называют друг друга по именам из дружеских чувств, то по отношению к старому Ио это было странно. Тем более, что они все обращались друг к другу на «вы».

Из вежливости Волгин сделал вид, что поверил, и только спросил в какой стране они находятся. Люций сразу ответил, что в Советском Союзе, но Волгин заметил, как находившийся в это время в павильоне Владилен с любопытством оглянулся, услышав этот ответ.

Все это было достаточно странно, чтобы возбудить тревогу.

Вскоре произошел еще более странный разговор.

— Значит, меня вывезли из Парижа? — спросил Волгин, когда Люций как-то пришел к нему один. — Неужели я так долго находился в бессознательном состоянии, что даже не заметил переезда?

Он видел, что Люций в явном замешательстве.

— Вы очень долго не приходили в сознание, несмотря на все принятые меры, — ответил он.

— Где теперь находится мой друг и сослуживец Михаил Петрович Северский? — спросил Волгин.

— Михаил…

— Петрович, — докончил Волгин. — Северский. Работник Министерства иностранных дел СССР, первый секретарь нашего посольства во Франции.

— Его здесь нет, — ответил Люций.

Он внезапно заторопился и сказал, что необходимо возобновить излучение. Процесс нельзя останавливать на слишком долгое время.

— Мы после закончим этот разговор, — он улыбнулся, но в его глазах Волгин заметил смущение и растерянность. — Постарайтесь заснуть.

— Хорошо, — ответил Волгин.

Оставшись один, он глубоко задумался. Ответы Люция, его явное замешательство, поспешность, с которой он прекратил разговор, свидетельствовали, что вопросы Волгина были для него неожиданными и он не знал, как следует отвечать на них. Люций, видно, понятия не имел, кто такой Северский, и это было наиболее странно. Не мог же Михаил не интересоваться здоровьем Волгина. Нет, он должен был запрашивать врачей, и Люций не мог не знать его имени. Однако… Чем объяснить возникавшие одна за другой странности?..

В последующие дни Волгин не задавал никаких вопросов. В глазах Люция он видел напряженное ожидание и даже явный страх. Волгину не хотелось причинять неприятности своему врачу, которого он почти полюбил за заботу и ясно выражаемую любовь к нему.

Он решил, и это решение было самым разумным, что все загадки должны рано или поздно разъясниться.

Волгин видел и понимал, что пробуждение от сна, в который погрузила его болезнь, окружено какой-то тайной, которую хотят пока что скрыть. Несомненно, на это были серьезные причины, и хотя он не знал их, но решил подчиниться людям, так успешно лечившим его и, как он был вполне убежден, спасшим ему жизнь.

Он хотел понять сам.

В долгие часы вынужденного одиночества Волгин старался свести воедино звенья таинственной цепи событий, происшедших за время пребывания в этом куполообразном павильоне, но ничего связного и хоть отчасти правдоподобного придумать не мог.

Иногда он снова начинал сомневаться в том, что все происходит наяву. Не является ли это плодом его больной фантазии? Но, когда он высказал Люцию опасения насчет своего рассудка, тот только засмеялся и, ласково погладив Волгина по плечу, сказал, что со временем он убедится в реальности происходящего.

Особенно часто мысль Волгина останавливалась на загадочной фразе, которую Люций сказал во время их первого разговора. Он хорошо запомнил эту фразу: «У нас есть предположение… оно, правда, почти достоверно, но все же… вся планета ждет разрешения загадки».

Что могли означать эти слова?

Какая планета? Очевидно, Земля! Не мог же он попасть на другую…

Он до того запутался, что начал допускать даже подобную фантастическую возможность, но прямо спросить Люция казалось слишком нелепым. Все же он не удержался и под видом шутки задал такой вопрос, когда к его ложу поставили для очередной непонятной процедуры какой-то прибор или машину совсем уже диковинного вида.

Люций явно не понял шутки и серьезно ответил:

— На Земле.

Он сказал это таким тоном, как будто считал вопрос Волгина вполне естественным.

«Вся планета ждет разрешения загадки…»

Загадки его имени. Почему именно имя могло так заинтересовать всю планету? Чем вызвано такое исключительное внимание всей Земли к нему — Волгину?

На этот вопрос он не находил ответа.

Как-то он вспомнил, что читал роман английского писателя Уэллса «Когда спящий проснется», где описывалось, как человек, заснув на два или три века, проснулся властелином Земли, владельцем всего, что на ней было. Герой романа находился в летаргическом сне.

Может быть, и с ним, Волгиным, произошло что-нибудь подобное?

И тотчас же из глубин памяти всплыло воспоминание. В самом начале болезни в разговоре со старым парижским врачом Волгин спросил, что такое летаргия и как долго она может продолжаться. Профессор тогда ответил, что летаргический сон не может тянуться слишком долго и переходит в смерть, если не наступает пробуждение.

А «летаргия» Волгина, если таковая действительно имела место, должна была быть очень длительной. Иначе оставались необъяснимыми поразительные перемены во всем окружающем, начиная от внешности людей, словно принадлежавших к неведомой доселе «пятой» расе, их одежды, непонятного «русского языка» и кончая архитектурой «павильона» и способов лечения. Все указывало на то, что Волгин очутился в совершенно ином мире.

Но откуда он мог взяться, этот мир?…

Если даже допустить, что Волгин проспал или находился в бессознательном состоянии чрезвычайно долгое время, все же оставалось непонятным, почему «вся планета» интересовалась «загадкой» его имени.

Волгин хорошо помнил, что молчаливый утвердительный ответ на вопрос, зовут ли его Дмитрием Волгиным, произвел на Люция очень сильное впечатление.

Почему предположение, что его зовут именно так, Люций назвал «почти достоверным»? Если в силу длительности бессознательного состояния Волгина его имя было забыто (что казалось невероятным, — в больницах не забывают имен больных), то почему Люций назвал именно это имя, а не какое-нибудь другое? Откуда он его взял тогда?

Волгин пожимал плечами и отказывался понять что-нибудь во всей этой путанице.

Но самым загадочным, безусловно, оставалось помещение, в котором он находился, люди, окружавшие его, и их язык. За несколько лет и даже десятилетий на Земле не мог появиться совершенно новый, неизвестный ранее язык, представлявший собой странную смесь из всех европейских языков.

Люций не мог (или не хотел) разъяснить тайну. Оставалось терпеливо ждать того самого «со временем», которое должно было снять с глаз Волгина темную повязку непостижимой загадки.

Прошло несколько недель.

В круглом павильоне, где лежал Волгин, не было смены дня и ночи. В нем всегда было ровное, меняющее свой цвет освещение, создаваемое неизвестными источниками. Больной знал о течении времени только от Люция, который теперь навещал его ежедневно.

Физически Волгин чувствовал себя превосходно. От болезни, едва не сведшей его в могилу, не осталось и следа, если не считать естественных, как говорил Люций, последствий, еще не ликвидированных. Больше всего изумляло Волгина, что сердце, бывшее причиной болезни, стало, по-видимому, совершенно здоровым.

Он часто спрашивал себя: к какому чудотворцу-врачу он попал? Кто такие Ио и Люций, которые не скрывали, что именно они вылечили Волгина, поставили его на ноги? Почему он раньше никогда не слыхал о существовании докторов со столь странными именами? Где, в какой стране находится это здание?

Люций сказал, что в Советском Союзе, но Волгин не мог ему поверить.

Не хочет ли Люций просто успокоить Волгина, зная, что он русский?

Процесс полного выздоровления, правда, медленно, но неуклонно продолжался. Он был заметен, если можно так сказать, «невооруженным глазом». Способность движения почти совсем вернулась. Волгин мог вставать и ходить, ему разрешали это, но только в те короткие периоды, когда цвет потолка и стен становился белым. Это означало, что они не освещены больше особыми лучами, именно тогда к Волгину входили люди.

Когда освещение, или, как говорил Люций, «излучение», действовало, приходилось лежать под странным покрывалом, которое меняло свой цвет синхронно с цветом купола. Волгин знал от Люция (только он один владел обычным русским языком и только с ним мог разговаривать Волгин), что оно в действительности совершенно бесцветно и предназначено для того, чтобы не пропускать излучения к тем частям тела, которые не должны подвергаться его действию. Волгину объяснили, что если он встанет или откинет покрывало, то причинит себе большой вред, который может свести на нет все, что было достигнуто раньше.

Но, независимо от его воли, Волгин не мог бы этого сделать, даже если бы захотел, так как за ним непрерывно наблюдали. Когда однажды, желая переменить позу, Волгин сделал неосторожное движение, темно-зеленый цвет купола мгновенно сменился белым. Владилен вошел и заботливо поправил покрывало. Потом погладил Волгина по голове, как ребенка, и сказал, старательно выговаривая каждый слог:

— Будьте осторожны, это опасно.

Было очевидно, что Волгину старались не причинять никаких неудобств, но откуда за ним следили, он не знал. Здесь, вероятно действовала телевизионная установка или какая-нибудь иная оптическая система.

На вопрос Волгина Люций ответил, что за ним наблюдают «по экрану».

— Он был установлен, когда вы получили способность двигаться, — прибавил Люций. — Раньше, когда вы были неподвижны, в нем не было нужды.

Все находившиеся возле Волгина («персонал клиники», как он мысленно называл их) относились к нему заботливо и приветливо ему улыбались. Казалось, им доставляло удовольствие погладить его волосы или плечи. Волгин иногда думал, что на него смотрят, как на больного любимого ребенка, и это не было ему неприятно. Со стороны же Люция он видел такую нежность, которую можно было сравнить с материнской.

Однажды Волгин сказал это Люцию.

— Вы правы, — ответил тот. — Вы наш ребенок. А я могу считать себя если не матерью, то отцом.

Его слова не показались Волгину ни смешными, ни претенциозными. Он сразу поверил, что Люций имеет право так говорить.

Волгину надоело лежать целыми днями, и он чуть не каждый день просил Люция выпустить его отсюда хотя бы на короткое время. «Я не могу больше видеть купол», — говорил он.

Но врач был непреклонен.

Все вопросы Волгина о занимавших его загадочных обстоятельствах «пробуждения» оставались без ответа. Тайна не разъяснялась «Со временем вы узнаете все, что вас интересует», — таков был стереотипный ответ.

Время становилось тираном и тянулось с мучительным однообразием.

Несмотря на то, что Волгин, по словам Ио и Люция, был уже совсем здоров, ему упорно отказывали в книгах.

— Пока еще нельзя. Чтение повредит вам.

— Значит, я еще не совсем здоров? — допытывался Волгин.

— Здоровы, но необходимы некоторые ограничения. Например, вы же сами знаете, что вас еще кормят искусственно.

Действительно, за все время Волгин не проглотил ни куска пищи, не выпил ни глотка воды. Их заменял светлый раствор. И хотя желудок Волгина был совершенно пуст, это не причиняло ему никаких неприятных ощущений.

— Мне будет трудно привыкнуть к нормальной пище, — говорил он.

— Нет, ничего, — отвечал Люций, — вы быстро привыкнете. Потерпите еще немного.

— Скорей бы! — вздыхал Волгин.

И вот совершенно неожиданно, без всякого предупреждения, наступил конец заключению.

Проснувшись в это памятное утро, Волгин увидел, что находится в том же павильоне, что и раньше, но лежит не на середине, как всегда, а у стены. Странное покрывало, подушка, ложе — все исчезло.

Низкая широкая кровать застлана белыми шелковыми простынями, цвет которых совсем не соответствовал цвету купола, на этот раз золотисто-желтому. (Это было столь непривычно, что Волгин несколько минут с интересом ждал, чтобы они пожелтели, но этого так и не произошло.) Такая же белая подушка находилась под его головой. Он был покрыт тонким пушистым одеялом серебристого цвета.

У изголовья кровати стоял столик, сделанный, как показалось Волгину, из слоновой кости или материала, очень похожего на нее. На столике, покрытом голубой салфеткой, стоял хрустальный сосуд с букетом живых цветов. С удивлением Волгин заметил среди них несколько очень красивых, но совершенно ему незнакомых.

«Положительно, я в какой-то далекой, вероятнее всего, южной, стране», — подумал он.

В ногах было кресло, на нем лежало белье, на спинке аккуратно висел серый костюм того же покроя, какой постоянно носил Люций. На коврике стояли замшевые туфли.

Сердце Волгина радостно забилось. Наконец-то настала минута, которую он ждал так долго!

Он не задавал себе вопроса, как произошла вся эта перемена. В том, что и на этот раз воспользовались его сном, чтобы переменить обстановку, Волгин увидел все то же внимание и заботу окружавших его людей, к которым он уже успел привыкнуть.

Даже цветы не забыты!

Он хотел соскочить с кровати, но по привычке посмотрел сперва вверх. Купол не был белым, а сохранял все тот же золотисто-желтый цвет, похожий на солнечный.

Но ведь покрывала на теле нет. Не означает ли это, что он может не считаться с освещением?

Пока он раздумывал, нижняя часть купола раздвинулась и вошел Люций. Обычными для него легкими шагами (удивительная легкость походки этого громадного человека всегда поражала Волгина) он подошел и сел на край постели. Его серые глаза смотрели, как всегда, приветливо, но Волгин заметил в них тревогу. Он хорошо изучил все оттенки выражения лица своего врача и сразу понял, что тот чем-то сильно обеспокоен.

Люций пытливо, с пристальным вниманием смотрел на Волгина. Потом он улыбнулся и дотронулся до его руки.

— Как вы себя чувствуете? — начал он с вопроса, который задавал каждый день и который задавали все врачи с незапамятных времен, приходя к пациенту.

— Как мне понимать всю эту перемену? — вместо ответа спросил Волгин.

— Она означает, что ваше лечение закончено. Вы можете встать и выйти отсюда. С сего дня вы начнете принимать обычную пищу и через несколько дней, привыкнув к ней, выйдете из-под наблюдения врача. Вы полностью здоровый человек.

— Этим я обязан вам, Люций. Вы спасли меня от верной смерти, к которой я был приговорен парижскими врачами. Я не знаю, кто вы такой, но надеюсь узнать… со временем.

— Время наступило. Вы можете узнать все, что пожелаете. Но своим выздоровлением вы обязаны не мне одному. Много людей работало, чтобы поднять вас на ноги. Коллективными усилиями нам это удалось. Все человечество гордится замечательной победой науки. Но мы не знаем, как отнесетесь вы сами к тому, что с вами сделали. Этот вопрос давно беспокоит и тревожит всех. Если вы обвините нас, то я должен заранее сознаться в том, что главная вина лежит на мне.

Волгин не верил своим ушам. Многое мог сказать выздоровевшему пациенту вылечивший его врач, но только не то, что сказал Люций. Вместо объяснений, которых с таким нетерпением ожидал Волгин, новые, еще более непонятные загадки. О, как он устал от них!

— Люций! — сказал Волгин. — Вы только что сказали, что настала минута, когда я могу узнать все, что пожелаю. Так вот, я желаю узнать правду, одну только правду, и больше ничего. Говорите! Где я нахожусь? Кто вы такой? Почему вся Земля интересуется мною? Что, наконец, со мной произошло? И почему излечение человека от смертельной болезни вы назвали «виной»? Вот вопросы, на которые я прошу дать ясный ответ. Если вы не можете ответить, то так и скажите.

— Я не хочу мучить вас, Дмитрий, — ответил Люций. — Я пришел только для того, чтобы объяснить вам все, прежде чем вы выйдете из этого помещения. Но это не так просто сделать, поверьте мне. Потом вы поймете! Я сказал, что главная вина лежит на мне. Лично я не согласен с этим, но очень многие упрекают меня за то, что я с вами сделал. Вы считаете себя обязанным мне за излечение, но вы ошибаетесь — излечения не было. Вы не пациент, а жертва.

Изумление Волгина было так велико, что он даже забыл обо всех мучивших его вопросах. Он видел, что его собеседник едва сдерживает свое волнение. На серьезном лице Люция застыла какая-то неестественная, напряженная улыбка.

— Вы, Дмитрий, — продолжал Люций все тем же, словно скованным, голосом, — стали жертвой ненасытной научной любознательности. Это доказывает, что даже века не в силах изменить человека, сделать его более благоразумным, когда дело касается жажды познания. Она бесконечна и часто принимает жестокие формы.

Он вскочил и быстро прошелся по павильону, к двери и обратно. Волгин видел, как он сильно сжимал пальцы рук и как трудно дышал. Волнение Люция передалось и ему.

— Объяснитесь более ясно, — сказал он. — Зачем вы терзаете меня и себя этими недомолвками? Мне кажется, что вам не в чем упрекать свою совесть. Вы вернули мне здоровье. Я сейчас здоровее, чем был до болезни. И я вам очень благодарен за это. Будьте же решительнее, Люций! Вы имеете дело с мужчиной.

— Вы мне благодарны? — Люций опять сел на постель к Волгину. — Это потому, что вы ничего не знаете. Но будете ли вы так же благодарны, когда узнаете все?

— Думаю, что да. Вы боитесь сказать, что я нахожусь далеко от родины и что с момента, когда я потерял сознание, прошло очень много времени. Но я это знаю. Пусть даже прошло много десятилетий, это меня не испугает.

Люций грустно улыбнулся.

— «Пусть даже прошло много десятилетий…» — повторил он. — Я понимаю, что это вас не испугает. Но… — он замолчал, тяжело перевел дыхание и быстро, точно боясь, что у него не хватит силы докончить, сказал: — Что вы скажете, если прошло не много десятилетий, а много столетий?

Волгин вздрогнул. Выражение сострадания, появившееся на лице Люция, показалось ему зловещим. Как молния мелькнуло в его мозгу воспоминание обо всех необъяснимых загадках, которые он тщетно старался понять. Странная, незнакомая обстановка, окружавшая его с момента, когда он пришел в себя, получала грозный смысл.

Нет, этого он не мог ожидать!

— Что вы сказали? — прошептал Волгин.

— Правду, — обычным своим голосом ответил Люций. Казалось, что, высказав наконец истину, он сразу успокоился. — Рано или поздно, вы все равно узнаете ее. Именно я должен сказать вам. Мне это тяжело сделать, но я виноват больше других и должен нести последствия своей вины. Вы действительно… проснулись не только в другом веке, но и в другой исторической эпохе.

Волгин закрыл глаза.

Его разум не отказывался верить тому, что он услышал, но не мог сразу воспринять сказанного. Это было слишком невероятно! Но Волгин ни на секунду не подумал, что Люций его обманывает…

— Какой сейчас год?

Ответа не последовало.

Волгин открыл глаза.

Совсем близко он видел красивую, благородную голову, с высоким лбом под густыми и темными волосами. Брови Люция были сдвинуты, и он пристально смотрел прямо перед собой.

Волгин с совсем иным, чем прежде, чувством окинул взглядом мощную фигуру своего врача. Он увидел его точно впервые.

Так вот почему они не похожи на обычных людей. Это не люди двадцатого века, как он думал. Это отдаленные потомки тех людей, в среде которых родился и вырос Волгин. Это люди новой исторической эпохи!

— Какой сейчас год? — повторил Волгин.

Люций обернулся.

На него спокойно и прямо смотрели темные глаза Волгина. В них не заметно было особого волнения. Тонкие губы были плотно сжаты.

При виде радостного изумления, которое отразилось на лице Люция, Волгин улыбнулся.

— Вы думали, что я потеряю сознание от ваших слов или что мной случится истерика, — сказал он. — Вы не знаете людей нашего поколения. Я перенес в своей жизни много ударов, но они меня не сломили, — он взял руку Люция и положил ее к себе на грудь: — Вы видите, мое сердце бьется спокойно, так что можете говорить не опасаясь. Скажите же мне всю правду и перестаньте играть со мной в прятки. Какой у вас сейчас год?

Люций схватил его руки и сжал их.

— Вы удивительный человек! — взволнованно сказал он. — Я бесконечно рад, что вы такой. Меня предупреждали… мне говорили… я опасался самых тяжелых последствий.

— Люди, которые вам это говорили, — сказал Волгин, — очевидно, не привыкли к ударам жизни. А мы жили в бурную эпоху, привыкли к трудностям и научились побеждать их. Говорите же наконец, какой сейчас год?

— На этот вопрос, — ответил Люций, — нельзя ответить прямо. Если я назову вам цифру, она вам ничего не скажет, и вы все-таки не будете знать правды. Вы меня так обрадовали, Дмитрий, что мне стало совсем легко исполнить свою обязанность, которая казалась такой трудной. Когда вы родились? — неожиданно спросил он.

— В тысяча девятьсот четырнадцатом году, — ответил Волгин. — Но какое это имеет отношение к моему вопросу?

— В тысяча девятьсот четырнадцатом году христианской эры?

— Не слыхал о такой эре. Но все равно! Я родился, если вам так угодно, в тысяча девятьсот четырнадцатом году после рождества Христова. Вы задаете странные вопросы, — прибавил Волгин, — вместо того чтобы ответить на мой вопрос.

Казалось, Люций не слышал слов Волгина. Он смотрел на него взглядом, в котором были удивление, восторг и недоверие.

— За три года до Великой революции… — тихо сказал он — Этого не может быть!

— Но тем не менее это безусловный факт, — сказал Волгин. — Это так же верно, как то, что меня зовут Дмитрием Волгиным, а я помню, что и это вы назвали только почти достоверным, хотя и не могу понять, почему.

— Когда я вам все расскажу, вы поймете. Я говорю сейчас не то, что думаю, Дмитрий, но у меня путаются мысли. Это не так легко… Я знаю, что вы Дмитрий Волгин и родились за много веков до нашего времени. Но поймите, современному человеку трудно… психологически трудно поверить, что он видит перед собой одного из легендарных Героев Советского Союза.

— Вы сказали «легендарных»? — Волгин приподнялся, — Люций! Если вы мне друг, то говорите прямо и без отступлений: какой сейчас год?

Люций вдруг встал и обвел взглядом стены павильона. Он словно хотел проверить, что находится в знакомой обстановке, что разговор с Волгиным происходит наяву. Потом он сел снова.

— Давайте по порядку, — сказал он почти умоляюще, — значит, вы родились за три года до начала коммунистической эры?

— Коммунистической эры?…

— Да, старое летоисчисление теперь заканчивают тысяча девятьсот семнадцатым годом. После Великой революции начинается эпоха, называемая коммунистической эрой.

Волгин перевел дыхание и, стараясь говорить как можно спокойнее, спросил:

— И как долго продолжалась коммунистическая эра?

— Ровно тысячу лет, — ответил Люций. — Потом начали новый счет годам, который продолжается и теперь.

Волгин понял, что еще немного — и он потеряет сознание от волнения, которое начинало душить его. Он судорожно сжал плечо Люция:

— И сейчас у вас год?…

— Восемьсот шестидесятый!

Волгин откинулся на подушку.

«Это сон или бред, — подумал он. — Это не может быть в действительности».

Но всем существом он чувствовал и понимал, что Люций сказал ему правду.

Бессознательное состояние Волгина продолжалось почти две тысячи лет…

— Люций! — сказал он. — Тут что-то не так. Человек не может жить две тысячи лет ни при каких условиях. Это противоречит законам природы. Или они теперь иные, чем были в наше время?

— Нет, вы правы, Дмитрий! Человек, безусловно, не может жить тысячу девятьсот лет. — Люций пристально посмотрел в глаза Волгину и, взяв его руки в свои, закончил: — Но вы и не были живы, Дмитрий. Вы были мертвы все это время.

Глава вторая

1

За десять лет до описанных выше событий небольшой оранжево-красный аппарат быстро и бесшумно летел над землей, направляясь на северо-восток.

Под его гладким удлиненным корпусом, не имевшим ни крыльев, ни каких-либо внешних движущих частей, стремительно проносилась поверхность земли, сливаясь в сверкавшие под лучами солнца полосы.

Далеко впереди показалась цепь невысоких холмов, поросших лесом, и через несколько мгновений молнией мелькнула внизу и скрылась за противоположной стороной горизонта.

Воздушный аппарат поднялся выше и полетел быстрее.

Земля расстилалась под ним изумрудно-зеленым ковром с серебристыми лентами рек и голубыми зеркалами озер. Огромные площади хвойных лесов легко угадывались по характерному синеватому оттенку.

Всюду виднелись многочисленные здания, разбросанные среди зелени без всякого видимого порядка и окрашенные преимущественно в белый и голубой цвет.

С высоты эта картина казалась безжизненной. На земле нельзя было заметить никакого движения, ни одна струйка дыма не оживляла пейзажа. Нигде не виднелось полос возделанной земли, не желтели поля. Сплошная зелень покрывала всю видимую поверхность. Десятки и сотни километров проносились под корпусом машины, но пейзаж оставался все тем же.

Изредка здания сближались, как бы сбегались в одно место, образуя населенный пункт с несколькими крупными сооружениями посередине, и снова разбегались во все стороны.

Еще реже аппарат пролетал над гигантскими зданиями, занимавшими каждое несколько квадратных километров. Эти здания были очень низки и нестерпимо блестели сплошными стеклянными крышами. Их можно было принять за озера, если бы не геометрически правильные линии и прямые углы, несвойственные живой природе.

На большом расстоянии друг от друга над землей поднимались высокие, до восьмисот метров, металлические мачты, на которых даже днем ярко горели красные огни, предупреждавшие об опасности бесчисленные воздушные суда, мелькавшие во всех направлениях на разной высоте и окрашенные во все цвета.

Аппарат поднялся еще выше. Здесь было меньше встречных машин, и скорость снова увеличилась.

Впереди показалась широкая водная равнина, и через полминуты машина оказалась над открытым морем. Земля исчезла из виду.

На безоблачном небе полуденное солнце сверкало горячим блеском. Человек, сидящий в машине, вытер лицо платком. В закрытой со всех сторон кабине было жарко.

Он посмотрел на часы.

И вдруг машина замедлила скорость. Пилот ни до чего не дотрагивался, он сидел в той же позе, откинувшись на спинку мягкого сиденья. Перед ним находился только маленький, изящно оформленный щиток с двумя миниатюрными циферблатами. Ничего, что можно было бы назвать системой управления, в кабине не было: ни штурвала, ни педалей, ни каких-либо рукояток.

А машина продолжала все больше и больше замедлять скорость, не снижая высоты, пока не повисла над морем почти неподвижно.

Тогда пилот отодвинул боковое стекло и подставил лицо в рвавшемуся ветру.

Было ясно, что он хотел освежиться, не пользуясь внутренней вентиляцией, и что остановка произошла по его воле.

Это был человек уже преклонных лет. Его густые, коротко остриженные волосы были совсем седыми. Высокий лоб избороздили морщины. Однако он казался крепким и здоровым. Серые глаза, не утратившие блеска, смотрели ясно и твердо. Энергичная линия губ и развитый подбородок выражали сильную волю.

Он был одет в легкий белый костюм. Рубашка с короткими рукавами оставляла обнаженными его руки, гладкие и сильные, как у юноши. Брюки, не доходившие до колен, позволяли видеть загорелые ноги с рельефными мышцами. Талию стягивал очень широкий пояс синего цвета.

Несколько минут этот человек дышал чистым, насыщенным запахами озона и водорослей морским воздухом, потом задвинул стекло.

Машина полетела с прежней быстротой, повернув прямо на восток.

В момент поворота какая-то крупная птица едва не столкнулась с нею. При большой скорости такое столкновение было бы небезопасным, но с поразительной легкостью аппарат скользнул в сторону, перевернулся и избежал встречи. Любой летчик-истребитель двадцатого века мог бы позавидовать непринужденному изяществу и точности этого маневра.

И снова пилот ни до чего не дотронулся, не сделал ни одного движения. Он словно не заметил ни опасности, ни того, что машина сама избежала ее. Казалось, что где-то рядом с ним находился второй пилот, который, оставаясь невидимым, управлял полетом.

Машина летела совершенно беззвучно. Ни малейшей дрожи не чувствовалось внутри нее. Если не смотреть вниз, можно было бы подумать, что она стоит на месте.

Пилот сидел в удобном кресле, расположенном в середине корпуса аппарата. Вся передняя часть машины была прозрачна, что давало очень широкий кругозор, задняя часть постепенно суживалась, кончаясь относительно небольшим стреловидным стабилизатором. Длина машины достигала четырех метров при ширине не более восьмидесяти сантиметров в средней части.

Человеку, незнакомому с ее устройством, невозможно было догадаться, какие силы держали эту машину в воздухе и позволяли ей менять скорость в столь широких пределах.

Стрелка указателя дрожала около цифры «6000».

Далеко на горизонте появилась полоска берега, и вот уже машина снова летит над зеленой панорамой Земли.

Прошло около часу.

Машина уменьшила скорость и снизилась.

Пилот вынул из кармана небольшую плоскую коробочку, открыл крышку и нажал несколько кнопок, в два ряда расположенных с ее внутренней стороны. В кабине послышался слабый шорох. Потом чей-то голос произнес громко и отчетливо:

— Люций слушает.

Казалось, что владелец голоса находился тут же, в кабине, звук исходил как будто из приборного щитка.

— Я где-то близко от вас, — сказал пилот. — Дайте направление. Мой индекс 1637-М-2.

— Даем, — ответил голос. — Настраивайся на номер 33, индекс 8889-Л.

Пилот наклонился к щитку и переставил маленькую стрелку на одном из циферблатов. Почти тотчас же в центре прибора вспыхнула крохотная синяя точка.

— Лечу правильно, — сказал пилот. — Не выключайте!

Прошло несколько минут, и вдруг синяя точка превратилась в красную. Тогда пилот стал всматриваться в местность, ища нужное место. Машина на малой скорости летела по кругу.

Вскоре он заметил большую поляну, а на ней двух человек, махавших ему платками.

Машина остановилась. Она неподвижно повисла в воздухе на высоте около двухсот метров, потом, как на невидимом парашюте, вертикально опустилась на землю.

У самого кресла боковая стенка откинулась, давая выход, как только пилот приподнялся. Но ни до кнопки, ни до чего-нибудь другого, что могло бы привести в действие механизм «дверцы», он не дотронулся. Казалось, невидимый механизм сработал сам, «увидя», что пришло время. Пилот вышел из кабины.

Ожидавшие люди подбежали к нему, радостно приветствуя.

Он протянул к ним обе руки.

— Здравствуйте, друзья! — сказал он на мягко звучавшем языке, в котором русская основа была дополнена и развита словами других европейских языков. — Я опоздал на две минуты. Извините, меня. Было очень жарко, и я останавливался в пути, чтобы подышать свежим воздухом. А так как летел на предельной скорости, то и не удалось наверстать упущенное время. Ну, покажись, Люций! — прибавил он, притягивая к себе одного из встречающих. — Мы давно с тобой не виделись в натуре. Как поживает Мэри?

— Все в порядке, отец! — ответил Люций. — Внучка скучает по тебе и очень хочет тебя видеть. Она ждет нас дома. Мы надеемся, что в этот раз ты побудешь у нас подольше, чем в прошлый.

— Это зависит от тебя самого, мой друг, — старик лукаво улыбнулся. — По телефону ты наговорил мне много, но как будет обстоять дело в действительности… увидим! Если это так интересно как ты уверял меня, то я останусь. Познакомь же меня со своим товарищем, — прибавил он.

Тот, к кому относились эти слова, подошел ближе. Это был молодой человек высокого роста, худощавый, с бронзовым от загара лицом. Несмотря на жаркий день, на нем был синий комбинезон с длинными рукавами, застегнутый до шеи.

Почтительно поклонившись старику, он с видимым уважением пожал его сильную руку.

— Меня зовут Владилен, — сказал он ясным и чистым голосом, в котором мягкость соединялась с металлическим оттенком. — Я очень рад лично познакомиться с вами. Очень рад, — повторил он, — что вижу Мунция, великого ученого нашего времени.

Старик улыбнулся.

— Где вы так сильно загорели, Владилен? — спросил он. — Вы совсем черный.

— Он недавно прилетел с Венеры, — ответил за товарища Люций.

— Тогда понятно. Я был на этой планете, Владилен. Это было очень давно, более ста сорока лет тому назад, но я хорошо помню, что за короткое время загорел так же, как вы. После того как мы разогнали вечные облака над планетой, там нельзя не загореть.

— Да, я с трудом закончил на Венере свою работу. Удивляюсь как некоторые могут жить там годами.

— А что вас привело сюда?

— Я посвятил себя изучению метеоритов, — ответил Владилен. — Три недели назад здесь упал большой аэролит. Я хочу найти его, но пока что мне это не удалось. По-видимому, он глубоко ушел в землю, и хотя место его падения известно совершенно точно благодаря Люцию, найти его очень трудно. Но я обязательно найду.

— Вы работаете один?

— Нет, с тремя товарищами. Но они здесь не живут, а только прилетают помогать мне.

— А почему вы сами поселились здесь, в столь уединенном месте?

— Мне так нравится, — просто ответил Владилен. — У меня такой характер.

— Ища аэролит, — сказал Люций, — они пока что нашли, как мне кажется, более интересный предмет. Ради этого мы и решили вызвать тебя, отец.

— Знаю. Меня заинтересовало ваше сообщение — и вот я здесь, — ответил Мунций.

Разговаривая, они подошли к опушке леса. Земля здесь была разрыта во многих местах на значительную глубину. На краю одной из ям стояла громадная землекопательная машина-автомат, блестя на солнце металлическими частями.

Недалеко от этой машины, под сенью густых деревьев, была раскинута просторная палатка, рядом с которой на земле стояли два таких же воздушных аппарата, как тот, на котором прилетел Мунций, только другого цвета — один желтый, второй коричневый с серебряным ободком посередине корпуса.

— Вот жилище нашего землекопа, — сказал Люций. — Он живет тут в полном одиночестве и упорно ищет свой аэролит.

— Я его найду, — сказал Владилен, и упрямая складка появилась на его лбу между бровями. — Найду, чего бы это ни стоило!

— Правильно, — одобрил молодого ученого Мунций. — Начатое дело всегда следует доводить до победного конца. Одна из самых древних пословиц на Земле говорит: «Терпение и труд все перетрут». Это хорошие слова.

Владилен откинул полог палатки.

— Войдите, — сказал он. — Располагайтесь, как вам удобнее, и отдыхайте. У отца с сыном всегда найдется о чем поговорить после долгой разлуки. Я вас оставлю на короткое время. Мне необходимо слетать на оптический склад за новым стеклом для видеоскопа, а заодно и за продуктами. Не пройдет и часу, как я вернусь.

Он подошел к одному из воздушных аппаратов, стоявших под деревьями. Боковая стенка, служившая дверцей, откинулась, как только он приблизился. Машина плавно поднялась в воздух и вскоре исчезла из виду за вершинами леса.

Отец и сын проводили ее глазами.

— Ему действительно нужно на склад или это просто из вежливости? — спросил Мунций. Люций пожал плечами.

— Скорее, второе, — ответил он. — Но стекло и продукты ему, конечно, нужны, только он мог бы слетать за ними завтра. — Люций рассмеялся. — Владилен думает, что нам нужно поговорить наедине. Следовало удержать его.

— Это ничего, — сказал Мунций. — Вежливость даже по ошибке хороша сама по себе.

— Ты, наверное, устал, — сказал Люций. — Приляг и отдохни. А потом я накормлю тебя.

— Нет, я не устал, — ответил Мунций. — Но с удовольствием съем что-нибудь.

Они вошли в палатку. Там было прохладно и очень чисто. Пол, сплошь покрытый рыхлой тканью, приятно пах смолой. Парусиновая, аккуратно застланная койка, стол и несколько стульев сделанных как будто из слоновой кости или материала, очень похожего на нее, составляли всю обстановку.

На столе стоял громадный букет живых цветов.

— Это откуда? — удивился Мунций. — Я вижу тут цветы оранжерейные, а не лесные.

— Мэри очень заботится о Владилене, — ответил Люций. — Это она украшает его жилище.

Мунций ласково улыбнулся.

— Узнаю внучку, — сказал он. — Она неразлучна с цветами с раннего детства. А молодой девушке естественно заботиться о юноше, живущем так одиноко. Но почему Владилен не поселился у тебя? Если не ошибаюсь, до твоего дома не очень далеко.

— Совсем близко. Около ста километров. Две минуты полета. Я предлагал ему, но он отказался.

Оба сели.

— Пока мы завтракаем, — сказал Мунций, — расскажи мне всю историю с начала. О находке я знаю, но как это произошло? Что побудило Владилена начать поиски метеорита? Я помню, он говорил, что место падения точно известно благодаря тебе. Я хочу знать подробности.

— Хорошо, — сказал Люций.

Он разлил по стаканам какой-то горячий напиток и начал свой рассказ:

— Это случилось три недели тому назад. Однажды я проработал в своей домашней лаборатории всю ночь. Увлекся, попала интересная проблема. Часов в пять утра я вышел подышать свежим воздухом, прежде чем лечь спать. Было уже совсем светло, но солнце еще не всходило. Ты знаешь такие ранние часы? Они имеют какую-то особую прелесть, не правда ли? Я прогуливался по саду совершенно забыв про сон. Внезапно я услышал слабый свист, раздавшийся как будто сверху и очень далеко. Не успел я даже подумать о том, что это может быть за звук, как он усилился, приближаясь с каждым мгновением, и прямо над моей головой пролетел раскаленный болид. Он двигался сравнительно медленно, на высоте не более полукилометра. Очевидно, он был уже на излете. На мгновение болид осветил весь сад зеленоватым светом и скрылся горизонтом. Я успел точно заметить направление его полета. Я знаю, как редки подобные явления и какую ценность для науки представляют собой эти небесные гости, если они прилетают к нам из-за пределов Солнечной системы. Кто знает, может быть, и этот гость из Космоса. Кроме того, я вспомнил, что болиды иногда вызывали лесные пожары. Короче говоря, я сразу кинулся к своему арелету, сел в него и с максимальной скоростью направился в ту сторону, где скрылся камень. По дороге я услышал глухой удар, а за ним еще несколько, более слабых. Это меня встретила звуковая волна, вызванная падением болида. Километрах в ста от дома я заметил огонь. Значит, я не ошибся, и болид действительно поджег лес. Я опустился на этой самой поляне, но у ее восточного края. При падении метеорит свалил несколько деревьев и поджег кустарник. Огонь был несильный, и мне удалось легко справиться с ним. Самого камня нигде не было видно. Он погрузился в песчаную почву поляны. Удивительно, что он не взорвался при ударе о землю. Это обстоятельство очень интересует Владилена. В то же утро я сообщил обо всем в астрономический институт. Оказалось, что, кроме меня, болид видели еще несколько человек, но никто не заметил направление его полета. Спустя несколько дней ко мне явился Владилен с целой комиссией астрономов. Я рассказал им все, что видел, и указал место падения болида. Они решили разыскать его. Этим занялся Владилен. Он молодой ученый, но со временем обещает стать выдающейся величиной. Поселившись в этой палатке, он принялся за поиски. Пока что не удалось найти камень. Трудно сказать, на какую глубину он мог погрузиться. Почва здесь глинисто-песчаная. Владилен пользуется для поисков видеоскопом номер тридцать, но и это не помогает, хотя трудно предположить, что метеорит мог погрузиться на глубину больше тридцати метров. С помощью этого прибора Владилен обнаружил множество камней и отрыл их, но все они оказались земного происхождения. Три дня тому назад, перейдя на новое место, он увидел несколько камней на глубине всего пяти метров. Когда были извлечены на поверхность, Владилен сразу понял, что и камни — ценная археологическая находка. Он сообщил о ней мне.

— Почему он решил, что камни не простые? — спросил Мунций, с интересом слушавший рассказ сына.

— Потому что это мрамор, которого нет в этой местности.

— Это уже относится к геологии. Почему же Владилен решил, что мрамор интересен для археолога?

— Потому что ясно видны следы обработки и, по-видимому надписи. Похоже на остатки какого-то древнего монумента. Если хочешь, пойдем, и ты сам увидишь.

2

Люций направился к западной окраине поляны. Там, возле одной из ям, совсем свежей, лежало несколько больших камней и много других — меньших размеров.

— Вот, — сказал Люций. — Здесь восемнадцать кусков мрамора одного цвета. Когда-то он был белым, но сильно потемнел от времени. По-видимому, это камни большой древности. Мы с Владиленом мало смыслим в археологии, и потому я вызвал тебя. Самое интересное — это то, что на некоторых камнях имеются следы надписей.

Мунций увидел, что разбитые куски лежали на земле не как попало, а в каком-то порядке. Видимо, их пытались сложить, подгоняя друг к другу.

— Похоже на усеченную пирамиду, — сказал он. — Скорее всего, это остатки древнего памятника. Это действительно очень интересно, и я благодарен тебе за то, что ты меня позвал. Сейчас мы осмотрим их тщательнее. Помоги мне!

Он вынул из кармана лупу и пристально осмотрел каждый камень. Некоторые он переставил, другие, с помощью Люция, перевернул. Наконец он выпрямился, очевидно довольный проделанной работой.

— Сначала, — сказал он, — я думал, что придется отвезти камни в лабораторию и только там попытаться прочесть надпись. Но она достаточно хорошо сохранилась, чтобы сделать это здесь, на месте.

Люций с сомнением посмотрел на мраморные куски. Он видел на некоторых из них что-то напоминавшее буквы, но даже не представлял себе, как подобный след надписи можно прочесть.

— Тем лучше… — начал он и замолчал.

В голосе сына Мунций услышал явное недоверие и засмеялся.

— Буквы очень стерты, не правда ли? — сказал он. — Но все же ты смог определить, что это именно буквы, а не случайные линии. Значит, для меня они прекрасно сохранились. Нам случается разбирать надписи, которые неспециалистам кажутся совершенно невидимыми, — Мунций пристально всматривался в чуть заметные неровности на поверхности мрамора, видимо, все сильнее заинтересовываясь. — Принеси мне какой-нибудь измерительный прибор, лучше всего обыкновенный метр. Вот это как раз то, что нужно, — сказал он, когда Люций подал ему гибкую металлическую линейку. — Подвинем вот этот камень. Так… еще немного… Теперь хорошо!

Прошел час. Мунций на коленях ползал около камней, не отрываясь от лупы. В некоторых местах он зачищал мрамор острием ножа. При этом он произносил отдельные слова и фразы, явно не заботясь о том, слушает его кто-нибудь или нет. Старый археолог забыл обо всем, кроме поглотившей его работы.

— Имеется первая буква, — бормотал он, — и еще две за нею, если, конечно, это первое слово, но, по-видимому, это так… Большого куска нет… Жаль!.. Опять три буквы, рядом… Это все, что осталось от длинной строчки… Вторая строчка. Да, именно вторая… Скверно… Только четыре буквы… Маловато! Да, очень мало! Длину этой второй строчки определить нельзя. А вот это еще хуже!.. Но, ничего!.. Теперь ниже. Большие буквы… но только три… зато рядом… Очень хорошо! Загадка становится ясной… Теперь вполне ясно! Превосходно. Я так и думал… Небольшой промежуток, и одна буква… А это?… Чудесно!.. Больше ничего нет.

Он вынул из кармана записную книжку и скопировал все линии, которые сумел разобрать. Потом с помощью линейки принялся измерять расстояния между ему одному понятными точками.

Люций с интересом следил за этой работой.

Наконец Мунций поднялся и стряхнул песок с коленей.

— Я немного разочарован, Люций, — сказал он. — Задача оказалась совсем простой. От этой надписи сохранилось так много, что нет никакой заслуги прочесть ее. Это совсем просто. Слушай! — прибавил он, садясь в стороне на траву. — Я сейчас объясню тебе, что это такое.

Люций сел на самый большой из камней.

— Нет, нет! — с живостью сказал Мунций. — На этих камнях не следует сидеть. Это древний могильный памятник.

Люций вскочил.

— Так вот, — продолжал Мунций, когда сын устроился с ним рядом, — ваша находка — это могила. Ты знаешь, что хоронить людей в земле прекратили более тысячи семисот лет назад. Я определяю возраст этих камней в две тысячи лет или около того.

— Как жаль, что нет самого трупа… — вздохнул Люций.

— Да, конечно! Но труп давно уже исчез бесследно. Может быть, можно найти остатки черепа и крупных костей.

— Это не то!

— Понимаю, но то, чего хочется вам, биологам, вы никогда не найдете. Вернемся к нашей теме. Для археолога самое важное в подобных случаях — это определить язык, на котором была сделана надпись. Остальное — дело времени и терпения. В данном случае того и другого потребовалось немного. В былые времена, которые нас интересуют, существовало много различных языков, и это обстоятельство часто затрудняет расшифровку. Так как эта местность расположена на территории бывшей России, то мы вправе предположить, что и надпись сделана на старом русском языке. И это действительно так и есть. Ты еще помнишь его?

— Плохо, но помню, — ответил Люций. — Твои уроки не пропали. Странно, что они пригодились. Я думал, что русский язык мне никогда не понадобится.

— Знания никогда не пропадают, — сказал Мунций. Он открыл записную книжку и положил ее на колено. — Вот смотри. В надписи три строчки. Первая буква первой строчки сохранилась. Это большое «Г». За нею идут две буквы меньшего размера — «е» и «р». Получается начало слова — «Гер…» Затем идет большой пропуск, и опять три буквы рядом: «ю», «з» и «а» — «юза». Судя по величине букв и длине всей строчки…

— Постой, — перебил Люций. — Может быть, строчка не заканчивалась слогом «юза»?

— Заканчивалась. Это можно сказать наверняка. За буквой «а» идет грань мраморной пирамиды. Она ясно видна. Итак, судя по длине всей строчки, можно сделать вывод, что в промежутке могло быть еще восемнадцать букв. Но одного слова такой длины не существовало. Значит, сюда входят и промежутки между словами. Очень смутно, на местах четырнадцатой и пятнадцатой букв, можно различить несколько линий, дающих основание думать, что здесь могли быть буквы «о» и «г», расположенные рядом. Учитывая это, можно с уверенностью сказать, что первая строчка это — «Герой Советского Союза». Ты, конечно, знаешь, что это звание присваивалось людям в первые века коммунистической эры за подвиги, выделяющие своим героизмом. Перейдем ко второй строчке. На ней, как видишь, сохранились только четыре буквы, и они находятся не рядом. Кроме того, невозможно определить длину строчки и место, которое она занимала относительно первой. Все, что мы можем сказать уверенно, это то, что строчка именно вторая, а не третья. И это очень важно. Видишь большое «И», потом маленькие «н», «в» и «а». Если вторая строчка прочитана нами правильно, а я в этом не сомневаюсь, то это может быть именем и отчеством героя. Ни того, ни другого мы прочитать не можем. Большое «И» даст некоторое основание считать, что героя звали Иван, имя очень распространенное как с тысячи лет назад, так и сейчас. Перейдем к третьей строчке. Тут-то и ждет нас самое интересное и важное. Строчка была написана большими и, заметь, одинаковыми буквами. Три буквы рядом — «В», «О» и «Л», затем промежуток величиной в три интервала и буква «Ы». Получается «ВОЛ…Ы». Но, на наше счастье, безусловный факт, что от буквы «В» третьей строчки до буквы «Г» первой строчки и от буквы «Ы» третьей до буквы «а» первой совершенно одинаковое расстояние.

Мунций произнес последние слова с нескрываемым торжеством в голосе. Люций с удивлением посмотрел на него.

— О чем же это говорит? — спросил он.

— Это даст нам решение загадки. Дело в том, что надписи на могильных памятниках делались обычно так, что строчки располагались симметрично. Отсюда вывод, в третьей строчке мы имеем дело с коротким словом в семь букв, начинающимся на «ВОЛ» и кончающимся буквой «Ы». Это фамилия! Знаешь, что это такое?

— Да, помню, — ответил Люций и улыбнулся. Он хорошо знал привычку своего отца разговаривать со всеми, как с учениками.

— Но, — продолжал Мунций, — эта фамилия написана во множественном числе, что доказывается буквой «Ы» на конце. А отсюда следует, что первая строчка прочитана нами неправильно. Не «Герой Советского Союза», а «Герои». Два героя с одинаковой фамилией. Вряд ли их было три. Вероятно, это братья. Если мы зададимся вопросом, когда могло так случиться, что два брата одновременно получили звание Героя и были похоронены вместе, то легко придем к выводу, что легче всего это могло произойти на войне. Они воевали вместе и вместе совершили свой геройский подвиг. Такие примеры знает история. Во время Великой Отечественной войны, которая происходила в двадцать пятом — двадцать девятом годах коммунистической эры, был случай, когда подвиг был совершен сразу двадцатью восьмью воинами. Ты должен помнить это.

— Я это помню, — ответил Люций. — Это были двадцать восемь панфиловцев. Но почему ты предполагаешь, что братья, которые были похоронены под этим могильным памятником, получили звание героев одновременно?

— Это, конечно, спорное утверждение, — ответил Мунций. — Но оно кажется мне наиболее вероятным. Этот вопрос мы очень скоро выясним. Я переберу архивные материалы и найду историю подвига. Мне поможет место, где была могила, и то, что известна часть фамилии и имя одного из братьев. И, разумеется, время совершения подвига — примерно две тысячи лет назад. Точнее тысяча девятьсот, так как звание «Герой Советского Союза» введено только с двадцатых годов коммунистической эры. Вы сообщали кому-нибудь об этой находке?

— Пока нет. Я хотел, чтобы ты первый увидел эти камни. Я думал, что они представляют собой более таинственную загадку.

— Все, что я сказал, пока только правдоподобное объяснение, не больше, — ответил Мунций. — Все эти камни надо перевезти отсюда в археологический институт и тщательно изучить с помощью оптических средств. Только тогда можно будет окончательно сказать, что надпись прочитана правильно.

Мунций встал. Люций поднялся за ним.

— Я попрошу Владилена позвать кого-нибудь на помощь, — сказал он.

Вынув из кармана маленькую плоскую коробочку, точно такую же, как та, которой пользовался в полете Мунций, Люций нажал нужные кнопки.

Через несколько секунд голос Владилена раздался так ясно, будто молодой астроном стоял в двух шагах:

— Я слушаю.

— Где вы находитесь? — спросил Люций. — На земле или в воздухе?

— На продовольственном складе, — ответил Владилен, — Это вы, Люций?

— Да. Найдите желающих помочь нам перевезти все найденные вами камни и захватите большой арелет.

— Хорошо! Ждите примерно через час.

— Пойдем пока в палатку, — предложил Мунций.

Не прошло и часа, как на поляне опустился большой арелет — отличающийся от одноместных только размерами — окрашенный в темно-вишневый цвет. Из него вышли Владилен и четверо мужчин, молодых и здоровых, одетых в одинаковые, различающиеся только по цвету, легкие костюмы с короткими брюками и рукавами.

По-видимому, они хорошо знали, кто такой Мунций, потому что поздоровались с ним со всеми признаками глубокого уважения. Не менее почтительно они приветствовали и Люция.

По просьбе Владилена Мунций рассказал о находке все, что знал сам.

С большой осторожностью (многие из камней грозили развалиться на более мелкие) обломки были погружены на воздушный корабль.

Владилен обещал принять все меры, чтобы найти недостающие куски мрамора, если только они сохранились в земле, а не рассыпались от времени. Он дружески простился со своими гостями.

— Надеюсь непременно увидеться с вами в ближайшем будущем, — сказал он Мунцию. — Меня очень интересуют результаты ваших исследований.

— Я буду рад встретиться, — ответил старый историк. — Вы сделали очень ценную и интересную находку. Желаю быстрее найти метеорит.

Он крепко пожал руку астронома и направился к своей машине.

— Люций, — сказал Владилен, — оставьте мне ваш арелет. Я забыл свой на складе. Если вы любите именно этот, то я его верну.

Люций засмеялся.

— Мне все равно, — ответил он, — на каком арелете летать. Возьмите этот совсем. Я полечу на большом. До свидания, Владилен! Желаю успеха!

Они простились, и вскоре обе машины поднялись в воздух и скрылись за кромкой леса.

3

В восемьсот пятидесятом году новой эры одно из первых по своему значению мест занимала старинная наука, роль которой для человечества поняли и оценили еще в первом веке коммунистической эры, — биология.

На протяжении почти двух тысяч лет поколения ученых пытались исчерпать до дна «науку жизни», подойти к ее пределу, за которым открывать и изучать будет нечего, поставить самую могучую силу природы целиком и полностью на службу человеку.

Проходили века. Много раз казалось — «дно» уже видно! Но мнимый конец опять и опять превращался в начало. Биология была неисчерпаемой, как неисчерпаем атом — основа всей мертвой и живой природы.

Впрочем, в восемьсот пятидесятом году граница между живым и мертвым почти стерлась.

Проблемы возникали друг из друга, и им не было конца. Вопросов, ждущих разрешения, становилось не меньше, а больше с каждым пройденным этапом. А значение биологии в жизни человека непрерывно возрастало.

«Наука жизни» предъявляла к своим адептам все большие и большие требования. Чем дальше углублялись ученые в тайны жизни и смерти, тем сложнее они оказывались. Работать становилось труднее. Но армия биологов наступала упорно. Огромные, с каждым годом нарастающие знания, настойчивость и упорный труд были оружием в непрекращавшейся битве за Человека.

Тайна медленно, но непрерывно отступала. И снова казалось конец близок, окончательная победа совсем рядом. Вечный и благодетельный самообман!

Люций был одним из выдающихся биологов своего времени. Ученик и последователь знаменитого ученого семисотых годов, он как и его великий учитель, больше интересовался не жизнью, а ее оборотной стороной — смертью, полагая, что чем дальше проникнет человечество в тайны смерти, тем скорее оно добьется своей цели — продления жизни до ее естественного предела.

Средняя продолжительность жизни современного человека — двести лет — казалась ученым-биологам восемьсот пятидесятого года до обидного малой.

Люций, как и его коллеги, был убежден, что наука находится на пороге «великого скачка» и что совсем близко (по масштабам науки, разумеется) то время, когда цифра «двести» сменится желанной цифрой «триста».

Ведь именно к ней, к этой цифре, стремились усилия биологов длинного ряда веков.

«А что будет дальше? — нередко спрашивал себя Люций. — Разве наука остановится на этом? Мы считаем, что триста лет жизни — это предел для человеческого организма. Так же считали и две тысячи лет тому назад. Но так ли это на самом деле? Может быть, способность к обмену веществ многоклеточного организма беспредельна? Может быть, пройдет совсем немного времени и цифра „триста“, к которой мы так стремимся, будет отброшена и заменена другой? А если этой другой не существует вовсе?»

Много подобных вопросов вставало перед пытливым умом ученого. Ответ могло дать только будущее и… упорная работа в настоящем.

Люций умел и любил работать. Сын ученого, он с детства был приучен к настойчивости и систематическому труду. В мире науки он забывал обо всем, и годы проходили незаметно, когда новая интересная задача вставала перед ним.

В девятом веке Новой эры Люций являлся редким исключением — он работал один. Такие рецидивы изредка возникали среди человечества.

Результаты его трудов заставляли других ученых пересматривать прежние взгляды, меняли направление многих работ, но сам Люций не задумывался над значением своего труда для науки.

Его слава росла, вся планета знала его имя, а он в своей домашней лаборатории считал, что является лишь маленьким винтиком великой машины.

Но так не могло долго продолжаться. Настал конец неестественному уединению большого ученого.

Избрание в члены Совета науки явилось для Люция ошеломляющей неожиданностью. Он долго не мог осознать, как это могло произойти, что побудило ученых выдвинуть его имя на соискание чести, которой немногим удавалось добиться.

Пришлось покинуть привычную обстановку, руководить другими, уделять часть времени работе учебной.

Учить других! Не каждый был достоин такого доверия!

Против своих ожиданий, Люций быстро привык к новому положению. Расширение рамок работы пришлось ему даже по вкусу. Коллективные исследования были интереснее и продуктивнее одиночных. Но ошибка, допущенная родителями, — индивидуальное воспитание, развившее природное влечение к одиночеству, — заставляла его считать себя недостойным работать в мировых институтах и лабораториях.

Теперь их двери широко открылись перед ним — можно сказать, против его воли. Он не мог не войти. И Люций вошел, сперва с недоверием к самому себе, потом с радостью и увлечением.

Но время от времени старая, укоренившаяся привычка сказывалась, и для решения какой-нибудь интересной частной задачи Люций возвращался в свою лабораторию. Новые мысли почему-то приходили ему в голову именно тут, дома.

Товарищи шутили, называя эти периодические исчезновения «периодами улитки». Но Люций вскоре возвращался, каждый раз удивляя весь ученый мир новой проблемой, за которую следовало немедленно браться всем вместе, решать силами всей мировой биологии.

Шло время, и «периодов улитки» стали ожидать с нетерпением. Они приносили новое. Они ощутимо двигали науку вперед!

Люций был еще молод. По понятиям людей восемьсот пятидесятого года девяносто — сто тридцать лет были порой зрелости, а отнюдь не пожилым возрастом. А Люцию было только восемьдесят.

Никто еще не произнес в связи с его именем слова «бессмертие», но Мунций, позабывший, когда сам был избран в члены Совета, видел и понимал, что имя его сына рано или поздно будет выбито на стене Пантеона — величайшая честь для человека новой эпохи.

Люди не ждали смерти ученого для того, чтобы увековечить его имя. Это часто делалось при его жизни.

Кто из ученых втайне не мечтал добиться столь великой чести. Благородное честолюбие — украшение человека!

Люций, незаметно для себя, становился во главе биологов всей Земли. Еще за глаза, но уже многие признанные ученые называли его «Учитель». Было ясно, что очень скоро это слово будут произносить открыто.

В то время, когда произошло падение болида, вызвавшее все последующие события, значения которых еще никто не мог даже заподозрить, Люций находился в очередном «периоде улитки». Но, несмотря на то, что его мозг был занят очень серьезной проблемой, ученый не мог не заинтересоваться редчайшей находкой Владилена.

Памятники старины хранились очень тщательно. Человечество не забывало прошлого. Решение о снятии какого-либо монумента выносилось специальной комиссией исторической секции Совета. Правда, могильные памятники были сняты все сразу много веков тому назад, когда были ликвидированы все кладбища, а имена достойных занесены на золотые доски, установленные внутри, на стенах, и вокруг Пантеона. Но было странно, что памятник, установленный на могиле героя, мог развалиться от времени и погрузиться в землю. Это казалось необъяснимым.

Когда Мунций улетел, чтобы в стенах археологического института тщательно изучить куски мрамора и заняться розысками материалов о героях с фамилией «Вол…ы», Люций вернулся к прерванной работе. Но забыть, выбросить из головы все, кроме изучаемого вопроса, на этот раз никак не удавалось. Он все время помнил о памятнике и ожидал известий от отца.

Наконец Мунций вызвал сына к телеофу.

Ничего интересного, однако, Люций не узнал во время этого первого свидания.

Мунций сообщил, что работа продвигается медленно, так как оказалась значительно труднее, чем предполагалось вначале. Бурная эпоха зарождения коммунистической эры оставила после себя необозримое море архивных материалов. Найти среди этого изобилия нужный документ было совсем не просто, несмотря на идеальный порядок, в котором эти документы содержались.

На золотых досках Пантеона удалось обнаружить тридцать две фамилии, схожие по длине и по первым трем буквам. Нужно было найти материалы обо всех тридцати двух, чтобы определить, кто из них был похоронен на том месте, где нашли обломки памятника.

— Мне помогают семь человек, — сказал Мунций. — Но работа движется буквально черепашьими темпами. Пока удалось только твердо установить, что героев-братьев с фамилией, начинающейся на «Вол…», не было ни в первом, ни во втором веке коммунистической эры. А начиная с третьего века это звание вообще больше не присваивалось. Здесь мы, похоже, ошиблись. Как дела у Владилена?

— Пока ничего не удалось найти, — ответил Люций. Поиски недостающих кусков мраморного памятника не увенчались успехом. Под поляной и в ближайших районах леса их не было. Надежда узнать имена и отчества героев, что значительно облегчило бы розыски, рухнула. Предстояло и дальше искать почти что вслепую.

— Я начинаю допускать, — сказал Мунций во время одного из последующих свиданий у телеофа, — что фамилия на памятнике была написана несимметрично. В этом случае буква «Ы» могла быть не последней. На одной из досок Пантеона я видел, например, фамилию Героя Советского Союза Ивана Архиповича Володных. А если буква «Ы» не последняя, то фамилия написана не во множественном числе, а в единственном. Наша задача, естественно, сильно усложнится. Еще хуже, если буква «В» не первая и перед ней были другие. Тогда придется искать не по фамилии, а по месту, где находилась могила. Представляешь себе трудности такого поиска?

— Так что же делать? — спросил Люций, всматриваясь в явно утомленное лицо отца. — Может быть, прекратить розыски?

— Искать! Еще и еще раз — искать! Я теперь не успокоюсь, пока не добьюсь успеха.

Прошел месяц.

И вот как-то утром Мунций вызвал сына к телеофу я сообщил, что прилетит в середине дня. И не один, а с врачом Ио.

Люций не обратил внимания на имя, названное отцом.

— Документы нашлись? — спросил он.

Не отвечая, Мунций задал встречный вопрос:

— Где Владилен?

— Он еще здесь.

— Попроси его прилететь к тебе. Его помощь может понадобиться. Мы будем скоро, ждите нас!

И Мунций выключил телеоф, так и не удовлетворив любопытство сына.

Но Люций понял, что отец находится в отличном расположении духа. Это говорило о том, что им достигнут какой-то результат.

Владилен прилетел сразу, как только узнал о предстоящем прилете Мунция.

— Меня интересует история этого памятника, — сказал он, здороваясь с Люцием. — Вы не знаете, зачем я могу понадобиться?

— Не имею ни малейшего представления. Мой отец иногда любит задавать загадки. Так и в этот раз. Он мне ничего толком не рассказал.

— А кто такой Ио?

— Какой-то врач. Вероятно, знакомый отца, который, как и вы интересуется находкой.

— Вы его знаете?

— По-видимому, нет. Я знаю, и знаю очень хорошо, другого Ио. Но тот так известен, что и вы не можете не знать его.

— Вы говорите об Ио — члене Совета?

— Да.

— Его все знают. Так же, как вас, Люций. А не он ли это?

— Конечно, нет. Ио не такой человек, чтобы поддаться обыкновенному пустому любопытству. Исторические памятники его не интересуют.

— А вот вас они интересуют, — заметил Владилен. — И это очень хорошо. Нельзя замыкаться в рамках одной какой-нибудь науки, не правда ли?

Люций промолчал.

Немного погодя на площадку перед домом Люция опустился арелет бледно-голубого цвета. Аппарат был двухместный, и из него вышел Мунций и за ним очень высокий худощавый человек с седыми волосами.

Люций вздрогнул, увидя его.

— Вы были правы, — сказал он. — Но что это значит? Зачем он здесь?

— Выходит, он более любопытен, чем вы думаете, — тихо сказал Владилен, направляясь вслед за хозяином дома навстречу прилетевшим.

Люций с сомнением покачал головой.

Ио ничем не выразил удовольствия от встречи. Он рассеянно пожал руки Люцию и Владилену и отрывисто бросил:

— Рад видеть!

«Все тот же, — подумал Люций. — Нисколько не изменился».

— Я никак не мог предположить, — сказал он вслух, — что отец говорил мне именно о вас. Тем более рад такому неожиданному и приятному сюрпризу.

— Кажется, — ответил Ио, не реагируя на слова Люция, — наши мечты «грозят» осуществиться. Вот потому я и здесь.

— Какие мечты?

— Сейчас все узнаешь, — с недовольным тоном сказал Мунций. — Никогда не надо забегать вперед.

Люций предложил устроиться на веранде или пройти в зал. Гости предпочли веранду.

Когда все уселись у круглого стола, Люций приготовился терпеливо ждать рассказа и объяснений. Он хорошо знал, что Мунция торопить бесполезно. Владилен не осмеливался первым задать вопрос людям, которые были значительно старше его. Но Ио не имел намерения ждать.

— Говорите, Мунций! — сказал он. — Время идет. Надо приступать к поискам.

— Если дело идет о поисках недостающих кусков мрамора, то их нет в земле. Теперь я могу поручиться за это, — сказал Владилен.

— Жаль, конечно, — ответил ему Мунций. — Но сейчас нас интересует другое. Так вот, Люций, — продолжал он, обращаясь к сыну, — я ошибся. Но ошибка оказалась не столь уж значительной. Я думал, что под мраморным памятником были похоронены два брата-героя. Для такого заключения было достаточно оснований. Оказалось, что не два брата, а муж и жена. Муж и жена, — повторил он. — Дмитрий Волгин и Ирина Волгина.

— Ирина Волгина! — воскликнул Люций. — Как странно! Каждый раз, бывая в шестьдесят четвертой лаборатории, я вижу ее бюст, установленный в вестибюле. Ведь Ирина Волгина была врачом. Не правда ли, это очень странно, что мы столкнулись с ее именем в связи с этой загадкой?

— Не вижу ничего странного, — сказал Ио.

— Значит, муж Ирины тоже был Героем Советского Союза?

— Да. Именно из-за него я и явился к вам, — ответил Ио. Люций и Владилен посмотрели на него с удивлением.

— Сейчас поймете, — сказал Мунций. — Я продолжаю. Под мраморным памятником были похоронены сперва Ирина, а затем Дмитрий Волгины. Они умерли в разное время. Могила находилась в центре парка одного небольшого городка. Этот городок был снесен в середине третьего века коммунистической эры, и на его месте выращен лес, который растет здесь и поныне. Памятник остался в густом лесу. И постепенно о нем забыли. Вероятно, считали, что он снят. Сейчас уже невозможно восстановить истину, да это и не столь важно. Факт, что о нем забыли и он постепенно развалился от времени. Согласен, что это редкий случай, — сказал Мунций, точно отвечая на замечание, которого никто из присутствующих не произнес. — Даже очень редкий случай. Но это факт. Для нас сейчас интереснее другое. Ирина погибла во время войны, и ее похоронили в обычном для того времени деревянном гробу. Разумеется, от нее не осталось ровно ничего. Но не так получилось с Дмитрием. Он умер в Париже, который был столицей бывшей Франции. Его тело было запаяно в свинцовый гроб. То есть гроб запаян, — поправился Мунций. — И отправлен на родину, в бывший СССР. Мужа похоронили рядом с женой. Тогда и появилась на памятнике надпись, которая ввела нас в заблуждение. Любой мог ошибиться. Ничего удивительного здесь нет. Так вот! Под памятником было два гроба: один деревянный, другой свинцовый наглухо запаянный…

Люций вскочил.

— Понял! — вскричал он, перебивая Мунция. — Теперь я знаю о каких мечтах вы говорили, Ио. Надо попытаться найти этот свинцовый гроб.

— Вот именно! — Ио в первый раз улыбнулся. — Найти непременно, так как он никуда не мог исчезнуть. Свинец — не дерево. И если гроб был хорошо запаян…

Сильно возбужденный Люций вторично перебил собеседника.

— Ваше мнение, Владилен? — спросил он.

— Могу только сказать, что поблизости от поляны никакого гроба нет, — уверенно ответил молодой ученый. — Мы не могли не заметить столь объемистого предмета.

— Завтра прибудут два геолога, — сообщил Мунций. — Ведь ясно, что гроб перенесен на другое место силой подземных вод или, возможно, сдвигами почвы. Придется затратить много труда, но поискать стоит. Такого счастливого случая может никогда больше не представиться.

На этом закончился памятный для Люция (но не для Ио, который никогда не жалел о сделанном) разговор.

На следующий день начались поиски.

Это была нелегкая задача — найти в земле, в совершенно неизвестном месте, свинцовый гроб, переместившийся почти за два тысячелетия под землей неизвестно куда и погрузившийся неизвестно на какую глубину.

Но упорство людей преодолевало и не такие трудности. На помощь прибыло несколько десятков человек, как только о намерении четырех ученых стало известно. Работы развернулись широким фронтом.

Геологическое исследование местности не дало никаких определенных результатов. Следов подземных источников не нашли. Ученые-геологи разошлись во мнениях относительно почвенных сдвигов, происшедших за две тысячи лет.

Пришлось приступить к поискам без всяких указаний, систематически осматривая недра земли с помощью видеоскопов и извлекая на поверхность все, что вызывало хоть малейшее подозрение. Такой метод требовал много времени и сил.

Поиски велись по концентрическим кругам, радиус которых постепенно увеличивался. Разведчики минувшего все дальше и дальше удалялись от поляны.

Проходили недели, но все было тщетно. Гроба Дмитрия Волгина обнаружить не удавалось.

Многие теряли терпение и прекращали работу. На их место, по зову Ио и Люция, являлись другие.

И вот пришел успех как награда за настойчивый труд.

В полутора километрах от места, где были найдены обломки памятника, на глубине двадцати метров, обнаружили длинный, похожий на камень, предмет. Извлеченный на поверхность, «камень» казался свинцовым гробом, обросшим известковыми наслоениями. Казалось бы, бесспорная удача. Но ученые всегда осторожны в выводах.

К этому времени сотрудники исторического института подняли из архивов старые карты города У… и его окрестностей. И оказалось, что находка сделана как раз на том месте, где до третьего века коммунистической эры находилось городское кладбище.

Кто же лежал в найденном гробу?

Был ли это Дмитрий Волгин, или нашли другого неизвестного человека, похороненного тоже в свинцовом, а не в обычном деревянном гробу?

Как ответить на этот вопрос? Мало ли могло быть причин, по которым древние люди применили свинец для гроба…

Прекратить поиски или продолжать их? Люция и Ио не так уж интересовал вопрос о том, кто лежал в гробу. Самым главным было получить более или менее сохранившийся труп человека, умершего около двух тысяч лет тому назад.

Но не так смотрел на это моральный закон эпохи.

Извлеченное из могилы тело человека после обследования его учеными-биологами надо было похоронить вторично, по современному способу — сжечь его. Какое же имя назвать при погребальной церемонии? Какое имя записать в книгу?

— Надо продолжать поиски, — решил Мунций. — До тех пор, пока мы или найдем второй свинцовый гроб, или убедимся, что такового нет, и, следовательно, найденный является гробом Дмитрия Волгина.

И поиски продолжались с прежним усердием. Ими остались руководить Мунций и Владилен.

А Люций и Ио улетели, увозя с собой найденный гроб, в котором находилось чье-то тело, могущее помочь им пролить свет знания на некоторые, еще не разгаданные наукой тайны жизни клетки.

А чье оно, это тело — не все ли равно!

Известковые наслоения, приобретшие за долгие века крепость камня, осторожно и тщательно удалили. В ярком свете лабораторного зала тускло блеснула свинцовая поверхность, и людям показалось, что гроб совсем новый, изготовленный на этих днях, а не две тысячи лет тому назад.

С помощью мощной оптики осмотрели шов. Он был сплошным и не имел ни одного изъяна.

— Странно! — сказал Ио. — Шов выглядит не запаянным, а сваренным, и довольно небрежно.

Всем казалось, что гроб слишком мал. Никто из современных взрослых людей не мог бы в нем поместиться. Но они знали, что люди первого века коммунистической эры были меньше и ниже ростом, чем люди девятого века Новой эры.

— Там труп взрослого человека, — уверенным тоном сказал Люций. — Вскрывайте!

И вот четыре человека подняли и поставили в стороне крышку гроба.

Перед учеными лежал прекрасно сохранившийся труп мужчины. Почти черного цвета, сморщенная и высохшая кожа лица и кистей рук плотно прилегала к костям, но была целой. Остальное скрывало полуистлевшее покрывало когда-то белого цвета.

— Закрыть! — приказал Люций.

Прозрачный куполообразный футляр опустился на гроб, плотно войдя в пазы подставки.

— Не знаю, почему, — сказал Люций, — но мне кажется, что это несомненно Дмитрий Волгин.

— Какая разница, — пожал плечами Ио, — он или его современник? Для нашей цели это не имеет значения. Когда вы думаете приступить к работе, Люций?

4

Вторая биохимическая лаборатория стояла среди обширного сада. Громадное здание из белого материала, увенчанное куполом из молочного стекла, как снежная вершина горы возвышалась над зеленым морем окружавших его растений.

В глубине сада были разбросаны небольшие домики, такие же как и лаборатория. Некоторые из них были тоже увенчаны маленькими куполами. Эти домики как бы прятались от глаз в этой зелени.

Сад был очень велик — несколько квадратных километров. В нем были представлены все виды плодовых культур: груши, яблони, вишни, лимоны, мандарины, кокосовые деревья и еще множество растений, неизвестных ботаникам двадцатого века.

Вдоль аккуратных дорожек тянулись длинные гряды всевозможных цветов, собранных, казалось, со всех концов света. Тут были хорошо известные во все времена розы, тюльпаны, георгины, маки. Рядом с ними росли новые, выращенные за последние века.

Огромные ели, высясь на перекрестках дорожек, касались своими тяжелыми ветвями легких и стройных стволов тропических пальм. В тени ветвей манговых деревьев, отягощенных плодами, поражало взор разнообразие форм причудливых орхидей.

Юг и север, восток и запад были представлены здесь вместе — самыми красивыми или полезными видами растительного мира.

Воздух, наполненный ароматом цветов и пряным запахом тропических фруктов, был так чист и прозрачен, что казался совершенно лишенным пыли.

Впрочем, это так и было на самом деле.

Ничем не возмутимая тишина царила в этом уголке роскошной природы. Разноцветные бабочки порхали с цветка на цветок, сверкая в лучах солнца, как драгоценные камни. Ни одного насекомого, кроме них, да еще золотисто-коричневых пчел, не было видно. На дорожках не ползали ни муравьи, ни жуки. В воздухе не мелькали комары и мошки — обычные спутники жаркого летнего дня.

Иногда с ветки на ветку перелетали маленькие красивые птички, напоминавшие своим ярким оперением колибри. Других птиц в саду, по-видимому, не было.

По одной из дорожек, покрытой мелкой, хорошо утрамбованной морской галькой, шли двое людей. Оба были высоки ростом и хорошо сложены. Их движения были гибки и точны, изящны и красивы, как движения гимнастов.

Мужчина в обычном для этого времени костюме — рубашке и коротких брюках, — сшитом из светло-серого материала, был Владилен. Со времени поисков метеорита, а затем гроба Дмитрия Волгина молодой астроном еще больше загорел, и его кожа отливала теперь чуть ли не черным блеском.

Этот загар, который на всяком другом показался бы чрезмерным, очень шел к худощавому лицу Владилена, к его характерным чертам, свидетельствующим, что в жилах его предков текла кровь арабов.

Его спутницей была молодая женщина, одетая в темно-красное короткое платье, сильно открытое сзади, а спереди закрывавшее всю грудь до самой шеи. Голые колени и голени отливали золотистым загаром. Ноги, обутые в туфельки вишневого цвета, казались очень маленькими в сравнении с ее ростом. По моде того времени ее волосы свободно падали на спину и плечи.

Женщина была светлой блондинкой и, несмотря на женственную тонкость черт, очень похожа лицом на Люция.

Она оживленно рассказывала, а Владилен, наклонившись слегка в ее сторону, внимательно слушал.

— В конце концов, — говорила она, — ему разрешили и этот опыт. Возражения были со многих сторон, высказывались самые разнообразные точки зрения, но отец с помощью своего единомышленника Ио сумел убедить противников. Ио считает, что, сказав «А» надо иметь смелость сказать и «Б». Если произведен один опыт, нет оснований отказываться от следующего. Отец говорит, что нельзя упустить такого счастливого случая, не использовав его до конца, что это подведет итог многим работам как его самого, так и целого ряда его предшественников. Вы знаете моего отца, Владилен. Он большой ученый и великий энтузиаст науки. Я люблю и уважаю его, но в данном случае не могу с ним согласиться.

— Вот как? Это почему же?

— Мне кажется некрасивым этот новый опыт. Первый не требовал вскрытия тела и потому имел характер простого наблюдения. Это одно. А теперь… Нельзя забывать, что отец имеет дело не с животным, а с человеком. Пусть мертвым, но тем не менее заслуживающим уважения. Какое право имеет отец, Ио или любой другой ученый производить над его телом свои опыты? Его согласия на это они не получали. И не я одна так думаю. Мой дед Мунций, вы его знаете, также был против.

Владилен на минуту задумался.

— Мне кажется, — сказал он, — что вы, Мунций и все остальные, думающие, как вы, неправы. Ваш отец рассуждает вполне логично. В очень древние времена умерших людей зарывали в землю. Они как бы продолжали существовать, не исчезали бесследно. Люди привыкали к мысли, что хотя человек и умер, но он где-то есть. Отсюда и происходил этот непонятный культ мертвых, дошедший в сознании людей до нашего времени…

— В этом вопросе вы что-то путаете, — перебила молодая женщина. — История совсем иначе говорит о причинах…

— Возможно, что я действительно путаю, — перебил ее, в свою очередь, Владилен. — Но не в этом дело. Я хочу сказать, что хотя мы не сохраняем тел умерших, а уничтожаем их, из памяти людей не исчезают те, кто этого заслуживает. Мы чтим не тело человека, а его деятельность как разумного существа. Если правда, что это тело Героя Советского Союза Дмитрия Волгина, то его имя начертано рядом с именем его жены на золотой доске у стен Пантеона, а этого, по-моему, вполне достаточно. Я уверен, что если бы можно было спросить его самого, то он с радостью согласился бы и после смерти послужить науке на пользу человечества. Я был бы счастлив на его месте. Да и вы, Мэри, конечно…

Она засмеялась.

— Вы рассуждаете совершенно так же, как мой отец, точно сговорились. И с вами трудно спорить. Любой из нас согласился бы послужить науке не только после смерти, но и при жизни. Я согласилась бы стать объектом опыта моего отца даже в том случае, если бы этот опыт лишил меня жизни. Это естественно. Но тут совсем другое дело.

— Не вижу разницы.

— Его согласия не было… — начала Мэри, но Владилен опять перебил ее.

— Это все формальные суждения, не имеющие практического смысла, — сказал он волнуясь. — Отвлеченные рассуждения о праве каждого человека самому распоряжаться собой при жизни и своим телом после смерти. Схоластика! — почти крикнул он. — Я согласен с Люцием, что это совершенно исключительный и неповторимый случай. Тело пролежало законсервированным в свинцовом гробу почти две тысячи лет и сохранилось лучше, чем знаменитые египетские мумии. Оно совершенно высохло, но все внутренние органы остались на своих местах. Установить — умерли ли клетки тела навсегда, или они способны снова ожить — это имеет колоссальное значение для науки. До сих пор все опыты доказывали исключительную способность клеток к восстановлению, но произвести опыт такого масштаба еще никому не приходилось.

— Откуда вы знаете все это? — спросила Мэри. — Вы же не биолог, а астроном.

— Если бы ваш отец, — продолжал Владилен, в своем возбуждении не обративший никакого внимания на ее реплику, — крупнейший биолог Земли, упустил этот случай, не использовал его до конца, то он совершил бы предательский поступок по отношению к науке. Но, к счастью, у него ясный и трезвый ум. И я просто не могу понять, как вы можете рассуждать иначе. По-вашему, надо сжечь это тело, как это делается всегда. Кто же с вами спорит? Это и будет сделано. Но предварительно тело должно послужить науке.

— Оно уже послужило. Вполне достаточно. Сам отец говорит что результаты огромны. Но нельзя глумиться над мертвым. Они собираются отрезать голову, вынуть мозг. Потом возьмутся за сердце и так далее, — она содрогнулась. — Это уже слишком. Все должно иметь границы. Таково мое мнение.

— И тут вы неправы, — сказал Владилен. — Неправы формально и по существу. Отделять голову, насколько я знаю, никто не собирается. А вынуть мозг — что же здесь плохого или оскорбительного? Разве не производят вскрытия людей, умерших от неизвестной причины… или для учебных целей. Я знаю, вы скажете, что эти люди дали согласие еще при жизни, а Дмитрий Волгин, или кто бы это ни был, такого согласия не давал. Но это же чистейший формализм. И ради такого формализма отказываться от полезных и нужных опытов… Не понимаю! Выходит, что наша индивидуальная свобода может приносить вред. Абсурд!

Мэри посмотрела на него веселыми глазами.

— С вами трудно спорить, — сказала она еще раз. — Со своей точки зрения вы и мой отец правы. Недаром же все были вынуждены согласиться, и тело Дмитрия Волгина — я совершенно уверена, что это именно он — находится сейчас в этом здании, где над ним вот уже три года работают все или почти все выдающиеся наши ученые под руководством старого Ио и моего отца.

— Вы видели его? — спросил Владилен.

— Кого, отца?

— Нет, тело.

Мэри поморщилась.

— Не видела, — сказала она. — Я ни разу его не видела. И не увижу. Смотрите на это как на женский каприз, но мне неприятен «великий опыт», как его называют. В нем есть что-то мрачное и невыразимо тягостное. А я люблю цветы и солнце. Я люблю жизнь и никогда не войду в лабораторию отца, пока там находится мертвое тело. Так что идите туда один. Кстати, мы уже пришли, и дверь перед вами. Я думаю, что вы найдете отца во втором этаже, прямо напротив лестницы. Он знает о вашем прилете и будет рад увидеть такого же энтузиаста, как он сам.

Она кивнула головой. Светлые волосы рассыпались по ее лбу, и Мэри легким движением руки отбросила их назад.

— Скажите отцу, что я жду вас обоих к завтраку ровно через два часа. Он сам, конечно, забыл об этом. Не забудьте и вы. Через два часа. Надеюсь, этого времени достаточно для первого разговора.

Она повернулась и пошла обратно по дорожке сада. Владилен смотрел ей вслед, пока ее красное платье не скрылось среди зелени. Он внезапно обратил внимание, что на ней не видно пояса.

«Странно! — подумал он. — Неужели она так молода? Или пояс спрятан под платьем. Тогда, значит, она кокетлива. Во всяком случае, она стала красивее, чем была три года тому назад. Интересно все-таки, сколько ей может быть лет?»

Он ждал, что Мэри почувствует его пристальный взгляд и обернется. Но молодая женщина не обернулась.

Он вошел в здание.

Громадный вестибюль был украшен многочисленными бюстами великих биологов прошлого и настоящего. Владилен обратил внимание, что бюста Люция здесь не было.

«Он скромен, как и подобает большому ученому», — подумал молодой астроном.

Он поднялся по голубой лестнице, на каждой ступеньке которой стояла каменная ваза с цветами, на второй этаж.

Мэри была права: Владилен сразу увидел здесь того, кого искал. Сквозь стеклянную дверь был виден Люций, который сидел за столом и писал. Он казался всецело поглощенным работой, и Владилену стало жаль прерывать его труд. Он решил подождать, пока Люций освободится, но тот, словно почувствовав присутствие гостя, поднял голову.

Через несколько секунд они крепко пожимали руки друг другу.

— Я рад, что вы, наконец, вспомнили о вашем обещании, — сказал Люций. — Почему вы так долго не показывались?

— Был очень занят, — ответил Владилен. — Пришлось еще раз слетать на Венеру. Я только что оттуда, прилетел рейсовым ракетопланом. Невыносимая планета! Там мозг буквально плавится от жары. Вспомнил, что обещал посетить вас. И вот я здесь. Кстати сказать, перед отлетом на Венеру я присутствовал на вашем докладе о первых результатах работы над телом, но вы были так заняты, что я не решился подойти к вам.

— Напрасно, — сказал Люций. — Ну а как метеорит? Нашли вы его?

— Нашел. Как только прекратились поиски второго свинцового гроба, которого, как вы знаете, так и не нашли, я вернулся к своей задаче. Камень погрузился на пятьдесят два метра. Он был совершенно цел и весил четыреста тридцать восемь килограммов. Но к сожалению, этот метеорит имеет солнечное происхождение.

— То есть как «солнечное»?

— Мы называем «солнечными» те метеориты, которые образовались внутри Солнечной системы, — пояснил Владилен, — в отличие от «космических», залетающих к нам извне. Нас больше интересуют эти последние.

— Так что, вы трудились зря?

— Нет, почему зря? Солнечные метеориты также полезны, только в меньшей степени. Но это несвоевременная тема, и вряд ли она интересна для вас. Да и для меня тоже. Сейчас мне хочется говорить о вашей работе. Я прилетел сюда с единственной целью — повидаться с вами.

— И я вас скоро не отпущу, — сказал Люций. — Я совсем переселился сюда и за все три года ни разу никуда не вылетал. Со мной живет Мэри.

— Я видел ее. Мы с ней только что расстались. А где ваш отец?

— У себя. Он покинул нас два года тому назад. Мы с ним немного не поладили. И с тех пор не виделись в натуре.

— Ваша дочь мне кое-что рассказала. Кроме того, я внимательно следил за всей полемикой, которая поднялась в связи с вашими предложениями. Должен сказать, что я целиком согласен с вами, хотя, конечно, мое мнение ничего не может значить. Как идет дело?

— Очень хорошо, — ответил Люций, и его глаза блеснули. — Гораздо лучше, чем мы могли даже желать. Вы видели тело три года тому назад. Пойдемте, я покажу вам его теперь. Предупреждаю, вы будете поражены.

— Я почему-то уверен в этом, — улыбаясь ответил Владилен. — Ведь вы очень скупо сообщаете о своей работе.

— Так надо, — ответил Люций. — И то чрезмерный интерес к ней вредно отражается на ее же перспективах.

— Я понимаю, о чем вы говорите, — сказал Владилен. — Но думаю, что в конце концов вы добьетесь всего, что вам нужно.

— Спасибо, — сказал Люций.

Они поднялись в открытом лифте на самый верхний этаж гигантского здания и вошли в лабораторный зал, расположенный под куполом. Стеклянные своды доходили до самого пола, и зал был залит потоками солнечного света, свободно проходившими сквозь молочные стекла. Но снаружи ничего не было видно.

Обстановка лаборатории — шкафы с приборами и аппаратами, столы и даже скамьи и кресла — была сплошь из стекла, что придавало всему какой-то призрачный вид. Блестящий пол как в зеркале отражал все, что на нем находилось.

Несколько человек в белых халатах что-то делали у столов, а один из них при входе Люция пошел к нему навстречу, так четко отражаясь на поверхности пола, что казалось, его ноги ступают по застывшей прозрачной воде.

— Раствор меняли? — спросил Люций.

— Конечно, но Ио велел усилить концентрацию «владилина» на пять процентов.

— Хорошо! — сказал Люций.

Он взял Владилена под руку и подвел его к предмету, стоявшему на самой середине зала.

Это был большой стеклянный ящик, установленный на тонких высоких ножках. Он был закрыт со всех сторон и наполнен прозрачной, слегка розоватой жидкостью.

В этом ящике, не касаясь дна, неподвижно висело человеческое тело, целиком погруженное в жидкость.

Снизу, сверху и с четырех сторон на него были направлены раструбы металлических рефлекторов. От них шли гибкие, аккуратно уложенные трубки, уходившие сквозь пол куда-то вниз.

Рефлекторы и стеклянный ящик окружал красный шнур, протянутый на расстоянии трех метров от них.

— За этот шнур проходить нельзя, — сказал Люций. — Попадете в зону действия излучателей, а они очень сильны, и их излучение вредно для нормальных клеток. Но вам и отсюда должно быть хорошо видно.

Владилен подошел вплотную к шнуру и, охваченный естественным волнением (то, что находилось перед ним, было слишком необычайно), принялся внимательно рассматривать неподвижное обнаженное тело.

Чем дольше он смотрел, тем более волновался. Люций был прав — зрелище не могло не поразить воображение.

Владилен хорошо помнил, как три года тому назад по приглашению Люция он вместе с Мунцием прилетел в лабораторию, чтобы взглянуть на труп, пролежавший в гробу почти две тысячи лет. Он видел тогда почерневшую от времени сухую «мумию», в которой не было ничего, что при самом горячем желании можно было бы назвать «живым». У обычных покойников в течение довольно долгого времени сохраняется общий внешний вид живого человека. Особенно кожа и волосы молчаливо говорят о том, что в мертвом организме еще есть жизнь. Здесь же, в этом трупе, извлеченном из могилы, все было безнадежно мертвым. Даже волосы на голове казались окаменевшими, тронь их — и они разломятся.

Прошло три года. И вот тот же самый труп снова находится перед глазами Владилена.

Тот ли?…

Против воли закрадывается сомнение — не хочет ли Люций подшутить над ним, выдавая недавно умершего человека за того извлеченного из двухтысячелетней могилы?..

Куда делись чернота пересохшей кожи и общий «каменный» облик мумии? Так выглядят люди через несколько дней после смерти. Желто-восковая кожа кажется даже розоватой из-за цвета жидкости, в которую погружено тело. Это придает трупу «теплоту» жизни. Волосы не прилипают больше к черепу, они «всплыли», и не надо никакого прикосновения к ним, видно и так — они мягки и шелковисты.

— Волшебство какое-то! — Владилен встряхнул головой, точно все еще не убежденный в том, что это зрелище он видит наяву, а не во сне. — В чем дело, Люций? Что тут произошло? Когда я видел его три года назад, это был несомненный труп. А теперь он почти что ожил.

Люций улыбнулся.

— Ну, это, конечно, сильное преувеличение, — сказал он. — Труп остался, как и был, трупом. Но клетки кожи ожили, это верно, и отсюда огромная внешняя перемена. Это результат трехлетнего непрерывного действия излучения и питательной среды, в которой находится тело.

Владилен схватил его руку.

— Значит, вас можно поздравить? — спросил он. — Вы добились цели?

Люций покачал головой.

— Поздравлять пока еще не с чем, — ответил он. — О том, что сейчас происходит с телом, мы знали раньше, чем начали работу над ним. Это повторение старых опытов, только в большем масштабе в смысле времени. Клетки наружного кожного покрова легко впадают в состояние глубокого анабиоза и сравнительно быстро выходят из него. Нами доказано, что даже две тысячи лет — недостаточный срок для того, чтобы клетки умерли окончательно, то есть окончательно потеряли способность к обмену веществ. Вот и все. Это еще не так много.

— Вы прекрасно знаете, что это не так, — раздался за ними чей-то голос.

Люций и Владилен обернулись. Возле них стоял Ио.

— Рад вас видеть! — сказал он, протягивая руку гостю. — Каким ветром вас занесло к нам? — и, не ожидая ответа, повернулся к своему товарищу: — Откуда такой пессимизм, Люций? Ожили не только клетки наружного кожного покрова. В чем дело?

— Я этого пока не вижу, — сказал Люций.

— Вы не верите показаниям приборов?..

— Я хочу убедиться в этом собственными глазами.

— Кто же вам препятствует это сделать? — Ио пожал плечами. — Столкновение двух противоположных желаний. Вы знаете, Владилен, он запутался. С одной стороны, ему хочется продолжать опыт и заставить все клетки тела, как бы глубоко они ни находись, вернуться к жизни. С другой стороны, не терпится вскрыть тело и осмотреть, в каком состоянии внутренние органы. Одно исключает другое. Вот почему наш Люций в столь мрачном настроении.

Люций улыбнулся.

— Но ведь и сам Ио не в лучшем положении, — сказал он.

— Я слышал, что вы добились согласия на анатомирование тела, — сказал Владилен.

— Да, конечно! — иронически ответил Люций. — Нам разрешили вынуть мозг. А если говорить по-настоящему, то надо вынуть все органы тела и работать над каждым из них в отдельности. Но тогда нечего будет хоронить.

— Ничего, Люций! — успокаивающим тоном сказал Ио. — Мы и так сделаем немало. А может быть, добьемся, что нам разрешат и большее. Падать духом нет оснований.

Люций вдруг заговорил горячо и страстно:

— Моральные принципы! Право личности на неограниченную свободу. При жизни и после смерти. Результатом той работы, которую мы хотим произвести, была бы победа над теми немногими болезнями, которые еще остались у человечества. Такой результат оправдывает затраченные усилия и нарушения моральных устоев общества.

— Я не принадлежу к числу тех, кто вас обвиняет в их нарушении, — сказал Владилен. — Я считаю вас правым со всех точек зрения. Ваша работа меня восхищает, и я был бы счастлив, если мог бы помочь вам. Я не медик и не биолог. Но если вам нужен человек как рабочая сила, то располагайте мною.

— Эх, молодость, молодость! — не то одобрительно, не то осуждая порыв Владилена, сказал Ио.

— Спасибо! — ответил Люций. — Если время вам позволяет, поработайте с нами. Дело всегда найдется.

— В таком случае считайте меня своим сотрудником, — весело произнес Владилен.

— Мы вас переквалифицируем, — сказал Ио. — Из астронома станете биологом. Из макромира перейдете в микромир. Поверьте, он нисколько не менее интересен.

Глава третья

1

За завтраком в маленьком уютном домике, занимаемом Люцием и его дочерью, разговор все время вращался вокруг тела Дмитрия Волгина и проводимой над ним работы. Любопытство Владилена было беспредельно. Ему хотелось узнать все сразу. Люций терпеливо отвечал ему.

— Что происходит с телом сейчас? — спрашивал Владилен. — Зачем оно погружено в жидкость?

— Сейчас, — отвечал Люций, — как и все эти три года, идет процесс пробуждения умерших, а точнее, приостановивших свою деятельность клеток организма. Эта деятельность у живых клеток выражается размножением, делением, обменом веществ с окружающей средой. Жидкость, которую вы видели, это особый питательный раствор, проникающий в поры, и сейчас он заполняет всю внутреннюю полость тела. Этот раствор, который представляет собой идеальную среду для стимулирования жизненных процессов, мы систематически обогащаем. Он называется «владилин» и синтезирован триста лет тому назад великим биологом и химиком, которого, как и вас, звали Владиленом. Вы можете увидеть его бюст в первом этаже нашей лаборатории. Этот ученый всю жизнь работал над вопросами разложения тканей и оставил нам несколько десятков прямо-таки чудодейственных препаратов. Самым замечательным из них является препарат «В-64», о котором, если вы захотите, я как-нибудь расскажу вам. Кроме раствора, мы применяем еще излучение. Вы видели металлические рефлекторы вокруг тела?

— Да, конечно. Вы еще предупредили, что к ним нельзя подходить очень близко.

— Вот-вот! С помощью этих рефлекторов тело пронизывается излучением, заменяющим необходимую для восстановления жизни высокую температуру.

— А что это за излучение?

— Долго и трудно объяснять. Как-нибудь в другой раз. Согласны?

— Конечно согласен, — Владилен засмеялся, — Я и так злоупотребляю вашим терпением.

— Нисколько. Так вот, излучение плюс раствор создают условия, при которых клетки должны ожить — в том смысле, как я говорил, то есть начать обмен веществ, если в них сохранилась способность к этому.

— Но ведь они уже ожили, — с удивлением сказал Владилен. — Почему же вы говорите «должны»?

— Потому что я все время думаю о тех клетках, которые находятся внутри тела, — Люций улыбнулся. — Вы видели его, так сказать, снаружи, внешне. Ио считает, что и внутренние клетки также ожили. Показания приборов как будто подтверждают его мнение. Что-то происходит, но что?.. Никакой прибор не заменит глаза и скальпель.

— Что вы намерены делать в ближайшем будущем?

— Пока продолжать нынешний режим, но без мозга. На днях, вынем его из черепа. А тело останется в растворе. По нашим расчетам, должен настать момент, когда все клетки тела вернутся к жизни.

— И тело будет живым?!

Люций пожал плечами.

— Что понимать под словом «живой»? — спросил он, точно ожидая ответа от собеседника. — Как ни странно, на этот вопрос все еще нельзя дать определенного ответа. Клетки тела, может быть, отдельные ткани, будут живыми, но организм в целом, конечно, останется мертвым, в том смысле, как это понимается сейчас. Вообще для жизни многоклеточного организма характерно взаимодействие всех его частей, создаваемое работой мозга и нервной системы. Может быть, здесь проходит грань между «живым» и «мертвым»? Для нас, биологов, эта грань стала настолько неясной, что часто нельзя сказать, что перед нами — живое или мертвое. Для жизни организма, называемого «человек», жизни разумного существа, требуется уже сознательная работа головного мозга. Это еще одна «грань». Может быть, принять за основу ее? Так делает Ио. Но вернемся к телу, находящемуся в лаборатории. Мы хотим довести его до состояния, в котором находится тело только что умершего, до начала разложения. Этим самым мы как бы вычеркнем все две тысячи лет, в течение которых это тело находилось в стадии разложения.

Люций замолчал и задумался. Владилен ждал продолжения, но, видя, что его собеседник как будто забыл о нем, решился задать следующий вопрос:

— А если это тело вынуть из раствора, что произойдет с ним тогда?

— Тогда начнется нормальный процесс разложения тканей. В теле Волгина, будем называть его так, этот процесс остановился благодаря герметической оболочке, в которую было заключено тело, но все же происходил в свое время. Насколько глубоко он успел проникнуть, мы не знаем, но уверены, почти уверены, — поправился Люций, — что «владилин» должен ликвидировать последствия. В этом убеждает нас то, что не видно и не было видно никаких внешних признаков разложения. Но вполне возможно… с этим никак не хочет согласиться Ио, что эти признаки находятся внутри тела. Тогда у нас ничего не должно получиться. Но приборы… действительно… очень странно… — Люций замолчал. Через минуту он заговорил снова, обычным голосом и, как всегда, точно формулируя свои мысли: — Должен сказать, что с телом Волгина произошло что-то, чего мы никак не можем понять. Как бы быстро ни положили его в гроб после смерти, как бы быстро ни запаяли этот гроб, разложение должно было оставить гораздо большие следы, чем это произошло в действительности. Ведь после того, как гроб был запаян, процесс разложения продолжался некоторое время за счет кислорода, находящегося в тканях тела. Не положили же Волгина в гроб живым! В чем тут дело? Можно подумать, что запаянный гроб подвергали сильному нагреву. Это очень счастливое обстоятельство для нас, но как это могло произойти? Нельзя же допустить, что гроб действительно для чего-то нагревали. Мы запрашивали геологов — никаких процессов в недрах земли, при которых происходило бы выделение тепла, за все эти века не возникало в данном пункте. Значит, в земле гроб не мог нагреться.

— Может быть… пожар, — нерешительно заметил Владилен.

— Возможно. В то время это было вполне возможно. Но в конце концов это не так уж и важно. Налицо факт, что тело почти не затронуто разложением. И этот факт — основа всех наших планов.

— Вы не могли бы в самых общих чертах рассказать об этих планах?

— Вы уже кончили завтракать? — вместо ответа спросил Люций.

— Да, я сыт, спасибо! — ответил Владилен. Он слегка поклонился в сторону Мэри, которая все время молча слушала, не произнося ни слова. Молодой астроном заметил, что ее настроение, отличное в начале завтрака, испортилось после слов Люция о том, что из тела на днях вынут мозг.

Мэри ответила кивком головы.

— Тогда пройдем в сад, — предложил Люций. Он посмотрел на дочь, подошел и поцеловал ее в лоб. — Каждая профессия, — сказал он, — имеет свои приятные и неприятные стороны.

Он первым вышел из комнаты. Владилен последовал за ним.

Спустившись по ступеням веранды, Люций подошел к скамье, стоявшей в тени мангового дерева.

— Я люблю это место, — сказал он, жестом предлагая Владилену сесть рядом с ним. — Здесь как-то особенно чист и приятен воздух. Вы хотите знать наши планы. Мы не делаем из них тайны. Но, чтобы вы лучше поняли, мне придется начать издалека.

— Я готов слушать вас до утра, — сказал Владилен. Несколько минут Люций молчал, точно собираясь с мыслями. Владилен понял, что его снова захватили какие-то вопросы, не имевшие отношения к тому, что он хотел рассказать. Такому неквалифицированному слушателю, как Владилен, Люций мог прочесть целую лекцию без всякой подготовки.

— Смерть! — задумчиво начал Люций. — Много загадок, до сих пор не разгаданных наукой, таит в себе это простое и всем знакомое слово. Одно из самых первых в человеческом языке. Внешне смерть проста. Это остановка деятельности сердца, которое прекращает подачу крови, а с нею и кислорода к клеткам тканей. Я говорю о смерти человека и других млекопитающих позвоночных животных. Не получая кислорода, клетки умирают, ткани начинают разлагаться. Вот и все. Видите, как просто. Проще быть не может. Но это только на первый взгляд. Вопрос в том… впрочем, не будем отвлекаться. В медицине различают смерть клиническую и смерть биологическую. Первая — это еще не окончательная смерть. Она характеризуется только остановкой сердца. После нее можно вернуть человеку жизнь. Первым, кому удалось это сделать, был профессор Неговский, живший в первом веке коммунистической эры. Профессор — это научное звание того времени. Теперь оно почти забыто, — пояснил Люций. — В то время считали, что клиническую смерть отделяют от биологической, то есть окончательной, шесть минут, после которых происходят уже необратимые изменения в клетках головного мозга и центральной нервной системы. Профессору Неговскому удался его опыт потому, что случай привел его к умершему человеку через одну минуту после остановки сердца и он имел в своем распоряжении еще достаточно времени. Этот промежуток между клинической и биологической смертью называют с тех пор «мнимой смертью». Вот здесь и таится бесчисленное количество загадок, над решением которых бьются поколения ученых, вплоть до наших дней. Чем дальше проникала наука в тайны клетки, тем продолжительнее становился период «мнимой смерти». Настойчивый труд биологов продлил его от шести минут до трех часов. Мы добились того, что в течение трех часов после остановки сердца человека можно вернуть к жизни, — в голосе Люция звучала гордость. — Правда, теперь, когда побеждены все болезни сердца и оно является самым долговечным из органов человеческого тела, случаев вернуть к жизни умершего от остановки сердца давно не представлялось. Это, конечно, очень хорошо, но все же лишает нас возможности проверить на практике новейшие открытия. А это уже плохо. Нам надо знать, где находится предел «мнимой смерти». Ведь не может же быть, чтобы таким пределом являлись три часа, о которых я говорил. Предел находится гораздо дальше, но где?.. Человек должен победить смерть. Это не значит, что люди станут бессмертны, такое предположение бессмысленно. Но они должны жить столько, сколько позволяет им их тело, то есть триста, триста пятьдесят, может быть, четыреста, но никак не двести лет, как сейчас. То, что люди умирают раньше, чем следует, это вина нашей науки, моя вина в том числе. Мы мало работаем. Чего бы это ни стоило, мы должны дать человеку полный срок его существования. И это будет сделано!

Люций посмотрел на Владилена так, словно только что вспомнил об его присутствии.

— Извините! — сказал он. — Я уклонился в сторону… Вы спрашивали о наших планах. Я сегодня немного рассеян, мне не дает покоя одна мысль. И самое интересное — я сам прекрасно сознаю, что мысль моя абсурдна. Волгин умер не три часа, а почти две тысячи лет тому назад… Да, так вернемся к нашей теме. Прежде всего, что такое жизнь? На этот вопрос проще всего ответить, процитировав слова великого мыслителя древности: «Жизнь — это способ существования белковых тел, существенным моментом которого является постоянный обмен веществ с окружающей их внешней природой, причем с прекращением этого обмена веществ прекращается и жизнь»[2]. Тут все сказано. Это относится к простейшим живым клеткам, являющимся основой всех сложных организмов природы, в том числе и человека. Отличие живого организма от мертвого более сложно. Эта сложность происходит оттого, что многоклеточный организм, например человек, имеет очень много различных проявлений жизни. Когда организм как целое умирает, отдельные его органы могут продолжать жить, то есть обмен веществ в них не прекратится. Вам ясно?

— Да, конечно, благодарю вас.

— Вот тут-то, — продолжал Люций, — мы и подошли к задачам, которые поставили перед собой, работая над телом Волгина. За девятнадцать веков пребывания в земле клетки умерли, если можно так выразиться, до последнего предела. Но все органы тела находятся на своих местах. Сначала мы поставили перед собой такой вопрос: могут ли эти, как будто окончательно умершие, клетки снова ожить, начать снова обмен веществ с окружающей их внешней средой? Теперь мы можем уверенно ответить: «Да, могут!» Вы сами видели, что кожа ожила. Стоило только дать возможность клеткам вернуться к жизни, и они вернулись к ней. Это сам по себе замечательный результат опыта. Но оживление кожного покрова — еще не все. Мы поставили перед собой задачу доказать то же самое по отношению ко всем тканям тела, где бы они ни находились. Ио, утверждает, что мы уже достигли этого. Буду рад, если это так. Но сам пока еще не уверен. Есть область, где никаких изменений не произошло наверняка. Это мозг. Мы решили вынуть его из черепной коробки и произвести опыт отдельно. Было бы хорошо сделать то же самое со всеми внутренними органами, но этого нам не разрешают. Неуважение к умершему! Мы не имеем его согласия! — сказал он голосом, в котором ясно звучала глубокая досада.

— Вашей работе, вероятно, очень мешает, что тело находится в ящике с раствором? — спросил Владилен, желая отвлечь Люция от неприятных мыслей.

— Вы попали в самую точку, — ответил Люций и тяжело вздохнул. — Не только мешает, но служит, в известной степени, тормозом. Если бы тело не было в растворе, мы могли бы легко убедиться, в каком состоянии внутренние ткани, не анатомируя труп, то есть не нарушая запрета, наложенного на нас. Но вынуть тело из раствора пока что никак нельзя.

— Почему?

— Я уже говорил вам, что тогда начнется процесс разложения тканей. Жизнь клетки — это процесс в известном смысле аналогичный горению. Углерод должен соединяться с кислородом, с выделением при этом тепла. Если вынуть тело из раствора, то приток кислорода к клеткам прекратится. В живом организме об этом заботятся — сердце, кровь и легкие, а в мертвом они бездействуют. Но должен сказать, что года через два, если все пойдет так, как мы предполагаем, тело можно будет вынуть из раствора.

— Каким образом?

— В теле имеются артерии и вены. Они проникают всюду. Подобно коже и другим тканям, они должны прийти в первоначальное состояние. Очистить их от старой свернувшейся и засохшей крови мы сможем. Это будет не трудно, если только сосуды станут достаточно эластичными. А я думаю — так и будет. Тогда с помощью «искусственного сердца», или попросту говоря специального насоса, мы пустим по ним жидкость, заменяющую кровь, насыщая ее кислородом. Кстати сказать, эта жидкость известна очень давно, примерно с девятнадцатого века христианской эры. Она называется, как и тогда, Рингер-Локковской, но, конечно, сильно видоизменилась с тех пор.

Слушая Люция, Владилен все время пытался вспомнить мелькнувшую у него мысль, которая сразу же пропала. «Кажется, это было тогда, — думал он, — когда Люций говорил о мозге».

— Я не понимаю только одного, — сказал он, надеясь, что, вернувшись к разговору об этом, вспомнит. — Зачем вы хотите удалить мозг? Не лучше ли оставить его в теле? Ведь артерии и вены проникают и в него.

— Я понимаю вашу мысль, — одобрительно сказал Люций. Но это нам ничего не даст. Если мы вынем мозговое вещество вернее, то, что осталось, то сможем воздействовать на него более сильными средствами. Ведь мы не имеем надежды на то, что клетки мозга оживут, как остальные органы тела.

— Почему? — быстро спросил Владилен. Он выпрямился, напряженно ожидая ответа. «Сейчас вспомню. Это как раз то самое».

— Да потому, — ответил Люций, не замечая волнения своего собеседника, — что произошли необратимые изменения…

«Вспомнил!»

— Мнимая смерть?

— Да. Период мнимой смерти закончился тысячу девятьсот лет тому назад.

— Откуда вы это знаете? Откуда вы это знаете, Люций? Вы сами говорили, что с телом Волгина произошло что-то, чего вы никак не можете понять. Кто знает, может быть, его…

Он не закончил фразы, пораженный выражением лица биолога. Люций смотрел на Владилена странно остановившимися глазами. Потом его лицо вспыхнуло от прилива крови. Схватив руку молодого астронома, Люций сказал почему-то шепотом:

— Идем… Идемте сейчас же к Ио… Это… грандиозно!

Он сжал голову руками и просидел так несколько минут, словно борясь с нахлынувшими на него мыслями. Потом он порывисто вскочил. Его глаза блестели. Выражение торжества и какой-то глубокой радости было на его лице.

— Владилен! — сказал он. — Запомните эту минуту. Если бы вы только знали, какую мысль подали мне!

2

— Эта мысль явилась внезапно, как откровение. Слова Владилена, которым он не придавал должного значения, пробудили в памяти фразу из книги другого Владилена — великого ученого шестого и седьмого веков. Я вам напомню, а может, вы и не читали ее. Владилен писал: «Свойства препарата В-64 еще никому не известны до конца. Возможно, что они раскроются полностью только тогда, когда его применят к объекту, мнимая смерть которого кажется давно прошедшей». Разве это не поразительно, что никто из нас не вспомнил этого указания, прямо относящегося к нашей работе? Ни я, ни кто-либо другой никогда не думал о В-64 в таком аспекте…

— Разве? — перебил Люция Ио. — А когда вы работали над усовершенствованием этого препарата, разве вы не думали о его возможном применении? Не нужно ложной скромности, Люций. Все знают о вашей работе. Очень многие называют препарат В-64 препаратом ВЛ-64.

Люций поморщился и досадливо махнул рукой, словно отгоняя невидимое насекомое.

— Не в этом дело, Ио, — ответил он. — То, что я сам работал над препаратом Владилена, и работал не один год, делает еще более странным мое упущение. Да, я считаю упущением, что мы не подумали раньше, а дожидались, пока нам не подскажут, что следует применить В-64. Ну, хорошо, — прибавил он, видя, что Ио опять собирается перебить его, — пусть будет ВЛ-64. Не все ли равно, дело не в названии. Так вот я говорил, что никто не думал о препарате в связи с работой над телом. Ведь мы собирались вынуть мозг. И вот теперь… Я признаю, что это очень дерзкая мысль, но она осуществима!

Люций был сильно взволнован. Он говорил, не переставая мерить широкими шагами обширную террасу, увитую зеленью дикого винограда, в доме Мунция, расположенном у самого моря на южном побережье бывшей Франции.

Его слушателями были четверо.

Один был сам Мунций, другой — старик с совершенно седыми волосами и проницательным взглядом темных глаз под нависшими лохматыми бровями, третий — широкоплечий, с почти черным от загара монгольского типа лицом, с узкими, раскосо поставленными глазами. Четвертый был Ио. Он сидел немного в стороне и следил за каждым словом своего друга, так же сильно взволнованный, как и тот. Многое зависело от того, сумеет ли Люций убедить этих трех людей. Впервые идея, родившаяся в тишине их лаборатории, выносилась на открытый суд. Мнение людей, которые сейчас внимательно слушали Люция, могло сыграть решающую роль.

Что они думали? На чью чашу весов бросят они всю тяжесть своего авторитета?…

Старик был неподвижен. Мунций с нахмуренным лицом барабанил пальцами по ручке кресла. («Он против нас», — думал Ио.) Человек, похожий на монгола, не скрывая восхищения, следил за словами Люция с напряженным вниманием. Его глаза блестели.

— Первоначально стоявшая перед нами задача вам известна, — продолжал Люций. — Проверить, могут ли клетки тела ожить после столь длительного пребывания в совершенно высохшем состоянии. Мы были уверены, что могут. Не надо вам говорить, как важно для науки получить доказательство. Именно потому, что это имело громадное, чисто практическое значение, было решено, что это исследование надо проделать. Вы знаете также, что многие возражали, мотивируя свой протест уважением к человеку и его личной воле. И вы знаете, что нам удалось доказать правоту наших взглядов. Не только клетки, но и ткани тела человека, умершего две тысячи лет тому назад, сейчас живут. Когда три года назад после разговора с астрономом Владиленом, который, не будучи биологом, заметил то что упорно ускользало от нашего внимания, я высказал свою идею, мои товарищи сразу согласились со мной. Даже Ио! Не сердитесь мой друг! Всем известно, что вас иногда трудно бывает убедить. Но и вы согласились почти сразу. Весь наш коллектив стал сознательно направлять работу по новому, до конца еще не осознанному, пути. Никто не возражал нам по существу. Идея увлекла всех. Вы знаете, в чем она заключалась. Воспользоваться ожившими артериями и венами и ввести в мозг препарат ВЛ-64, оживить клетки мозга, не вынимая его из черепа. Поистине, это был грандиозный опыт! И вот теперь, когда перед наукой открылась перспектива величайшей победы, раздаются голоса, которые говорят нам: «Довольно! Задача выполнена, и надо дать возможность природе докончить так давно начатое дело». Нам предлагают прекратить работу и отдать, как они говорят, последний долг умершему, то есть уничтожить его тело. Мы не можем, не должны с этим соглашаться. Нами достигнуто больше, гораздо больше, чем мы предполагали вначале. Не только ткани, но и весь организм в целом получил способность к самообновлению. Мозг из высохшего комочка материи превратился в обыкновенное мозговое вещество. Комиссия из крупнейших ученых медицинского института признала, что восстановление превзошло все ожидания. Что отличает это тело от живого? То же, что отличает любого только что умершего. Отсутствие дыхания и централизующей работы мозга. Организм не работает как единое целое. Но обычный труп не имеет кровообращения, его ткани разлагаются каждое мгновение все больше и больше. Здесь этого нет. Кровь нормально циркулирует по телу, правда, пока еще не через сердце, а искусственным путем. Но это не имеет решающего значения. Сердце можно восстановить и заставить начать работу, так как это не зависит от мозга. В том состоянии, в каком оно находится сейчас, это тело может существовать сколько угодно долгое время. Все были поражены когда увидели его. Человек как будто спит…

Люций остановился у края балюстрады и стал рассеянно срывать листья винограда. На обширной террасе наступило молчание, только равномерный шум прибоя нарушал тишину.

Люций снова заговорил, не оборачиваясь:

— Осталось сделать последний шаг. Восстановить сердце, заставить работать мозг и вернуть дыхание. Превратить смерть в бессознательное состояние, в глубокий сон. А затем… разбудить мертвого. Впрочем, это уже неверно — тело не будет мертвым. Двести лет тому назад великий Владилен предлагал произвести такой опыт, но у него не нашлось подходящего объекта. У нас не сохраняют тел умерших. Невероятный случай, редчайшая удача дали нам возможность, в самой решительной форме, сделать то, о чем мечтали поколения ученых. И вот говорят: «Довольно!». Но почему? «Из уважения к человеку», — отвечают нам. Слабый довод! Нам говорят: «Это жестоко и ненужно!». Но ведь были и будут смерти случайные, внезапные, преждевременные. Они вырывают из жизни людей, которые могли бы жить долго. Как же можно говорить, что опыт не нужен, если он избавит человека от угрозы случайной смерти, какой бы редкой ни была такая смерть в наше время?

Люций повернулся к слушателям. По выражению их лиц он старался угадать, какое впечатление произвела его речь. С чувством досады он подумал о том, что не обладает столь нужным сейчас даром красноречия.

Он был глубоко убежден в своей правоте. Но надо было убедить в этом других, и в первую очередь тех, кто находился сейчас перед ним.

Как это сделать?…

Мунций встретил взгляд сына и сдвинул брови. Его пальцы сильнее и чаще забарабанили по ручке кресла. Явное несогласие, написанное на лице отца, огорчило Люция.

— Ты, отец, — сказал он с горечью, — возглавляешь голоса тех, кто говорит нам «довольно!». Когда я предлагал первый опыт с оживлением клеток, ты и тогда был против меня. Но теперь и ты не можешь не признать, что этот опыт принес большую научную победу.

Мунций вскинул гордую голову. Казалось, он ответит резкостью на слова сына. Но он сдержал вспыхнувший гнев и внешне спокойно сказал:

— Я говорил то, что думал. Я исходил из моральных и этических принципов. Большинство, к моему искреннему сожалению, приняло иную точку зрения. И тогда мы, оставшиеся в меньшинстве, также приняли ее. Поэтому незачем вспоминать то, что было. Я искренне рад твоему успеху. Но сейчас речь идет совершенно о другом. Ты говоришь, и это, безусловно, правильно, что вам удалось полностью восстановить первоначальный вид тела и даже возобновить в нем кровообращение, что является, конечно, выдающейся научной победой. В этом ты прав. Но, несмотря на все ваши успехи это все-таки труп. И мне, да и не только мне, а очень многим, кажется жестоким и ненужным возвращать этому трупу жизнь. Того что уже достигнуто вами, вполне достаточно. А если все же вам необходимо довести оживление до конца, то это можно проделать на другом объекте, получив предварительно согласие того, кого вы захотите воскресить после смерти. Я первый готов предоставить свое тело в ваше распоряжение, когда придет час моей смерти, а он не так уж далек. Но в данном случае вы не можете получить такого согласия. Человек, кто бы он ни был, каким бы крупным ученым ни являлся, не имеет права распоряжаться другим человеком без его согласия на это. Кажется, это предельно ясно. Распоряжаться собой может только сам человек или все общество в целом.

Пока он говорил, загорелый «монгол» нетерпеливо постукивал ногой. Когда Мунций замолчал, с закрытыми глазами откинувшись на спинку кресла, точно не желая слушать никаких возражений, этот человек сочувственно посмотрел на Люция и сказал резким голосом:

— Мунций считает этот опыт ненужным, жестоким и, как можно понять из его слов, неэтичным. Я вас правильно понял?

— Да, правильно, — ответил Мунций, не открывая глаз.

— Почему же? Говорить о высоких принципах личной свободы очень красиво, но в данном, исключительном, случае совершенно нелогично. Мунций предлагает совершить этот опыт над другим, естественно умершим объектом, с его согласия. Но люди в наше время не умирают в молодом возрасте. Значит, Люцию, Ио и их товарищам предстояло бы сделать первый в истории опыт оживления умершего с телом старика. Вот это действительно ненужный опыт, даже, если хотите, жестокий. Именно поэтому Владилен, о котором вы упоминали, Люций, решил отказаться от опыта оживления, а не потому, что у него не было объекта. Такие объекты, какие предлагает Мунций, у него бы нашлись. Но вернемся к нашему спору. Предположим, что случайно смерть постигнет кого-нибудь в молодом возрасте. Его согласия все равно не получить — именно из-за случайности, а следовательно, и внезапности смерти. Не могут же Люций и Ио получить предварительное согласие всех людей, населяющих Землю. Но даже если бы это было возможно, неизвестно, сколько времени надо ждать, чтобы произошел такой редкий случай. Так что же — выхода нет? Конечно, это неверно — есть! И сам же Мунций подсказывает его. Человеком может распоряжаться или он сам, или все общество в целом. Это ваши слова, Мунций, не правда ли? Вам, Люций, надо обратиться к представителям всего человечества — к Совету науки. Пусть вся планета решит участь человека, лежащего в вашей лаборатории. Поскольку мой голос как члена Совета может иметь вес, я обещаю отдать его вам. Другого выхода я не вижу.

— Спасибо, Иоси! — взволнованно сказал Люций. — Я рад, что вы меня понимаете.

— Я вас понимаю, Люций. Но разрешите мне ответить вашему отцу еще по одному пункту. Предварительно я хочу задать вопрос: верите ли вы, Мунций, что человек, лежащий в лаборатории вашего сына, является Дмитрием Волгиным?

— Это вполне вероятно, — ответил Мунций, пожимая плечами. — Но какое это имеет отношение к существу спора?

— Имеет, и самое непосредственное. Вы сейчас убедитесь в этом. Вы говорили о невозможности спросить мнение объекта опыта. Очевидно, вы не уверены в том, какое это было бы мнение. А вот я уверен в нем. В то время, когда жил этот человек, люди умирали задолго до наступления естественного предела жизни. Смерть казалась им несправедливой и злой насмешкой судьбы, потому что наступала тогда, когда, по законам природы, должна была только расцвести жизнь. Мы имеем дело с человеком, который умер задолго до того, когда он мог пожелать умереть…

— Этого мы не можем знать, — вставил Мунций. — Бывает, что человек хочет смерти в молодом возрасте.

— Таких случаев я не знаю.

— Я имею в виду прошлые века, — пояснил Мунций. — В то время жизнь не всегда была счастливой и легкой.

— Этого возражения я не принимаю, — сказал Иоси. — Но я его предвидел и потому спросил, верите ли вы, что это именно Дмитрий Волгин. Он был Героем Советского Союза и, следовательно, человеком волевым и сильным. Он не мог малодушно желать смерти из-за каких-нибудь личных несчастий. И к тому же, он был молод. Я помню опубликованные вами, Мунций, архивные материалы. Волгин умер в возрасте тридцати девяти лет. Мог ли хотеть смерти человек, проживший так мало? Я отвечаю — нет и еще раз нет! Природа должна была протестовать против такого преждевременного конца. Я совершенно уверен, что если бы мы могли спросить Волгина, то его согласие было бы дано.

Самый старый из собеседников, молча слушавший до сих пор сказал ровным и тихим голосом:

— Я могу добавить к сказанному Иоси еще следующее. Человек, о котором идет речь, умер в годы великой борьбы за переустройство мира — в годы борьбы темного и страшного прошлого человечества с его светлым будущим. Он человек первого в мире социалистического государства, заложившего основы нашего мира, в котором мы живем вот уже почти две тысячи лет. Поставим себя на его место. Он боролся за будущее, боролся самозабвенно, иначе он не был бы героем. Но даже если это не Дмитрий Волгин, то суть остается та же. Мог ли он не желать увидеть это будущее своими глазами?… Я считаю, что Люций, Ио и их единомышленники правы. Опыт надо довести до конца.

Мунций поднялся с кресла. Казалось, он хочет уйти с террасы. Ведь он остался в одиночестве, все присутствующие высказались против него. Но он сдержался.

— Я не принадлежу к числу упрямцев, — сказал он, — и всегда готов сознаться в своей ошибке. Но пока мне не в чем сознаваться. Возможно, что я неправ, не знаю. Будущее покажет. Мои взгляды отличаются от ваших. Я думаю о том страшном потрясении, которое испытает этот человек, если Ио и Люцию удастся успешно закончить опыт. Он очутится в другом, чуждом ему мире, оторванным от всего, что было ему дорого, бездной времени. И он будет чувствовать себя глубоко одиноким. Все, что будет окружать его, будет ему незнакомо и непонятно. Мы не знаем, была ли у него семья, дети, близкие родственники. Уверенно можно сказать — да, были. Они все умрут для него в один миг. Это тяжелое горе. Мне говорят, — продолжал Мунций, не глядя ни на кого из собеседников, — что он должен был желать увидеть своими глазами тот мир, за который боролось и умирало его поколение. Но удовлетворение любопытства не перевесит его трагического одиночества среди людей, которые не будут понимать его и которых он сам не поймет. Я историк. Я хорошо знаю психологию людей прошлого и то, как сильно они отличались от современных нам. Я почти не сомневаюсь, что в этом вопросе восторжествует ваша точка зрения, и очень сожалею об этом. Я также не сомневаюсь, что опыт удастся, потому что знаю, как велики силы науки.

Мунций замолчал, но никто ничего не возразил ему, и, поколебавшись, он закончил, обращаясь непосредственно к сыну:

— Ты можешь не беспокоиться, Люций. Моя точка зрения не победит, и то, чего вы хотите добиться, к сожалению, случится. Мои взгляды — это результат изучения прошлых веков, и разделять их может только тот, кто глубоко проник в жизнь и душевный мир идей прошлого. Запомни мои слова. Настанет день, когда человек, воскрешенный вами для новой жизни, доставит вам радость большой научной победы, но настанет и другой день, когда тот же человек измученный и душевно опустошенный, обвинит вас.

И уже без малейшего колебания Мунций повернулся и быстрыми шагами ушел с террасы.

— Ваш отец, — сказал Иоси, — заблуждается, но он делает это с большой искренностью. Вы прилетели, чтобы убедить его стать на вашу сторону, но боюсь, что это не удалось. В предстоящих прениях Мунций будет для вас и для Ио очень опасным противником.

Люций ничего не ответил. Он стоял, опустив голову, в глубокой задумчивости, и, казалось, даже не слышал обращенных к нему слов Иоси.

— Да, это так, — ответил за друга Ио. Старик, в свою очередь, встал с кресла, собираясь уйти.

— Слова Мунция, — сказал он, — кажутся мне не лишенными известного основания. Этот вопрос потребует самого пристального внимания не только членов Совета, но и всех людей. Я советую вам подумать над тем, что было здесь сказано. Представьте себе, что Мунций окажется прав. Вернуть человека к жизни для страданий — нет, это немыслимо!

— Почему вы предлагаете думать только им двум? — Иоси порывисто вскочил. — Вся Земля должна решить этот вопрос. Что касается меня, то слова Мунция, несмотря на все его красноречие, меня не убеждают.

— Да, — сказал Ио, — ничего другого не остается, — надо обратиться в Совет. Спор может продолжаться без конца, и я предвижу, что он и будет бесконечным, если Совет не прекратит его.

3

После шестилетней работы над телом человека, умершего почти две тысячи лет тому назад, перед учеными реально встал вопрос о возвращении трупу жизни.

Сообщение об этом, широко опубликованное, взволновало всю Землю.

Еще никогда о подобных вещах не говорилось как о практической задаче сегодняшнего дня, и даже привыкшие к чудесам науки и техники люди тридцать девятого века были ошеломлены дерзостью этого замысла.

Но ни у кого не возникло сомнений в осуществимости опыта. Раз крупнейшие ученые предлагают его, значит, в их распоряжении достаточно средств для успешного проведения исключительного эксперимента. Вопрос заключался только в том — прав или не прав Мунций, утверждающий, что человек, воскрешенный против воли, будет глубоко несчастен.

Особенно сильное впечатление произвело на людей предположение, что у Волгина (или кто бы это ни был) была семья, дети, любимые им родные и друзья, которые в его глазах умрут как бы в один миг, умрут все до единого. Это действительно могло стать причиной жестокой трагедии, и люди, привыкшие с любовью и заботой относиться друг к другу, содрогались при этой мысли.

Мунцию, убежденному в своей правоте, удалось воздействовать на умы и пока что одержать победу над главным своим оппонентом — Иоси, который взял на себя роль защитника проекта Люция и Ио.

Протестующие голоса были столь многочисленны, что не могло быть и речи о самовольном проведении опыта, без согласия всего населения Земли.

В это время уже не существовало никакой административной власти, все формы государственного управления давно отмерли, и единственными авторитетными для всех органами согласования назревших вопросов и планирования работ были Совет науки и Совет техники. Их решения обычно принимались безоговорочно и считались решениями всего человечества. Членами этих советов были крупнейшие ученые и прославленные инженеры.

В Совет науки и обратились Люций и Ио с просьбой рассмотреть и решить вопрос об оживлении Волгина.

Заседанию предшествовала длительная и горячая дискуссия.

Мнения разделились.

Одни стояли на точке зрения авторов проекта и доказывали, что в интересах науки следует пойти на риск причинить зло человеку. Их доводы в конечном счете сводились к старой, как мир, истине: цель оправдывает средства.

Другие, разделявшие мнение Мунция, считали, что производить подобные опыты без согласия самого объекта не имеет права никто, и что никакие научные или иные соображения не могут оправдать насилия над свободной волей. За всю историю человечества последних полутора тысячелетий не было ни одного случая, чтобы человек распорядился другим человеком без его согласия на это.

«Кто дал право Люцию или другому крупному ученому, — говорили и писали эти люди, — в интересах своей науки нарушать незыблемые законы общества? Так можно вернуться к доисторическим временам эксплуатации человека человеком».

Иоси, возглавлявший голоса сторонников Люция, отвечал на это: бывают случаи, когда приходится не считаться с привычными представлениями. Законы современного общества нельзя применять к данному исключительному стечению обстоятельств без существенных корректив. Другое дело, как отнесется сам человек к своему воскрешению. Иоси страстно доказывал, что никакого зла причинено не будет:

— Семья и любимые люди? Да, это серьезный довод. Но у человека есть разум. Волгин поймет, что он сам умер раньше, чем его родные и друзья.

Утверждение Мунция, что человек, очутившийся в чуждом ему мире, будет глубоко одинок, Иоси также подверг критике:

— О каком одиночестве может идти речь в нашем мире, где все человечество представляет собой одну дружную семью? Разве все люди не встретят пришедшего к ним из бездны времени, как любимого сына и брата? Увидеть своими глазами будущий мир (ведь наш мир для Волгина — это мир будущего), что может быть более заманчивым? Вспомните, Волгин умер тридцати девяти лет. Чего другого, кроме горячей благодарности, могут ожидать Люций и Ио от человека, которого они вернут к жизни после смерти, наступившей так рано?

Еще никогда психология человека не обсуждалась с таким интересом. Давно уже не возникало вопроса, который с такой силой захватил бы умы буквально всех людей на всей Земле. С Венеры, Марса и других планет сообщали, что и там горячо обсуждают все «за» и «против». Пожалуй, только те, кто находился далеко от Солнечной системы, в космическом полете, оставались вне этого всемирного диспута.

Решения ждали с огромным нетерпением. Все понимали, что только Совет науки может положить конец спору, который, как и говорил Ио, грозил стать бесконечным.

Обе стороны упорно стояли на своем.

В день заседания величественный зал, рассчитанный на шестьдесят тысяч человек, был заполнен до отказа желающими лично присутствовать на обсуждении столь необычайного предложения. Было известно, что многие крупнейшие ученые собирались выступить, и, хотя увидеть и услышать их можно было не выходя из дома, всем почему-то хотелось увидеть и услышать их именно здесь.

Ио ни в чем не сомневался. Он был вполне уверен, что прав, и потому не сомневался в решении, которое будет вынесено. Он прибыл на заседание в прекрасном настроении.

Зато в совершенно другом состоянии был Люций.

Инициатор и автор идеи оживления, он испытывал странное раздвоение чувств. Долгие разговоры с отцом в конце концов повлияли на него, и временами он испытывал даже угрызения совести. Иногда его охватывала жалость к человеческому существу, с которым он хотел произвести такой страшный опыт. Он начал бояться последствий. Обдумывая в тишине лаборатории слова отца и его главного противника — Иоси, он пытался поставить себя на место человека, лежавшего перед ним на лабораторном столе. Часами всматривался он в неподвижные черты так хорошо знакомого лица и под равномерный шелест искусственного сердца пытался найти ответ. Но ответа не было и не могло быть.

«Он будет, — думал Люций, — будет тогда, когда под этим высоким чистым лбом забьется живая человеческая мысль, когда закрытые глаза откроются и посмотрят на меня. Что я прочту в них? Благодарность или горький упрек? Кем буду я в глазах этого человека — благодетелем или палачом?»

Бывали моменты, когда Люций желал, чтобы Совет высказался против и можно было бы перестать думать о последствиях воскрешения, но ум ученого тотчас же начинал протестовать против такого решения.

Люций устал, изнервничался и на заседание явился внутренне опустошенным и безразличным к любому решению, которое ему предстояло услышать.

Первое слово было предоставлено ему.

По приглашению председательствующего на этом заседании Совета Люций поднялся на высокую трибуну.

Многочисленные телеофы, разбросанные по всему залу, показали всем его расстроенное и похудевшее лицо.

Стоя у подножия гигантской, пятидесятиметровой статуи Ленина, Люций видел перед собой необъятный простор исполинского зала. Задние ряды скрывались вдали в туманной дымке, пронизанной лучами солнца, свободно проходившими через прозрачный потолок.

Люций обвел взглядом членов Совета — величайших ученых Земли, которые собрались здесь, чтобы вынести ему свой приговор.

Иоси, встретив этот взгляд, ободряюще улыбнулся. Отец не смотрел на Люция. Мунций сидел, откинувшись на спинку кресла с закрытыми глазами и по всегдашней своей манере неслышно барабанил пальцами по столу. В позе отца Люций почувствовал молчаливое осуждение, его сердце тоскливо сжалось. Он хорошо знал ясный ум и богатый жизненный опыт Мунция, привык во всем верить ему. В первый раз они резко расходились во мнениях.

В этот момент Люцию показалось невозможным выступать в защиту своей идеи, он был почти убежден, что они с Ио совершают большую ошибку, в которой потом придется раскаиваться. Он был бы рад сойти с трибуны, но было уже поздно.

Он начал говорить.

Все ожидали от него горячей речи и были удивлены его сдержанностью. Кратко и объективно Люций изложил историю работы над телом человека, извлеченного шесть лет тому назад из свинцового гроба, в котором оно пролежало почти две тысячи лет, более подробно остановился на состоянии, в котором это тело находится сейчас, и закончил свое выступление просьбой разрешить ему и его товарищам сделать попытку оживить этого человека. Ни одним словом Люций не коснулся своего мнения о моральной и психологической стороне вопроса.

Общий тон его речи был таков, что Ио только изумленно переглянулся с Иоси и гневно пожал плечами. Казалось, что Люций из автора проекта превратился если не в противника его, то в человека, не знающего, чью сторону принять в споре.

— Более чем странно! — заметил Цезий, сидевший рядом с Владиленом и Мэри недалеко от трибуны.

— Влияние Мунция, — сердито ответила девушка, настолько громко, что ее дед услышал эти слова, открыл глаза и, найдя среди публики свою внучку, укоризненно покачал головой.

Окончив речь, Люций поклонился Совету и сошел с трибуны, уступая место Ио, которому председатель, видимо, так же, как и все, удивленный странным тоном главного инициатора воскрешения, предложил выступить вторым.

Люций вернулся к своему месту и все время, которое заняло обсуждение вопроса, просидел неподвижно, закрыв глаза рукой и не разу не переменив позы.

Горячая речь Ио, старавшегося рассеять впечатление от речи своего соратника, и блестящее выступление Иоси не заставили его пошевелиться. Так же неподвижно он слушал и возражения. Он открыл глаза только тогда, когда было объявлено, что прения окончены и вопрос ставится на голосование.

В коротких словах председатель напомнил Совету об огромной моральной ответственности и о долге человека бережно относиться к другому человеку.

— Мы слышали, — сказал он, — мнение обеих сторон. Сам инициатор идеи предпочел не высказывать своего мнения. Мы ценим проявленную им сдержанность. Очевидно, Люций не хотел влиять на Совет силой своего авторитета. Легко причинить зло человеку, но и трудно отказаться от такого великого опыта. Долгие века победоносного пути науки подготовили почву, и если Ио и Люцию удастся осуществить их намерение, то это составит эпоху и откроет человечеству новую страницу познания. На одной чаше весов лежит научная победа, на другой — возможная трагедия для человеческого существа. От вас зависит дать перевес одной из этих чаш. Подавая свой голос, пусть каждый из вас поставит себя на место человека, судьбу которого мы решаем. В нашем мире человек самое ценное в природе, но нам дорога и наука. Вопрос труден, и недаром все человечество так заинтересовалось им. Я верю в вашу объективность и жизненный опыт каждого из вас, которые должны подсказать вам правильное решение.

Люций заметил, что его отец, выступивший в прениях, не подал своего голоса. Мунций, казалось, внимательно следил за процедурой голосования, но сын видел по выражению его лица, что он думает о чем-то другом. Иногда он печально улыбался, и тогда Люцию хотелось, чтобы члены Совета высказались против.

Он ждал результатов голосования в мрачном раздумье.

Когда председатель обратился к нему, Люций встал рядом с Ио. Им говорили слова, которые они оба так стремились услышать, но в сердце Люция они не встречали отклика. И в то время, когда лицо Ио выражало удовлетворение и радость, лицо Люция было столь мрачно, что легкий шум пронесся по огромному залу Шестьдесят тысяч человек видели выражение его лица и не смогли сдержать удивления.

— Люций, и вы, Ио, — говорил председатель, — Совет науки, руководствуясь своей совестью и благом человечества (это была обычная, введенная тысячу лет тому назад форма вступления), разрешает вам произвести этот опыт. Таким образом с вас снимается моральная ответственность — ее берет на себя все человечество. Но на вас ложится другая, может быть, более тяжелая ответственность. Вы должны вернуть своему пациенту — иначе мы не можем теперь называть его — все физические и умственные силы или отказаться от опыта. Совет ставит это условие как обязательное, единственное и самое важное. Ваша работа не должна быть произведена наполовину. Решение зависит от вас. Взвесьте свои силы и возможности еще раз. Мы предоставим вам помощь любого ученого и все лаборатории и институты. Земля решила вернуть этого человека к жизни и вам поручается выполнить это решение. Совет науки и в его лице все человечество желают вам удачи.

Люций молчал. Ио, слегка помедлив, ответил сам:

— Мы благодарны Совету. Возложенная на нас ответственность тяжела, но мы верим в свои силы и убеждены, что с помощью своих товарищей доведем работу до успешного конца.

— Вы сняли с нас моральную ответственность, — неожиданно заговорил Люций, — но я сам не снимаю ее с себя и готов нести последствия на своей совести. Я не согласен с высказанными здесь мыслями и не верю, что эти последствия будут трагическими.

Он сам не знал, что побудило его сделать подобное заявление в столь неподходящий момент. Что-то, помимо его воли, словно прорвалось и вылилось в эти слова.

— Вы несколько поздно решили высказаться, — мягко заметил председатель Совета. — Вопрос решен. Но я рад слышать, что вы уверены в успехе.

Люций опомнился. Краска стыда залила его щеки. Молча поклонившись, он отошел в сторону. Он увидел, что отец направился к нему. Люций ждал со смутным чувством виновности.

Мунций взял его под руку и увлек к выходу из зала.

— Что с тобой происходит? — спросил он. — Можно подумать, что ты не рад полученному разрешению.

— Я сам не знаю, — ответил Люций. — Пожалуй, ты прав. Я действительно не рад, и было бы лучше, если бы нам отказали. Ты слышал, — прибавил он, неожиданно улыбнувшись, — реплику Мэри? Ты сам виноват в моем состоянии.

Мунций внимательно посмотрел на сына.

— Давай сядем! — сказал он, подходя к одному из диванов, стоявших вдоль стен вестибюля, предназначенного для отдыха членов Совета. — Выслушай меня! Кажется, я никогда не давал тебе плохих советов. Принятое решение уже не может быть отменено. Если это зло, то оно совершено, и надо думать только о том, как смягчить его. Как видишь, я не сомневаюсь в вашем конечном успехе и думаю о дальнейшем — как облегчить этому человеку его судьбу. Когда вы закончите свой труд и поставите мертвого на ноги, на сцену явлюсь я. Я хорошо знаю русский язык, и весь уклад жизни того века мне знаком. Я смогу говорить на понятном ему языке и подготовлю его к нашей жизни. Когда он будет вполне здоров, а я повторяю, что не сомневаюсь в этом, ты отвезешь его ко мне. Мой уединенный дом на берегу моря — подходящее место для этой цели. Это все, что я хотел тебе сказать. Обдумай мои слова. А теперь езжай домой и приведи свои нервы в порядок.

Он крепко пожал руку сыну. Его серые глаза смотрели на Люция ласково и уверенно. Внезапно он обнял его и прижал к себе:

— Помни, что ты обязан добиться успеха. Тебе оказано большое доверие, и будь достоин его. Я хочу иметь право гордиться своим сыном.

Все еще сильной рукой он слегка толкнул Люция к выходу:

— Иди работай! Я скоро буду у тебя.

Кивнув головой, Мунций ушел в зал заседаний. Люций посмотрел ему вслед: «Он прав, как всегда. Но теперь уже поздно!».

Выйдя из здания Совета, Люций сел в свой арелет и, ни о чем больше не думая, направил его к дому.

4

Люций остановился у постели, на которой, все еще не одетый сидел Волгин, и закончил взволнованно и горячо:

— Вот и вся ваша история, Дмитрий. Совет науки поставил обязательным условием вернуть вам полностью все физические и умственные силы. Мы сделали это. Потребовалось еще четыре года очень напряженного труда. Не раз нам казалось, что все напрасно, что нас ожидает неудача. Не раз мы готовы были отступить перед колоссальными трудностями, которые одна за другой вставали на нашем пути. Но мы искали и применяли все новые и новые способы воздействия, главным образом, на ваш мозг. Вам грозила опасность потери памяти. Мы не хотели этого. Мы твердо решили, что вы очнетесь от смертного сна с той памятью, которой обладали до смерти. Наибольшая трудность заключалась именно в этом. И в этом величайшая наша победа. Работая над вами, мы в конце концов полюбили вас, как своего ребенка. Когда казалось, что все напрасно и вы никогда не оживете, мы испытывали такое чувство, как будто вы живой человек и должны умереть, и мы прилагали все силы, чтобы спасти вас. Странное это было чувство, обратное тому, что происходило в действительности. Получилось так, что научная проблема отошла для нас на второй план, и мы боролись за вашу жизнь, как за жизнь близкого нам человека. Какую радость, ни с чем не сравнимую, доставили вы нам всем, когда приборы впервые показали возникновение мысли в вашем мозгу. Это было полтора года тому назад. Сообщение об этом потрясло весь мир. Это был день, венчающий весь наш труд, так как именно тогда вы стали по-настоящему живым человеком. Смерть была побеждена! С тех пор каждую неделю мы должны были давать подробное сообщение о вашем состоянии. Сколько тревоги и волнений пришлось испытать всему человечеству, когда ваша мысль после короткого периода пробуждения неожиданно опять засыпала. Вся Земля, затаив дыхание, ждала — вернется она или нет. С напряженным вниманием мы следили за медленным процессом победы жизни над смертью. Мы бесконечно счастливы, что вы наконец с нами. Вас любят и ждут во всем мире. Но сомнения, о которых я говорил, еще существуют. Они лежат на мне и на других тяжелым грузом, и только вы сможете снять с нас эту тяжесть. Когда-нибудь, если вы захотите, я расскажу вам все более подробно, но и сейчас вы знаете достаточно. Судите нас!

В продолжение своего длинного рассказа Люций медленно ходил по огромному павильону. Он говорил негромко, но Волгин слышал каждое слово, так обострен был его слух. Необычайное повествование о фантастических событиях, происшедших с ним, Волгин слушал как чудесную сказку, и были моменты, когда он невольно начинал сомневаться: в действительности ли это он слышит или в горячечном бреду. Разум человека двадцатого века с трудом воспринимал такие вещи.

— Я могу прибавить только одно, — сказал Люций. — Я хотел отвезти вас к моему отцу, как это было договорено между нами, и только там рассказать вам всю правду. Но удивительное мужество, с которым вы встретили мое сообщение о том, что вы были мертвы, заставило меня рассказать все сейчас. Это, конечно, гораздо лучше и избавляет вас от многих неожиданностей и бесплодных догадок, которые неизбежно возникнут когда вы выйдете из этого помещения. Теперь вы не будете удивляться, зная, где находитесь. Вы человек с сильным характером, Дмитрий, и я рад, что вы именно такой. Еще раз скажу — вы знаете все. Судите нас!

Волгин молчал.

Люций взглянул на него и поразился выражению лица Волгина. Он понял, что рассказ произвел совсем не то впечатление, которого ожидали он сам, Ио и Мунций. На этом лице, которое он так хорошо знал, до мельчайшей черточки, не было заметно волнения, отчаяния или горя. Оно было очень серьезно и чуточку грустно.

Прошло две — три минуты полного молчания.

Волгин думал о чем-то. Потом он поднял глаза на Люция, стоявшего у постели.

— Вы не обидитесь на меня, — сказал он, — если я попрошу вас сейчас уйти? Я должен остаться один. Мне нужно, как бы это сказать, ну, что ли, переварить ваш рассказ…

Люций молча направился к выходу.

— Подождите минуту, — сказал Волгин. — Я не хочу, чтобы вы мучились ненужными и ошибочными мыслями и опасениями. Насколько я понял, главный вопрос для вас лично заключается в том, что пробуждение, или воскресение от смерти, может стать для меня трагическим по причине того, что все мои друзья и близкие люди давно умерли. Так вот, я хочу вам сказать, что не вижу повода для трагедии. А теперь идите и вернитесь ко мне часа через три. И еще одна просьба. Я хотел бы, чтобы в это время за мной никто не наблюдал. Я знаю, что вы это как-то делаете.

Как всегда, с негромким мелодичным звуком, точно где-то далеко прозвенел звонок, стена раздвинулась перед Люцием, образовала узкий проход и снова сомкнулась, пропустив его.

Волгин остался один.

В том состоянии, в котором он находился, яркий свет был ему неприятен, и, точно подслушав его мысли, свет померк, в павильоне наступил приятный полумрак.

Волгин не обратил на это никакого внимания. Он даже не заметил, что его желание было чудесным образом исполнено. Со вздохом удовлетворения он откинулся на мягкую подушку.

Он был совершенно уверен, что его просьба не наблюдать за ним будет свято исполнена. Впервые он находился в полном одиночестве, а это было как раз то, в чем он остро нуждался после всего, что услышал от Люция.

Мысли и воспоминания нахлынули на него, и, закрыв глаза, Волгин погрузился в прошлое, ища в нем силы для странного и пока еще непонятного настоящего.

Выйдя из павильона, Люций остановился у самой «двери».

Очень большое само по себе, куполообразное помещение целиком помещалось в другом, еще большем. Оно было заполнено бесчисленными машинами и аппаратами самого разнообразного вида и величины. По стенам и на потолке концентрическими рядами висели приборы, напоминавшие прожекторы. Их открытые «жерла» были направлены на стены внутреннего павильона.

Прямо напротив «двери» огромный стенд искрился многочисленными разноцветными лампочками. Несколько экранов разной величины и цвета, множество движущихся за стеклами диаграмм и круглых дисков, по которым быстро скользили цветные стрелки, заполняли стенд до отказа.

Перед этим стендом в мягком глубоком кресле сидел Ио и внимательно смотрел на большой экран, на котором отчетливо виднелась внутренность павильона, постель и фигура Волгина, лежавшего на ней.

При входе Люция Ио повернул голову.

— Что? — спросил он.

— Вы же видели и слышали, — ответил Люций. — Дмитрий выслушал меня без малейших признаков отчаяния или даже сильного волнения.

— Вы думаете…

— Я не знаю, что думать. Нельзя даже предположить, что он не понимает того, что с ним произошло.

— Смотрите! — сказал Ио, повернувшись к экрану. Свет внутри павильона потускнел, сменившись полумраком.

— Он хочет остаться наедине с самим собой, сосредоточиться, — сказал Ио. — Свет мешает. Вы говорили ему, что яркость освещения зависит от него самого?

— Нет, кажется, не говорил, — ответил Люций.

— Значит, он сам догадался или это произошло случайно.

— Мне кажется, что спокойствие, проявленное Дмитрием, неестественно, — снова начал Люций. — Не кроется ли за этим что-нибудь другое, а не исключительное самообладание? Быть может, ум Дмитрия, его психология неисправимо изменились в результате опыта, которому подверглось его тело?

— Нет, — ответил Ио, — этого не могло произойти, и вы сами это отлично знаете, Люций. Мыслительные и психические способности Дмитрия те же, что были до его смерти. Возможно, что само время, когда он жил, все испытания, выпавшие на его долю, так закалили его, что даже сейчас он не теряет самообладания.

— Я очень хотел бы верить в это, — сказал Люций.

Ио дотронулся до поверхности экрана. И вдруг изображение на нем приблизилось. Лицо Волгина заняло весь экран.

— Посмотрите! — сказал Ио. — Он совершенно спокоен.

Люций быстро подошел к стенду и выключил экран.

— Дмитрий просил не наблюдать за ним в продолжение трех часов, — сказал он в ответ на недоуменный взгляд Ио. — Он хочет остаться совершенно один.

Оба молча смотрели на потухший экран.

В огромном здании стояла полная тишина, и только чуть слышный шорох в одном из приборов нарушал ее. Люций посмотрел на прибор и протянул к нему руку.

— Его сердце, — сказал он, — бьется спокойно. Но раз Дмитрий просил не наблюдать за ним, то и биение его сердца не надо видеть.

И лента прибора за тонким стеклом тоже остановилась.

В первый раз за десять лет люди выпустили из поля зрения воскрешенного ими человека.

Что делал он в одиночестве? Какие мысли и чувства владели им — вернувшимся к жизни из холодных объятий смерти?..

Прошел час…

Но все так же Ио неподвижно сидел в кресле, устремив взгляд на белый прямоугольник погасшего экрана, и так же возле него стоял Люций.

Они не могли ни о чем говорить. Невозможно словами передать то, что они чувствовали.

Исполинская задача, взятая ими на себя, была выполнена. Наука девятого века Новой эры сделала то, что прежде было только мечтой, одержала победу над силами природы в ее самой недоступной и самой загадочной области. Отныне смерть будет послушно подчиняться человеку. Из непонятного и жестокого врага она превращалась в друга, избавлявшего человека от жизни, когда естественный предел возраста делал эту жизнь ненужной и тягостной.

Бессознательное влечение к личному бессмертию, хотя и ослабевшее в людях этого века, все еще давало себя чувствовать, потому что люди еще не жили столько, сколько позволяло им их тело. И Люций, и Ио знали, что теперь быстро будет достигнут нормальный предел человеческой жизни, и тогда исчезнет из сознания желание жить вечно, и проживший положенный срок человек радостно и просто будет встречать смерть.

Они понимали, что достигнутый ими успех — грань истории, за которой останутся долгие века, когда человек покорно склонял голову перед смертью. Теперь люди будут управлять ею по своему желанию. Научная мысль разовьет, использует достигнутое учеными и обратит новый опыт и новые знания на благо человека.

Сознание, что десять лет прошли не напрасно, что успех стал свершившимся фактом, наполняло их радостным и гордым чувством исполненного долга.

И они с волнением ожидали, когда пройдут назначенные три часа и они снова увидят его, услышат его голос, ибо они любили Волгина более глубоко, чем любят родители своего ребенка, которому дали жизнь.

«Смерть есть факт, подлежащий изучению», — сказал две тысячи лет тому назад Максим Горький.

Не эти ли слова были путеводной звездой для длинного ряда поколений ученых, настойчиво старавшихся раскрыть все ее тайны? Не их ли труды дали возможность Люцию и Ио победить смерть? Победа, одержанная ими, не была ли победой всей науки Земли на всем протяжении ее истории?

Никто не имеет права сказать: «Я сделал это!». Любое открытие, любое достижение науки возможно только при использовании трудов ранее живших ученых. Человек имеет право сказать только: «Я завершил это!». Человек, а в особенности ученый, как единица бессилен. Его сила в трудах других, которые он использует на благо всех.

Люций и Ио знали и понимали этот великий закон преемственности. Ни на мгновение они не приписывали только себе чести великой победы. С благодарностью думали они о тех, кто работал всю жизнь, двигая науку вперед, и своим трудом подготовил почву, на которой зародился и вырос чудесный плод их успеха.

Время шло медленно и томительно для них. Все эти три часа они волновались и мучились тревожными мыслями.

Они знали, что ни одной минутой раньше назначенного часа Люций не войдет к Волгину, и, молча переживая каждый свои опасения, ждали.

5

— Ваш рассказ, Люций, я слушал с захватывающим интересом. Конечно, я и сейчас не понимаю, как вы смогли оживить меня через тысячу девятьсот лет после смерти, но, надеюсь, вы объясните мне это со временем, если я смогу вас понять. В вашем мире, куда я так неожиданно попал, для меня все будет непонятно, и потребуется много времени для объяснений, если, повторяю, я вообще смогу что-либо понять…

Волгин говорил спокойным и ровным голосом. Черты лица были невозмутимы, но Люцию казалось, что это лицо, которое он так хорошо знал, чем-то неуловимо изменилось. Словно печать времени легла на него, словно встретились они не через три часа, а после долголетней разлуки. Лицо не постарело, не имело на себе следов слез, отчаяния или пережитых тяжелых мыслей. Оно отвердело, и странным спокойствием дышали ставшие неподвижными его черты.

«Это пройдет», — с тяжестью в сердце наблюдая Волгина, думал Люций.

— Тысяча девятьсот лет — срок невероятно огромный. Наука и техника, быт и общественные отношения — все должно было уйти далеко вперед, и мне вряд ли удастся понять все до конца. Тем более что я не ученый, не инженер, не врач. Я юрист, и моя былая профессия вряд ли пригодится мне сейчас. Так что в этом отношении вам не повезло. Никакой пользы от меня ваши современники не получат. Мне придется изучить какое-нибудь простое дело, которое я смогу выполнять, чтобы не жить в безделье. Но об этом говорить сейчас еще рано. Вы просили меня «судить» вас. Я это понимаю так: вы хотите знать, разрешил бы я вам воскресить меня или нет. Определенно ответить на такой вопрос мне трудно. Я еще не огляделся в вашем мире. Кроме этого павильона, я еще ничего не видел. Но если бы даже впоследствии я пожалел о том, что «воскрес», то все же не стал бы осуждать вас, как это предсказывает ваш отец. Я вижу, что люди переменились за это время и смотрят на многое иначе, чем смотрели мы. Вы сказали, что ваш отец хорошо изучил мой век, но я могу уже сейчас сказать, что он не понял характера нашей эпохи. Мы были трезвыми людьми, отнюдь не склонными к трагедиям и психологическим копаниям в душе. У нас на это просто не было времени. У вас иная психология, чем у людей моего поколения. Одно то, что моим вопросом занялся Совет науки достаточно показательно. Возможно, что я не понимаю чего-нибудь, это даже наверное так, но мне после прожитой жизни, а она кажется мне совсем недавней, после всего, что мне пришлось пережить странно слышать, что все человечество занималось вопросом, как я буду переживать свое возвращение к жизни. Может быть, когда я разберусь и привыкну к новым условиям и новым отношениям между людьми, я пойму это. В конце концов ваш мир — это прямое следствие нашей борьбы и усилий, и я буду рад увидеть его и приветствовать ваших людей от имени их далеких предков. С помощью вас и ваших друзей, которые, я верю, являются и моими друзьями, я найду себе место в вашей жизни. Так что отбросьте все ваши сомнения. На мою долю выпала очень странная, необычайная судьба, и хотел бы я испытать ее или нет — не играет никакой роли. Вы вернули меня к жизни по решению всего человечества, так могу ли я, коммунист, протестовать против этого? Конечно, нет. Я горжусь, что послужил науке, и этого сознания мне достаточно. Конечно, мне тяжело, что все люди, которых я знал, все, к чему я привык, исчезло с лица Земли. Горечь этой разлуки я пережил только что и больше никогда не буду говорить об этом. Начнем новую жизнь. В одном ваш отец прав: прежде чем войти в мир, мне нужно провести у него некоторое время. Отвезите меня к нему, это удачная мысль. Я хочу прочесть книги по истории человечества за эти две тысячи лет и, насколько это возможно для меня, ознакомиться с достижениями науки и техники хотя бы в общих чертах. И, разумеется, прежде всего надо изучить современный язык. Все это потребует времени. Мне не хотелось бы появиться в мире среди людей, прежде чем я все это проделаю. То, что ваш отец историк, очень счастливое для меня обстоятельство. А он сам сможет многое почерпнуть из разговора со мной. Я — участник и очевидец многих событий, о которых он мог только читать в книгах. У нас найдется о чем поговорить.

— Я счастлив, что вы так просто смотрите на вещи, — сказал Люций. — На вашем месте я был бы потрясен гораздо сильнее.

— Это потому, что вы не закалены самой жизнью, — ответил Волгин. — Но вы ошибаетесь, если думаете, что меня не поразил ваш рассказ. Ваши слова меня глубоко взволновали, но за эти три часа я успокоился. Жизнь в мое время была суровой школой. Теперь, по-видимому, этого нет. Вам ничто не угрожает. Ничто не может изменить спокойного течения вашей жизни, я говорю о жизни человечества в целом, а не об отдельном человеке. Нужда, голод, болезни, война, внезапные смерти — все, что веками терзало человечество, вам, вероятно, совершенно неизвестно.

— Вы правы и не правы, Дмитрий. Нам действительно не угрожает то, что вы сейчас перечислили. Но борьба с природой еще далеко не окончена. Когда вы ознакомитесь с нашей жизнью, то увидите, что мы живем не так спокойно, как вам кажется после моего рассказа. Но наши заботы и тревоги совсем не те, что были у ваших современников.

— Это безусловно, — сказал Волгин, — и закономерно. Я хочу выйти отсюда и увидеть ваш мир. Надеюсь, что этот разговор вас успокоил и вы не будете больше терзать свою совесть. Десять лет своей жизни отдали вы, чтобы вернуть жизнь мне. Могу ли я не ценить этого?

Он протянул руку. Люций порывисто схватил ее.

— Спасибо вам, Дмитрий! — сказал он. — Вы сняли с меня большую тяжесть. В течение столетий люди постепенно привыкли больше всего уважать человека и его свободную волю. Сознание, что мы распорядились вами без вашего согласия, угнетало меня, несмотря на решение, вынесенное Советом.

— Я понимаю. В мое время только у нас, в Советском Союзе, люди думали о других людях. Теперь это происходит по всей Земле. Так и должно было случиться, мы знали об этом еще в двадцатом веке. Я счастлив, что история шла тем путем, в котором мы не сомневались. А после моей смерти были на Земле войны?

Люций улыбнулся. Он с радостью видел, что лицо Волгина несколько оживилось, утратив свою каменную неподвижность. Он ответил веселым голосом:

— Вашим вопросам, Дмитрий, не будет конца. Так мы никогда не выйдем отсюда. Одевайтесь и покинем это помещение, которое вам так надоело. Вы все узнаете постепенно, от людей, которые больше меня знают о том, что вас интересует. Любой ученый будет рад объяснить вам все, что вы пожелаете. Все человечество ждет вас нетерпением. Вы самый известный человек на Земле.

Волгин невольно засмеялся. Слова Люция, к его удивлению доставили ему что-то вроде удовольствия.

«Интересно, — подумал он, — сохранилось ли у людей чувство тщеславия? Если судить по тому, что у них исчезли из обихода фамилии, то вряд ли».

Он стал быстро одеваться. Случайно его взгляд остановился на ясно видимом шраме с левой стороны груди. Шрам, которого раньше не было, давно интересовал его, но на вопрос об этом Люций ни разу не захотел ответить.

— Может быть, сейчас, — спросил Волгин, — вы объясните мне, откуда у меня этот шрам?

— Я уже говорил вам, что отвечу на любой вопрос, если только он в моей компетенции. Это след операции, но он скоро совсем исчезнет. Полтора года вы лежали без сердца, которое Ио реставрировал отдельно от остального тела.

Он сказал это спокойно, с таким выражением, как будто ничего особенного здесь не было, но Волгин почувствовал сильное волнение. Пропасть, отделявшая этот мир от его прежнего, предстала вдруг перед ним во всей своей необъятности.

«Мне надо привыкать к таким вещам, — подумал он. — То, что казалось немыслимым в двадцатом веке, теперь естественно. Подобные сюрпризы будут встречаться на каждом шагу».

Одевшись, Волгин посмотрел в зеркало, которое оказалось висящим возле его постели. Он остался доволен своей внешностью. Своеобразный костюм девятого века шел ему. Только борода, выросшая за это время и сильно изменившая лицо, была ему неприятна.

— Я не хотел бы выходить отсюда в таком виде, — сказал он. — Нет ли у вас бритвы?

Люций протянул ему какой-то предмет, ничем не напоминавший бритву. Это была ручка, сделанная как будто из пластмассы. На ее конце помещался маленький валик из того же материала.

— Что это такое? — спросил Волгин, с интересом рассматривая совершенно незнакомую ему вещь.

— То, что вы просили, — ответил Люций. — Бритва. Правда, у нас она носит другое название. Я специально запомнил слово «бритва», предвидя ваш вопрос.

— В наше время, — сказал Волгин, — такая вещь никак не называлась, потому что у нас таких не было. Наша бритва имела совершенно другой вид. Как же пользоваться этой?

— Проведите валиком по тем местам, где хотите удалить волосы.

— И только?.. — сказал Волгин.

Бритье по способу восемьсот шестидесятого года Новой эры заняло не больше полминуты и очень ему понравилось. От прикосновения валика волосы исчезали, как по волшебству.

Закончив эту несложную операцию, Волгин внимательным взглядом осмотрел себя с головы до ног. Он понимал, что его появление привлечет огромное внимание, и ему хотелось произвести на новое человечество по возможности хорошее впечатление. Он попросил у Люция гребень и был слегка разочарован, получив самый обыкновенный привычный предмет.

— Я уже думал, что вы дадите мне опять что-нибудь необычайное для меня, — улыбаясь сказал он. — Боюсь, Люций, что меня ждут слишком большие перемены. Даже обыкновенная бритва вызывает у меня изумление. Что же будет дальше?

— Вы быстро привыкнете. Если вы готовы, то идем.

Эти простые и естественные слова вызвали неожиданный эффект. Волгин внезапно почувствовал, что его охватил страх. Что ждет его за этими стенами? Какой неведомый мир предстанет перед ним? Вместо того, чтобы идти за Люцием, он сел на постель.

— Подождите немного, — сказал он, — не знаю почему, но я боюсь выйти отсюда.

Люций положил руку ему на плечо.

— Это пройдет, — сказал он ласково. — Я понимаю ваше состояние. Но сейчас вас не ждет ничего необычного. Этот павильон был выстроен специально для вас, и место, где он находится, очень уединенно. Выйдя отсюда, вы увидите только сад и дом, в котором я сейчас живу. В них нет ничего примечательного. Из людей — Ио, которого вы знаете, моя дочь и больше никого. Все это нами предвидено уже давно, и мы приняли все меры, чтобы облегчить вам переход из вашего мира в наш. Сегодня же я отвезу вас к моему отцу, а когда вы освоитесь, то увидите все, что захотите увидеть.

— Я вам очень благодарен, — сказал Волгин, — за заботу обо мне. Но скажите, где находится это здание? В какой стране и части света?

— На острове Кипр, — ответил Люций.

— На Кипре? — удивился Волгин. — Но вы говорили, что я нахожусь в Советском Союзе?

— Тогда я не мог ответить иначе. Но я сказал правду. Любое место на Земле можно назвать бывшим Советским Союзом. Вас перевезли сюда три года назад. Раньше вы находились в нашей лаборатории, расположенной на территории бывшей России.

— В каком месте?

— Там, где раньше находился город Малоярославец.

— Находился? Значит, сейчас его уже нет?

— Его не существует уже давно. Я узнал, как он назывался опять-таки предвидя ваш вопрос.

— А город У…? — спросил Волгин. — Он тоже не существует больше?

— Я не слыхал такого названия, — ответил Люций, — Вы там жили?

— Там умерла моя жена, — ответил Волгин, — И там находилась ее могила.

Он опустил голову на руки и долго сидел так. Чувство тоски и страха с огромной силой нахлынуло на него. Города исчезли с лица Земли, а он, Волгин, живет вопреки всем законам природы как будто не прошло бесконечно долгое время. Прежняя жизнь, казавшаяся ему такой близкой, ушла вдруг куда-то далеко в темную бездну минувшего, и каждой клеточкой своего существа Волгин ощутил, что оторван от нее силой более непреодолимой, чем смерть, силой прошедшего времени. Смерть отпустила его обратно, время не отпустит. Никакие достижения науки не вернут его в привычный любимый мир, утраченный навсегда.

Волгину вдруг захотелось вскочить и потребовать от Люция, чтобы он вернул его к прежнему состоянию спокойствия и беспамятства, где нет и не будет воспоминаний о прошлом и тоски по нему. Но порыв этот мелькнул и погас. Сильная воля легко справилась с секундным малодушием. Волгин отнял руки от лица и встал.

— Я кажусь вам смешным, должно быть? — сказал он с принужденной улыбкой. — Но, право, я не могу совладать со своим волнением. Не так просто выйти к людям прямо из могилы. Ваши дети будут бояться меня, как привидения.

Люций не улыбнулся этой вымученной шутке. Он сам волновался не меньше Волгина. С какой-то необычайной ясностью он понял, какой момент они сейчас переживают. Перед ним стоял человек, вырванный буквально «с того света», человек, родившийся и живший в далекие, ставшие достоянием истории времена, живой представитель легендарных людей, заложивших первые камни в здание современного мира.

Одетый в современный костюм, с чисто выбритым лицом, Волгин показался Люцию совсем другим. Мелькнуло воспоминание о сморщенном, высохшем теле, плавающем в стеклянном ящике с раствором…

Подчиняясь влечению сердца, Люций стремительно подошел и обнял Волгина. И тот ответил на это объятие. Люди разных времен, они были дети одной Земли.

И когда они оторвались друг от друга, то оба поняли, что это объятие было необходимо им обоим, что они давно уже бессознательно стремились к нему.

— Мне девяносто лет, — взволнованно сказал Люций. — Я дал тебе, Дмитрий, вторую жизнь. Позволь же мне считать тебя моим сыном.

— Мне было тридцать девять лет, когда я умер, — ответил Волгин. — И хотя я родился почти на две тысячи лет раньше тебя, ты имеешь право называться моим отцом. Если ты этого хочешь, то я с радостью согласен. Мой первый отец умер, когда я был ребенком, и я его не помню.

Люций вынул из кармана маленькую коробочку.

— По желанию всего человечества, — сказал он, — возвращаю награду, которая тебе принадлежала. Ее изъяли из музея, чтобы вернуть владельцу.

Он вынул из коробочки Золотую Звезду на красной муаровой ленточке и прикрепил ее к костюму Волгина тем же жестом, каким сделал это давно умерший полководец на поле Великой Отечественной войны.

И так подействовал на Волгина вид хорошо знакомой звезды, каким-то чудом сохранившейся в течение веков, что он как-то сразу совсем успокоился.

— Идем! — сказал он. — Войдем в новый для меня мир.

— Постарайся полюбить его, — сказал Люций.

— Я его уже люблю. Это тот мир, к которому мы стремились, за который боролись и умирали.

Скрытая в стене дверь раздвинулась.

Сразу за ней стоял Ио, протягивая обе руки навстречу Волгину.

— От всей Земли, — сказал он, — приветствую ваш приход к нам.

— Спасибо! — ответил Волгин, обнимая старого ученого. — Спасибо за все, что вы для меня сделали.

Переход через зал, наполненный машинами и аппаратами, установленными только для того, чтобы вернуть ему жизнь и здоровье, прошел для Волгина незамеченным. Он ничего не видел. С непреодолимой силой его влекло вперед — выйти из-под крыши на простор мира.

И вот беззвучно раздвинулась другая дверь.

Горячей синевой резануло по глазам воскресшего человека.

Впервые после перерыва в тысячу девятьсот лет Волгин увидел небо и сверкавший на нем диск Солнца.

Часть вторая.

Современники

Глава первая

1

Земля меняет свое лицо. Море — никогда!

Оно оставалось таким же, каким было во все эпохи и времена. Неизменное, оно присутствовало при всей истории человечества, населявшего его берега. Оно видело плоские галеры финикийцев, сменившиеся затем галерами греков. Оно оставалось таким же во все века владычества Рима, видело мавританскую культуру и крестовые походы. Оно присутствовало при падении Византийской империи, качало на своей могучей груди победоносные турецкие корабли и равнодушно поглощало их в сражении при Лепанто. Оно видело Абукирский и Трафальгарский бой, похоронив в темной глубине и французские, и английские корабли. Стальные громады броненосцев двадцатого века исчезали в волнах с такой же легкостью, как и деревянные корабли римлян. Из года в год, долгие века, море собирало богатую дань с человечества — дань кораблями, людьми, кровью…

Но жизнь шла вперед, и человек победил стихию. Прекратилась дань кровью. Все реже и реже доставались морю и люди. Исполинские лайнеры смеялись над яростью волн.

В третьем веке коммунистической эры люди окончательно покинули море. Безграничная и свободная стихия воздуха стала их единственным путем сообщения.

И полторы тысячи лет море пустынно. Изредка появляются на его поверхности изящные яхты любителей морских прогулок или какой-нибудь арелет, повинуясь капризу сидящего в нем человека, опустится на воду и скользит по ней, напоминая своим видом грозное оружие прошлого — торпеду.

Исчезли огромные корабли, забылась морская профессия само слово «моряк» стало незнакомо людям.

Но море оставалось все тем же…

Неумолчно шумит извечный прибой. Одна за другой приближаются к берегу сине-зеленые волны, становятся выше, одеваются гребнем белой пены и, с замирающим гулом обрушившись на прибрежную гальку откатываются обратно, уступая место следующим.

Волна за волной!

Годы, века, тысячелетия!

«Так было, есть и будет», — подумал Волгин.

Он сидел в чем-то вроде шезлонга на обширной террасе, увитой зеленью дикого винограда, и, опустив на колени книгу, задумчиво следил за неустанной игрой прибоя. Прибой был такой же, как и в двадцатом веке. Только он, да еще небо над головой оставались прежними. Все остальное изменилось.

Дом и терраса выстроены не из дерева и не из камня. Мебель и все предметы домашнего обихода сохранили только назначение, но не форму. Растительность, росшая в саду, вокруг дома, какая-то иная — крупнее и выглядит более сочной. Книга, которую он читает, по внешнему виду такая же, как книги его юности, но написана в несуществовавшем раньше языке.

Все изменилось, все стало другим за те тысячу девятьсот лет, которые он пролежал в своей могиле. Все похоже на прежнее, но все глубоко иное.

Волгин часами смотрел на водную равнину, уносясь мыслями в далекое, а для него такое близкое, прошлое. Возникали перед ним образы давно умерших близких, появлялись города и села, дороги и мосты, поезда и пароходы, вся многообразная техника родного века, пусть примитивная и убогая с современной точки зрения, но милая и дорогая сердцу. Незаметно Волгиным овладевало грустное настроение, но он старался не поддаваться ему. Так и сегодня, почувствовав смутную тоску, он отвернулся от моря и вновь взялся за книгу.

Он читал историю техники. Талантливо написанная книга была предназначена для детей, и Волгин, никогда не имевший больших знаний по технике даже своего века, выбрал ее, так как не без оснований считал, что не справится с более серьезным сочинением. Произведение неизвестного автора — в заголовке не стояло никакого имени — в популярной форме описывало технические средства, которыми пользовались люди начиная с пятнадцатого века христианской эры и до настоящего времени.

С особым интересом Волгин прочел описание техники двадцатого века, внимательно следя за критическими замечаниями автора. Они были просты и легко понятны, становилось даже странным, что все это не пришло в голову инженерам и ученым его века. Но Волгин понимал, что само собой разумеющееся в тридцать девятом веке не могло быть известно в двадцатом.

«Но ведь я же понимаю…», — думал он все же.

Двадцать первый век не доставил Волгину особых трудностей, но дальше дело пошло хуже. Наука и техника развивались стремительно. Чем дальше читал Волгин, тем больше крепло в нем убеждение, что даже детская книга слишком трудна для него. И это происходило не по вине автора, а только потому, что у Волгина не было знаний по самым основам излагаемого предмета.

«Как жаль, — думал он, — что я юрист, а не инженер! Видимо придется взяться за учебники начальной школы».

В языке Волгин не испытывал никаких затруднений. За четыре месяца пребывания в доме Мунция на берегу Средиземного моря он изучил современный язык так, что мог свободно говорить и читать на нем. Основу этого языка составлял русский. Грамматика его была проста и логична. Хорошо зная немецкий и французский языки, Волгин легко и быстро перешел на современный, чем вызвал искреннее удивление своего учителя Мунция.

Старому историку представился редкий случай проверить знание им прежних языков, которые он изучал не в живой речи, а только по книгам. И они часто разговаривали по-немецки и по-французски.

Волгин знал, что теперь на Земле существует еще один язык — восточных народов, смесь китайского, японского и индийских наречий. Он был в употреблении там, где когда-то находились государства Юго-Восточной Азии, древняя культура которых не могла исчезнуть даже за два тысячелетия. Но и там все понимали «официальный» язык Земли.

Волгин старался не только говорить, но и думать на новом языке, и это ему удавалось. Он все реже ловил себя на том, что думает по-русски. Он знал, что родной язык никогда ему не понадобится.

Против воли, почти бессознательно, Волгин относился ко всему, что его окружало, с затаенным чувством ревности, но не мог не признать, что по богатству и выразительности новый язык оставлял далеко позади все старые.

Как только Волгин почувствовал, что достаточно хорошо овладел языком, он взялся за историю общества, которая, естественно, интересовала его больше всего остального. Он узнал, что произошло на Земле после его первой смерти (Волгин называл свою смерть в Париже первой, потому что рано или поздно должна была наступить вторая). По этому вопросу ему не пришлось прочесть почти ни одной книги. Их заменили беседы с Мунцием, который, рассказывая о прошлом, иллюстрировал эти рассказы историческими и хроникальными фильмами, получаемыми специально для Волгина из Центрального архива планеты.

Подавляющее большинство этих фильмов были цветными и объемными, только самые древние, современные Волгину, — черно-белыми, плоскими картинами его юности.

Благодаря фильмам Волгин не только слушал, но и мог видеть историю, как бы оживавшую перед его глазами. Он видел людей, живших после его смерти и в то же время задолго до настоящего времени, и это создавало странную путаницу в его представлениях о них. Для современного мира это были люди прошлого, но для Волгина они оставались людьми будущего.

Техника кино не имела ничего общего с тем, что знал Волгин. Отсутствовал привычный экран. Фильм демонстрировался в обыкновенной комнате с обыкновенной мебелью. Аппарат представлял собой небольшой металлический ящик, который ставился не позади, а впереди зрителей.

Свет не тушился. Демонстрация шла при обычном освещении, исходящем неизвестно откуда. Казалось, что этот свет испускают сами стены и потолок комнаты.

Из книги, которую Волгин читал сейчас, он знал, что «век электричества» закончился вскоре после его первой смерти, сменившись «атомным веком», за которым последовали другие, со все более и более непонятными названиями. В восемьсот шестидесятом году Новой эры вся техника основывалась на энергии неизвестных и совершенно уже непонятных Волгину «катронов».

Мунций закладывал в аппарат кассеты, напоминавшие Волгину те, которые в его время служили для фотоаппаратов типа «ФЭД». Потом он садился рядом с Волгиным, и сеанс начинался.

Исчезал, становился невидимым аппарат и сама комната, где они находились. С полной иллюзией действительности появлялись действующие лица фильма, окружавшая их обстановка, леса, горы, просторы океана, реки и озера. Невозможно было отделаться от впечатления, что видишь настоящих людей и природу, а не их изображения, когда в двух шагах волновалась людская толпа или открывался широкий простор моря, слышался шум волн и лицо обвевал морской ветер. Только свойственная кинематографу мгновенная смена декораций напоминала, что это не настоящая жизнь.

Видя перед собой исторических деятелей прошлого, слыша их так близко от себя, Волгин невольно боялся, что они увидят его самого. Он ловил себя на том, что часто забывал о происходящем и вел себя так, словно присутствовал при беседах. Опомнившись, он украдкой смотрел на Мунция — не смеется ли тот над ним. Но лицо гостеприимного хозяина всегда было серьезно. Мунций внимательно следил за происходящим на «экране» и изредка вполголоса давал пояснения, если сюжет мог стать непонятным Волгину.

«Если бы у меня были дети, — думал он, — я смог бы увидеть своих потомков, живших через тысячу лет после меня и одновременно тысячу лет тому назад».

Кончалась картина, и мгновенно, как в сказке, появлялись опять стены комнаты и маленький чудесный киноаппарат.

Мунций менял кассету, и снова в нескольких шагах шла реальная и в то же время волшебная в своей непонятности жизнь живых призраков.

Когда нужно было продемонстрировать старую картину, Мунций нажимал на аппарате кнопку, и перед ними прямо в воздухе появлялся белый прямоугольник, плотный и неподвижный, как настоящий экран двадцатого века.

После сеанса, продолжавшегося обычно часа три, Волгин долго не мог отделаться от смутного волнения. Все это было так необычно, так непохоже на то, что он знал. Неожиданно ставшая современной ему новая техника производила ошеломляющее впечатление, тем более, что Волгин совершенно не понимал ее основ.

«Если бы к нам, в двадцатый век, — часто думал он, — попал человек второго века нашей эры, он, вероятно, испытал бы такое же чувство при виде телефонов, радио и кино, какое я испытываю сейчас».

— Это совершенно неверно, — сказал Мунций, когда Волгин поделился с ним своими мыслями. — Вы недооцениваете роль двадцатого века в развитии науки и техники. Вы сможете через определенное время понять все, что сейчас изумляет вас, а человек не только второго, но и пятнадцатого века ничего не понял бы в технике двадцатого. Все основы нашей современной науки были заложены в девятнадцатом и двадцатом веках. Мы, историки, называем их «веками начала», и не только потому, что тогда началась наша наука, а еще и потому, что именно тогда были заложены основы общественной жизни, которая является фундаментом науки. Ваша беда, Дмитрий, заключается в том, что вы не имеете технического образования и плохо знали современную вам технику. Поэтому вам так трудно сразу разобраться в нашей.

Эти слова доставили Волгину большое удовлетворение. Он не сомневался, что Мунций говорит искренне, говорит то, что думает. Были случаи, когда старый ученый открыто и прямо высказывал мысли, которые не могли быть приятны Волгину. Он уже знал, что откровенность является отличительной чертой его новых современников, что они всегда и во всех случаях говорят друг другу правду. Да и откуда могла взяться ложь в их жизни? Для нее не было оснований, не существовало побудительных причин.

За прошедшие месяцы Волгин часто думал о своем положении в чуждом ему мире, куда он скоро вступит полноправным членом нового общества. Не покажется ли он слишком отсталым, не произведет ли впечатление дикаря? Он понимал, что вопрос о средствах к существованию не встанет перед ним никогда. И не потому, что он на особом положении «гостя», а просто потому, что этого вопроса не существовало больше на Земле. Но Волгин не хотел ограничиться ролью наблюдателя, он хотел трудиться наравне со всеми.

Как добиться равного положения? Только трудом, другого пути не было.

С еще большим усердием он «вгрызался» в технические книги, не стесняясь обращаться за объяснениями к Мунцию. Но, историк и археолог, тот не всегда мог удовлетворить Волгина своими ответами, когда вопросы касались областей, мало ему знакомых. В таких случаях, которые становились все более частыми, Волгин испытывал своеобразное удовольствие — ученый тридцать девятого века не все знает, следовательно, разница между ними в умственном отношении не так уж безмерно велика!

«Нас разделяет не бездонная пропасть, — думал Волгин, — а только глубокий ров, через который можно перебросить мост. И я это сделаю».

Ему ничто не мешало осуществить свое намерение. Все, что могло ему понадобиться для «самообразования», было к его услугам. Любой ученый дал бы ему исчерпывающую консультацию, любой инженер с радостью пришел бы ему на помощь. Но Волгин ни к кому не хотел обращаться, кроме Мунция и изредка навещавшего его Люция. Понимая, что сам себе ставит препятствия и затрудняет задачу, Волгин не мог преодолеть ложного самолюбия. Он твердо решил, что появится в мире только тогда, когда «мост» будет перейден.

Физически Волгин чувствовал себя прекрасно, его ум работал ясно и четко. Никогда раньше его память не была столь цепкой. Из рук Ио и Люция его тело вышло более «молодым», чем в дни настоящей юности. Жизнь кипела в нем.

Он работал по двенадцать часов в сутки, вызывая этим неудовольствие Люция. Но на все упреки своего «отца» Волгин отвечал одной фразой: «Я хочу скорее войти в мир», — и Люций не мог найти убедительного возражения. «Отшельничество» Волгина удивляло его и Мунция, было им непонятно, но они даже не пытались переубедить Волгина. Такова была воля Дмитрия, и никому не пришло бы в голову оспаривать его право поступать как ему угодно.

А Волгина поражало, что за все четыре месяца никто не сделал даже попытки увидеть его. Ни один человек не появлялся в доме, хотя решительно ничто не мешало любому любопытному сделать это. Даже Люций перед каждым своим прилетом испрашивал разрешения Волгина.

Дом Мунция стоял совершенно открыто. Никакие заборы или ограды не отделяли прекрасный сад от остальной местности. Волгин знал, что этот сад принадлежит не одному только Мунцию, а и всем обитателям соседних домов. Все могли пользоваться им, он был, говоря по-старинному, коллективным садом. Безусловно, до появления Волгина в саду гуляли и отдыхали многие люди. Но теперь не было никого. Никто не нарушал одиночества Волгина, ни один арелет не пролетал низко над домом, ни у кого не явилось искушения удовлетворить свое любопытство (а оно, конечно, существовало) раньше времени.

Думая об этом, Волгин начинал понимать то, что сперва показалось ему таким странным — всеобщую тревогу за последствия оживления, произведенного без его согласия. Он понял, что в этом мире личная воля человека священна для всех остальных, что уважение друг к другу стало второй натурой. Всякий раз, когда он хотел остаться один, его желание исполнялось просто и естественно. Другого поведения эти люди не могли себе даже представить.

Волгин знал, что его появления в мире ждут с нетерпением. Все население планеты хотело увидеть его. Он сам также стремился к этому. С каждым днем все труднее становилось выдерживать намеченный срок подготовки. Волгин старался ускорить приближение знаменательного дня. Еще месяц или полтора, и он сможет появиться среди своих новых современников.

2

Все, о чем Волгин читал в книгах — достижения науки и техники, условия жизни человечества — все имело для него характер абстракции. Он ничего еще не видел собственными глазами, знал обо всем только теоретически. Но все же современная жизнь на каждом шагу вторгалась в его уединение. Дом Мунция, хотя и стоял в стороне от других домов, был домом тридцать девятого века, и жизнь в нем проходила в тех же условиях, что и в других домах на Земле.

Эти условия были непривычны и удивительны для Волгина.

Они жили вдвоем, а когда Мунций улетал, иногда на несколько дней, Волгин оставался совершенно один.

Окруженный густым садом, где росли деревья самых разнообразных пород, собранных, казалось, со всех концов света, дом был невелик по размерам. В нем было пять комнат — две спальни, кабинет, столовая и туалетная, где стояли гимнастические аппараты и небольшой прибор для волнового облучения, которому Волгин, по требованию Люция, подвергался два раза в день — утром и перед сном. Но и такая квартира, по понятиям Волгина, не могла находиться в порядке без участия людей. Но ни Мунцию, ни ему самому никогда не приходилось об этом думать. В доме всегда было удивительно чисто. При постоянно открытых окнах — нигде ни пылинки. Время от времени Волгин замечал, что полы в доме выглядели только что вымытыми, но как и когда это делалось, он ни разу не видел. То же самое происходило с полом террасы и даже со стенами дома. Дорожки сада всегда были аккуратно подметены, а кусты и деревья политы.

На вопрос Волгина Мунций ответил, что все это делается автоматически, специальными машинами.

— Но почему их не видно? — спросил Волгин.

— А зачем? Они делают свое дело, не беспокоя людей.

— Под чьим управлением?

— Механизмами-уборщиками каждого дома, — ответил Мунций, — управляет один главный аппарат. Впрочем, не только дома, но и каждого населенного пункта, каждого города. Такие главные аппараты установлены всюду, по всей Земле. Их задача — следить за порядком. Они связаны с рядом подчиненных им машин, которые, получая командный сигнал, выполняют все нужные работы старательно и аккуратно.

Однажды Волгину удалось увидеть «садовника». Проснувшись раньше обычного, он вышел на террасу. Среди деревьев сада двигалось что-то неопределенное и, как показалось Волгину, прозрачное. Это «что-то» быстро исчезло и больше не появлялось. Обойдя весь сад, Волгин так и не выяснил, куда скрылся загадочный механизм.

Расспрашивать Мунция более подробно Волгин не хотел. Он боялся, что не сможет еще понять принцип устройства «уборщика».

«Все в свое время, — подумал он. — Сперва надо овладеть основными знаниями, а затем уже знакомиться со всем более основательно, не рискуя вызвать улыбку своим невежеством».

Приняв такое решение, Волгин встречал все новое, что появлялось перед ним, с внешней невозмутимостью. Он почти никогда не спрашивал, что, как и почему, а только внимательно наблюдал и запоминал, чтобы спросить потом.

Они завтракали, обедали и ужинали дома. Мунций каждый вечер спрашивал Волгина, что он хочет получить на следующий день, и ни разу не было случая, чтобы заказанное блюдо не появилось на их столе.

Откуда брались блюда, куда исчезала грязная посуда, кто и как сервировал стол, а затем убирал его, Волгин не знал.

Все, что было заказано, подавалось сразу. И пока они ели первое блюдо, второе не остывало — сосуды всегда оставались горячими.

Несколько раз Волгин делал попытки застать «официантов» за работой, но ни разу не добился успеха. Если он находился в столовой, стол не накрывался, если он намеренно задерживался после еды, никто не убирал со стола.

То же самое происходило и с уборкой комнат. Никак не удавалось увидеть упорно скрывавшиеся машины. Постель приводилась в порядок в его отсутствие, а вечером Волгин заставал ее приготовленной ко сну.

Иногда верхняя одежда куда-то исчезала, и вместо нее появлялась новая, того же покроя. Мунций был здесь ни при чем — за одеждой и бельем следили опять-таки автоматы.

Мунций заметил попытки Волгина и сказал ему:

— Не пытайтесь увидеть работу механизмов, из этого все равно ничего не выйдет. Главный аппарат не даст сигнала, если в помещении, где должна быть произведена работа, кто-нибудь находится. Вы, конечно, можете поймать момент и застать их, так сказать, врасплох. Но в этом случае они тотчас же скроются. Это сделано из соображений безопасности. Ведь механизмы не думают и не рассуждают. Они работают вслепую, не обращая внимания ни на что. Неосторожность может привести к ушибам и даже увечьям, особенно, если в доме есть дети. Если вам так хочется увидеть, то надо выключить контрольный прибор, а я не знаю, как это делается. Придется вызвать механика.

— Нет, — ответил Волгин. — Пока не надо никого вызывать. Я могу подождать.

Когда Мунций находился в отъезде, Волгин не давал никаких заказов и ел то, что находил на столе. Но он скоро заметил, что подаваемые ему блюда именно те, которые он раньше чаще всего заказывал. Кто-то или что-то запомнило его вкус.

Дом был по горло насыщен техникой, создающей максимальный комфорт его обитателям. Все делалось само собой, и делалось именно так, как нужно. Создавалось впечатление, что невидимые автоматы внимательно и заботливо следят за людьми, знают их желания и даже слышат их мысли.

Волгина долго поражал «фокус» с освещением комнат. Источников света нигде не было видно, светились стены и потолки Но сила их света целиком зависела от желания человека. Стоило только подумать, что в комнате недостаточно светло, как тотчас же свет становился ярче. Стоило пожелать темноты, и стены «потухали».

Двери открывались сами собой, когда кто-нибудь подходил к ним, и сами собой закрывались за человеком. Но если почему-либо следовало оставить дверь открытой, то именно так и происходило — невидимые механизмы точно «угадывали» намерения своих хозяев. При умывании вода появлялась словно по волшебству и переставала течь, когда человек больше не нуждался в ней.

В кабинете Мунция стояло несколько совершенно прозрачных, почти неразличимых глазом, шкафов с книгами. Волгин знал, что эта «роскошь» является не правилом, а исключением. Обычно книг не держали в доме, их можно было получить в любой момент из многочисленных книгохранилищ. Но Мунций по роду своей деятельности нуждался в личной библиотеке. Тут было много хорошо знакомых Волгину книг в обычных переплетах, но находились и другие, непривычные и странные для него — маленькие металлические трубочки, сантиметров восьми длиной. На каждой из них стояло название и очень редко имя автора.

В углу кабинета на небольшом столике помещался аппарат, сделанный из чего-то вроде горного хрусталя и пластмассы. Книга-трубка вставлялась в специальное отверстие этого аппарата; поворачивалась крохотная рукоятка, и чистый красивый голос начинал читать книгу. Громкость и скорость чтения регулировались той же рукояткой.

Помимо текста, в трубке заключалось еще и изображение — книга была «иллюстрирована». При желании «читающий» мог не только слушать, но и следить за текстом по движущимся на стенке аппарата «живым» иллюстрациям, подобно тому, как в двадцатом веке люди смотрели кинофильмы на экране телевизора.

Каким образом удавалось вместить в восьмисантиметровую трубочку довольно объемистую книгу и относящийся к ней «фильм», Волгин не мог понять.

Он часто пользовался этими трубочками при своих занятиях и скоро привык к ним. Техника чуждого ему мира становилась понятнее, если он не только читал о ней, но и видел воочию машины и аппараты.

Тем же способом он ознакомился со многими городами, описание которых нашел в библиотеке Мунция, видел новый транспорт и даже «совершил» полет на Луну, с огромным интересом «прочтя» описание какой-то научной экспедиции на спутник Земли. В этой экспедиции участвовал сам Мунций, и Волгин мог видеть его за работой.

Тут же, в кабинете, помещался аппарат, который назывался «телеофом»; это был отдаленный потомок телефона.

Во всем доме не было ковров, портьер и тому подобного — люди избегали создавать скопища пыли, которые затруднили бы работу убирающих машин, — но в одном из углов кабинета лежал ковер или что-то очень похожее на него. На нем стояло кресло, а на стене помещался маленький диск с концентрически расположенными цифрами.

Действие аппарата было настолько поразительным и непонятным, что Волгин, несмотря на четыре прошедших месяца, так и не мог вполне привыкнуть к нему и каждый раз испытывал волнение, собираясь воспользоваться этим «телефоном».

Внешне все выглядело просто. Он садился в кресло (пользоваться телеофом стоя было нельзя) и, нажимая по очереди на цифры, набирал личный номер Люция. Ни с кем, кроме своего «отца», Волгин не соединялся. Проходило некоторое время — и в центре диска вспыхивала зеленая точка. Это означало, что Люций услышал вызов, подошел к аппарату и сел в такое же кресло у себя дома. Тогда нужно было нажать на зеленую точку.

Каждый раз Волгин усилием воли заставлял себя выполнить это последнее действие. То, что происходило затем, казалось ему чем-то вроде галлюцинации.

Как только он нажимал на зеленую точку, в двух шагах, на другом конце «ковра», появлялось второе кресло и сидящий в нем Люций.

Они могли разговаривать совершенно так же, как если бы находились действительно в одной комнате, а не в тысячах километров друг от друга. Даже звук голоса Люция исходил от того места, где Волгин видел его губы.

Изображение было так реально и плотно, что предметы, находящиеся за призраком, заслонялись им.

— Встань! — сказал Люций во время их первого разговора по телеофу. — Пройди вперед, и ты убедишься, что плотность изображения только кажущаяся. Как только ты встанешь с кресла, я перестану видеть тебя, но ты по-прежнему будешь видеть меня. Смелее!

Волгин встал и сделал так, как советовал Люций. Он прошел сквозь кресло и сквозь человека, сидящего в нем. Оглянувшись, он не увидел ни того ни другого. Но, когда он вернулся на свое место, изображение снова появилось.

— Мне трудно воспринимать такие вещи, — сказал Волгин. — Я их совершенно не понимаю.

— В этом нет ничего удивительного, — ответил Люций. — Сделать такой скачок во времени, какой выпал на твою долю, это не пустяк. Но придет время, и ты перестанешь удивляться.

— Придет ли? — вздыхал Волгин.

Если вызов исходил от самого Люция, Волгин узнавал об этом по тихому мелодичному звону, который раздавался во всех комнатах дома и на террасе. Тогда нужно было только подойти к телеофу и сесть в кресло. Изображение собеседника появлялось сразу, и Волгин отлично знал, что там, где находился Люций, в этот самый момент появлялся и он — Волгин.

Много раз разговаривали они таким образом, но Волгин все еще не мог привыкнуть к телеофу и относиться к нему спокойно.

Говорить можно было с любым человеком, где бы он ни находился на Земле. И изображение каждого вызываемого к разговору послушно появлялось в любом доме. Подобная радиокинотехника была недоступна пониманию Волгина.

Телеоф прочно вошел в быт уже несколько веков тому назад. Люди так привыкли к нему, что не могли себе представить возможности обходиться без него. Отсюда возникло и привилось странное выражение, которое Волгин слышал часто: «видеться в натуре». Это означало, что люди увидят друг друга не по телеофу.

Стационарными установками телеофа пользовались только в домах. К ним прибегали тогда, когда хотели видеть своего собеседника. Если же разговор был недолгий и происходил вне дома, к услугам людей находился карманный аппарат, называвшийся также телеофом, но действовавший иначе. Он представлял собой небольшую плоскую коробку, легко умещавшуюся в кармане. Коробка не открывалась, и на ней не было ни отверстий, ни кнопок.

Каждый человек в мире имел свой личный номер, закреплявшийся за ним с момента рождения и до смерти. Например, Люций имел номер 8889-Л-33, Мунций — 1637-М-2. Первые четыре цифры назывались «индексом», а находящиеся за буквой имени — «номером». Сам Волгин получил свой личный номер в первый же день пребывания в доме Мунция. В виде исключения, а может быть, и для того, чтобы подчеркнуть необычность владельца, его номер не имел индекса и был двузначным — Д-1.

Для вызова нужного человека достаточно было вынуть телеоф из кармана и назвать номер. Сигналом вызова служил звук, похожий на гудение зуммера. При разговоре аппарат находился в руке и, чтобы слышать, его не надо было прикладывать к уху. Кроме нужного разговора, никакие другие слышны не были, так как каждый номер имел свою строго определенную длину волны.

В своем теперешнем виде карманный телеоф появился совсем недавно. Всего десять лет тому назад он имел, подобно стационарному, циферблат, и для вызова приходилось нажимать кнопки.

Когда Волгин спросил, кто усовершенствовал телеоф, ни Мунций, ни Люций не смогли ему ответить, они этого сами не знали. Подобные «мелкие» усовершенствования постоянно происходили везде и всюду, и авторы их не считали нужным объявлять свое имя. Патентов, конечно, не существовало.

Крохотный «радиотелефон» вызывал чувство восхищения своим совершенством. Он был вечен. От рождения до смерти он верно служил человеку, часто переходя от умершего к друзьям или родственникам, пожелавшим иметь его как память о прежнем владельце. При утере или случайной порче карманный телеоф легко было заменить другим в ближайшем складе, где дежурный механик в несколько минут настраивал выбранный экземпляр на нужный номер, если новый владелец не мог этого сделать сам.

Когда Волгин впервые познакомился с этими аппаратами, он спросил Люция, какова дальность их действия.

— Достаточная для связи с любым человеком, — ответил Люций, — независимо от того, в какой точке на Земле он находится. Если нужный тебе человек на Марсе или на Венере, то надо предварительно сообщить на телеостанцию с помощью этого же аппарата, произнеся слово «ноль». То же самое, если он на Луне.

— Но ведь Венера, Марс и Луна меняют свое положение относительно Земли?

— Это не имеет значения. Телеоф, все равно карманный или стационарный, берет энергию для связи от телеостанций, мачты которых ты видел во время перелета с Кипра. Они стоят всюду и излучают энергию огромной мощности. Можно говорить с человеком, находящимся на Венере, Луне или Марсе, в любое время — даже тогда, когда, например, Венера находится по другую сторону от Солнца, чем Земля. Только в этом случае разговор получается очень неудобным.

— Почему?

— Потому что, когда между Землей и Венерой наибольшее расстояние, волна идет почти двенадцать минут в один конец. Не слишком удобно, когда между вопросом и ответом проходит почти что полчаса. Но иногда приходится вести и такой разговор.

— А ускорить никак нельзя? — спросил Волгин.

— Не знаю, — ответил Люций. — Или это невозможно, или наша техника еще недостаточно сильна.

Вспоминая впоследствии эти слова, Волгин невольно улыбался. «Наша техника недостаточно сильна». Странно звучала такая фраза в мире, где все казалось Волгину пределом совершенства.

— Предела быть не может, — говорил Мунций — Наука беспредельна.

— Да, конечно! — соглашался Волгин. — Но все же… Один ваш арелет чего стоит…

С того дня, когда Волгина доставили в дом Мунция, он ни разу больше не садился в этот чудесный аппарат, ничем не напоминавший самолеты его времени.

Какие силы давали арелету возможность неподвижно висеть в воздухе, словно насмехаясь над законами тяготения? Что сообщало ему чудовищную скорость? Ведь они долетели от острова Кипр до южного побережья Франции меньше чем за сорок минут!

Само слово «арелет» говорило о том, что эти силы атомно-реактивные, но Мунций как-то сказал, что название аппарата не соответствует современному его устройству, а сохранилось от глубокой старины. Снова услышал Волгин непонятное слово «катрон».

Управление арелетом также было загадочным для Волгина. Правда, во время полета с Кипра Люций объяснил, что арелетом управляют с помощью биотоков, но это «объяснение» тогда ничего не прояснило. Теперь, спустя четыре месяца, Волгин начал понемногу разбираться в могуществе биотехники, которая окружала его повсюду и на каждом шагу встречалась в доме, где он жил.

Постепенно ему становилось ясным, что энергия катронов и биотоки составляют основу всей техники.

3

Отложив в сторону книгу, Волгин спустился по ступенькам террасы. Прямая аллея, обрамленная с обеих сторон цветочными садами, вела от дома к морскому пляжу. Густые ветви деревьев сплетались над нею, образуя зеленый свод. Море казалось темно-синей стеной, закрывавшей выход, и почти незаметно переходило в синеву неба.

Волгин решил выкупаться, так как день был очень жарким.

Как только он вышел из аллеи, широкий простор словно распахнулся перед ним. Волгин подошел к самой воде.

Сверкающей гладью раскинулась необъятная даль. Горячее небо юга изливало потоки раскаленного воздуха. Как всегда, прекрасно было это побережье, жемчужина прежней Франции — благодатная Ривьера.

Волгин вспомнил, что как-то был здесь, приехав из Парижа. Непрерывная линия роскошных отелей и частных вилл тянулась тогда по берегу, который казался сейчас сплошным садом.

Прошло две тысячи лет!

Бесследно исчезла былая Ривьера ди Понента. Субтропическая зелень подступала к самому морю. В этой зелени прятались небольшие дома. В них жили ученые, работавшие в учебных комбинатах, расположенных в тех местах, где когда-то находились Ницца и Ментона.

Даже следа не осталось от этих двух городов.

Волгин закрыл глаза, подставляя лицо лучам солнца.

И вдруг показалось ему, что все случившееся с ним — болезнь, смерть, воскрешение — все было только сном, мимолетным капризом воображения, галлюцинацией.

Вот сейчас он откроет глаза, и действительность вступит в свои права. Он увидит прежнюю Ривьеру, нарядно одетых людей, белые паруса яхт, услышит вокруг себя многоязычный говор интернациональной толпы…

Возврат к прошлому был так силен, что снова, как в давно прошедший день былой жизни, Волгина охватило чувство глубокого негодования. Только богатые бездельники с туго набитым карманом могли проводить здесь «зимний сезон», пользоваться пляжем, ласковым морем, утонченным комфортом курорта. Ривьера с ее роскошным климатом была недоступна детям рабочего и просто малоимущего класса. Своими глазами видел Волгин трущобы Парижа и бесчисленных детей, которые должны были довольствоваться грязными дворами и скупо освещаемыми солнцем бульварами с чахлой растительностью.

Все, что здесь окружало Волгина, было чуждо и враждебно ему.

«В Париж! — подумал он, — К своим людям, к любимой работе!»

Высокая волна с гулом обрушилась на берег, залив пеной ноги Волгина.

Он вздрогнул и очнулся.

Пустынный берег новой Ривьеры по-прежнему окружал его.

Но почему пустынный?.. Почему ему показалось так?.. Вон справа и слева, везде видны люди. Их не так много, как было когда-то, но берег совсем не пустынен.

В двухстах метрах от Волгина трое людей с разбегу бросились в море. Ему показалось, что это три молодые девушки. Долетевший до его ушей веселый серебристый смех подтвердил догадку.

Нет старой Ривьеры!

Она исчезла в бездне времени и никогда не вернется. Всем людям всей Земли принадлежит новая Ривьера. И разве она не прекрасней прежней!

«Утонченный комфорт курорта», — вспомнил Волгин свою недавнюю мысль, и впервые после того, как он осознал себя в новом и до сих пор все еще чуждом мире, по его губам скользнула презрительная улыбка.

Эта улыбка относилась к прошлому, к тому, что было для Волгина понятным, родным и близким, — к условиям жизни его века. В этот момент он подумал о новом без чувства ревности к прошлому. Оно сменилось в нем другим чувством — гордости за человека и его дела. Прекрасен мир и прекрасны люди, если они смогли так разительно изменить облик мира!

Близко от Волгина три представительницы юного поколения новой Земли весело резвились в воде. Каждую минуту долетал к нему их беззаботный смех. Что знают они, эти девушки, о двадцатом веке? Как они представляют его себе? Для них все, что близко и понятно Волгину, — история древности. Вероятно, они знают об этом так же, как сам Волгин знает о жизни Древнего Рима.

А он…

Эти девушки не могут не знать, что воскресший человек двадцатого века живет тут же, рядом с ними. Они не могут не видеть одинокой фигуры на берегу, возле дома Мунция, вероятно, хорошо им знакомого. И по внешнему виду, а главное по росту, давно догадались, кто этот одинокий человек. Так почему же они не подплывают ближе, чтобы взглянуть на него? Неужели чувство любопытства, свойственное юности, незнакомо им?

«Плывите, девушки, если вам этого хочется! Подойдите ко мне! Ведь вы мои новые современники. Если бы вы могли догадаться, как нужны мне ваши юные счастливые лица, как трудно стало жить в отрыве от людей, вы, конечно, явились бы сразу. Но вы этого никогда не сделаете. Я сам воздвиг между нами глухую стену, и только я сам могу разрушить ее. А если я подплыву к вам? Как встретите вы меня? Испугаетесь? Или дружески улыбнетесь?»

На мгновение Волгину мучительно захотелось броситься в воду и поплыть к ним, к этим девушкам — людям нового мира, но он сдержал свой порыв. Ничего, кроме неловкости, не могло из этого получиться. Его встретят с недоуменной улыбкой, и все три сразу уплывут от него.

Он глубоко ошибался и не мог еще осознать всей глубины этой ошибки. Он не знал людей нового мира. Только много времени спустя, вспоминая этот эпизод, Волгин смог представить себе с полной достоверностью, как встретили бы его появление три девушки.

Он отвернулся от них.

Последние дни все чаще и чаще являлось у него желание приблизиться к людям, прекратить затворничество.

«Пора кончать! — сказал он самому себе. — Довольно! Пусть смотрят на меня как хотят, но больше я не могу быть один».

Раздевшись, Волгин с наслаждением погрузился в прохладные волны прибоя. Он хорошо умел плавать и в годы студенчества нередко участвовал в соревнованиях. Вспомнив об этом, он подумал: «Сохранился ли в мире спорт и спортивные игры?». В беседах с Мунцием он почему-то ни разу не коснулся этого вопроса.

Волгин далеко отплыл от берега. С острой радостью ощущал он силу своих рук, уносящих тело вперед в стремительном кроле. Только в дни юности мог он плыть так долго и в таком темпе. Живя в Париже, он иногда посещал бассейн и постепенно убеждался, что стареет, что плавать долго и быстро становится все труднее.

И вот он снова силен и молод. Каким волшебством вернулась к нему юность? Как Мефистофель из поэтической сказки Гете, Люций вернул не только молодость, но и самую жизнь.

«Поистине человек всесилен!» — думал Волгин. Он плыл все дальше и дальше. Море было спокойно. Сзади, от берега, доносился едва слышный шум прибоя. Оборачиваясь, Волгин ясно различал на горизонте мыс Монако. В его время там помещался игорный дом — Монте-Карло. Что находится там сейчас?

Почувствовав утомление, Волгин перевернулся на спину и долго лежал, слегка покачиваясь на длинных волнах зыби. Должно быть, она пришла от Гибралтара, из просторов Атлантического океана.

Неизвестно откуда взявшееся облако закрыло солнце, и палящие его лучи потеряли свою силу.

Волгин лениво отдался приятной истоме отдыха.

Какой-то арелет показался со стороны берега и низко пролетел над Волгиным. Он с улыбкой подумал, что пилот, вероятно, не знает, кто этот одинокий пловец, так далеко заплывший в море, потому что иначе не счел бы возможным пролететь прямо над ним. Куда летит этот человек? На остров Сицилия или в Африку? Ничто не мешает свободным людям летать где угодно и когда угодно. На Земле нет границ и кордонов, ни у кого не надо испрашивать разрешения посетить любое место.

Но арелет вернулся, на этот раз еще ниже пролетев над Волгиным, ему показалось, что человек, сидящий в машине, внимательно посмотрел на него. На мгновение арелет даже остановился, повиснув прямо над Волгиным. Потом он полетел дальше и скрылся.

И Волгин понял, что человек этот никуда не собирался лететь, что прилетал он сюда из-за него. Люди, державшиеся в отдалении, заметили, как он уплыл в море, видели, что он все дальше и дальше удаляется от берега, и забеспокоились.

«Действительно, — подумал Волгин, — если бы я утонул, это было бы для них ужасной катастрофой».

Десять минут, которые он пролежал неподвижно, полностью вернули силы. Он поплыл обратно в том же стремительном темпе.

Мунций ждал его на берегу. Обычно он этого никогда не делал. Наверное, кто-нибудь сообщил ему, что его «внук» подвергает себя опасности.

Но старый ученый ничего не сказал, когда Волгин вышел из воды, ничем не выказал беспокойства, владевшего им все это время.

— Вы долго купались, — заметил он. — Обед уже ждет нас.

— А почему вы не купаетесь? — спросил Волгин. — День очень жаркий.

— Я это уже сделал, — просто ответил Мунций, и Волгин почувствовал скрытый упрек в этом ответе.

«Не следует больше волновать их, — подумал он. — Впредь буду плавать вдоль берега. Да и в самом деле, какое право я имею рисковать собой, слишком дорого я им стоил».

За обедом Мунций сообщил Волгину, что вынужден покинуть его на долгое время.

— Меня зовут на Марс, — сказал он таким тоном, как если бы речь шла о соседнем городе. — Там обнаружены два подземных хранилища с вещами большой древности. Вероятно, это следы, оставленные первыми межпланетными экспедициями. А может быть, и еще более древними.

— То есть как это еще более древними?

— А разве вы еще не читали истории первого полета на Марс и Венеру? — вопросом на вопрос ответил Мунций.

— Пока не читал. Я вообще еще не касался космических тем.

— Прочтите. В моей библиотеке есть хорошая книга на эту тему. Она называется «Пятая планета». Вы ее легко найдете и многое из нее узнаете.

— На сколько же времени вы улетаете, Мунций?

— Примерно на полгода. Кроме интереса самой предстоящей работы, меня привлекает на Марс желание увидеться с дочерью. Я ее давно не видел. Но если я вам нужен, Дмитрий…

— Нет, Мунций, — ответил Волгин, — как раз сегодня я решил прекратить свое затворничество. Довольно! Пусть ваши современники считают меня дикарем, но я иду в мир.

— И очень хорошо делаете. Никто не считает и не может считать вас дикарем. Я давно заметил эту странную идею, совершенно ошибочную. И меня, и Люция она всегда удивляла.

— У вас совсем иная психология… Сколько же у вас детей, Мунций? — спросил Волгин, круто меняя тему разговора.

— Один Люций.

— Но вы только что сказали…

— Что хочу увидеться с дочерью? Это жена Люция и мать Мэри. Она дорога мне, как родная дочь.

— Что она делает на Марсе?

— Эра работает в очистительном отряде. Их база находится на Марсе. Она там уже два года.

— Ее зовут Эра?

— Да. Это вас удивляет?

— Нет. Я привык к разнообразию ваших имен. Сколько ей лет?

— Восемьдесят два. Вы же знаете, Дмитрий, что у нас этот возраст равен вашим тридцати годам. Человек чувствует себя так же.

Волгин кивнул головой. Он знал о долголетии современных людей и их длительной молодости, но никак не мог привыкнуть к мысли об этом.

— Люций знает о вашем отъезде?

— Знает. Вы говорили, что еще два месяца…

— Полтора.

— Пусть полтора. И Люция беспокоит, как быть с вами. Не можете же вы жить совершенно один, а он сам никак не может бросить свою работу. Но Мэри предложила свои услуги.

— То есть?

— Она может жить здесь. Вместо меня. Если вы, конечно, не будете против.

Волгин знал, что Мэри незамужем и ей всего тридцать дет. В его время такое предложение смутило бы его, но понятия людей тридцать девятого века сильно отличались от тех, к каким он привык. К тому же Мэри была его «сестрой».

— Я был бы рад присутствию Мэри, — сказал он. — Но я, уже сказал вам, прекращаю одинокую жизнь. Я иду в мир, — повторил он, испытывая волнение от этой мысли.

— Если вы решили бесповоротно, — сказал Мунций, — идите к телеофу. Обрадуйте своим решением всю Землю. Давно уже люди ждут этого дня.

4

По тому, как обрадовался Люций, узнав о решении своего «сына», восторгу, с которым приняли приглашение прилететь в дом Мунция Мэри и Владилен, Волгин почувствовал, с каким огромным нетерпением ждали этого события. Мунций был прав — вся Земля хотела видеть Волгина. Владилен признался, что уже месяц живет у Люция, каждый день ожидая, что Волгин позовет его. «Работа валится из рук», — говорил он.

— Ты не будешь возражать, если вместе с нами к тебе прилетит Ио? — спросил Люций.

— Конечно, нет, — ответил Волгин. — Я буду очень рад увидеть его.

И вот четыре человека, принимавшие такое близкое участие в судьбе Волгина, сидят возле него, и в их глазах он видит искреннюю любовь к себе.

— Я боюсь войти в мир, — сказал Волгин, — но твердо решил сделать этот шаг.

— Правильное решение, — ответил Ио. — Вы могли бы сидеть взаперти еще год, но все равно знакомиться с жизнью пришлось бы в гуще самой жизни. Иного пути нет.

— Говорите мне «ты», — попросил Волгин. — Мне это будет приятно. И вы тоже, — обратился он к Мэри и Владилену.

— Только в том случае, если вы поступите так же, — улыбнулся Ио. — Люций считает вас своим сыном. Я много старше его, — считайте меня вторым дедом. А Мэри ваша сестра.

Мунций сидел тут же. Волгин в замешательстве посмотрел на него. Допущенная бестактность, которую, конечно, ненамеренно, подчеркнул Ио, привела Волгина в отчаяние. Как он мог забыть о человеке, которому обязан столь многим, которого знал лучше всех, отца Люция! Почему до сих пор он не догадался сказать Мунцию то что сказал только что другим? Что делать, как выйти из этого положения?

Мунций хорошо понял мысли Волгина. Он добродушно улыбнулся и, будто что-то вспомнив, подошел к своему письменному столу. Проходя мимо Волгина, Мунций наклонился и поцеловал его в лоб. Волгин понял, что старый ученый не обиделся на него, понимает все и прощает ему.

Он почувствовал облегчение и был глубоко благодарен Мунцию за его чуткость.

Никто, казалось, не заметил этой короткой молчаливой сцены.

— А я буду вашим братом, — сказал Владилен. — Твоим братом, — поправился он, и Волгина поразил необычайно красивый глубокий тембр его голоса.

Он и раньше замечал, что голос Владилена отличается от других голосов чистотой и особенным, словно металлическим, звуком.

— Мне кажется, что ты должен хорошо петь, — сказал Волгин.

— Владилен, — ответил Люций, — один из лучших певцов нашего времени. У него редкий по красоте и силе голос.

— Но ведь он астроном!

— Ну и что из этого? — Владилен искренне удивился. — Разве астрономы не могут петь?

— Я понимаю Дмитрия, — сказал Мунций. — Тебя удивляет что Владилен, обладая таким голосом, не профессиональный певец не правда ли?

— Да.

— Он не исключение, а скорее, правило. В твое время люди ходили в театр, расположенный в городе, где они жили. Городов было много, а театров еще больше. Артисты были разные — одни более талантливы, другие менее. Большие таланты жили в больших городах, и тем, кто жил вдали от них, приходилось довольствоваться менее талантливым исполнением. У нас положение совсем иное. Зрелище, будь это опера или драматический спектакль, исполняется лучшими силами планеты. И каждый может увидеть и прослушать любую постановку в любое время. Это привело к тому, что многие, такие, как Владилен, исполняют ту или иную партию один раз. И, естественно, искусство не заполняет их жизнь. У них есть другая любимая профессия.

— Значит, у вас нет театров?

— Есть. Их много. Непосредственное общение артистов со зрителями необходимо. У нас есть профессиональные исполнители, которые полностью живут в искусстве. Но их выступления не увековечиваются. Иное дело Владилен и другие особо одаренные. Они исполняют то, что остается на века. Это уже не театр в обычном понимании.

— Могу я услышать тебя? — обратился Волгин к Владилен.

— Как только захочешь. Я исполнил около восемнадцати ролей в двенадцати операх. Прослушай любую. А если у тебя в явится такое желание, то я буду петь только для тебя. Для дуэтов возьмем Мэри.

— Вы тоже поете?

— Почему «вы»? — засмеялась девушка.

— По ошибке, — серьезно сказал Волгин. — Больше я не буду. Так ты тоже поешь?

— Я не могу равняться с Владиленом, — ответила Мэри. — Но, если он будет петь вполголоса, постараюсь не слишком мешать ему.

— Отец уезжает, — сказал Люций. — Где ты думаешь жить в первое время?

— Мне все равно.

— Весь мир к твоим услугам.

— Я знаю это. Я хотел бы увидеть сперва этот самый мир.

— Ты хочешь объехать всю Землю?

— Если это возможно.

— Почему же нет? Мне очень жаль, но я не могу сопровождать тебя. На моих руках сейчас большая и ответственная работа.

— А мы на что? — вмешалась Мэри. — Владилен сейчас не занят, и я свободна. Если Дмитрий не возражает…

Волгин протянул к ним обе руки.

— Лучшего я не мог и желать, — сказал он с чувством.

— Когда же мы отправимся? — спросил Владилен.

— Как только проводим Мунция.

— Это будет не так скоро, — возразил Мунций, — Я буду еще занят на Земле. Не ждите меня и отправляйтесь завтра.

— Но ведь я долго не увижу вас.

— Тебя, — поправил Мунций. — Я вернусь через шесть месяцев. А если ты очень соскучишься, прилетай к нам на Марс.

— Ну уж, на Марс — это слишком! — сказал Волгин.

Ему дико было услышать такое приглашение. Межпланетный полет казался чем-то волшебным, недоступным простому смертному. Он не мог смотреть на это так спокойно, как собеседник, для которого полет к соседним планетам был обыденным делом.

Волгин знал, что Мунций двадцать семь раз покидал Землю, что Владилен, несмотря на его молодость, вдоль и поперек избороздил всю Солнечную систему, что даже Мэри успела два раза побывать на Марсе и один раз на Венере. Что же касается Луны, то людям тридцать девятого века она была известна так же хорошо, как сама Земля, и считалась чем-то вроде окраины земного шара.

Он принимал это как факт, как характерную черту незнакомой ему жизни.

Земля была теперь только родным домом, не больше.

Люди выходили из дома и возвращались в него, не видя в этом ничего необычного.

Но Волгин оставался человеком двадцатого века. Он умер до того, как началась на Земле космическая эра, ничего не зная о близких уже искусственных спутниках Земли; он прочел о них спустя две тысячи лет. И в его глазах все эти робкие попытки первых шагов человека в Космосе сливались с последующей историей. Если бы он прожил тогда еще пятнадцать или двадцать лет, ему было бы легче понять и прочувствовать все то, что сейчас доставляло такие трудности его восприятию действительности.

— Марс — это уже слишком, — повторил он.

Никто не улыбнулся. Собеседники Волгина понимали его, быть может, лучше, чем он сам понимал себя. Но и они не нашли сразу что ответить этому человеку, представления и взгляды которого сформировались в безмерной дали времен.

Женская чуткость Мэри подсказала ей правильный тон.

— Хочешь увидеться с моей матерью? — спросила она. — Мама на Марсе, и я знаю, что она очень хочет познакомиться с тобой. Так же, как все. Но мне будет приятно, если она окажется первой.

— А это возможно? — спросил Волгин.

Заманчивая мысль «встретиться» с человеком, находящимся в миллионах километрах от Земли, увлекла его своей сказочностью.

— На марсианской базе установлен телеоф.

— Если так, я буду рад этому свиданию.

— Тогда я сейчас сообщу на станцию, и нам дадут Марс, — и с этими словами Мэри подбежала к телеофу.

«Неужели, — подумал Волгин, — эта женщина там, на Марсе, увидит меня и сама появится передо мной, как до сих пор появлялся Люций?»

Все получилось совершенно так же.

В ожидании прошло около получаса. Но вот Мэри пригласила Волгина сесть в кресло. В центре диска уже горела красная точка.

— Тебе повезло, — сказала Мэри. — Мама была на базе, и не пришлось долго ждать. Вызывай ее сам.

Волгин нерешительно протянул руку. То, что должно было произойти сейчас, казалось невероятным и еще более загадочным, чем раньше.

— Почему точка красная, а не зеленая, как всегда? — спросил он, стараясь выиграть время и успокоиться.

— Потому что эта связь не земная, а межпланетная, — ответил Люций.

— Какое расстояние от Земли до Марса в данный момент?

— Примерно девяносто миллионов километров, — тотчас ответил Владилен.

— Связь идет со скоростью света, — заметил Волгин. — Значит придется ждать минут десять?

— Совсем не придется ждать. Связь уже установлена, и Эра уже здесь, — Люций указал на пустое место напротив Волгина. — Ты увидишь ее сразу. А она увидит тебя только через пять минут.

— Нажимай же! — сказала Мэри. — Мама ждет.

Волгин нажал на красную точку.

К появлению человека в кресле он уже привык, но сейчас испытывал особое чувство. На его сознание давила чудовищность расстояния.

Ведь эта женщина была на Марсе!

В первое мгновение ему показалось, что перед ним появилась Мэри, так поразительно было сходство матери с дочерью. Потом он заметил разницу в возрасте. Но все же женщина выглядела слишком молодой.

«Восемьдесят лет, немыслимо!»

— Мама, — сказала Мэри, — перед тобой Дмитрий Волгин. Он решил покинуть дом Мунция и прийти к людям. Я попросила его увидеться с тобой первой.

Женщина в кресле улыбнулась. Она смотрела прямо на Волгина, и он вспомнил, что никого другого она и не увидит во время этого разговора, хотя ее видели все находившиеся в комнате у телеофа. Ему только что сказали, что Эра увидит его и услышит то, что здесь говорится, только через пять минут. Значит, ее улыбка случайно совпала со словами Мэри. Она улыбнулась, зная, что ее уже видят, и эта улыбка относилась не к нему, а просто к любому, кто мог вызвать ее. Вероятно, она думала, что с ней хочет говорить Люций или Мэри.

— Говори, — шепнула Мэри.

— Я очень рад видеть вас, — начал Волгин. Его голос был скован волнением. — Люций считает меня своим сыном, а Мэри братом. Значит, я могу называть вас матерью. Прошу вас относиться ко мне, как к сыну…

Он беспомощно оглянулся на Люция, словно прося его подсказать, что говорить дальше. Если бы женщина находилась здесь, в этой комнате, он взял бы ее руку, и слова нашлись бы сами собой. Но такой разговор, через бездну пространства, когда между вопросом и ответом должно было пройти десять минут, лишал его душевного равновесия, мешал собраться с мыслями.

Присутствующие хорошо поняли состояние Волгина и пришли на помощь.

— Нравится тебе моя мама? — спросила Мэри.

Вопрос звучал совсем по-детски. Волгин улыбнулся. Он понимал, что и эти слова Эра услышит… через пять минут.

— Эра очень похожа на тебя, — сказал он. — Вернее, ты похожа на нее. И она кажется мне не твоей матерью, а старшей сестрой.

Все рассмеялись.

— Как тебе это понравится, мама? — спросила Мэри.

Она говорила с изображением матери так, как если бы та была действительно здесь, нисколько не смущаясь разделявшим их расстоянием.

Люди всегда воспринимают условия жизни, в которых они родились, как обыденность, не представляя себе возможности иных условий. Все, что их окружает с детства, кажется им само собой разумеющимся. Техника не составляет исключения. Впоследствии они могут удивляться достижениям человеческого гения, восторгаться новыми изобретениями и открытиями, но то, что появилось до них, уже никогда не вызовет удивления или восторга. Людям кажется, что так и должно быть.

Те, кто родился в конце девятнадцатого века, постепенно привыкали к электрическому освещению, телефонам, радио, телевизорам, самолетам, а потом и к межпланетным ракетам. Но те, кто появился на свет во второй половине двадцатого века, принимали все это как должное.

Телеоф находился в доме, где жила Мэри, с тех пор, как она себя помнила. Учась в школе, она могла восхищаться заключенной в телеофе технической мыслью, могла даже изумляться гению людей, создавших его, но она никогда не могла смотреть на телеоф так, как смотрел на него Волгин. Телеоф был слишком привычен для нее.

Волгин понимал это и не удивлялся поведению девушки.

Пять минут прошли.

Все, что здесь было сказано, зазвучало на Марсе. Но как реагировала на это Эра? Волгин мог увидеть это только еще через пять минут. А затем он услышит ее ответ.

Он внимательно рассматривал свою «собеседницу».

Эра была одета не в обычный костюм. Плотный кожаный комбинезон ловко сидел на ней. В руках она держала шлем, очевидно, только что снятый с головы. Золотистые волосы свободно падали ей на плечи. Мунций говорил правду: Эре никак нельзя было дать больше тридцати лет.

Шлем привлек к себе внимание Волгина. Было ясно, что надетый на голову, он закрывал ее целиком. Перед глазами помещалась прозрачная пластинка.

Астрономия всегда была для Волгина далекой и отвлеченной наукой. Но все же он кое-что знал. Он читал или слышал, что атмосфера Марса считалась астрономами его времени негодной для свободного дыхания. Они были правы. И было ясно, что люди, покорив планету, не изменили состава ее атмосферы. Она осталась той же, и находиться вне базы можно было только в специальном шлеме, очевидно, снабженном кислородным прибором.

Он вспомнил слова Люция о том, что на Венере нет больше сплошных облаков, которые скрывали планету от земных взоров. Значило ли это, что на Венере произведены работы большего масштаба, чем на Марсе?…

Раздавшийся в комнате незнакомый голос отвлек Волгина от его мыслей. Говорила Эра:

— Я рада, дорогой Дмитрий, что вы вступили в нашу семью. Спасибо, что вызвали меня и дали мне возможность увидеть вас. Надеюсь в скором времени вернуться на Землю и тогда обниму вас, как сына. Думаю, что вернусь вместе с отцом.

«Мунцием», — понял Волгин.

— Мэри сказала, что вы решили войти в мир. Это хорошо. Советую вам немного попутешествовать и ознакомиться с жизнью людей. Уверена, что вам понравится у нас. Возьмите с собой Мэри. А теперь попрошу вас уступить ей место. Я хочу взглянуть на нее.

5

Если взять неграмотного человека, никогда ничему не учившегося, прожившего всю жизнь в самом глухом уголке земного шара, вдали от цивилизации, и показать ему телевизор двадцатого века в действии, то людям, находящимся возле такого человека, очень трудно будет объяснить ему, почему из деревянного ящика он слышит речь и музыку, а на плоском стекле видит движение и жизнь. Попытка рассказать о радиоволнах, передающих и приемных антеннах, о телецентрах с их студиями и генераторами только еще более запутают такого человека. Чтобы подойти к пониманию телетехники, ему придется познакомиться прежде всего с азбукой, а позднее с длинным рядом учебных дисциплин: с электротехникой, оптикой, электроникой, понять смысл и значение вакуума, основы фотографии и радиотехники. Ему придется начать с элементарной физики, и только много времени спустя, после трудной и напряженной работы, принцип действия динамика и кинескопа станет постепенно проясняться для него. Но и тогда он будет обладать всего лишь поверхностными, общими познаниями.

И так будет происходить всякий раз при встрече с тем, что неизвестно человеку в новом ему мире цивилизации.

В обычных условиях дети сравнительно легко овладевают основами науки на том уровне, которого наука достигла ко дню их рождения. Их мозг по своему качеству как бы подготовлен к восприятию современных знаний.

По мере того, как человечество движется вперед по пути прогресса, мозг изменяется и совершенствуется. Это изменение происходит постепенно и незаметно, но непрерывно. Родители передают детям свои физические качества, в том числе и качества мозга. Поэтому новому поколению не столь уж много времени надо затратить, чтобы достигнуть уровня знаний предыдущего поколения. Преемственность знаний идет естественно и безостановочно. Кривая эволюции плавно поднимается вверх.

Но произошло бы совсем иное, если бы между поколениями образовался разрыв во времени.

В нормальных условиях такой разрыв произойти не может. Но для Дмитрия Волгина это произошло именно так. Он «родился» в тридцать девятом веке с мозгом человека двадцатого века, способным понять и легко усвоить все то, к чему пришло человечество за века, предшествующие двадцатому. Но вся сумма знаний, накопленная за века последующие, оказалась для него закрытой книгой. Он пытался приступить к чтению этой книги, с большим трудом разобрался в ее первых страницах и… остановился в бессилии. Его мозг не был подготовлен от рождения к восприятию этих знаний. Степень умственного развития не соответствовала ступени, на которой находилась наука.

Между днем его «первой смерти» и днем, когда он вторично вошел в жизнь, миновало девятнадцать веков. Длинный ряд поколений прошел по Земле за эти столетия.

И какие столетия!

В период младенчества человеческого общества, когда условия жизни не менялись или менялись медленно, несколько веков не имели значения. Даже в средние века христианской эры, в так называемом средневековье, разница в качестве мозга человека восьмого века и человека шестнадцатого века оставалась незначительной.

Но когда люди миновали первую, наиболее трудную полосу познания природы, когда расширился фронт наступления на тайны, когда человечество вплотную подошло к ступеням бесконечной и крутой лестницы науки и стало подниматься по ней сперва медленно, а затем все быстрей и уверенней — положение в корне изменилось.

Новые широкие горизонты раскрылись перед людьми, и с каждой ступенью, с каждым шагом становились шире и необъятней. Старое оружие уже не годилось, нужно было новое.

Этим оружием был мозг. И мозг приспособился к темпу движения, перешел на другую, высшую кривую развития. Из плавной и пологой, какой она была раньше, эта кривая становилась все более заметно крутой. С каждым веком умственное развитие дедов и внуков менялось. Между ними явственнее проступало качественное различие.

Если бы Волгин имел сына и его род не прекратился бы за это время, он мог бы встретиться со своим отдаленным потомком, и, несмотря на прямое кровное родство, разница между ними в весе и качестве мозга оказалась бы огромной. Разрыв во времени выступил бы тогда с полной очевидностью.

Волгин понимал это (или думал, что понимает) и не требовал объяснений, которых никто не мог дать. Он считал, что дело во времени. Он будет учиться с самого начала и постепенно все поймет.

Приступать к занятиям сейчас не было времени. Его ждали совсем другие «уроки» — надо было изучить жизнь современного общества. И эта наука казалась ему более важной и более нужной.

Было удивительно, что Мунций, несмотря на весь свой богатый жизненный опыт, до сих пор не понял, что современная наука не доступна Волгину, и искренне уверял его, что дело во времени и в нем самом. Но для Люция и Ио все стало давно ясным. И они с тревогой думали о том времени, когда Волгин поймет свое положение, осознает, что обречен навсегда остаться в стороне, ограничиться ролью пассивного наблюдателя.

Им самим такое положение было бы непереносимо. Как отнесется к нему Волгин? Не станет ли это большей трагедией, чем та, которой они опасались перед оживлением Волгина? Не здесь ли таилась опасность одиночества, о которой так настойчиво предупреждал их Мунций?

И уже сейчас они обдумывали, чем занять Волгина после его возвращения из поездки по Земле, куда и как направить его внимание, чтобы отвлечь от мысли вернуться к книгам. Хотя бы на несколько лет — дальше будет легче.

В глубине души они лелеяли надежду, что Волгин так и останется в неведении.

Но они ошибались.

Волгин часто думал о своем будущем. От Люция он знал, что проживет очень долго. Не так долго, как жили сейчас другие люди, но все же значительно дольше, чем он мог бы прожить в первой жизни. И вопрос — чем заполнить эту жизнь, беспокоил его постоянно. Он всегда был человеком любознательным и деятельным и был уверен в том, что эти свойства его характера проявятся полной мере, когда он освоится и привыкнет ко всему, что его окружало.

Но что он будет делать тогда?

Профессии юриста более не существовало, надо было приобретать новую. А для этого был один путь — учиться, и Волгин твердо решил приступить к учению как можно скорее, как только вернется домой из кругосветного путешествия.

Он хотел посвятить себя творческому труду, еще не представляя себе с полной ясностью глубину пропасти, которую намеревался преодолеть. Ему еще казалось, что разница между его прежним веком и нынешним только количественная — люди теперь больше знают и больше умеют. Изменений качественных он не принимал во внимание.

В прежней жизни коммунист Волгин изучал труды классиков марксизма-ленинизма и знал основные черты будущего коммунистического общества на Земле. Он понимал, что любой труд при коммунизме является трудом творческим и что человек, чем бы он ни занимался, приносит пользу людям. Но сложный и длительный процесс постепенного изменения психологии людей и их отношения к труду прошел мимо него. Его психика оставалась психикой человека двадцатого века, и понимание ценности того или иного труда было на уровне его эпохи.

Человек коммунистического общества мог всю жизнь заниматься наиболее простым трудом, не требующим особых способностей, испытывая творческое наслаждение и получая полное удовлетворение от сознания приносимой пользы. Мысль, что один труд более ценен, чем другой, не могла прийти ему в голову. Каждое дело, которым он занимался, было одинаково ценным и одинаково полезным.

Люди давно забыли об оплате труда в зависимости от его качества. Уже полторы тысячи лет на Земле не существовало никаких денег или иных «эквивалентов» человеческого труда. Чем бы ни занимался человек, он получал от общества все, что было ему нужно, в неограниченном количестве. Так происходило из века в век, и люди перестали замечать какую-либо разницу в исполняемой работе.

И психология людей тридцать девятого века имела мало общего с психологией людей двадцатого. Труд был их естественной потребностью, а вопрос, мучивший Волгина, — какую профессию избрать, казался бессмысленным. Человек должен делать то, что ему нравится, то, что ему по душе, а что именно — совершенно все равно.

Но Волгин думал иначе. Исполнять почти автоматическую работу, не требующую от человека творческой (с его точки зрения) мысли, казалось ему не позорным — он привык уважать любой труд — а несовместимым с его исключительным положением в мире. Он думал, что достоинство и честь века, который он представлял здесь, в новом мире, требуют от него чего-то другого. Подсознательно он хотел доказать, что может делать все, что делали люди теперь.

И он нисколько не сомневался в конечном успехе. Нужно было много и настойчиво работать над собой. Он был готов к этому.

С легким сердцем готовился Волгин к путешествию, которое должно было послужить для него своеобразной зарядкой.

О прошлом Волгин думал все реже и реже. Тоска по родному веку являлась только при чтении современных книг, и он был даже доволен, что временно избавлен от необходимости читать и сравнивать. Правда, он будет сравнивать настоящее с прошлым на всем пути по Земле, но это вызовет другие ощущения. Они были знакомы ему по его прежним поездкам из Советского Союза за границу. Тогда он тоже сравнивал чужую жизнь с жизнью своей страны.

Он знал, что все увиденное будет более совершенно, чем прежнее, но не боялся этого. Психологически он уже подготовил себя к тому, что сравнение окажется не в пользу старого. Избежать этого было нельзя.

Внешние условия жизни, насколько он был знаком с ними, не смущали Волгина. За четыре месяца он привык к ним и стал принимать их за факт. В этом сказывалась свойственная людям способность приноравливаться к любым условиям. Не понимая, на чем основаны комфорт и удобства окружавшей его жизни, Волгин пользовался ими как чем-то само собой разумеющимся. Он даже научился управлять биотоками своего мозга — научился бессознательно, как учатся дети двигать руками и ходить. И биотехника Новой эры, по крайней мере в пределах ее применения в доме Мунция, безотказно подчинялась ему, потому что была очень проста.

В первое время, подходя к двери и желая, чтобы она открылась перед ним, Волгин каждый раз вздрагивал, когда дверь действительно открывалась, теперь он не обращал на это внимания. Ему никто не объяснял, как именно надо приводить в действие невидимый механизм, это пришло само собой и быстро превратилось в условный рефлекс. Подходя к двери или наклоняясь к крану, чтобы умыться, он не думал о том, что дверь должна открыться, а вода потечь. Он просто желал этого, даже не замечая своего желания. И возникавший в его мозгу соответствующий желанию биоток улавливался скрытым в стене приемником, преобразовывался в другую энергию, способную по своей мощности произвести нужное действие, и вода текла, а дверь отворялась.

И это уже не казалось ему странным, а, наоборот, естественным хотя пока и непонятным.

Не достигнув первоначальной цели, Волгин все же был достаточно подготовлен к тому, чтобы ориентироваться в ожидавшем его мире и не поражаться на каждом шагу тому, что увидит в нем.

Глава вторая

1

— Ты наметил себе какой-нибудь маршрут? — спросил Владилен.

— Да, — ответил Волгин. — Я не ставлю целью объехать все континенты Земли. Это можно будет сделать впоследствии. А сейчас я хочу прежде всего побывать на моей родине, там, где раньше находилась Россия, — пояснил он. — Я знаю, что Ленинград и Москва существуют. С них мы и начнем. Затем я хотел бы посетить место, где находилась моя могила, — Волгин видел, как Мэри вздрогнула при этом слове. — Потом мы отправимся в Париж, посетим Нью-Йорк, Сан-Франциско, Японию… — он заметил, что его собеседники переглянулись, и пояснил: — Была такая страна на востоке Азии. Как она называется сейчас, я не знаю. И через Сибирь… Ну как же сказать вам? Через Азию, что ли, отправимся в Египет… И этого слова вы не знаете?

— Нет, почему же? — ответил Владилен — Мы учили древнюю географию Земли. Сибирь, Египет — теперь я вспомнил… Ты так легко произносишь эти названия. Из тебя мог бы получиться замечательный лектор по древней географии.

Волгин рассмеялся.

— Я намерен избрать другую профессию, — сказал он. — А после Египта мы вернемся сюда. Вот и все. Остальное меня пока не так интересует.

— Этот путь займет немного времени, — сказала Мэри. Она помнила просьбу своего отца — задержать Волгина как можно дольше в его путешествии. — На Земле много интересных для тебя мест, кроме тех, которые ты назвал. Ты не учитываешь современных средств передвижения. Арелет будет переносить нас с большой скоростью.

— Но в каждом новом месте мы будем задерживаться на неопределенное время, — возразил Волгин. — С теми городами, которые я назвал, я буду знакомиться основательно. Так что мы вернемся не столь уж скоро.

— Как хочешь, — сказал Владилен.

Он тоже знал о просьбе Люция, который объяснил ему мотивы этой просьбы. Но что они могли сделать? Волгин высказал свое желание достаточно определенно. Оставалась надежда, что в пути он передумает.

«Его увлечет путешествие, и он захочет увидеть больше», — думала Мэри.

Отлет был назначен на следующий день утром. Трехместный арелет красивого темно-вишневого цвета, изящный и отделанный как игрушка, уже стоял у дома перед верандой. Человек, доставивший его по просьбе Люция, взял, не спрашивая никого, один из арелетов Мунция и улетел обратно, как будто не обратив никакого внимания на Волгина. Вероятно, он думал, что Волгин еще не решил войти в мир.

Бесцеремонность этого человека, без спроса воспользовавшегося чужим имуществом, удивила Волгина, но он ничего не сказал и не задал напрашивавшегося вопроса Вероятно, так поступали все. У Мунция было три арелета, ему самому мог быть нужен только один, но ведь Мунций жил с другими людьми, например, с Волгиным. Прилетавший человек не мог знать, сколько арелетов нужно иметь обитателям дома, он должен был спросить.

Здесь проявлялась одна из черт современной жизни, незнакомая Волгину, и он долго думал, стараясь разобраться в ней. В конце концов он все понял. Люций, прося арелет, ничего не сказал о том, каким образом доставивший вернется обратно. И тот сделал вывод, что может воспользоваться арелетом хозяина дома, и поступил согласно этому выводу. Не предполагал же Люций, что человек вернется пешком?

Люди всегда и во всем думали о других, заботились о них, а не только о себе. И привыкли к вниманию. В том, что любой человек, высказывая ту или иную просьбу, позаботится об исполнителе, никто не сомневался. Так было всегда, на протяжении многих веков так поступали все.

Волгин волновался накануне отлета и плохо спал ночью. Не в сферическом павильоне острова Кипр и не в доме Мунция, где он жил в одиночестве, начнется его вторая жизнь. Она должна была начаться именно завтра, когда, ничем не связанный, свободный как птица, он бросится в жизнь мира, подобно тому, как до этого бросался в волны Средиземного моря. Но с морем он умел хорошо справляться, сумеет ли справиться с океаном жизни?

У него были любящие и верные друзья, на которых он мог опереться в первое время. Они не дадут ему «утонуть», научат, как надо «плыть». И укажут правильное направление.

«Все будет хорошо», — подумал он, засыпая под самое утро.

День настал ясный и безоблачный. Небо здесь редко хмурилось и прежде, но Волгин уже знал, что погода на всей Земле зависела от расписания. Мощные станции погоды, разбросанные повсюду, регулировали облачность, осадки и температуру воздуха в зависимости от планов общепланетного хозяйства. Дождь шел в заранее назначенном месте, в заранее назначенное время, ветер дул там и тогда, когда это предусматривалось необходимостью перегнать скопившиеся массы теплого или холодного воздуха на другое место. Такие явления, как град, внезапные заморозки или неожиданная оттепель, стали неизвестны людям. Ничто не мешало им. Каждый человек знал за год вперед, какая погода будет в том или ином месте в любой день. Даже отправляясь на прогулку, люди, заглянув в календарь погоды, могли узнать, что их ждет — холод, тепло или ветер. В случае необходимости человек мог когда угодно получить, например, дождь для поливки сада, если этот дождь не был предусмотрен расписанием. Несколько раз Волгин был свидетелем того, как Мунций просил дождя у ближайшей станции. Иногда ему предлагали подождать, иногда сообщали, что сегодня не могут собрать дождевое облако и обещали дать его завтра утром. И утром шел дождь, и шел столько времени, сколько было нужно. А затем небо снова становилось безоблачным.

На всей Земле климат был подвластен человеку. Лето и зима, весна и осень наступали только тогда, когда это «разрешалось» станциями погоды. Во многих местах, где раньше свирепствовали морозы, зима вообще не наступала. Возмещая недостаток солнечных лучей в зимние месяцы, над огромными пространствами вспыхивали искусственные солнца. Они грели землю с силой, не уступавшей летнему Солнцу, потухали на ночь, давая людям спокойно спать, а рано утром вспыхивали снова. Когда приходила естественная весна, эти солнца гасли, продолжая висеть в небе холодным шаром, или переводились на другое место.

Все это казалось Волгину сказочным, но он знал, что современные люди не довольствовались достигнутым. Они видели недостатки там, где Волгину все представлялось совершенным. Он прослушал однажды лекцию какого-то ученого, предназначенную для учащихся всей Земли, и узнал много интересного. Оказалось, что система управления погодой устарела, что она должна подвергнуться переделке. Наибольший сюрприз ждал его в конце лекции. Не как фантастическую гипотезу, а в плане реальной возможности, не осуществленной до сих пор только из-за «косности научной мысли» (это были подлинные слова лектора), ученый рассказал слушателям о детально разработанном проекте… изменить земную орбиту, расстояние планеты от Солнца и угол наклона ее оси.

«Тогда, — сказал лектор, — сами собой отпадут многие затруднения станций погоды, уменьшатся затраты их энергии. Климат планеты в целом будет таким, какого мы сейчас достигаем искусственно. Удивительно, как долго Советы науки и техники не могут решить столь простого и ясного вопроса».

«Простой и ясный вопрос» — эти слова долго звучали в ушах Волгина.

Человек покорил Землю. Теперь он намеревался властной рукой вмешаться в жизнь планет. Люди уже давно были хозяевами Солнечной системы, почему же они не могли переставить «обстановку» в этом своем большом доме так, как хотели, как было для них удобнее?…

«Просто и ясно!» Волгин улыбался, но в его мыслях царила путаница. Земля — не стол, который можно переставить куда угодно. И не здание, которое также можно передвинуть, используя землю как точку опоры. Но сама Земля? На что опереться, чтобы передвинуть планету? Где взять точку опоры? Реактивные силы? Страшно подумать, сколько энергии потребуется для такого «простого» дела.

«Если переделка строения Солнечной системы для них задача сегодняшнего дня, — думал Волгин, — то о чем же они мечтают? Что является для них фантастикой?»

Частичный ответ он получил от Мунция, которому рассказал о прослушанной лекции.

— Я знаю об этом выступлении, — сказал Мунций. — И считаю, что Иоси, — ты слушал ученого, которого зовут Иоси, — совершенно прав. Совет науки несколько раз обсуждал вопрос. Проект осуществим, но большинство членов Совета считают, что энергия нужнее сейчас для других целей. А проект, безусловно, будет осуществлен сравнительно скоро. Он обещает большие выгоды. Вы спрашиваете, о чем мечтают фантасты? Я редко читаю фантастическую литературу. В последнее время часто появляются произведения, посвященные переводу всей Солнечной системы на другое место, выше пылевого слоя Галактики. Некоторые предлагают перевести Солнце с семьей его планет ближе к центральным областям Галактики. Фантастика всегда является заданием науке. Надо полагать что эти вопросы назревают, раз о них думают.

— Какой это Иоси? — спросил Волгин. — Не тот, который был вашим противником в дискуссии обо мне?

— Нет, другой. Ваш защитник, — улыбнулся Мунций, — химик. Кстати, он часто спрашивает меня о вас. И конечно, хочет встретиться с вами.

Итак, день был безоблачным и ясным. Небо словно приглашало подняться в него.

Войдя в столовую, Волгин застал там Ио и Люция — они прилетели проводить его. Мэри и Владилен уже переоделись в дорогу. На них были одинаковые костюмы, состоявшие из длинных брюк с манжетами на лодыжках и рубашек с длинными рукавами.

— В Ленинграде холодно, — пояснила Мэри. — Тебе тоже надо переодеться.

— А где я возьму костюм? — спросил Волгин.

— Я привез его, — ответил Люций. После завтрака Ио взял Волгина под руку и увел в его спальню. За ними последовал Люций.

— Разденься, — сказал Ио. — Я хочу осмотреть тебя.

В течение прошедших месяцев Люций несколько раз проделывал эту процедуру, и Волгин хорошо знал, в чем она заключалась.

Раздевшись, Волгин встал перед Ио, на некотором расстоянии от него. Иногда врач просил повернуться спиной.

Ио не приближался к Волгину, а стоял на одном месте, внимательно следя за стрелками и миниатюрными движущимися лентами небольшого прибора, который держал в руке. Он часто поворачивал крохотные рычажки и нажимал на малюсенькие кнопки.

Что он видел и как понимал виденное, Волгин не знал, но легко было догадаться, что невидимые лучи прибора «выслушивают» и «ощупывают» поочередно все внутренние органы его тела.

— Ты очень окреп за последнее время, — заметил Люций. — И шрам на груди почти уже не виден.

— Что ж! — сказал Ио, пряча прибор в карман. — Я не нахожу у Дмитрия ни одного дефекта. Он абсолютно здоров. Он может надеть пояс.

Волгин вопросительно посмотрел на Люция. Последние слова Ио были непонятны.

Волгин давно знал, что все люди Новой эры носят очень широкие пояса, но считал их лишь принадлежностью костюма. Из близких к нему людей только Мэри не носила пояса. Костюмы самого Волгина также имели эту обязательную, по-видимому, деталь одежды. Но вот Ио говорит, что Волгин может «надеть пояс». Как это понять, если он давно носит его.

— Пояс, который ты носишь, — сказал Люций, — просто матерчатый, тогда как наши изготовлены из особой ткани.

— А именно?

— Слышал ты что-нибудь об антигравитации?

— Что-то слышал, только очень давно. Примерно тысячу девятьсот лет тому назад, — засмеялся Волгин.

— Антигравитация, — сказал Люций, — в принципе то же самое, что и антитяготение. Техника использует эту силу повсюду. Например, арелеты. Наука о борьбе с силами тяжести называется гравилогией. И гравилогия полезна не только в технике, но и в медицине. Ты знаешь, конечно, что человек отдыхает лучше всего лежа. Почему? Потому что тяжесть тела меньше давит на скелет. Самая тяжелая часть человеческого тела — от пояса и выше. Естественно, возникла мысль об антигравитационных поясах. Грудь, руки, голова весят меньше, когда на человеке такой пояс. Это оказалось очень полезным для здоровья. Можно даже сказать, что внедрение поясов удлинило жизнь человека. Теперь их носят все как обязательную принадлежность костюма.

— Я думал, что это просто мода, — заметил Волгин.

— Эта «мода» держится уже шестьсот лет. И вряд ли когда-нибудь исчезнет. Может быть, найдут способ изготавливать их более узкими.

— А почему Мэри не носит пояса?

— Носит, но под платьем. Так поступают многие женщины.

— Ты тоже можешь носить его под одеждой, — сказал Ио, — Если тебе так больше нравится.

— Я буду одеваться, как все, — ответил Волгин. — Но почему я до сих пор носил матерчатый пояс?

— Потому что твой организм должен был окрепнуть в обычных для тебя условиях.

Верный своему решению, Волгин не спрашивал подробностей о технике антигравитации. Вряд ли ему могли объяснить так, чтобы он понял. Это был очередной непонятный ему факт, и он принял его, как все остальное. Так было — вот и все!

В очень древние времена люди воспринимали весь окружающий их мир, на земле и на небе, точно так же, как делал теперь Волгин. Они не понимали явлений и приноравливались к ним как к существующему факту, не доискиваясь объяснений.

Такое сравнение часто приходило в голову Волгину. Его гордость страдала от этого, но надо было терпеть, сейчас он все равно не мог многого понять.

— Значит, — сказал он, — я уже вполне здоров?

— Да, вполне, — ответил Ио.

— Давайте пояс.

Люций указал на стул возле кровати. Там лежал светло-серый костюм. У Мэри и Владилена были такие же, но темно-синие.

— А почему у меня другой цвет?

— Ты любишь серый, — ответил Люций. — Разве не так?

Это было, разумеется, так. Люди тридцать девятого века все замечали.

На рубашке блестела Золотая Звезда. По приезде в дом Мунция Волгин снял ее и спрятал в ящик ночного столика. Теперь кто-то, вероятно, Люций, счел нужным прикрепить ее снова. Зачем?

— Ты должен явиться перед людьми таким, каким они знают тебя, — пояснил Люций. — Звезда есть только у тебя одного на всей Земле. Ты представитель легендарной плеяды Героев Советского Союза, и не надо стесняться этого. Конечно, ты можешь снять звезду, если хочешь, но я не советую.

— Я буду носить ее, — согласился Волгин.

Разговор о звезде снова вызвал давно интересовавшую его мысль — как воспринимают причину присвоения ему звания Героя Советского Союза современные люди? Вражда и ненависть неизвестны им, война отошла в область преданий. Все люди относятся друг к другу как братья. Убить человека — это должно казаться им немыслимым. А ведь он, Волгин, уничтожил свыше четырехсот человек! Способны ли Люций, Ио, Мэри понять суровую необходимость, руководившую им?

— Я давно хотел спросить вас, — сказал он, — не кажется ли вам чудовищной причина награждения меня этой звездой?

— Чудовищной? — удивился Ио. — Нет, нисколько. Великая Отечественная война первого века коммунистической эры была для твоей страны справедливым делом. И она имела громадное значение для всей последующей истории человечества. Мы знаем и понимаем все, что произошло тогда. Ты и многие другие кроме тебя, весь ваш народ не по своей воле взялись за оружие. У вас не было иного выхода, как только уничтожать захватчиков. И человек, принимавший участие, притом очень активное, в этой войне нам еще дороже.

— В том, что ты именно такой человек, — прибавил Люций, — нам повезло.

— Ну, со мной-то вам не особенно повезло, — улыбнулся Волгин. — Было бы куда лучше, если бы на моем месте оказался какой-нибудь ученый.

— Одевайся же! — сказал Люций. — Мэри и Владилен ждут тебя.

Волгин быстро оделся. Взяв в руки пояс, который, как ему только что сказали, был антигравитационным, он удивился, что не чувствует стремления этого куска материи подняться вверх. Ведь пояс должен был отталкиваться от земли, а не притягиваться к ней?…

— Почему он не улетает, — спросил Волгин, — когда не надет на человека?

— Потому что цепь не замкнута, — ответил Люций. Он взял из рук Волгина пояс и застегнул. Пояс рванулся вверх, но Люций не выпускал его. Было ясно, что предоставленный самому себе кусок материи мгновенно оказался бы у потолка.

— Никогда не застегивай его, когда снимешь с себя, — сказал Люций.

Разъединив концы пояса, он протянул его Волгину.

— А это не страшно?

Ио и Люций засмеялись.

— Ты будешь чувствовать себя необычайно легко, — сказал Ио, — но быстро привыкнешь. Ты увидишь, что усталость будет наступать гораздо реже.

Пересилив невольный страх, Волгин застегнул на себе пояс.

Как только он это сделал, чувство поразительной легкости овладело им. Пояс ощутимо поднимал его над землей, но не настолько, чтобы ноги отделились от пола. Руки как будто потеряли вес.

В этот момент он понял причину удивлявшей его легкости, с какой ходили все вокруг него. До этого он никак не мог понять, как могут люди такого высокого роста и, следовательно, большого веса передвигаться, точно земля не притягивает их.

— Мне кажется, — сказал он, — что я сейчас подпрыгну до потолка.

— Нет, — серьезно ответил Ио. — Пояс уменьшает вес верхней части твоего тела в два раза. Некоторые люди носят пояса с коэффициентом действия один — три, один — четыре и даже один — пять. Но для начала тебе достаточно и двойного.

— А как отражается ношение пояса на работе внутренних органов тела, например, сердца?

— Только положительно. Сердцу гораздо легче. Без этих поясов нашей науке трудней было бы добиться двухсотлетней жизни для человека.

Они вернулись в столовую. Волгину казалось, что он на каждом шагу подпрыгивает, и он спросил Владилена, так ли это.

— Ничуть, — ответил тот. — Ты ходишь, как все.

2

Арелет приближался к Ленинграду.

С волнением всматривался Волгин сквозь прозрачную стенку машины в подернутую туманной дымкой даль горизонта.

В прежней жизни много раз случалось ему подъезжать к родному городу на поезде, подлетать на самолете, и всегда он испытывал волнение. Так было и сейчас, только неизмеримо сильнее.

Великий город всегда казался Волгину отличным от других городов на Земле.

Город Ленина! Колыбель Октябрьской революции! Как близки и понятны были Волгину эти слова…

Понимают ли значение Ленинграда современные люди? Что говорит их сердцу это гордое слово?

Может быть, для них город на Неве ничем не отличается от других? Может быть, два тысячелетия изгладили воспоминания, такие свежие для Волгина?…

Нет, это было не так!

Волгин услышал, как Мэри сказала Владилену:

— Уже давно я не бывала здесь. Не правда ли, когда подлетаешь к Ленинграду, испытываешь особое чувство.

— Да, — ответил Владилен. — И это вполне понятно. Именно здесь был заложен фундамент истории человечества.

— Последних двух тысячелетий.

— О! Все, что было до Великой революции, кажется мне сплошным мраком. Здесь зажегся первый луч света.

— И как ярко этот свет разгорелся теперь, — добавил Волгин. Он понял, что люди ничего не забыли. Человечество свято хранило память о славном прошлом, и благодарность к тем, кто создавал и строил прекрасный мир, в котором они жили, не угасала. Он и оба его спутника испытывали те же чувства, различавшиеся только неизбежным масштабом времени. Для них это была история, незабываемая и волнующая. Для него — вчерашний день жизни.

Ленинград должен был вот-вот открыться. Арелет находился от города в трехстах километрах. Владилен, управляющий машиной, все больше и больше сбавлял скорость.

Молодой ученый отлично понимал, какие чувства волнуют Волгина. Он заметил, что Дмитрий почти никакого внимания не обращал на те места, где они пролетали. Когда раньше арелет, увеличив скорость до предела, поднялся на большую высоту и подробности земной поверхности стали плохо различимы, Дмитрий не возражал против этого: его мысли явно были далеко, стремились вперед — к тому, что ждало их в конце пути. Всеми помыслами он был уже в Ленинграде, и только в Ленинграде.

Даже при средней скорости арелета города появлялись на горизонте, оказывались прямо внизу и исчезали из виду с такой быстротой, что рассмотреть их не было возможности. Владилен не хотел, чтобы Ленинград оказался под ними раньше, чем Дмитрий почувствует и переживет его появление. Он знал, что постепенное приближение к родине — это как раз то, что нужно сейчас его другу.

И он «приказывал» арелету лететь все медленнее и медленнее.

Волгин заметил и понял этот маневр. Он был благодарен Владилену за его чуткость и внимательную заботу, но говорить сейчас слова благодарности был не в состоянии.

Он умер во Франции, в Париже, и в час смерти его мысли рвались сюда, и вот он оказался здесь, снова живой и здоровый, с воскресшей тоской по родному городу.

Каким он увидит его?

Был на Земле «вечный город». И грандиозные постройки этого города, полуразрушенные неумолимым ходом времени, Волгин видел своими глазами. Амфитеатр Колизея, построенного в восемьдесят втором году христианской эры, наполовину сохранился к двадцатому веку. Но не существовало ни одного здания, которое смогло бы полностью сохраниться за два тысячелетия.

«Почему меня тянет с такой силой к тому месту, где находился Ленинград? — с грустью думал Волгин, — Ведь его нет. Моего Ленинграда, каким я знал и любил его, не существует. Там все другое, все новое и незнакомое. Но ведь не могла же исчезнуть Нева? Значит, я увижу хотя бы ее».

— Какая погода в Ленинграде? — спросила Мэри.

— Должна была быть густая облачность, — ответил Владилен. — Но Мунций говорил с ленинградской станцией погоды и предупредил о прилете Дмитрия. Сейчас небо над городом безоблачно, как и здесь.

— Это чудесно!

Волгин слышал и не слышал этот разговор, скользнувший мимо его сознания. Он не мог оторвать глаз от горизонта.

И вдруг, далеко-далеко, в лучах солнца, до боли знакомо сверкнула золотистая точка. Совсем так же, как появлялась она две тысячи лет тому назад, когда самолет на большой высоте подлетал к городу, — первым приветом Ленинграда, отблеском солнечного света на золотом куполе Исаакиевского собора.

Какое же здание послало теперь свой первый привет арелету? Что неведомое блеском своим заменило старого друга?…

Волгин не спросил об этом.

Арелет опустился совсем низко и летел медленно, словно нехотя. Волгин хорошо видел землю.

И постепенно он начал узнавать местность.

Несомненно… они близко от Пушкина. Но где он — живописный пригород Ленинграда?

Внизу расстилалась панорама гигантского города. Знакомые Волгину по книгам и фильмам современные здания непривычной архитектуры, часто построенные словно из одного стекла, бесконечные прямые улицы, исполинские арки мостов, переброшенные через целые кварталы, обилие воды и зелени, серебристые линии спиральных городских дорог, как будто висящие в воздухе, масса арелетов всех размеров — все указывало, что под ними не просто населенный пункт, а один из крупнейших центров мира.

До Ленинграда, по прежним представлениям Волгина, было еще около тридцати километров. Два города таких размеров не могли находиться рядом. Значит, это и есть Ленинград, разросшийся исполин, втянувший в себя все, что раньше окружало его на значительном расстоянии.

Ни одного высотного здания Волгин не видел, но это его не удивляло. Он знал, что уже давно люди перестали громоздить бесчисленные этажи один на другой. Двухэтажные, редко в три этажа, современные дома располагались свободно, и каждый был окружен либо садом, либо полосами густолиственных деревьев.

Освобожденные от гнета расстояния, имея в своем распоряжении быстрые и удобные способы сообщения, люди не боялись разбрасывать дома населенного пункта по огромной площади. Характерная для больших городов прошлого скученность населения совершенно исчезла.

Да, это был Ленинград, и слова Владилена, с которыми он обратился к Волгину, подтверждали это:

— Где ты хочешь опуститься на землю?

— Там, где был прежний Ленинград. Где-нибудь на берегу Невы.

— Но там же не город. Там Октябрьский парк.

— Что ж! Значит опустимся в парке, — сказал Волгин, и его голос дрогнул от горького чувства.

Нет Ленинграда! Опасения оправдались — город передвинулся на юг. Все, что было прежде, исчезло с лица Земли. Там, где высились прекрасные здания, так хорошо ему знакомые, — парк, название которого понятно Волгину, но ничего не говорит его сердцу.

Его современники считали бессмертными творения Воронихина, Росси, Баженова и Растрелли. Казалось немыслимым существование Ленинграда без зданий Эрмитажа, Смольного, Мраморного дворца, без Казанского и Исаакиевского соборов.

«А Медный всадник?…» — подумал Волгин, и вся прелесть свидания померкла для него.

Что ему новый Ленинград!

Он удержал готовую сорваться с губ просьбу — повернуть назад, лететь в другое место, хотя бы в Москву. Как бы ни изменилась бывшая столица СССР, это не причинит ему такой боли.

— Тебя ждут жители Ленинграда, — сказал Владилен. — Они хотят встретить тебя первыми.

«Жители Ленинграда…». Хотя бы не произносилось это слово!

— Мы вернемся сюда немного позже, — сказал Волгин. — Я хотел бы сначала повидать Неву.

— Хорошо, летим в парк.

Арелет поднялся немного выше и полетел быстрее. Мэри вынула карманный телеоф и что-то сказала. Вероятно, предупредила, чтобы их сейчас не ждали.

Город внизу тянулся без конца. Вот проплыл назад огромный сад или парк, расположенный на холмах. Волгин узнал место. Пулковские высоты! Вдали блеснула гладь Финского залива.

Что значат для природы две тысячи лет? Миг! Как в те времена, когда не существовало России, так и теперь величавая Нева несет свои воды, не обращая внимания на то, что делают люди на ее берегах. Был город, потом он исчез, может быть, вырастет другой, а может быть, нет… Природе все это безразлично!

Нет Ленинграда!

Но что же продолжает сверкать золотистым блеском, принимая постепенно ясно видимую форму купола? Как раз там, где должен находиться величественный собор. А вот, правее, золотая игла вонзилась в небо!

Неужели!..

Но острое чувство ожидания, смешанное со страхом разочарования, недолго мучило Волгина. Зоркие глаза снайпера уже видели…

Широкая голубая лента главного русла Невы… На ближнем берегу из густой массы деревьев поднимаются стройные колонны верхнего яруса Исаакиевского собора… А там, дальше, за тонкой линией моста, вздымаются из воды серые бастионы Петропавловской крепости.

Все как было!

Каким чудом удалось людям сохранить в целости памятники седой старины?…

На месте старого города море растительности. И как утесы стоят среди этого моря величественные здания былых времен.

Чем ближе подлетал арелет к Неве, тем больше и больше Волгин узнавал прежние места. Их не трудно было найти. Там, где когда-то был Невский проспект, тянулась длинная широкая аллея являвшаяся прекрасным ориентиром для него, так хорошо знавшего город.

А вот другая аллея, уходящая к Неве, и в конце ее белое здание Смольного.

Волгин не сомневался больше, что увидит все, что совсем недавно собирался с болью вычеркнуть из памяти. И с детства любимая скульптура Фальконе и Колло должна была находиться на старом месте. Ее не могли перенести в новый город. Нет другого места для Медного всадника, кроме берега Невы!

Волгин словно видел перед собой всю историю превращения Ленинграда — города его детства — в гигантский Октябрьский парк.

Встали из глубин памяти картины жилищного строительства на окраинах. Город рос, расширялся с каждым годом, с каждым веком. Его центр перемещался к югу. Социалистический город, наполненный светом и зеленью, тянулся к Пулкову, а затем и к Пушкину, пока не впитал их в себя. Старые кварталы Выборгской и Петроградской сторон, Васильевского острова и района Невского проспекта все больше становились далекой окраиной. Дома ветшали, сносились, и на их месте разбивались сады и скверы.

Но люди зорко следили за историческими и художественными зданиями города, не давали им разрушаться. И постепенно каждое из них окружилось зеленью садов и осталось стоять в величавом одиночестве.

Так возник Октябрьский парк — грандиозный по величине памятник старины, музей истории зодчества, скульптуры и великих событий прошлого.

Волгину не нужно было спрашивать об этом у своих спутников. Он знал, что не ошибается, что именно так и происходило на самом деле. Это был естественный путь, начало которому положило его время.

Еще находясь в воздухе, над городом, он почувствовал, что то, что увидят его глаза на Земле, будет во много раз более красивым, величественным и строгим, чем было раньше.

Ленинград всегда, единственный из всех городов на Земле, поражал людей строгой красотой своей архитектуры. Недаром лучшие зодчие всех времен вложили в него силу своего могучего гения. Но их творения часто проигрывали из-за близкого соседства посредственных зданий. Непревзойденные шедевры ансамблей Дворцовой площади, Марсова поля, Казанского собора, Александрийского театра и площади Декабристов терялись в массе тесно обступивших их жилых домов. Их нельзя было охватить глазом, как одно целое, прочувствовать в полной мере замысел их создателей. Теперь, словно сбросившие с себя оковы, окруженные зеленым фоном вековых деревьев, они должны были предстать перед Волгиным во всем своем величии, в цельной и законченной красоте.

Он видел их сверху, и ему казалось, что никогда еще старый Ленинград не был столь прекрасен. Отсутствия привычных улиц не замечалось. Главнейшие из них легко угадывались в линиях широких аллей, пересекавших парк во всех направлениях.

Волгину чудилось что-то знакомое в новом облике города. Будто он уже видел подобную картину в прежней своей жизни. Но где?

Потом он вспомнил.

Екатерининский парк в Пушкине, Архитектурно-парковый ансамбль Павловска. Так же, как теперь в самом Ленинграде, в зелени прятались там дворцы и павильоны работы Кваренги, Растрелли, Стасова и Росси. И как чарующе выглядели они в рамке деревьев!

Волгину захотелось пролететь низко над землей, над самой землей — не выше одного метра — вдоль бывшего Невского проспекта от места, где была площадь Восстания, до Невы.

Он оглянулся, чтобы сказать об этом Владилену, но арелет вдруг плавно повернул вправо и пошел вниз. Как мог Владилен услышать мысль Волгина?…

Взгляд, брошенный Владиленом на Мэри, и недоуменное пожатие плеч девушки — молчаливый отрицательный ответ — показали Волгину, что его спутники здесь ни при чем. Потом они оба посмотрели на Волгина и улыбнулись одобрительно.

И он понял, что арелет изменил направление полета по его «приказу». Желание вылилось в отчетливый импульс, и чувствительные приборы среагировали на него.

— Извини, что я вмешался в управление, — сказал Волгин. — Но прими меры, а то мы врежемся в землю.

— Раз начал, продолжай! — засмеялся Владилен.

Арелет полого опускался. Земля приближалась.

— Я не знаю, что надо делать! — взмолился Волгин.

— Ничего не надо. Лети куда хочешь, — сказала Мэри, подчеркивая последнее слово.

— И ничего не бойся, — добавил Владилен. — Арелет никогда не упадет.

В принципе Волгин знал, как он должен действовать. Люций не раз объяснял ему, что арелет повинуется не мыслям, а желаниям, которые, независимо от воли человека, сами создавали в мозгу нужный биоток. И хотя все это звучало для Волгина как китайская грамота, он прошел уже школу биотехнической автоматики в доме Мунция и, правда смутно, но уловил разницу между прямой мыслью и тем, что Люций называл «желанием».

Летчики-истребители двадцатого века добивались полного слияния с машиной, автоматического выполнения нужного маневра. И лучшие из них достигали такого совершенства, что мышцы их рук и ног работали как бы сами по себе, не требуя постоянного контроля мыслью летчика. Чем меньше думал такой летчик о том, как выполнить тот или иной маневр, тем послушнее была его машина.

В арелете мышечные усилия не были нужны. Машину вел автомат. Но, в отличие от автопилота, он беспрекословно и с молниеносной быстротой подчинялся любому желанию человека, сидящего в машине. Достаточно было захотеть, и арелет тотчас же менял направление полета, скорость и высоту.

Но если человек не проявлял никаких желаний (он мог даже спать), автоматы вели машину сами, чутко реагируя на любые природные препятствия или помехи. Столкновения двух неуправляемых арелетов не могло произойти. «Пилоты» в сотые доли секунды могли «сговориться» между собой, и поворот при встрече никогда не произошел бы в одну сторону.

Без воли человека машина летела бы бесконечно долго по раз принятому направлению. Энергия, приводящая ее в движение, не могла истощиться, ее давали бесчисленные станции, расположенные всюду и создававшие в воздухе вокруг всей Земли непрерывное энергетическое поле. Толщина этого поля достигала тридцати километров, и в этой насыщенной энергией атмосфере арелеты могли летать куда и сколько угодно. Антигравитационный слой у нижней стенки машины почти лишал веса как ее, так и пассажиров. Остановленный и предоставленный самому себе арелет медленно опускался на землю и касался ее незаметно, без малейшего толчка.

Но если человек, в силу каких-либо причин, направил бы арелет на полной скорости прямо в землю, машина вышла бы из повиновения. Контрольный прибор моментально отключал связь авторов с летчиком. В этом случае, которого, кстати сказать, никогда еще не произошло, арелет приземлился бы в первом попавшемся месте, и для того чтобы снова восстановить связь, пришлось бы отправить машину на изготовивший ее завод.

Хорошо зная, что полет всегда и во всех случаях совершенно безопасен, Владилен, не колеблясь, предоставил Волгину действовать как ему вздумается. И он, и Мэри выключили из сознания все мысли о пути машины, чтобы не мешать Волгину. Они стали просто пассажирами и чтобы как-нибудь нечаянно не вмешаться, оживленно заговорили между собой.

А арелет опускался, все более и более замедляя скорость, пока не оказался почти над вершинами деревьев. В метре от них умная машина словно в нерешительности остановилась. Она ждала решения человека.

«Кибернетика, — вспомнил Волгин ускользавшее из памяти слово, — доведенная до виртуозного совершенства. Ну, вперед! К той вон полянке!» Но арелет не двигался.

Невольно у Волгина явилось желание двинуть машину в нужном ему направлении. Это была не мысль, а скорее чувство.

И арелет повиновался. Волгин внутренне засмеялся. Найдено! Теперь он твердо знает, как управлять машиной.

Это было похоже на езду на велосипеде. Хороший велосипедист не думает, как повернуть машину, он просто смотрит на дорогу, а его руки автоматически поворачивают руль. Здесь не надо было шевелить руками — достаточно было смотреть вперед, выбирая дорогу. Все остальное совершалось само собой.

Прошло несколько минут, и Волгин забыл о том, что ведет машину. Он сосредоточил свое внимание на окружающей местности, ища знакомое в незнакомом лесу. И знакомое появилось.

«Невский проспект» — широкая аллея парка — так же, как прежде, тянулся вдаль — к Адмиралтейству. Только вместо домов «улицу» обрамляли густые заросли огромных деревьев.

Здесь было много людей. Вместо автомобилей и троллейбусов плыли в воздухе арелеты. Вместо тротуаров — движущиеся ленты, окрашенные в различные цвета. Ближе к середине аллеи шла голубая полоса, за ней находилась синяя, а третья была темно-лиловой. Было видно, что ленты движутся с различной скоростью.

Гуляющие узнавали пассажиров вишневого арелета. Всем было известно, что Волгин в Ленинграде. Его приветствовали улыбками и жестами, но он ничего этого не видел. Его внимание целиком поглощалось пейзажем.

3

На углу «Невского» и «Литейного» Волгин остановил арелет. Налево ничего не было видно, кроме зелени, направо, далеко, виднелась арка моста. Волгин решил лететь прямо, чтобы попасть к Неве у Дворцовой площади.

Через минуту арелет снова остановился.

Фонтанка изменила свой вид. Она стала уже, и вместо каменных стенок набережной в обе стороны тянулись пологие откосы из блестящего темно-зеленого материала, немного похожего на мрамор. Как во времена императрицы Елизаветы, по берегам реки рос лиственно-хвойный лес.

Но Аничков мост сохранился. Волгину показалось, что он несколько иной ширины и решетка парапета другого рисунка. Конные статуи Клодта стояли на своих местах.

Как на потерянных и снова обретенных друзей, смотрел на них Волгин. Вздымались на дыбы дикие кони, сдерживаемые железной рукой укротителя. Развевались по ветру спутанные гривы. А внизу, по хрустально прозрачным водам реки, которым искусственное дно придавало зеленоватый оттенок, скользили легкие лодки. Картина была очень красива в рамке зелени, под безоблачным небом.

«Положительно так гораздо лучше, — думал Волгин. — Но как умудрились они охранить скульптуры от действия времени?»

Люди останавливались на мосту, глядя на Волгина. Постепенно образовалась толпа. Он не видел этого.

Аничков дворец исчез. Одиноко стояла на старом месте чугунная ограда работы Росси, с южным и северным павильонами по концам. За нею должна была открыться панорама Александровского ансамбля. Еще с воздуха Волгин видел ее характерные очертания с узкой щелью улицы Росси.

Арелет полетел дальше.

Люди, гулявшие в Октябрьском парке, вероятно, удивлялись, что Волгин совершенно не обращал на них внимания, не отвечал на приветствия хотя бы движением руки. Вряд ли они могли понять причину его поведения.

Мэри сказала об этом Владилену. Он молча пожал плечами в ответ.

Повинуясь желанию Волгина, арелет облетел Александринский театр, миновал желтые здания-близнецы улицы Росси и снова остановился — вплотную у памятника Ломоносову.

Площадь имела такой же вид, как и в двадцатом веке. Только мост через Фонтанку был другим и на том берегу не видно было ни одного дома.

Потом они вернулись на «Невский».

Волгин сам удивлялся, как легко и быстро он привык к новому виду Ленинграда. Как будто так было всегда. Ему уже не казался странным и непривычным зеленый фон, на котором так резко выделялись знакомые ему здания. Они выглядели очень красиво на этом фоне.

Вот и Казанский собор — как и прежде, музей истории религии. И так же стоят по концам Воронихинской колоннады скульптуры Орловского. И даже фонтан Томона, построенный в 1808 году христианской эры, бьет как и прежде.

Забыв обо всем, Волгин любовался с детства знакомой картиной. Арелет неподвижно стоял на месте, повиснув в воздухе на высоте одного метра над землей.

Заметив внимание, с каким Волгин рассматривал здание музея, люди в аллее стали переходить на другую сторону, чтобы не мешать ему. Между вишневым арелетом и собором образовалась пустота. Другие машины останавливались выше или позади волгинской. Снова, как и на Аничковом мосту, собрались сотни людей.

И тогда Волгин наконец заметил это скопление.

— Так происходит всегда, — спросил он, — или это из-за меня?

— Думаю, что из-за тебя, — осторожно ответил Владилен, давно убежденный в этом.

— Конечно, из-за тебя, — сказала Мэри. — Все знают, что ты тут.

Волгин обернулся.

Сотни глаз смотрели на него, сотни улыбок приветствовали его. Было ясно, что все эти люди искренне расположены к нему и рады его видеть.

Он поднял над головой скрещенные руки — старый приветственный жест его времени.

Толпа ответила тем же. Гул голосов проник сквозь стенку машины.

— Может быть, ты скажешь им несколько слов? — предложил Владилен.

— Не хотелось бы, — ответил Волгин. — Я никогда не умел говорить и, признаться, не люблю этого.

— Летим дальше? — спросила Мэри.

Она ничем не высказывала своего отношения к отказу Волгина, принимая его так же, как это делал Владилен и как они всегда принимали любые его решения — без тени недовольства или критики.

Они находились в воздухе уже несколько часов. Волгин видел, что Мэри устала. Ему хотелось еще долго-долго летать здесь где когда-то находился его родной город, но нужно было подумать об отдыхе.

В Ленинграде не жил никто из людей, которых Волгин знал или о которых слышал. Он понимал, что был бы желанным гостем повсюду, что в любом доме его примут как родного, но ему не хотелось никого беспокоить. Побыть одному, даже без своих теперешних спутников, которых он любил, было сейчас необходимо Волгину.

«Где же мы остановимся? — думал он. — Есть ли у них что-нибудь вроде гостиниц?»

Арелет быстро пролетел оставшуюся часть аллеи. Волгин намеренно не обратил внимания на Дворцовую площадь, он знал, что здесь неизбежно снова задержится на продолжительное время. Он прямо направил машину к площади Декабристов.

Он так и не спросил, стоит ли там по-прежнему Медный всадник, он был в этом совершенно уверен и хотел закончить сегодняшний осмотр именно в том месте.

И вот перед ним Нева. Водный простор, всегда казавшийся ему необъятным, мучительно знакомые здания Университета на том берегу — «Двенадцать коллегий», дом Меньшикова, Ростральные колонны и гранитная набережная Стрелки со спуском к Неве были те же. Не хватало здания Военно-морского музея.

А здесь, на этом берегу, все было то же. Как две тысячи лет тому назад, возвышался Исторический архив; за зеленью, как будто той же, что раньше, закрывало небо грандиозное творение Монферрана. Находился ли за ним памятник Николаю Первому, Волгин не видел. Стены Адмиралтейства замыкали площадь.

Арелет опустился на землю.

Волгин вышел из него и остановился перед чудесным памятником, простоявшим здесь уже двадцать один век, символом Ленинграда, во все времена известным всему миру.

Толпа окружила Волгина. Он не замечал никого.

Люди редко носили в это время года головные уборы. Но, если бы они были, толпа обнажила бы головы. Выражение лица Волгина заставило смолкнуть говор. Все, кто был здесь, сразу почувствовали, что в этом свидании человека начала коммунистической эры с почти что современным ему произведением искусства заключался особый, неизвестный им смысл.

По лицу Волгина катились слезы. Он не замечал и не вытирал их.

С острой болью почувствовал он в этот момент свое жуткое одиночество среди людей. Во всем мире не было человека, с которым он мог бы поделиться своими мыслями, нахлынувшими воспоминаниями.

Нет, эти люди не поймут его! Не смогут понять!

Он повернулся и, как слепой, пошел к арелету, прямо на стоявших группой людей, которые поспешно расступались перед ним.

Он сел не на свое место, а позади, показывая этим, что не желает больше вести машину и предоставляет Мэри и Владилену свободу действий.

Арелет быстро поднялся и скрылся с глаз толпы.

Пожилой мужчина, близко стоявший от Волгина и успевший хорошо рассмотреть его лицо, сказал задумчиво:

— Несчастный человек! Я всегда считал, что опыт Люция жесток и не нужен.

— Почему несчастный? — возразил кто-то. — Он снова живет.

— Да, конечно. Но я лично не хотел бы быть на его месте.

Арелет летел быстро. Прошло несколько минут, и под ними снова показался современный Ленинград.

— Где бы ты хотел остановиться? — спросила Мэри.

— В гостинице, — ответил Волгин на старом русском языке.

Мэри и Владилен удивленно переглянулись. По сходству слов они поняли, что сказал Волгин, но этот ответ был бессмысленным для них.

Они ничего больше не стали спрашивать, а заговорили между собой о посторонних вещах, давая Дмитрию время прийти в себя. Минуты через три Мэри повторила вопрос.

— Где угодно, — ответил Волгин, — Там, где хотите остановиться вы. Только… лучше бы без людей.

— Ты устал? — ласково спросила Мэри.

Волгин вздохнул.

— Да, я устал. Я очень устал. Нет, я не голоден, — сказал он, предвидя следующий ее вопрос. — Впрочем, вы можете накормить меня, если хотите. Мне… все равно.

Мэри и Владилен вторично переглянулись. «Что с ним?» — взглядом спросила Мэри. «Не знаю, но он явно не такой, как всегда?», — так же молча ответил ей Владилен.

Волгин понял их немой разговор.

«Если бы здесь со мной были Ио, Люций или Мунций, они бы поняли бы меня, — подумал он. — А эти двое… они слишком молоды».

Он чувствовал себя сейчас дряхлым стариком. Словно все тысяча девятьсот лет, промчавшиеся по Земле со дня его первой смерти, вдруг легли на плечи тяжелым грузом.

Мэри снова поговорила с кем-то по карманному телеофу.

— Дом номер тысяча девятьсот четырнадцать по улице Волгина свободен, — сказала она.

— Как ты сказала? — спросил Волгин. — Улица Волгина? Кто он был, мой однофамилец?

— Почему однофамилец? — улыбнулась Мэри. — Это ты сам. Все прежние герои Советского Союза имеют улицы своего имени в тех городах, где они родились. Есть улица…

— Улицы, — перебил Владилен, поняв, что хочет сказать Мэри, — носящие имена ученых, писателей, художников твоего времени.

— Мы не забываем людей, если они этого заслуживают, — добавила Мэри, чтобы исправить промах.

Но Волгин хорошо понял, что хотела сказать девушка. Здесь, в Ленинграде, была не только улица Волгина, но и Волгиной. Ведь и Ирина была Героем Советского Союза. И она также была уроженкой города Ленина.

Он улыбнулся грустной и смущенной улыбкой:

— Значит, Волгин поселится на улице Волгина. Любопытно. Но тут еще одно странное совпадение. Номер дома точно такой же, как год моего рождения.

— Тысяча девятьсот четырнадцать, — сказала Мэри.

Она знала это и раньше. Но, когда он, просто и естественно, вот так, сидя перед ней, в современном костюме, такой обычный, совсем как все, сказал это, она вздрогнула.

1914!

Не Новой, а христианской эры!

Это был год рождения этого человека, которого она запросто называла по имени… ее брата!

Кровь хлынула ей в лицо, и, охваченная сильным волнением она отвернулась.

— Тем более это должно быть тебе приятно, — сказал Владилен.

— Да, конечно, приятная случайность, — с оттенком иронии ответил Волгин.

Разумеется, тут не было ни совпадения, ни случайности. В городе знали, что рано или поздно Волгин будет здесь. Вероятно, этот дом давно свободен или его освободили сейчас, когда Волгин действительно прилетел сюда.

Подобных совпадений не бывает.

Но эти люди были правы. Ему было приятно их утонченное внимание. Только было бы еще приятнее поселиться на другой улице, носящей имя Ирины.

«Этого они не могли знать», — подумал Волгин.

— Не хочешь сейчас встречаться с людьми? — спросила Мэри.

— Если можно, отложим на завтра.

— Конечно, можно.

Арелет опустился в саду, позади небольшого одноэтажного дома. Волгин заметил, что на улице много людей. Его вышли встречать.

Что-то вроде угрызений совести кольнуло Волгина.

Его ждут! Его хотят видеть! Хорошо ли обмануть ожидания этих людей?

Но он был просто не в состоянии сейчас встретиться с людьми, говорить с ними.

— Выйди к ним, — попросил он Владилена, — и объясни.

— Не беспокойся, они все поймут.

По тому, как уверенно Владилен привел арелет именно к этому дому, Волгин окончательно убедился, что был прав. Дом давно ждет его, предназначен именно для него, а не случайно оказался свободным. И Владилен хорошо знал, где находится нужный дом.

«Если бы это была улица Ирины», — еще раз подумал Волгин, выходя из машины.

Здание выглядело очень своеобразно — не было видно ни одного окна. Огромную веранду, так же как в доме Мунция, обвивала зелень дикого винограда. Крыша была плоской.

— В доме искусственное освещение? — спросил Волгин.

— Нет, почему же? — удивленно ответила Мэри. — Обычное.

— Стеклянная крыша? — догадался Волгин.

— Нет. Крыша тоже обычная. Это самый простой, обыкновенный дом. Такой, каких сотни тысяч.

Волгин замолчал. Новая загадка! Но через полминуты она должна была разъясниться, не стоило расспрашивать.

Дом был больше, чем дом Мунция, — вероятно, здесь было комнат десять или двенадцать.

В первой — обширной гостиной, дверь которой выходила на веранду, — их ожидал молодой человек лет тридцати. Его лицо показалось знакомым Волгину. Вглядевшись, он узнал Сергея, одного из помощников Ио и Люция, которого он часто видел в круглом павильоне на острове Кипр.

Комната оказалась залитой солнечным светом, свободно проходящим сквозь совершенно прозрачные потолок и наружную стену.

Но ведь только что Волгин видел эту самую стену из сада, и она не была прозрачной…

Ему захотелось выйти на веранду и посмотреть еще раз снаружи, но он удержался. Было ясно, что Мэри сказала правду, и крыша, которая выглядела такой же прозрачной, как и стена, не стеклянная. Дом был выстроен из материала, пропускавшего наружный свет, но задерживавшего внутренний.

«Чересчур светло», — подумал Волгин.

Вслух он ничего не сказал. С уже хорошо усвоенной манерой внешнего равнодушия к непонятным ему явлениям, словно не видя здесь чего-либо загадочного, он обратился к Сергею:

— Здравствуйте! Я рад вас видеть.

— А я еще более, — ответил Сергей, обеими руками пожимая протянутую Волгиным руку. — Мне поручено встретить вас и познакомить с домом.

— А разве вы живете в Ленинграде? — лукаво спросил Волгин.

Молодой человек смутился.

— Я живу в Москве, — ответил он. — Но это так близко. Мы думали, что вам будет приятнее увидеть знакомого.

— И вы были правы, — серьезно сказал Волгин.

— Я покажу вам все и удалюсь.

— Побудьте с нами.

Волгин не мог сказать иначе. Прежние представления о вежливости крепко держались в нем.

Но, к его большому облегчению, Сергей отказался, сказав, что рад будет прийти завтра.

— Вам надо хорошенько отдохнуть, — прибавил он. — Слишком много новых впечатлений.

— Да, вы правы, — со вздохом согласился Волгин.

Он жаждал полного одиночества. Побыть, наконец, наедине с самим собой, разобраться во всем, что он видел…

Его нетерпение было столь очевидно, что Мэри сразу предложила осмотреть дом позже, а сейчас разойтись для отдыха.

— Вот эту комнату мы предназначили для вас, — сказал Сергей, останавливаясь перед дверью в левом крыле здания. — Но если вам не понравится…

— Уверен, что понравится, — ответил Волгин. — Благодарю.

Он повернулся к двери. Она открылась перед ним, как всегда, будто сама собой, и Волгин вошел. Дверь закрылась за ним.

Он слышал удаляющиеся шаги. Наконец-то он один!

Комната была большая, обставленная с обычным комфортом. Потолок не был прозрачным, а сквозь стену, выходившую в сад, проникали неяркие лучи солнца, смягченные ветвями деревьев.

Взгляд Волгина остановился на противоположной стене.

Вздрогнув всем телом, он стремительно подошел ближе, не веря своим глазам.

Охваченный вдруг сильнейшим волнением, ошеломленный и недоумевающий, он стоял перед тем, чего никак не ожидал увидеть.

Написанный масляными красками, на стене висел портрет Иры!

Волгин хорошо знал, что такого портрета не было раньше. Ирина не любила даже фотографироваться и никогда не позировала художнику.

Откуда же взялся этот портрет, кто и когда написал его?

4

Шли дни. Волгин все откладывал и откладывал отлет из Ленинграда. Он никак не мог решиться расстаться с местом, где когда-то находился его родной город, с Октябрьским парком. С Владиленом или с Мэри, а чаще всего один он каждое утро садился в арелет и отправлялся к берегам Невы. Оставив машину где-нибудь недалеко от Медного всадника, откуда он всегда начинал свои странствования и куда возвращался вечером, чтобы лететь домой, он бродил по знакомым местам, разыскивая следы былого.

Так он нашел место, где прежде стоял дом, в котором он родился и вырос. И ему показалось, что одно из гигантских деревьев, росшее там, — то самое, что росло прежде во дворе. Место, где до замужества жила Ира, он тоже отыскал в густой чаще.

Владилен достал Волгину план парка, но и без этого плана он легко ориентировался в лабиринтах аллей, казавшихся ему прежними улицами, по которым он так часто ходил в своей первой жизни.

Почти на каждой аллее Волгин встречал хорошо знакомое. Зданий, имевших историческую архитектурную ценность, в Ленинграде всегда было очень много, и все они тщательно сохранялись.

Иногда Волгин совершал длительные прогулки по Неве и ее многочисленным рукавам. Арелет скользил по воде быстро и беззвучно. Только плеск рассекаемых волн и длинные полосы пены, расходившиеся в стороны от острого носа, напоминали, что воздушный аппарат превратился в лодку.

Как-то незаметно Волгин вполне овладел искусством управления. Ему уже не приходилось думать, как направить арелет в нужную сторону, это происходило автоматически. Чуткая машина повинуясь малейшему желанию своего пассажира, опускалась на землю или на воду, всегда мягко и плавно поднималась в воздух меняла скорость и направление, точно воля человека была здесь ни при чем, а она сама выбирала путь.

Летать или плыть по воде на арелете было наслаждением. Словно вырастали вдруг крылья или человек превращался в рыбу. Машина могла плыть даже под водой: ее герметический фюзеляж не пропускал влаги.

Все эти дни стояла прекрасная погода, небо было безоблачно. Волгин знал, что это делалось вопреки расписанию, специально для него. Календарь был нарушен, вероятно, впервые за много лет.

Октябрьский парк всегда был полон людей. Волгина замечали сразу, но никогда больше возле него не собиралась толпа, как это случилось в первый день его прилета в Ленинград. Распорядился ли об этом кто-нибудь или это явилось следствием свойственной людям Новой эры чуткой деликатности, изменившей им один-единственный раз, Волгин не знал.

Он видел, что на него смотрят с любопытством, но не навязчиво. Многие улыбались ему или приветствовали дружеским жестом.

Это внимание не было ему неприятно.

Иногда Волгин спрашивал, как пройти к тому или иному месту. Ему отвечали вежливо и просто, ничем не показывая, что спрашивающий — человек необычный.

Он видел, что люди были бы рады поговорить с ним, но никто не делал ни малейшей попытки завязать разговор. Инициативы ждали от Волгина.

А он сам никак не мог заставить себя заговорить с ними о чем-нибудь постороннем. Ложный страх поставить себя в смешное положение, показаться невежественным дикарем не оставлял Волгина.

И люди, казалось, хорошо понимали это.

Каждый день он решал, что сегодня обязательно познакомится с кем-нибудь, но каждый раз возвращался домой, не выполнив этого решения.

Даже с Мэри и Владиленом он говорил не обо всем. Он отводил душу только в редких беседах с Люцием по телеофу. Своего «отца» Волгин не стеснялся и мог говорить с ним свободно.

Окружающие замечали, что характер Волгина начинает портиться. Все явственнее проступали признаки тоски по прошлому. Дмитрий сам видел это.

Комфорт в доме все чаще раздражал его. Иногда ему мучительно хотелось своей рукой повернуть кран умывальника, самому открыть дверь. Он попросил Владилена вызвать механика и выключить автомат в своей спальне. Это было тотчас же исполнено, и Волгин с удовольствием убирал комнату и стелил постель.

Он был бы не прочь вообще убрать все автоматы в доме, но сдерживался, не желая доставлять неудобства Мэри и Владилену.

А они оба скучали в этом вынужденном безделии. Пребывание в Ленинграде становилось утомительным. Они с нетерпением ждали, когда, наконец, Дмитрий решит продолжить путешествие.

Они видели, что Волгин день ото дня становится все более мрачным и раздражительным, и с тревогой сообщали об этом Люцию.

Но даже Люций не считал себя вправе вмешиваться в личную жизнь Волгина.

Так прошли две недели.

Сергей все еще не улетал домой. Волгин приписывал это желанию быть возле него, но в действительности дело обстояло иначе. Сергей, выполняя просьбу Люция, следил за здоровьем Волгина и регулярно информировал о нем как Люция, так и Ио.

Внешне Волгин был совершенно здоров. Благодаря антигравитационному поясу он не чувствовал никакого утомления. Исходив за день десятки километров, он возвращался домой свежим и бодрым. Для поверхностного взгляда все обстояло благополучно.

Но Сергей был не просто медиком. Он был одним из лучших учеников выдающегося врача — Ио. И он видел, что здоровье Волгина лишь кажущееся, и за ним таится прогрессирующая болезнь.

Медицина тридцать девятого века первое и главное внимание уделяла душевному состоянию человека. Малейшее расстройство нервной системы расценивалось как признак, требующий врачебного вмешательства. А у Волгина эти признаки проявлялись все чаще.

— Он должен уехать отсюда, и как можно скорей, — категорически потребовал молодой ученый при очередном разговоре с Люцием. — Вы один можете воздействовать на него.

— Хорошо, попробую поговорить с ним, — ответил Люций, — Но вы не подавайте и виду, что заметили что-нибудь неладное. Пусть Дмитрий считает себя здоровым.

— Физически он здоров, — вздыхал Сергей. — Ему вреден именно Ленинград, и только Ленинград. Едва он покинет его, все придет в норму.

Люций был согласен с этим выводом. Ио тоже разделял мнение своего ученика. С ними были согласны Мэри и Владилен.

И все четверо ошибались.

Причиной раздражительности и мрачного настроения Волгина был не Ленинград. На новый и незнакомый ему город он не обращал большого внимания, а Октябрьский парк ему нравился. Там все наиболее памятные места сохранились в неприкосновенности, и он с удовольствием проводил в нем время.

Само по себе место, где был старый Ленинград, хотя и вызывало мысли о прошлом, не могло служить причиной сильной тоски.

Причиной был портрет Иры, висевший в его комнате.

Здесь была допущена большая ошибка. Чуткость изменила Люцию, по просьбе которого был написан этот портрет с бюста, стоявшего в шестьдесят четвертой лаборатории. Люций думал доставить радость своему «сыну», но не учел, что портретом близкого человека подчеркнет и обострит одиночество Волгина в новом мире.

Никто не знал, какое потрясающее впечатление произвел на Волгина неожиданный подарок, как тяжело и трудно было ему видеть портрет ежедневно.

Каждый вечер Волгин долго всматривался в любимые черты.

Это была Ира, но в то же время не совсем она, и различие, легко найденное Волгиным, угнетало его еще больше, чем самый портрет. Если бы она была «как живая», ему было бы легче.

Теперь он каждый день целиком погружался в прошлое, и настоящее становилось ему все более чуждым.

Если бы Люций знал это, то постарался бы любым способом изъять портрет из комнаты Волгина, исправить допущенный промах. Но было уже поздно, Волгин ни за что на свете не согласился бы расстаться с портретом. Он привык к нему, доставлявшему и боль, и радость.

Волгин решил найти художника, писавшего портрет, и попросить его изменить отдельные детали и выражение лица, которое совсем не соответствовало характеру Ирины. Она никогда не была такой — замкнувшейся в «учености», строгой жрицей науки, какой изобразил ее на полотне этот художник.

Одна из деталей особенно была неприятна Волгину. На сером платье Иры блестела Золотая Звезда Героя.

«Неужели они не могли узнать подробности ее жизни? — думал он с досадой, — Ведь она никогда не носила звезды. Она была награждена посмертно!»

Звезда на груди Ирины, совершенно такая же, какую носил постоянно сам Волгин, подчеркивала разницу между ними. Она умерла, погибла, не зная, что удостоена высочайшей награды, а он живет, и весь мир чтит его как героя былых времен.

Она умерла, а он жив!

Эта мысль постепенно становилась невыносимой для Волгина.

Своим поступком, вызванным самыми добрыми чувствами, Люций достиг того, чего и он, и Ио боялись больше всего, — разбудил в Волгине почти заглохшие воспоминания о прошлом.

Но Люций даже не подозревал об этом.

Однажды, когда, соскучившись, Волгин вызвал его к телеофу, Люций, как бы между прочим, спросил его, думает ли он когда-нибудь продолжать путь. Вопрос был задан в шутливом тоне, и Волгин не заметил ничего необычного в этом вопросе.

— Да, — ответил он, — на днях я думаю перелететь в Москву. Мне трудно расстаться с Ленинградом.

— Тебе тяжело в нем?

— Нет, не тяжелее, чем будет в любом другом месте. Мне хорошо было в доме Мунция, — вырвалось у Волгина. — Там я был иногда даже счастлив.

Люций пытливо посмотрел на «сына»:

— Ты хочешь сказать, что чувствуешь себя несчастным?

— Нет, но очень одиноким. Мне не хватает товарища, хорошо понимающего меня спутника. Такого, который мог бы понять и разделить мои чувства. Мэри и Владилен чудесные люди, я их очень люблю, но… они не всегда способны понять меня. Ведь они так безмерно моложе. Все любят, — грустно продолжал Волгин, — все заботятся, все окружают меня вниманием. А когда все кругом друзья — настоящего друга нет. Ты знаешь, — прибавил он с улыбкой, — иногда меня раздражает внимательное ко мне отношение.

— Ты соблюдаешь предписанный мною режим? — неожиданно спросил Люций. — Делаешь волновое облучение?

— Опасаешься, что у меня нервы не в порядке? Да, я выполняю все. Очень аккуратно. Это может подтвердить Владилен.

Последние слова Волгин сказал машинально. Он знал, что Люцию и в голову не придет усомниться в его словах.

— Советую тебе уехать из Ленинграда, — сказал Люций. — Незаметно для тебя родные места влияют на твое настроение.

— Не думаю, — ответил Волгин. — Но я уеду, и очень скоро.

И он сказал на следующее утро Мэри и Владилену, что пора отправляться дальше.

Молодые люди обрадовались.

— Когда же мы улетаем? — спросила Мэри.

— Завтра, — внезапно решился Волгин. — Сегодня я в последний раз слетаю в парк. И в Москву! Не бойтесь, я нигде не буду задерживаться больше столь долго.

— Мы не торопимся, — сказал Владилен. — Задерживайся, где хочешь и на сколько хочешь.

В случайном разговоре Волгин как-то сказал Мэри, что звезда на груди Ирины раздражает его, и объяснил почему. И вот сегодня он не увидел на портрете звезды. Она была закрашена, и с таким искусством, что нельзя было заметить ни малейшего следа от нее.

— Кто это сделал? — спросил Волгин.

— Я, — ответила Мэри. — А что, разве так плохо?

— Наоборот, очень хорошо. Значит, ты художница?

— Ничуть. Я училась рисованию как все, но не обладаю способностями.

Несомненно, она говорила правду. Но работа была выполнена с большим мастерством. Складки платья выглядели нетронутыми. Чувствовалась талантливая рука.

Ответ Мэри заставил Волгина задуматься.

Она говорила искренне, в этом не было никакого сомнения. И с точки зрения современных людей она, действительно, не обладала художественными способностями. Но был случай, когда Волгин попросил Владилена исполнить обещание и спеть. Молодой астроном тотчас же согласился, и вдвоем с Мэри они исполнили сцену из старой (написанной через тысячу лет после смерти Волгина) оперы. Сила и красота голоса Владилена не удивили Волгина — он заранее знал, что услышит одного из лучших певцов века, но Мэри… Она пела так, что в любом театре двадцатого века могла быть выдающейся примадонной. А вместе с тем она считала, что у нее нет и не было вокальных способностей.

Значит, так рисовать и петь могли все.

Это стало нормой для человека.

Волгин вспомнил рисунки древних египтян, они выглядели работой детей. Но их рисовали не дети, а художники Древнего Египта, особо одаренные люди. То, что во втором и третьем тысячелетии до христианской эры называлось талантом, стало нормой для двадцатого века. Так получилось и теперь.

Подход к понятию «талант» изменился. Способности человека совершенствовались вместе с его общим развитием. Такого голоса, каким обладал Владилен, вообще не могло быть прежде, а Мэри казалась всем самой обыкновенной женщиной, «умеющей петь», и только.

Волгин вспомнил детскую книгу о технике, которую он так и не смог одолеть. Это было явление того же порядка. Непосильная ему книга для современных детей безусловно была легкочитаемой, в противном случае она не была бы написана для них.

«А смогу ли я догнать их? — с тревогой подумал Волгин. — Что если передо мной все-таки не мост, а непреодолимая пропасть?»

В тот день он так и не вернулся к вечеру из Октябрьского парка. Всю ночь он бродил по аллеям, любуясь наиболее памятными ему зданиями при свете луны.

Обеспокоенная Мэри связалась с ним по телеофу, но, узнав причину опоздания, как всегда, не возразила ни слова.

Уже под утро Волгину захотелось в последний раз прокатиться по Неве. Поднявшись по реке до здания Смольного, он повернул назад и направил арелет к Финскому заливу.

«Надо посмотреть на Кронштадт, — решил он, — ведь я еще не видел, что стало с ним».

С этим островом у Волгина были связаны воспоминания первых месяцев Великой Отечественной войны. Там начал он свою военную службу, там окончил снайперскую школу, оттуда ушел на сухопутный фронт.

Арелет плавно и быстро пошел вперед. До Кронштадта было минут пятнадцать пути. Волгин поудобнее устроился в мягком кресле.

Равномерный шум рассекаемой воды действовал усыпляюще, и, утомленный бессонной ночью, Волгин незаметно заснул.

Он открыл глаза, когда уже наступил день. Кругом не видно было никаких признаков берега.

Волгин находился в открытом море.

5

В арелете, мчавшемуся вперед, было жарко и душно.

Волгин отодвинул стекло, но сильный ветер заставил тут же задвинуть его. Тогда Волгин остановил машину.

Она закачалась на волнах. Море было хмуро и неспокойно. Но это не смущало Волгина — в любую минуту он мог подняться в воздух.

Сколько же времени он спал?

Часов у Волгина не было. Они давно вышли из употребления — люди узнавали время с помощью телеофа. Для этого достаточно было слегка нажать на его верхнюю крышку. Автоматический голос называл час и минуту. Все происходило совсем так же, как в двадцатом веке, когда по телефону набирали цифру «8», только телеоф всегда находился в кармане, вполне заменяя часы.

Волгин узнал, что уже половина одиннадцатого.

Значит, он спал более пяти часов. Он хорошо помнил, что вернулся к арелету около пяти утра.

Где же он?

За пять часов арелет на полной скорости мог уйти очень далеко. Правда, по воде он двигался медленнее, чем в воздухе, но все же неизмеримо быстрее самых быстроходных глиссеров.

Прежде чем заснуть, Волгин направил машину к Кронштадту. Она давно миновала его, автоматически обогнув остров. Куда же помчалась она дальше?

Волгин знал, что предоставленный самому себе арелет в воздухе летел прямо по заданному направлению. Но на воде он вел себя как любая лодка. Ветер и течение могли изменить курс.

«Неужели меня занесло в Балтийское море?» — подумал Волгин.

Он не мог определить, где север, а где юг. Солнца не было видно за тучами. В Ленинграде для Волгина поддерживалась ясная погода, а здесь, очевидно, было место, куда направляли облака.

Они нависали низко. Значит, подняться и сверху попытаться увидеть землю было бесполезно. Куда же направить арелет?

Волгин не испытывал никакого волнения и нисколько не боялся. В его распоряжении находилась надежная и умная машина.

Его только тревожила мысль о Мэри и Владилене. Они должны были очень беспокоиться.

«Надо сообщить им и заодно посоветоваться».

Он снова вынул телеоф и тут только вспомнил, что не знает номера ни Владилена, ни Мэри. Ему не приходилось первому связываться с ними, они сами вызывали его до сих пор.

Ему говорили, что любой индекс и номер можно узнать у справочной. Но как вызвать ее? Этого он тоже не знал.

«Не беда! Я сообщу Люцию, а он передаст им», — успокоил себя Волгин.

Телеоф был в полной исправности, но проходили минуты, а Люций не откликался. И тогда Волгин вспомнил то, что мог сообразить сразу. Работая в своей лаборатории, отец имел привычку прятать телеоф в ящик стола, чтобы чей-нибудь случайный вызов не помешал производимому опыту. Конечно, Люций в лаборатории и не может услышать тихого гудения прибора.

«Неприятная история», — подумал Волгин.

Он решительно поднял машину в воздух. Повернув ее на сто восемьдесят градусов, он полетел наугад.

Для арелета любой берег Балтийского моря находился не очень далеко. Через несколько минут Волгин должен был достигнуть земли. А там всегда попадется какой-нибудь дом, в котором есть люди, и все будет в порядке.

Его не удивляло, что Мэри и Владилен не вызывают его. Наверное, они делали это все утро и, не получая ответа, вообразили бог весть что. Вероятно, сейчас в Ленинграде множество людей занято поисками пропавшего арелета.

Волгин хмурился, думая о тревоге, вызванной им. Не следовало уплывать в море, будучи сильно утомленным. Кронштадт можно было осмотреть когда угодно. Никто не мешал еще на день отложить отлет из Ленинграда.

За весь вчерашний день Волгин ничего не съел, и голод давал себя чувствовать. Но в любом доме Волгина, конечно, накормят. «И никому это не будет ничего стоить», — думал он с улыбкой. Внизу показался остров. Подлетев ближе, Волгин понял, что ошибся, — это был не остров, а судно, очень большое, неподвижно стоявшее среди моря. На нем не было ни мачт, ни труб, и потому оно и показалось сперва небольшим островком.

На палубе виднелось много людей. Они махали руками, словно подавая сигналы пролетающему арелету. А может быть, просто приветствовали его.

Волгин решил, что верно последнее, и пролетел мимо. Но через несколько секунд с палубы судна сорвался арелет и быстро догнал Волгина. Человек, сидевший в машине, энергично делал выразительные жесты, могущие означать только одно, — он требовал, чтобы Волгин вернулся назад.

В чем дело? Вряд ли этот человек мог знать, что в вишневом арелете находится именно Волгин. А если и знал, то почему требовал возвращения?

Волгин подчинился. Вероятно, были серьезные причины не позволить ему лететь дальше.

Вслед за маленьким одноместным арелетом он опустился на палубу судна.

Подошел высокий пожилой человек, одетый в непромокаемое платье, будто из кожи. Выражение его сурового лица было хмуро. Как только Волгин отодвинул стекло, этот человек сказал довольно резко:

— Куда вы летите? Разве вы не знаете, что здесь нельзя летать на арелете?

Он замолчал, пристально вглядываясь в лицо Волгина. Хмурое выражение сменилось крайним удивлением.

— Что такое? — сказал он. — Уж не Дмитрий ли вы Волгин? — Он улыбнулся, блеснув белоснежными зубами так добродушно, что сразу потерял весь свой суровый вид. — Так вот вы где оказались. А в Ленинграде не знают, что и думать о вашем исчезновении. В чем дело? Куда вы направились?

Человек двадцать членов экипажа судна столпилось возле арелета.

— Вот это так подвезло! — наивно и весело сказал кто-то.

Волгин вышел из машины.

— Я очень голоден, — сказал он. — Надеюсь, вы меня накормите?

— Но как вы сюда попали?

Волгин рассказал о своем приключении. Общий смех был ответом на его слова. Волгин и сам смеялся. Ему стало хорошо и спокойно среди людей, видимо, искренне к нему расположенных. Эпизод был исчерпан, через несколько минут Мэри и Владилен узнают где он находится, и перестанут волноваться. Все успокоятся.

— Но почему вы не назвали первый попавшийся индекс и номер? Всегда мог найтись владелец этого номера и ответил бы вам.

— Не сообразил.

И снова все рассмеялись.

В их смехе не было ничего обидного для Волгина. Точно так же они посмеялись бы, случись подобное нелепое происшествие с кем-нибудь из них.

Человек в кожаном платье оказался командиром судна.

— Идемте в каюту, — сказал он, — Я вас накормлю, и надо сообщить о вашем местонахождении.

Волгин ожидал, что на этот раз Мэри и Владилену изменит их всегдашняя выдержка и они, по крайней мере, выскажут свое возмущение. Но ошибся.

— Когда тебя ждать? — спросила Мэри, как ни в чем не бывало.

Ее голос был спокоен и ровен.

— Сейчас я узнаю.

Командир судна на вопрос Волгина ответил, что отсюда до Ленинграда минут восемь полета.

— Ждите меня домой через полчаса, — сказал Волгин. — Раз я уж попал сюда, то немного побуду…

— Ты хотел лететь в Москву не позже одиннадцати, — заметила Мэри.

— Что поделаешь! Не сердитесь на меня.

Мэри засмеялась, и разговор закончился. За завтраком Волгин узнал причину своего «задержания».

Судно было филиалом ленинградской станции погоды. Одним из трех. Еще два точно таких же судна стояли по углам большого треугольника, в самой середине Балтийского моря, южнее бывшего Рижского залива.

Время от времени нужно было разряжать накапливавшей атмосфере электричество — излишки используемого для практических целей. Для этого и предназначались суда. Мощные установки на них притягивали, концентрировали в одном месте грозовые тучи с огромной площади, и в центре треугольника разражалась чудовищная по своей силе гроза. Ни один арелет не смел приблизиться к этому месту. Увидев на море судно станции, пилот тотчас же поворачивал обратно и облетал опасное место на почтительном расстоянии.

— Вы летели прямо в центр треугольника, — сказал командир судна (он же был старшим инженером станции). — Сперва мы подумали, что пилот машины заснул. Но когда арелет не послушался сигнала опасности, мы поняли, что вы не спите. Не обижайтесь, Дмитрий, но я решил, что в машине летит безумец.

— Так и должно было быть, — ответил Волгин. — Иначе вы не могли подумать. Но что бы произошло, если бы я все-таки пролетел дальше? Ведь я мог лететь выше облаков или в самих облаках.

— Выше опасности нет. А в облаках машина не укрылась бы от наших локаторов. В ста километрах отсюда происходит разряд. Ваша машина сгорела бы в огне молний.

Волгина интересовало, как поступают на станции в случае опасности для кого-нибудь, и он спросил снова:

— Хорошо. Но если бы я все-таки полетел дальше, как бы вы поступили?

Инженер улыбнулся.

— Наша станция, — сказал он, — прямо связана со всеми энергетическими установками, расположенными в круге радиусом в две тысячи километров. Это наш район. Установки для концентрации туч требуют огромного расхода энергии. Когда происходит разряд, в наших руках управление всеми энергетическими станциями. Если бы мы увидели, что вы не сворачиваете с пути, пришлось бы разом отключить подачу энергии по всему району. Ваша машина опустилась бы на воду. Так же и все остальные, которые находятся в нашем районе, совершили бы вынужденную посадку.

Волгин протянул руку своему собеседнику.

— Спасибо за мое спасение, — сказал он смущенно. — И извините меня за то, что чуть было не причинил большой неприятности.

— Но вы ведь не сделали это, — добродушно сказал инженер.

— Мог сделать.

— Нет, не могли. Вы человек военный и, значит, дисциплинированный.

Слово «военный» он произнес по-русски. В современном языке такого слова не было.

— Вы знаете наш язык? — удивился Волгин.

— Нет, не знаю. Но я слушал выступление Мунция, который рассказал о вас всем людям, и запомнил это слово. Оно похоже на слово «война». Его легко запомнить.

Волгин первый раз слышал о таком выступлении своего «деда».

«Что ж, естественно, — подумал он. — Они должны очень интересоваться мною».

— А откуда у вас слово «война»? Ведь у вас давно нет войн.

— Оно известно из курса истории.

— И все же, — сказал Волгин задумчиво, — вы неправильно поняли Мунция. Я не был военным по профессии. Я стал им только во время войны. Вероятно, я задерживаю вас? — прибавил он, вспомнив, что сейчас на судне рабочая пора.

— Да, лучше мне вернуться наверх, — с обычной откровенностью ответил инженер. — Я хотел бы поговорить с вами о многом.

— Как-нибудь в другой раз. Я рад буду, если вы навестите меня. Кстати, я до сих пор не знаю вашего имени.

— Меня зовут Дмитрий, как и вас.

Они вышли на палубу.

Все взгляды тотчас же устремились на Волгина, но люди не подходили к нему.

Он вспомнил чью-то фразу, что его появление на судне — удача для экипажа. Конечно, они все интересовались им и не надеялись увидеть вблизи. То, что произошло, это действительно счастливый случай: не каждый день появляются на Земле воскресшие люди.

— А нельзя ли, — спросил Волгин у своего спутника, — увидеть район грозы, то место, куда я летел?

— Пожалуйста. Пройдемте на пост наблюдения.

Они спустились по другой лестнице и вошли в полукруглую каюту, посередине которой стоял тоже полукруглый стол. Он был сплошь заполнен бесчисленным количеством кнопок и приборов. На потолке ровно горели или непрерывно мигали разноцветные лампочки.

У стола в напряженных позах сидели три человека. Они оглянулись на вошедших, но тотчас же снова повернулись к стене, где находился очень большой экран. Очевидно, работа не позволяла отвлекаться.

Волгина оглушил неистовый грохот. Было совершенно непонятно, почему этот шум не слышен не только на палубе, но и у самых дверей каюты.

Он тотчас же понял, что грохот — раскаты грома, могучего и почти непрерывного грома, идущего от места, где бушевала гроза, — в ста километрах отсюда.

Экран казался отверстием в стене. В его глубине творился хаос из воды и огня. Гроза, являвшаяся суммой всех гроз, собранных с площади диаметром в четыре тысячи километров, не имела ничего общего с самыми сильными грозами, которые приходилось когда-либо наблюдать Волгину. Это было падение на землю, в море сплошной массы огненной лавы. Молнии сливались друг с другом, и потоки воды были окрашены в желто-красный цвет.

«Как много электричества в воздухе!» — подумал Волгин, вспомнив слова своего тезки, что все это только излишки атмосферного электричества, остающиеся от полезной работы.

Волгин даже вздрогнул, вспомнив, что совсем недавно летел прямо в этот хаос и если бы не персонал станции…

Ему хотелось еще раз выразить свою благодарность за спасение, но говорить здесь было совершенно невозможно.

Инженер дотронулся до плеча Волгина и знаком предложил выйти отсюда. Волгин последовал за ним.

Как только дверь закрылась, грохот прекратился, сменившись полной тишиной. Звукоизоляция была совершенной.

— Теперь я понял, какой опасности подвергался, — сказал Волгин. — Еще раз спасибо!

— Увидев грозу, — ответил инженер, — вы свернули бы в сторону. Но все же приближаться к ее району очень опасно. Бывает, что группы молний выходят из повиновения и уклоняются в сторону. Что еще хотели бы вы увидеть?

— Если можно, хотел бы посмотреть, что представляют собой ваши установки для сбора туч.

— Вот этого как раз и нельзя, — в голосе инженера слышалось сожаление. — Входить в помещение, где они расположены, во время их работы — не менее опасно, чем лететь в полосу грозы. Они будут работать еще долго.

— Тогда я покину вас. Будем надеяться, что мне еще представится случай осмотреть их.

— Если не у нас, то на любой другой станции. Мне хотелось бы, чтобы вы прилетели к нам.

— Обещаю, что прилечу, — сказал Волгин.

Он чувствовал, что люди, находящиеся на судне, ждут от него какого-нибудь знака внимания. Кроме того, ему хотелось лично поблагодарить того человека, который догнал его на арелете и вернул обратно. И он сказал командиру, что хотел бы познакомиться с членами экипажа.

— Все наверху, — ответил тот, — кроме трех, которых вы видели на посту.

— Им вы передадите мой привет.

С каждым работником станции Волгин обменялся крепким дружеским рукопожатием. Трое из них не удержались и обняли Волгина.

Так произошло его первое близкое соприкосновение со своими новыми современниками. С этого момента Волгин сбросил наконец стеснявшее его чувство обособленности. Он стал обычным человеком, таким, каким был всегда, — любящим людей и их общество.

Он сел в свой арелет, и инженер Дмитрий объяснил ему то чего Волгин еще не знал, — как пользоваться указателем направления. Он и раньше видел маленькую светящуюся зеленую точку на крохотном щитке, но ни разу не спросил, что это такое.

По указанию инженера Волгин соединился с Мэри и попросил ее дать пеленг. Зеленая точка сразу вспыхнула.

— Теперь летите прямо, — сказал ему командир судна. — Арелет сам приведет вас к тому месту, где находится телеоф вашей «сестры», а следовательно, и она сама. Когда вы будете близко, зеленая точка превратится в красную. Тогда смотрите вниз и выбирайте место посадки.

— До свидания, друзья! — сказал Волгин.

Он видел на всех лицах грустные улыбки, и ему стало вдруг жалко покидать этих людей.

Арелет плавно поднялся.

Вскоре станция исчезла из виду.

Зная, что машина летит правильно и что его вмешательства в управление ею не требуется, Волгин отдался своим мыслям.

Он думал о карманном телеофе. В этой маленькой коробочке, такой невзрачной с виду, помимо телефона и часов, находилось еще и пеленгационное устройство для арелетов. Что еще может в ней заключаться?..

Сможет ли он понять когда-нибудь всю чудовищную технику этого века? Технику, столь отличную от прежней.

«А ведь и прежнюю-то технику я почти не знал», — с тревогой думал Волгин.

Зеленая точка превратилась в красную, когда арелет был уже над Ленинградом. Посмотрев вниз, Волгин легко нашел свой дом. Опускаясь, он с удивлением увидел на веранде Люция.

Неужели он бросил работу и примчался в Ленинград, узнав об исчезновении своего «сына»? Какой же переполох учинил он своим легкомыслием!

Волгин готов был выслушать любой выговор от своего «отца». Хорошая головомойка была вполне заслужена.

Опустив арелет у самой веранды, Волгин вышел из машины.

Люций, Владилен и Мэри бросились ему навстречу.

Но они и не думали упрекать Волгина. Совсем другая причина заставила их нетерпеливо ожидать блудного сына и брата.

И то, что Люций тут же сообщил ему, было так неожиданно, так волнующе необычайно, что Волгин сперва не поверил. А когда убедился, что ему говорят правду, почувствовал буйную, всепоглощающую радость. И, не в силах сдержать ликующий восторг, схватил Мэри и пустился с нею в дикий танец.

Люций и Владилен смеялись. Они радовались за Волгина, понимали и разделяли его чувства.

Глава третья

1

Волны золотистых волос падали на плечи, обтянутые коричневой кожей комбинезона. Девушка задумчиво смотрела на экран. Лучи Солнца были еще слабы, и не нужно было надевать защитные очки, чтобы смотреть на него.

Темная бездна по-прежнему окружала корабль. Немигающие точки звезд были привычны и не притягивали к себе внимания, как восемь лет тому назад. Только одна звезда изменила свой вид — не казалась больше точкой, не имевшей размера, а сияла крохотным диском. Эта звезда была Солнцем — старым знакомым Солнцем, под светом которого прошла вся жизнь.

Вся, кроме последних восьми лет.

Девушка смотрела прямо на Солнце, не мигая, не отводя взгляда, уже около часа.

У нее были большие совсем черные глаза с длинными ресницами, над которыми круто изгибались черные брови. Это создавало странный контраст с цветом ее волос.

Она сидела в кресле перед пультом, искрящимся бесчисленными огоньками разноцветных сигнальных ламп. Едва слышный шелест, различный по высоте и тону, исходил от многочисленных приборов пульта. Создавалось впечатление, что в помещении рубки играет тихая музыка. Иногда в нее вмешивалась певучая нота, короткая, как вскрик, или длинная, постепенно замиравшая.

Девушка не обращала внимания на звуки. Она ловила их, машинально отмечая в мозгу, что ничего тревожного нет, все в порядке.

За восемь лет она привыкла к пению приборов. Оно сопровождало весь путь корабля, не стихая ни на минуту. Остановить их могла только катастрофа, последняя и непоправимая.

Восемь лет назад девушка не обладала еще непоколебимым спокойствием, присущим ей сейчас. Она с замиранием сердца думала о возможности катастрофы — не боялась ее, а именно думала о ней с тревожным любопытством.

Человек боится смерти, когда не хочет расставаться навсегда с любимыми людьми. У девушки не было любимых и близких. Они все умерли давным-давно за те короткие, так быстро промелькнувшие месяцы, когда корабль вступил во второй год полета.

Она и ее товарищи пережили тогда тяжелые дни. Но они не жалели ни о чем! Они знали, на что шли, и малодушию не было места в их сердцах. Они по-человечески грустили о безвозвратном прошлом. Каждое мгновение уносило их все дальше и дальше от всего, что было им дорого, от того, что они знали и любили.

Каждая прожитая секунда ложилась между ними и Землей преградой более непреодолимой, чем пространство. Они одолели пространство и вернулись обратно. Но время нельзя было одолеть. Их полет продолжался восемь лет. На восемь лет постарели все члены экипажа. Не так уж много! Но они знали, что не только никто, но и ничто знакомое и привычное не встретит их по возвращении. Там, на родной Земле, все было уже другим.

Теперь девушка не боялась смерти. Она встретила бы ее с улыбкой. К жизни привязывало только сознание долга. Надо было сообщить результаты экспедиции. А они были очень важны и нужны людям. Что бы ни случилось, хоть один член экипажа должен был, во что бы то ни стало, вернуться на Землю.

Так думали они все в последние годы полета. Раньше девушка смутно надеялась, что в случае несчастья окажется этим последним человеком. Теперь это было ей безразлично.

Мигнула лампочка на пульте. Девушка не обратила на это никакого внимания — она знала, что это отворилась дверь рубки.

Вошел мужчина, высокого роста, одетый в коричневый кожаный комбинезон. У него были темные глаза и смуглый цвет лица. Поперек лба, переходя на щеку, тянулся глубокий шрам.

Он подошел к пульту и остановился позади кресла. Девушка не обернулась. Она только сказала без вопросительной интонации в голосе, уверенная, что не ошибается:

— Это ты, Виктор.

Мужчина ничего не ответил. Он наклонился вперед, пристально всматриваясь в желтый бриллиант Солнца, сверкавший среди множества других звезд.

Девушка повернула голову, посмотрела на профиль Виктора рядом с ее лицом и чуть-чуть отодвинулась. Его лицо напоминало хищную птицу, ноздри тонкого горбатого носа нервно вздрагивали.

— Солнце! — сказала она.

— Радость, — иронически ответил он. — Не Солнце нам нужно, а Земля.

— Она там, рядом с Солнцем, — девушка протянула руку к экрану.

— Да, — он выпрямился за ее спиной, — там планета, третья планета от центра Солнечной системы, но не Земля. Не наша Земля, которую мы покинули восемь лет тому назад. Там чужая и незнакомая планета. Только планета, и больше ничего.

Кончиками пальцев девушка дотронулась до его руки.

— Не надо, Виктор! — умоляюще сказала она. — К чему терзать себя? Разве ты не знал этого, когда мы улетали с Плутона? Там, на Земле, люди.

Он засмеялся, и девушка вздрогнула. В этом тихом смехе ей послышались слезы, сдерживаемые слезы сильного человека, у которого невыносимо болит сердце.

— Ну, иди! — сказал он спокойно. — Я пришел сменить тебя. Ты права, там на Земле по-прежнему живут люди. Только… они совсем не похожи на нас с тобой. И я не представляю себе, на каком языке мы будем объясняться с ними.

— Ну, это уж слишком! — сказала девушка. — Не могло же там не остаться ничего прежнего.

Она думала так же, как думал он, но хотела успокоить его, внушить веру в то, чему сама не верила.

— За тысячу восемьсот лет? — Виктор пожал плечами.

Она ничего больше не сказала, встала и направилась к двери.

Он сел на ее место и тотчас же выключил экран.

Девушка вошла в лифт. Опускаясь в нижние помещения корабля, она думала о последних словах Виктора. Тысяча восемьсот лет! Да, она знала, что именно такой срок прожило человечество на Земле за те восемь лет, которые они находились в полете. Восемнадцать долгих веков!

Бесстрастным языком говорила об этом математика. Неоднократная проверка подтвердила непреложный факт. Восемь лет — восемнадцать веков! 8 и 1800! Нельзя было сомневаться в правильности итога вычислений, производимых с помощью безошибочных машин.

И все же! Сердце человека не машина. Так хотелось увидеть родную Землю — не ту, о которой с такой горечью говорил Виктор, а прежнюю, — что девушка хотела сомневаться и сомневалась. Не в цифрах, выдаваемых электронно-счетной машиной, нет, а в том, что служило основой расчета. Разве не могло так случиться, что люди ошиблись в теории? На Земле все было верно, а в Космосе?

Они первые из людей подвергли себя практическому испытанию воздействия субсветовой скорости. Они жили в условиях, которых нет и никогда не было на Земле. И не только на Земле, но и на межпланетных трассах. Так разве не могло случиться, что верное в пределах Солнечной системы не верно в просторах Галактики?

Она была не математиком, а врачом. В период длительной подготовки, подобно другим членам экипажа, она прошла курс астронавигации и практических методов управления ракетой. Она дежурила у пульта, правда, только на спокойных участках пути, наравне с другими. Но ее ум не обладал холодной логикой математика. И, единственная из всех на корабле, она допускала возможность ошибки, допускала не умом, а сердцем, не желавшим принять доводы разума.

Это было какое-то двойственное чувство. Она знала и все же надеялась! Была убеждена и сомневалась!

Если бы выяснилось, что надо повернуть обратно и снова лететь в глубину Галактики, она с радостью встретила бы это известие и тотчас же перестала бы думать о Земле, настолько боялась она свидания с ней. Боялась, что, ступив на Землю, потеряет интерес к жизни.

Ей исполнился тридцать один год.

«Или тысяча восемьсот тридцать один», — думала она иногда.

Лифт остановился.

Выйдя из него, она лицом к лицу столкнулась с молодым человеком, которому на вид можно было дать лет двадцать. В действительности ему было двадцать девять, и он был самым молодым в экипаже.

— Кричи «ура!» — сказал он, — Только что Михаил принял радиограмму!

— Радиограмму…

Все прежние мысли разом вылетели из ее головы при этом совершенно неожиданном известии.

Ракета была еще далеко от границ Солнечной системы. Наблюдательные пункты на Плутоне еще не могли увидеть ее, а сама ракета не посылала еще сигнала…

— Какую радиограмму? Что в ней сказано?

— Она не нам. И Михаил ничего в ней не понял. Пусти меня. Я тороплюсь к Виктору.

Она машинально посторонилась, пропуская его. Он вихрем влетел в кабину лифта, и дверь за ним захлопнулась.

Она покачала головой и улыбнулась. Всеволод Крижевский, механик, всегда был такой — стремительный, увлекающийся, порывистый.

«Радиограмма… Михаил ничего не понял… В чем дело?» — думала она, быстро проходя по пустынному коридору, ведущему в радиорубку.

Войдя, она увидела, что здесь собрались все девять членов экипажа. Они склонились над столом оператора, что-то разглядывая.

Михаил Кривоносов, старший радиоинженер, повернул к ней вечно невозмутимое, насмешливое лицо.

— Ну-ка, Машенька, попробуй разгадать этот ребус. Азбука Морзе, сигналы межпланетной связи — все это было хорошо известно Марии Александровне. Она подошла к столу.

Но то, что она увидела на ленте радиоаппарата, ничего не сказало ей. Бессмысленный набор точек и ни одного тире. Только интервалы между рядами точек указывали границы неизвестных слов. Если это были слова?

Она тут же высказала эту мысль вслух.

— Умница! — похвалил Михаил. — Я тоже подумал — слова ли эго? Но мой пеленгатор работает автоматически. Я послал в ответ слово «повторите», азбукой Морзе, разумеется. И получил ответ: восемь точек, без интервалов. Но что они означают, вот вопрос!

— Сколько времени прошло между твоим сигналом и ответом?

— Представь себе, Машенька, — с обычной своей манерой шутить по всякому поводу, ответил Кривоносов, — я тоже подумал об этом. Странное совпадение, не правда ли? И спросил Игоря Захаровича…

Мария Александровна повернулась к командиру корабля, который стоял тут же.

— Ровно столько, сколько нужно радиоволне, чтобы пройти расстояние от нас до Марса в оба конца, — ответил на ее безмолвный вопрос Игорь Захарович.

Это был невысокий плотный мужчина лет сорока. Высокий лоб, массивные нос и подбородок, узкие удлиненные глаза, наполовину скрытые прищуренными веками, твердо сжатая линия губ выдавали в нем ум и непреклонный характер. Он был одет так же, как все остальные, — в коричневый кожаный комбинезон, из-под воротника которого выглядывали белоснежная рубашка и аккуратно завязанный галстук. Волосы гладко причесаны на боковой пробор.

— С Марса! Не может быть!

— Почему не может? Вас смущает расстояние? — Командир корабля всем говорил «вы». — Действительно, для такой связи нужна фантастическая, с нашей точки зрения, мощность станции. Но на Земле прошло тысяча восемьсот лет, не надо забывать этого.

— А наша радиограмма?

— Я уверен, что это просто совпадение. Но даже если наша передача дошла, в этом нет ничего удивительного. Пеленгатор точно направил волну к неизвестной нам станции. Имея в своем распоряжении сверхчувствительные приемники, они могли принять ее. Даже при той мощности, которой обладают наши генераторы. А вот что мы смогли принять их первую передачу, не нам адресованную, вот это показывает, что их генераторы не имеют ничего общего с теми, прежними.

— А может быть, они послали радиограмму именно нам? Если у них все другое, все более мощное, то могут быть и телескопы, в которые можно заметить нас.

— Предполагать можно все, — пожал плечами командир, — Но все же это маловероятно. Если они хотели говорить с нами, бесполезно было применять новую азбуку, которую мы не знаем и понять не можем.

— Есть другое предположение, — сказал Кривоносов, — Они могли говорить не с нами, а с другим космическим кораблем, находящимся в нашем направлении.

Вторичное пожатие плеч послужило ответом радиоинженеру.

— Не все ли равно, — сказал немного спустя Игорь Захарович, — говорят ли они с кораблем, Землей, Луной, Венерой. Только не с нами.

Девять человек были сильно взволнованы. Пусть радиограмма не им предназначена — это был голос земных людей после восьми лет разлуки. Один только командир был совершенно спокоен, по крайней мере, внешне.

— Только не с нами, — повторил он, выходя из рубки. И вдруг все услышали характерный звук работы автоматического ключа радиоаппарата.

— С нами! — торжествующе крикнул Михаил Кривоносов, стремительно поворачиваясь к приемнику. — Верните командира! Передача! Морзе!

На ленте, одна за другой, появлялись тире и точки. Неизвестный оператор работал четко.

Десять человек читали каждый про себя: «Кто говорит? Кто говорит? Отвечайте!».

Игорь Захарович, бледный и сосредоточенный, произнес чуть слышно:

— Отвечайте, Михаил Филиппович! Уверенный стук ключа зазвучал в рубке, складываясь в слова:

— Космолет «Ленин»… Космолет «Ленин»… Подходим к орбите Плутона… Дайте указания… Перехожу на прием.

2

Главная база очистительных отрядов была расположена на астероиде Церера, в самом центре работ, производимых людьми уже шестьдесят пять лет.

Вначале базой служила одна из ракет, неподвижно стоявшая на планете. Но со временем здесь вырос целый городок. Огромную площадку для стартов и финишей рабочих кораблей кольцом окружали приземистые здания, выстроенные из прозрачного, но крепкого, как сталинит, пластического стекла. В них годами жили работники отрядов, в одиночку или семьями. Городок был снабжен всеми удобствами, присущими девятому веку Новой эры.

С Землей и Марсом Цереру связывали линии межпланетного сообщения, по которым регулярно «ходили» пассажирские ракеты.

Планету окружала плотная атмосфера, по составу тождественная с земной. Из-за малого поля тяготения эта атмосфера непрерывно рассеивалась в пространстве, и ее, тоже непрерывно, пополняли многочисленные автоматически действующие «заводы воздуха». Мощные установки перерабатывали в газ недра самой планеты, и им не нужно было доставлять сырье откуда-нибудь извне. Гранит, базальт, металлы — все превращалось в водород, азот, кислород, гелий.

Церера медленно, но неуклонно «таяла». Но ее масса была так велика, что материала для переработки хватило бы на сотни лет.

Люди не собирались жить здесь так долго. По плану работу надо было закончить через восемьдесят лет. К этому сроку весь пояс астероидов между орбитами Марса и Юпитера должен был исчезнуть. Церера предназначалась к уничтожению последней.

Искусственное солнце грело и освещало маленькую планету, обходя ее за время, привычное людям, — за двадцать четыре часа.

На Церере можно было находиться без защитных костюмов. Только обувь приходилось снабжать толстыми и тяжелыми свинцовыми подошвами, чтобы люди не взлетали высоко над землей при каждом шаге.

Те, кто жил здесь долго, так привыкали, что чувствовали себя, как на Земле. Даже на Марсе условия жизни гораздо меньше напоминали земные.

Атмосфера отчасти защищала население планеты от метеоритов. Но независимо от нее падение метеорита на поверхность Цереры рассматривалось как чрезвычайное происшествие, как своего рода брак в работе. За последние сорок лет это случилось всего три раза, и сообщение об этом событии прозвучало на Земле так же, как могло прозвучать в старину сообщение о пожаре в депо пожарной команды.

Как везде и всюду, где жил современный человек, арелеты бороздили небо Цереры, способные облететь ее кругом за полчаса.

Такие же базы, как на Церере, работники очистительных отрядов построили на астероидах Палладе, Весте и Эйномии.

На Юноне, Гебе, Ирисе и некоторых других крупных астероидах находились промежуточные ракетодромы, обслуживаемые автоматическими установками. Из-за невозможности окружить их атмосферой люди на них не жили, но на всякий случай там были сооружены подземные герметически закрытые помещения, могущие служить местом отдыха для экипажей рабочих кораблей.

Обстановка, созданная людьми на когда-то пустынной, безжизненной, лишенной воздуха Церере, была настолько удобна, что совсем недавно сюда решили перевести космодиспетчерскую станцию, находившуюся до этого на спутнике Юпитера — Ганимеде.

Чтобы работе не мешали мощные станции телеофсвязи и многочисленные установки радиосвязи между портом и рабочими кораблями, диспетчерская расположилась на другом полушарии Цереры и стояла одиноко среди хаотического нагромождения скал и остроконечных пиков, похожих на шпили погрузившихся в почву старинных соборов.

Жилое и рабочее здания станции находились близко друг от друга и составляли почти что один дом. Вокруг высоко в небо поднимались мачты с постоянно направленными и управляемыми антеннами. Очертания конструкций, поднятых на высоту более семисот метров, едва различались глазом на фоне темно-синего, почти фиолетового, вечно безоблачного неба.

Чуткие «уши» станции день и ночь прислушивались к звукам, идущим из Космоса, — не раздастся ли сигнал возвращающегося корабля.

На расстоянии около километра от крайних мачт, на скалистой равнине, виднелся странный предмет, назначение которого трудно было бы понять.

Блестевшие золотым металлом, лежали три гигантских кольца, вложенные одно в другое и пересеченные узкой поперечной трубой. Диаметр наружного кольца достигал двухсот метров. К оборудованию космостанции кольца не имели никакого отношения.

На станции постоянно жили двенадцать дежурных диспетчеров. Двое из них находились в рабочем здании, остальные отдыхали. Весь персонал сменялся каждые полгода.

Так было всегда. Люди не помнили времени, когда космодиспетчерской не существовало. Так было здесь, на Церере, так было на Ганимеде, а еще раньше — на Плутоне. Так было уже полторы тысячи лет.

Это была совсем особая профессия, единственная в своем роде. Диспетчерами могли быть люди, обладавшие особыми знаниями. Как правило, люди, посвятившие себя этой работе, уже никогда не меняли рода деятельности. Они становились космодиспетчерами на всю жизнь.

Станция предназначалась для того, чтобы руководить финишами космических экспедиций — делом, начатым отдаленными предками современных людей.

Первая фотонная ракета — «Ленин», казавшаяся сейчас архаическим пережитком, покинула Солнечную систему восемнадцать веков тому назад, в начале двадцать первого века христианской эры. Точного срока ее возвращения никто не знал. В списке станции она значилась под номером первым.

Вслед за «Лениным» покинули Землю и Солнце другие корабли.

За восемнадцать столетий шестьсот сорок экспедиций, одна за другой, устремлялись в бездну пространства с различными целями и задачами. Больше половины из них давно вернулось. Четыре, которых ждали триста и двести лет назад, по-видимому, погибли, двести шестнадцать находились в Космосе.

Относительно двухсот пяти срок возвращения был приблизительно известен. Об одиннадцати, самых первых, ничего не знали.

Их ждали — так же, как ждали и двести пять более поздних.

Техника звездоплавания менялась и совершенствовалась из века в век. Старые конструкции звездолетов, принципы их движения сдавались в архив. Появлялись новые. Последний корабль, покинувший Землю год назад, не имел уже ничего общего с тем, первым, построенным на заре космонавтики.

Но как бы ни устарели космолеты, они существовали и должны были вернуться в Солнечную систему. Их надо было принять.

Точно в музее истории космических перелетов, в пространстве находились корабли всевозможных конструкций — живая иллюстрация звездолетостроения за восемнадцать столетий.

В них были люди. Они родились и выросли в разнос время, говорили на разных языках, являлись представителями человечества Земли почти каждого из протекших веков.

Аппараты связи кораблей отличались друг от друга, обладали различной мощностью, различным принципом действия, разной азбукой и системами сигнализации.

Корабли приводились в движение различными силами: от фотонного излучения до антигравитации. Их величина, вес и скорости посадки были различны.

И это обязаны были в совершенстве знать космодиспетчеры.

Гравитационный корабль можно было посадить где угодно, хотя бы в порту Цереры, но фотонную ракету следовало направить туда где ее приземление не причинит вреда. Корабль последней конструкции опустился бы незаметно, более старый мог могучей силой реактивных струй разрушить близлежащие постройки.

Каждому кораблю надо было указать место посадки, послать туда встречающий корабль, обеспечить прибывших доставкой на Землю после обязательного карантина, если экипаж высаживался на другие планеты вне Солнечной системы.

Всем этим ведали диспетчеры.

Они должны были понимать все языки, на которых говорили экипажи ожидаемых кораблей, уметь пользоваться всеми способами связи всех веков, знать где, когда и что именно строилось на всех планетах Солнечной системы и их спутниках, где и в какое время могли находиться там люди.

Годы проходили без прилета какого-либо корабля из Космоса. Но диспетчеры всегда были в полной готовности встретить любой из них. В любую минуту «на горизонте» мог показаться корабль, и решение должно быть принято быстро, точно и безошибочно.

Станция находилась на Церере, но ее «глаза» — сверхмощные локационные установки — были расположены далеко от нее, на Плутоне, на крупных астероидах второго, внешнего, пояса Солнечной системы.

Без людей — совершенные автоматы зорко следили за прилежащим пространством, ожидая приближение космолета. Непрерывно действующая связь позволяла диспетчерам непосредственно видеть на экранах всю «местность» вокруг Солнца и его планет.

Если один из локаторов замечал едва различимую точку космолета, он не выпускал его больше из «поля зрения». Связанная с ним управляемая антенна на Церере автоматически поворачивалась к замеченному объекту.

Канал связи устанавливался быстро и точно. Оставалось ждать, пока корабль приблизится настолько, что будет возможно обменяться с ним первыми словами.

«Ленин» был замечен задолго до того, как была послана радиограмма непонятным набором точек, так удивившая его экипаж.

Различить на таком расстоянии контуры космолета и установить, какой именно из них приближается, было невозможно. Корабль казался тускло блестевшей точкой. Диспетчеры не знали, с кем они имеют дело.

Как только было установлено, что замеченный предмет действительно космолет, а не крупный метеорит, сообщение об этом было немедленно послано на Землю и Марс. Немного спустя о приближении корабля из Космоса узнали все люди, где бы они ли находились в Солнечной системе.

Прибытие космического странника всегда было волнующим событием. Какие новые тайны Вселенной удалось ему открыть? Что несет он людям? Чем обогатится наука? Эти вопросы одинаково интересовали всех.

В помещении главного пульта станции собрались все двенадцать диспетчеров. Всем было крайне интересно наблюдать, как приземлится этот корабль. По традиции, установившейся в незапамятные времена, тс, кто первыми замечали возвращающийся корабль, должны были сами установить связь с ним, сами распорядиться его посадкой.

И хотя им предстояли долгие часы, а бывало, что и дни утомительной бессменной работы, на них смотрели с завистью.

Эти часы дежурств были смыслом их работы. Ради них люди посвящали жизнь профессии космодиспетчера. Многие из них в прошлом так и уходили из жизни, не встретив ни одного корабля. Принять космолет! Это было постоянной и заветной мечтой. В этот день, ранним утром Цереры, дежурили, как всегда, двое — Радий и Леда. Они были еще совсем юными, только три года назад окончили диспетчерскую школу. И вот именно в их дежурство показался космолет. Какое счастье!

Среди персонала станции были пожилые опытные диспетчеры. Один из них принял восемь лет тому назад корабль четвертого века Новой эры. Но Радий и Леда знали, что никто не отменит тех распоряжений, которые они дадут командиру корабля. Они одни отвечали за все, что случится в ближайшее время.

Прошло два часа после первого сигнала, полученного с Плутона. Узконаправленная антенна шестой мачты давно уже повернулась в сторону космолета. Все было готово для связи.

Но корабль находился еще очень далеко — на экране едва различалась серебристая точка. Тонкая стрелка указателя расстояния стояла как будто на одном месте.

— Они подходят с давно включенными двигателями торможения, — сказал Радий. — Значит, это не новейший корабль.

— Мне кажется, — ответила Леда, вглядываясь в экран, — что мы видим не сам корабль, а только огонь его дюз.

— Дюз? — удивился Радий. — Ты предполагаешь, что это такой древний корабль?

— Мне так кажется. Посмотри сам, точка не ясно очерчена. Она словно колеблется.

— Да, это верно, — сказал один из диспетчеров после нескольких минут внимательного наблюдения. — Попробуйте включить максимальный ингалископ.

— А не рано?

— Нет, самое время.

Радий выполнил совет старшего товарища.

Точка на экране увеличилась, расплылась, превратилась в неясное пятно. Но все сразу убедились, что Леда была права. Виден был не корабль, а отблеск пламени, испускаемого тормозными двигателями. Но нет… это было не пламя, а свет… свет!

— Фотонная! — крикнул Радий, не скрывая больше охватившего его восторга.

Только подумать! Встретить не просто корабль, а один из тех, первых одиннадцати, ставших уже легендарными пионеров звездоплавания!

— Сейчас же сообщить всем! — сказала Леда.

Три человека кинулись исполнять ее приказание.

Сенсация! Из ряда вон выходящая сенсация! Там, где виднелось только неясное пятно света, находился, приближался к Солнцу, возвращался на родину корабль, несущий на себе…

— Там современники Дмитрия Волгина, — дрожащим от волнения голосом сказал Радий.

Через час не осталось места никаким сомнениям. Возвращались люди, покинувшие Землю восемнадцать веков тому назад.

Если они и не были современниками Волгина в полном значении этого слова, то все же были людьми близкими ему, родившимися примерно в одно время. Сто лет — это не слишком много.

Различным путем пришедшие в девятый век Новой эры, человек двадцатого века и люди двадцать первого встретятся в новом для них мире — новом в равной степени как для него, так и для них!

— Волгин не будет больше чувствовать себя одиноким среди нас, — сказала Леда.

— Да, это счастье для него, — отозвался Радий.

— Хорошо бы сообщить ему лично!

— Неужели этого не сделали?

— Будь спокойна, он уже все знает.

Космолет приближался. Теперь они могли следить за ним по указателю расстояния. Подходило время связи.

Космодиспетчеры знали, что четыре первые фотонные ракеты — «Ленин», «Коммунист», «Земля» и «Солнце» — имели старые системы радиотелеграфа, по азбуке Морзе. С семью другими можно было говорить по единой системе космических сигналов визуального телеграфа. Для связи с первыми пришлось бы прибегнуть к старому русскому или английскому языкам. Радий и Леда знали эти языки в той мере, насколько это было необходимо им для передачи указаний командирам кораблей.

Для «Ленина» и трех последующих ракет был заранее подготовлен обстоятельный текст радиограммы, которую надо было только автоматически передать, внеся в нее необходимые коррективы. Для разговора со всеми другими космолетами никаких подготовленных текстов не требовалось. Диспетчеры знали систему сигналов наизусть.

Хотя Радий и Леда даже не думали, что им так повезет, и были убеждены, что показавшийся корабль не принадлежит к четырем первым, они все же выполнили те действия, которые предусматривались инструкцией, — достали текст радиограммы и подготовили к работе автомат. Леда принялась за проверку текста.

— Где ты думаешь посадить его? — спросил Радий. — На Плутоне или на Ганимеде?

Леда подняла голову и усмехнулась.

— Это что, — спросила она, — очередная проверка моей компетенции, или ты действительно не знаешь, что на Плутоне работает несколько экспедиций, о местонахождении которых мы не имеем сведений. Хорошо, я не сержусь на тебя, — прибавила она, видя смущение на лице Радия. — На Ганимеде много новых построек. Значит, и там нельзя. Ведь корабль фотонный.

— Значит, на Европу[3]?

— Конечно, я уже заменила в тексте слово «Плутон» словом «Европа». Полагаю, что командир корабля знает это название. Оно очень древнее. Как ты думаешь?

— Это что, — лукаво спросил Радий, — проверка моей компетентности, или ты действительно не знаешь, что названия планет и их спутников не менялись больше двух тысячелетий?

Все, кто был в помещении главного пульта, рассмеялись.

— Квиты! — сказала Леда. — Итак, на Европу. Начинай вызов! А я свяжусь с Марсом. Там как раз находится подходящий ракетоплан. Он их встретит.

— А карантин?

— Как всегда, на Ганимеде.

Навстречу космолету полетели сигналы единого космического кода. На экране приемника корабля они должны были превратиться в разноцветные кружки и точки. Слова привета и главный вопрос — кто?

На станции еще не догадывались об истине. Слишком невероятным казалось появление одной из первых ракет, которые всеми считались безвозвратно затерявшимися в пространстве. Их ждали, но не верили в то, что они смогут вернуться. Между четырьмя первыми и семью последующими фотонными кораблями была огромная разница в мощности.

Все двенадцать диспетчеров были твердо уверены, что приближающийся корабль не «Земля» или «Солнце», а один из семи.

Они ждали ответа, внимательно следя за экраном, не зная, что там, в радиорубке космолета, посланные ими слова превратились в ничего не говорящие одинаковые черные точки.

Но находиться в неведении пришлось недолго.

Когда прошло время, нужное радиоволне, чтобы дойти до корабля и обратно, неожиданно заработал аппарат новейшей конструкции, предназначенный для приема и отправления радиограмм по самой старой из когда-либо существовавших систем радиосвязи — по азбуке Морзе.

Радий кинулся к аппарату с такой стремительностью, что едва не сбил с ног кого-то стоявшего на пути.

Все поспешили за ним.

На матовом стекле приемника уже чернели слова… на старом русском языке: «Повторите! Повторите! Повторите!».

Тире и точки радиограммы автоматически превратились в буквы. Но всем стало ясно, что неизвестный им радист космолета работал не телетайпом, а простым ключом.

— Одна из четырех… — прошептал кто-то за спиной Леды.

От волнения Радий пропустил традиционные слова привета.

— Кто говорит? Кто говорит? Кто говорит? Отвечайте! Леда бросилась к аппарату «ЧН» («Чрезвычайная новость для всей Земли»).

Полчаса! И всю Землю облетела сенсационная весть.

Люди прекратили обычные разговоры. Домашние экраны, заменявшие давно исчезнувшие газеты и журналы, очистились в мгновение ока. В напряженном ожидании застыли миллионы и миллионы людей. Прямая связь Земли и Цереры, перехваченная мощной станцией Марса, сразу прекратившей все передачи, словно застыла в ожидании.

Кто?!.

«Ленин», «Коммунист», «Земля» или «Солнце»?..

Космодиспетчерам никогда еще не приходилось испытывать такого напряжения. Ведь сама их служба, казавшаяся им созданной в баснословном прошлом, появилась через несколько веков после отлета этого корабля!

Одна из первых фотонных ракет, созданных людьми! Несовершенная, маломощная, выглядевшая рядом с современными космолетами допотопным тепловозом, именно она победоносно возвращалась из Космоса, из далеких глубин Галактики!

— Странно и страшно думать, — сказал один из диспетчеров, — что возвращается едва одна трехтысячная часть первоначальной ракеты. Все остальное они превратили в фотонное излучение.

— Тогда еще не знали других способов использования аннигиляции, — отозвался другой.

— Внимание! — сказал Радий. — Время истекает.

Матовое стекло было еще пусто. Но они смотрели на него так напряженно, что им казалось, что они видят стремительно летящую к Церере радиоволну.

И их волнение было столь велико, что все двенадцать человек без всяких внешних проявлений чувств встретили появившиеся наконец слова: «Космолет „Ленин“… Космолет „Ленин“…»

3

Последняя буква длинной радиограммы, переданной с Цереры три раза подряд, легла на узкую полоску ленты отчетливой черной черточкой.

Аппарат смолк.

Экипаж космолета трижды прочел каждое слово. Они могли бы с тем же напряженным вниманием прочесть долгожданную радиограмму и в четвертый, и в пятый раз. Сухой технический текст казался им, так долго оторванным от людей, красивым и звучным, как лирическая поэма.

Для Виктора Озерова, находившегося на пульте управления, сообщение Земли передали три раза по линии внутренней связи.

Двенадцать человек долго молчали. Каждый из них по-своему переживал волнующий момент.

Связь установлена! Космический рейс закончен!

Они ждали этого часа восемь лет.

Остались позади томительные годы полета во мраке и пустоте вселенной, в холоде пространства. Ушло в прошлое сознание затерянности в безграничной бездне и жуткие иногда мысли о том, что каждый прожитый ими день равен там, на Земле, семи половиной месяцам.

Все стало на свое место, все обрело будничную реальность.

«Церера. Космодиспетчерская станция. 18 сентября 860 года По вашему счету — 3860 г.

Командиру космолета „Ленин“ — Второву.

Сообщаем данные посадки вашего корабля…»

Так начиналась радиограмма.

3860! Они это знали, но каждый из них вздрогнул, когда бесстрастным набором тире и точек «прозвучала» эта цифра в тишине радиорубки.

Итак, свершилось! Не оставалось места ни надежде, ни сомнениям. Прожив восемь лет по часам корабля, по биению своего сердца, они, ступив на Землю, сразу постареют на восемнадцать веков!

Они знали, на что шли. То, что случилось сейчас, было известно в день старта. Почему же мучительно сжалось сердце и невольный страх холодом прошел по спине? Одно дело теория — совсем другое практика! Легко рассуждать — трудно испытать на себе!

Дата, сообщенная деловым языком диспетчерского приказа, перечеркнула прошлую жизнь, отбросила ее в глубь столетий, встала на жизненном пути каждого члена экипажа космолета «Ленин» зловещим пограничным столбцом, от которого можно было идти только вперед, — возврата не было!

Впереди — новая, неведомая жизнь!

3860!

— Я родилась в две тысячи десятом году, — чуть слышно сказала Мария Александровна Мельникова.

Михаил Кривоносов остался верен себе даже в этот момент.

— Ну и стара же ты, мать моя! — сказал он.

И, как ни странно, эта не совсем удачная шутка рассеяла гнетущее впечатление от давно ожидаемой, но все же неожиданной даты радиограммы. Люди словно ожили.

— Ну вот мы и дома, — сказал Крижевский.

— Дома? — донесся с пульта голос Виктора. Тоска и боль зазвучали в этом слове. — Никогда и нигде мы не будем больше дома. Запомните это.

Командир корабля повернулся к экрану, но тот вдруг погас. Виктор не желал ничего слушать. Второв молча пожал плечами.

— Конечно, дома, — с оттенком недоумения сказал Крижевский. — Полет окончен.

Инженер Джордж Вильсон улыбнулся и сказал по-английски (за восемь лет он так и не выучился русскому языку):

— Остался «пустяк». Пролететь всю Солнечную систему…

Но Крижевский все же был прав. Они могли считать себя уже дома. Между кораблем и Землей протянулась надежная нить радиосвязи. Они не были больше вдали от людей, они обменялись с ними мыслями.

Двенадцать человек вернулись в человеческую семью.

Пусть сообщение передано еще не с самой Земли, а только с Цереры — это не имело значения. Они воспринимали его как голос Земли.

И разве могло быть иначе?

Уже восемь… нет, тысячу восемьсот лет тому назад люди освоились с Солнечной системой и всюду в ее пределах чувствовали себя почти что «дома». Когда «Ленин» стартовал в свой далекий путь, понятие «родина» постепенно переставало отождествляться с планетой Земля, а принимало более широкий смысл — Солнечная система. За восемнадцать столетий это почти что космическое представление о родине должно было еще более окрепнуть.

— Мы — дети Солнца! — любил повторять Игорь Захарович Второв.

Его товарищи слышали эту фразу постоянно все восемь лет. Но только теперь, когда они лицом к лицу столкнулись именно с этим понятием, они начали догадываться, что командир корабля и начальник экспедиции намеренно, с определенной целью, внушал им эту истину. Второв хорошо понимал, понимал с самого первого дня полета, как тяжела будет неизбежная перемена в облике Земли, как трудно будет осознать, что прежней Земли они никогда больше не увидят, и старался приучить всех к мысли, что какие бы перемены ни произошли, они вернутся на родину — к Солнцу.

В отношении девяти членов экипажа он достиг цели. Девять человек воспринимали возвращение в Солнечную систему как возвращение на родину. Десятым был сам Второв.

Но двое не могли пересилить себя.

Виктор Алексеевич Озеров и Мария Александровна Мельникова мучительно тосковали о прошлом. Предстоявшее свидание с новой Землей не радовало их.

Особенно резко это проявлялось у Виктора.

Чем ближе подлетал космолет к Солнцу, тем мрачнее становился старший штурман, тем чаще раздражали его разговоры о Земле.

Накануне установления радиосвязи он не выдержал и высказал все, что накопилось на сердце.

— Не понимаю, что радует вас, — сказал он с горечью. — Мы видели планеты Веги и 61 Лебедя. Только одна из них оказалась населенной разумными существами. Остальные были необитаемы, безжизненны, мертвы. Мы с радостью покидали их, даже Грезу. Вы хотели бы вернуться обратно? Нет? Почему же вы стремитесь к Земле? Она так же чужда нам, как и Греза. Вам кажется, что люди Земли такие же братья для вас, какими они были прежде. Но это совсем не так. Они не будут понимать вас, и между вами и ими не будет ничего общего. Было бы лучше, если бы вместо Земли впереди снова была Греза. Ее обитатели чужды нам, но мы и не ждем от них ничего общего с нами. Я хотел бы вернуться к ним… — вырвалось у Виктора. — По крайней мере, я не испытывал бы столь острого чувства отчужденности, которое уже появилось, а на Земле только усилится. Поймите, нас ждет не Земля, а чужая незнакомая планета!

Никто ни слова не возразил Виктору. Говорить с ним на эту тему было бесполезно.

Немного спустя Игорь Захарович сказал Мельниковой:

— И вас, и Озерова не следовало зачислять в наш экипаж. Здесь была допущена ошибка, психологический просчет. Но вы виноваты сами. Зачем вы настаивали, зачем согласились? Вы хорошо знали…

— В отношении меня дело обстоит не столь уж страшно, — ответила командиру Мария Александровна. — Я примирилась с тем, что нас ожидает. Меня не радует возвращение на Землю, это верно, но я не делаю из этого трагедии.

— Меня беспокоит Виктор, — озабоченно сказал Второв.

— Обойдется. Это одна из форм космической травмы. У нас все в той или иной степени отдали дань этой болезни. Кроме вас, — добавила она с уважением в голосе. — Вы один оказались невосприимчивым к влиянию Космоса. Все пройдет, когда мы ступим на Землю. Я глубоко уверена, что перемены не столь уж значительны. Виктор освоится и перестанет стремиться в новый полет.

— Он стремится обратно?

— Да, он говорил об этом. Он считает, что на Земле ему нечего будет делать. Он хочет сразу же проситься в новую экспедицию. Куда угодно, хоть в соседнюю Галактику или еще дальше.

— Вот как! — задумчиво протянул Второв.

— У Виктора, — продолжала Мельникова, — возникают странные идеи. Вы знаете, о чем он чаще всего думает? О встрече с нашими современниками. Он несколько раз говорил мне, что только надежда на эту встречу даст ему силы.

— Откуда же могут взяться на Земле наши современники?

— Экипаж «Коммуниста», например, или другого какого-нибудь космолета, покинувшего Землю после нас. Ведь мы первые, и не последние.

— Разве он забыл… — начал Игорь Захарович, но вдруг замолчал, пытливо всматриваясь в лицо своей собеседницы. Потом спросил нерешительно: — А вы сами… тоже надеетесь на такую встречу?

— Это было бы очень приятно, разумеется, но я не жду ничего подобного.

— Почему?

— Потому что следующий космолет может вернуться очень и очень нескоро.

— Вы правы, — сказал Второв. — С экипажем «Коммуниста» мы никак не можем встретиться. Неужели Виктор забыл, что он получил совсем другое задание? Они должны были уйти не в восьмилетний полет, как мы, а в одиннадцатилетний. Сами судите, каковы наши шансы увидеться с ними. Никого из нас не будет в живых, когда космолет вернется. Ведь остальную жизнь мы все проведем на Земле, в обычных условиях времени.

— Очевидно, он этого не учел. Бедный Виктор! — прошептала Мария Александровна.

Восемь лет пребывания в замкнутом мирке космолета, вне остального человечества, связали всех членов экипажа большой и крепкой дружбой. Двенадцать человек, таких разных по характеру, объединились перед лицом Космоса в единую семью. Их навеки скрепили более чем родственные узы. То, что пришлось пережить вместе, никогда не могло изгладиться из памяти. И радость одного была радостью всех, горе — общим горем.

Все искренне любили Виктора, жалели его, сочувствовали ему, но были бессильны помочь. Только время и люди — да, люди, там, на Земле — могли рассеять гнетущую тоску, которая все сильнее овладевала штурманом.

Никто на «Ленине» не сомневался, что за восемнадцать веков человечество прошло длинный и славный путь. Люди, конечно, изменились, стали другими — не только нравственно, а, возможно, и физически, — но они должны были стать гораздо лучше, благороднее, отзывчивее, чем были прежде. Так неужели они не найдут способов развеять мысли о минувшем у человека, попавшего в их среду из далекого прошлого? Конечно, могут найти и найдут!

На это надеялись все.

— Мария Александровна, — снова спросил Второв, — можно задать вам один нескромный вопрос? Вы очень близки с Ксенией Николаевной. Как она относится к Виктору?

— Я думаю, как все.

— Не больше?

Мельникова задумалась.

— Я понимаю вас, Игорь Захарович, — сказала она. — Это, конечно, могло бы оказать благотворное влияние. Но не знаю, Ксения очень скрытна. Одно время мне казалось, что она и Виктор любят друг друга. Но в этот последний год между ними словно пробежала черная кошка.

— Это могло быть результатом его теперешнего настроения.

— Вряд ли. Но все же это шанс на излечение, вы правы. Попробую поговорить с ней, вызвать на откровенность. Но когда, ведь сейчас не до разговоров… Все думают о Земле.

— Вот именно, о Земле. Жизнь, обычная, земная, вступает в свои права. Хороший предлог.

— Я попробую.

— Не обязательно на борту. Нас ждет неизбежный карантин. Вот тогда. Но только перед прилетом на Землю.

— Хорошо, Игорь Захарович.

Ей были понятны и близки заботы командира. Во что бы то ни стало вернуть к жизни заболевшего товарища! Любовь? Это сильное средство. Все знали, что Виктор все восемь лет оказывал Ксении Николаевне — второму штурману — исключительное внимание. Оно было очень похоже на любовь. Но любила ли она его? Это никому не было известно.

Был случай. На Грезе в тяжелой аварии с самодвижущимся экипажем (немного похожим на земной автомобиль) Виктор сильно пострадал. Несколько дней его жизнь висела на волоске. Ксения самоотверженно ухаживала за ним. Она заметно похудела за те дни, как-то осунулась; оправилась только тогда, когда Мельникова сказала, что Виктор вне опасности. Казалось, что его несчастье она переживает сильнее, чем все остальные. Но была ли причиной этого любовь или свойственная Ксении мягкость характера и доброе сердце? Потом, когда он совсем оправился, их отношения стали такими же, какими были раньше. Даже как будто немного более холодными со стороны Ксении. На память о катастрофе Виктор получил глубокий шрам на лице. Но в том, что не это послужило причиной холодности девушки, Мельникова не сомневалась. Ее связывали с Ксенией Станиславской не только товарищеские, но и прямые родственные связи: они были двоюродными сестрами и дружили с детства.

Второв знал, кому поручить деликатный разговор.

Прошли сутки, и неожиданно ранняя связь с Церерой направила мысли Мельниковой в другую сторону. Сейчас не время было говорить с Ксенией, которая чуть ли не больше всех на корабле радовалась концу рейда.

И Виктор стал менее мрачен. Все заметили, с каким волнением он читал полученную радиограмму, читал три раза, как все. Это было хорошим признаком.

Космолет летел уже так медленно, что до орбиты Юпитера, на спутнике которого — Европе, был назначен финиш, оставалось не меньше недели пути.

Эти дни прошли незаметно. Экипажу даже казалось, что время ускорило свой бег. Люди привыкли к монотонности месяцев и лет полета через бездну пространства, от одной звезды к другой. И они умели наполнять медленно текущее время интересной работой. Теперь, когда рейс подходил к концу, работу не надо было искать, она сама шла в руки. Двенадцать человек напряженно работали, до минимума сократив часы отдыха.

Командир и оба штурмана готовились к посадке, с помощью вычислительных машин рассчитывая наиболее выгодную и удобную траекторию, — ведь с замедлением пришла возможность маневра. Чтобы миновать внешний пояс астероидов, они решили подойти к орбите Европы снизу, под плоскостью эклиптики.

Все эти расчеты пришлось производить заново. Все, что было заготовлено ранее, стало бесполезным. Они думали, что финиш космолета произойдет там же, где был дан старт, — на Плутоне, но неведомая им космодиспетчерская станция указала Европу, о которой они никогда не думали.

— Вероятно, Плутон не так пустынен, как раньше, — высказала предположение Станиславская. — И они опасаются, что при посадке мы нанесем вред фотонным излучением.

Оба радиоинженера — Кривоносов и Вильсон, сменяя друг друга, непрерывно дежурили в радиорубке, ожидая, не придет ли еще какое-нибудь сообщение с Цереры. Но станция астероида только два раза запросила данные о траектории полета и… больше ничего. Ни одного слова о Земле. А сами радисты космолета ни о чем не спрашивали. За тысячу восемьсот лет должны были произойти такие перемены, о которых не расскажешь в радиограмме. Астрономы трудились больше всех. Наблюдать планеты Солнечной системы извне — разве могли они пропустить такой редкий случай! А само Солнце! Его можно рассматривать непосредственно в телескоп.

Они понимали, что люди наверняка уже много раз производили такие наблюдения и что ничего нового для ученых Земли они не откроют, но… сами-то они видели это второй только раз!

Вместе с астрономами на обсерватории корабля дни и ночи проводили два биолога и Всеволод Крижевский, пока, по просьбе старшего инженера, сурового и требовательного Константина Дмитриевича Котова, рачительного хозяина космолета, Второв не приказал им помочь привести корабль в полный порядок.

Впрочем, один из биологов, Федор Яковлевич Федоров, второй врач, недолго занимался «уборкой». Его потребовала Мельникова.

Экипажу «Ленина» предстояло пройти длительный карантин. Решающее слово будет принадлежать врачам космолета. Они должны сказать свое мнение о режиме и продолжительности карантина земным врачам. Нужно было еще и еще раз тщательно обследовать всех членов экспедиции, произвести многочисленные кропотливые анализы.

Работы хватало всем.

И дни, которые должны были казаться всем нестерпимо длинными, промелькнули совсем незаметно.

И вот настал момент, когда кресла перед пультом управления заняли сразу двое — Второв и Озеров. Это случалось только перед посадкой или взлетом.

До финиша остались считанные часы.

Теперь связь с Церерой держалась непрерывно. Космодиспетчерская следила за каждым движением космолета.

Очередная радиограмма гласила:

«Для переброски вашего экипажа на Ганимед вылетел ракетоплан „ЦМП-258“. Старший пилот — Стронций. Ракетоплан находится вблизи орбиты Европы и ждет приземления „Ленина“, чтобы сесть после него. „ЦМП“ опустится по вашему сигналу. Свяжитесь со Стронцием на волне 0,876. Диспетчер Леда».

Леда! Стронций!..

Космолетчики поняли, что на Земле появились новые имена. Очевидно, вышли из обихода фамилии. Обращения друг к другу упростились. Но им казалось, что при таком положении неизбежно должна возникать путаница.

— Теперь мы все можем забыть свои фамилии, — сказал Кривоносов. — Я превращусь в Мишу, а вы в Джорджа.

Вильсон кивнул головой.

— Леда! — Он повторил, растягивая слово: — Ле-е-е-да! Мне кажется знакомым это имя.

— Может быть, вы с ней когда-нибудь встречались, — пошутил Кривоносов. — Но верно, мне тоже кажется… Как будто название картины.

— «Леда и Лебедь», — вспомнил Вильсон.

— Правильно. Именно это. Забавное совпадение!

— В чем?

— В том, что вернувшись от Лебедя, мы встретили Леду.

Наконец раздалась команда Второва:

— Прекратить связь! По местам посадочного расписания!

На экранах во всех помещениях космолета исполинской громадой вырастала Европа.

Четыре самых крупных спутника гиганта Солнечной системы Юпитера — Ио, Ганимед, Европа и Каллисто — были открыты еще Галилеем в тысяча шестьсот десятом году христианской эры.

Европа, второй спутник, отстоит от своей планеты на среднем расстоянии в шестьсот семьдесят одну тысячу километров. Ее диаметр немного меньше, чем у спутника Земли — Луны, и равен трем тысячам двумстам двадцати километрам[4].

Если Земля на небе Луны представляет собой внушительное зрелище, то можно себе представить, как выглядит Юпитер с Европы. Чудовищно огромный диск планеты закрывает собой чуть ли не половину небосвода. Когда нижний край Юпитера касается горизонта, верхний находится возле зенита. Еще эффектнее, когда Юпитер висит сверху, над головой.

Экипажу «Ленина» не пришлось полюбоваться этим редким зрелищем. По распоряжению диспетчеров Цереры космолет опустился на стороне, противоположной Юпитеру.

Подобно Луне, Европа обращается вокруг своей планеты за время, равное обороту вокруг оси, и всегда обращена к ней одной стороной.

Атмосферы на Европе нет. И люди тридцать девятого века не считали нужным создавать ее, как они сделали это не только на Луне, но и на маленькой Церере.

Глазам космонавтов предстал мрачный, скупо освещенный далеким Солнцем, неприветливый и холодный мир.

Космопорт Европы был построен и оборудован свыше пятисот лет тому назад, и на нем, как и на Плутоне, можно было, ничего не опасаясь, принять фотонный корабль.

Гигантское поле, имевшее в длину до ста километров, было не искусственным, а природным. С одной стороны к нему примыкал невысокий горный хребет, и там, хорошо защищенные от фотонного излучения, стояли здания технической службы порта.

Впрочем, они мало походили на здания. Низкие, словно прижатые к земле, без окон, они больше напоминали огромные, тщательно отшлифованные каменные глыбы.

Люди здесь никогда не жили. Вся служба космопорта находилась в ведении кибернетических машин, непосредственно связанных с космодиспетчерской станцией.

Повинуясь сигналам порта и пользуясь совершенной системой пеленгации, Второв посадил космолет точно на указанном ему месте, на самой середине поля.

Когда рассеялся туман испарившихся слоев почвы, рядом с «Лениным» опустился аппарат, казавшийся пигмеем возле гигантского тела космолета.

Он опустился на землю без малейшего признака пламени дюз. На борту носовой части чернели буквы и цифры: «ЦМП-258».

— Буквы похожи на наши, а цифры такие же.

— Видимо, — отозвался Виктор Озеров, — на Земле овладели антигравитацией. Иначе я не могу себе представить, как он мог опуститься на Европу, лишенную воздуха, так плавно и так легко.

— Да, совсем новая техника.

Они покинули пульт, за которым провели бессменно восемнадцать часов, и перешли в радиорубку.

Кривоносов только что принял приветственную радиограмму Стронция.

— Он спрашивает, когда мы покинем корабль и перейдем к нему.

— Разве он не боится соприкосновения с нами? — недоуменно спросил Второв.

— По-видимому, нет.

— Он говорит по-русски?

— Нет, по-английски.

— Почему он пользуется телеграфом, а не радиотелефоном?

— Не знаю. Но на мой ответный привет по телефону он не ответил. Пришлось повторить по телеграфу.

— Они плохо владеют языком, — сказал Вильсон.

— Передавайте!

Второв продиктовал длинную радиограмму. Стронций ответил, и начался долгий разговор по радио.

Оказалось, что Стронций — один из диспетчеров с Цереры. Ракетоплан захватил его по пути от Марса к Европе. Кроме него, на борту «ЦМП» были еще двое: второй пилот Кассий и врач-космолог по имени… Петр.

Это имя прозвучало неожиданно. Космонавты никак не ожидали услышать столь простое и знакомое имя.

— Стронций, Кассий и Петя, — сказал Кривоносов. — Удивительное сочетание!

— Этот «Петя», видимо, крупный врач, — заметил Озеров. Не вздумай назвать его так при встрече.

— А кто их знает, как у них принято!..

Стронций сообщил, что экипаж «ЦМП» проведет весь срок карантина вместе с экипажем «Ленина». Это отчасти объяснило его непонятное «бесстрашие». Риск заражения неизвестным микробом существовал, и им нельзя было пренебречь. Хотя ни один из космонавтов не заболел неизвестной болезнью, нельзя было поручиться, что эта болезнь не проявится впоследствии. Ведь экипаж «Ленина» высаживался на многие планеты, а на Грезе находился длительное время. Диспетчеры Цереры уже знали об этом.

К тому же, на Грезе члены экипажа не пользовались биологической защитой.

Выяснилось, что покинуть Европу и перелететь на Ганимед нужно не задерживаясь. Космолет должен был остаться здесь. За грузом, состоявшим из бесчисленных образцов пород всех посещенных планет, замороженной флорой, а главное, трофеями с Грезы прилетит специальный грузовой корабль. Он уже готов к старту на одном из земных ракетодромов.

— Вы не боитесь заражения экипажа этого корабля? Или ему также придется пройти карантин? — спросил Второв.

Стронций ответил, что весь космолет, как снаружи, так и внутри, будет подвергнут «дезинфекции».

— Это сделают без людей автоматические установки порта. Вы должны оставить все люки корабля открытыми.

— А эти установки не могут повредить экспонаты?

— Это исключено. Они же не слепые и понимают, что делают.

Такой отзыв странно слышать даже людям двадцать первого века, до отлета хорошо знакомым с успехами кибернетики. Очевидно, «роботы» настоящего времени умели соображать, как люди.

— А может, и лучше, — сказал Кривоносов.

Петр попросил позвать к аппарату старшего врача экспедиции. Разговор Мельниковой с Петром принес новые неожиданности. Одна из них доставила всем большую радость.

Мельникова и Федоров считали, что карантин будет продолжаться не менее нескольких месяцев, а может затянуться и на целый год. И, зная об этом, члены экипажа «Ленина» приготовились к тому, что еще долго-долго они не попадут на Землю. И вдруг оказалось совсем не так.

Петр сообщил, что карантин на Ганимеде продлится пять земных суток.

Мария Александровна так удивилась, что попросила повторить. Бесстрастный стук аппарата подтвердил сказанное.

— Быть может, четыре, — добавил Петр. Было похоже, что он «утешает» свою собеседницу. Пять суток казались ему длинным сроком. А у двенадцати человек буквально захватило дух от радости. Пять дней! «Каких же высот достигла медицина!» — подумала Мельникова.

— Вы считаете такой срок достаточным? — осторожно спросила она, все еще не веря вполне. Ответ не оставил никаких сомнений.

— Вас двенадцать человек, — отстукивал аппарат, — да еще мы трое. Всего пятнадцать. По четыре часа на человека. Если вас не утомит такая нагрузка. На Ганимеде одна камера. Вторая, по несчастной случайности, вышла из строя. Думаю, что сумеем уложиться в четыре дня.

— Если так, то зачем пять дней или даже четыре, — сказала Ксения Николаевна. — Скажите ему, что мы согласны на любую нагрузку, лишь бы скорее.

— Очевидно, они не допускают нарушений режима дня, — ответила ей Мельникова. — Он имеет в виду сон.

— Можно спать по очереди.

— Нам, но не врачам на Ганимеде. Что ты хочешь, Ксения? Мы были готовы к месяцам ожидания.

Почти час между Петром и Марией Александровной продолжался профессиональный разговор. Мельникова хорошо понимала, что в сравнении с врачами тридцать девятого века она почти ничего не знает, но ее собеседник ни разу не дал ей почувствовать этого. Он тактично избегал всего, что могло быть непонятным врачу экспедиции. Со стороны казалось, что оба собеседника равны по знаниям и опыту. Но Мельникова ясно видела тактику Петра, и почему-то ей не было ни досадно, ни обидно.

В заключение пришла короткая радиограмма от Стронция: «Ждем вас с величайшим нетерпением».

— Приготовиться к переходу на ракетоплан! — приказал Второв.

— Что брать с собой? — спросил кто-то.

— Абсолютно ничего. Все будет доставлено на Землю грузовым кораблем. Поторопитесь, товарищи!

Вот теперь двенадцать человек окончательно осознали, что межзвездный рейс закончен. Все было сказано, все решено. Осталось только выйти из корабля — в первый раз всем вместе.

Несколько дней — и Земля!

Было грустно покидать корабль. Восемь незабываемых лет провели на нем звездолетчики. Они знали, что корабль навеки останется здесь, на Европе. Об этом сказал им Стронций:

— Космолет будет переведен ближе к горам и останется там как памятник первым фотонным ракетам.

Второв в последний раз подошел к пульту управления. Долгим внимательным взглядом окинул он бесчисленные приборы, словно желая запомнить их навсегда. Прямо перед собой он увидел небольшую фотографию, которую сам же укрепил здесь восемь лет тому назад. Двое людей смотрели на него с карточки. Один еще молодой, со смуглым лицом и светлыми глазами, другой старше, с небольшим шрамом на лбу.

Второв протянул руку, но сразу опустил ее. Он сам приказал ничего не брать. Не ему же нарушать этот приказ. Пусть фотография остается здесь.

Медленно, точно желая протянуть время, он один за другим открыл все люки на корабле, кроме выходного, и выключил механизм их запирания. Роботам, которые будут производить дезинфекцию, ничто не помешает. Выходной люк откроется в последний момент, когда все люди наденут скафандры, — ведь за бортом космолета почти абсолютный вакуум.

Мгновение Второв колебался. Ему стало немного страшно того, что он собирался сделать. Стронций сказал об автоматах: «Они не слепые и понимают, что делают». Пусть так! Но можно ли до конца доверять их сообразительности?

«Нет, этого они не смогут понять, — подумал Второв. — А не все ли равно, корабль больше никогда не взлетит…»

Переведя выходной люк на автономное управление, он разбил тонкое стекло, закрывавшее красную кнопку в центре пульта, и резким движением нажал на нее.

Пение приборов смолкло. В рубке наступила жуткая тишина. Стрелки замерли. Одна из них медленно опускалась к нулю. Вот она вздрогнула в последний раз и остановилась.

— Ну вот и все! — Второв еще раз взглянул на фотографию. Двое людей, казалось, одобрительно улыбались. — Прощайте!

Он вышел, не оборачиваясь.

Гигантский корабль был мертв. Пройдет еще несколько суток — и погаснет свет. Настанет мрак и вечная неподвижность. Никогда больше не вспыхнет ослепительный поток фотонного излучения. Никогда космолет не отделится от Европы.

Космический рейс действительно закончился.

Лифт не работал. Второв спустился вниз по аварийной лестнице, отвесно идущей внутри узкой трубы. Одиннадцать товарищей ждали его, уже одетые в скафандры, готовые к выходу. Он быстро оделся сам.

— Стронций подвел ракетоплан к самому борту «Ленина», — сказал Кривоносов. — Нам придется только спуститься — и сразу попадем в их выходную камеру.

— Хорошо, — Второв кивнул головой.

— Я очень волнуюсь… — сказала Ксения Николаевна. — Какие они?

Все поняли, что она говорит о людях, ждущих в ракетоплане, — людях нового времени, отдаленных потомках людей двадцать первого века.

— Я уверен, — сказал Крижевский, — они люди как люди.

Волновались все. Даже Второв. Слишком необычно было предстоявшее свидание. Виктор Озеров был бледен и мрачен. Он не сказал ни слова.

— Ну что ж, пошли! — Второв нажал кнопку. Наружная дверь корабля отошла в сторону. Открылся взору привычный мир звезд. Внизу, под светом маленького Солнца, блестел корпус «ЦМП-258».

— Лестницу!

Длинная лента металлических ступенек поползла вниз.

— Уничтожьте кнопку двери, — приказал Второв и первым начал пятидесятиметровый спуск.

Котов быстро отвинтил прикрывающую пластинку и тремя ударами оборвал все провода. Теперь дверь уже не могла закрыться. Через несколько минут из корабля выйдет весь воздух и рассеется в пространстве.

Один за другим космонавты покинули свой корабль.

Выходной люк ракетоплана был открыт. Когда все двенадцать человек собрались в камере, он закрылся.

Помещение было довольно велико и ярко освещено. Чем? Они не видели источников света.

Чей-то голос произнес по-русски, но с заметным акцентом:

— Снимите скафандры и сложите их в зеленый ящик.

Зеленый ящик стоял у стены. Он был металлическим.

Все, кроме Озерова, разделись удивительно быстро — быстрее, чем проделывали эту процедуру когда-либо раньше. Виктор, словно нарочно, снимал скафандр крайне медленно.

Но наконец и он сложил свои пустолазные доспехи в зеленый ящик.

— Закройте глаза! — произнес тот же голос.

Они почувствовали короткое дуновение очень горячего воздуха, быть может газа, а когда открыли глаза, внутренняя дверь ракетоплана оказалась уже открытой.

За ней стояли и смотрели на них трое людей. Очень высокие, массивные, они были в легких костюмах. На лицах, казавшихся совсем молодыми, белозубо сверкали приветливые улыбки.

С минуту обе группы внимательно рассматривали друг друга.

Космонавты облегченно вздохнули. Эти люди были такими же, как они сами, но только крупнее. И они показались им очень красивыми.

Неужели все люди на Земле стали такими?…

— Это прекрасно! — прошептала Станиславская. Один из встречающих выступил вперед.

— По поручению человечества Земли, — сказал он по-английски (космонавты догадались, что это Стронций), — поздравляю вас с успешным возвращением. Земля ждет вас.

Больше он ничего не сказал. Длинные речи, видимо, были не приняты в тридцать девятом веке.

— Спасибо! — ответил Второв.

Экипаж ракетоплана счел, очевидно, официальную часть встречи законченной. Все трое подошли к космонавтам и по очереди обняли и поцеловали одинаково всех — мужчин и женщин. Это было сделано так просто и искренне, что даже Озеров почувствовал себя среди своих.

— Меня зовут Стронций, — сказал тот, кто говорил первым, — его — Кассий, а это Петр. Ваши имена нам известны, покажите, кому принадлежит каждое имя.

Второв назвал всех своих товарищей. Он сделал это довольно быстро, но члены экипажа «ЦМП» сразу все запомнили и в дальнейшем ни разу не перепутали ни одного имени.

Второв называл как имя, так и фамилию каждого. Но люди нового времени как будто сразу забыли фамилии. Они стали называть всех просто по именам.

Хозяева пригласили своих гостей пройти внутрь ракеты.

«ЦМП» не имел никаких кают. Одно большое помещение служило как для управления, так и для пребывания экипажа.

— Ракетоплан летает только на короткие расстояния, — пояснил Стронций.

«Ничего себе короткие, — подумал Второв. — От Марса до Европы!»

Стронций протянул Второву лист бумаги.

— Эта радиограмма, — сказал он, — получена нами в пути. Она адресована вам.

Второв прочел вслух:

«Мои дорогие современники! Нет слов выразить мою радость. Жду вас с величайшим нетерпением. Обнимаю и целую каждого. Дмитрий Волгин».

Космонавты переглянулись, Озеров вздрогнул и весь подался вперед.

— Кто это? — спросил Второв.

— Дмитрий Волгин, — ответил Стронций, — человек, пришедший к нам, так же как и вы, из далекого прошлого. Из двадцатого века.

— Двадцатого?!.

Они хорошо знали, что в двадцатом веке еще не было межзвездных кораблей.

— Каким образом… — начал Второв, но Стронций перебил его.

— Дмитрий Волгин не космонавт, — сказал он.

4

Не было на Земле человека, который не ждал бы прилета экипажа «Ленина». Вся Земля готовилась встретить первых победителей Большого Космоса. Их имена, вошедшие в учебники истории, были хорошо известны всем. Эти люди были легендарны.

Но с самым большим нетерпением, несомненно, ждал их Волгин. С момента, когда Люций сообщил о возвращении людей, покинувших Землю в двадцать первом веке, — «в начале второго века коммунистической эры», как сказал он, — Волгин потерял покой. Он считал не дни, а часы. Космонавты должны были ступить на Землю двадцать третьего сентября рано утром на центральном космодроме, расположенном в бывшей пустыне Сахаре. Волгин устремился туда двадцать первого.

Его буквально сжигало нетерпение. Увидеть, обнять, почувствовать близость людей, родившихся в одну эпоху с ним, говорящих с ним на одном языке, — ни о чем другом он не мог думать.

Разница в «возрасте» не смущала Волгина. Он был прапредком вернувшимся космонавтам, но воспринимал их как современников.

Иначе и не могло быть. В сравнении с людьми тридцать девятого века они были почти одногодками.

Имена, отчества, фамилии, профессии и краткие биографии каждого из двенадцати космонавтов Волгин уже знал наизусть. Самый молодой из них, Всеволод Крижевский, родился через девяносто восемь лет после рождения Волгина. В книге, которую достал ему Люций, были портреты Второва, Котова, Озерова и Станиславской. Волгин часами всматривался в их черты. Это были люди, во всем подобные ему самому. Они так же отличались от теперешних людей, как отличался Волгин.

Остальные члены экипажа «Ленина» были сняты группой. Эта фотография выцвела от времени, рассмотреть лица было трудно. Но те четыре снимка сохранились хорошо. Волгин попросил переснять эти портреты — книгу надо было возвратить в архив. Его просьбу выполнили немедля. И четыре карточки бережно хранились им.

Он уже любил этих людей, пришедших к нему, чтобы разделить его одиночество. Теперь он больше не один. У него есть товарищи, которые поймут его всегда и во всем.

Волгин был счастлив.

Известие о возвращении на Землю космолета «Ленин» пришло в тот самый день, в который он намеревался покинуть Ленинград и продолжить путешествие по Земле. Теперь об этом не могло быть и речи. Космонавты, находящиеся сейчас на Ганимеде, безусловно, захотят познакомиться с переменами, происшедшими на Земле за время их полета, они сделают это вместе с Волгиным.

Люций советовал отправиться на космодром двадцать третьего утром. Арелет доставил бы их туда за полтора часа. Но Волгин настоял на вылете двадцать первого, мотивируя свое желание тем, что хочет увидеть новую Сахару, осмотреть ее спокойно, не торопясь.

Впрочем, слово «Сахара» произносил только он один. Это название давно было забыто.

В действительности Волгина почти не интересовала бывшая великая пустыня. Ни о чем, кроме предстоявшей встречи с современниками, он не мог думать. Его влекло на космодром мучительное нетерпение.

Люций отправлялся в Африку вместе с ними. Хотя он был занят очень серьезной работой, но Совет науки и Совет техники должны были в полном составе встретить вернувшихся космонавтов. Это давно уже стало традицией. На космодроме соберутся все выдающиеся ученые Земли. Только двое из них — Мунций и еще один археолог — отсутствовали.

С Волгиным летели также Сергей, Мэри и Владилен.

Утром в день отлета Сергей прилетел к дому на пятнадцатиместном арелете.

— Почему такой большой? — удивился Волгин.

— Потому что космонавты, безусловно, не захотят расстаться с тобой, — осветил Люций. — Мне сообщили, что они очень взволнованы и обрадованы предстоящим свиданием. Не меньше, чем ты сам. Из них больше половины уроженцы Ленинграда. Ты их встретишь и сам доставишь сюда.

— Этот дом слишком мал.

— Для вас приготовят другой.

Волгина не удивили эти слова. Он уже привык, что переменить дом было совсем просто. Свой вопрос он задал машинально.

В каждом населенном пункте было больше зданий, чем необходимо. Изобилие являлось характерной чертой эпохи.

Хотя мысли Волгина были всецело заняты людьми, которых ему предстояло вскоре увидеть, он все же не мог не заинтересоваться тем, что открылось его глазам на месте, где когда-то находилась Сахара.

Когда арелет на небольшой высоте медленно полетел от берега Средиземного моря в глубь материка, Волгин, не отрываясь, с возрастающим удивлением осматривал местность.

Он знал, что перед ним Сахара, но трудно было поверить этому.

Пустыня бесследно исчезла. Густой тропический лес заменил собой бесплодные пески. Темно-зеленый ковер расстилался внизу без конца и края.

Еще в двадцатом веке люди орошали пустыни, перерезая их каналами. Здесь не было каналов. Арелет пролетал над реками, настоящими широкими реками. Откуда взялись они здесь?…

Большие города с современными зданиями, обилие арелетов, высокие мачты всепланетной энергетической системы — все было таким же, как и в центре Европы. Сахара превратилась в густо населенную цветущую страну.

В полной мере смог оценить Волгин могущество человека, сумевшего так разительно изменить величайшую пустыню на Земле.

— Это производит сильное впечатление, — сказал он. — Больше всего меня поражают реки. Откуда берут они свое начало?

— Из внутренних морей, — ответила Мэри, сидевшая рядом с ним. — В Африке много искусственных водоемов. Уровень воды в них поддерживается тем, что сюда направляют ненужные дождевые осадки. Излишки стекают в Средиземное море, Атлантический и Индийский океаны.

— Этих излишков, видимо, очень много, — заметил Волгин. — Реки широки и полноводны.

— В атмосфере всегда много влаги. Особенно в экваториальной полосе.

— Ты был здесь когда-нибудь раньше? — спросил Владилен.

— Нет, но я много раз видел пустыню на фотографиях и на экранах кино. Поразительная перемена!

— Мне всегда было жаль, — вздохнул Владилен, — что не осталось ни кусочка пустыни. Ведь здесь находилась родина моих предков.

— А существуют еще арабские народы?

— Конечно. Но они мало отличаются теперь от всех других. Я говорю, конечно, о белой расе. А если говорить об условиях жизни, то они одинаковы на всей Земле. Я много читал о жизни моих предков, — продолжал Владилен, как показалось Волгину, с грустью, — кочевников пустыни, с их верблюдами и горячими конями. Романтика этой жизни исчезла навсегда.

— Хотел бы я видеть тебя на коне, в белом бурнусе, — засмеялся Волгин.

Владилен не ответил.

«Как силен, однако, голос крови», — подумал Волгин.

— Ты подчеркнул, что говоришь о белой расе, — сказал он, — Значит ли это, что черная и желтая сохранились?

— А разве могло произойти иначе за такое сравнительно короткое время, — ответил за Владилена Люций. — Людей смешанной крови становится все больше и больше, но полное исчезновение рас — дело будущего. Настанет время, когда все население Земли будет единым по типу, но, по-моему, очень не скоро. Я посоветовал бы тебе ознакомиться с коренным населением Африки, Юго-Восточной Азии. Всюду ты увидишь одинаковую цивилизацию, но легко заметишь отличную от Европы и Америки древнюю культуру. У нас сейчас один народ, но бывшие национальные различия очень заметны. Культуры разобщенных ранее народов постепенно сливаются, однако этот процесс еще далек от завершения.

— Мой вопрос, вероятно, покажется наивным, — сказал Волгин. — Мне хочется знать, среди членов Советов науки и техники есть представители, скажем, черной расы?

— Теперешний председатель Совета техники — негр, — ответил Люций.

— Эти председатели избираются на определенное время?

— В Совете техники — да. Это необходимо для стройности хода всех инженерных работ на планете. Но у нас, в Совете науки, председатель избирается на каждом заседании.

— Плохо я еще знаю вашу жизнь, — заметил Волгин. Люций улыбнулся.

На небольшой скорости они летели над Сахарой около трех часов. Наконец, на горизонте показался город Космоград — цель их пути.

Волгин видел уже много современных городов и привык к их внешнему виду. Дома не тянулись вверх, они были, как правило, невысоки и располагались на больших площадях. Тем удивительней был вид Космограда.

Огромное кольцо небоскребов окружало ровное гладкое поле, сплошь покрытое чем-то вроде асфальта. Это поле и было космодромом, где приземлялись звездолеты дальних рейсов. Каждый дом был высотой метров четыреста или пятьсот. Казалось, что будь на небе облака, крыши этих домов должны были скрываться в них.

Странная и необычная архитектура. Нельзя было определить сколько этажей имеет то или иное здание. Окон, в обычном понимании, здесь не было. Чередовались полосы стекла и металла, иногда расположенные горизонтально, иногда вертикально. Назначение этих полос трудно было понять. Некоторые дома были совершенно прозрачны, другие, наоборот, выглядели сплошной массой, как одно целое. Два или три были прозрачны внизу и непрозрачны в верхней своей части, что создавало странное впечатление половины здания, парящего в воздухе. Всюду поднимались тонкие мачты, вершины которых находились так высоко, что их не было видно. Волгин решил, что это мачты для межпланетной связи.

— Какой странный город! — сказал он.

— Да, он не совсем обычен, — согласилась Мэри. — Космоград выстроен очень давно. Тогда считали, что командиры космолетов должны издалека видеть место посадки.

— Не совсем так, Мэри, — сказал Люций. — Была другая причина. Потом я расскажу тебе, в чем дело, — прибавил он, обращаясь к Волгину, — и ты поймешь, почему город именно такой. Архитектура Космограда не земная.

— Как это не земная? — Люций кивнул головой.

— Это так, — сказал он. — Но мы уже прилетели. Отложим разговор до более удобного времени.

Арелет опустился на крышу одного из домов. Она оказалась огромной площадкой, на которой уже стояло несколько других арелетов.

— Этот дом, — пояснил Сергей, — один из филиалов института космонавтики. Они просили, чтобы ты остановился здесь. Не возражаешь?

— Конечно, нет…

Прилетевших встретили четыре человека. Один из них был пожилым, трое совсем молоды. Они поздоровались с Волгиным совершенно так же, как и с его спутниками, — приветливо и без всяких проявлений любопытства.

Гостей провели в предназначенные для них комнаты, находившиеся на самом верхнем этаже. Это тоже было признаком внимания: не нужно было далеко идти или подниматься в лифте, чтобы добраться до своего арелета.

Еще подлетая к этому дому, Волгин обратил внимание на отсутствие окон в верхней его части. Но внутри все оказалось залитым солнечным светом.

В ленинградском доме часть стены, примыкавшей к полу, всегда оставалась непрозрачной. Здесь было иначе. Вся стена, от пола до потолка, казалось, не существовала вовсе. При всем желании ее нельзя было увидеть.

Оставшись один, Волгин подошел к этой «стене». Было такое впечатление, что он очутился на краю площадки, висящей на высоте полукилометра над землей. Неприятное чувство головокружения заставило его тотчас же отойти назад.

Он протянул руку и дотронулся до невидимой поверхности. Стена была тут и надежно отделяла его от бездны.

Волгин обратил внимание, что не ощущает африканской жары. В комнате было даже прохладно. Очевидно, стекло или что-то, из чего была сделана стена, не пропускало тепловых лучей солнца.

Волгину была уже хорошо знакома биотехника его нового века. Он без труда заставил стену немного потемнеть. И снова проявилась разница между этим домом и тем, в котором он жил в Ленинграде. Там стена темнела вся сразу, здесь золотистая пелена стала медленно подниматься от пола. Когда она затянула стену до высоты одного метра, Волгин остановил процесс.

Теперь комната имела более привычный вид.

Он внимательно осмотрел обстановку.

«Архитектура зданий Космограда не земная», — сказал ему Люций.

Очевидно, это относилось не только к архитектуре, но и к внутреннему убранству дома. Пол, потолок, стены (кроме наружной) были не такими, к каким привык Волгин. Казалось, что они сделаны из губчатой массы, плотной и упругой. Пол заметно пружинил. Он напоминал очень толстый ковер. Цвет потолка и стен был совершенно одинаков — бледно-желтый. Пол темно-серый.

«Некрасиво!» — подумал Волгин.

Меблировка была, в общем, такая же, как и везде, но каждый предмет имел непривычные глазу очертания. Столы, кресла, постель — все было каким-то другим, чуждым. От всего веяло иными представлениями о красоте и удобстве. Причудливо изломанные линии резали глаз, расцветка выглядела слишком яркой, сочетание красок было неприятным.

«Да, — сказал Волгин самому себе, — все это явно не земное. Но чье же?»

Он знал, что в Солнечной системе нет планет, населенных высокоразвитыми существами. Значит, это копия обстановки какого-то иного мира, находившегося в иной планетной системе.

Самый факт связи с другим человечеством уже не мог удивить Волгина. Но для чего понадобилось строить Космоград по типу городов иного мира, этого он не понимал.

Ему вспомнились слова Мунция, что археологическая находка на Марсе могла остаться там не от времени первых межпланетных полетов, а от еще более давнего времени. Мунций посоветовал тогда прочесть об этом книгу (Волгин забыл ее название), но он так и не собрался это сделать.

«Расспрошу Люция, — решил Волгин. — Тем более, что он обещал объяснить, почему Космоград не земной город».

Но прошло совсем немного времени, и Волгин забыл о Космограде, о находке на Марсе и обо всем на свете. Люций сообщил ему, что экипаж «Ленина» прилетает на Землю не двадцать третьего, как думали раньше, а завтра — двадцать второго.

— Они добились сокращения срока карантина на один день, — сказал Люций. — Видимо, их нетерпение очень велико. Я думаю, — прибавил он, улыбаясь, — что тут играет большую роль твое присутствие.

— Значит, они прилетают?… — взволнованно спросил Волгин.

— Завтра, в десять часов утра.

— А как же встречающие? Успеют они собраться?

— Конечно! Сегодня к вечеру все будут здесь, — Люций внимательно посмотрел на «сына». — Ты должен спать эту ночь как всегда.

— Боюсь, что мне не удастся заснуть, — сказал Волгин.

— Об этом я сам позабочусь.

Остаток дня прошел для Волгина как в тумане. Он не мог потом вспомнить, что делал, с кем говорил.

Вечером, в обычный час отхода ко сну, к нему в комнату зашел Люций.

— Ложись! — сказал он.

— Все равно я не засну, — попытался возразить Волгин. Люций улыбнулся. Когда Волгин разделся и лег, он положил свою тонкую руку на его лоб. Несколько секунд Волгин чувствовал приятное ощущение тепла. Казалось, что в тело проникает слабый ток. Потом он заснул и проспал крепко, без сновидений, до восьми часов утра.

Медицина знала надежные средства, совсем не похожие на снотворные снадобья двадцатого века.

Проснулся Волгин бодрым и свежим. В комнате было полутемно. Наружная стена, сплошь затянутая темно-золотой пеленой, почти не пропускала света. Очевидно, это сделал, уходя, Люций.

Волгин сразу вспомнил, что ожидает его сегодня, и вскочил.

Телеоф сообщил ему, что до прилета корабля с Ганимеда еще два часа. Волгин быстро оделся. Туалетная комната помещалась рядом, и в ней он увидел все тот же аппарат для волнового облучения, видимо доставленный сюда ночью. Люций раз навсегда потребовал, чтобы ни один день не проходил без этой непонятной Волгину процедуры.

Умывание, пять минут у аппарата (он ничего не чувствовал при этом) — и Волгин был готов.

Он подошел к «окну».

Золотая пелена опустилась, открыв Космоград, залитый солнечным светом. Волгин искренне обрадовался, увидев безоблачное небо. Он совершенно забыл, что оно и не могло быть другим, когда люди управляли погодой по своему желанию.

Далеко внизу расстилалась панорама гигантского поля космодрома. Волгину показалось, что он различает множество красных точек. С высоты они сливались, образуя широкий круг.

У него мелькнула мысль о знаменах. Их не было в эту эпоху, но разве не могли люди украсить ракетодром красными флагами в честь вернувшихся космонавтов? Наверное, так и было.

Волгин прошел в комнату Владилена, помещавшуюся рядом.

Молодой астроном уже встал и был одет.

— Пойдем завтракать, — сказал он, как только увидел Волгина. — Мэри ждет нас.

— А где Люций?

— Он давно уже внизу.

— Почему же меня не разбудили?

— Люций сказал, что ты проснешься сам, и не велел тебя беспокоить.

— А если бы я проспал?

— Нет, этого не могло случиться.

— Нет ли известий с корабля?

— Есть. Они уже близко и прибудут без опоздания. Тебе радиограмма от экипажа «Ленина».

— Где она?

— У Люция.

Мягкая настойчивость Мэри заставила Волгина проглотить завтрак, хотя у него совершенно не было аппетита.

Впрочем, Владилен и Мэри тоже заметно волновались.

Они опустились на поле космодрома в маленьком арелете, который нашли на крыше рядом со своим.

— Но, может быть, этот арелет принадлежит кому-нибудь? — спросил Волгин.

— Нет, он приготовлен для тебя.

Владилен всегда отвечал так, как будто он сам и Мэри вообще не шли в счет. Волгина вначале смущала эта манера, потом он привык к ней и лишь улыбался.

Они только потому нашли Люция в густой толпе, что тот сам их окликнул.

Рядом с Люцием Волгин увидел Ио, который приветствовал его с обычной своей сдержанностью.

— Познакомься, Дмитрий, — сказал Люций, указывая на человека с загорелым, монгольского типа лицом. — Это Иоси, тот, которому ты в значительной степени обязан своим воскрешением.

«Так вот он каков!» — подумал Волгин.

Иоси горячо пожал его руку.

— Я давно стремился увидеть вас, — сказал Иоси. — Рад, что это случилось сейчас, в столь приятный для вас день.

— И я рад видеть вас, — ответил ему Волгин почти машинально.

Все его мысли были заняты приближавшимся к Земле кораблем. Он даже не обратил внимания на людей, стоявших кругом, хотя мог легко догадаться, что это члены Советов науки и техники, то есть величайшие ученые Земли.

Волгин осмотрелся.

Поле космодрома действительно было украшено красными флагами. Но он не увидел ничего похожего на трибуну, которая, по его понятиям, должна была здесь находиться. Неужели не будет митинга?…

Не было ни портретов, ни лозунгов. Группа ученых, среди которых он сейчас находился, стояла немного впереди огромного кольца зрителей, и только.

«Слишком просто, — подумал Волгин. — Совсем нет торжественности, которой заслуживает подобное событие. Боюсь, что космонавты не поймут этого».

Но вслух он ничего не сказал.

— Чуть не забыл! — обратился к нему Люций. — Вот радиограмма, адресованная тебе.

Волгин схватил листок.

«Дорогой Дмитрий, — прочел он, — твое присутствие среди людей, встречающих нас, доставляет нам всем такую радость, которую трудно выразить словами. Больше, чем встречи с Землей, мы ожидаем счастья увидеть тебя. Считаем минуты. Подойди к нам первым, мы все просим тебя об этом. От имени экипажа космолета „Ленин“ — Игорь Второв».

Телеграмма была переведена на современный язык, но в каждом слове звучало для Волгина знакомое, родное, привычное. Люди тридцать девятого века не говорили так.

Волгин несколько раз перечел краткий текст.

Когда он поднял глаза, полные слез, то увидел, что все, кто стоял возле него, смотрят вверх.

— Они прилетели на тридцать восемь минут раньше срока, — сказал кто-то позади Волгина.

Над космодромом, высоко в небе, что-то длинное и узкое нестерпимо блестело в лучах солнца.

Межпланетный корабль плавно и быстро приближался к Земле.

Глава четвертая

1

«„Земля — колыбель человечества, но нельзя же вечно жить в колыбели“.

Так сказал в самом начале двадцатого века христианской эры великий основоположник звездоплавания Константин Эдуардович Циолковский.

Это было сказано в то время, когда самая мысль о полете за атмосферу Земли казалась фантастикой, когда многие ученые вообще не верили в возможность преодолеть силу земного тяготения, когда влекущие слова „межпланетный полет“ звучали как волшебная сказка.

Но Циолковский не только сказал: „Это возможно!“, он нашел и указал людям путь в Космос.

Пророческие слова ученого начали претворяться в жизнь даже скорее, чем мог думать он сам.

Прошло два десятилетия со дня смерти Циолковского, а в небо уже взлетели первые искусственные спутники.

Штурм Космоса начался!

Никто не мог предполагать, что этот штурм пойдет такими стремительными темпами, как это случилось на самом деле.

Всего через три с половиной года после запуска первого небольшого шара с четырьмя штырями антенн, который навеки вошел в сознание как символ величайшей победы, за атмосферу вырвался корабль „Восток“ с человеком на борту. Это произошло 12 апреля 44 года, и этот день стал началом новой, космической, эры в истории человечества.

Люди вышли из колыбели!..»

Волгин опустил книгу на колени.

— Только подумать, — прошептал он, — что все это произошло не так уж много времени спустя после моей смерти. Сорок четвертый год! Это соответствует тысяча девятьсот шестьдесят первому, по нашему старому счислению. Я мог бы дожить до этих дней.

Книга называлась «Пятая планета». Это была та самая книга, которую давно уже рекомендовал прочесть Мунций. Волгин взялся за нее после того, как ему пришлось быть переводчиком на объединенном заседании Советов науки и техники, на котором Второв сделал доклад о результатах полета «Ленина».

Многое из того, что говорил командир космолета, осталось непонятным Волгину. Его любопытство возбудило слово «Фаэтон», неоднократно упоминавшееся в докладе. А когда председатель в ответ на заявление Второва об отсутствии Фаэтона в планетной системе Веги сказал, что на Земле уже знают об этом, Волгин подумал: «Пора, наконец, ознакомиться с историей вопроса».

Как и всегда, стоило только Волгину сказать, что ему нужна такая-то книга, как она была ему доставлена.

Экипажу «Ленина» предстояло еще несколько дней провести в Совете науки. После первого общего доклада, сделанного Второвым, участники экспедиции должны были ознакомить ученых более подробно, каждый по своей специальности. Услуг Волгина при этом не требовалось — были доставлены переводчики-автоматы.

Волгин вернулся в Ленинград и в ожидании возвращения своих новых друзей взялся за «Пятую планету».

«…. Вскоре после первого полета человека в Космос, — продолжал читать Волгин, — люди увидели своими глазами вечно недоступную взору сторону Луны, несколько лет назад, правда, сфотографированную автоматической межпланетной станцией.

Люди быстро учились „ходить“ в Космосе.

Настал день, когда от Земли оторвался корабль с экипажем в четыре человека, устремившийся к Венере и Марсу.

Он достиг Венеры и проник под облачный покров, скрывавший от астрономов поверхность планеты, — еще одна тайна была открыта.

Исследователи тогда не опустились на Венеру. Мощность двигателей и запасы горючего не позволяли этого. Космонавты устремились к Марсу.

И перед учеными встала непостижимая загадка.

На Марсе нашли скудную растительность. Было ясно, что высокоорганизованная жизнь не развилась на планете, бедной теплом и светом. Все говорило о том, что Марс должен быть необитаем.

Но на нем оказалось два вида животных.

Тщетно ломали голову биологи. Наличие двух видов животных — только двух, без малейшего признака каких-либо других — противоречило законам развития жизни на небесных телах.

Единственное объяснение заключалось в том, что животные Марса появились на нем извне. Но такое предположение было еще большей загадкой.

Тайна разъяснилась во время второго большого космического рейса — на планету Венера.

На этот раз звездолет был значительно больше и мощнее первого, и на нем летело не четыре человека, а двенадцать. Их целью было опуститься на Венеру и, насколько возможно, разгадать загадки „сестры Земли“.

Уже в пути, во время промежуточной остановки на одном из астероидов, орбита которого проходила близко от орбит Земли и Венеры, было сделано сенсационное открытие. В одном из ущелий безжизненной, безусловно, никогда не обитаемой малой планеты обнаружили гранитные фигуры, установленные руками разумных существ.

Никто тогда не понял, что открыто первое звено великой тайны.

Так было получено первое доказательство существования разума не только на Земле, но и вне ее.

Второе звено было найдено на Венере.

Много открытий, неожиданных и грандиозных, ожидало исследователей. Богатая флора на материке, жизнь в глубинах океана и, наконец, разумные обитатели „сестры Земли“, стоявшие, правда, на низкой ступени развития, но обладавшие разумом, способным к дальнейшей эволюции.

Но это было не все.

В густом лесу, на берегу горного озера, был найден… космический корабль!

Три гигантских кольца, вложенных друг в друга, пересекались поперечной трубой. Эти кольца также представляли собой трубы. Диаметр наружного кольца достигал двухсот метров. В центре находилось ядро необыкновенной формы. Корабль был сделан из металла, неизвестного на Земле.

Было очевидно, что звездолет (в том, что это именно звездолет, не приходилось сомневаться) появился здесь очень давно. Тысячелетние деревья росли снаружи и внутри колец. Многие из этих деревьев выросли из-под корабля, изгибаясь по поверхности труб, видимо, необычайно прочных.

Откуда же он прилетел? Где была родина его экипажа? Почему, достигнув Венеры, космонавты не улетели с нее?

Все эти вопросы встали перед учеными во всем своем огромном значении.

Двое членов экспедиции проникли внутрь чужого корабля: секрет входа удалось разгадать.

В то время наука Земли только начинала изучать необъятные возможности, заключенные в биотоках человеческого мозга. Техническое использование этой силы, которая теперь проникла во все области техники, тогда еще не выходило дальше создания искусственных конечностей и простейших автоматов, управляемых мозговыми импульсами.

Корабль фаэтонцев (о том, что этот корабль принадлежал обитателям пятой планеты, узнали очень скоро) был насыщен техникой биотоков, настолько развитой, что мы можем сравнить ее с нашей, современной.

Но Мельников и Второв сперва не догадывались об этом…»

Мельников и Второв!

«Те же фамилии, — подумал Волгин, — как у двух членов экипажа „Ленин“. Что это, совпадение, или Игорь Захарович и Мария Александровна родственники первых космонавтов?»

«… Люки корабля открывались перед ними как будто сами собой, стенки корабля становились прозрачными и теряли прозрачность с разумной целесообразностью, свет загорался и потухал, когда это было нужно. Точно кто-то невидимый, внимательно следящий за ними, вел двух людей, осторожно и уверенно, по отсекам, заполненным неизвестными механизмами.

Даже сейчас, в наш век, можно поражаться тому, что двигатели корабля, все приборы и механизмы сохранились в полной исправности в течение тысячелетий. Звездолет фаэтонцев, хозяева которого давно умерли, был жив и готов к полету. Люди Земли считали его мертвым, а он только спал.

И люди разбудили корабль.

Можем ли мы осудить их за неосторожность? Нет, они были достаточно осторожны. А любознательность — свойство любого разумного существа.

Борис Мельников и Геннадий Второв хорошо понимали, что перед ними техника, основ которой они не знают. Исследуя корабль, они попали в помещение, где находился пульт управления. Могло ли прийти им в голову, что и здесь все основано на биотоках, на импульсах строго дисциплинированной мысли?

Спустя много веков, рассматривая все, что случилось тогда, мы должны прийти к выводу, что это было неизбежно. Ни Мельников, ни Второв никогда не встречались раньше с биотехникой, знали о ней только понаслышке.

И кажущийся невероятным факт, что оба они остались живы и невредимы, до сих пор восхищает нас, как яркое доказательство силы и могущества человеческого разума.

Мы не знаем подробностей — рассказа об этом событии самих его героев не сохранилось. Мы можем только предполагать.

Видимо, очутившись перед пультом, назначения которого они сразу не поняли, оба исследователя стали его рассматривать. Один из них сел в кресло перед пультом. Мы знаем теперь, что управление кораблем приводилось в действие только тогда, когда кто-нибудь садился в это кресло. Но ведь они этого не знали.

Биоток сопровождает каждый активный импульс мозга. Он возникает независимо от воли человека. И каждое „желание“ создает биоток определенной частоты и силы.

Почему у Мельникова или Второва возникло желание „поднять“ корабль, мы не знаем. Возможно, что это произошло в результате соответствующего разговора. Как бы то ни было, но корабль фаэтонцев действительно поднялся и улетел с Венеры.

Два человека очутились в межпланетном пространстве, на корабле, которым они не умели управлять, вернее сказать, на корабле, которым они не должны были уметь управлять.

Гибель казалась неизбежной. Если бы они поддались чувству безнадежности, отчаяния, то погибли бы. Но произошло другое.

Взлет корабля с Венеры, все, что произошло перед этим взлетом, Мельников и Второв подвергли тщательному анализу и догадались, как управляется корабль.

Звездолет экспедиции ринулся, конечно, в погоню за улетевшим „фаэтонцем“. Экипаж земного корабля не мог не попытаться спасти своих товарищей. И оба корабля встретились в пространстве между Венерой и Землей.

Здесь была допущена ошибка. Она извинительна, если вспомнить, что космические полеты еще не были привычны людям. Сознавая, как нужен этот чужой звездолет для науки Земли, космонавты не рискнули вести его прямо на Землю, а решили, для получения навыка в приземлении, посадить его предварительно на небесное тело с меньшей силой тяготения. Они избрали для этого Цереру — астероид.

Ошибка была в том, что никто не подумал о запасах энергии, оставшейся в звездолете фаэтонцев. А эта энергия уже истощалась. Достигнув Цереры, „фаэтонец“ отказался служить дальше.

В наше время техника овладела антигравитацией, и нашим космическим кораблям не приходится опасаться нехватки энергии. Отсюда мы можем сделать вывод, что наука фаэтонцев к моменту постройки кольцевого корабля еще не достигла нашего современного уровня. Но она была на полторы тысячи лет впереди науки и техники двадцатого века христианской эры.

И, несмотря на такой разрыв, люди сумели научиться управлять фаэтонским кораблем!

Оказавшиеся на Церере в окончательно „умершем“ корабле люди были спасены другим звездолетом. А фаэтонский так и остался на этой малой планете. Здесь и стоит он — такой же несокрушимый, каким нашли его на Венере.

Гравитационные силы еще не были покорены в то время. Доставить кольцевой звездолет на Землю не представлялось никакой возможности, а когда такая возможность представилась, не имело уже смысла делать это. Ничего, что могло бы послужить на пользу науке Земли, ничего неизвестного и загадочного на фаэтонском корабле уже не было.»[5]

2

На этом кончилось предисловие к книге. На Волгина оно произвело большое впечатление. В его время, которое даже ему самому казалось уже седой стариной, люди уверенно совершали полеты по Солнечной системе. Что же удивительного в том, что сейчас они чувствуют себя в ней как дома? Так и должно быть.

Загадка слова «Фаэтон», которое он часто слышал в докладе Второва, разъяснялась. Было ясно, что экспедиция на «Ленине» имела целью найти эту планету, установить связь с ее обитателями. Но почему эти поиски производились возле Веги? Почему космонавты не знали, а на Земле знали, что Фаэтона нет больше на том месте, где его искали? И почему, наконец, пятая планета Солнечной системы оказалась у другой звезды? Как она очутилась там и куда исчезла? На эти вопросы можно было получить ответ из дальнейшего содержания книги.

Но Волгин не торопился возобновить чтение. Прочитав вступление, он задумался. Знание им современного языка было еще не настолько полным, чтобы без затруднений читать любую книгу. Он видел, что следующие страницы испещрены математическими формулами и схемами, в которых ему трудно будет разобраться. Не лучше ли заменить чтение беседой с кем-нибудь из космонавтов? Например, с Мельниковой.

Волгин улыбнулся при этой мысли. Разговор о Фаэтоне — прекрасный предлог!

Из двенадцати своих современников, так неожиданно явившихся к нему из бездны Вселенной, с одной только Мельниковой у Волгина не установилось простых и дружеских отношений, она одна тревожила и волновала его каждый раз, когда он ее видел. В ее присутствии Волгиным овладевали воспоминания о прошлом.

Это происходило потому, что Мельникова напоминала погибшую жену Волгина — Ирину. Сходство между ними поразило его еще в Космограде, когда он, выполняя просьбу космонавтов, первым встретил их по выходе из корабля.

Сперва он не заметил ее, Мельникова скромно держалась позади. Его порывисто обнял и долго не отпускал от себя Виктор Озеров. Потом его обнимали Второв, Котов, Станиславская…

И вдруг он увидел… в первый момент ему показалось, что Иру!

Она была без шлема, и золотистые волосы рассыпались по ее плечам. На Волгина смотрели черные глаза под черными бровями.

Ни у кого, кроме Иры, не встречал Волгин такого сочетания.

Он впился в нее глазами, взволнованный, с сильно бьющимся сердцем, не понимая, что перед ним — реальность или галлюцинация, вызванная встречей с современниками, от которых повеяло на него далеким прошлым.

Но это продолжалось только одну минуту.

Ирина была высокого роста, тонкая и гибкая. Мельникова — значительно ниже, полнее. Черты ее лица ничем не напоминали Ирину. Только цвет глаз и волос были те же.

И по странной случайности выражение ее лица в тот момент очень напоминало лицо Ирины, каким изобразил его художник на портрете, висевшем в комнате Волгина в Ленинграде.

Это заметил не только Волгин. Люций, Владилен и Мэри вздрогнули, увидя этот оживший портрет, и поняли причину волнения Дмитрия, которое всем бросилось в глаза.

Мельникова заметно обиделась, не понимая, почему он не обнял ее, как всех других, а поздоровался с ней сухо и сдержанно.

Только на следующий день, уже в Ленинграде, Волгин объяснил причину своей «холодности».

«Мне очень жаль», — сказала Мария Александровна.

И между ними так и осталась отчужденность.

Правда, только со стороны Мельниковой. Волгин же, несмотря на то, что ее присутствие возбуждало воспоминания, постоянно ощущал настоятельную потребность видеть эту женщину. Находясь в ее обществе, он испытывал почти то же чувство, которое появлялось при взгляде на портрет.

Мельникова напоминала Ирину! Для Волгина этого было достаточно.

Он вспомнил момент, когда Мария Александровна увидела портрет. По ее выразительному лицу прошла словно тень сожаления и печали.

«Правда, мне очень жаль», — сказала она еще раз и протянула Волгину руку, тонкую, но сильную, как у мужчины.

Он понял, что она знает, как ему тяжело, и жалеет его от всего сердца. И если бы не сам Волгин, искавший ее общества, они виделись бы редко. Мельникова явно избегала Волгина, пользуясь для этого любым предлогом. Она подружилась с Мэри и часто исчезала с ней на весь день.

Зато остальные космонавты, особенно Виктор Озеров, казалось, не могли наглядеться на Волгина и готовы были проводить с ним дни и ночи.

Они часами говорили о жизни в двадцатом и двадцать первом веках, вспоминали события, которые для одного были будущим, а для других прошлым, но произошли при их первой, как будто совместной, жизни. Подобно Волгину, космонавты называли свою теперешнюю жизнь второй жизнью.

Современный мир, равно незнакомый им всем, в эти первые дни был совершенно забыт. Они наслаждались обществом друг друга и погрузились в хорошо знакомое. Было решено, что после того как результаты экспедиции будут переданы в руки ученых, космонавты вместе с Волгиным отправятся в поездку по Земле, которую он прервал ради них.

Волгин уже начал учить своих друзей современному языку.

Федоров рассказал ему о психической болезни Озерова. Присутствие Волгина послужило неплохим лекарством, но врач советовал сойтись ближе. Волгину нетрудно было исполнить этот совет.

Он предложил Виктору поселиться с ним в одной комнате, и тот встретил это предложение с восторгом. В первый же вечер, оставшись наедине, они рассказали друг другу всю свою жизнь. Этим было положено начало дружбы.

Виктор признался, что любит Ксению Станиславскую.

— А она? — спросил Волгин.

— Не обращает на меня никакого внимания.

Волгин улыбнулся. За короткое время пребывания с космонавтами он успел присмотреться к ним. Он заметил, что Ксения Николаевна отличает Озерова от остальных. Это было вне всяких сомнений. Волгин несколько раз перехватывал ее взгляды, направленные в сторону Виктора, и был убежден, что его новый друг ошибается, говоря, что Станиславская равнодушна к нему.

Но о своих наблюдениях Волгин промолчал. Говорить об этом не стоило. Все выяснится само собой, когда придет время.

Старая, но вечно юная история. Так было всегда. Века ничего не изменили.

Волгин вспомнил о своих наблюдениях над отношениями Владилена и Мэри. Что Владилен влюблен, стало ему давно ясно. Сильный волевой человек на его глазах, как мальчик, робел перед любимой девушкой и, конечно, был убежден, что Мэри его не любит.

«Любовь, дружба, взаимная симпатия и антипатия, — думал Волгин, — все это никогда не исчезнет, всегда будет играть свою роль в жизни любого общества. И каждый человек, когда придет его час, будет испытывать те же чувства, что и его предки. И Озеров, и Владилен ведут себя совершенно одинаково, хотя и принадлежат к разным векам. Но интересно, как решена сейчас проблема семьи? Я не знаю, потому что вообще ничего не знаю и не вижу. Нет, хватит одиночества, пора, давно пора погрузиться в общую жизнь человечества».

Теперь Волгину было легче осуществить свое намерение. Он не один. Рядом двенадцать верных друзей, которые воспринимают все новое так же, как и он, с которыми он может делиться сомнениями, всегда получить от них поддержку в тяжелую минуту и которые во всем поймут его.

Мысли Волгина вернулись к последним дням.

Люций был прав: космонавты не пожелали расстаться с Волгиным и попросили его взять их с собой и в его арелете доставить в Ленинград. Второв, Мельникова, Котов, Федоров и оба астронома были уроженцами Ленинграда. Остальные согласились сопровождать их в этот город и только потом посетить Москву, Киев, Варшаву. Все эти города сохранились и носили те же названия, что и раньше.

Опасаясь управлять арелетом таких больших размеров совершенно самостоятельно, Волгин попросил Владилена лететь с ними.

— Чего ты боишься? — спросил Владилен. — Большой или маленький, арелет управляется одинаково и одинаково безопасен.

Но Волгин настоял, и Владилен согласился. Пятнадцатое место в машине заняла Мэри, которую пригласила Мельникова. Они обе почувствовали симпатию друг к другу при первой же встрече.

Волгину интересно было наблюдать впечатление, которое производила новая техника на людей, так же как и он сам, очутившихся в мире далекого будущего.

Космонавты тоже не имели понятия о достижениях науки и техники за протекшее на Земле время и по сравнению с современными людьми были подобны несмышленому ребенку. Но они вели себя иначе, чем Волгин. Второв, Котов, Озеров засыпали Владилена вопросами, которые Волгину приходилось переводить, так же как и ответы. Слушая этот разговор, он понял, что сам допустил большую ошибку, опасаясь показаться «дикарем». Космонавты не боялись этого. Они, если можно так сказать, выставляли напоказ свою «неграмотность». Чувствовалось, что они и не помышляют изучать современную жизнь в уединении, прежде чем окунуться в нее, как это делал Волгин. Они прямо «брали быка за рога».

Ответы Владилена позволили Волгину гораздо лучше и глубже понять устройство арелета и принцип управления им, хотя он был знаком с этой машиной уже несколько месяцев, а не один час, как астронавты.

А когда Котов неожиданно попросил уступить ему место водителя и повел арелет нисколько не хуже Волгина, заставляя машину опускаться и подниматься снова, Волгин окончательно убедился, что избранный им путь был неправильным.

«Что ж, — думал он, — лучше поздно, чем никогда. Больше я не буду стесняться».

Вильсон и Кривоносов заинтересовались карманным телеофом. И, к удивлению Волгина, ни Владилен, ни Мэри не смогли ответить на их вопросы.

— Все знать невозможно, — заметил Михаил Филиппович. — Обратимся к специалистам.

В Ленинграде их ожидал приготовленный для них дом. «Дворец!» — сказал Кривоносов. Этот дом, в два этажа, помещался на улице имени Ирины Волгиной.

Совпадение фамилий не ускользнуло от внимания Второва; и он спросил — случайно ли это?

Волгину пришлось вкратце рассказать о своей жене. Сочувственное молчание послужило ему ответом.

Потом Второв сказал:

— И вы, и ваша жена заслужили бессмертие. Это должно утешать вас.

— Я живу, — ответил Волгин, — а Ирина…

Второв не нашел, что ответить. Озеров обнял Волгина.

Первые два дня поток вопросов обрушивался на Владилена, Мэри, Сергея. Космонавты хотели узнать и понять все сейчас же, немедленно. Они не хотели ждать.

Спрашивали и Волгина.

— Странно! — сказал Котов, когда выяснилось, что Волгин так мало знает окружающее. — Что вы делали все это время?

Озеров пришел на помощь своему другу.

— Ты забываешь, — сказал он, — что Дмитрий перенес тяжелую операцию. Кроме того, он бывший юрист и не знаком даже с современной ему техникой.

— Не в этом дело, — возразил Волгин. — Просто я выбрал неверную линию поведения. Вы показали мне, как надо было вести себя.

Подобно Волгину, космонавты целые дни проводили в Октябрьском парке. Но и здесь они вели себя совсем иначе, напоминая своим поведением иностранных туристов. Расспрашивая обо всем, интересуясь всем, они обращались к любому встречному, вели долгие беседы, затрагивавшие все стороны жизни. Волей-неволей участвуя в этих беседах, так как без него собеседники не поняли бы друг друга, Волгин в два дня узнал больше, чем за все предыдущие месяцы.

Ему было неловко и даже стыдно. Замкнуться в себе, встречать все новое и незнакомое с внешним безразличием казалось ему теперь глупостью.

«Потеряно столько времени, — думал он. — Откуда взялась у меня эта странная робость?»

Он рассказал обо всем Озерову.

— Мне кажется, что это было естественно, — ответил Виктор. — Ты был один. Это много значит. И еще мне кажется, что прийти в мир таким путем, как случилось с тобой… это не могло не повлиять на психику. Мы — другое дело. Никто из нас не умирал, мы продолжаем жить. Здесь огромная разница.

— А ты не боишься жить в одной комнате с бывшим покойником? — пошутил Волгин.

Во время одной из прогулок по парку Станиславская спросила Владилена о метрополитене. Владилен не смог ей ответить, но человек, проходивший мимо, услышал вопрос и подошел к ним.

— Я хорошо знаю историю транспорта, — сказал он. — Если вы хотите, я могу рассказать вам.

— Конечно, хотим! — ответил Волгин.

Он сам не знал ничего о Ленинградском метрополитене, который ко дню его смерти еще не был открыт.

Они узнали, что подземный транспорт бурно развивался вплоть до середины двадцать первого века. Линии метрополитена вдоль и поперек избороздили город, захватывая все его пригороды. Но то, что в одном веке кажется удобным, воспринимается иначе в другом. Подземному и наземному транспорту все труднее было конкурировать с воздушным. В третьем веке коммунистической эры появление арелетов в личном пользовании каждого человека нанесло последний удар устаревшим способам передвижения.

— А туннели? — спросила Ксения. — Ведь они строились в расчете на века.

Волгин перевел вопрос.

— Туннели сохранились до сих пор, так же как и станции. Метрополитен действует. Он полностью автоматизирован и служит для переброски грузов.

— Надо будет осмотреть его, — сказал Второв. — Интересно какие станции были построены после нашего отлета.

Но совершить подземную экскурсию тогда не удалось. А потом космонавты улетели на заседание Совета.

Вернувшись в Ленинград раньше своих друзей, Волгин засел дома. Ему не хотелось без них осматривать что бы то ни было. Еще два дня — и космонавты вернутся.

Почти машинально Волгин снова взялся за книгу.

3

«… Отчего погиб Фаэтон?

Орбита планеты проходила там, где сейчас находится первый пояс астероидов. Астрономы давно предполагали, что между Марсом и Юпитером была когда-то пятая крупная планета и назвали ее Фаэтоном. (Сами фаэтонцы называли ее „Диайна“). Было высказано предположение, что пояс астероидов образовался в результате гибели Фаэтона. Это оказалось правильным.

Больше того. Ученые правильно поняли и причину гибели Фаэтона.

Небесные тела движутся прямолинейно и равномерно, с постоянной скоростью. Если ничто не мешает им. Солнце могучей силой своего гравитационного поля заставляет планеты падать на себя. Возникают две силы — центробежная и центростремительная. Если обе силы уравновешивают друг друга, планеты движутся по эллипсу, в одном из фокусов которого находится Солнце. Но если одна из этих сил преобладает, картина изменяется. Эллиптическая орбита превращается в спираль. Когда преобладает центростремительная сила, планета с каждым оборотом приближается к центральному светилу, а когда центробежная, то удаляется от него.

Это и случилось с пятой планетой нашей системы.

Фаэтон был обречен законами небесной механики на неизбежную гибель, потому что его поступательная скорость превышала скорость падения на Солнце.

Отчего это произошло?

Было ли так с самого начала, с момента возникновения Фаэтона как небесного тела, или планета сперва двигалась по правильной эллиптической орбите и только потом, в результате внешнего воздействия, ускорила свой бег? На такой вопрос очень трудно ответить. Мы не знаем, что происходило в Солнечной системе в далеком прошлом, когда еще не было ни одного разумного существа.

Астрономия склоняется в пользу последнего предположения. Возможно, что на своем галактическом пути Солнце встретило другое небесное тело, которое было гораздо меньше его самого, но превосходило размерами и массой любую планету. Притянутое Солнцем, это тело упало на него, но по дороге встретилось с Фаэтоном. В результате этой встречи усилилось поступательное движение пятой планеты.

Можно привести еще добрый десяток не менее правдоподобных гипотез.

Достоверно только одно: за период высокоразумной жизни на Фаэтоне никаких внешних воздействий на движение планеты не было.

Наука фаэтонцев развивалась, в общем, параллельно с будущей наукой Земли. Общность происхождения (оба человечества обязаны своим существованием Солнцу) повлияла не только на внешние формы людей и животных обеих планет, но и на линию их развития. Обе науки шли одним и тем же путем.

Как и на Земле, первой наукой фаэтонцев была астрономия. Это естественно. Небо с его звездным узором само притягивает к себе внимание разума, начинающего познавать окружающий мир. Астрономия же неизбежно приводит к математике.

Неправильность в движении планеты была обнаружена фаэтонскими учеными сравнительно давно. Но то, что следовало за этой неправильностью, к чему она должна была привести, открылось им значительно позднее.

С каждым оборотом (с каждым годом) орбита Фаэтона увеличивалась, планета удалялась от Солнца, приближаясь к орбите Юпитера.

Масса, а следовательно и гравитационное поле, гиганта Солнечной системы была в полторы тысячи раз больше массы Фаэтона. Сближение с Юпитером грозило планете гибелью.

И предотвратить катастрофу было не в человеческих силах.

К счастью для фаэтонцев, трагическая истина стала известна тогда, когда наука и техника достигли очень высокой ступени развития. Если они не могли изменить скорости движения планеты, то были уже достаточно могучи, чтобы дать возможность фаэтонцам принять меры к спасению.

Для этого существовал только один путь — найти другую подходящую планету и переселиться на нее раньше, чем Фаэтон будет порван могущественным притяжением Юпитера.

В Солнечной системе подходящей планеты не нашлось. Марс был непригоден по ряду причин. Земля и Венера находились слишком близко к Солнцу — фаэтонцы не могли жить в условиях жаркого климата.

Пришлось искать нужную планету вне Солнечной системы.

Космолеты фаэтонцев избороздили окрестности Солнца в радиусе пятидесяти световых лет.

Катастрофа неумолимо приближалась. Точный момент гибели Фаэтона был вычислен, и в распоряжении фаэтонцев оставалось не столь уж много времени.

Когда была найдена свободная планета в системе Веги (созвездие Лиры), выбора уже не было. Пришлось остановиться на ней.

Фаэтонцы прекрасно отдавали себе отчет в разнице между Вегой и Солнцем. Они понимали, что излучения чужого солнца могут отрицательно сказаться на них. Но они надеялись справиться с вредным влиянием голубой звезды.

Великое переселение началось. Оно продолжалось несколько столетий (здесь всюду указываются наши, земные, меры времени и расстояний).

Восхищение вызывает тот факт, что из сотен тысяч звездолетов в пути погибли лишь единицы.

Так покинули Солнечную систему дети Солнца, старшие братья земных людей.

Фаэтонцы знали, что Земля или, как они ее называли, Гедейа, населена разумными существами, стоявшими тогда на довольно низкой ступени развития. Но эволюция жизни всюду одинакова. Не было сомнений, что гедейанцы со временем станут во всем подобны самим фаэтонцам. Исходя из этого был составлен план установления связи между Землей и Новым Фаэтоном в далеком будущем.

Орбита Фаэтона приблизилась к орбите Юпитера настолько, что ближайшее противостояние должно было стать роковым. К этому времени на Фаэтоне остался последний небольшой космолет с восемью учеными, которые должны были улететь к Веге только после гибели планеты. Наблюдение за катастрофой, за тем, как на месте Фаэтона появились обломки, образовавшие затем пояс астероидов, велось ими с Земли.

Роковой момент наступил. Могучее притяжение Юпитера преодолело внутренние силы сцепления вещества Фаэтона, и планета разлетелась на части.

Случилось так, что один из обломков, устремившихся к Солнцу, встретился с Землей. И упал на нее как раз в том месте, где стоял звездолет восьми фаэтонцев. Взрывом уничтожило межзвездный гравитационный двигатель. Восемь человек были обречены навсегда остаться в Солнечной системе.

У них сохранился небольшой межпланетный двигатель. Экипаж корабля решил лететь на Венеру и там остаться. Почему они приняли такое решение, непонятно не только нам, но и потомкам фаэтонцев. Было логичнее остаться на Земле.

Это был тот самый кольцевой звездолет, который люди нашли на Венере и который сейчас находится на Церере.

Восемь ученых были людьми сильной воли. Трагическая случайность, лишившая их новой родины, не сломила их. Они считали своим долгом сделать все, чтобы осуществить намеченный план, и подготовили упрощенный, с их точки зрения, кинофильм, чтобы люди, которые войдут в звездолет много времени спустя, могли узнать все, что произошло, узнать, где искать человечество, волей судьбы покинувшее Солнце.

Мельников и Второв дважды смотрели этот фильм, пересняли его и рассказали о нем другим людям.

Загадка Марса раскрылась.

Животные, так поразившие своим существованием земных ученых, оказались не „марсианами“, а „фаэтонцами“. Это были животные погибшей планеты, привыкшие к разреженному воздуху, так как на Фаэтоне они жили в высокогорных районах. Они были доставлены на Марс перед катастрофой. В то время, когда люди посетили Марс, эти животные находились уже в стадии вымирания, чем и объяснялась их малочисленность.

Но фильм рассказал не только об этом.

Гранитные фигуры на Арсене, зачатки культуры у обитателей Венеры — все это были следы, оставленные фаэтонцами.

И все это имело одну цель — показать людям Земли, что в Солнечной системе существовали когда-то другие разумные существа.

Мало того. Фаэтонцы хотели, чтобы земные люди — гедейанцы — не только поняли, что случилось с пятой планетой, не только узнали, где находятся сейчас дети Солнца, но и могли завязать сношения с ними.

Фильм, который увидели люди на фаэтонском корабле, дал указание, где искать основное „наследство“, оставленное на Земле.

Фаэтонцы были очень осторожны, они не хотели, чтобы оставленное ими погибло бесцельно, и приняли меры. Люди должны были найти потайное убежище только тогда, когда будут способны правильно воспользоваться найденным. Свои указания фаэтонцы оставили на астероиде под специально для этого поставленными гранитными фигурами. Они рассуждали так: когда люди начнут совершать космические полеты, когда их наука и техника сделают возможными такие полеты, они будут и достаточно развитыми. Астероид, орбита которого проходит так близко от Земли, не останется незамеченным. Исследуя его, найдут гранитные фигуры, а найдя их, догадаются, что под ними что-то спрятано.

Для гарантии фаэтонцы поставили такую же фигуру и на Венере, рядом со своим кораблем. И ко всему этому оставили еще кинофильм.

Фильм, действительно, сохранился, но гранитная фигура не выдержала испытания временем и бурного климата Венеры. Удалось найти только ее обломки. Что это было, догадались лишь потому, что гранитные куски напоминали фигуры на астероиде.

Под обломками нашли указание — искать на Арсене. Но и без этого указания было уже известно, где искать.

Специальная экспедиция обнаружила под фигурами Арсены четыре одинаковых граненых шара. С величайшей осторожностью их доставили на Землю.

Шары были сплошными, сделанными из материала, обладавшего сверхпрочностыо, — известные в то время режущие средства не могли справиться с ними. Но, как оказалось, резать шары и не нужно было.

Фаэтонцы применили и здесь свою высокую технику биотоков.

Современному инженеру все это было бы ясно с самого начала. Механизмы, записывающие мысль и воспроизводящие ее в мозгу другого человека, нам хорошо известны. Сейчас мы можем сказать, что устройство „говорящих“ шаров было далеко не совершенно. Они создавали мысленные образы и представления, которые легко могли остаться непонятыми. Зная теперь уровень техники фаэтонцев того времени, мы видим, что они вполне могли снабдить эти шары запоминающим механизмом, который, прослушав разговоры людей, изучил бы их язык и „ответил“ людям не мысленными образами, а просто словами. Почему фаэтонцы не сделали этого, остается загадкой.

Как бы то ни было, цель была достигнута. Больших трудов и богатой фантазии потребовало раскрытие секрета. Но он был раскрыт, и люди узнали, что хотели сказать им фаэтонцы.

И снова оказалось, что шары заключали в себе только дальнейшие указания, а не разгадку тайны.

Нам кажется, что фаэтонцы переусердствовали. Они сами согласны с этим. Можно было сделать все гораздо проще, да и надежнее. Задуманное ими было слишком сложно, сохранность „наследства“ подвергалась целому ряду случайностей.

Но рассуждать и находить недостатки спустя несколько столетий очень легко.

Шары указали, что надо искать в точке Южного полюса. Туда и отправились люди.

Там, на глубине шестидесяти метров, строго на линии земной оси, находилось надежно укрытое помещение, где было приготовлено для людей телеустройство (кстати сказать, снова снабженное не звуковым, а мысленным — мозгоимпульсным устройством) и механизм, приводящий в действие межпланетную связь между Землей и Новым Фаэтоном, находящимся в системе Веги.

Благодаря опыту пребывания на фаэтонском звездолете и раскрытию секрета граненых шаров люди сравнительно легко привели в действие установку на Южном полюсе.

Очевидно, фаэтонцы всегда любили „театральные эффекты“. Вместо того чтобы просто рассказать то, что нужно было знать людям, они прибегли к телеофтехнике (люди первого века коммунистической эры восприняли ее как телевидение). Перед собравшимися в подземном помещении появился фаэтонец и рассказал мысленными образами и представлениями историю гибели своей планеты и спасения ее человечества.

Люди узнали, что обитатели пятой планеты спаслись и что они намерены явиться на Землю, когда гедейанцы позовут их.

Для осуществления этого вызова фаэтонцы установили на одном из крупных астероидов второго, внешнего, пояса аппарат мгновенной связи, действующий на принципе возмущения гравитационного поля.

Сигнал был послан, но не был принят на Новом Фаэтоне. Отчего это произошло?

Есть много правдоподобных объяснений, но истина, вероятно, никогда не будет известна. Гравитационная связь требует исключительной точности наведения „луча“. Отклонение на доли угловых секунд уводит луч далеко в сторону от цели. Могла ли установка сохранить точность в течение веков? Вряд ли. Ведь астероид, на котором она находилась, подвергался возмущающему его движение действию тяготения других астероидов. Могли происходить и прямые столкновения. Да мало ли что могло произойти на протяжении столь долгого времени.

Сто лет люди ждали прилета фаэтонцев, но они так и не прилетели. Это случилось позднее, независимо от посланного сигнала.

Здесь надо сказать, что при встрече с обитателями Нового Фаэтона люди обменялись с ними мнениями по этому вопросу. Фаэтонцы отвергли предположение, что наводящая установка могла потерять точность. По их мнению, она была повреждена метеоритом. И это могло случиться…»

4

Остановившись на этом месте, Волгин на следующий день решил прекратить чтение. Узкоспециальный текст становился для него все более трудным.

«Владилен астроном, — сказал он самому себе. — Он должен хорошо знать все, что касается Нового Фаэтона».

Волгин не ошибся.

Разговор произошел вечером того же дня.

— Я прочел, — сказал Волгин, — о том, как люди узнали о фаэтонцах. Но мне осталось неясным, сколько раз и когда они прилетали на Землю.

— Этот вопрос, — ответил Владилен, — интересовал ученых много столетий. Ответ получили шестьсот лет тому назад, когда фаэтонцы прилетели к нам и провели на Земле свыше двух лет. Было достигнуто полное взаимопонимание. Лингвмашина…

— Что это такое?

— Узкоспециализированный электронный мозг, способный изучить любой язык по «слуху» и служить переводчиком. С помощью самих фаэтонцев эта машина, вернее, несколько таких машин, дали возможность вести подробные беседы. Мы узнали все, что хотели.

— Ты так говоришь «мы», будто сам присутствовал при этих беседах, — улыбнулся Волгин.

Владилен ответил с полной серьезностью:

— Шестьсот лет срок большой, но люди третьего века нашей эры и мы, живущие в девятом, не так далеки друг от друга, как это было в старину. У них и у нас один и тот же образ жизни. Мы с детства привыкаем смотреть на последнее тысячелетие как на единую жизнь одного и того же общества. Этим и объясняется слово «мы».

— Продолжай!

— Фаэтонцы рассказали нам историю своей планеты. Цивилизованная жизнь началась у них примерно на сто тысяч лет раньше, чем на Земле. Я имею в виду земные годы, на Фаэтоне год был гораздо длиннее. Но, как ты увидишь дальше, этот срок не так велик. В общем, история их общества чрезвычайно напоминает нашу историю. Было неравенство людей, была борьба классов. Переход к лучшим формам жизни у фаэтонцев произошел медленнее и труднее, чем на Земле. Но ко времени переселения к Веге все это было уже в прошлом. Они сами согласны, что не будь у них единого общественного строя — по-нашему, коммунизма — человечество Фаэтона погибло бы вместе со своей планетой. Спасение стало возможно потому, что все люди действовали по единому плану, действовали дружно. Тебе, Дмитрий, лучше, чем нам, понятно, к чему привела бы катастрофа при существовании вражды и антагонизма.

— Вполне представляю.

— В истории фаэтонцев, — продолжал Владилен, — обращает на себя внимание один странный факт. Коммунизм — будем употреблять это слово, оно нам понятно — появился у них в теории за две тысячи лет до того, как он стал формой жизни. У нас, на Земле, на это потребовалось в двадцать раз меньше времени. Первый искусственный спутник Фаэтона (у них были искусственные спутники) вылетел за пределы атмосферы уже при полном коммунизме, за четыреста лет до полета в Космос первого фаэтонца. У нас на это потребовалось три года. В сто тридцать раз меньше. И так было во всех областях науки и техники, везде одна и та же картина. О чем она говорит?

— Прогресс шел медленнее.

— Да, гораздо медленнее, чем у нас. Я читал, например, что они открыли явление электролизации почти за тысячу лет до появления в технике электродвигателей.

— Но чем объясняются такие темпы? Что они, мыслят медленнее, что ли?

— Да, это так. Фаэтонцы очень похожи на нас формами тела. Они только очень маленького роста, и их глаза больше наших, а лоб массивнее. Но за этим лбом течет медленная, словно ленивая, мысль. Их движения тоже замедленные, плавные, спокойно неторопливые. И вся их жизнь, с нашей точки зрения, идет томительно медленно. Но они сами, конечно, не замечают этого. Мы показались им слишком быстрыми, порывистыми, резкими в словах и поступках. Может быть, они считают нас даже бестолково мечущимися. Им непонятна наша энергия.

— Но почему это так?

— Потому что жизненная энергия, интенсивность развития наводятся в прямой зависимости от количества солнечной энергии, от количества тепла и света, получаемого планетой от Солнца. Фаэтон обращался слишком далеко от центра нашей системы. И жизнь на нем возникла и развивалась неизмеримо медленнее, чем на Земле. Если она все же достигла высокой ступени, то это произошло потому, что Фаэтон во всех остальных отношениях был прекрасно приспособлен к жизни. И еще потому, что жизнь — явление упорное и легко приспосабливается к любым условиям. Медленность эволюции организмов повлияла на развитие мозга. Мозг фаэтонцев по природе своей инертнее нашего.

— Значит, один и тот же путь мы проходили и проходим быстрее, чем они?

— Да. И мы все время их обгоняем. Вернее сказать — нагоняем. В настоящее время они идут впереди нас, но не намного.

— Как? Ведь насколько я понял, современная наука Земли находится на уровне науки фаэтонцев стотысячелетней давности.

— Это верно, но слушай дальше. Если бы Фаэтон не погиб и фаэтонцы продолжали жить в Солнечной системе, при всей медленности их развития они обогнали бы нас, по крайней мере, на четыре — пять тысяч лет. Но дальнейшая жизнь фаэтонцев проходила под светом не Солнца, а голубой звезды — Веги.

— На это указывает и автор «Пятой планеты», но не дает пояснений.

— Мы уклонились в сторону, — сказал Владилен. — Ты интересовался, сколько раз фаэтонцы посещали Землю. Давай вернемся к этому вопросу.

— Я забыл об этом. То, что ты рассказываешь, очень интересно.

— Лучше соблюдать хронологический порядок. Так вот, фаэтонцы начали совершать межпланетные полеты, когда люди Земли были еще в диком состоянии. Они прилетали к нам восемь раз. Одна экспедиция отделялась от другой тысячелетиями. И, наблюдая жизнь Земли, ученые Фаэтона поняли, что эволюция на Земле идет значительно быстрее, чем это происходило у них. Каждый раз, прилетая к нам, они находили людей более развитыми, чем ожидали. Это очень важно для понимания последующего. Когда они узнали об участи, грозящей их планете, было принято решение оставить на Земле указания, о которых ты читал. Надо отдать им должное: они поразительно точно рассчитали время, когда люди найдут тайник. Ошибка составила немногим больше тысячи наших лет. Это изумительно.

— Согласен. Но сколько времени им потребовалось для этого расчета?

Владилен засмеялся.

— Важен результат, — сказал он. — Устройство тайника на полюсе, установка гранитных фигур на Арсене — все это потребовало много времени. Они сами не могут сейчас сказать, сколько раз прилетали на Землю для осуществления своего плана. Вероятно, раз десять. После переселения к Веге они посетили Землю два раза: первый раз — для проверки тайника и для установки аппарата связи, а второй — шестьсот лет назад.

— Получили они сигнал?

— Нет, не получили. Или он не появлялся вообще, или уклонился в сторону. С нетерпением ожидая сигнала и не получив его, когда, по их расчетам, настало время, фаэтонцы отправились на Землю без приглашения. Это случилось через тысячу триста лег после попытки людей Земли дать этот сигнал.

— Ты сказал, что они ждали с нетерпением. Почему? Разве им так важно было получить сигнал?

— Да, очень важно. Чтобы ты понял дальнейшее, я должен немного сказать о звездах и их излучениях. Звезды делятся на спектральные классы, от красных гигантов до белых карликов. Я говорю это потому, что в твое время не были известны звезды по обе стороны этих пределов.

— О! Ты можешь с равным успехом приводить и новейшие данные. Я никогда ничего не понимал в астрономии.

— Нам достаточно и этого. Солнце принадлежит к классу желтых звезд, наиболее распространенных во Вселенной. Раз ты говоришь, что незнаком с астрономией, я не буду вдаваться в анализ спектральных классов. Скажу самую суть.

— Что и требуется.

— Солнце — во всех отношениях средняя, рядовая звезда. Его величина, масса, поверхностная температура, интенсивность излучения всех частот, в общем, все — самое обычное, часто встречающееся.

— Не слишком почетно для людей, — заметил Волгин.

— Но очень важно для них. В твое время не знали, а теперь знают, что все звезды типа нашего Солнца имеют планетные системы. Установлено, что именно желтые звезды наиболее благоприятны для жизни на их планетах.

— А у звезд других классов есть планеты?

— Не у всех, но встречаются. Тем не менее, мы не знаем ни одной планетной системы таких звезд, где возникла бы жизнь. Кроме Веги, конечно. На ее крайней планете жизнь появилась извне, можно сказать, насильственным образом. Я говорю о фаэтонцах.

— Это я знаю. А много известно планетных систем с жизнью?

— Да, очень много. Но наличие жизни еще не означает появление разумной жизни. Планет, где появились высокоразвитые существа, способные мыслить, пока известно совсем мало.

— К этому вопросу мы вернемся. Говори дальше.

— Тогда не отвлекай меня. Установлено также, что звезды спектрального класса Веги неблагоприятны для возникновения жизни, и вредно влияют на живые организмы. Этого не учли фаэтонские ученые. Или надеялись искусственно нейтрализовать вредные излучения голубого солнца. Отчасти им это удалось, жизнь на Новом Фаэтоне не погибла. Астрономическая наука может быть только благодарна фаэтонцам за проведение опыта в столь грандиозном масштабе. Но знания о природе голубых звезд куплены дорогой ценой.

— Почему? Ведь фаэтонцы не погибли!

— Да, не погибли. Этого не случилось лишь потому, что они достигли чрезвычайно высокой ступени развития. Разум, достигший подобной ступени, уже непобедим, природа перед ним бессильна. И фаэтонцы не только не погибли, они спасутся и пойдут дальше, вперед.

— Я что-то плохо понимаю.

— Сейчас поймешь все. Излучение голубых звезд оказывает тормозящее действие на развитие мозга и вообще уменьшает жизненную энергию. Фаэтонцы узнали об этом слишком поздно. И без того медленное, развитие их организмов еще более замедлилось у Веги. Повторяю, если бы они были менее развиты, они погибли бы, эволюция пошла бы назад. Они потеряли бы все, что было завоевано тысячелетиями, и постепенно превратились бы снова в дикарей, а затем и в животных. Высокая культура спасла их от этой участи. Но дальнейшее движение вперед почти полностью прекратилось. Они застыли на одном месте. Жизнь превратилась в пассивное состояние, способное только поддерживать уже достигнутое, но не создавать новое. Правда, мысль работала, но как? За сто тысяч наших лет почти полмиллиона поколений продвинулись по пути прогресса настолько, насколько мы, на Земле, продвигаемся за одну тысячу лет. Вот почему я сказал, что фаэтонцы впереди, но не намного. Если бы они остались у Веги, люди Земли обогнали бы их очень скоро.

— Значит, они снова решили переселиться?

— Не совсем так. Не переселиться, а перейти в другую планетную систему, к более благоприятному солнцу.

— Это и означает переселение.

— Допустим, — сказал Владилен, — что мы с тобой решили переехать в другой дом. Мы сядем в арелет и переселимся. Но если мы хотим жить на новом месте в этом же доме?

— Тогда придется перенести дом.

— Вот именно. И это уже нельзя назвать переселением.

— Значит, ты хочешь сказать…

— Что наука и техника фаэтонцев дают им возможность «перенести дом на другое место». Короче говоря, совершить переезд в другую планетную систему, не покидая своей планеты.

— От одной звезды к другой?!.

— Что ж тут удивительного? Это гораздо удобнее.

— Твое хладнокровие восхитительно, Владилен! Действительно! Совершить космическое путешествие, не покидая квартиры! Чего проще! — Волгин рассмеялся несколько нервно.

— Все это не так уж сложно. Если имеешь возможность воздействовать на гравитационное поле, то становишься хозяином орбиты планеты. Фаэтонцы заставили планету двигаться по спирали, отдаляясь от Веги. А когда освободились от притяжения звезды, направили свой путь к Солнцу.

— К Солнцу? Значит, они возвращаются сюда?

— Ну конечно. Солнечная система их родина. Только здесь через несколько поколений исчезнут все следы влияния голубого солнца и жизнь пойдет по-старому.

— Теперь понятно, — сказал Волгин. — А я уж хотел спросить, почему они не ушли от Веги гораздо раньше.

— Именно потому, что другой звезды спектрального класса Солнца нет на приемлемом расстоянии. И поэтому фаэтонцы с таким нетерпением ожидали сигнала. Им нужно вернуться на место, где находился первый Фаэтон. Но оно занято его же обломками — поясом астероидов. Только мы, люди Земли, можем помочь им.

— Кажется, я все понял. Очистительные отряды, в которых работает мать Мэри, созданы для этой цели?

— Да. К моменту прилета фаэтонцев надо очистить орбиту для пятой планеты, которая снова появится в Солнечной системе. Мы уничтожим все астероиды. На Марсе уже строится сверхмощная гравитационная станция. Только для того, чтобы в случае помех со стороны Юпитера оказать помощь фаэтонцам. Но можно надеяться, что Юпитер не помешает. По нашим расчетам он будет находиться по другую сторону Солнца.

— Момент прилета точно известен?

— Конечно. Когда фаэтонцы были на Земле, шестьсот лет тому назад, их планета уже покинула Вегу. Они были совершенно уверены, что мы уже способны помочь им. И не ошиблись. Траектория полета, скорость движения — все точно известно.

— Но если так, зачем строить станцию на Марсе?

— В таком важном деле нельзя ничем пренебрегать. В расчеты могла закрасться ошибка, или что-нибудь непредвиденное может изменить данные полета Фаэтона. Нельзя рисковать целым человечеством.

— Когда же они прилетят?

— Фаэтон будет на линии своей новой орбиты первого июля девятьсот семьдесят девятого года. Если, конечно, ничто не помешает.

— Значит, мы не увидим этого события?

— Почему? Осталось сто девятнадцать лет. Фаэтон уже близко. Мунций или даже Люций вряд ли доживут до его прилета. Но ты, я, Мэри… мы увидим его.

— Я?

— Разве Люций не говорил тебе, что ты проживешь не менее ста двадцати лет?

— Говорил.

— Ты не веришь ему?

Волгин промолчал. Он действительно не мог верить «отцу» в этом случае. Ему казалось, что Люций сказал так из чувства сострадания, желая убедить Волгина в том, что тот ничем не отличается от других людей. Чудовищное потрясение, которое испытал его организм, умерший и воскрешенный, не могло, по мнению Волгина, продлить жизнь, а, как раз наоборот, должно было сократить ее. Люций жалеет его и не говорит правды.

— Хорошо, — сказал Волгин. — Допустим, что я проживу сто двадцать лет. Фаэтонцы прилетят через сто девятнадцать…

— Понимаю, что ты хочешь сказать. Но наука многое узнала и многому научилась из опыта с тобой. Не сомневаюсь, что ты сможешь прожить дольше. Так же, как любой из нас.

— Например, Мунций?

— Ему уже под двести. Едва ли он захочет.

— Разве дело только в желании?

— В большинстве случаев именно в этом. Возьмем Мунция. Если он захотел бы во что бы то ни стало увидеть прилет фаэтонцев, он мог бы воспользоваться анабиосном.

— Это слово мне ничего не говорит.

— Человека можно погрузить в сон настолько глубокий, что он граничит с состоянием анабиоза. В таком сне организм замирает, сердце почти не бьется, питание вводится искусственно. Анабиосон может продолжаться от ста до двухсот лет. А проснувшись, человек снова начинает жить. Перерыв не сказывается на общей продолжительности активной жизни. Любопытно, что после анабиосна человек внешне молодеет, исчезают морщины, седые волосы.

— Ты мне напомнил. Я давно хотел спросить, почему у вас сохранилась старость, внешняя, конечно? Разве наука не может создать человеку вечную молодость? Опять-таки внешнюю.

— Вполне может. Морщины, седина — все это легко устранимо. Но, как это ни странно, сами старики не хотят выглядеть молодыми. За очень редкими исключениями. К таким исключениям принадлежит Иоси, которого ты видел в Космограде. Знаешь ли ты, что он старше Мунция?

— Этому трудно поверить. Иоси выглядит ровесником Люция.

— Он старше его больше чем вдвое… Но таких «любителей» очень мало.

— Вероятно, это происходит потому, что у вас долго длится естественная молодость? С точки зрения моих современников, Люций — дряхлый старик. Ведь ему больше девяноста лет. А выглядит он тридцатилетним. То же самое и с женой Люция — Эрой. Кстати, сколько тебе лет, Владилен?

— Тридцать два.

— А Мэри?

— Не знаю. Спроси ее.

— Женщинам не принято задавать такие вопросы. Или у вас это можно?

— Почему же нельзя? Но у нас обычно не спрашивают о годах.

— В таком случае извини за мой вопрос.

— Он вполне естествен.

— Вернемся к Фаэтону, — сказал Волгин, которому показалось, что Владилен чем-то недоволен. — Сколько лет он уже летит?

— Скоро будет ровно полторы тысячи. Много поколений фаэтонцев провело всю жизнь между Вегой и Солнцем.

— В темноте и холоде?

— Нисколько. Планета согревается и освещается искусственным солнцем, которое обращается вокруг нее. Фаэтонцы в пути пользуются теплом и светом, подобными нашим, солнечным. В этом отношении им лучше, чем было у Веги.

— Почему же тогда они не удалились в пространство гораздо раньше, почему не ожидали вдали от Веги?

— Искусственное солнце греет и освещает, но оно лишено многих излучений, необходимых живым организмам. Полторы тысячи лет еще терпимо, но больше…

— У тебя на все есть ответ.

— Я здесь ни при чем. Все обдумано самими фаэтонцами.

— Еще один вопрос. Почему фаэтонцы не прилетали на Землю за эти шестьсот лет? Разве их не интересует, как идет работа очистительных отрядов? Мне кажется, они должны были следить за этим.

— Они вполне доверяют нам. Но Земля слишком жаркая планета для фаэтонцев, особенно после того, как они так долго жили на окраине системы Веги. Когда они были на Земле, для них создавали холодный климат, почти все время они провели в Антарктиде.

— Антарктида не нуждается в искусственном холоде.

— Ты ошибаешься. Антарктида — тропическая страна. Над ней уже больше тысячи лет сияет искусственное солнце. Но, если фаэтонцы не были больше на Земле, это не значит, что они вообще не прилетали в Солнечную систему. Чем ближе Фаэтон к Солнцу, тем легче им совершать полеты к нам. За шестьсот лет у нас было шесть фаэтонских кораблей. Но они останавливались на Марсе или на Церере. Последний корабль еще не улетел.

— Так фаэтонцы здесь?

— Да, на Марсе. Это группа ученых, которые работают над проблемой ускорения акклиматизации, предстоящей населению Фаэтона. Они хотят как можно скорее привыкнуть к лучам Солнца, и это очень разумно.

— Хотел бы я их увидеть! — вырвалось у Волгина.

— Так в чем же дело?

— Только не по телеофу, а в натуре, как вы говорите.

— Опять-таки, в чем же дело? Слетать на Марс — это пустяк. Можешь отправиться с любым рейсовым ракетопланом.

— Да, пустяк? Для вас, но не для меня. Совершить межпланетное путешествие…

— Уверяю тебя, оно не сложнее полета на хорошо тебе знакомом арелете. Только пейзажи за бортом будут иными.

— А невесомость или повышенная тяжесть?

— Ни того ни другого. Ускорение нейтрализуется антигравитацией. Тяжесть обычная на всем протяжении пути.

— Сколько времени надо лететь?

— О, совсем немного! Марс находится сейчас на расстоянии около двухсот миллионов километров от Земли. В былое время, когда ускорение ограничивалось пределами выносливости человеческого организма, на этот путь потребовалось бы несколько месяцев или даже лет. Сейчас можно принять любое ускорение — пассажиры его не ощущают. Ракетопланы, связывающие Землю с Марсом, половину пути летят с положительным ускорением, а вторую половину с отрицательным. И это ускорение очень велико. Я не помню точно, но кажется, что полет на двести миллионов километров занимает примерно шестнадцать часов.

— Что?!

— Я сказал примерно. Погоди, я сейчас скажу точно, — Владилен на несколько секунд задумался. — Ну да, я прав. Пятнадцать часов сорок семь минут и четыре секунды.

Волгин уже несколько раз мог убедиться, что современные люди способны производить в уме с непостижимой быстротой вычисления, которые были совершенно недоступны — без бумаги и длительного времени — людям его поколения. Его не удивило, что Владилен так быстро назвал цифру, но сама цифра, такой срок межпланетного полета глубоко поразили его.

— Ты же сам сказал, что не знаешь точного расстояния до Марса, — сказал он.

— Я вспомнил точно.

— Это непостижимо! Шестнадцать часов!

— И это еще слишком долго. Но ракетопланы не могут развить большего ускорения. Пока не могут.

— Ну, если так…

— Слетай на Марс. Ты там еще не был, тебе это будет интересно. Я уверен, что Виктор и другие с удовольствием согласятся лететь с тобой.

— А ты?

— Если хочешь, и я полечу. Я всегда в твоем распоряжении.

— Так вот почему, — задумчиво сказал Волгин, — Второв так удивлялся, что они не нашли Фаэтона в системе Веги. Его там уже не было.

— Да. «Ленин» имел задачу достигнуть звезды 61 Лебедя, а на обратном пути отыскать Новый Фаэтон и выяснить, почему фаэтонцы не реагировали на посланный сигнал.

— Скажи, управление ракетопланом сильно отличается от управления арелетом?

— Почти то же. И там и здесь биотоки. Но ориентировка в пути, конечно, требует специальных знаний.

Часть третья.

Гость из бездны

Глава первая

1

— Игорь Захарович приглашает пройтись по городу, — сказал Озеров. — Как ты, не возражаешь?

— Вероятно, ты хотел сказать — полетать над городом? — усмехнулся Волгин, — Мы привыкли говорить «пройтись».

— Нет, я сказал как раз то, что нужно. Именно пройтись. Пешком.

— Я с удовольствием. А кто еще?

Вопрос был вполне обоснован. Если раньше всюду отправлялись вместе, то после возвращения космонавтов в Ленинград их компактная группа распалась. Было неудобно летать на большом арелете, его заменили тремя маленькими, более подвижными и маневренными. А затем, незаметно и естественно, проявилась разница вкусов и характеров. Экскурсии как-то само собой стали проводиться в различные места, и пятнадцать человек собирались вместе только по вечерам, когда возвращались домой.

Второв, Котов и Федоров, хорошо знавшие несколько старых языков, могли уже вполне сносно объясняться на современном и почти не нуждались в услугах Волгина. Арелетом научились управлять все.

Маршруты поездок намечались накануне, и экипажи трех арелетов менялись каждый день, но чаще всего с Волгиным отправлялись Второв, Крижевский и, конечно, Владилен и Виктор Озеров.

Неразлучные друг с другом Мэри и Мельникова только один раз были в поездке вместе с Волгиным. Мария Александровна продолжала избегать общества Дмитрия, к его немалому огорчению: ему хотелось видеть ее постоянно. А Виктор не желал расставаться с ним даже ради Ксении Станиславской.

Болезнь молодого штурмана в какой-то мере ослабла, но не прошла. Присутствие Волгина на Земле сослужило хорошую службу — Озеров оживился, у него появился интерес к современности, но, как говорила Мельникова, где-то внутри продолжала гнездиться тоска, и она должна была рано или поздно проявиться. Сергей соглашался с ее мнением.

Но пока все шло хорошо.

Предложение Волгина слетать на Марс и познакомиться с фаэтонцами было принято, против ожиданий, далеко не всеми. Больше половины космонавтов наотрез отказались.

— Я по горло сыта космическим полетом, — заявила Ксения Станиславская.

К ее словам присоединились еще шестеро. Только Второв, Котов, Крижевский и Мельникова согласились сразу и даже с радостью. Виктор Озеров не сказал ни да ни нет. Ему явно хотелось лететь с Волгиным, но Ксения оставалась, и Виктор колебался. Волгин, впрочем, был совершенно уверен, что Озеров не полетит на Марс.

— Ну что ж! — сказал он, когда выяснилось отношение к его предложению. — Полетим всемером. Это не займет много времени.

— Кого вы имеете в виду? — спросил Второв.

— Вас четверых, Владилена и Мэри. Раз летит Мария, полетит и Мэри, я полагаю.

— Да, их теперь водой не разольешь.

Путешествие по Земле снова отложили. Но торопиться не было никакой необходимости. Остающиеся на Земле решили ждать товарищей в Ленинграде.

Владилен связался с дежурным по космодрому, и ему сообщили, что семь мест будут оставлены в ракетоплане, отлетающем на Марс четвертого октября.

Узнав об этом, Озеров обиделся.

— Ты даже не счел нужным узнать мое решение, — сказал он Волгину.

— Зачем, если оно и так ясно.

— Тебе ясно…

— И тебе тоже, — перебил Волгин. — Сознайся!

Виктор недовольно поморщился, но ничего не ответил. Волгин рассмеялся.

— Вот видишь, — сказал он.

— Сколько времени займет ваш полет?

— Не более одной недели.

— Ну, это не так страшно. Ладно, я останусь.

Все время стояла прекрасная погода. Они знали, что это делается для них, — Ленинград освежался дождем по ночам. И пользуясь этим, космонавты и Волгин каждый день предпринимали поездки с познавательными целями. Они побывали в окрестностях города, в радиусе до трехсот километров, осмотрели все знакомые им места, посетили Ладожское озеро и Кронштадт. Но самый город все еще был им, в сущности, незнаком. И Волгин сразу понял, что приглашение Второва пройтись, переданное ему Виктором, имеет целью увидеть наконец новый Ленинград вблизи, а не с воздуха.

— Кто еще? — спросил Волгин.

— Пойдут все.

— Я готов.

— Сразу после завтрака. Вернемся вечером.

И это не могло удивить Волгина. Уйти из дому на весь день было в девятом веке совсем просто. Погода не грозила неприятными сюрпризами, голод можно было утолить в любой автоматической столовой, бояться утомления не приходилось. Антигравитационный пояс избавлял человека от усталости. И даже если бы экскурсанты зашли слишком далеко, они могли в любой момент вызвать дежурный арелет и вернуться на нем домой.

Космонавты надели пояса сразу по приезде в Ленинград. Как со всем, что их окружало, они освоились с поясами удивительно быстро. Все носили современные костюмы. А Станиславская и волосы причесывала по-современному. Мельникова поступила бы так же, хотя бы из чувства дружбы, но ее прическа и так очень напоминала прическу Мэри, и кроме того, она знала, что ее золотистые волосы, свободно падающие на плечи, идут ей.

— Куда мы пойдем? — спросил Волгин, когда все собрались на веранде.

— Куда глаза глядят, — пошутил Второв. — Не все ли равно? Выйдем из дому и пойдем, например, направо.

— Или налево, — добавил Всеволод Крижевский.

— Или налево…

По совету Владилена повернули направо.

На улицах было много народа. Привыкнув к арелету, Волгин думал, что современные люди редко ходят пешком, но увидел, что ошибся. Пешеходов было нисколько не меньше, чем в его время.

Волгина и космонавтов узнавали сразу, это было видно по взглядам, но никто почему-то не приветствовал их. Такое поведение людей удивило всех космонавтов, и Второв в шутливом тоне спросил, почему жители города игнорируют гостей.

— Это не так, — ответила Мэри (Волгин переводил ее слова). — Но если каждый встречный станет здороваться с вами, то отвечать на приветствия будет очень утомительно. Они это хорошо понимают.

— Прямо военная дисциплинированность, — пошутил Второв. Только Волгин нисколько не удивился. Он лучше друзей знал чуткость и деликатность своих новых современников. Все они думали так, как думала Мэри. И не нужно было предварительных распоряжений, как предполагал Второв, каждый сам понимал, как вести себя.

Снизу, с земли, внешний вид города был совсем другим, чем сверху, из арелета. Дома были почти не видны, их закрывали росшие перед фасадами густые деревья. Улица напоминала сад. Впечатление усугублялось полным отсутствием каких-либо оград.

Тротуары, очень широкие, состояли из разного цвета параллельных полос, движущихся с различной скоростью. Самая быстрая шла посередине, к краям тротуара скорость замедлялась, а самые крайние были неподвижны. Космонавты выбрали крайнюю правую полосу.

Средняя часть улицы — проезжая — была сравнительно узкой, над ней на разной высоте плыли арелеты разных расцветок.

У самого тротуара, почти касаясь земли, медленно двигались длинные прозрачные арелеты, сделанные словно из тончайшего стекла. Иногда они были совершенно пустыми, без единого человека внутри, что указывало на автоматическое управление. Мягкие кресла в них тоже были прозрачны и плохо различимы.

Какой-то человек подошел к краю тротуара и поднял руку. Арелет остановился, человек вошел, и машина двинулась вперед.

— Вероятно это современные троллейбусы, — сказал Котов. Владилен подтвердил догадку.

— Это маршрутные, — сказал он.

— А как определить, куда он идет?

— Летит, — поправил Крижевский.

— Посмотрите внимательнее, — ответил Владилен. — Впереди машины есть номер.

Улица оканчивалась огромной площадью. Во все стороны от нее радиально расходились другие улицы. Высоко вверху виднелся исполинский мост и ветвь спиральной дороги. По ней часто мелькали серебристые поезда, идущие с огромной скоростью. На середине площади памятник — фигура человека в костюме космонавта, почти касающаяся арки моста.

— Перед тобой, Мария, памятник твоему деду — Борису Мельникову, одному из первых звездоплавателей Земли, — сказала Мэри.

К удивлению Волгина, Мельникова не просила перевода, видимо, она поняла подругу.

«Так и есть, — подумал Волгин. — Она родственница, а не однофамилица того Мельникова, о котором я читал в „Пятой планете“. Остается узнать про Второва».

Голова статуи была гордо поднята: Борис Мельников смотрел вверх на небо, куда он проник одним из первых. Волгину показалось, что лицо статуи похоже на лицо Марии. Он сказал это своим спутникам.

— А мне так совсем не кажется, — возразил Второв. — Даже больше, памятник не очень похож на оригинал.

— А разве вы могли его видеть? — спросил Волгин.

— Я его не видел живым, но на пульте управления нашего космолета осталась фотография Мельникова и Второва. Она была снята при их жизни.

— Как эта фотография попала к вам? — спросил Волгин, обрадовавшись возможности тут же выяснить интересовавший его вопрос.

— Из семейного альбома. Отправляясь в полет на «Ленине», я взял ее с собой.

— Значит, и вы…

— В нашей семье профессия космолетчика стала традиционной. Геннадий Второв, товарищ и спутник Мельникова, — мой прадед. Дед и отец тоже были космонавтами.

— Но ведь вы старше Марии Александровны.

Второв пожал плечами.

— У Мельникова сын родился поздно, а у Второва раньше.

— В Москве, — сказал Владилен, — есть памятник группе первых космонавтов. Там вы найдете и вашего прадеда.

— Этот памятник я знаю, — ответил Второв. — Он был поставлен до нашего отлета. Только я не думал, что он еще существует.

— Кстати, Владилен, — сказал Волгин, — я хотел спросить тебя, как удалось сохранить памятники прошлого от действия времени?

— Точно не могу сказать. Их специально облучают и покрывают особым бесцветным составом. На этот вопрос тебе лучше всего ответит Иоси. Поговори с ним по телеофу.

— Куда мы теперь пойдем? — спросил Котов.

— Теперь, — ответил Владилен, — куда вам хочется. Я советовал идти в этом направлении для того, чтобы показать Марии памятник Борису Мельникову.

Мария Александровна поблагодарила Владилена взглядом. Волгин убедился при этом, что она прекрасно понимает современный язык. Видимо, Мэри не теряла времени и уже многому научила подругу.

— Пойдем, например, сюда, — сказал Второв, указывая на первую попавшуюся улицу.

Ленинград и раньше был огромным городом. Теперь это был сверхисполин. Пять часов блуждали они по нему, переходя с одной улицы на другую, пересекали площади, поднимались по движущейся ленте тротуара на мосты, к станциям спиральной дороги, но все еще, по словам Владилена, находились «близко от дома».

С мостов открывался широкий кругозор, но до самого горизонта был город, и только город. Ему не было ни конца ни края.

— Я голоден, — заявил Крижевский.

Владилен спросил какого-то прохожего, и тот указал направление. Столовая оказалась совсем рядом. Над входом, неведомо как и на чем, словно в воздухе, блестели буквы короткой надписи.

— Прочти, — попросил Волгина Озеров.

— «Питание», — перевел Волгин.

— Некрасиво! — заметила Ксения. — Написали бы «кафе» или «столовая». А то «питание»! Слишком определенно.

— Зато исчерпывающе точно, — засмеялся Виктор.

— Еще точнее было написать «Питательный пункт».

Реалистический подход люден девятого века Новой эры не понравился никому.

— Идем питаться, — усмехнулся Котов.

Но зато внутри столовая была настолько красива, что не раздалось ни одного слова критики. Огромное помещение под прозрачным куполом было декорировано множеством растений и целыми клумбами цветов. Столики различных размеров прятались в зелени. Воздух был насыщен запахом моря — озоном и йодистыми испарениями.

Посетителей было мало, и друзья нашли свободный стол таких размеров, что за ним легко расположились пятнадцать человек.

На столе лежала довольно толстая книга.

— Обширное меню, — по-русски заметил Волгин, убедившись, что книга — перечень блюд и напитков.

— А если мы захотим того, чего нет в этом меню? — поинтересовалась Ксения.

— Я, — ответил Волгин, — уже производил подобные опыты. Правда, не в таких столовых, а дома, и всегда получал то, что хотел. Для этого надо только объяснить, какое кушанье вы желаете.

— Кому же мы будем объяснять?

— Дежурному по пищевому заводу. Это можно сделать с помощью карманного телеофа. Ожидание будет не больше десяти минут.

— Ну, раз так, — сказал Второв, — ограничимся этим списком. В нем, вероятно, найдется все что угодно. Вы лучше нас знаете современную кухню, Дмитрий Александрович. Выбирайте и заказывайте.

Второв никак не мог привыкнуть называть людей по-современному, одним именем. К Мэри и Владилену он обращался по имени только потому, что у них не было отчества. Правда, один раз он назвал Мэри «Мэри Люциевной», но молодая женщина так искренне рассмеялась, что Второв смутился и больше не рисковал.

Остальные космонавты быстро привыкали обходиться без отчеств и ошибались все реже и реже. Но Второва все называли полным именем, даже Владилен и Мэри.

Волгин быстро составил меню обеда. Сообщив его другим и получив полное одобрение, он обратился к Владилену, спрашивая, что делать дальше. До сих пор он не заказывал ничего сам и не знал, как это делается.

— Теперь, — сказал Владилен, — скажи заказ распределителю.

— А где он?

— Кто?

— Распределитель.

— О! — улыбнулся Владилен. — Он очень далеко отсюда, на пищевом заводе.

— Значит, по телеофу?

— Нет. Просто назови номера выбранных блюд и сообщи количество их.

— Кому назвать?

Владилен посмотрел на Волгина, как мог бы посмотреть учитель на бестолкового ученика, не могущего понять очевидной вещи.

— Я думал, ты знаком уже с техникой питания, — сказал он. — Никому! Просто назови номера.

— Вот так, сидя за столом?

— Конечно. Ну назови их мне, я послушаю.

Волгин перевел свой разговор с Владиленом другим.

— Любопытно, — сказал Джордж Вильсон. — Видимо, где-то здесь спрятан микрофон и передатчик. Ваши слова будут переданы распределителю.

— Вряд ли тут столь простая техника, — заметил Кривоносов. — Вероятно, что-нибудь новое для нас. Надо будет расспросить Владилена.

Волгин громко, стараясь говорить четко, перечислил выбранные номера, прибавив, что обедают пятнадцать человек.

Не прошло и минуты, как вся середина пустого стола исчезла и появилась вновь, уставленная закрытыми блюдами и приборами. Это произошло так быстро, что никто не успел ничего заметить. Было такое впечатление, что все, что стояло сейчас перед ними, возникло (именно возникло) из воздуха.

— Такой фокус я видел только в кино, — сказал Второв. — Но там понятно, как это делается.

Ксения Станиславская вскрикнула и испуганно отшатнулась от стола. Мэри и Владилен рассмеялись.

— Говори сейчас же, — сказала Мельникова, обращаясь к Мэри, — как это происходит?

Эти слова она произнесла довольно чисто на новом языке.

— Очень просто, — ответил за Мэри Владилен. — Рама стола опустилась вниз, а на ее место поднялась другая, на которую автоматы уже поставили заказанные блюда. Все это происходит очень быстро, ждать не приходится.

— Мы это видим, — сказал Котов. — Вот на столе что-то вроде бокалов. Они могли опрокинуться при столь быстром подъеме.

— Одно вытекает из другого, — ответил Владилен. — Автоматы не обладают сознательной осторожностью человека. И, чтобы облегчить их работу, рама стола снабжена металлической прослойкой, а все предметы сервировки магнитным дном. Попробуйте, не применяя силу, поднять любой из бокалов или тарелку, и вы убедитесь в этом.

Почти все тотчас же последовали его совету. Тарелки и бокалы слабо, но вполне ощутимо притягивались к поверхности стола.

— Все ясно! — сказал Котов.

Волгин вспомнил дом Мунция на берегу Средиземного моря и свои попытки увидеть работу «официантов». Там это происходило как-то иначе.

— Я не знаю, как оборудована столовая в доме Мунция, — ответил Владилен на вопрос Волгина. — Существует много систем. Под нами, — он указал вниз, — обширное помещение, занятое сложной системой механизмов. В частном доме ее не устраивают. Думаю, что вам доставляли все по трубам, к домашнему сервирующему автомату.

Волгина удивили слова «частный дом», произнесенные Владиленом. Они звучали совсем по-русски, и их поняли все, кроме Вильсона.

— Разве у вас существует частная собственность? — спросил Второв.

— Собственности не существует, но есть частное владение. Дом принадлежит человеку, пока он в нем живет. То же и со всем остальным. Тот костюм, который сейчас надет на вас, принадлежит не всем, а только вам, не правда ли?

— Я думал, что слово «частный» давно забыто.

— Оно не хуже других и означает то, что надо. Можно сказать «личный» — это одно и то же.

— Слова остаются, но меняется смысл, — заметил Котов.

— Совершенно верно.

Когда обед кончился, Владилен сказал:

— Можно убрать!

И рама, как называли верхнюю часть стола, снова исчезла. Но на этот раз она опустилась не столь стремительно, и они смогли проследить за ее движением. На месте рамы тотчас же появилась другая — пустая и чистая.

— Хотелось бы посмотреть, как все происходит там, внизу, — сказал Котов.

— Я думаю, это можно будет устроить. Но входить в это помещение нельзя без механика, — пояснил Владилен.

2

— Все же мне кажется, что народу на улицах не так много, — заметил Второв, когда они вышли из столовой. — Население Ленинграда, вероятно, во много раз увеличилось с нашего времени, а раньше людей было больше.

— Сейчас самая рабочая пора, — сказала Мэри, — Люди на работе. А что касается количества населения, то полгода назад в Ленинграде было восемнадцать миллионов четыреста сорок одна тысяча человек.

— Откуда вы знаете так точно?

— Это моя специальность. Я работала в статистическом управлении. Чтобы обеспечить людей всем необходимым, надо знать количество населения в каждом населенном пункте. Учет ведется постоянно. Иначе поток продукции может оказаться недостаточным или чрезмерным.

— Вероятно, заводы работают всегда не на полную мощность?

— Разумеется. Резервы обязательны, на случай непредвиденного увеличения населения. Но случается, правда, редко, что заводы приходится загружать полностью.

— Как же поступают в таких случаях? Строят новые?

— Иногда. Но это не так просто. Завод не построишь в один день. Если количество населения грозит превысить емкость города, а на постройку новых домов и заводов нет времени, город закрывают, то есть желающим въехать отвечают, что места нет. Или же обращаются к уже живущим с просьбой переехать в другой город. Обычно на такую просьбу отзывается больше людей, чем нужно. Ведь никто не связан местом работы, трудиться можно везде. В настоящий момент Ленинград имеет резерв на полтора миллиона человек.

— Еще раз, — улыбнулся Второв, — откуда вам известна эта цифра?

— Я уже сказала, что моя профессия, и любимая при этом, — статистика. Сейчас я не работаю по специальности, меня прикрепили к Дмитрию, а теперь и к вам. Но привычка заставляет меня ежедневно прослушивать сводки.

— И вы их запоминаете?

— Невольно. Хорошая память необходима работникам статистических управлений.

— Выходит, — сказал Волгин, — что я оторвал тебя от любимого дела. Мне очень жаль.

— Я сама предложила свои услуги. Для дочери Люция это было естественно. И потом любая работа приятна, если она приносит пользу.

— Пребывание возле меня ты считаешь работой?

— А разве не так? Ведь я делаю не личное, а общественное дело.

Волгин был обескуражен такой откровенностью.

— Если так рассуждать, — сказал он, — то и мы, которые ничего не делаем, а только осматриваем Землю, заняты работой.

— Вы на особом положении. Но, в сущности, вы заняты полезным трудом. Вы знакомитесь с жизнью того общества, в котором будете трудиться. Вас можно сравнить с подростками, которые еще не работают, а учатся. А ведь про них нельзя сказать, что они ничего не делают.

— Допустим, — вмешался в разговор Владилен, — что ты сидишь в кресле и читаешь книгу или смотришь ее. Как ты считаешь, чем ты занят?

— Отдыхом.

— Не совсем так. Книга расширяет твой кругозор, дает тебе новые знания, а следовательно, делает тебя более полезным членом общества.

— Тогда и отдых, и питание — все работа.

— Безусловно. Человек всегда трудится, так или иначе. Абсолютно ничего не делать невозможно. Это смерть.

— Оригинальная философия, — заметил Второв, который и без перевода понял все, что было сказано.

— Человек называет трудом то, что приносит непосредственно осязаемый результат, например, труд на заводе или в каком-нибудь управлении, — продолжал Владилен. — Все остальное он называет отдыхом, но это чисто внешнее разделение. Безусловным отдыхом является только сон.

— Об этом мы еще поспорим, — сказал Волгин. — А что тут? — спросил он, указывая на дом, мимо которого они проходили.

Между деревьями мелькали фигуры людей, одетых, или, вернее сказать, раздетых, как на пляже. Они перебегали с места на место, занятые не то игрой, не то спортивными соревнованиями. Слышался веселый смех.

— Видимо, учебный комбинат, — ответила Мэри. — У детей перерыв в занятиях.

Волгин пригляделся. Это, действительно, были дети, хотя в первый момент он принял их за взрослых. Волгин все еще не привык к высокому росту современных людей. Дети в возрасте от десяти до четырнадцати лет были почти его роста.

— Зайдем, — предложила Ксения. — Я еще не видела детей.

— А это можно? — спросила Мельникова.

— Я думаю, можно, — ответила Мэри. — Только ваше появление вызовет большое волнение. Дети так непосредственны…

— Не беда, — сказал Второв. — Доставим им удовольствие.

От тротуара к зданию комбината вела широкая аллея, вымощенная огромными каменными плитами. Непосредственно к дому примыкала обширная площадка, заполненная играющими детьми. Их было не менее пятисот.

Появление неожиданных гостей первым обнаружил мальчик лет двенадцати, который в своем стремительном беге за мячом налетел прямо на них. В руках у него было что-то вроде теннисной ракетки.

Наткнувшись на группу взрослых людей, мальчик остановился. На нем были только трусики серебристого цвета и такие же туфли. Стройное, хорошо сложенное тело покрывал бронзовый загар. Светлые, крупно вьющиеся волосы, открытый чистый лоб, большие темные глаза. По-детски слегка припухлые алые губы приоткрылись, обнажая безукоризненную линию зубов. Поза, в которой он остановился, была непринужденна, изящна, плечи свободно развернуты. В его внешнем облике все указывало на привычку к физическим упражнениям.

— Какой очаровательный ребенок! — тихо по-русски сказала Мельникова.

Мальчик услышал слова незнакомого ему языка. Его глаза, до этого выражавшие только удивление (очевидно, посторонние сюда никогда не заходили), внезапно стали напряженно-внимательными.

Было похоже, что он только сейчас увидел, кто перед ним. В следующее мгновение радостная улыбка и выражение растерянности на лице показали, что он все понял.

Он стремительно повернулся и, подняв обе руки, крикнул так звонко, что заглушил голоса и смех на площадке:

— Сюда! Скорее! Здесь Дмитрий! Дмитрий Волгин!

Мгновенная тишина была ответом на его крик. А в следующую минуту плотная толпа детей окружила пришедших.

— Осторожнее! — сказала Мэри — Вы нас раздавите.

И вся масса сразу подалась назад. Дети вытягивали шеи, подпрыгивали, стараясь увидеть Волгина. Они легко узнали его по золотой звездочке на костюме. Все взгляды были устремлены на него. Видимо, именно Волгин больше всего занимал их мысли.

Это было неудивительно. Возвращение из космического полета давно уже перестало поражать воображение. Более трехсот звездных экспедиций вернулось в разное время на Землю. Кроме экипажа «Ленина», на Земле находилось несколько других.

Необычное поведение детей не ускользнуло от внимания работников комбината. Из дома вышли две пожилые женщины.

Одна из них хлопнула в ладоши и крикнула какое-то слово, второе Волгин не разобрал. Тотчас же кольцо распалось, дети разбежались по площадке. Они по-прежнему не спускали глаз с Волгина, но не пытались приблизиться.

Другая женщина неторопливо направилась к неожиданным гостям. Казалось, она хотела сделать замечание за их неожиданный приход, по крайней мере у нее был такой вид, но, не дойдя нескольких шагов, остановилась в изумлении:

— Неужели! Вы! Здесь…

— Извините нас, — сказала Мэри. — Мы проходили мимо, и наши гости выразили желание зайти.

— Если бы вы нас предупредили…

— Мы сейчас уйдем.

— О нет, что вы! Разве они, — она кивнула на детей, — теперь успокоятся? Все дети давно мечтают о встрече с вами.

— Мы нарушили порядок…

— В таком исключительном случае это дозволено. Проходите в здание. Вместо очередного урока будет встреча с людьми прошлого. Простите, — спохватилась она, — я так взволнована, что забыла поздороваться.

— Пусть это вас не беспокоит, — сказал Второв. — Но хорошо ли будет, если мы войдем все сразу? Может быть, только Волгин и еще кто-нибудь один? Или двое?…

Волгин перевел слова Второва, который понимал язык, но еще не мог выражать на нем все свои мысли.

Женщина, оказавшаяся старшим воспитателем всего комбината, на секунду задумалась.

— Пожалуй, так будет лучше, — сказала она. — Тринадцать человек рассеют внимание.

— Какое там рассеивание внимания! — усмехнулся Кривоносов. — Оно все целиком занято одним Дмитрием.

— Если вы согласны, — продолжала воспитательница, не понявшая слов Михаила, — пусть дети встретятся сегодня с Волгиным, Второвым и Мельниковой.

— Чем продиктован этот выбор? — поинтересовался Второв. Волгин перевел вопрос.

— Это вы поймете потом, когда дети будут задавать вам вопросы. Чтобы беседа принесла пользу, она должна иметь целевую установку.

— Что ж, товарищи, — сказал Второв, повернувшись к остальным, — видимо, придется разделиться. Назвался груздем, полезай в кузов. Продолжайте прогулку без нас. Константин Дмитриевич, — он указал на Котова, — достаточно хорошо владеет языком, чтобы вы могли понять друг друга. Встретимся дома.

— Я надеюсь, — сказала воспитательница, — что вы все не откажетесь прийти к нам в другой раз.

— Ну конечно, не откажутся, — ответил за всех Волгин.

— Я или Мэри вам не нужны? — спросил Владилен.

— Пожалуй, нет.

— А как вы найдете дорогу домой?

— В мое время говорили: язык до Киева доведет. Найдем.

Дети явно заволновались, когда увидели, что их гости собираются уходить, но, заметив, что трое остаются, успокоились.

В сопровождении воспитательницы, которую звали Электра, Волгин, Второв и Мельникова прошли в здание комбината.

— Придется немного подождать, — сказала Электра, — мы сообщили о вас двум другим комбинатам. Их воспитанники сейчас прилетят к нам. Мы позвали бы и больше детей, но, к сожалению, зал вмещает только две тысячи человек. Это, собственно, не зал, а самая крупная из аудиторий. Право, — улыбнулась она, — вам пришла очень удачная мысль — заглянуть к нам. Для детей это настоящий праздник.

— Ваши воспитанники, — спросил Волгин, — живут здесь?

— Нет. Они все жители Ленинграда. Вот видите, — она подошла к огромному окну, занимавшему всю стену комнаты и выходившему на другую сторону дома (там стояло несколько десятков больших арелетов), — это наши машины. На них дети прилетают утром, а вечером возвращаются домой.

— Эти машины автоматические или на них есть пилоты?

— Дети сами управляют ими. Каждый арелет вмещает двадцать пять человек. Один из группы является старшим, машина стоит ночью у его дома. Утром он должен облететь всех и доставить их сюда, а вечером развезти по домам. Старшие меняются, чтобы все могли овладеть навыками управления.

— Дети летают без взрослых? — спросила Мельникова. — А это не опасно?

Электра не поняла вопроса.

— У нас не было ни одного случая, — ответила она, — чтобы дети стали шалить в арелете. Они никогда не мешают старшему вести машину.

— Я не о том, — Мельникова затруднялась выразить свою мысль, — а о самой машине. Под управлением ребенка…

— Понимаю, вы еще незнакомы с арелетами. Они совершенно безопасны, ничего не может случиться.

— Столкновение…

— Исключено. Управляет арелетом человек или нет, автоматический водитель всегда включен и контролирует действия пилота.

— Почему ваше учебное заведение называется комбинатом? — поинтересовался Второв.

— Потому что здесь учатся дети всех возрастов. Они выходят отсюда подготовленными к любой деятельности, кроме научной.

— Если у вас есть время, покажите какую-нибудь аудиторию.

— Для какого возраста и по какому предмету?

— Это безразлично.

— С каких лет дети начинают посещать комбинат? — спросила Мельникова.

— С десяти.

— В наше время начинали учиться с семи, — заметил Волгин.

— Да, я знаю, я историк. Но это было не очень рационально. Три года тратилось на самое начальное обучение. Четыре класса тогдашней школы десятилетний ребенок мог пройти в один год.

— Дети поступают к вам ничего не зная?

— Нет, они все обладают элементарными знаниями. Не имеет смысла тратить время на азбуку и арифметику. Это должны дать дошкольные заведения.

— Сколько лет надо учиться в комбинате?

— Пять.

— И за пять лет они получают подготовку для любой деятельности, как вы сказали?

— Конечно! Этого вполне достаточно.

— Видимо, — сказал Второв по-русски, — современные дети значительно развитее, чем были мы.

— Это именно так, — подтвердил Волгин. — Я давно убедился, что мозг современных людей, сообразительность, память — все стало иным, качественно отличным от наших.

— Если так, наше дело плохо, — сказал Второв.

Волгин вздрогнул. Второв высказал мысль, которая давно уже тревожила и волновала его самого.

Электра не обратила внимания на обмен фразами, которых она не поняла.

— Здесь, — сказала она, — аудитория для детей младшего возраста, первого года обучения, второй половины — по математике.

Они вошли в просторное помещение ослепительной чистоты, залитое ярким светом… И все трое невольно остановились в изумлении. Аудитория была полной копией хорошо им знакомых школьных помещений. Так же стояли парты (только несколько более удобные), столик преподавателя, а на стене висела большая черная доска. Показалось, что они снова очутились не в девятом веке Новой эры, а в своем, давно канувшем в Лету.

— В конце концов, — сказал Второв, — что тут удивительного? Одно и то же назначение приводит к внешнему сходству.

Не все, однако, было тем же. Электра сказала, что это аудитория первого года обучения, а на стене они увидели таблицы логарифмов. По обеим сторонам доски стояли небольшие, овальной формы ящики, в которых Мельникова и Второв без труда узнали простейшие электронно-счетные машины. Сбоку от места преподавателя стояло кресло, а на столике они заметили диск телеофа. Волгин спросил, зачем здесь телеоф.

— Мы часто пользуемся услугами крупнейших математиков, так же как и ученых других специальностей, — ответила Электра.

— В первый год дети проходят курс математики, включая логарифмы? — спросил Второв.

Волгин с трудом сумел перевести этот вопрос. Ему пришлось даже прибегнуть к жестам.

Но Электра легко поняла его.

— Да, — ответила она. — Элементарную математику дети проходят за один год.

«Элементарную!»

— Я уже сказал, — вздохнул Второв, — тем хуже для нас!

— А другие предметы? — спросил Волгин. — Например, физику, химию, биологию…

— Я немного боюсь обидеть вас, — сказала Электра с обычной откровенностью современных людей, — но дети изучают все, что вы проходили за весь курс школы, за один первый год. Ведь и у вас было то же положение относительно более древних веков.

— Вы не только не обижаете нас, но даже льстите нам. Впрочем, я говорю о себе. У них, — Волгин показал на своих спутников, — возможно, было уже иначе… А существуют высшие школы?

— Вы хотите сказать, институты? Да, они существуют — для тех, кто хочет стать инженером, ученым или исследователем. Или, например, космодиспетчером, врачом и так далее. Комбинаты дают знания, достаточные для работы в любом месте, с любыми машинами, но не больше. Нам пора идти в зал, — прибавила Электра.

— Знаете что, мои дорогие, — сказал Второв, когда они вышли из аудитории, — после этого я здорово боюсь встречи с такими детьми. Как бы нам не сесть в преогромную лужу.

Волгин, не задумываясь, перевел эти слова Электре.

— Они будут интересоваться вашим веком, — сказала она. — Не думаю, что могут возникнуть затруднения.

— А вот я так определенно это думаю, — Второв вздохнул вторично.

— И я, — сказала Мельникова.

3

Тридцать полукруглых рядов кресел амфитеатром поднимались вверх к матово-прозрачному потолку. Внизу два небольших стола, два кресла телеофа, а на стене, напротив амфитеатра, огромная черная доска, возле которой три легкие высокие стремянки.

Все почти так же, как в аудиториях университетов двадцатого века. Видимо, найденная тогда планировка учебных залов оказалась наиболее удобной, наиболее отвечающей своему назначению.

И тридцать рядов детских лиц, возбужденных, взволнованных, любопытных.

Они были разными, эти лица, но каждое могло служить образцом красивого детского лица.

Волгин внимательно осматривал аудиторию. Какой-то «фокус» в освещении позволял видеть сидящих в заднем ряду так же отчетливо и ясно, как и передних. Казалось, здесь не существовало расстояния.

«Вряд ли это может быть только „игрой“ света, — подумал Волгин, — скорее, новое проявление современной техники».

Было ясно, что и дети видят своих гостей так же отчетливо с любого места в зале.

У двух тысяч детей было что-то общее во внешнем виде. Они были теперь одеты в костюмы разного покроя и цвета. Черты лица, цвет волос и глаз тоже были разными, но общее, несомненно, существовало, и Волгин долго не мог понять, в чем оно заключалось.

Потом он понял. Это было то, что он и его товарищи заметили на площадке у первого встреченного ими мальчика — непринужденное изящество позы, чуть-чуть откинутая назад голова, вошедшее в плоть и кровь уважение к человеку, почти гордое сознание своего человеческого достоинства — характерные черты людей новой эры, соединенные с детской подвижностью и непосредственностью.

Эти дети, от десяти до четырнадцати лет, были людьми девятого века, свободными гражданами свободного мира, не знающими, что такое нужда, болезни, преждевременная смерть. Перед каждым из них расстилалась двухсотлетняя жизнь — без старческой дряхлости, полная радости творческого труда.

«Они и не могут быть иными, — подумал Волгин. — Их деды и прадеды уже привыкли к тому, что они — хозяева жизни и природы. Мы, строившие коммунизм, как мы были правы! Вот к чему привели наши усилия и бесчисленные жертвы!»

И с чувством гордого удовлетворения в душе Волгина снова возникло горькое сознание своей неполноценности, отсталости, неспособности войти в эту жизнь полноправным ее участником.

«Я гость, и только гость, — думал он. — Никогда они не посмотрят на меня как на равного им во всем. Я всегда буду возбуждать любопытство, словно неведомый зверь в зоопарке».

Он посмотрел на Мельникову и Второва, и ему показалось, что он прочел на их лицах те же безрадостные мысли.

Но он ошибался. Игорь Захарович и Мария Александровна думали совсем о другом.

…Встречу открыла девочка, сидевшая в первом ряду. Она встала и, к несказанному удивлению гостей, произнесла короткую речь на чистом русском языке, почти без акцента:

— Мы все очень рады и очень гордимся тем, что вы пришли к нам. Рады потому, что хотели, даже мечтали встретиться с вами. Горды потому, что возможность прийти к нам из далекого прошлого дало вам могущество разума. Мы просим вас рассказать нам о прошлом, о вашем веке. И наш первый общий вопрос обращен к вам, Дмитрий. Вы современник Ленина, расскажите о нем как человек, который видел его и говорил с ним.

«Вот оно, первое неизбежное затруднение, — подумал Второв. — Они не чувствуют разницу между своим и нашим временем».

Волгин видел, с каким напряженным вниманием смотрят на него, ожидая ответа, две тысячи пар глаз. Дети, конечно, не поняли, что сказала их подруга, но они знали, какой вопрос будет задан, и слышали имя «Ленин».

Солгать? Придумать историю личной встречи с вождем? Не разочаровывать их? Нет, это немыслимо, неизбежно запутаешься.

Чтобы выиграть время, Волгин спросил по-русски:

— Как тебя зовут?

Она явно не поняла его и беспомощно посмотрела на Электру. Странно, ведь она только что говорила по-русски. Волгин повторил вопрос на современном языке.

— Мое имя Фея.

— Действительно фея, — прошептала Мельникова, любуясь ребенком.

— Скажи, — спросил Волгин, — ты знаешь старый русский язык?

По рядам прошло легкое движение. Фея посмотрела на Волгина с удивлением, ее брови слегка приподнялись. Казалось, что-то в словах Волгина поразило ее.

Электра быстро набросала несколько слов и передала записку Волгину.

«Не обращайтесь к детям на „ты“. Я потом объясню вам».

— Вы знакомы с нашим языком? — переспросил Волгин.

— Нет, я его не знаю. То, что я сказала, я скоро забуду. Мы думали, что вам будет приятно услышать родной язык.

— Это действительно так. Но скажи… скажите, как же вы могли, не зная языка, обратиться к нам по-русски?

Фея улыбнулась.

— Я вижу, — сказала она, — что вам, Дмитрий, очень хочется обращаться ко мне, как к другу. Если так, не стесняйтесь. Я ничего не имею против.

Она сказала это так, как могла бы сказать взрослая женщина.

— Отлично, — весело сказал Волгин. — Я хочу, чтобы вы были нашими друзьями. Будем беседовать дружески. Так ответь мне.

— Сейчас я тебе объясню. — Фея просто и непринужденно перешла на «ты». Очевидно, в ее представлении подобное обращение могло быть только взаимным. — Пока мы вас ожидали здесь, мы составили текст приветствия, потом поговорили с Люцием, и он перевел его на ваш язык. Вот и все.

«Поговорили, конечно, по телеофу», — подумал Волгин.

— И ты так хорошо запомнила? — спросил он.

По амфитеатру прокатился дружный смех. Слова Волгина дети восприняли как шутку. Запомнить с одного раза несколько фраз чужого языка — они не видели в этом ничего особенного…

Волгин облегченно вздохнул. Его смущало недетское поведение Феи. Наконец-то они повели себя, как положено детям. Ни один взрослый человек не позволил бы себе даже улыбнуться на такой вопрос.

Владилен или Мэри серьезно объяснили бы, что память современных людей более развита, чем во времена Волгина. Это было бы деликатно, необидно и… скучно. Ему больше понравился красноречивый ответ детей — их веселый смех.

— Теперь я отвечу вам, — сказал Волгин, обращаясь ко всему амфитеатру. — Когда Владимир Ильич Ленин умер, мне было десять лет. Я никогда не встречался с ним. Я знаю его так же, как вы, по портретам и книгам.

Поднялся мальчик, лет десяти, в одном из средних рядов.

— Но кто же вам мешал увидеть его в натуре? — спросил он. — Я понимаю, что нельзя было вызывать Ленина по телеофу, но вы могли слетать туда, где он жил, и, не беспокоя его, подождать, когда он выйдет. Неужели вы не хотели его увидеть? Я обязательно сделал бы это.

Теперь рассмеялись уже гости.

Электра посмотрела на мальчика и укоризненно покачала головой.

— Милый мой друг, — сказал Волгин. — Я вижу, что ты только начинаешь учиться… Ведь у нас не было телеофов. Слетать, как ты говоришь в Москву, где жил Ленин, было почти немыслимо даже для взрослого человека, не говоря уже о десятилетнем мальчике. У нас не было арелетов. Воздушный транспорт только входил в жизнь. Мы были сильно ограничены в передвижениях. Но даже если бы я жил в Москве, рядом с Лениным, я все-таки мог бы ни разу не увидеть его. Ты не поймешь, если я скажу, что Ленин не всегда мог свободно ходить по улицам. Когда ты будешь изучать историю того времени, ты поймешь, почему так происходило.

— Я уже прошла курс древней истории, — сказала Фея, — и все же не понимаю, что мешало вам изменить условия жизни.

— Люди тогда не были объединены, как сейчас. Существовали разные народы. Они говорили на разных языках и не понимали друг друга. У них были различные взгляды на жизнь. Например, мы — коммунисты — стремились к таким общественным отношениям, какие сейчас у вас. Но многие противились этому, старались нам помешать, цеплялись за прошлое. Не все любили Ленина, не все восхищались им и его делом, были люди, ненавидевшие его, способные даже покуситься на его жизнь. Ленина приходилось охранять.

— Мы знаем, что на Ленина было покушение, его пытались убить, он был ранен, — сказал кто-то из заднего ряда. Голос был слышен так ясно, как будто говоривший стоял тут же, рядом. — Но мы спрашиваем о другом. Вы сами говорите, что были ограничены в передвижении, что условия жизни стесняли свободу человека. Почему же люди не хотели изменить эти условия? Ведь они мешали всем, независимо от взглядов человека.

— В том-то и дело, — сказал Волгин, — что народы Земли не могли ничего делать сообща. Разделение на отдельные нации, часто враждующие между собой, разные общественные системы, классовые интересы — все это ставило непреодолимые рогатки на пути человечества. Вам кажется — так просто решить вопрос и всем вместе осуществить его. А у нас каждый отдельный народ заботился только о себе. Исключением являлся Советский Союз. И было так, что в одной стране жилось гораздо лучше, чем в другой.

— Но ведь и там и здесь жили люди?

— Да, и я понимаю ваше недоумение. Мы — коммунисты — видели это вопиющее положение уже тогда, но что мы могли сделать, если противники коммунизма мешали нам.

— Непонятно, как могли быть противники лучшего. Это неестественно. Положим, я знаю, что сегодня будет идти сильный дождь. Я останусь дома, потому что лучше находиться дома, чем под дождем. Выходит, что могут найтись люди, которые скажут: «Нет, под дождем лучше».

Снова все рассмеялись.

Волгин почувствовал свою беспомощность. Ну как объяснить им причины, заставлявшие капиталистов противиться коммунизму? Говорить о деньгах? Они не знают, что это такое. Сказать, что люди, имевшие много, не хотели терять свои привилегии? Но из сознания современных людей давно исчезла сама возможность одному человеку иметь больше, чем имеет другой. Его опять не поймут.

Электра пришла на помощь Волгину.

— Дети, — сказала она, — вы, очевидно, хотите, чтобы Дмитрий прочел вам курс истории экономических отношений?

— Нет, нет!

— Зачем же вы добиваетесь ответа на такие вопросы, на которые нельзя ответить кратко? Те из вас, кто еще учится первый год, узнают все это в свое время, а те, кто проходил курс истории средних веков, должны сами понимать, почему были противоречия. И я очень удивлена словами Феи. Придется ей повторить курс. Вы мечтали встретиться с Дмитрием, он с вами. Так спрашивайте его о том, что касается его лично.

— Расскажите нам о войне!

— Как могли люди убивать друг друга?

— Почему люди соглашались воевать?

— Что вы чувствовали, убивая человека?

— Расскажите, как вы учились?

— Какая была школа в ваше время?

— Подождите! — сказал Волгин. — Не надо столько вопросов сразу. И притом, дети, я ведь не один. Разве вы ничего не хотите спросить у Марии или Игоря Захаровича?

— У кого? — спросил мальчик, сидевший рядом с Феей. — У Марии, это понятно, но как вы назвали Игоря?

— Довольно, Дмитрий! — сказал вдруг Второв. — Не называйте больше моего отчества. Я — Игорь, и точка. Он сказал это по-русски.

— Хорошо, но должен же я ответить. Я сказал, — продолжал Волгин, переходя на современный язык, — Игорь Захарович. В наше время человека называли не только его именем, но и именем отца. Захар — отец Игоря.

— А как звали его мать?

— Елизавета, — ответил Второв.

— Значит, можно было сказать или Игорь — Захар, или Игорь — Елизавета?

— Нет, употребляли только имя отца.

— Почему?

— Отвечайте сами, — сказал Волгин, обращаясь ко Второву, — Я складываю оружие.

— Мне трудно еще говорить.

Встала Мельникова.

— Дети! — сказала она. — Вы снова задали вопрос, требующий обстоятельного ответа. Трудно объяснить исчезнувшие обычаи. Предпочтение, отдаваемое имени отца, имеет опять-таки экономические причины. Удовлетворитесь тем, что я сказала. Так было.

— Извините!

— Мы больше не будем!

— Ничего, дети! Мы рады вашей любознательности и постараемся ответить на вопросы, которые вас интересуют.

Волгина поразила легкость, с какой Мельникова объяснялась на малознакомом ей языке. За короткое время она сделала огромные успехи и говорила почти так же хорошо, как сам Волгин.

— Говорите, Дмитрий! — предложила Мария Александровна.

Волгин собрался с мыслями. Предстояло сказать о войне, о том, что было самым темным пятном на прошлых веках, о деле, представлявшемся современным людям, и особенно детям, немыслимым, невозможным — убийстве людьми других людей. Что сказать, чтобы они поняли руководившую его современниками суровую необходимость?

«Надо выяснить, как они сами думают о войнах прошлого, — решил он, — и тогда легче будет найти правильный тон».

— Мне хотелось бы услышать от вас, — сказал он громко, — как вы понимаете слово «война», что думаете вы о причинах войн? Я обращаюсь к тем, кто изучал историю.

Поднялась Фея. Видимо, она была одной из самых активных учениц.

— Мне не нужно повторять курс средней истории, — сказала девочка, взглянув на Электру, — чтобы ответить на вопрос Дмитрия. Война — это вооруженное столкновение людей, желающих силой навязать друг другу свой образ мыслей. Или нападение одной страны на другую с целью подчинить ее народ своему влиянию. Правильно? — обратилась она опять-таки к Электре.

— В общем, правильно, — улыбнулась воспитательница.

— Почему «в общем»?

— Были и другие причины.

— Я удовлетворен ответом, — сказал Волгин. — Скажу о войне, в которой я сам участвовал. Она принадлежала ко второму, названному Феей, типу. Капиталисты напали на Советский Союз с целью уничтожить завоевания революции, помешать строительству коммунистического общества, остановить ход истории и повернуть ее обратно. Завоеватели были очень жестоки, они уничтожали людей сотнями тысяч — не только воинов, но и мирных людей.

— Подожди, Дмитрий, — перебила Волгина Фея. — Ты говоришь: «воинов и мирных людей». Это непонятно. Если один народ напал на другой, то откуда могли появиться мирные люди?

Волгин почувствовал, что продолжать в подобном тоне больше нельзя. Его слушателями были не дети былых времен, он забыл об этом.

— С древних времен люди привыкли, что войну ведет только армия, то есть специально обученные и вооруженные люди. Все остальные считались мирными людьми и не имели оружия. Считалось также, что мирное население неприкосновенно, убивать друг друга могли только вооруженные люди. Спор двух народов решался армиями. (Волгин был вынужден произнести слово «армия» на русском языке, в современном его не было. Но слушатели хорошо поняли. Иначе они снова прервали бы его вопросом.) Так было во всех прежних войнах. Но те, кто напал на нас, нарушали этот закон. Они начали истребление невооруженных людей. Я понимаю, что для вас одинаково дико звучит право на убийство вооруженного или невооруженного человека. Но тогда было не так. Убийство на войне не считалось преступлением, а убийство мирного жителя было преступлением. Неужели вы никак не можете понять, что убийство на войне, как оно ни отвратительно само по себе, было необходимостью? — сказал Волгин, видя недоумение на лицах слушателей. Никто ничего не ответил ему. — Если вас хотят поработить силой оружия, то ничего другого не остается, как защищаться тоже оружием. Не становиться же на колени.

— Вот это правильно, — сказал кто-то. — Если напал зверь, его надо убить.

— Именно зверь, — подхватил Волгин. — Наши враги вели себя не как люди, а как дикие звери. И на борьбу с ними поднялся весь народ Советского Союза. Война стала всенародной.

— Так и должно было быть. Ведь напали на весь народ.

— Совершенно правильно. Врага надо было уничтожить во что бы то ни стало. В наших глазах это были уже не люди. Вы знаете, — сказал Волгин, поняв, что сейчас самый удобный момент затронуть вопрос, больше всего беспокоивший его, — что я получил большую награду — звание Героя Советского Союза, именно за то, что сам уничтожил много ворвавшихся к нам завоевателей. Больше четырехсот.

Волгин с тревогой ждал, как будут реагировать дети на его слова. Современные люди не осуждали его. Недаром его именем была названа улица в Ленинграде, и на золотой доске Пантеона выбито его имя. Он знал об этом и со слов Мунция, Люция, Ио. Но как посмотрят на это дети? Не будет ли он в их глазах просто убийцей, вызывающим презрение?

Во втором ряду, прямо напротив Волгина, встал мальчик лет четырнадцати.

— В вашем голосе, Дмитрий, — сказал он, — слышно волнение. Вас тревожит наше к вам отношение. История вашей жизни нам всем известна. Я скажу от себя и от всех — я знаю, что могу это сделать, — мы восхищаемся вами. Если вы смогли преодолеть естественное отвращение к убийству ради общего дела, если вы пошли на такую тяжелую моральную жертву, вы действительно герой!

Как по команде, все дети одновременно встали, молча присоединяясь к словам своего товарища. Волгин был глубоко тронут.

— Сядьте, дети! — сказал он. — Я вам очень благодарен. Откровенно скажу, я опасался, что вы не поймете меня. Я расскажу вам один случай из моей боевой жизни. Он ответит на вопрос, что я чувствовал, убивая человека. Это был как раз четырехсотый, поэтому я, вероятно, и запомнил его. Он был отвратителен — грязный, более похожий на животное, чем на человека. И я помню, как подумал: «Хорошо, что он такой!» Потому что, направляя оружие на человека и зная, что его нужно уничтожить, иначе он сам уничтожит много других, это не легко сделать.

— Я думаю, — сказал тот же мальчик, глядя на Волгина широко открытыми глазами. Было видно, что ему жутко слышать об этом.

Волгин решил, что о войне хватит.

— Вы интересовались, — сказал он, — как я учился, какой была школа. Об этом пусть расскажут вам Игорь или Мария. Их время немножко ближе к вам, чем мое. Я учился в школе в первые годы после Октябрьской революции. Шла гражданская война, и на каждом шагу возникали большие трудности.

4

Беседа затянулась. Дети не соглашались прекратить ее. По требованию Электры был сделан перерыв, и гости поужинали вместе с детьми в огромной столовой, оборудование которой было во всем подобно той, где они обедали днем. Потом вернулись в зал.

Выступала, главным образом, Мельникова. Второв говорил мало, и то с помощью Волгина, переводившего его слова.

Затруднения возникали на каждом шагу. Приходилось объяснять условия, существовавшие в былое время, резко отличающиеся от современных. Иногда дети не могли понять самых простых вещей, в то время, как хорошо понимали более сложные.

Выяснилось, почему Электра остановила свой выбор, кроме Волгина, именно на Мельниковой и Второве. Оказалось, что все дети хорошо знают историю завоевания человеком космического пространства и помнят имена космонавтов. Те, кто первыми улетали с Земли к соседним планетам, были одними из самых любимых героев подрастающего поколения. Волгин впервые услышал имя Гагарина — первого человека в Космосе.

И Мельникову сразу спросили о ее деде. А когда она ответила, что никогда не видела его, потому что он умер до ее рождения, — дети были страшно разочарованы.

— Как же так, — недоуменно спросила Фея, — ведь он был вашим дедом, а не отдаленным предком?

В их сознании не укладывалось, что внучка могла не видеть своего деда. У самой Феи живы не только деды, но и прадеды, и прапрадеды. И так было у всех, за очень редкими исключениями, вроде семьи Люция, у которого появилась дочь, когда ему было уже около шестидесяти лет.

После ответа Мельниковой Второва уже не просили рассказать о его прадеде — Геннадии Второве.

Кто-то вспомнил слова Волгина об ограниченности передвижений, и пришлось рассказать о поездах, самолетах, пароходах.

Не сговариваясь, Волгин и Мельникова старались создать впечатление комфортабельности и удобства транспорта былого времени, но они не могли скрыть скорости движения, а именно это обстоятельство и служило критерием для оценки их рассказа.

И странное дело! Они чувствовали, что начинают удивляться, как могли люди мириться со столь медленным передвижением.

А те, кто их слушал, воспринимали рассказ Волгина о скорых поездах, проходивших расстояние от Ленинграда до Москвы за девять часов, так же, как сам Волгин в свое время воспринимал путешествия по тому же маршруту на лошадях за две недели.

Он не дожил до реактивных самолетов, но если бы и рассказал о них, то это мало помогло бы. Мельникова, говорившая о двухчасовом пути на шариковых электроэкспрессах, идущих по желобовой дороге, имела не больший успех, чем Волгин. Дети привыкли к мысли, что достаточно нескольких минут, чтобы перелететь в Москву на арелете.

От транспорта перешли к бытовым условиям жизни. И тут стало еще труднее. Слушателей интересовало все: устройство жилища, питание, развлечения, а в особенности ученье в школах и домашняя жизнь. И почти каждый ответ вызывал недоумение и множество новых вопросов. Волгин подумал, что говорить со взрослыми гораздо легче, они не расспрашивали так подробно.

Все приходилось объяснять до конца, дети не удовлетворялись полуответами. Стоило Мельниковой, говоря о школе, упомянуть о географии, как тотчас же ее спросили:

— Сколько же времени занимали уроки географии? Ведь вы сами рассказывали о медленности вашего транспорта.

— При чем здесь транспорт? — удивилась Мария Александровна, но затем поняла, в чем дело. — В наше время географию Земли изучали по картам и книгам.

Многие не удержались, и в аудитории снова послышался смех.

— А разве вы сами, — перешла в наступление Мельникова, — изучаете астрономию практически?

— То астрономия, — сказал кто-то, — а то наша же планета.

— Мы не могли иллюстрировать уроки географии поездками по Земле. Кроме того, что это заняло бы слишком много времени, существовали границы между государствами, и через них трудно было переходить.

Снова недоумение — и дополнительный рассказ о границах.

Чем дальше шла беседа, тем больше чувствовали Второв, Мельникова и Волгин, что своими рассказами они лишь ухудшают впечатление. Читая о двадцатом и двадцать первом веках, дополняя книгу воображением, дети, несомненно, получали иное представление о прошлом. Не желая того, можно сказать, против своей воли, живые представители былых времен срывали романтическую дымку, всегда вуалирующую прошедшее, затемняющую подробности, чуждые потомкам. История сохраняет только выдающиеся события, и каждое поколение воспринимает их со своей точки зрения, забывая о деталях.

Заметив, что Электра начинает проявлять признаки беспокойства, Волгин понял, что необходимо рассеять невыгодное впечатление, вызванное рассказами Мельниковой.

— Вы увлеклись, Мария! — сказал он по-русски. И продолжал на другом языке, обращаясь ко всем: — Дети! Уже поздно, и мы устали. Вы, конечно, тоже. Пора кончить наш разговор. Я хочу, в заключение, рассказать вам о том, что происходило после войны, в которой я участвовал. Хотите послушать?

Одобрительный гул голосов послужил ответом.

— Мария говорила вам о втором веке коммунистической эры. Я вернусь на целый век назад. Ведь я родился почти на сто лет раньше Марии, — добавил Волгин. — Война принесла огромное разорение Советскому Союзу. Сотни городов, тысячи населенных пунктов были разрушены…

Он нарисовал слушателям жуткую картину опустошений, причиненных войной.

— Перед нами встала задача — залечить раны, восстановить разрушенное, на месте развалин отстроить новое, лучшее, чем было прежде, и все это проделать как можно скорее…

С красноречием, которого он сам не ожидал от себя, Волгин говорил о самоотверженном труде народа, о жизни, со сказочной быстротой возникшей из пепла, о всеобщем стремлении в кратчайший срок достигнуть самого высокого на Земле уровня жизни.

Чутье подсказало ему верную мысль. То, что он говорил, заставило этих детей, с молоком матери впитавших в себя величайшее уважение к человеческому труду, сразу забыть обо всем, что им рассказывали. Его слушали с горящими глазами, возбужденными лицами, слушали, затаив дыхание. Все это было им понятно, дорого.

Электра улыбалась. Это как раз то, что нужно детям. Теперь все будет в порядке, только бы дети снова не повернули разговор.

Когда Волгин закончил, долгое молчание лучше всего говорило о произведенном им впечатлении.

Электра встала и в теплых словах поблагодарила за беседу.

— Если захотите посетить нас еще раз, мы будем рады.

— Вряд ли, — прошептал Второв.

Дети наперерыв предлагали доставить их домой на арелете, но гости отказались.

— Мы хотим пройтись по городу, — сказал Волгин.

— Проводить вас?

— Нет, не надо. Мы дойдем сами.

Было уже девять часов вечера. Над городом собирались тучи, станции погоды, видимо, наметили на ночь дождь. На темном небе отчетливо вырисовывались арки мостов и линии спиральных дорог, светившиеся в темноте. Виднелись многочисленные арелеты. Людей было значительно больше, чем днем.

Нигде не было ни одного фонаря, но улицы заливал яркий свет. Его испускали стены домов, линии движущихся тротуаров, маршрутные арелеты, попадавшиеся теперь гораздо чаще. Казалось, что сам воздух немного светится, а может быть, это так и было.

Волгин со своими спутниками пошли по внешней, неподвижной, полосе тротуара, где людей было меньше. Они видели вдали верхнюю часть памятника Борису Мельникову, и это указало им направление. Статуя, выглядевшая днем гранитной, теперь казалась огненной, точно была сделана из стекла и внутри наполнена оранжевым светом.

— Как хорошо, что вам пришло в голову заговорить о труде, — сказала Мельникова. — Это произвело огромное впечатление. Вы были правы, я увлеклась и забыла, с кем говорю. Но ведь все, что я рассказывала, мне так дорого…

— Такие беседы, — сказал Второв, — и особенно с детьми, нельзя проводить без самой тщательной предварительной подготовки. Мы сами во всем виноваты. Это должно послужить нам уроком на будущее. И не думайте, что слова Дмитрия исправили дело. Они все запомнили, у них чудесная память.

— Не страшно! — засмеялся Волгин. — Узнав, как жили люди прежде, они больше оценят то, что их окружает теперь. Помните, как они удивлялись, что мы изучали географию без экскурсий по Земле, а историю без хроникальных фильмов. Их представления и понятия иные, чем были у нас. Им кажется совсем простым в любой момент отправиться в любой конец земного шара. Кругосветное путешествие для них мероприятие кратковременное. А современное кино — это живая жизнь, я видел его много раз в доме Мунция.

— Да, — задумчиво сказала Мельникова, — они другие, чем были мы. И как они все красивы! Совсем другая порода людей.

— Условия жизни, — заметил Второв, — из поколения в поколение меняют облик человека. Чрезмерный физический труд не способствовал красоте. А как выглядят теперь представители черной и желтой расы? — обратился он к Волгину.

— Не знаю, я их не встречал еще. Условия жизни везде одинаковы. Вспомните Космоград.

— Ну это не пример. Космоград как раз исключение.

Волгин вспомнил обещание Люция рассказать о Космограде.

— А вы знаете, почему этот город не обычный?

— Знаю. Мне объяснили это, когда я спросил. Космоград построен для фаэтонцев, по типу их городов. Ожидали, что они будут часто прилетать на Землю.

— Я все вспоминаю их имена, — неожиданно сказала Мельникова. — Я говорю о детях. Назвать девочку Феей, как это поэтично! А другие — Диана, Нея. И наряду с этим — Елена, Мария, Мэри, Джульетта. Даже имя Электра звучит странно, но красиво. И у мальчиков так. Я не могу забыть Фею. Чудесный ребенок! Я сама была такая, — просто прибавила Мельникова, — независимая, гордая.

— У них не гордость, — возразил Второв, — а другое. Скорее, уважение к самим себе. А заметили вы, что иногда женские имена носят мужчины? Например, одного мальчика звали Нелли, а другого Ио.

— Разве Ио женское имя? — спросил Волгин, вспомнив своего врача.

— Конечно. В греческой мифологии Ио — возлюбленная бога Зевса, которую преследовала жена Зевса, богиня Гера. Галилей назвал трех спутников Юпитера женскими именами — Ио, Европа, Каллисто.

— То, что у них мужчины могут носить женское имя, а женщины мужское — вспомните девочку по имени Джерри — отчасти объясняет, почему они не могли понять, что мы употребляли только отчество, — сказала Мельникова.

— Многого они не поняли, — вздохнул Второв.

Дойдя до площади с памятником Мельникову, они без труда нашли свою улицу. Ориентироваться в городе вечером оказалось проще, чем днем. Все, что скрывалось в дымке расстояния, легко различалось глазом при освещении. Вскоре они дошли до своего дома.

Все были в сборе и ожидали их. Рассказ о встрече с детьми возбудил долгий спор.

— Мы тоже интересно провели время, — сказала Ксения, — видели много любопытного. Вот, посмотрите!

Она показала небольшой изящный, как будто кожаный, футляр, в котором лежал какой-то прибор из стекла и металла, отделанный как ювелирная драгоценность. У других тоже оказались такие же футляры разного цвета.

— Мы зашли в современный магазин, — рассказывала Ксения, — но он называется у них не магазином, а оптическим складом. Очень не нравятся мне эти названия, сколь бы ни были они «определенными», как говорит Виктор. Это огромное помещение, буквально заваленное продукцией всевозможного назначения. Там все есть, конечно, оптическое. Товары разложены очень красиво, на художественно оформленных стендах, а само помещение декорировано цветами. Не магазин, а сад. Слово «склад» тут совсем не подходит. Мы ходили по нему часа полтора. И знаете, не нашли там ни одной пары очков. Это доказывает, что люди перестали нуждаться в них. Что я буду делать, когда состарюсь? Ведь я очень дальнозорка.

— Ничего! — сказал Волгин. — Они найдут средство исправить твое зрение.

— Там мы и увидели эти приборы. Это то, что мы называли биноклями, но они сделаны по иному принципу. И невероятно сильны. Я отчетливо видела лицо пилота, летевшего в арелете на высоте не менее километра. Но усиление можно регулировать. Нам они понравились, и мы взяли по одному. Очень любезный молодой человек научил нас пользоваться ими. Это был дежурный консультант, кроме таких консультантов, там никого нет, никаких продавцов.

— И вы просто взяли, — пошутил Волгин, — и ушли не заплатив?

— Было немного неловко, — сказал Котов, — Невольно подумалось, а нужны ли нам эти бинокли?

— Если это чувство явилось у вас, — сказал Волгин, — то можно себе представить, как оно развито у современных людей. Потребление, которое раньше ограничивалось материальными возможностями каждого человека, регулируется теперь сознанием. Никто не станет брать того, что ему не нужно. Именно как вы сказали: «А нужно ли нам?» Иначе неизбежно возникла бы анархия.

— Выходит, что мы поступили нехорошо?

— Почему же? Бинокли вам нужны. Но ведь вы не возьмете еще по одному или по два? Вам довольно одного. В этом все дело. Никто не берет лишнего.

— А потом, — продолжала Ксения, которой не терпелось рассказать, что она еще видела, — Владилен предложил слетать на оптический завод, откуда поступает продукция на склад. Он расположен километрах в ста от Ленинграда, среди леса. Мы зашли на площадку, где стояли сотни арелетов всех размеров, и взяли один из них, никого не спрашивая. Да там и некого было спросить. Владилен сказал, что эти машины как раз и предназначены для таких случаев. Полет продолжался около четырех минут, только потому, что мы летели не на полной скорости. Странный вид у завода сверху — точно гладкая водная поверхность, озеро в лесу. Там сплошная стеклянная крыша, и в ней отражается голубое небо. Площадь завода огромна, не меньше двадцати квадратных километров. Но он низкий, ниже окружающих деревьев. Когда мы опустились на землю, нас встретил один из инженеров. Откуда он узнал про наш прилет?

— Вероятно, его предупредил Владилен по карманному телеофу, — сказал Волгин. — Кстати, куда девались Владилен и Мэри?

Поглощенный интересным разговором, он только сейчас обратил внимание на отсутствие своих старых друзей.

— Они отправились в театр, — ответил Озеров. — Звали и нас, но мы хотели дождаться вас и, к тому же, устали…

Это был первый случай, когда Мэри и Владилен ушли из дому без Волгина. Очевидно, они решили, что раз он не один теперь, то можно развлечься по-своему. Что ж, они были правы, Волгин не сразу заметил, что их нет.

— Они молоды, — заметил Котов с лукавой улыбкой.

— Так что же вы увидели на заводе? — спросил Волгин, хорошо зная, какой будет ответ. Он читал про современные заводы и видел их на экране диктофона.

— Ничего! — под общий смех ответила Ксения. — Не понимаю, зачем Владилен повез нас туда. Нам показали машины, но они совершенно закрыты, и их не рассмотришь. Материалы добываются тут же, из недр земли, но как это делается, опять-таки не видно. Все автоматизировано. Готовая продукция выходит уже упакованная. Ее отправляют на склад автоматическими арелетами, без людей. На наших старых заводах было куда интереснее.

— Много людей на заводе?

— Больше, чем можно думать, но все же мало. Это инженеры, механики, наладчики, дежурные диспетчеры. Ни одного рабочего.

— Их вообще нет.

— Нам так и сказали. Рабочие профессии, да и то самые высококвалифицированные, сохранились на заводах, изготовляющих машины, а на предприятиях легкой промышленности — сплошная автоматизация. Да и что это за «рабочие»! Инженер, водивший нас по заводу, вернее сказать, возивший, так как мы все время ездили на движущихся дорожках, сказал, что у них до недавнего времени были рабочие. Как вы думаете, кого он имел в виду? Машинистов, токарей? Нет, чертежников, работников проектного бюро. И не копировщиков, а тех, кого мы называли инженерами.

— Понятие «рабочий» сильно изменилось, — сказал Волгин. — Я уже встречался с этим. Тот, кто, по нашим представлениям, является инженером, для них просто рабочий, человек без специального образования. Прежнее инженерное образование дает пятилетний комбинат. Уровень техники несоизмерим с прежним.

Глава вторая

1

Снова Космоград!

Уже знакомые гиганты-небоскребы, кольцом окружившие взлетное поле, поражающие взор своими размерами и странной архитектурой. Волгин смотрел на них теперь другими глазами. Это были здания, привычные для тех, кого он увидит в скором времени, — фаэтонцев, людей иного мира, иной культуры. В них воплощались вкусы и привычки, понятия о красоте и технике другого народа. Сейчас, когда он знал, почему Космоград не похож на земные города, Волгин видел многое, что в первое посещение не привлекло его внимания.

Да, это был чужой город, и таких городов не было на Земле ни теперь, ни в прошлом.

Арелет доставил Волгина и его спутников в Космоград утром четвертого октября, совершив путь от Ленинграда за один час. Они опустились прямо на поле, так как до отлета ракетоплана на Марс оставалось всего пятнадцать минут.

Волгин подозревал, что такой точный расчет времени — следствие заботы о нем, его хотели избавить от лишних волнений. Те, кто летел с ним, не имели причин волноваться. Мэри и Владилен привыкли к ракетопланам, а для Второва, Мельниковой и Крижевского полет с Земли на Марс выглядел сущим пустяком по сравнению с их межзвездным рейсом. Они уже летали на Плутон, а совсем недавно с Европы на Ганимед и с Ганимеда на Землю. Один Волгин был новичком-космонавтом. Впрочем, современные люди не считали полет к ближайшим планетам космическим. Ракетопланы на Венеру, Луну, Марс летали по расписанию, как самолеты прежнего времени. Обычный пассажирский рейс, не более.

Но для Волгина предстоящий полет — первая разлука со всей Землей — не мог быть и не был обычным. Он мучительно волновался, безуспешно стараясь скрыть это. Все видели и понимали его состояние Накануне в Ленинград прилетал Люций. Он предложил своему «сыну» помощь науки:

— Как только ракетоплан поднимется, ты совершенно успокоишься.

— Я не боюсь полета, — ответил Волгин, — но не могу не волноваться. Это вполне естественно. И не нужно никаких искусственных средств. Помоги мне заснуть, но больше ничего не надо.

Волгин крепко спал ночью. Проснулся он бодрым и свежим, в арелете оживленно разговаривал с Владиленом и провожавшим их Виктором, а теперь, когда остались считанные минуты, снова почувствовал очень сильное волнение. Но ждать оставалось недолго.

Котова не было с ними. За два дня до отлета он неожиданно заболел, и это чуть было не сорвало весь намеченный план. Мельникова ни за что не соглашалась оставить больного, а без нее не полетела бы Мэри, да, пожалуй, и сам Волгин. Но вызванный Владиленом врач успокоил всех.

— Это лишь нервное утомление, — сказал он. — Искусственный сон — и все будет в порядке. Но полет на Марс или куда бы то ни было советую пока отложить. По крайней мере, на пару месяцев. Не нужно новых впечатлений.

Котова уложили в постель, и он заснул просто и спокойно, как будто дело происходило не утром, а вечером, в обычный час сна. И никто, даже Мельникова и Федоров, не заметили, как это было сделано.

Никаких лекарств больному не давали.

— Он будет спать трое суток, — пояснил врач. — Один раз в день будите его и кормите пищей, которую я назначу. Потом он будет опять засыпать. А когда пройдут три дня, ваш товарищ совершенно поправится.

Мельниковой нечего было делать возле больного, и она согласилась лететь со всеми.

— А как же место, которое мы заказали для Константина? — спросил Волгин у Владилена. — Останется пустым?

— Это не имеет значения, — ответил тот — На ракетопланах всегда есть свободные места.

Никто не изъявил желания лететь вместо Котова, и они прибыли в Космоград вшестером, если не считать Виктора и Вильсона, которые, проводив межпланетных путешественников, намеревались отправиться в бывшую Англию, на родину Вильсона, а затем вернуться в Ленинград. И тот и другой в совершенстве овладели искусством вождения арелетов.

— Перемените машину, — посоветовал им Владилен. — Эта слишком велика для двух человек.

— А где мы возьмем другую?

— На площадке дежурных машин. Они есть в каждом городе. А этот оставьте там. Вы сумеете спросить дорогу к площадке?

— Сумеем, — ответил Виктор. — Я немного научился выражать свои мысли на вашем языке.

Но Владилен сам спросил, где искать площадку, как только они вышли из арелета. Оказалось, что она совсем рядом, за ближайшим домом.

К ракетоплану со всех сторон шли люди. Их было много.

— Не думал, что пассажиры на Марс так многочисленны, — сказал Волгин. — Что им нужно там? Или это любопытные, как мы?

— На Марсе, — ответила Мэри, — сейчас живет свыше трехсот тысяч человек. Возможно, что здесь есть и туристы, но в большинстве это работники очистительных отрядов, строители станций и других предприятий, которые в большом количестве строятся на планете. Решено окружить Марс более плотной атмосферой, а это очень большая работа.

— Бывало, — сказал Волгин, — люди ездили не на соседнюю планету, а в другой город. И у всех всегда был багаж. А здесь? Ни у кого ничего нет в руках.

— А мы сами? — Крижевский развел руками. — Едем, как на прогулку.

Разговор о багаже, о том, что брать с собой улетающим на Марс, конечно, возникал в свое время, но Владилен и Мэри легко убедили всех не брать ничего.

— Все, что может нам понадобиться, мы найдем на Марсе, — говорили они, — Зачем затруднять себя вещами? Этого никогда и никто не делает.

— Неужели на Марсе можно все найти?

— Конечно! Ведь там живут люди, и живут не по нескольку дней, а месяцами и годами.

— Ну хорошо, — согласился Второв, — Но в пути? Возьмем хотя бы книги.

— В ракетоплане вы найдете и книги, и фильмы. Или вы можете проспать всю дорогу. На каждом корабле есть дежурный врач.

— Что касается меня, — сказал Волгин, — то мне не нужны ни книги, ни фильмы, а спать я ни за что не буду. Надеюсь, из ракетоплана видно что-нибудь. Там есть окна или иллюминаторы?

— Увидишь! — улыбнулась Мэри.

Не только Волгин, никогда в жизни не видевший ни одного межпланетного корабля, кроме того, на котором прилетели с Ганимеда космонавты, но и они сами очень удивились, увидя рейсовый ракетоплан.

Само это слово заставляло думать, что полет будет совершен на ракете. «ЦМП-258», также называвшийся ракетопланом, имел все внешние признаки ракеты — удлиненный фюзеляж, сигарообразную форму передней части. Но корабль «Земля — Марс» не имел ничего общего с «ЦМП».

Огромное, до ста метров в диаметре, а высотой в пять метров, бронзового цвета кольцо было увенчано сферическим куполом из бледно-желтого металла. Ни одного окна, ни одного иллюминатора, только внизу в кольце виднелась дверь — отверстие овальной формы, находившееся у самой земли.

— Ну вот, — разочарованно сказал Волгин, обращаясь к Мэри, — а ты говорила!

— Увидишь! — еще раз ответила девушка.

— Этот корабль, — по-русски сказал Второв, — очень похож на здание цирка. Только очень уж огромное.

— Спросите, — попросил Вильсон, — на каком принципе устроен корабль? Антигравитация?

— Да, — ответил Владилен. — Ракетоплан использует в полете гравитационные поля Солнца, Земли и Марса, меняя знак в зависимости от целей. Но нам пора идти, до отлета восемь минут.

— Даже пять, — сказала Мэри. — Вот видите!

— Раздался протяжный звук низкого тона. Он пронесся над полем и медленно замер, точно корабль прощался с Землей.

Виктор порывисто обнял Волгина.

— Возвращайся скорей! — сказал он. — Мне будет тяжело без тебя.

— Сам виноват, — ответил Волгин. — Летел бы с нами…

Торопливое прощание, и улетающие направились к ракетоплану. У входа их встретил человек, одетый в традиционный комбинезон астролетчиков. У всех подходивших он спрашивал имя и в ответ называл номер, вероятно, каюты.

Когда подошли Владилен и Мэри, этот человек только взглянул на их спутников и сразу понял, кто перед ним. Не задавая вопроса, он коротко бросил:

— Первый! — и добавил: — Седьмого не будет?

— Нет, — ответил Владилен.

— Проходите!

Волгин на мгновение задержался. Ему попросту стало страшно перешагнуть порог двери. Но, встретив взгляд астролетчика, он быстро вошел вслед за другими.

Наверх вела широкая лестница с металлическими перилами, украшенная цветами, словно в каком-нибудь театре, а не на космическом корабле. Поднявшись по ней, они оказались в самом настоящем саду, с песчаными дорожками, клумбами, кустами и деревьями. Сверху голубое небо и горячее солнце Африки. Верхняя часть купола была совершенно невидима.

Волгин, Мельникова, Крижевский и Второв остановились в полном изумлении: такой картины они никак не могли ожидать.

Куда они попали?!

Вдоль дорожек стояли удобные скамейки. Невдалеке несколько молодых людей, пришедших, очевидно, рано, играли в какую-то игру с мячами на небольшой площадке, вокруг которой была сетчатая ограда. В нескольких местах били фонтаны.

По лестнице поднимались другие пассажиры. Часть из них расходилась по дорожкам, некоторые садились на скамейки и непринужденно беседовали. Обстановка ничем не напоминала близкого старта.

Второв пожал плечами.

— В таких условиях, — сказал он, — этот полет действительно нельзя называть космическим.

— Пройдемте в наше помещение, — предложил Владилен. — Посмотрим еще раз на провожающих.

«Ясно! — подумал Волгин. — Как я мог забыть! Здесь то же, что в любом доме, — односторонне прозрачные стенки».

Пассажирские каюты размещались по борту, вокруг сада.

Они легко нашли дверь с цифрой «1». За ней оказалось просторное помещение с самой обычной мебелью, даже не прикрепленной к полу. Мягкие диваны и кресла, столики, шкаф с микрокнигами, диктофон — ни дать ни взять, обыкновенная гостиная в городе.

Наружная стенка была, разумеется, прозрачна, но она выходила на другую сторону, и Волгин пожалел, что не увидит еще раз Виктора и Джорджа.

Но Мэри повернулась к внутренней стене, где была дверь, и стена вдруг потускнела и исчезла, открыв взору противоположную часть космодрома. Озеров и Вильсон стояли на прежнем месте, не спуская глаз с корабля. Возле них никого уже не было.

— Сколько минут до старта? — тревожно спросил Волгин.

— Одна.

— А не опасно им стоять так близко?

— Никакой опасности нет.

Раздался второй «гудок». Его было хорошо слышно и внутри корабля.

— Входной люк закрыт, — сказала Мэри.

— Может быть, лучше лечь или хотя бы сесть? — спросил Второв.

— Как хотите!

Волгин сел в кресло, у него подкосились ноги. Он едва мог дышать от волнения. Кроме него, сели только Второв и Мельникова. Крижевский, по примеру Владилена и Мэри, остался стоять у наружной стенки.

Волгину захотелось закрыть глаза, но любопытство оказалось сильнее, и он не только не сделал этого, но даже передвинул кресло ближе к «окну».

Он знал ощущение подъема на былых самолетах, наконец, просто на лифте. Инерция всегда давала себя чувствовать. А здесь предстоял подъем с ускорением, во много раз превышающим ускорение силы тяжести. Но поведение Владилена и Мэри как будто указывало на то, что люди ничего не почувствуют.

Секунды тянулись невыносимо медленно. Волгин не мог считать их по биению сердца: оно билось с сумасшедшей скоростью.

И вдруг земля провалилась! Было именно такое впечатление, что корабль остался неподвижным, а земля стремительно ушла вниз. Мелькнули крыши домов Космограда, далекая линия горизонта, небольшое облако. Серебристо сверкнула равнина Атлантического океана, и все исчезло. За стеной, без конца и края, звездное небо.

Корабль по-прежнему казался неподвижным. Волгин чувствовал, как сиденье кресла слегка прогибается под ним, совершенно гак же, как это было на земле. Ни повышенной тяжести, ни отсутствия веса! Все, как до старта.

Подошел Владилен.

— Видишь, как просто, — сказал он. — А ускорение взлета превышало сто метров в секунду за секунду. Сейчас оно еще больше. Ты почувствовал что-нибудь?

Волгин ничего не ответил. Сердце внезапно сменило ритм на обычный, и он немного задыхался. За него ответил Второв.

— Мне нравится такой старт, — сказал он. — Это действительно замечательно! На «ЦМП» было не так. А помнишь, Мария, — обратился он к Мельниковой, перейдя на русский язык, — как мы стартовали на «Ленине»? Гидравлические кресла, амортизаторы, длительная специальная тренировка перед полетом… А на этом корабле могли бы лететь даже тяжело больные.

— Но почему все-таки мы не чувствуем ускорения? — спросил Крижевский.

— Внутреннее гравитационное поле противоположного знака относительно ускорения нейтрализует его, — ответил Владилен.

Всеволод с преувеличенной почтительностью отвесил шутливый поклон.

— Благодарю! — сказал он. — Но ваше объяснение ничего мне не объяснило.

— Пройди на командный пункт и поговори с кем-нибудь из экипажа ракетоплана. Я не знаю, что тебе сказать.

— Я не сумею говорить с ними. Пойдем со мной, Дмитрий.

— Погоди, — сказал Волгин. — Я ведь лечу в первый раз. Мне хочется посмотреть на Землю. Видно ее?

— Конечно. Мы еще не так далеко. Но ее видно и с Марса.

— Как звезду?

Волгин подошел к наружной стене. Только граница пола указывала, где она находится, самую стену нельзя было увидеть, настолько она была идеально прозрачна.

Невольно опасаясь приблизиться вплотную, Волгин остановился в полуметре от края «бездны» и посмотрел вниз.

Он удивился, что не почувствовал головокружения. Далеко под ними, так далеко, что он даже в воображении не смог бы представить себе подобное расстояние, ослепительно блестел под лучами Солнца исполинский шар Земли. Именно шар, словно чудовищной величины глобус, на котором, впрочем, ничего нельзя было рассмотреть, так нестерпимо было его голубовато-серебряное сияние. А за ним, еще более далеко, виднелась верхняя часть лунного диска, такая же блестящая, но только желтого цвета.

Земля и Луна заметно для глаз уменьшались и уходили в сторону. Ракетоплан, очевидно, летел с невообразимой скоростью.

«Неудивительно, ведь он за шестнадцать часов должен пролететь двести миллионов километров», — подумал Волгин.

Звезд было неизмеримо больше, чем он когда-либо видел с Земли в самые ясные южные ночи. Прямо перед ним, сверху, внизу, под Землей и Луной, — всюду расстилался бархатно-черный занавес, усеянный светящимися точками. Но звезды не мерцали, а горели неподвижными огоньками.

Волгин стоял и смотрел, не в силах оторваться от этой впервые увиденной величественной картины Вселенной. Как предсказывал ему Люций, он не чувствовал больше никакого волнения, оно прошло, как только корабль улетел с Земли. Он испытывал смутное щемящее чувство непонятной тоски. О чем?

«Нет, хорошо! — подумал он. — Только ради такого полета стоило воскреснуть».

Он простоял так, не оборачиваясь, больше двух часов.

Товарищи не мешали ему. Волгин слышал их тихий разговор. Никто из них не подходил к стене. Да и что могло интересовать этих людей за бортом корабля? Они видели это много раз.

Второв и Крижевский с помощью Мельниковой расспрашивали Владилена.

— Такой стремительный взлет, — говорил Второв, — должен был вызвать огромный нагрев наружной стенки. Сопротивление атмосферы…

— Металл корпуса не перегревается никогда. Он искусственно охлаждается. Этот сплав специально рассчитан для космолетов. Его теплопроводность чрезвычайно низка, а крепость велика. Не существует метеорита, который мог бы пробить стенку ракетоплана.

— Кстати, почему он так называется? Ведь с ракетой ничего общего.

— А это как с арелетом. Название давно устарело, но держится. Анахронизм.

— Двести миллионов километров, — сказал Крижевский, — и шестнадцать часов..

— Немного меньше.

— Тем более. В какой-то мере должна сказаться относительность времени.

— Настолько ничтожная, что практически она не ощутима. Максимальная скорость корабля — шесть тысяч километров в секунду, да и то в течение нескольких минут, нужных на поворот; все остальное время корабль летит с ускорением, положительным и отрицательным.

— Положительным в первую половину пути и отрицательным во вторую?

— Разумеется.

— Ускорение постоянно?

— Нет. В момент старта оно было сто метров, а затем постепенно увеличивалось. То же самое, только в обратном порядке, произойдет при спуске на Марс.

— В момент поворота корабля к Марсу появится невесомость?

— Нет, ее не будет. Искусственная гравитация.

— Изменение ее силы и направления автоматическое?

— Конечно! И она же обеспечит безопасность самого поворота для пассажиров ракетоплана.

— Хотелось бы, — сказал Второв, — увидеть современный космолет дальних рейсов.

— Вы это сможете сделать, когда мы вернемся. Намечена большая экспедиция на Грезу. Космолет строится на Луне, и там же будет дан старт. Вас все равно пригласят строители корабля, им нужна консультация по этой планете. Мы ничего не знали о ней до вашего прилета. Никто даже не подозревал о существовании Грезы.

— Разве не было экспедиций к 61 Лебедя?

— Были две. Но вы же сами знаете, что нелегко заметить планету, если ее обитатели не могут увидеть космического гостя и подать ему весть о себе. У этой звезды были известны три планеты, и все три необитаемые.

— Да, это верно, — согласился Второв. — Трудно заметить планету, не зная о ней. Мы нашли Грезу случайно.

— Космолет, — продолжал Владилен, — стартует примерно через год. И его решено назвать так же, как и ваш корабль, именем Ленина.

2

Волгин наконец оторвался от «окна».

— Налюбовался, Дмитрий? — ласково спросила Мэри. — Правда, сильное впечатление производит Вселенная? Ты увидишь это зрелище еще много раз. Может, фаэтонцы сейчас и не на Марсе. Их придется искать где-нибудь на базовых астероидах. Кроме того, я думаю, вы все захотите понаблюдать, как работают истребители.

— А что это такое?

— Рабочие корабли очистительных отрядов. Их называют так потому, что они специально предназначены для истребления пояса астероидов.

— В таком случае, конечно, захотим. Это очень интересно.

— Они автоматические или с людьми?

— С людьми. Работа настолько сложна, что ее нельзя передать даже электронному мозгу.

Мельникова предложила осмотреть ракетоплан. Ее предложение было с удовольствием принято всеми.

— По кораблю можно ходить? — спросил Второв.

— Разумеется, где угодно. Только в помещение командного пункта никого не пускают.

— Как же так? — удивился Крижевский. — Совсем недавно Владилен советовал мне пройти туда и поговорить с кем-нибудь из экипажа об ускорении.

— Что можно вам, — улыбнулась Мэри, — того нельзя другим. Вы на особом положении. Желание увидеть вас и поговорить с вами перевесит любые инструкции.

— Тогда не будем никого вводить в искушение, — сказал Второв. — Здесь много интересного и без командного пункта.

Они вышли из каюты и очутились в знакомом саду. Вся верхняя часть ракетоплана, под сферической крышей, площадью около восьми тысяч квадратных метров, была садом, где могли свободно разместиться все пассажиры корабля. Каюты, от первого до двадцать второго номера, рассчитанные на семь — восемь человек, шли вдоль борта, кольцом окружая сад. Другие, меньшего размера, вплоть до одиночных, располагались в нижнем ярусе вокруг огромной столовой. Еще ниже, у самого дна, помещались грузовые отсеки и механизмы. Ракетоплан мог принять на борт до шестисот человек.

Купол был по-прежнему прозрачен, и над садом раскинулось звездное небо. Если бы не густота черного фона, яркость и непривычно огромное количество звезд, можно было вообразить себя где-нибудь на Земле в ночное время.

Впечатление нарушалось еще и Солнцем. Во много раз более яркое, чем на Земле, оно низко висело над «горизонтом», не затмевая звезд своим блеском. Сад был ярко освещен, но в нем не было жарко. Материал купола свободно пропускал световые лучи, задерживая и почти полностью поглощая все остальные. В саду было много людей. Очевидно, все или почти все пассажиры ракетоплана предпочитали именно здесь коротать часы полета. На площадке для игры с мячами бегало человек тридцать.

Дышалось легко, воздух был удивительно чист; несмотря на обилие цветов, их запах почти не ощущался.

Необычных пассажиров сразу заметили. Несколько человек подошли к ним и радушно приветствовали, словно хозяева гостей. Завязался непринужденный разговор. Постепенно возле скамейки, где сели Второв и Владилен, собралось человек двадцать. Еще больше столпилось вокруг Волгина, Мельниковой и Мэри. Крижевский исчез куда-то.

Видимо, обычные нормы поведения теряли силу в путешествии: как всегда, во все времена, люди в дороге не стеснялись заводить беседы с незнакомыми. Обычай пережил века.

В этом внимании не было ни любопытства, ни навязчивости. Просто людям было скучно, и они обрадовались случаю интересно провести время.

Волгин заметил, что у Второва возникают трудности из-за плохого знания языка, и подошел к нему и Владилену.

Говорили о Марсе и работе очистительных отрядов. Какой-то молодой человек с энергичным волевым лицом приглашал Второва на свой рабочий корабль.

— Вам будет очень интересно посмотреть на нашу работу, — говорил он. — Я отдыхал на Земле, а теперь возвращаюсь. По плану у нас на очереди один из довольно крупных астероидов, диаметром в шесть километров. Рассеять в пространстве такую массу вещества сложно и трудно. Мы будем действовать в составе двенадцати кораблей. Уверяю вас, это чрезвычайно любопытно.

— Я надеюсь, вы и нас троих пригласите? — сказал Волгин.

— Разумеется, всех. Но не вместе. На каждом корабле можно поместить двух посторонних людей. Там мало места.

— А что вы делаете с еще большими астероидами? — спросил Второв.

Волгин перевел вопрос.

— Шесть — семь километров диаметра для нас предел, — ответил молодой «истребитель». — Все остальные астероиды будут уничтожены последними. Их направят к Солнцу, и они упадут на него. Вот и все.

— Сколько времени занимает ликвидация астероида диаметром в шесть километров?

— Таких немного. Мы снимаем верхний слой, превращая бесформенную глыбу в правильный шар с поперечником в четыре километра. Или меньше, в зависимости от формы малой планеты. Это занимает недели две, иногда три. Затем шар отводится за пределы орбиты Плутона, во второй пояс астероидов. Эта стадия отнимает полтора года.

— Мы не сможем провести на ваших кораблях две недели.

— Этого и не нужно. Вам было бы скучно. Но мы часто возвращаемся на Марс или Цереру для зарядки аппаратов. Вы можете провести у нас только три дня.

— Я одного не понимаю, — сказал Второв. — Если можно направить к Солнцу большой астероид, то почему нельзя поступать так же и с маленькими, вместо того чтобы отводить их за орбиту Плутона.

— Изменение орбиты тела диаметром даже в три километра требует колоссальной затраты энергии. Таких запасов нет ни на Марсе, ни на Церере, ни на других базах. К тому времени, когда мы приступим к уничтожению больших астероидов, закончится строительство крупнейшей гравитационной станции на Марсе. Она сооружается для Нового Фаэтона, но ею можно будет воспользоваться и для этой цели.

— Но ведь отвод к орбите Плутона также требует изменения орбиты? Не ведете же вы планету на буксире?

— Это другое дело. Ослабить тяготение планеты к Солнцу, изменить силу центростремительного движения не столь уж трудно. И аппараты двенадцати рабочих кораблей справятся с этой задачей, если диаметр тела не превышает четырех километров и оно имеет форму правильного шара. Остальное делает центробежная сила, и астероид по спирали удаляется от Солнца. А вот воздействовать на самую центробежную силу, ускорить или замедлить полет столь огромной массы неизмеримо труднее. Пока мы не в силах сделать этого.

— Спасибо за объяснение, — сказал Волгин. — Мы воспользуемся вашим приглашением. Как вас найти?

— Мы сами найдем вас. Всем будет известно, где вы находитесь. Такие гости, как вы, у нас бывают редко.

— А фаэтонцы?

— Мы уже привыкли к ним. Они у нас уже несколько лет.

— Вы не знаете, они сейчас на Марсе?

— Двое. Ая и Эйа, оба биологи. Кстати, эти имена сокращены нами. У фаэтонцев все имена состоят из одних гласных. Их трудно произносить. Например, полное имя Эйа состоит из двадцати одной буквы. Язык сломать можно.

— Это мужчины или женщины?

— Мужчины. На Земле еще не видели ни одной фаэтонской женщины.

Подошли Мельникова и Мэри.

— Вы долго будете беседовать? — спросила Мэри. — Мария хочет пройти вниз.

— А где Всеволод?

— Его нигде не видно. Я уж начинаю беспокоиться, — сказала Мельникова.

— О чем? С корабля деваться некуда. Ходит где-нибудь по саду. Да вот он, — прибавил Волгин, указывая на площадку для игр.

Действительно, Крижевский оказался там и с увлечением играл в мяч, очевидно, чувствуя себя очень хорошо среди молодежи.

Молодой механик хуже всех, исключая Вильсона, не имевшего никаких способностей к лингвистике, овладевал современным языком и еще не мог говорить на нем. Но это, видимо, ему нисколько не помешало.

Мельникова направилась к площадке, а за нею пошли и другие.

Игра оказалась довольно примитивной, и было немного странно, что взрослые люди так увлекаются ею. В распоряжении играющих было несколько десятков небольших разноцветных мячей. Цель игры состояла в том, чтобы попасть мячом в кого-нибудь. Получивший пять попаданий выходил из игры. Удар красным мячом, которых было только два, считался за двойной. Игра продолжалась до тех пор, пока на поле не оставался кто-нибудь один.

Все это в нескольких словах объяснили гостям.

Судей, конечно, не было. Каждый сам считал полученные удары и уходил с площадки, получив пять. Поймавший мяч скидывал со своего счета одно очко, но сделать это удавалось немногим.

Несмотря на детский характер игры, даже Второв наблюдал за ней с интересом. Гибкие, хорошо тренированные тела молодых людей мелькали по площадке с непостижимой легкостью. Увертываясь от ударов мячей, летевших со всех сторон, играющие поднимали их и бросали в противников. Их движения облегчались антигравитационными поясами, которые были на всех. Крижевскому приходилось туго, несмотря на то, что его явно щадили. Он не обладал поистине кошачьей ловкостью людей нового поколения.

Вскоре, получив пятый удар, он присоединился к друзьям.

— Третий раз подряд, — сказал он с досадой, — я ухожу одним из первых. Эта игра похожа на лапту.

Вскоре на площадке остались всего двое — юноша и девушка. Долгое время они никак не могли попасть друг в друга. Оба ловили мячи в воздухе, иногда сразу два, правой и левой рукой. Зрители награждали их одобрительными возгласами. Минут через восемь юноша проиграл. Он развел руками и поклонился победительнице.

Площадка снова наполнилась.

— Хватит, Всеволод, — сказала Мельникова, удерживая Крижевского за руку. — Пойдем с нами вниз.

— Идем. Все равно я опять быстро проиграю. А я ведь меньше ростом, чем они, в меня труднее попасть, а вот подите…

Крижевский был очень огорчен своей неловкостью.

— Даже здесь, — тихо сказал Второв Волгину, — проявляется наша безнадежная отсталость. Ни умственно, ни физически мы их догнать не можем.

Волгин нахмурился, но ничего не ответил.

В среднем ярусе корабля кают было больше и не было сада. Но цветы и здесь росли повсюду. На самой середине находился довольно большой круглый бассейн, в котором никто сейчас не плавал. Кругом, среди цветочных клумб, стояли небольшие столики и мягкие кресла.

А над головой снова раскинулся узор звезд и так же, как наверху, сияло Солнце. Но это было уже не следствием прозрачности стен и потолка, а оптической иллюзией, создаваемой или экранами, или другой системой, вроде телеофии.

Волгин уже освоился с ощущением полета, да его и не было — этого ощущения, корабль казался неподвижным.

Второв предложил утолить голод. Все охотно согласились.

— Интересно, — сказал Волгин, — как здесь организовано «питание»? От кулинарных заводов мы находимся довольно далеко.

Мэри и Владилен сели за пустой стол. Остальные последовали их примеру. Столы были рассчитаны на четырех человек каждый, и Волгин с Крижевским заняли соседний.

Меню не было.

— Что же мы будем есть? — спросила Мельникова.

Столы ничем не были покрыты. Полированная поверхность их походила на темное зеркало, в глубине которого смутно отражались звезды на потолке. Трудно было определить, из чего сделаны эти столы — из дерева, пластмассы или металла.

— Перечень! — отчетливо произнес Владилен. Волгин догадался повторить это слово.

И тотчас же на обоих столах, под наружным слоем их поверхности, покрытой точно водяной пленкой, появился список блюд, которые могла предложить пассажирам «кухня» ракетоплана. В списке было около тридцати названий.

— Запасы поневоле ограничены, — извиняющимся тоном сказал Владилен.

— Более чем достаточно.

Каждый выбрал, что пришлось ему по вкусу, Владилен, а за ним Волгин перечислили заказанные блюда.

Прошла минута, они с любопытством ждали, что произойдет дальше. Исчезнет ли середина стола, как это было в Ленинграде, чтобы появиться уже накрытой, или случится что-нибудь другое, не менее интересное? Все, кроме Владилена и Мэри, смотрели на стол.

Но оказалось, что на корабле все было совсем иначе.

— Посмотрите вверх, — сказала Мэри.

Под самым потолком быстро плыли по воздуху какие-то плотные четырехугольные листы. Никто не заметил, откуда они появились, но было нетрудно догадаться, что это такое. «Подносы», уставленные блюдами и всем необходимым, опустились каждый на свой стол, закрыв его целиком: размеры подносов точно совпадали с размерами столов.

— Прошу! — сказал Владилен тоном гостеприимного хозяина. Листы, на которых прилетели блюда, были очень тонки, и нельзя было предположить, что в них вмонтированы какие-нибудь механизмы. Вероятно, движением «воздушных подносов» управляли со стороны. И, разумеется, автоматы, а не люди.

— Любопытно! — сказал Второв.

Против обыкновения он не спросил тотчас же, как это делается, и Волгин понял, что Второв сам догадался.

Только они взялись за кушанья, как раздался чей-то голос. Он звучал не громко, но очень ясно, точно говоривший находился рядом:

— Внимание! Навстречу идет ракетоплан «Марс — Земля». Наш корабль поравняется с ним через четыре минуты. Скорость обоих кораблей в момент встречи будет пятьсот метров в секунду. Минимальное расстояние — два километра. Корабль можно видеть: пассажирам верхнего яруса — в стороне каюты номер шестнадцать, нижнего — каюты номер сорок два. Внимание! До встречи три минуты двадцать шесть секунд.

Прямо напротив Волгина на двери одной из кают вспыхнула большая цифра «42». Он указал на нее остальным.

— Не лучше ли пройти наверх? — сказала Мельникова. — Мы еще успеем.

— Отсюда так же хорошо видно, как и наверху, — ответила ей Мэри и прибавила: — Я очень люблю смотреть на встречные ракетопланы.

Это звучало совсем так же, как в былое время: «Я люблю смотреть на встречные поезда».

— Зачем нужно замедлять скорость, — спросил Второв, — и снова ее наращивать? Лишняя трата энергии. Разве это так уж необходимо, увидеть встречный ракетоплан?

— Традиция! — ответил Владилен. — Своего рода вежливость.

— Попробуйте соблюдать такую вежливость в межзвездном полете, — усмехнулся Игорь Захарович.

— Там совсем другое дело.

Прямо над горящей цифрой «42» на «звездном небе» появилась белая стрелка. Своим острием она указывала на едва заметную тускло блестевшую точку, крохотную звездочку. Это и был встречный корабль.

Точка увеличивалась, превратилась в яркую звезду, потом потускнела. Несколько секунд… и ясно виден стремительно приближавшийся космолет.

Казалось, что оба корабля летят прямо друг на друга, что еще немного — и они столкнутся.

Когда на мгновение корабли поравнялись, раздался голос:

— Счастливого пути! — Затем был произнесен ряд цифр.

— Первое относится к нам, — сказал Владилен. — А цифры сообщают что-то командиру. Видимо, какая-то неисправность в приемном аппарате.

— Почему неисправность?

— Потому что оба корабля могут передавать сообщения в любое время, а не только при встрече. Мы почему-то услышали часть фразы, которая не имеет к нам, пассажирам, никакого отношения.

— Вот уж не думал, что и теперь случаются неисправности, — заметил Второв.

Владилен пожал плечами. У него был такой смущенный вид, что все рассмеялись. Точно он лично был виноват в этом.

Видимо, не один Владилен чувствовал неловкость. Раздался голос:

— Говорит командир ракетоплана. Экипаж приносит свои извинения пассажирам за небрежность, допущенную механиком Эргом, по вине которого вместе с приветствием со встречного ракетоплана вы услышали постороннюю передачу.

— Зачем было называть имя? — спросил Волгин.

— В наказание Эргу, — ответила Мэри. — Теперь он всю жизнь будет внимателен.

— Тяжелое наказание! — насмешливо заметил Крижевский.

— Видимо, достаточно тяжелое.

В «столовую» начали спускаться другие пассажиры. Вероятно, они знали, что произойдет встреча, и дожидались ее в саду. Столы занимали один за другим.

Когда завтрак был окончен, Волгин вопросительно посмотрел на Владилена. Тот улыбнулся и сказал:

— Догадайся сам.

Волгин вспомнил обед в Ленинграде.

— Можно убрать, — сказал он.

И лист, лежавший на его столе, поднялся и быстро скрылся в одной из кают, где, по-видимому, помещались аппараты и механизмы «кухни».

Владилен повторил те же слова, и их стол также опустел. По воздуху плыли уже многочисленные «подносы», безошибочно находившие нужный им стол. Кое-кто из пассажиров следил за ними с явным любопытством, что доказывало непривычность этого зрелища. Очевидно, подобный способ подачи блюд применялся только на ракетопланах, и те, кто летал редко, еще не потеряли интереса к нему.

— Мне кажется, Игорь Захарович, — сказал Волгин, — что вы понимаете, как это делается. Объясните мне.

— В общих чертах догадаться нетрудно, — ответил Второв. — Соединение кибернетики с управляемой антигравитацией. И то и другое настолько развилось, что их применяют даже для таких бытовых целей. Видимо, существует управляющий агрегат, который слышит, от какого стола поступил заказ, и направляет туда накрытый поднос, регулируя его вес. Вот и все, что я могу сказать. Но как все это делается в деталях, как устроены эти неимоверно сложные аппараты… А может быть, они и очень просты… Тут я ничего не понимаю И вряд ли кто-нибудь сможет нам объяснить. Чтобы понять, надо овладеть основами современной науки и техники. Кстати, Дмитрий, вы снова назвали меня по имени и отчеству. Еще раз прошу вас, не делайте этого. Будем как все.

3

На этот раз не один Волгин устроился у «окна». Посадка на другую планету интересовала всех. Все шестеро придвинули свои кресла к прозрачной стенке и расположились в них, по крайней мере, за час до финиша.

Марс был уже близко, по величине он равнялся диску полной Луны и увеличивался на глазах.

Ракетоплан летел вниз. Никто не заметил, как он, на середине пути, повернулся дном к Марсу.

Межпланетные путешественники хорошо отдохнули. Шесть часов все крепко спали, причем только одному Волгину пришлось обратиться к корабельному врачу. Остальные заснули без помощи медицины.

Они вылетели с Земли рано утром, но Фаэтонград находился в таком месте, где ко времени прилета на Марсе также наступило утро. «Ночь» провели на ракетоплане.

Волгин потому и согласился лечь спать, что не хотел делать это сразу по прилете. Прилететь впервые в жизни на другую планету и отправиться в постель — это было бы ни с чем не сообразно.

Шестьдесят минут промелькнули как одна, хотя смотреть было почти не на что. У Марса был удивительно скучный вид. Оранжево-красная пустыня с редкими темными пятнами растительности. И больше ничего.

Но за десять минут до приземления картина изменилась. Пустыни разошлись в стороны, под кораблем оказалось огромное пространство, покрытое точно синим ковром.

— Это лес, — сказал Владилен, — выращенный нами. На Марсе никогда не было высокой растительности. Эти деревья совсем новой породы.

— Почему они синие?

— Потому что растения Марса нуждаются в тепле. Зеленые лучи еще «теплые» и поглощаются ими. Отражаются синие и фиолетовые — холодные. — Владилен указал на блестящую точку, появившуюся в центре лесного массива. — Фаэтонград!

— Отчего он так блестит?

— Город накрыт куполом. Атмосфера Марса непригодна для дыхания. Под куполом нормальное давление и состав воздуха.

— Почему вы не снабдили Марс плотной атмосферой? — спросил Второв. — Вы же сделали это с Луной!

— Не было необходимости. Но теперь, когда фаэтонцы близко, положение изменилось. Марс будет общей планетой. Ведь фаэтонцам трудно посещать Землю — им слишком жарко на ней. Через сорок лет здесь будет атмосфера, обычная для нас и для них.

— А это не погубит растения? — спросила Мельникова.

— Этим вопросом давно занимаются ботаники. И зоологи. Животный мир так же необходим, как и растительный. Подготавливаются новые виды растений, новые породы животных. Пройдет сто, сто пятьдесят лет — и Марс станет неузнаваемым. Исчезнут пустыни, появятся моря и океаны, богатый и разнообразный животный мир. Фаэтонцы называют Марс «Уайас». Есть предложение переименовать планету. Мариас, или Майас…

— Жаль древнего названия.

— Фаэтонцы тоже имеют на него право. Они появились на Марсе раньше, чем мы.

— Это верно.

Говорившие не смотрели друг на друга. Их глаза были прикованы к быстро приближавшейся планете. Марс стремительно летел навстречу «неподвижному» кораблю. Этот оптический обман был непреодолим, никак не удавалось почувствовать, что летит все-таки не Марс, а корабль. Не было третьего объекта, с которым можно было бы сравнить положение корабля и планеты.

Охватить взглядом всю видимую поверхность Марса было уже невозможно, горизонт отодвинулся далеко. Ракетоплан падал в середину вогнутой чаши.

Скорость была так велика, что казалось, еще несколько секунд — и произойдет столкновение. Если корабль тормозился, то этого нельзя было ни заметить, ни ощутить.

— Случаются катастрофы с ракетопланами? — спросил Крижевский.

— За последние пятьсот лет не было ни одной.

Теперь они уже хорошо видели Фаэтонград. Купол над городом был прозрачным двусторонне, потому что можно было различить под ним здания и «зелень» парков.

— Мы опустимся рядом с городом?

— Нет, в самую середину, на площади.

— А купол?

— Он нас пропустит. Смотрите внимательнее! Осталось всего полминуты.

— Не может быть! — невольно вырвалось у Второва.

Действительно, этому трудно было поверить. Ракетоплан мчался с чудовищной скоростью. Когда же думает ее снизить командир корабля? Здания города росли буквально со сказочной быстротой. Блестящая поверхность купола находилась уже совсем близко.

Секунда, вторая… Острое зрение Волгина уже различило людей на площади. Город раскинулся во все стороны, до горизонта.

До земли метров триста. Скорость не уменьшалась.

Катастрофа?!!

Прозрачная пленка рванулась к кораблю…

Волгин невольно закрыл глаза, ожидая удара.

— С прибытием! — раздался спокойный голос Владилена.

Ракетоплан неподвижно стоял на огромной площади, окруженной многоэтажными домами. Над ними темно-синее небо с очень яркими звездами. Небольшой диск Солнца. Купола совсем не было видно.

— Фу-у! — шумно вздохнул Второв. — Непостижимо! Зачем это нужно приземляться с такой бешеной скоростью?

— Иначе нельзя, — ответил Владилен. — Купол раскрывается, чтобы пропустить корабль, на одну десятую секунды.

— На какой высоте купол?

— Двести пятьдесят метров.

— Каково же было отрицательное ускорение?

— Две тысячи метров в секунду за секунду. На очень короткое время это возможно. Мы опустились от купола до земли за пять десятых.

— Да! — сказал Второв. — Теперь я понимаю, что такое ваше внутреннее поле тяготения. Без него от пассажиров осталось бы только мокрое место.

— Наука бьется над проблемой ускорения, — сказал Владилен. — Если бы корабль мог на всем пути пользоваться максимальной мощностью, время перелета сократилось бы до трех часов. Но пока это невозможно.

Он говорил в свойственной ему манере, словно извиняясь за несовершенство техники.

— Я полагаю, — сказал Крижевский (Волгин переводил его слова), — что приземлением управляли автоматы, а не люди.

— Разумеется. Здесь нужны быстрота и точность, превышающие возможности человеческой мысли. Ведь отверстие в куполе немногим больше диаметра ракетоплана. Проход через купол — труднейший маневр. В это время кораблем управляют не только его бортовые аппараты, но и те, что установлены на Марсе. Только такое взаимодействие надежно предохраняет купол от повреждений.

— Купол… А сам корабль?

— С ракетопланом никогда ничего не случится. Мы потом закончим этот разговор, — прибавил Владилен. — Пора выходить. Смотрите, сколько народу. Это встречают вас.

— Вы уверены?

— Совершенно. Население Марса очень обрадовалось вашему прилету.

Волгин выслушал эти слова спокойно. Прошло время, когда он, словно боясь людей, избегал их. Присутствие рядом космонавтов изменило не только его поведение, но и отношение к окружающему. Примирившись с мыслью о своем исключительном положении в мире, он не опасался больше показаться отсталым, невежественным, «белой вороной». Ведь даже Второв, командир межзвездного корабля, человек, намного превосходивший Волгина своим техническим образованием, умом и знаниями, не боялся открыто демонстрировать свое невежество. Чего же бояться Волгину, когда всем известно, кто он такой? Все знают, что он не был ни инженером, ни ученым. Немного досадно, но изменить ничего нельзя. Не стоит и мучиться.

Волгин вспомнил свой первый прилет в Ленинград, вспомнил толпу, ожидавшую его у дома, свой отказ выйти к ним. И пожал плечами. Теперь он не понимал, что руководило им тогда.

Он вышел вслед за своими спутниками. По совету Владилена они все сняли с себя антигравитационные пояса. И, ступив на «землю» Марса, не почувствовали изменения силы тяжести. Было так же легко, как и на Земле.

Их появление было встречено собравшимися на площади гулом приветственных возгласов, но огромная толпа была гораздо сдержаннее, чем в былые времена.

Подошли пятеро. Трое — одетые в кожаные комбинезоны, высокие пожилые люди, с красивыми энергичными лицами — имели самый обыкновенный, привычный вид. Двое — крохотного роста, с невероятно огромными глазами и мощными, нависающими лбами — были одеты в очень легкие одежды незнакомого покроя.

«Так вот они какие — фаэтонцы!» — подумал Волгин.

Было ясно — перед ними фаэтонцы, те двое, о которых им рассказывали в ракетоплане, — Ая и Эйа. Несмотря на очень маленький рост, немного больше метра, они нисколько не походили на детей.

Фаэтонцы держали в руках букеты цветов. В том, что это именно цветы, нельзя было сомневаться, об этом говорила яркая раскраска бутонов. Но ничего общего с земными цветами они не имели: стебли и листья были черными.

«Цветы Марса», — решил Волгин, но, как вскоре выяснилось, ошибся.

Фаэтонцы поднесли букеты Мельниковой, Второву и Крижевскому. Очевидно, кто-то указал им среди гостей нужных лиц. Потом один из фаэтонцев, тот, который казался моложе, произнес короткую речь на странно звучащем, медленно-певучем языке — точно не сказал, а спел.

Гостям перевели. Сначала эго сделал один из тех, кто подошел с фаэтонцами, а затем Волгин — для Крижевского и отчасти Второва. Мельникова не нуждалась во втором переводе.

— Мы сожалеем, что, достигнув Веги, вы уже не застали там нашей планеты. Она покинула систему Веги и направилась к Солнцу. Примите эти цветы нашей родины как дар Фаэтона. Правда, они выросли здесь, на Марсе, в опытной оранжерее, но это цветы не Марса, а Фаэтона. На нашей планете букет цветов означает приглашение. Мы просим вас так и понимать это. Мы приглашаем вас вторично прилететь к нам. Теперь это займет немного времени.

— Передайте им нашу глубокую благодарность, — сказал Второв.

Волгин заметил, что несколько человек направили на них какие-то небольшие аппараты, имевшие вид продолговатых коробочек. Ему объяснили, что это работники «хроники».

— Ваш прилет на Марс — интересное событие. Его надо увековечить. А встреча с обитателями гостя из бездны еще более знаменательна.

— Какого гостя из бездны?

— Так часто называют Фаэтон. Он прилетает в Солнечную систему как желанный гость из бездны пространства.

— В сущности говоря, — сказал Второв, — вы, Дмитрий, и мы — тоже своего рода «гости из бездны», только времени…

— Нет, — ответил Волгин, — я с этим совсем не согласен. Мой и ваш век отнюдь не «бездна».

Второв рассмеялся.

Рядом с ними опустился большой арелет. Человек, прилетевший на нем, вышел из машины, и Волгин, радостно вскрикнув, бросился ему навстречу. Это был Мунций.

— Ну вот видишь, — сказал он, обнимая своего «внука», — я звал тебя на Марс — и ты здесь.

Мэри тоже очень обрадовалась Мунцию и тотчас же спросила о матери.

— Эры нет на Марсе, — ответил Мунций. — Ее корабль базируется на Весте. Она будет здесь не раньше чем через месяц. Кто тебе мешает слетать на Весту? — прибавил Мунций, увидя, что Мэри огорчилась. — Это займет два дня.

— Разве там нет телеофа? — спросил Волгин. — Мне тоже хочется увидеть Эру.

— Телеоф там есть, — грустно ответила Мэри. — Но что из этого? Я мечтала увидеть маму в натуре.

— Ну так лети к ней. Мария как-нибудь обойдется без тебя два дня.

Мунция познакомили с Мельниковой, Второвым и Крижевским. Все трое много слышали об отце Люция как от него самого, так и от Волгина.

— Садитесь в арелет, — сказал Мунций. — Я покажу вам, где вы будете жить.

— Мы не собираемся оставаться в Фаэтонграде.

— Знаю, но нужно отдохнуть.

Волгин думал, что на этот раз придется выступить и сказать что-нибудь встретившей их толпе людей, но, очевидно, никто этого не ждал. Он вздохнул с облегчением: всю жизнь Волгин терпеть не мог говорить речи.

Люди уже расходились, видимо, вполне удовлетворенные тем, что видели. А может быть, они собрались для того, чтобы не обидеть гостей невниманием к их прилету? Это было вполне в духе эпохи.

— Мунций! — сказал Волгин, понижая голос. — Нам очень хочется поговорить с фаэтонцами. Именно из-за них мы и прилетели.

— Они этого тоже хотят. Пригласи их.

Волгин обратился к человеку, знавшему фаэтонский язык:

— Передайте, пожалуйста… Ая и Эйа, я не знаю, как сказать правильно, что мы просим их посетить нас. И, конечно, просим и вас. Иначе мы не сможем говорить с ними.

— Они сами уже просили меня о том же. Вот вы и посетите их. У них есть лингвмашина, которая хорошо изучила наш язык. (Волгин уже привык к современной манере говорить о механизмах как о живых людях и не удивлялся.) А я сам очень плохо знаю фаэтонский. Я вам не нужен.

— Кто же отвезет нас к ним?

— Я, — сказал Мунций. — Много раз пришлось мне беседовать с ними, чтобы выяснить, когда и зачем был оставлен на Марсе найденный нами «клад». Как я тебе и говорил, Дмитрий, эта археологическая находка имеет фаэтонское происхождение.

Договорились, что встреча состоится сегодня же вечером.

Несмотря на необычайный внешний вид фаэтонских ученых, они произвели на всех хорошее впечатление. Чувствовалось, что это очень умные, высококультурные люди, с огромными знаниями. Разговор обещал быть интересным.

Ни Волгин, ни его товарищи не обнаружили никакой медленности в словах и движениях фаэтонцев, о чем рассказывал им Владилен. Если она и была, то едва заметная.

— Эти двое, — сказал Мунций уже в арелете, — специально отобраны для работы совместно с нами. Остальные семеро, которые сейчас отсутствуют, такие же. Кроме того, они давно здесь, и Солнце заметно оживило их.

— Мне очень интересно поговорить с ними на эту тему, — сказала Мельникова. — Они не обидятся?

— Конечно, нет. Оба биологи и хорошо понимают причины замедленности мыслей и реакций фаэтонцев. Они для того и находятся здесь, чтобы друг на друге проверять действие солнечных лучей и постараться найти средства ускорить их благотворное влияние на организмы фаэтонцев, когда они все окажутся в Солнечной системе. Ликвидировать последствия долгого пребывания возле Веги надо как можно скорее.

— Мне кажется, это будет очень длительный процесс.

— Да, на несколько поколений. Но он уже начался, Фаэтонцы постепенно изменяют свойства того искусственного солнца, которое освещает их планету в пути. В настоящее время оно во всем подобно маленькому Солнцу.

Фаэтонград был не так велик, как это казалось сверху, из ракетоплана. Население города не превышало сорока тысяч человек. Он был построен в форме правильного квадрата, стороны которого имели по три километра в длину.

Здесь не было ни одного промышленного предприятия, город весь целиком предназначался для отдыха и развлечений «марсиан». Все необходимое доставлялось с Земли на огромных грузовых кораблях, которые прилетали ежедневно и опускались не в самом городе, а в стороне от него, возле строящейся гравиостанции — гигантского здания, почти равного по величине всему Фаэтонграду.

Волгин и его товарищи очень удивились, когда им сказали, что это сооружение не вся станция, а только одна из ее частей, один из узлов мощного комплекса. Точно такие же строились еще в пятнадцати местах, симметрично расположенных на всей поверхности Марса. И возле каждого из них был город, подобный Фаэтонграду, но меньшего размера.

— Тут административный центр Марса, — пояснил Мунций. — И сосредоточена связь с Землей. Другие города не имеют космодромов. Здесь находится филиал Совета техники, и отсюда координируются все работы на Марсе. И здесь же находится штаб очистительных отрядов.

Население Фаэтонграда в подавляющем большинстве работало на постройке гравиостанции. Только незначительная его часть обслуживала город и начинающееся строительство заводов воздуха для будущей плотной атмосферы Марса.

В утренние часы Фаэтонград казался необитаемым. В середине дня он оживал, а вечером его улицы, сады и стадионы наполнялись веселой и шумной толпой. Девяносто процентов этой толпы составляла молодежь.

— Закономерное явление, — говорил Второв.

Рабочий день на Марсе был значительно длиннее, чем на Земле. Гравиостанцию нужно было как можно скорее ввести в строй, в ней остро нуждались истребители. Работа шла безостановочно круглые сутки. Правда, люди работали только первую половину дня, а затем задания давались машинам, и те, уже сами, продолжали трудиться.

Жизнь на Марсе казалась гостям из прошлого интенсивнее, чем на Земле.

— Наконец-то мы увидим труд, — сказал Второв, — который напоминает по темпам работу в наше время. На Земле его трудно было заметить.

Действительно, короткий рабочий день и насыщенность автоматикой маскировали на Земле кипучую деятельность человека. Создавалось обманчивое впечатление, что все изобилие, все удобства жизни появлялись сами собой, без участия людей. И хотя всюду царил труд, его, как сказал Второв, трудно было заметить при поверхностном наблюдении. На Марсе же работа человека бросалась в глаза сразу.

Почти все делалось руками людей. На Марсе еще не было того обилия кибернетических установок и «разумных» автоматов, которые являлись характерной особенностью жизни и быта этой эпохи.

— Мне здесь нравится, — сказал Волгин. — Как-то проще и понятнее. Действительно похоже на наше время. Жаль, что Виктора нет с нами.

— Я пропишу ему поездку сюда как лекарство, — пошутила Мельникова.

Гостей поселили в первом этаже трехэтажного дома, стоявшего в густом саду, где росли синие кусты и фиолетовые деревья. Внутреннее убранство дома ничем не отличалось от земного. Тот же комфорт, та же биотехника.

Каждую ночь город освежался дождем, который лился с купола. Откуда брали воду для этого дождя на планете, бедной влагой, оставалось пока неясным. Мунций не смог ответить на вопрос Волгина.

— Я не инженер, — сказал он. — Думаю, что вода добывается искусственно. Завод воздуха, расположенный вблизи Фаэтонграда, частично работает. Он вырабатывает кислород и водород из почвы. А где есть эти газы, там нетрудно получить и воду.

Купол и сам по себе был загадочным. Сложное сооружение, имевшее многочисленные автоматические выходы, снабженное оросительной системой, было невидимо. Только рано утром, в косых лучах солнца, можно было заметить «что-то» над городом.

Арелеты, вылетавшие из города или возвращавшиеся в него, пролетали сквозь купол так же, как и ракетопланы, через отверстие, раскрывавшееся на мгновение и снабженное черным кругом для ориентировки автопилота.

Крыша над городом называлась «куполом», видимо, в силу привычки или традиции. В действительности это был прямоугольный футляр, отделявший дома, сады и площади Фаэтонграда от внешней, сильно разреженной атмосферы. Учитывая его величину, трудно было понять, как и на чем он держался.

В городе ходили в обычной одежде, вероятно, воздух подогревался искусственно. Отправляясь на работу вне города, жители надевали плотные комбинезоны и герметические шлемы.

Все это придавало жизни «марсиан» своеобразный колорит.

Вечером в день прилета гости, сопровождаемые Мунцием, посетили, как и обещали, фаэтонцев. Беседа затянулась до глубокой ночи.

Переводчиком служила лингвмашина, но ее нигде не было видно. Вероятно, она была вмонтирована в стол, за которым они сидели.

Обстановка фаэтонского дома, со странными волнистыми линиями предметов, показалась всем низкой и неудобной. Кресел не было — их заменяли «табуретки». Но для своих гостей фаэтонцы приготовили обычную земную мебель.

Мунций предупредил, что говорить надо тихо, почти неслышно, чтобы звук голоса не смешивался с переводом.

— Наш переводчик чувствителен и слышит прекрасно, — сказал он.

Работа лингвмашины была очень эффектна и просто ошеломила Волгина. Когда он заговорил, первым задав какой-то вопрос, послышался его же голос, отчетливый, достаточно громкий, произносящий незнакомые слова — тягуче-медленные, напевные. Машина не считалась со скоростью речи Волгина. Запоминая его слова, она переводила их на фаэтонский язык еще долго после того, как он умолкал.

А когда Ая, совсем неслышно, отвечал Волгину, послышался голос, говоривший на чистом современном языке, только с длительными паузами между словами, соответствующими медленности речи фаэтонцев.

Так и шел весь разговор — неторопливо, спокойно. Машина имитировала каждый голос, точно воспроизводя его звук и даже интонации. Каждому казалось, что это говорит он сам, говорит свободно на чужом языке, в котором почти не было согласных букв.

И не только в речи, но и в жестах, движениях хозяев гости увидели на этот раз явную замедленность, ускользнувшую от них при первой встрече, на площади. А ведь Мунций говорил, что девять фаэтонских ученых, работавших на Марсе, специально отобраны как наиболее подвижные, наиболее энергичные. Каковы же тогда остальные?…

«Нет пределов разнообразию природы! — подумал Волгин. — Но трудно было бы человеку Земли жить среди них».

В данном случае медленность речи фаэтонцев пошла даже на пользу. Слишком уж не похоже было все, что они рассказывали, на жизнь Земли. Так было легче вдумываться в слова, представлять себе то, что за ними скрывалось.

На Мунция, Владилена и Мэри рассказы фаэтонцев производили такое же впечатление, как и на Волгина, Мельникову, Второва и Крижевского. Одинаково чуждый, одинаково непонятный мир вставал перед ними. Жизнь на Фаэтоне, отношения людей, их быт — все было глубоко отлично, все было иным, чем на Земле. И только труд каждого фаэтонца на благо всего общества, единственный двигатель прогресса, ставил между ними и людьми знак равенства. Да еще наука — познание природы и ее законов.

В этом отношении фаэтонцы обогнали людей. Они знали гораздо больше, и это чувствовалось, несмотря на явное старание хозяев говорить проще и понятнее.

Ая и его младший товарищ хорошо знали, что четверо из гостей не современные люди, что они явились из прошлого, и старались приноравливаться именно к ним, но это не всегда удавалось. Многое, очень многое осталось невыясненным, непонятным. И не только «старым», но и «новым» людям.

Глядя на сидевших напротив него фаэтонцев, рассматривая черты их лиц, мощные лбы и огромные глаза, в которых светилась проницательная мысль, Волгин испытывал почти страх. Какая чудовищная пропасть отделяет его от этих «мыслящих существ», как он привык называть про себя обитателей других миров, какая бездна между его и их умственным развитием! По сравнению с ними он был едва развившимся существом, только начинающим мыслить. Он не мог понять то, что для них было просто и ясно. А то, что оставалось непонятным, еще неизвестным для фаэтонцев, было вообще недоступно его мозгу.

Когда они вернулись домой, Волгин поделился своими мыслями со Второвым. Тот признался, что сам думал о том же.

— Современные люди, может быть, способны сравняться с фаэтонцами, — сказал он в заключение, — но мы… никогда!

— А все же они обратились за помощью к людям Земли.

— Для очистки орбиты? Что ж из этого! В твое время расчищали же землю с помощью примитивных тракторов.

— Ну это уж слишком!

В минуты раздражения Второв был склонен к преувеличениям, и это хорошо знал Волгин.

Мельникова все же осуществила свое намерение и спросила о причинах замедленности жизненных процессов у фаэтонцев. Потом она говорила, что сама была не рада, задав этот вопрос.

Ей отвечал Эйа. Биология фаэтонцев ушла очень далеко. И как ни старался Эйа говорить понятно, его объяснения опирались на знания, неизвестные еще на Земле. Мельникова ничего не поняла.

Эйа, очевидно, заметил это. Он внезапно прервал свою речь и заговорил о другом:

— Понятия о быстроте мысли и реакций весьма условны. Каждый принимает за норму то, что ему привычно. С этой точки зрения вы кажетесь нам слишком стремительными в поступках и мыслях. Нам даже трудно представить себе, как при такой быстроте может складываться в вашем мозгу законченная логическая цепь. А уж если мы заговорили о логике, то скажу следующее: мы с не меньшим основанием можем предложить вам замедлить темпы вашего мышления и вообще деятельности организма.

— Я же не говорила ничего подобного, — попыталась возразить Мария Александровна, почувствовав в словах фаэтонца скрытый упрек.

Но Эйа, казалось, не обратил внимания на ее реплику.

— Вы живете, — продолжал он, — около двухсот лет. Мы, если принять продолжительность вашего года, вдвое дольше. И наша жизнь так же полна, как и ваша. Вы можете возразить, ведь мы все же возвращаемся к Солнцу. Это сильный довод в споре. Но я попробую доказать вам, что вы не правы. Фаэтонцы сейчас расплачиваются за ошибку, которую допустили их предки, избравшие систему Веги новой родиной. Нам нужно достигнуть, вернее вернуть то, что мы имели до этого переселения. Но не больше. Если вы думаете, что мы ставим своей целью сравняться с вами по быстроте мысли, то ошибаетесь. Вы не кажетесь нам идеалом. Мы даже думаем, что наша организация лучше приспособлена для жизни. Мы многое потеряли за время пребывания у Веги. Люди Земли почти догнали нас, хотя прежде отставали на трудновообразимое расстояние. Нам жаль потерянного времени, но теперь, когда наша планета возвращается к Солнцу, мы миримся с этим. Так лучше. Иначе не могло бы быть такой дружной совместной работы обоих человечеств, которая возможна теперь. Сожалею, что не сумел ответить на ваш чисто биологический вопрос.

Эта речь, которая у земного человека заняла бы минуты три, продолжалась двадцать пять минут.

Мельникова слушала, опустив голову. Она ругала себя за то, что поверила Мунцию, который говорил, что фаэтонцы, конечно, не обидятся. Вышло, что обиделись.

— Извините меня! — сказала она, когда Эйа замолчал. Оба фаэтонца наклонили головы, но ничего не ответили. Вскоре беседа закончилась, и гости распростились с хозяевами.

Выйдя на улицу, Мельникова сердито сказала по-русски:

— Никогда себе не прощу этого. Вышло некрасиво, грубо, неделикатно. Он прав, что проучил меня.

— Не переводите! — поспешно сказал Второв Волгину, совершенно забыв, что Мунций прекрасно знает русский язык. — Ты не права, Мария! Мунций нисколько не виноват. Он судил со своей точки зрения. Да и обиделись ли они? Это очень сомнительно. Трудно судить, когда говорит человек, мыслящий иначе, чем мы. Высокая культура исключает мелочную обидчивость. Эйа просто высказал свое мнение.

— Бросьте! — Мельникова досадливо махнула рукой. — Неужели вы верите тому, что говорите? Они обиделись, это совершенно очевидно.

— Я согласен с Марией, — сказал Мунций (Мельникова вспыхнула до корней волос, поняв свой промах). — Я признаю, что ошибся в суждении о фаэтонцах. Но трудно было ожидать… Проявилась новая для меня черта в их характерах. А то, что вы затронули этот вопрос, очень хорошо. Ответ Эйа интересен. Мы думали, что фаэтонцы стремятся к полной ликвидации своей медлительности, выходит, что нет. Что ж! Тем хуже для них. Мы их быстро нагоним и перегоним. Сама жизнь докажет им, что они ошибаются. И придется им догонять нас, — весело закончил Мунций.

Глава третья

1

Снова пространство, снова черная бесконечность со всех сторон и бесчисленные огоньки далеких звезд.

Рабочий корабль летел к цели.

Здесь не было, как на больших пассажирских ракетопланах, искусственной гравитации, нейтрализующей любое ускорение, создающей внутри корабля постоянное поле тяжести.

«И-76» был лишен многих удобств. Летающая установка для истребления астероидов — и только! Среди тесноты машин и приборов для трех членов экипажа и их гостя оставалось немного места — у пульта управления. И еще меньше у сеток для короткого сна. Здесь жили в ритме напряженного и непрерывного труда.

При старте пришлось познакомиться с амортизационным креслом, с неприятным ощущением повышенной тяжести, когда тело с большой силой вдавливается в спинку сиденья, нельзя поднять руку, а голова кажется налитой свинцом, — испытать неприятные ощущения, которые скрывались за туманными словами «инерционная перегрузка».

А когда корабль прекратил ускорение и полетел с постоянной скоростью, тяжесть исчезла, и Волгин понял, что значит невесомость — состояние, о котором он много думал не только в теперешней жизни, но и прежде. Оно оказалось совсем не страшным. Было легко и приятно.

Но Волгин знал что корабль будет менять направление полета и скорость, гоняясь за мелкими астероидами и попутно уничтожая их. Значит, не раз еще придется подвергаться тому же испытанию, что и при взлете.

Думая об этом, он начинал жалеть, что они отказались последовать совету Германа (так звали одного из руководителей истребительных отрядов), который, узнав о намерении гостей присутствовать при уничтожении астероида «Ф-277», внес предложение лететь не на рабочем корабле, а на небольшом (он сказал именно так) пассажирском ракетоплане.

— На нем вы не испытаете никаких перегрузок, никаких неудобств, — сказал Герман. — Увидите все со стороны и достаточно близко.

— На сколько человек рассчитан такой небольшой ракетоплан? — спросил Второв.

— На сто человек, но пусть это вас не смущает.

Но Волгина, Второва и Крижевского все же обеспокоило предложение Германа. Занять стоместный корабль, заставить кого-то вести этот корабль для удовлетворения любопытства трех человек, отрывать людей от дела — все это, с их точки зрения, было ни с чем не сообразно, просто немыслимо. И они отказались, мотивируя свой отказ желанием увидеть самую работу истребителей, а не только ее результаты.

Эрик, командир рабочего корабля, с которым они познакомились во время рейса с Земли, явился на третий день пребывания гостей на Марсе.

Узнав, что они не переменили своего решения, Эрик очень обрадовался.

— Вся наша эскадрилья с нетерпением ждет вас, — сказал он. — Мы просим, чтобы каждый летел на отдельном корабле. Жаль, что вас только четверо, а не двенадцать.

Пришлось огорчить его и сказать, что гостей даже не четверо, а трое: Мельникова решила отправиться с Мэри на Весту.

— Это не менее интересно, — говорила Мария Александровна. — Эра обещала показать нам работу своего рабочего корабля. Мэри тоже никогда не видела, как это делается.

Что касается Владилена, то он решил остаться на Марсе.

— Ну что ж, — сказал Эрик, — трое так трое. Каждый сам выберет корабль. Но я надеюсь, что вы, — повернулся он ко Второву, — полетите со мной. Ведь я первый пригласил вас.

— Конечно, я полечу с вами.

Таким образом выбор Второва оказался сделанным заранее. Зато Волгину и Крижевскому предстояло решить нелегкую задачу — выбрать корабль и никого не обидеть. Они хорошо понимали, что экипажи всех одиннадцати кораблей будут настойчиво звать их к себе. Простой выход нашел Крижевский.

— Как называются ваши корабли? — спросил он у Эрика.

— У них нет названий. Только номера. От «И-71» до «И-82».

— А ваш корабль?

— «И-80».

— Кинем жребий, — предложил Всеволод. — Пусть выберет случай, а не мы.

— Очень хорошо! — сказал Волгин. — Нам было бы трудно выбирать.

Волгин вытащил номер «76», Крижевский — «71».

— Так и передайте вашим товарищам, — сказал Волгин.

— Керри и Молибден будут очень обрадованы, — сказал Эрик. — Зато остальные огорчатся.

— Когда назначен старт?

— Через три часа, — неожиданно ответил Эрик.

Эти слова не удивили никого. Люди прошлого времени уже привыкли к тому, что подобные экспедиции кажутся современным людям не стоящими особого внимания и каких-либо сборов.

— Хорошо, — сказал Второв — Куда нам явиться?

— Девять кораблей стартуют за городом. А мы трое, Керри, Молибден и я, возьмем вас здесь, на площади. Она близко отсюда. Зачем вам беспокоиться, надевать шлемы…

— Тем более, — сказал Второв, — что для нас шлемов может не найтись.

— Нет, не потому. Зачем терять время на их поиски?…

Мунций накануне этого дня улетел к месту своей работы, которое находилось на другом полушарии Марса. Волгин вызвал его к телеофу и сообщил об отлете.

— Керри? — спросил Мунций. — Я знаю его. Это совсем молодой истребитель. Кажется, он летит второй раз. Передай ему привет от меня.

К назначенному часу они пришли на площадь. По совету Владилена Волгин, Крижевский и Второв надели кожаные комбинезоны, которые принес им Владилен с ближайшего склада.

— А шлемов нужного размера, — сказал он, — действительно нет. Пришлось бы изготовить их. Эрик принял правильное решение.

Три рабочих корабля уже стояли на площади. Совершенно одинаковые по форме и цвету, они отличались друг от друга только номерами, крупно выведенными на их бортах. Внешним видом корабли походили на толстые чечевицы.

— Заметьте, — сказала Мельникова, — ни одного любопытного. Странно, не правда ли?

В этот час в городе было мало народу, но и редкие пешеходы, проходившие по площади, не обращали на корабли никакого внимания. Без сомнения, их вид был хорошо знаком жителям Марса.

Экипаж каждого корабля состоял из трех истребителей. Они радостно встретили своих пассажиров.

Керри, высокий, очень красивый молодой человек, сказал, крепко сжимая руку Волгина:

— Никогда не забуду, как мне повезло!

— Почему только тебе? — возразил его товарищ, назвавшийся Владимиром. — А нам?…

Третьего члена экипажа «И-76» звали Чарли. Он был еще моложе Керри, загорелый до черноты, стройный, как девушка.

— Повезло нашему кораблю! — сказал он.

— Входите! — пригласил Керри. — Надо поторопиться. Эскадрилья уже далеко от Марса. Придется догонять ее.

…И вот прошло уже три часа.

Марс остался далеко позади и был вне поля зрения. Задняя стенка корабля была непрозрачна и не имела экрана. Зато впереди открывался широкий кругозор. Казалось, что сразу за пультом начинается пустота — передние стенки были совершенно невидимы.

Стрелки, кружки и цифры приборов светились голубоватым сиянием, что-то мерно гудело, иногда раздавался треск. Это Владимир проверял агрегаты излучения.

Керри и Чарли склонились над локационным экраном, который длинной черной полосой горизонтально тянулся через весь пульт перед его наклонным щитом. Их лица были серьезны и сосредоточены. Очень редко они обменивались короткими фразами.

Еще реже раздавались голоса с других кораблей.

Вопрос, односложный ответ, и снова долгое молчание.

Волгина усадили у самого пульта в среднее кресло. Он чувствовал себя неловко, казалось нелепым сидеть тут, ничего не делая и даже не совсем понимая, что делают другие. Это место явно предназначалось командиру.

Но на все протесты Волгина следовал ответ: «Вы наш желанный гость», и по тому, как это говорилось, было ясно, что отказываться бесполезно.

Пришлось подчиниться — остаться на почетном месте и только стараться никому не мешать.

Корабли эскадрильи не были видны простым глазом. Они летели на значительном расстоянии друг от друга, широким фронтом приближаясь к месту, где должен был находиться сейчас астероид «Ф-277», орбита которого проходила близко от орбиты Марса.

До цели оставалось часа два пути.

Несмотря на это, Керри и Чарли напряженно всматривались в экран, словно ожидая чего-то, и в выражении их лиц ясно проскальзывал азарт поисков.

Волгин знал, что в задачу истребителей входило уничтожение по пути к главной цели всех замеченных мелких тел, которых в поясе астероидов было несметное количество.

Это походило на охотничью облаву, когда ждут появления зверя, но не знают, где и когда он может вдруг показаться.

А роль охотничьих собак играли быстрые и чувствительные лучи локаторов. И, как охотники следят за поведением собаки, так и экипаж «И-76» следил за экраном, ожидая момента, когда можно будет начать действовать.

Керри и Владимир были спокойны, Чарли волновался, и его волнение невольно передалось Волгину. Он тоже стал смотреть на экран, не зная, что увидит в его темной глубине.

Ожидать пришлось недолго.

На левом краю экрана внезапно загорелась крохотная точка. Она быстро скользнула вниз и исчезла.

— Внимание! — сказал Керри.

Волгина предупредили, что при этой команде он должен откинуться на спинку, принять лежачую позу и расслабить мускулы.

Корабль чуть заметно вздрогнул, и Волгина прижало к мягкому подлокотнику справа. Он увидел, как снова появилась на экране та же точка и медленно передвинулась к его центру.

Тяжесть поворота исчезла, стало легко, и Волгин выпрямился.

Чарли указал Волгину на один из приборов, назначения которого тот не знал, и коротко бросил:

— Шесть!

Что шесть? Шесть километров, шесть объектов или шесть метров в диаметре!? Волгин не спросил, ожидая дальнейшего.

Слова Керри, которые он, очевидно, адресовал другому кораблю, разъяснили Волгину положение:

— «И-71», «И-71»! Внимание! Мною замечен астероид размером до шести метров. Координаты…

— Нахожусь в неудобном положении, — раздался ответ Молибдена.

— Керри! — Волгин узнал голос Эрика. — Вижу твой объект. Иду на сближение.

— Разве одного корабля недостаточно? — спросил Волгин.

— Долго провозимся, — ответил Чарли. — Нельзя задерживать всю эскадрилью. Двумя кораблями мы справимся с этим камнем в несколько минут.

Точка на экране росла, превращаясь в пятно неправильной формы.

— Смотрите вперед, — сказал Керри.

Волгин поднял голову, всматриваясь в черную пустоту впереди корабля. Но никакого астероида он не увидел, только бесчисленные звезды.

Справа, из тьмы пространства, выступил знакомый Волгину силуэт рабочего корабля с цифрой «80» на борту. Там, вероятно, на таком же почетном месте, как и Волгин, сидел Игорь Второв.

«И-76» замедлил скорость полета. Видимо, Эрик поступил так же; «И-80» не ушел вперед, а остался на прежнем расстоянии.

Торможение доставило Волгину несколько неприятных минут. Тело отделилось от кресла, в глазах поплыл радужный туман.

Вероятно, он потерял сознание на некоторое время, потому что не заметил, когда окончилось это торможение.

«Неужели современная техника не могла сделать рабочие корабли более удобными? — подумал Волгин. — Такие перегрузки вредны для человека».

Но он тут же сообразил, что здоровье современных людей позволяет им, видимо, переносить перегрузки без вреда. Керри, Владимир и Чарли явно не испытывали неудобств и, скорее всего, даже не обратили внимания на то, что корабль тормозился. Волгин вспомнил, как они вели себя во время старта и последующего разгона, когда он сам лежал не в силах пошевельнуться, и укрепился в этой мысли.

«А раз так, — думал он, — то им и в голову не может прийти, что для меня это тяжело. Будь с нами Люций, он не пустил бы меня в этот полет».

— Начали! — раздался голос Эрика.

Тотчас же от обоих кораблей протянулись длинные узкие полосы света. Далеко впереди они сходились в одной точке, и Волгин увидел там казавшийся небольшим обломок скалы. Он быстро приближался.

Это и был обнаруженный астероид.

Внутри корабля раздалось мощное гудение.

В первые секунды ничего как будто не изменилось Корабли летели навстречу обломку с большой скоростью, точно намереваясь столкнуться с ним.

Уже ясно виден огромный камень.

Но вот с ним стало твориться что-то странное. Четкие границы его поверхности заколыхались, пошли волнами. Камень на глазах терял прежнюю форму, расплывался, тускнел, точно гранит (или металл), превращался в жидкость. Лучи прожекторов насквозь пронизывали теперь колеблющуюся массу не то бурой воды, не то газа.

Волгин всем телом наклонился вперед, захваченный зрелищем.

Уже не имевший ничего общего с прежним астероид стремительно летел прямо на их корабль. Но еще быстрее его вещество обращалось в разреженный газ, светившийся теперь зеленоватым светом.

Несколько секунд — и «И-76» пронесся сквозь это облако, развеяв в пространстве его клочья.

— Тридцать восьмой! — сказал Керри.

— А для нас семьдесят пятый, — ответил Эрик.

— Ничего! — совсем мальчишеским тоном сказал Чарли. — Мы вас догоним.

Чем-то забытым, но хорошо знакомым повеяло на Волгина от этой фразы.

— Понравилось? — услышал он голос Второва. — Правда, здорово?

— Интересно! — ответил Волгин. — Но слишком уж просто.

Керри улыбнулся.

— Возвращаюсь на свое место, — сообщил Эрик. — До свидания! Счастливой охоты!

И силуэт «И-80» растаял в пространстве.

Керри и Чарли снова склонились над экраном, рассматривая его с тем же напряженным вниманием. Охотничий пыл их, видимо, не был удовлетворен только что одержанной победой.

Корабль снова начал набирать скорость, но это происходило едва заметно, просто появился обычный вес, как на Земле, когда не надет антигравитационный пояс.

— Мы близко от цели, — ответил Владимир на вопрос Волгина. — Возле «Ф-277» придется почти совсем остановиться. Нет смысла развивать полную скорость.

— Но мы не отстанем от других?

— Не имеет значения. Подойдем немного позже.

— Есть шансы встретить еще один камень?

— Мало, — недовольным тоном ответил Керри. — Мы находимся у внешнего, вернее, внутреннего, если исходить от Солнца, края пояса астероидов. Их много там — дальше, ближе к орбите Юпитера.

— Но ведь Эрик пожелал вам счастливой охоты.

— А разве вы не слышали, каким тоном он сказал это? Эрик хорошо знает, что сегодняшний случай редкий. А характер у него насмешливый.

— Что у вас, соперничество?

— Конечно. Каждый экипаж стремится уничтожить как можно больше астероидов.

«А ведь они не получают за это никаких премий, — подумал Волгин. — Вот соревнование в чистом виде».

— Зачем же тогда, — спросил он, — вы позвали Эрика на помощь? Справились бы сами. Теперь у вас было бы тридцать восемь, а у них семьдесят четыре, а не семьдесят пять.

— Так не годится, — сказал Чарли. — Мы задержали бы всю эскадрилью. Одному кораблю нужно во много раз больше времени. Но, признаться, мы не хотели звать «И-80». Керри позвал Молибдена, и вы слышали, что он не смог нам помочь. Экипаж Эрика лучший в нашей эскадрилье. Ни один корабль не имеет на счету больше сорока астероидов, а у них вдвое больше. Но я сказал и опять повторяю — мы их догоним.

— Следует добавить: «…и перегоним», — засмеялся Волгин. — В мое время говорили так.

2

Огромное тело малой планеты, почти правильной шаровой формы, с изломанными краями, висело в пространстве на расстоянии пятнадцати — двадцати километров от «И-76», который медленно подлетал к нему, чтобы занять свое место в строю.

«Ф-277», подобный исполинской горе, тускло блестел под лучами далекого Солнца. В пустоте трудно определять размеры, их не с чем сравнивать, и астероид казался гораздо больше, чем был на самом деле. Не верилось, что крохотные по сравнению с ним рабочие корабли смогут справиться с этой чудовищной массой.

— Неужели и это рассеется, как тот камень? — поинтересовался Волгин.

— Разве вы забыли? — ответил Керри. — Вспомните, на ракетоплане вам объясняли, что мы не будем полностью уничтожать астероид. Мы только снимем его верхний слой, примерно на километр-полтора. Придадим ему форму правильного шара, а затем ослабим силу его тяготения к Солнцу. И «Ф-277» уйдет из первого пояса астероидов во второй, за орбитой Плутона.

— А он не встретит по дороге какую-нибудь из больших планет?

— Если и встретит, беда не велика. Но момент рассчитан так, что на своем спиральном пути от Солнца «Ф-277» не должен встретиться ни с одной планетой.

— Сложная задача! — сказал Волгин.

— Скоро это изменится. Как только закончится строительство гравитационной станции на Марсе, мы будем посылать эти шарики прямо на Солнце.

— Мне кажется, что это еще сложнее. Ведь на пути станут тогда Земля и Венера. Если для Юпитера, Сатурна, Нептуна «шарик» диаметром в четыре километра пустяк, то для Земли…

— Расчет прямолинейного падения значительно проще.

Волгин недоуменно пожал плечами.

— Не понимаю, — сказал он, — зачем трогать сейчас крупные астероиды? Оставьте их времени, когда станция войдет в строй.

— Увы! — ответил Керри. — Теоретически вы правы, Дмитрий. Но на практике дело обстоит не столь просто. Станция на Марсе мощная, это верно, но она не будет обладать беспредельной мощностью. Марс движется, астероиды тоже. Придется ждать удобного взаимного положения Марса, и каждого из астероидов, которого нужно заставить упасть на Солнце. Несложный расчет показывает, что на это не хватит времени до прилета Фаэтона. Пользуясь только станцией, мы очистили бы пространство между Марсом и Юпитером за триста пятьдесят лет. Вот и приходится мучиться с теми астероидами, которые не скоро снова появятся вблизи Марса.

— А большие астероиды, Церера, Веста?

— Все, кроме Весты, удачно попадают в график работ. Все появятся в районе действия станции до прилета Фаэтона. Одна только Веста «упрямится». С ней придется повозиться. А это орешек, да еще какой! Триста восемьдесят километров в диаметре. Тут уж не обойдешься одной или двумя эскадрильями. Пошлют весь истребительный флот.

— Насколько он велик?

— В настоящее время у нас шестнадцать эскадрилий. Но, видимо, их не хватит для Весты. Будет построено еще несколько, повышенной мощности.

— Вы хотели бы принять участие в этом последнем деле?

— Не особенно. Самое интересное у нас — это уничтожение мелких тел. Увлекает процесс их поисков, погоня за ними. Не всегда все проходит так легко и гладко, как сегодня. Не случайно большинство истребителей любят охоту. Для этой работы нужен именно охотничий нюх.

— Я как-то упустил из виду, но хотелось бы знать — охота как спорт сохранилась в ваше время?

— Как спорт и как удовольствие. К сожалению, в наше время не может быть крупной охоты, какая была у вас. Почти все хищники давно истреблены. Скажите, Дмитрий, вы охотились на тигров? — спросил Керри, и его глаза загорелись.

— Нет, я никогда не был в южных странах. Охотился на более мелких зверей. А с каким оружием вы ходите на охоту?

Чарли рассмеялся.

— Он ничего в этом не понимает, — сказал Керри, кивнув на товарища. — Ему смешно, что мы, охотники, не хотим пользоваться ультразвуковым, тепловым или лучевым оружием. Но вы должны понять, Дмитрий. Мы охотимся с самым обыкновенным старинным пороховым ружьем. Что толку убить дичь управляемой пулей? Когда нет риска промахнуться, нет и удовольствия.

— Согласен с вами, — сказал Волгин. — Я всегда удивлялся, что в мое время охотники на болотную дичь не пользовались луком и стрелами. Я охотился на уток с пистолетом, это куда интереснее, чем с ружьем, да еще заряженным дробью. Именно так, как вы сказали, — нет риска промахнуться, нет и удовольствия.

— В следующий раз, когда я буду на Земле, — сказал Керри, — пойдем на охоту вместе. Хорошо?

— С большим удовольствием.

— Но мне будет трудно соперничать с вами. Ведь вы сверхметкий стрелок. Как это у вас называлось?.

— Снайпер, — сказал Волгин.

— У нас нет этого слова.

Пока шел разговор, «И-76» подошел к астероиду совсем близко. От скалистой поверхности малой планеты его отделяло не больше полутора километров. Далеко-далеко блестящими точками виднелись два соседних корабля. Остальных не было видно.

— Эскадрилья окружила астероид, — пояснил Керри. — Корабли находятся на равном расстоянии друг от друга по окружности экватора планеты. Потом они переместятся на другую окружность, перпендикулярную первой. Это делается для безопасности.

— В чем тут опасность?

— Представьте себе, что двенадцать охотников окружили кольцом крупного зверя и стреляют в него. Есть опасность?

— Есть. Можно поразить не зверя, а другого охотника, стоящего напротив. Но так могут поступить только неопытные люди.

— Мы вынуждены располагаться кольцом. Иначе нельзя работать со столь крупным «зверем». Но он же сам и защищает нас. Корабли не видят друг друга.

— Излучатели очень мощны, — сказал Владимир. — Плохо придется экипажу корабля, попавшему под луч другого.

— Внимание! — раздался голос Эрика. — Проверяю готовность. «И-71»?

Ответа не было слышно.

— «И-72»? «И-73»?… «И-76»?

— Нахожусь на месте, готов, — ответил Керри.

— «И-77»?…

— Эрик командир эскадрильи? — спросил Волгин.

— Постоянного командира у нас нет. На этот раз ему поручено руководить работой. Отчасти это сделано потому, что на его корабле Игорь Второв. Эрик — опытный истребитель. Например, мне не скоро доверят руководство.

— Я знаю, вы летите второй раз.

— Это кто вам сказал?

— Мунций.

— Он ошибается. Я лечу второй раз на уничтожение крупного астероида. Но не второй вообще. Сколько раз мы вылетали на охоту? — спросил Керри у Владимира.

— Этот вылет двенадцатый.

— Вы всегда вместе? — спросил Волгин.

— Всегда. Вместе начали, вместе и кончим. Больше десяти лет редко кто удовлетворяется этой работой. Есть много других, более интересных.

— Приготовиться! — раздалась команда Эрика. — Начали!

Гудение, во много раз более мощное, снова наполнило тесное помещение корабля. Волгин с ужасом вспомнил, что работа по уничтожению верхнего слоя астероида продлится двое суток. Неужели придется терпеть этот гул все время? Уже теперь, спустя минуту, у него начала болеть голова.

Но гудение становилось слабее, потом наступила тишина.

— Пока все, — сказал Керри. — Первая обработка продлится часа три, четыре. Отдыхайте!

— Машины продолжают работать?

— Вы имеете в виду излучатели? Да, они работают, как же иначе. Но они вошли в ритм, и потому их не слышно.

— Сейчас мы ничего не увидим?

— Это зависит от веществ, из которых состоит верхняя часть астероида. Луч рассеян, а не сосредоточен, как было при уничтожении того камня, который мы встретили. Если там гранит или базальт, они поддадутся не скоро, если металлическая руда, то быстрее. Вы не голодны, Дмитрий? — заботливо спросил Керри.

— Немножко.

— Давайте завтракать.

В первый раз за время своей жизни в девятом веке Новой эры Волгин увидел, как люди сами, без помощи автоматов, приготовляют себе пищу из разнообразных и оказавшихся очень вкусными консервов. Это напомнило ему былые туристские походы, в которых он принимал участие.

Но сходство, разумеется, было только внешним.

Владимир, на котором лежали хозяйственные обязанности, угостил их нежной, тающей во рту форелью, спаржей, черным кофе и персиками. Все было совсем свежим, рыба и кофе горячими, хотя их ни на чем не подогревали. Тарелки, стаканы, все, что служило для завтрака, вместе с пустыми банками и остатками пищи сложили в небольшой металлический ящик, где через минуту не осталось даже пепла. Просто, гигиенично, и никакой потери времени.

Рабочий корабль был в изобилии снабжен всем необходимым.

Керри вернулся к пульту, чтобы сменить Чарли. Не прошло и двух минут, как он подозвал к себе Волгина.

— Смотрите! «Ф-277» поддается обработке даже быстрее, чем мы предполагали.

Волгин увидел, что поверхность астероида покрылась туманной дымкой, на глазах становившейся все более густой и плотной. Бесцветная вначале, она постепенно стала принимать оранжевый оттенок.

— Красиво, — сказал Волгин. — Это всегда так?

Керри ничего не ответил. Чарли, не окончив завтрака, подошел и сел в свое кресло.

Оба они пристально всматривались в черную точку, появившуюся в центре большого оранжевого облака, которое словно взметнулось вдруг прямо напротив «И-76». Было похоже, что на астероиде произошел взрыв. Лицо Керри выражало беспокойство.

Внезапно он поднял руку. Волгин видел, как напряженно застыла эта рука, потом резко опустилась.

— Стоп!

Команда прозвучала отрывисто, как выстрел.

Боковым зрением Волгин увидел мелькнувшую фигуру Владимира. И тотчас же раздался уже знакомый гул, быстро перешедший в шипение, и наступила глубокая тишина. Волгин понял, что излучатели прекратили работу.

Он посмотрел вперед, на астероид.

Оранжевое облако стремительно расширялось, захватывая уже половину диска планеты. Черная точка превратилась в огромное пятно, в середине которого что-то ярко блестело.

— Керри! Керри! Назад! «Черный блеск»! «Черный блеск»! — кричали два голоса одновременно, видимо, с обоих соседних кораблей. С остальных могли не видеть, что происходило на этой стороне астероида.

— Назад? Поздно! — сказал Чарли.

Керри, казалось, ничего не слышал. Не шевелясь, с застывшим, как белая маска, лицом, он не спускал глаз с черного пятна, в центре которого ярко горело голубое пламя.

Было видно, что «И-76» не стоит на месте, а быстро уходит — не назад, а в сторону, «вверх», спасаясь от неизвестной Волгину опасности. Он вспомнил, что кораблем управляют, как арелетом, — не руками, а мыслью, и что Керри не было нужды шевелиться.

Но грозный процесс на «Ф-277» шел быстрее, чем мог лететь корабль. «Черный блеск» разгорелся так ярко, что было уже невозможно смотреть на него. С поверхности астероида взлетали узкие длинные языки оранжевого пламени. Один из них мгновенно достиг корабля. Усилием воли Керри заставил «И-76» резко рвануться вперед, и это спасло корабль от прямого соприкосновения.

— Кажется… — начал Чарли, но не закончил.

Второй язык оранжевого огня прошел совсем близко, почти коснувшись корпуса корабля. На невидимой стенке появились темные полосы. Что-то затрещало часто-часто, как барабанная дробь, словно снаружи, по металлу обшивки, забили тысячи крохотных молоточков. Воздух внутри корабля заискрился зелеными точками.

— Назад!.. Назад!.. — кричали уже несколько голосов с соседних кораблей.

Волгин видел, как Керри, вцепившись руками в край пульта, все еще не спуская глаз с астероида, где разлилось сплошное, невыносимое для зрения море голубого огня, сделал нечеловеческое усилие. Очевидно, он был близок к обмороку.

И корабль в последний раз подчинился своему командиру. Сверкающий, подобно маленькому Солнцу, астероид стал удаляться.

А зеленые огоньки в воздухе густели, становились все ярче. Трудно было дышать, казалось, что в грудь проникает пламя, сердце судорожно металось и замирало, мозг обволакивал зеленый туман.

Волгин почувствовал по всему телу уколы, точно в него впивались сотни острых булавок. Мгновение он видел на месте «Ф-277» клубящийся голубой шар, потом черная мгла полностью поглотила его сознание.

Второв сидел рядом с Эриком у такого же пульта, какой был перед глазами Волгина, ожидая момента, когда сила ультразвука, соединенная с тепловым излучением, окажет заметное влияние на поверхностные слои астероида. Тогда вступят в действие другие, неизвестные ему, излучающие аппараты, которые начнут разлагать вещества планеты на молекулы, превращая их в газ.

Владея языком гораздо хуже Волгина, Второв сразу после уничтожения встречного маленького астероида засыпал Эрика вопросами. И ему удалось, правда, неполно и смутно, уловить идею всего процесса.

Второву было легче, чем Волгину, понять объяснения. В его время, в первой половине двадцать первого века, подобные идеи уже обсуждались как задача будущего, и он был знаком с ними. Плохое знание языка помешало понять до конца. Но все же он следил за всем, что происходило перед ним, не вслепую, а более или менее сознательно.

Работа истребителя интересовала его значительно больше, чем Волгина, который наблюдал ее, не понимая сути.

Случилось так, что разговор с Эриком и его помощником Эдвином разъяснил Второву причины катастрофы раньше, чем она произошла. Этот разговор начался буквально за несколько минут до того, как она разразилась на его глазах.

— Скажите, — спросил Второв, — что если вы неожиданно встретитесь с залежами радиоактивных веществ на обломке бывшей большой планеты? Как повлияют на них ваши излучения?

— Такие случаи были, — ответил Эрик. — Но приборы предупреждают нас о наличии опасных веществ. Такие астероиды мы не трогаем. К ним вылетает специально оснащенная эскадрилья.

— Значит «Ф-277» уже проверен?

— Конечно. Иначе мы не прилетели бы сюда. Здесь нам не угрожает никакая опасность. А если радиоактивность вдруг появится, мы вовремя узнаем об этом и успеем уйти.

— Был ли хоть раз несчастный случай с рабочим кораблем?

— Не с кораблем, а с целой эскадрильей. Это произошло двадцать пять лет тому назад. Тогда еще даже не подозревали о существовании «Черного блеска».

— Что это такое?

— Точно не объяснишь, — ответил Эдвин. — Название переведено с фаэтонского языка. На старом Фаэтоне, когда узнали об участи, грозящей планете, изобрели и синтезировали бесчисленное множество веществ, способных служить горючим для космолетов. Одно из них и называлось «Черный блеск». Потом фаэтонцы открыли антигравитацию, и все старые системы космолетов были заменены гравитационными. Но огромные запасы очень опасных веществ остались в подземных хранилищах. Большинство из них радиоактивно, и потому их запрятали глубоко. Но «Черный блеск» нельзя обнаружить никакими приборами. Фаэтонцы были уверены, что при распаде планеты все эти вещества погибнут сами собой, и не уничтожили их. Видимо, «Черный блеск» не переносит воздействия на него ультразвука или теплового луча. Что с ним происходит при этом, мы не знаем, но, должно быть, что-то вроде ядерного взрыва. От погибшей эскадрильи было принято сообщение, что с астероидом, над которым они работают, творится что-то странное. Потом они отрывисто сообщили: «Оранжевое пламя… голубое… Зеленые огоньки…» И это было все. Впоследствии были найдены в пространстве три корабля с мертвым экипажем. Остальные исчезли, как и самый астероид. Мы запросили фаэтонцев. Они предположили, что не все запасы «Черного блеска» погибли при катастрофе с Фаэтоном. Но беда в том, что они сами не знают, что же такое «Черный блеск». Сведений о нем у них не сохранилось.

— Значит, на любом астероиде вы можете встретиться с этим веществом?

— Может быть, он есть и тут, — ответил Эрик. — Но теперь нам известно, что катастрофа не наступает мгновенно. Есть признаки — оранжевое и голубое пламя, зеленые огоньки. Если вдруг обнаружатся такие явления, мы успеем отлететь на безопасное расстояние. До сих пор никто больше не встречался с «Черным блеском».

— Выходит, ваша работа не вполне безопасна.

Эрик пожал плечами:

— В борьбе с природой всегда есть опасности. Но ведь люди никогда…

Внезапно раздался голос, полный тревоги:

— Керри! Керри! Назад! «Черный блеск»!

И через секунду снова:

— Назад! Назад!

Эрик мгновенно выпрямился как стальная пружина. Не успело прозвучать «Черный блеск!», как Второв всем телом почувствовал, что корабль рванулся прочь от астероида. Ускорение было так велико, что у него потемнело в глазах.

— Назад! Керри, назад! — настойчиво кричали откуда-то из-за планеты, где, как знал Второв, находился «И-76», на борту которого был Волгин.

— Что он, сам не видит, что ли? — сквозь зубы сказал Эдвин.

На «Ф-277» не видно было ничего угрожающего. Легкий туман, несколько минут тому назад начавший покрывать скалы, не имел ни оранжевого, ни голубого оттенка. Не было заметно и зеленых огоньков. Все было как будто спокойно.

Но грозные слова «Черный блеск» продолжали звучать в ушах Второва.

Как странно! Они только что говорили об этом, и вот…

Эрик и Эдвин молчали, не спуская глаз с астероида. Ожидать можно было всего. Никто, кроме погибших четверть века назад истребителей, не видел и не знал, что происходит, когда нарушается тысячелетний покой «Черного блеска».

Что-то происходило там, на той стороне астероида.

Ускорение увеличилось еще больше. Второв висел в воздухе, упираясь в ремни кресла. Привычный и к повышенной тяжести, и к невесомости, он не терял ясности мысли и зоркости зрения.

«Ф-277» быстро уменьшался, проваливаясь в бездну.

И вдруг…

Ослепительная вспышка голубого огня! Вихрь чудовищного взрыва!

На месте, где только что был виден астероид, заклубилась сине-оранжевая туча. Перед глазами экипажа «И-80» мелькнуло и сразу пропало несколько зеленых точек. Струя оранжевого огня погасла в нескольких километрах впереди корабля.

Туча быстро рассеивалась. Несколько минут она светилась в пространстве зеленым светом, потом как-то сразу потухла.

Ничего больше не было видно. Только звезды!

«И-80» медленно остановился. И полетел обратно, к тому месту, откуда только что улетел.

Эрик и Эдвин молчали, тяжело дыша. За спиной Второва неподвижно стоял третий член экипажа — Гелий.

— Дмитрий… — прошептал Второв.

— Они не могли опоздать, — хрипло сказал Эдвин. — У них было достаточно времени.

— Внимание! — голос Эрика звучал металлом. — Произвожу перекличку. «И-71»?

«Ну и выдержка!» — подумал Второв.

— Корабль в порядке, экипаж цел, — раздался ответ.

— «И-72»? Тот же ответ.

— «И-73»?..

— Все в порядке.

— «И-74»?..

— Все в порядке.

— «И-75»?..

— Корабль цел!

Второв замер, боясь дышать.

— «И-76»?… «И-76»?…

Молчание. Эрик побледнел.

— «И-76»?.. Отвечайте!.. «И-76»?..

Никто не отвечал. Эрик провел по лбу дрожащей рукой:

— «И-77»?..

«Железный он, что ли?!» — подумал Второв.

— «И-78»?..

Отозвались все, кроме Керри.

— Кто видел, что произошло? — спросил Эрик, как будто совсем спокойно.

— Я! — раздался голос. (Второв не знал, кто это говорит.) — Появился оранжевый туман. Потом оранжевое и голубое пламя. Мы сразу поняли, что это знаменитый «Черный блеск». Все признаки, кроме зеленых огоньков. Их не было. Я бросил корабль назад и крикнул Керри, который находился прямо напротив очага пламени. Но Керри пошел не назад, а в сторону.

— Как ты думаешь, почему он это сделал?

— Наверное, именно потому, что находился напротив. Он хотел выйти из района возможных излучений.

— Он поступил правильно. Что было дальше?

— Появились длинные языки оранжевого огня. Потом взрыв.

— Где сейчас «И-76»?

— Я его вижу, Эрик. В ингалископ корабль выглядит как всегда. Он нисколько не пострадал.

— Три корабля, найденных после первой встречи с «Черным блеском», тоже внешне не пострадали, — ответил Эрик. — Внимание. Всем кораблям осторожно приблизиться к «И-76». Без меня ничего не предпринимать. Соединись с Марсом! — приказал он Эдвину.

3

Огромная стена в одном из залов здания Совета науки представляла собой сплошной экран. Вернее сказать, ее просто не было видно. Казалось, что все здание, неведомо как, перенеслось на Марс, и люди смотрят на чужую планету через исполинское окно.

Человек тридцать членов Совета сидели в креслах. Лица были суровы и мрачны. Тут же находились все оставшиеся на Земле члены экипажа «Ленина».

Молчание не прерывалось ни одним словом.

Трагическое известие молниеносно облетело Землю, Марс Венеру. И не было человека, где бы он ни находился, который этот момент не ждал бы с огромным напряжением возвращения Марс эскадрильи Эрика.

«И-76»!

Керри, Владимир, Чарли, Дмитрий!

Дмитрий Волгин! Человек, с колоссальным трудом возвращенный к жизни, гордость науки! Олицетворение величайшей победы разума над природой!

Неужели только для того, чтобы провести на Земле лишние полгода, явился он в мир из мрака смерти, желанный гость из прошлого, любимый человечеством! Явился — и бессмысленно погиб.

— Этого нельзя допустить! — сказал Люций, немедленно после получения страшного известия вызвавший к телеофу Ио. — Мы должны сделать все, чтобы вернуть его снова к жизни.

— Дорогой друг, — ответил Ио, — ты взволнован и не отдаешь себе отчета в том, что говоришь.

— Значит…

— Подумай сам. Я и все к твоим услугам. Но…

Люций понимал, о чем думает Ио.

Двадцать пять лет тому назад девять человек, умерших на кораблях эскадрильи, встретившейся с «Черным блеском», были доставлены на Землю и сам Люций участвовал в тщательном исследовании трупов. У всех оказались сожженные легкие, все имели следы воздействия неведомой лучистой энергии. Ни одного нельзя было вернуть к жизни.

Правда, сейчас ученые знают больше. Работа над Волгиным не прошла даром. Сожженные легкие можно заменить искусственными. Можно заменить и сердце, если оно повреждено. Но время!.

Эскадрилье Эрика нужно никак не меньше пятнадцати часов, чтобы вернуться на Марс. С кораблем на буксире не разовьешь полной скорости. Да еще надо завести буксирные концы, если нет мощных магнитов. И на Марсе будет потеряно время, пока тела будут положены в герметические сосуды, продуты инертным газом и заморожены.

Период мнимой смерти давно пройдет, необратимые процессы разложения клеток головного и спинного мозга не оставят никакой надежды.

Ио прав.

Если бы можно было сразу, на месте, впустить в корабль холод мирового пространства. Но как это сделать? В любое отверстие моментально улетучится весь воздух, и тела, очутившиеся в вакууме, будут разорваны силой внутреннего давления. А проникнуть в корабли извне невозможно в пространстве — у них нет выходных камер.

Да, значит, опять задержка. После того как «И-76» будет доставлен на Марс, его надо транспортировать в закрытое помещение, изолированное от атмосферы Марса. И только там можно открыть входной люк.

Пройдет, в общей сложности, часов двадцать.

Ио прав. Если они погибли, нет никакой надежды! Если погибли… А разве они могли не погибнуть?! Люций был готов рвать на себе волосы от отчаяния. Зачем он отпустил Дмитрия на Марс без себя? Он никогда не позволил бы ему лететь на рабочем корабле. Он не допустил бы такого риска. Волгин нужен науке. Ведь он прожил всего полгода, еще не настало даже время подвергнуть его исследованию, чтобы узнать, как ассимилировался организм. С его смертью наука потеряла все, чего достигла с таким трудом.

Но научные соображения только вскользь затрагивали ум Люция. Он испытывал глубокое человеческое горе, он любил Дмитрия, как родного сына.

Люди этой эпохи давно уже не знали, что значит потерять своего ребенка. Горе родителей было очень редким явлением. И вот оно обрушилось сразу на четыре семьи.

К Ио обратился не один Люций, забывший в порыве горя о своих знаниях, к нему прибегли, как к последней надежде, все родственники Керри, Владимира и Чарли. Ведь Ио и Люций воскресили Волгина!

И старый медик вынужден был объяснить каждому, что если члены экипажа «И-76» умерли, то вернуть их к жизни невозможно.

«Если…»

Это короткое слово, оброненное известным врачом, членом Совета науки, заронило надежду.

Оно облетело всю Землю, о нем узнали работники экспедиций на Венере, строители станций на Марсе, экипажи ракетопланов и истребительные отряды.

Ио сказал: «Если они умерли!». Значит, он допускает, что они могут быть живы.

Огромный авторитет ученого придал случайному слову реальный смысл.

И за час до прилета на Марс эскадрильи Эрика вступили в действие все экраны Земли. Мощные станции межпланетной связи, работая почти на пределе, обеспечивали бесперебойную четкую видимость.

Люций не удивился, когда к нему явились космонавты, прилетевшие из Ленинграда. Он был бы удивлен, если бы они не сделали этого. Вместе с ними он отправился в здание филиала Совета науки, где находился самый мощный экран города.

Ио и двадцать восемь медиков и биологов уже были там. Ио тотчас же обратился к Люцию и рассказал ему, что они решили посоветовать врачам на Марсе:

— Надо исходить из факта, который будет установлен после доставки на Марс «И-76». Живы члены экипажа корабля или мертвы. В первом случае все зависит от того, в каком состоянии они находятся. Если жизнь едва теплится, если скорая смерть неизбежна, есть смысл сразу заморозить тела, так как на Марсе спасти их нельзя. А здесь, на Земле, мы их оживим.

— С Дмитрием этого нельзя сделать, — сказал Люций. Казалось, Ио удивился. Но он ничего не возразил на эти слова, сказанные тем, кто больше всех был заинтересован в сохранении жизни Волгина. Он понял, что имеет в виду его друг.

— В случае же, — продолжал Ио, — если они мертвы, то мы не знаем, когда наступила смерть. Корабль закрыт. Никто не видел, что в нем творится. Может быть, смерть наступила не сразу, а в пути, совсем недавно. Тогда опять-таки надо немедленно заморозить тела.

— Правильно.

— Все силы бросим на спасение Дмитрия. Но, — робко прибавил Ио, — допустим, что он все же умрет…

Люций ответил спокойно, странно бесстрастным голосом: — Перед тем как мы оживили Дмитрия, состоялась всемирная дискуссия. Я сам защищал наше право оживить его. И мы это сделали. Вы знаете, Ио, в чем мы ошиблись? Может быть, для Дмитрия эта неожиданная смерть — счастье. Я считаю, что теперь мы не имеем права.

— Значит…

— Придется покориться судьбе. Дмитрий Волгин — человек, а не подопытное животное.

Ученые молча переглянулись. Если сам Люций так говорит, значит надеяться не на что. Ведь только благодаря ему, только имея мощную поддержку Люция сторонники оживления Волгина одержали победу. Бесполезно предлагать новую дискуссию, если заранее известно, что Люций выступит против.

Котов перевел слова Люция своим товарищам. Его выслушали с величайшим удивлением. Все знали, как горячо, с чисто отцовским чувством любил Люций Волгина.

Ксения Станиславская опустила глаза. Только она одна знала, чем вызваны слова, поразившие всех.

«А если я ошибалась? — думала она в смятении и растерянности, мучимая угрызениями совести. — Если Дмитрий погибнет по моей вине?»

Она глубоко раскаивалась в своих словах, которые вырвались у нее при встрече с Люцием сегодня утром. Но она не знала, не могла даже предположить, что они произведут на Люция такое впечатление.

Это произошло почти случайно. Она ошиблась дверью и вошла в домашнюю лабораторию Люция. Он был один, сидел в кресле перед рабочим столом и казался погруженным в глубокую задумчивость. При звуке ее шагов он вздрогнул и поднял голову.

— Извините! — сказала Ксения, делая шаг назад.

— Нет, войдите, — сказал Люций. — Мне тяжело одному. Побудьте со мной. Никого нет на Земле — ни Эры, ни Мэри.

Ее поразил звук его голоса, выражение лица, какая-то детская беспомощность во всей его мощной фигуре.

Сильный человек с несгибаемой волей был раздавлен свалившимся на него горем.

И в сердце Ксении вспыхнула нестерпимая жалость к нему. Ей захотелось обнять его, положить его голову к себе на грудь и сказать: «Плачьте, облегчите себя слезами». Но она не могла себе даже представить Люция плачущим.

Она подошла, села рядом с ним и взяла его руку в свои.

— Вот, Ксения, — сказал Люций. — Нет больше нашего Дмитрия! Зачем я не послушал совета моего отца? Зачем позволил себе воскресить его?

— Так было нужно. И Дмитрий гордился тем, что послужил науке. Он часто говорил это мне и Марии.

— Он прожил так мало. А мог бы жить долго, очень долго.

И вот тогда-то Ксения и сказала Люцию роковые слова:

— Трудно сказать, что лучше для Дмитрия. Я знаю, я слышала его разговор с Игорем Егоровым. Он мучился сознанием своей неполноценности в вашем мире. Он говорил, что лучше смерть, чем жизнь вне общего труда.

Люций пристально посмотрел на нее.

— Да, — сказал он, — я это знаю. Спасибо, Ксения! Вы напомнили мне то, чего я не должен был забывать. Я не только ученый-биолог, я его отец.

Он опустил голову на руки и долго сидел не шевелясь. Она сказала это, чтобы облегчить ему горе, стараясь сделать лучше, как могла. Если бы она знала…

Потом Люций поднял голову и прошептал:

— Да, так будет лучше.

И вот теперь Ксения поняла, какое решение принял тогда Люций.

Человек восторжествовал над ученым. Долгое молчание нарушил Ио.

— Если мы вас правильно поняли, Люций, — сказал он, — не следует делать попытки спасти Волгина?

— Если он умер. Но если он жив, мы обязаны сделать все, чтобы сохранить ему жизнь. Подчеркиваю, сохранить. Предложенный вами способ неприменим к Дмитрию.

— Пусть будет, как вы хотите.

Люций вздрогнул при слове «хотите», но ничего не сказал. Он сел и закрыл глаза рукой.

Ио посмотрел на него и вспомнил. Вот так, в такой же позе, сидел Люций на памятном заседании Совета науки, когда впервые решалась судьба Волгина. Точно так же.

Один из ученых говорил с кем-то по карманному телеофу. Потом он повернулся к экрану.

Заросли синих и фиолетовых деревьев окружали обширную поляну, где должны были опуститься корабли эскадрильи. Далеко слева блестел купол Фаэтонграда. Темное небо, редкие звезды. Марс!

Кто-то подошел к аппарату, установленному на поляне. Голову человека закрывал герметический шлем, на спине виднелись резервуары воздуха. Он встал вплотную к экрану и, казалось, смотрел прямо на собравшихся в зале.

— Юлий! — сказал один из ученых на Земле, — расскажите, что сделано для быстрейшей реализации нашего плана. Какие меры вы приняли? Вас слушают тридцать членов Совета науки. Сообщаю вам наше решение: Дмитрия Волгина не замораживать ни в каком случае.

Ксения поняла последние слова и невольно оглянулась на Люция. Он сидел в той же позе.

Итак, кончено! Если Дмитрий мертв, его не будут пытаться спасти, как других. Решение принято бесповоротно.

Она увидела, как между пальцев Люция показалась и упала слеза.

Ксения поспешно отвернулась, но не выдержала и разрыдалась.

Казалось, что этого никто не заметил. Ни один взгляд не обратился к ней.

Медленно текло время, нужное для того, чтобы вопрос с Земли долетел до Марса и пришел ответ. Марс был далеко.

Но вот губы Юлия зашевелились, раздался его голос:

— Решено накрыть «И-76» герметическим футляром, как только он опустится. Сделать это здесь, на месте. Футляр и резервуары с воздухом готовы. Вместе со мной в корабль сразу войдут еще два врача и те, кто понесет все необходимое для замораживания. Медлить не будем. Если экипаж жив, приготовлен арелет, который окажется под тем же футляром. Замораживание будет произведено как в случае смерти, так и при явной опасности скорого ее наступления. Исключается Дмитрий Волгин. Ваше распоряжение удивило всех. Просим, для гарантии, повторить его.

— С вами говорит Ио, член Совета. Подтверждаю — Дмитрия Волгина не замораживать ни в каком случае. Принятые вами меры одобряем. Желаем удачи.

Разговор кончился.

— Подумайте хорошенько! — вырвалось у Котова. — Еще не поздно.

Люций не пошевельнулся, остальные промолчали. Несколько взглядов было брошено на Люция. Этим людям было явно не по себе, но никто не пытался переубедить Люция. Кому же решать этот тяжелый вопрос, если не ему, он имел на это двойное право.

Вдруг Люций резко отнял руку. Его лицо было белее мела.

— Если Дмитрия воскресить вторично, — сказал он хрипло, — то он не проживет больше трех лет. Для него это не имеет смысла. А мы… — Люций обвел взглядом смотревших на него ученых, многие из которых помогали ему в работе над Волгиным, — если мы допустили его гибель… Он человек, а не подопытное животное, — повторил он с горечью.

— Решено, Люций, — мягко сказал Ио — Вы правы.

— Будем надеяться… — начал Котов, но ему не дал договорить возглас одного из ученых:

— Эскадрилья!

В небе Марса показались рабочие корабли. Они летели тесным строем. Было видно, что четыре корабля несут пятый, очевидно, «И-76».

— Они воспользовались магнитами, — сказал кто-то.

Объектив передающего аппарата повернулся, и стал виден ярко-красный круг, на краю которого стоял арелет и несколько человек. Это было место, куда надо было опустить никем не управляемый корабль. Вокруг стояло довольно много народа.

Первыми стремительно опустились на землю, немного к стороне, «И-71» и «И-80». Вероятно, это было сделано для Второва и Крижевского, чтобы они могли видеть все, что произойдет.

Потом медленно и осторожно четыре корабля поставили «И-76» в центре красного круга, выключили магниты и снова поднялись. Остальные корабли остались висеть в воздухе над кругом.

Подошли четыре машины. С непостижимой быстротой над кораблем, арелетом и людьми вырос прозрачный купол.

По тому, как люди, оставшиеся внутри купола, сразу сняли с себя шлемы и подошли к люку корабля, можно было догадаться, что уже создано нормальное давление воздуха.

Юлий и его спутники исчезли внутри «И-76».

Потекли минуты томительного ожидания.

— А ведь у них, на Марсе, все уже известно, — сказал кто-то. И действительно, там уже, наверное, все знали. Ведь передача происходила не мгновенно: зрители на Земле видели события с опозданием на четырнадцать — пятнадцать минут.

И вот они наконец увидели, как из корабля один за другим вынесли три продолговатых предмета и поставили их в арелет. Это были капсулы для замораживания.

В них находились три, теперь уже несомненно мертвых, тела.

Чьи? Конечно, Керри, Владимира и Чарли. Ведь Волгина не должны были подвергать замораживанию.

Потом показались носилки. Неподвижное тело на них было закрыто покрывалом. Носилки тоже поставили в арелет.

Дмитрий Волгин!

— Кончено! — прошептал Ио.

Купол сняли. Арелет взмыл вверх и скрылся в направлении к Фаэтонграду.

Люций всем телом наклонился вперед.

— Почему они так торопятся? — с дрожью в голосе сказал он. И вдруг раздался голос:

— Земля! Земля! Слушайте все! Совершен большой подвиг. Пожертвовав своей жизнью, экипаж «И-76» — Керри, Чарли, Владимир — спасли жизнь Дмитрия Волгина. Честь и вечная слава героям!

4

О том, что произошло на «И-76», население Земли узнало только на следующий день, после того, как на специальном ракетоплане на Марс прилетели Ио и Люций.

Перед аппаратом межпланетной телеофсвязи выступил Юлий — старший врач истребительных отрядов.

— Друзья! — сказал он — На мою долю выпало сообщить вам всем печальную весть. Вы уже знаете, при каких обстоятельствах экипаж рабочего корабля «И-76» встретился с фаэтонским веществом, называемым «Черный блеск». Двадцать пять лет тому назад подобная встреча привела к гибели целой эскадрильи, к гибели тридцати шести человек. Вторая встреча окончилась не столь грандиозной катастрофой. Это объясняется тем, что истребительные отряды знают о подстерегающей их опасности. Риск сильно уменьшился благодаря этому. Но в борьбе с силами природы жертвы почти неизбежны, и мы идем навстречу им потому, что работу надо довести до конца во что бы то ни стало. Орбита для Нового Фаэтона должна быть очищена в срок, и она будет очищена.

Как ясно теперь, на астероиде «Ф-277», являвшемся, по-видимому, частью наружного слоя погибшего Фаэтона, находился один из крупных складов «Черного блеска», и этот склад остался цел. Больше ста тысяч лет пролежало это опасное вещество на малой планете, пока его не потревожило излучение «И-76». По несчастной случайности этот рабочий корабль оказался прямо напротив подземного склада. Командир корабля — Керри, увидя начало ядерной реакции, пытался уйти в сторону, но, хотя его решение было вполне оправдано, было бы лучше сразу отлететь назад. Здесь допущена ошибка, понятная и простительная, но все же ошибка, которая послужит хорошим уроком на будущее. Потерянное время сыграло роковую роль. Мы еще не знаем, что представляют собой языки оранжевого пламени, о которых рассказали нам экипажи других кораблей, но, очевидно, именно в них заключается главная опасность для людей. Что произошло на корабле «И-76», мы, может быть, узнаем от единственного оставшегося в живых свидетеля — Дмитрия Волгина. Но сейчас он еще находится в бессознательном состоянии и жизнь его далеко не гарантирована Я могу рассказать вам только то, что увидели мы, первыми вошедшие внутрь корабля после его доставки на Марс. Картина, оказавшаяся перед нами, позволяет вывести ясное заключение, что Керри, Владимир и Чарли сделали все, что могли, для спасения своего пассажира, своего гостя — Дмитрия. Мотивы их геройского поступка ясны: они знали, что представляет собой Дмитрий Волгин для науки Земли. Мы увидели следующее: на полу возле пульта лежал Волгин, завернутый в противолучевую ткань, конец которой был зажат в руке мертвого Чарли. Голова Дмитрия была закрыта шлемом, от которого шел шланг к кислородному аппарату. Кран аппарата был открыт, и поза находившегося возле него Владимира не оставляет сомнений, что он открыл кран в последнюю секунду своей жизни. Керри находился рядом и сжимал в руках три куска противолучевой ткани — для себя и своих товарищей. Три шлема лежали тут же. Совершенно очевидно, что Дмитрий, будучи физически более слабым, первым потерял сознание и не мог уже сам защитить себя.

Это сделали его спутники, жертвуя собой, так как завернуться в ткань и надеть шлемы они уже не успели. От чего надо было защищаться, мы не знаем, но опасность, видимо, была ясна трем погибшим. Мне очень тяжело говорить дальше, но вы должны знать все. Родственники погибших уже знают. Полость рта, горло, легкие, ткани тела, примыкающие к легким, у всех троих буквально сожжены. Не подлежит сомнению, что последние минуты жизни они дышали огнем. И, несмотря на такую чудовищную пытку, довели дело до конца. У Волгина, насколько можно судить по приборам, внутренние ожоги незначительны. Но он полностью парализован. Чем кончится этот паралич, причин которого мы не знаем, трудно сказать. Сейчас возле Дмитрия Люций, Ио и несколько других крупных специалистов.

Личный состав истребительных отрядов поручил мне внести на всемирный опрос предложение — увековечить имена членов экипажа «И-76». Сообщите ваше мнение установленным порядком.

Информация о здоровье Дмитрия Волгина будет даваться ежедневно.

Павильон на острове Кипр снова принял под свой купол такое же неподвижное тело Дмитрия Волгина, как и несколько лет назад. Но теперь он был жив.

Причина глубокого паралича все еще оставалась неясной. Сердце билось медленно, но равномерно и четко, дыхание было поверхностным, но ровным, не оставалось сомнений, что поражена нервная система. Приборы указывали, что в мозгу не возникают даже проблески мыслей.

От мертвого Волгина отличало только едва заметное движение грудной клетки и живая окраска кожи.

Ио и Люций снова поселились на Кипре. Сюда же прилетели все друзья Волгина — Владилен, Мэри, Мунций, космонавты с «Ленина», Сергей, Иоси, даже Эрик, покинувший на время свой рабочий корабль.

Снова вся Земля волновалась, снова человечество с нетерпением ожидало сообщений с Кипра.

Фаэтонцы, которые были, в сущности, единственными виновниками катастрофы, предложили вызвать со своей планеты крупнейших специалистов по лучевым болезням, и их предложение было с благодарностью принято. Но фаэтонские ученые могли прибыть на Землю не раньше чем через несколько месяцев.

Ио и Люций испробовали все известные средства — загадочная болезнь не поддавалась ничему. Состояние Волгина не улучшалось, но и не становилось хуже, а это уже обнадеживало.

Кормили его искусственно. В павильоне сохранились все аппараты, все приборы и установки, которыми пользовались в период оживления Волгина, — ничего не пришлось доставлять вновь. Даже запасы специальных питательных растворов сохранились. Ведь с того момента, как Волгин покинул павильон и перелетел в дом Мунция, прошло лишь немногим более пяти месяцев.

Дни шли, не принося ничего нового.

Спустя две недели после возвращения Волгина на Землю на Кипре появился Эйа. С его стороны это был очень самоотверженный поступок. Земля вообще, а остров Кипр в особенности, была слишком жарка для фаэтонцев. Даже на Марсе они чувствовали себя так, как европейцы в тропиках. Вместе с Эйа прилетел единственный на Земле человек, который мог как-то говорить на фаэтонском языке, — инженер Хосс.

— Мы получили радиограмму с Фаэтона, — сказал Эйа, — в которой даны указания для осмотра больного. Разрешите мне обследовать его.

Так звучала эта фраза в переводе Хосс. Но Эйа говорил не о связи по радио. Фаэтонцы сообщались со своей родиной с помощью аппаратов, основанных на совсем другом, еще неизвестном на Земле принципе Название этих аппаратов было непереводимо.

Эйа провели к Волгину.

— На Фаэтоне, — сказал Эйа после осмотра, — правильно поняли, что случилось. Это состояние — следствие воздействия лучей… — он произнес несколько протяжных гласных. — Пострадавший подвергался этому воздействию короткое время. Это его спасло.

— Что нам надо делать? — спросил Люций.

— Наши ученые советуют ничего не делать до их прилета. Кормите больного как можно реже и как можно более легкой пищей. Повысьте содержание кислорода в воздухе, которым он дышит, на десять-пятнадцать процентов против нормального.

— Сколько времени это может продлиться?

— Думаю, что год или полтора, по вашему счету лет. Но возможно, что и дольше. Я ведь биолог, а не медик.

— Угрожает ли больному опасность?

Эйа развел руками:

— На это мне нечего ответить. Подождите прилета медиков с Фаэтона.

Было решено последовать его совету. Земные средства не помогали — осталось надеяться на фаэтонские. Их медицина, как и вся наука, опередила земную по крайней мере на полторы тысячи лет.

Эйа улетел обратно на Марс.

Время ожидания потянулось еще томительнее. У постели Волгина велось круглосуточное дежурство. Внимательные, любящие глаза непрерывно следили за показаниями приборов, регистрирующих малейшие изменения в органах его тела. Но недели шли, а Волгин продолжал оставаться живым трупом.

Экипаж «И-76» был торжественно похоронен по обычаю эпохи. Предложение, выдвинутое работниками истребительных отрядов, все человечество Земли приняло единогласно. На золотой доске у Пантеона величайших людей, где в центре здания лежало тело Владимира Ильича Ленина, появились три новые строчки:

«КЕРРИ — командир рабочего корабля „И-76“ истребительного отряда.

ЧАРЛИ — штурман рабочего корабля…

ВЛАДИМИР — бортовой инженер…»

Это было величайшей честью для людей Новой эры. Это было бессмертием.

Настал наконец день, когда космический корабль фаэтонцев опустился на космодроме Цереры. Там уже больше двух недель ожидал специально оборудованный ракетоплан, на котором были созданы привычные для фаэтонцев климатические условия. Четыре пожилых фаэтонца прилетели на нем прямо на остров Кипр.

Здесь тоже все было подготовлено. Их поселили в доме, оборудованном мощными охладителями воздуха, фаэтонской мебелью, кухней, где изготовлялись фаэтонские блюда. Им были предложены особые костюмы и головные уборы, охлаждающие тело. Даже участок сада, примыкавший к дому, закрыли невидимым куполом, ослаблявшим лучи Солнца. Только в самом лечебном павильоне, у постели Волгина, фаэтонским ученым предстояло находиться в непривычных для них температурных условиях.

Люди Земли сделали все, чтобы те, на кого оставалась последняя надежда на выздоровление Волгина, чувствовали себя как можно лучше на чужой планете.

Ученые рассказали, что население Нового Фаэтона принимает живейшее участие в судьбе необычного человека на Земле, что перед отлетом они получили пожелания успеха буквально от всех своих соотечественников.

Волгин оказался в центре внимания четырех планет.

Исследование производилось долго и тщательно. Двенадцать дней фаэтонские ученые отказывались что-либо сообщить нетерпеливо ждущим людям. Они делали свое дело молча и не торопясь. Медлительность их движений, бесконечные разговоры друг с другом несказанно раздражали всех друзей Волгина. По сравнению с этими четырьмя людьми Ая и Эйа казались подвижными как ртуть.

Но приходилось запастись терпением и ждать. Никто не сомневался в том, что Фаэтон прислал на Землю самых выдающихся представителей своей науки. Если и они не смогут спасти Волгина, его не спасет никто.

Организм человека Земли был давно и хорошо известен фаэтонцам, они не нуждались в консультации и никого ни о чем не спрашивали. Кроме приборов, которые они привезли с собой, по их указаниям было изготовлено еще много неизвестных на Земле аппаратов. Ими заменили излучатели, которыми пользовались при оживлении Волгина. Распоряжения фаэтонцев, лаконичные и точные, переводил на земной язык инженер Хосс. Остальное сообщали чертежи и схемы.

Но, как ни медленно, с земной точки зрения, работали фаэтонцы, всему наступает конец. На тринадцатый день утром Ио и Люций были приглашены к ним, чтобы выслушать заключение фаэтонского консилиума.

Невыносимо медленный разговор продолжался четыре часа.

Выводы ученых оказались вполне определенными.

— Пострадавший от лучей «Черного блеска» человек не парализован. Это лучевая болезнь, которую на Фаэтоне называют… — последовало непереводимое слово. — Опасности для жизни нет. Но он будет находиться в неподвижном состоянии четыре ваших года. Никакого лечения не требуется. Надо только поддерживать силы организма способами, которые мы вам укажем.

— Будет ли он совершенно здоров, когда очнется?

— Да, будет совершенно здоров. Болезнь не оставит никаких следов. При условии точного выполнения предписанного нами режима.

— Требуется ли ваше присутствие?

— Один из нас останется на Земле.

— Ясен ли вам теперь механизм действия лучей «Черного блеска»? — спросил фаэтонцев Хосс.

— Все стало предельно ясно. Мы знаем теперь, что такое этот загадочный «Черный блеск». Если это вещество осталось еще где-нибудь, ваши люди могут его не опасаться. На Марсе, с помощью лингвмашины Эйа, мы подробно ознакомим вас с атомарным и молекулярным строением «Черного блеска». Вы легко сконструируете прибор для его обнаружения на расстоянии.

— Чудесно! — воскликнул Хосс.

Для него, работника истребительных отрядов, это было самым важным из всего, что сказали фаэтонцы. Устранялась главная и единственная опасность работы.

Но Ио и Люция «Черный блеск» интересовал меньше всего. Они задали фаэтонским ученым целый ряд вопросов, стараясь уяснить себе причины болезни Волгина и ее ход. Они очень жалели, что на Земле нет лингвмашины, знающей земной и фаэтонский языки, так как перевод Хосс оставлял желать лучшего. Но все же они сумели понять самое основное.

Теперь они могли следить за состоянием своего пациента не вслепую.

Трое фаэтонцев улетели обратно на родину, один, по имени Иэйа, остался на острове. В срочном порядке изготовлялась лингвмашина для переговоров с людьми. Изучить земной язык Иэйа не мог: голосовые связки фаэтонцев были устроены так, что они не могли произнести более половины звуков.

Мэри решила во что бы то ни стало научиться говорить по-фаэтонски. Она осталась с отцом.

Всеобщее волнение улеглось. Волгин снова будет выключен из жизни, на этот раз на четыре года, а затем он вернется к людям. Слова фаэтонцев ни в ком не вызывали сомнений — все окончится благополучно.

Жизнь Волгина вне опасности — это было самое главное!

Глава четвертая

1

От четырехлетней летаргии Волгин очнулся сразу. Не было полубессознательного состояния, тумана в мыслях, пробелов в памяти. Он просто проснулся, как привык просыпаться всегда.

И сразу вспомнил все, что видел и испытал до момента потери сознания.

Было темно. Он лежал в мягкой и удобной постели. Смутно проступали очертания предметов — ночного столика, нескольких кресел, стола.

Очевидно, была ночь.

«Ясно! — подумал Волгин. — Я на Марсе. Эскадрилья вернулась туда после этой странной истории с „Ф-277“. Но ведь я-то потерял сознание, почему же меня не положили в больницу? Да, у них нет больниц… Но почему тогда я один? Нет даже сиделки».

Привычным мысленным приказом он потребовал, чтобы открылось окно, если оно есть в комнате.

«Окно» открылось. Темная завеса раздвинулась, и неожиданно на постель Волгина лег луч лунного света.

«Вот как! Я на Земле. Еще более странно. Неужели я мог так долго спать?»

Он чувствовал себя настолько обычно, что ему и в голову не приходило, что он мог быть в бессознательном состоянии. Вероятно, его просто усыпили.

Но сейчас болен он или здоров? Это было неизвестно. Свет полной Луны заливал все вокруг, и Волгин понял, что эта комната ему совершенно незнакома. Здесь он никогда не был.

Спать ему не хотелось, но и встать с постели он не решался. Может быть, ему нельзя вставать…

«Если бы это было так, — решил он наконец, — то возле меня кто-нибудь был бы».

Смущало отсутствие верхней одежды. Ее нигде не было.

Волгин все же встал.

Он не почувствовал при этом никакой слабости. Нет, видимо, он совсем здоров.

Он подошел к окну. И тут только заметил, что это было действительно окно — сквозное отверстие в стене, а не прозрачная стенка, как в других домах. Слабый, очень теплый ветер шевелил волосы на голове Волгина. Он сел на подоконник.

Было приятно смотреть на Луну, на звездное небо — такие привычные, родные, хорошо знакомые — после черной бездны Вселенной, где он был совсем недавно.

«Ф-277», голубой клубящийся шар… зеленые огоньки, обжигающий, как пламя, воздух, лица Керри и Чарли, напряженные, с широко открытыми глазами, полными ужаса. Хорошо, что все это кончилось, прошло, кануло в прошлое!

Нет, больше он не покинет Землю! Хватит космических впечатлений!

Жаль все же, что он не видел, что было дальше. Видимо, ничего страшного не произошло, иначе он не был бы здесь, на Земле. Катастрофы удалось избежать.

Но с ним, Волгиным, что-то случилось. Почему-то пришлось усыпить его и отправить на Землю, на остров Кипр…

Волгин внезапно сообразил, что мысленно назвал место, где находится. Конечно, это был сад, который он видел тогда, после выхода из лечебного павильона. Безотчетно он узнал его. Тропические растения, узкие песчаные дорожки, белые здания, прячущиеся в зелени.

А вон там знакомый купол павильона, в котором прошло столько томительных месяцев.

Волгин сдвинул брови и задумался.

Если его привезли сюда, значит, с ним было что-то серьезное. Не просто сон после обморока. Что же произошло? И сколько времени он здесь находится?

Его путало, сбивало с толку то обстоятельство, что он был один, что возле него никого не было.

Волгин вернулся к постели и лег. Но сон не приходил. Он «закрыл» окно, однако и это не помогло. Волгин чувствовал, что хорошо выспался и не заснет больше.

Позвать кого-нибудь?..

«Зачем беспокоить людей? — подумал он. — Пусть спят».

Он приготовился терпеливо ждать утра.

Знакомый, едва слышный звук долетел до ушей Волгина — это отворилась дверь.

В комнату кто-то вошел.

Завеса окна чуть-чуть раздвинулась. Волгин увидел, что вошла женщина. Когда она приблизилась, он узнал Мельникову.

Он поспешно закрыл глаза. Его считают больным — это ясно. Иначе необъяснимо ее появление в его комнате глухой ночью. А раз так, ее может взволновать неожиданное пробуждение Волгина.

Мария Александровна подошла к постели и наклонилась над нею. Видимо, ее успокоило ровное дыхание Волгина, она повернулась, чтобы уйти. Он понял, что она дежурная и находилась в соседней комнате. Может быть, ее привели сюда звуки его шагов, а теперь она убедилась, что это ей только показалось.

Мысль, что она уйдет, а он останется снова один неизвестно на сколько времени, испугала Волгина. Он тихо позвал:

— Мария!

Она резко обернулась. Окно еще оставалось приоткрытым, и на ее лицо падал лунный свет. Волгин видел, что Мельникова не поверила своему слуху, она напряженно всматривалась в полумрак комнаты, стараясь рассмотреть лицо Волгина.

Он повторил:

— Мария!

С радостным возгласом она бросилась к нему:

— Ты проснулся? Дмитрий! Дима!

Так называла его когда-то Ирина!

— Надо сообщить всем!

— Постой! — сказал Волгин. — Не надо никого будить. Скоро утро. Мария, вернись!

— Но я должна…

— Ничего ты не должна. Я еще сплю.

Она нерешительно вернулась.

— Все ждут, когда ты проснешься.

— Подождут еще немного. Сядь! Расскажи сама, что со мной случилось. Я хочу услышать это от тебя.

Мельникова присела на край постели.

— Не знаю, право… — сказала она. — Люций приказал категорически…

— Я еще не проснулся, — улыбаясь повторил Волгин. — Когда я проснусь, ты позовешь Люция.

Раньше он говорил ей «вы», но она сама, первая, перешла на дружеское «ты». Волгин обрадовался этому. Со всеми космонавтами у него давно установились простые, товарищеские отношения. Со всеми, кроме Мельниковой. Она относилась к нему сдержанно из-за своего злосчастного сходства с Ириной, убежденная, что Волгину тяжело ее видеть. Так, действительно, было прежде, но Волгин уже перестал замечать это сходство. У Мельниковой были волосы Ирины и такие же черные глаза, но все остальное совсем иное. Теперь ему казалось, что между ними вообще нет никакого сходства, что Мельникова нравится ему сама по себе. Это было не так, но Волгин уже не отдавал себе отчета в том, что именно притягивает его к Мельниковой. Новое чувство развивалось и крепло с каждым днем, еще немного — и оно должно было перейти в любовь. Это было неизбежно.

— Рассказывай! — повторил он. — И зови меня Димой. Мне это приятно.

Он приказал окну «открыться» совсем. Лунный свет опять залил комнату, и в серебристом сиянии Волгин увидел…

Нет, это не было обманом зрения!

Мельникова постарела! Она выглядела старше, чем была, когда он видел ее в последний раз. Как это могло случиться? В чем дело?…

И смутное подозрение, что не все обстоит так, как он думает, что «сон» его был продолжительнее, чем казалось, заставило сердце забиться сильнее в тревожном предчувствии.

— Говори же! — умоляюще сказал Волгин, видя, что Мария колеблется.

Мельникова действительно колебалась. Ей было предписано, как только Волгин проснется, немедленно известить Люция, Ио и фаэтонского врача. Может быть, Волгину необходимо дать какое-нибудь лекарство, может быть, задержка причинит ему вред? Но она вспомнила, как Иэйа всего несколько часов тому назад сказал (Мэри перевела его слова), что Волгин должен проснуться так, как просыпается всегда, когда он совершенно здоров. И он выглядит прекрасно, как будто и не было вовсе этих четырех лет.

Она не могла противиться умоляющему выражению лица Волгина. Он хочет услышать все от нее. Пусть так и будет!

Она была не в силах встать и уйти. Пусть Люций будет недоволен, пусть! Ей было приятно находиться с Дмитрием наедине в комнате, освещенной Луной, — старой Луной, такой же, как в былое время, — быть с человеком, близким ей больше, чем все остальные люди на Земле, со своим современником.

«Он не знает еще, — думала она, — что только мы двое и остались на Земле. Совсем одни».

Говорить ему об этом Люций запретил.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Прекрасно. Не бойся ничего. Рассказывай!

Она рассказала обо всем. Как был доставлен на Марс рабочий корабль «И-76», как были найдены на нем бесчувственные тела трех членов экипажа и самого Волгина. (О том, что он один остался жив, было решено не говорить, пока Волгин окончательно не оправится.) Она рассказала, как его доставили на остров Кипр, положили в павильоне, как мучились все, беспокоясь о его судьбе, как прилетели потом фаэтонские ученые…

— Все произошло так, как они сказали. Месяц назад ты очнулся от летаргии, и тебя перенесли из павильона сюда. Со дня на день ожидали окончательного пробуждения. Я очень рада, что это случилось в мое дежурство, — закончила Мельникова.

Итак, он снова был почти мертв. Опять возвращен к жизни силой науки. Что за необычайная судьба!

— Наверное, дежурят и Мэри, и Ксения? — спросил Волгин.

— Мэри да, а Ксении здесь нет. Она в Ленинграде. Не знаю, что побудило меня зайти к тебе в неурочный час, — сказала Мельникова, желая переменить разговор. — Но мне вдруг послышалось…

— Ты не ошиблась, — сказал Волгин. — Я вставал и подходил к окну. Но, Мария, постой. Ты сказала, что прошло четыре года. Ты уверена?

— Как я могу быть неуверенной в этом. Мы все считали дни.

— Который час?

— Около пяти утра. Скоро взойдет солнце.

— Тогда я уже проснулся, — засмеялся Волгин. — Ты только что узнала об этом и идешь звать Люция.

Через несколько минут комната наполнилась людьми. Прибежали Люций, Ио, Владилен, Мэри и еще другие, которых Волгин не знал. Пришел Иэйа, маленький, хрупкий, с мощным лбом над громадными глазами, очень пожилой, если не старый. Никого из космонавтов с «Ленина» не было.

Это удивило Волгина.

«Выходит, — подумал он, — что я их совсем не интересую, если сейчас, когда вся Земля, наверное, знает, что я должен вот-вот проснуться, никто из них не счел нужным прилететь на Кипр. Даже Виктора нет».

Пока Ио и фаэтонец осматривали Волгина, он не спускал глаз с Мэри. Она в чем-то изменилась, но нисколько не постарела, как Мельникова. Четыре года не повлияли на свежесть ее лица.

«Конечно, она моложе Марии, но не надо забывать, что современные люди выглядят совсем молодыми и в пятьдесят лет. Что для них какие-то четыре года? То же, что в наше время несколько месяцев».

Волгин почувствовал горечь от этой мысли. Он и Мария состарятся, одряхлеют, а вот она — Мэри будет все такой же молодой и здоровой. И остальные будут такими же.

Мельникова показалась ему еще ближе, еще дороже. Она не покинула его, как остальные ее товарищи, она осталась с ним. И они вместе проживут всю оставшуюся им жизнь.

Владилен заметил пристальный взгляд Волгина, устремленный на Мэри. С проницательностью людей этой эпохи он понял мысли своего друга. Надо отвлечь его от сравнений.

— Ты удивлен переменой в Мэри, — сказал он. — Она объясняется просто. Мэри — мать. У нее родился сын. Он назван, в твою честь, Дмитрием.

Спрашивать, кто отец ребенка, было незачем. Волгин протянул руку Владилену:

— Поздравляю вас обоих. А где он, мой тезка?

— В доме Мунция, с Эрой. Она закончила свою работу в истребительном отряде и вернулась на Землю. Правда, на время. И пожелала повозиться с внуком.

— Не буду спрашивать, — сказал Волгин, — здоров ли маленький Дмитрий. С ним, конечно, все в порядке?

— Я видела его вчера днем, — сказала Мэри. — И первое, что он спросил у меня, — о тебе. Это у него уже вошло в привычку.

Почему-то ее слова удивили Волгина. Ему представлялось, что сын Мэри еще грудной ребенок.

— Сколько ему?

— Скоро будет два года.

Да, пока он лежал здесь, жизнь не останавливалась!

Взгляд Волгина встретился с глазами Мельниковой. Ему показалось, что ее лицо грустно. И внезапно он понял, в чем причина этой грусти.

Люди живут вокруг полной жизнью, все им доступно, все радости жизни, все счастье открыто для них… А они, люди прошлого времени? Могут ли они наслаждаться жизнью вполне? Нет! Не могут! Мария думает о детях. У нее никогда не будет детей. Нельзя обрекать живое существо на жизнь неполноценного человека. Это было бы чудовищной жестокостью!

— Ты здоров, Дмитрий, — сказал Ио. — Поздравляю тебя.

— Не с чем, — вырвалось у Волгина.

Люций, говоривший с кем-то в глубине комнаты, повернул голову, посмотрел на Волгина и вдруг побледнел.

2

— Итак, они улетели?

— Да, три года тому назад. Ксения очень не хотела снова покидать Землю. Но Виктор умер…

— Умер? Как, отчего? Неужели его не могли спасти?

— Он не захотел, чтобы его спасли, — сказала Мельникова. — Нет не думай, это не самоубийство. Он заболел. Я думаю, что причиной этой болезни была возрастающая тоска…

— Понимаю, — прошептал Волгин.

— Ему предложили длительный сон, но Виктор отказался. Он не позволил лечить себя никому, кроме меня и Федора. А мы, что мы могли сделать? Медицина двадцать первого века не знала средств от подобных болезней. Обмануть его? Мы не решились на это. Он знал, что мы этого не сделаем. И понимал, что не сможем вылечить его. Он умер добровольно.

— Это то же, что самоубийство.

— Не совсем. Он говорил: «Я не хочу жить, но если меня вылечит моя медицина, буду жить». Это было очень эгоистично с его стороны. Я и Федор чувствовали себя убийцами.

— Удивляюсь вашей сговорчивости. Я обратился бы к современным врачам.

— Ты бы не сделал этого. Признаюсь тебе, я говорила с Люцием. Он ответил…

— Знаю, — перебил Волгин, — Что-нибудь о свободной воле каждого человека.

— Они смотрят на такие вещи иначе, чем смотрели мы. И их нельзя упрекать за это.

— Я их не упрекаю. Итак, Виктор умер, и Ксения…

— Она была вынуждена лететь со всеми. Ведь на нашем космолете Ксения была вторым штурманом. Только она и Виктор знали, как найти Грезу. Современным астрономам эта планета все еще неизвестна. Конечно, можно было объяснить, но Второв настаивал, и Ксения в конце концов согласилась.

— Они улетели на «Ленине»?

— Да, так назвали корабль. Только с нашим он не имеет ничего общего. Я было удивилась — откуда ты это знаешь, но потом вспомнила, что нам рассказывал об этой экспедиции Владилен, когда мы летели на Марс.

— Когда они должны вернуться?

Мельникова опустила глаза:

— На Земле пройдет больше тысячи лет.

— Опять путешествие в будущее.

«Измена» друзей обидела Волгина. Они даже не оставили ему писем, только несколько строчек от Ксении, кончившихся неуместными словами «до свидания».

— А почему ты не улетела, Мария? — спросил Волгин.

— Дима, ты ошибаешься, — сказала Мельникова, уклоняясь от прямого ответа на его вопрос, — через два года на Грезу отправляется вторая экспедиция. Они были уверены, что мы с тобой прилетим к ним. Они просили передать, что будут с нетерпением ожидать тебя. Ведь они не ошиблись, правда? Что тебе делать на Земле?

Волгин заметил ее маневр, но вторично задать тот же вопрос он не решился.

— Я до сих пор не знаю, что же такое ваша Греза, — сказал он, притворяясь заинтересованным ее словами. Про себя он сразу решил, что не полетит никуда. — Расскажи о ней. Надо же мне знать, куда меня приглашают.

— Греза — это планета звезды 61 созвездия Лебедя. Астрономы равно подозревали, что у этой звезды есть планетная система. Одна из целей нашей экспедиции как раз в том и состояла, чтобы проверить это предположение. Правда, Грезу мы нашли почти случайно. До этого мы обнаружили две необитаемые планеты. Но мы искали такую, где могла развиться жизнь, подобная земной. И вот нашли. Разумные существа оказались похожими на нас, но только похожими, не больше. Они такие же по общим очертаниям тела. Цивилизация у них на довольно высоком уровне, примерно как у нас в девятнадцатом веке христианской эры, как теперь говорят. Они не знают еще электричества, радио, самолетов. Конечно, все это было тогда. С тех пор у них прошло уже несколько веков. Все могло измениться.

— Как они вас встретили?

— Очень хорошо. Астрономия у них развита, и они знали, что существуют другие населенные миры.

— Откуда это название — Греза?

— Так назвал эту планету Котов. Их название настолько труднопроизносимо, что я его не запомнила.

— Вот уж не подумал бы, что Котов. А это название действительно подходит к планете?

— Да, вполне. Греза прекрасна. Никогда и нигде я не видела такой красоты природы, такого богатства красок и оттенков. Много животных и очень красивых птиц всех цветов радуги. А ночью все заливает свет трех лун, создающих причудливое переплетение теней. Две из них желтые, как наша Луна, а третья, самая большая, красная, вернее, темно-оранжевая. Когда они светят все три сразу, создастся фантастическая картина. Ты увидишь и полюбишь Грезу, ее нельзя не полюбить.

— Нет, Мария, — сказал Волгин. — Мне жаль огорчать тебя, но я не полечу на Грезу. Я вообще никуда больше не полечу. А ты лети! Соединись со своими друзьями, которые тебе ближе, чем я. Ты осталась ради меня, не спорь, я знаю, что это так. И ты была права, мне было бы очень тяжело проснуться и не увидеть никого из вас. До последнего вздоха я буду помнить это.

— Я и не спорю, — просто ответила Мельникова. — Я осталась именно поэтому. Но я не могла и думать…

— Что я соглашусь расстаться с тобой? — закончил Волгин. — Мне тяжело это сделать, не скрою. Я надеялся… — Он замолчал и опустил голову.

Мельникова внимательно посмотрела на него.

— Дима! — сказала она решительным тоном. — Давай покончим с этим. Договорим до конца. Ты думаешь, что любишь меня, что я тебе нужна. Но ты ошибаешься. Ты любишь свою Ирину, хотя она и погибла. Если бы я ее не напоминала, ты не обратил бы на меня внимания, относился бы ко мне так, как относишься к Ксении. Ты прямой, честный человек, с сильной волей. Будь же искренен до конца.

Она протянула ему руку, сильную, как у мужчины. Он знал, что пожатие ее руки соответствует ее характеру. Кончено!

«Да и что хорошего получилось бы из нашего брака?» — подумал Волгин.

Он ответил ей крепким рукопожатием.

— Но до твоего отлета на Грезу ты будешь со мной?

— Конечно, Дима!.. И я уверена, что ты передумаешь. Разве тебе не хочется увидеть Игоря и остальных? Там, на Грезе, у нас будет много дела. Обе экспедиции имеют цель помочь обитателям Грезы, научить их тому, что знаем мы.

— Мы? — насмешливо спросил Волгин. — Ты в этом уверена? Ах, Мария, ты опять забыла, что мы такое. Земля поможет Грезе, это несомненно. Но там прошло много веков, ты сама это сказала. Я больше чем уверен, что и там я окажусь отсталым. Ты говоришь — увидеть Игоря и остальных. Я хотел бы этого. Мне не хочется расставаться с тобой. Но и на Земле есть люди, которых мне жаль оставить. Люций, его отец, Мэри, Владилен. Это мои друзья. Я привык к ним, люблю их, и они меня искренне любят. Я знаю, что никогда не сравнюсь с ними по умственному развитию, но я уже примирился с этим. Таков, как я есть, я все-таки могу приносить пользу. А на Грезе моя отсталость будет вдвойне заметна. Вы — другое дело. Между нами целый век, это много.

— Может быть, ты и прав, — задумчиво сказала Мельникова. — Мы ушли в будущее добровольно, были подготовлены к этому, и то один из нас не выдержал испытания. Теперь мы решили уйти еще дальше в глубь времен. Да, ты прав, оставайся на Земле. Я убеждена, ты найдешь свое место в жизни и будешь счастлив. Если бы они знали!.. — воскликнула Мария Александровна, и Волгин понял, что она говорит о своих товарищах, улетевших на Грезу. — Они никогда не покинули бы тебя. Но они были так уверены, что ты присоединишься к ним.

— Я понял и не осуждаю, — сказал Волгин. — В конце концов, они поступили разумно. Я даже советую, — прибавил он с обычной своей улыбкой, — не останавливаться на этом: вернуться с Грезы, посмотреть, что стало с Землей, и снова отправиться в полет. Так вы увидите историю Земли на протяжении сотен веков… Это очень интересно.

— Но и ты мог бы поступить так же.

— Нет, я не призван быть космонавтом. На один день я отправился если не в Космос, то в его преддверие. Мне достаточно. Судьба Керри, Владимира и Чарли отвратила меня от космических полетов. Идем! Пора завтракать.

Он поднялся и сильно потянулся, вдыхая ароматный воздух сада. Никогда еще Волгин не чувствовал себя таким бодрым и свежим. Четыре года его тело находилось в идеальном состоянии покоя, созданном объединенной наукой Земли и Фаэтона. Четыре года отдыха! Волгин был полон энергии.

Мельникова поднялась вслед за ним. Густые ветви деревьев защищали от знойного солнца юга. Среди цветов порхали большие красивые бабочки, где-то над головой щебетали птицы. Роскошная растительность тропиков окружала их со всех сторон. Морской ветер доносил запах водорослей, полный йодистых испарений. Природа острова Кипр располагала к лени и беззаботному существованию.

После своего пробуждения Волгин уже месяц жил здесь. И все, кто был с ним, не покидали острова. Иэйа должен был скоро улететь на Цереру, где ожидал его присланный за ним космолет. Никто не хотел расстаться с фаэтонцем раньше времени.

Иэйю полюбили все. Да и нельзя было не полюбить этого человека — мудрого, доброго, полного какого-то иного, чем на Земле, но влекущего обаяния. Волгин был благодарен фаэтонскому ученому за спасение своей жизни.

Иэйа ежедневно тщательно исследовал Волгина, но никому ничего не сообщал о своих выводах. И его никто ни о чем не спрашивал. Если будет нужно, он сам скажет.

До отлета ракетоплана на Цереру остался один день.

И в то самое время, когда Волгин разговаривал с Мельниковой, решившейся наконец рассказать ему об отлете своих товарищей на Грезу, в доме, где все четыре года жил Иэйа, шел другой разговор, непосредственно касавшийся Волгина.

Сидя на низком «диване», Ио, Люций, еще два врача и Мэри с ужасом слушали, что говорил им фаэтонский ученый. Мэри понимала его без перевода, остальные с помощью лингвмашины.

Казавшийся бесстрастным, голос Иэйа произносил слова, от которых холодный пот выступал на лицах его слушателей.

Это было так неожиданно и так непереносимо страшно.

— Действие «Черного блеска», — говорил Иэйа, — в общем аналогично действию других радиоактивных веществ. Но оно имеет свои особенности. Лучевое влияние на человеческий (и вообще на живой) организм нам совершенно ясно. То, что мы говорили вам, не подлежит никакому сомнению. Летаргия, вызываемая «Черным блеском», не может принести вреда человеку. Она только выключает его из жизни на тот или иной срок. А затем человек пробуждается вполне здоровым, даже еще здоровее, чем был. Это то же, что искусственный анабиосон. И вы видели на примере Волгина, что наш вывод был правильным. Любой другой человек на его месте продолжал бы жить, как будто никакого перерыва и не было. Так же, как после анабиосна. Но мы не учли, и я только теперь понял это, что Волгин не обычный человек. Он был мертв почти две тысячи лет, по вашему счету. Затем его воскресили. Это не могло не сказаться на самом веществе его нервных волокон, особенно на веществе спинного мозга. Не понимаю, как мы могли забыть об этом. Он проснулся внешне здоровым, но только внешне. Я тридцать дней слежу за ним. Мне сразу не понравились некоторые симптомы, которые я обнаружил в его нервной системе. Они не заметны, только наши приборы фиксируют их. Идет непрерывный и грозный процесс. И против него не существует никаких средств. Может быть, их найдут в будущем. Волгин обречен, и его нельзя спасти.

— Значит, смерть?

— К сожалению, хуже. Но, может быть, он сам, когда вы сообщите ему всю правду, предпочтет смерть.

— Что его ждет?

— Полный паралич. Он сможет прожить несколько лет, но лишь в совершенно неподвижном состоянии. Я не знаю, каковы моральные нормы, которых придерживаются люди Земли в таких случаях. У нас избавляют человека от ненужных страданий. Как поступить — дело ваше. Я должен был открыть вам судьбу Волгина. Я это сделал. Мне тяжело, это хороший человек.

— Когда это должно случиться?

— Не могу ответить точно. С таким существом, как Волгин, мы встретились впервые. Я имею в виду его воскрешение. Судя по быстроте развития симптомов, ограничение подвижности должно возникнуть не позднее, чем через два месяца. Когда наступит полная неподвижность, я не знаю.

Мэри плакала, Люций сидел с застывшим лицом, на котором лихорадочно блестели глаза. Ио хмуро смотрел в пол.

Молчание нарушил один из двух врачей, присутствовавших при разговоре.

— Значит, по-вашему, ничего нельзя сделать. Даже если бросить все силы науки на борьбу с параличом?

— Вы не знаете его причин, как не знаем этого и мы, это не обычный паралич. Он вызван «Черным блеском» и особенностями организма Волгина. Я знаю уровень вашей медицинской науки. С любым видом паралича вы справились бы. Но не с этим. По-моему, ничего нельзя сделать. Потратить на работу десятки лет?… И, может быть, найти, а может, и нет… Но все это время Волгин будет парализован. Я понимаю, о чем вы думаете, — прибавил Иэйа, — о том, что вы работаете быстрее нас. Учтите, вам надо перегнать медицину Фаэтона, потому что мы не можем его спасти.

3

Волгин вернулся на Ривьеру, в дом Мунция. С ним были Мария, Владилен и Мэри.

Физически Волгин все так же чувствовал себя прекрасно. Неуклонно прогрессирующий процесс, замеченный изощренным глазом Иэйа, еще ничем не проявлял себя. Одна только Мэри знала, что каждый день неумолимо приближает развязку Остальные не были посвящены в тайну, которую пока скрывали от всей Земли, чтобы Волгин не мог как-нибудь случайно узнать о ней.

Он был весел, часами играл с маленьким Дмитрием, и его покинули все мрачные мысли о будущем.

Он привязался к своему тезке, и тот платил ему такой же привязанностью. Двухлетний ребенок уже свободно владел речью, его начали обучать чтению, письму, арифметике. И Волгин мог непосредственно наблюдать, с какой легкостью и быстротой современные дети постигали все то, что дети его времени узнавали в первых классах школы к восьми — девяти годам. Становилось понятным, как удавалось за пятилетний курс комбината подготовить всесторонне образованного человека, пригодного к любой деятельности, не требовавшей специальных знаний. С точки зрения Волгина, маленький Дмитрий был вундеркиндом, его ум и сообразительность были развиты «не по возрасту». Но Волгин понимал, что его тезка ничем не выделяется среди других, что это норма для всех детей эпохи. Во всех отношениях это был самый обыкновенный ребенок.

Дмитрия все еще держали дома из-за Волгина. Обычно дети его возраста ежедневно посещали дошкольные площадки, одна из которых находилась совсем близко от дома Мунция. Но Эра и Мэри видели, что старший Дмитрий не хочет расставаться с младшим, и решили, что не произойдет ничего страшного, если ребенок познакомится со своими сверстниками чуть позже.

Волгин снова вернулся к мысли совершить, наконец, поездку по Земле, которая откладывалась уже столько раз, и с увлечением разрабатывал маршрут.

— А меня ты возьмешь с собой? — спрашивал малыш.

Волгин вопросительно смотрел на Мэри, которая, едва сдерживая слезы, утвердительно кивала головой. Она хорошо знала, что все эти планы несбыточны, что Волгина нельзя никуда отпускать. Если он будет настаивать на отъезде, придется искать предлог, чтобы задержать его. Дом Мунция должен был стать последним местом пребывания Волгина на Земле. Отсюда он вернется в павильон острова Кипр, или… но даже про себя Мэри не решалась докончить фразу.

Она жила в напряженном состоянии постоянного ожидания. Каждое утро при встрече с Волгиным она боялась заметить признаки, о которых говорил Иэйа. Но дни шли, а грозные симптомы не обнаруживались.

Мэри знала, что фаэтонский ученый не мог ошибиться.

И те, кто был посвящен в тайну, тоже не сомневались в правильности диагноза.

Однако в Совете науки шли горячие споры.

Мысль, что можно попытаться найти средство излечения в процессе самой болезни, сразу была отвергнута. Против нее категорически выступал Люций. Он заявил, что считает совершенно невозможным подвергать Волгина такому жестокому испытанию. И, за исключением немногих, все согласились с ним.

Члены Совета науки должны были решить — говорить Волгину о грозящей ему участи или скрыть от него правду, предоставить ему самому решить свою судьбу или распорядиться ею без его ведома. А если не говорить, то допустить ли наступление паралича или, как советовал Иэйа, предотвратить его наступление «естественной» и легкой смертью. Вопрос стоял в чисто психологическом плане.

Как все цивилизованное человечество прошлого, люди Новой эры отрицательно относились к праву человека на самоубийство. Подобный акт личной воли рассматривался как малодушие или расстройство психики. Моральный кодекс эпохи допускал, как единственное средство, метод убеждения. Но если человек твердо решал уйти из жизни, ему не препятствовали силой.

С другой стороны, врачи были обязаны делать все, чтобы сохранить жизнь. Когда же спасти ее было нельзя, допускалось избавление человека от страданий решением консилиума. Правда, такие случаи встречались крайне редко.

В «деле» Волгина ученые встретились с необычным положением. Человек в настоящее время совершенно здоров и не помышляет о смерти. Грозящая ему опасность — единственная в своем роде и не угрожает больше никому. Да и сам он на особом положении.

Естественно, что решающее слово принадлежало Люцию. Остальные высказывали только свое мнение.

А Люций…

Даже здоровья человека Новой эры не хватило, чтобы безболезненно перенести такое страшное потрясение. За короткое время Люций постарел на несколько десятков лет. В волосах появилась седина, лицо, всегда напоминавшее Волгину классическую статую, покрылось морщинами. Он выглядел ровесником своего отца — Мунция.

Вся эта дискуссия терзала сердце Люция нестерпимой мукой. Он знал, не сомневался ни одной минуты, что Волгина ожидает смерть в любом случае: дадут ли ему решать свою судьбу самому или решат за него. Памятные слова Волгина, сказанные в ответ на поздравление Ио, продолжали звучать в ушах Люция, тот тон, которым это было сказано, не оставлял надежды. «Не с чем», — ответил Волгин. Люций понял тогда, что Ксения была права.

Кто знает, может быть, случайная смерть — благодеяние для Дмитрия Волгина!

Люций жестоко раскаивался в том, что воскресил Волгина. Нарушение законов природы не проходит так легко, как он думал. Мунций был прав, когда говорил, что человек, воскрешенный против воли, будет глубоко несчастен. Почему же он, Люций, не прислушался к этим словам человека с богатым жизненным опытом, знанием людей былого времени? Зачем позволил себе увлечься «великим опытом», который теперь казался ему преступлением? Как можно было забыть, что решалась судьба человека, а не животного…

Он не мог больше присутствовать при затянувшейся дискуссии и решил положить ей конец. Пусть неизбежное случится.

Он выступил и сказал:

— Вы предоставили мне решение вопроса. Я внимательно выслушал ваши мнения. Для меня нет сомнения, чем все это окончится. Я знаю Дмитрия. Это человек с твердым характером. И он далеко не счастлив у нас. Мы вернули его к жизни, не спрашивая его согласия. Теперь пришла смерть. Так пусть он умрет добровольно. Я сегодня же сам сообщу ему все. И если мои опасения оправдаются… доверяете ли вы это мне?

— Совет науки поручает вам исполнить желание Дмитрия Волгина, — сказал председатель.

— Я считаю, что сообщать об этом не следует никому, — сказал Ио. — По крайней мере до тех пор, пока не станет известно решение Волгина.

— В таком исключительном случае допускается сохранение тайны нашего решения, — ответил председатель. — Отчет Земле будет дан, когда все окончится.

Но сказать «Я сообщу ему» было легче, чем выполнить это намерение. Три дня Люций не мог решиться вылететь на берег Средиземного моря к своему «сыну», которому он должен был объявить смертный приговор.

Его не торопили, хорошо понимая, какую тяжелую задачу он взял на себя. Ио предложил сказать все за Люция, но получил отказ.

— Во всем виноват я один, — ответил Люций. — И как бы ни было трудно, я, и только я, должен сделать это. Об одном буду просить, мой друг. Погрузите меня в анабиосон на несколько лет, когда все будет кончено.

— Обещаю вам это, — сказал Ио.

Больше нельзя было медлить. Каждый день у Волгина могли появиться первые признаки болезни. Решить свою собственную судьбу он должен был, находясь в полном здоровье.

Так и не отважившись на разговор с глазу на глаз, Люций в конце концов попросил Ио присутствовать при беседе. Он решил говорить с Волгиным по телеофу.

Ничего не подозревая, в самом наилучшем настроении, подошел Волгин к креслу телеофа, когда Мэри передала ему просьбу Люция.

Кроме Волгина, в комнате никого не было.

Он привычно произвел вызов. Когда вспыхнула зеленая точка, нажал на нее.

Появление Ио он встретил радостной улыбкой, но, посмотрев на Люция, испугался:

— Отец! Ты болен?

Люций отрицательно покачал головой.

— Я здоров, — сказал он, — насколько это возможно. Приготовься, Дмитрий! Я должен сообщить тебе очень плохую новость. Я считаю, что с тобой не нужны подготовительные разговоры. Думаю, что не ошибаюсь. Скажи мне, ты не тяготишься жизнью?

Волгина удивил вопрос, особенно тон, которым он был задан. Люций говорил каким-то деревянным голосом, точно повторяя вызубренный урок. Ио хмуро смотрел мимо Волгина.

— Как тебе ответить? Иногда мне тяжело, но я постепенно привыкаю. Мне кажется, что ты, хотя и сказал, что со мной не нужны подготовительные разговоры, делаешь именно это. Если тебе надо сообщить мне что-то серьезное, а я вижу, что это так, то говори прямо. Не думаю, что меня способно удивить или испугать что бы то ни было.

— Нет, я не могу! — воскликнул Люций. — Говорите вы, Ио.

И Волгин узнал обо всем.

Неожиданное известие взволновало, не могло не взволновать его. Слишком внезапно случилось это. В первый момент он обрадовался, почувствовал облегчение, ведь все волновавшие его вопросы разрешались сами собой. Смерти он никогда не боялся, особенно теперь. Он уже умер однажды, и ему не казалось страшным умереть вторично. Но он с удивлением понял, что испытывает чувство досады. Не страха, а именно досады на то, что эти люди, обладавшие огромными по сравнению с его временем знаниями, имевшие в своем распоряжении могучие средства науки и техники, так легко, как ему показалось, смиряются с угрожавшей ему смертью.

— Я благодарен вам, Дмитрий, — говорил Ио, — за то, что вы с такой твердостью слушаете меня. Теперь вам ясно положение. Мы не можем спасти вас. Наука Фаэтона, более развитая, чем наша, отказалась что-либо сделать. Тем более бессильны мы. Если вы хотите жить, вам будет обеспечено все возможное, чтобы неподвижность тела не причиняла вам страданий. Мы всегда будем находиться с вами, развлекать вас, заботиться о вас. Вы сможете прожить несколько лет.

— А если я не хочу этого?

— Тогда мы поможем вам умереть, — дрогнувшим голосом ответил Ио.

Все время, пока говорил Ио, Люций сидел опустив голову. При последних словах он поднял ее. Крупные слезы текли по его лицу.

— Живи, Дмитрий, — сказал он, — хотя бы ради нас.

Волгину стало мучительно жаль его. Он понял теперь, почему «отец» так изменился.

— А если погрузить меня в анабиосон? — спросил он. — Пока я буду спать, вы будете работать и найдете средство вылечить меня.

— Неужели ты можешь думать, Дмитрий, — сказал Ио, отбросив свой официальный тон, — что мы не подумали об этом. Весь Совет науки искал и не нашел ничего. Анабиосон не приведет ни к чему хорошему, а только ускорит неизбежный конец. Погружать в него можно лишь здорового человека. Все обдумано, все взвешено, Дмитрий. У тебя один выбор: или немедленная смерть, или несколько лет жизни…

— В параличе?

— Да, в параличе.

Волгин задумался. Он с удивлением убедился, что не ощущает больше особого волнения, что его мысли текут ясно и совсем спокойно. Неужели он до такой степени нечувствителен, даже находясь перед лицом такого выбора?…

Попросить разрешения подумать хотя бы до завтрашнего утра? Нет, нельзя, жестоко терзать Люция еще целые сутки. Надо решать сейчас.

Вдруг он вспомнил о Мельниковой. Она улетает на Грезу через два года. Все это время она будет с ним, не покинет его ни на один день. Он может видеть возле себя эту женщину. Расстаться с ней ему было тяжелее, чем с Люцием, Мэри, Владиленом. Значит, согласиться на неподвижность? Прожить до дня старта космолета? Если это окажется все-таки слишком тяжело, ему помогут умереть, как только он попросит. В этом не было никакого сомнения.

Люций с воскресшей надеждой не спускал глаз с Волгина. Против ожиданий, Дмитрий не решил сразу — он раздумывал.

Если он выберет жизнь, Люций (да и не он один) будет работать дни и ночи, все силы будут брошены на изыскания. Ученые Земли свяжутся с учеными Фаэтона, сделают все, чтобы спасти его.

Измученному, отчаявшемуся человеку малейшая отсрочка кажется якорем спасения.

Волгин колебался. Он верил словам Ио, что никакие отсрочки не спасут, что современная наука, даже на Фаэтоне, не сможет ничего сделать. Конец неизбежен.

Он понимал, что если примет решение о немедленной смерти, то выполнять его, видимо, придется Люцию. Как тяжело ему будет! Но ведь все равно придется, если не сейчас, то через два года. Когда Мария улетит, жизнь станет непереносимой… неподвижная жизнь.

А что если…

Волгин вздрогнул от пришедшей в голову мысли. Нет, это немыслимо, невозможно! А почему? Ведь стало же возможным в тридцать девятом веке то, что казалось немыслимым в двадцатом.

Если сделать так, всем будет легче — Люцию, Ио, Марии…

И вдруг — почему, откуда это взялось? — Волгину страстно захотелось жить. Извечный инстинкт самосохранения внезапно проснулся и властно зазвучал в его душе. Неестественное спокойствие покинуло его, сменившись жаждой жизни, движений, чувств, мыслей.

Волгин поднял голову и пристально посмотрел на Люция.

— Отец, — сказал он, — каждому человеку свойственно бороться за свою жизнь. Я хочу знать, есть ли хоть какая-нибудь надежда найти средство лечения моей болезни за время, остающееся в моем распоряжении.

— Небольшая, но есть, — тотчас же ответил Люций. Ио покачал головой.

— Нельзя обманывать тебя, Дмитрий, — сказал он. — В Люции говорит отцовское чувство, ему кажется возможным то, чего он страстно хочет. Это самообман. Современная наука не может найти средство.

— Значит ли это, что подобная болезнь вообще неизлечима?

— Таких нет и не может быть. То, что невозможно сейчас, возможно в будущем. Для данного случая — в отдаленном будущем.

— Такого ответа я и ждал. Сделаете ли вы то, о чем я попрошу вас?

— Мы сделаем для тебя все!

— Тогда я скажу вам мое решение. Я хочу жить. Ваша наука не может дать мне такой возможности, не может вылечить меня. Предоставим это другой науке.

— Ты говоришь о фаэтонцах? Но я сказал уже…

— Нет, — перебил Волгин, — я думаю не о фаэтонцах.

Люций задрожал: он понял!

— Объясни, — попросил Ио.

— Все очень просто. Я уже был болен неизлечимой болезнью, и наука того времени не могла спасти меня. Но ваша наука вернула мне жизнь. Повторим опыт. Я понимаю, это опасно, рискованно… Вторично может не удастся… Но ведь я обречен, я ничего не теряю. Сейчас, когда я еще здоров, заморозьте меня… или сделайте как-нибудь иначе… вам виднее. А через тысячу лет, скажу точнее, ко дню возвращения экспедиции с Грезы, ученые того времени пусть попытаются снова воскресить меня. Удастся — хорошо. Не удастся — повторяю: мне терять нечего.

— Это твое окончательное решение? — спросил Люций.

— Да, окончательное. Если нельзя этого сделать, я умру немедленно.

— Дмитрий, — сказал Ио, — ничего невозможного нет в твоем решении. Мне это представляется лучшим выходом. Но подумал ты, что будешь делать через тысячу лет? Ведь даже у нас тебе трудно.

— Я буду там не один. Космонавты с «Ленина» в таком же положении. А может быть… — Волгин наклонился вперед. — Может быть, ты, отец…

— Да, ты прав, — взволнованно сказал Люций. — Я тебя не покину. Иди, Дмитрий! Иди в будущее. Я уверен, все будет хорошо. И мы с тобой снова встретимся.

4

Времени нельзя было терять. Шансы на успех давало только быстрейшее выполнение плана — пока Волгина не поразила надвигающаяся болезнь. Там же, на острове Кипр, в самом спешном порядке велись необходимые приготовления. Глубоко под землей строилось просторное помещение, устанавливались автоматические аппараты, действие которых было рассчитано на много веков. Время возвращения экспедиции с Грезы было точно известно. Тело Волгина будет лежать тысячу сто шестьдесят лет.

Никто не сомневался, что наука будущего сумеет вторично вернуть его к жизни. Для прогресса на том уровне, на каком он находился в девятом веке Новой эры, свыше тысячи лет — срок чудовищно огромный.

Все человечество Земли и Фаэтона уже знало о принятом решении. Фаэтонские ученые одобряли его.

Перед отлетом на Кипр Волгин по аппарату всемирной телеофсвязи поблагодарил всех людей за любовь к нему, за то, что его вернули к жизни, и попрощался.

— Я передам вашим потомкам, — закончил он свое выступление, — привет от моего и вашего века. Будьте счастливы в жизни и труде! Прощайте!

У него не было ни сомнений, ни колебаний. С твердой уверенностью в благополучном исходе шел он на вторую смерть.

— Для тебя, — говорил он Марии, — все эти века пройдут как несколько коротких лет. И я увижу тебя, как только открою глаза. Обещаешь мне это?

— Конечно, Дима! Мы все встретим тебя. И не только мы.

Волгин знал, о чем она думает. Решение Люция сделать длительный перерыв в жизни с помощью анабиосна было известно всем. Лет через пятьдесят, или немного позже, он также уйдет из современной жизни, чтобы проснуться в будущем. Были моменты, когда казалось, что об этом же думают Владилен и Мэри.

Лет десять назад это еще не было возможным. Анабиосон допускался на век или полтора, но не больше. Теперь, после работы над Волгиным, наука получила другие перспективы. Все, связанное со смертью и анабиозом, было изучено гораздо глубже, и намерение Люция подкреплялось необходимостью практической проверки новых данных. Кроме желания снова увидеться с Волгиным, Люцием руководили и чисто научные соображения.

— Задуманное вами, — сказал Иоси, разговаривая с Волгиным по телеофу, — очень важно. Опыт вторичного оживления сыграет огромную роль в развитии даже будущей науки. На вашем месте я гордился бы собой.

— Собой я не горжусь, — ответил Волгин, — Но своей ролью объекта науки могу гордиться.

— Я об этом и говорю.

Вместе с Волгиным на Кипр вылетели все его друзья, кроме маленького Дмитрия, от которого скрыли, что его друг улетает навсегда. Эра тоже сопровождала Волгина и на несколько дней поручила внука воспитателям детской площадки.

«Может быть, я увижу и его, — подумал Волгин, прощаясь с ребенком. — Если Владилен и Мэри решатся последовать примеру Люция, не будет ничего удивительного в том, что Дмитрий не захочет расстаться с родителями. Правда, тогда он будет уже вполне взрослым, даже старым, с нашей прежней точки зрения».

— Ты скоро вернешься? — спросил Дмитрий.

— Нет, не очень скоро, — ответил Волгин. — Но это ничего. Ты будешь ждать меня, и мы совершим с тобой поездку по всей Земле.

— Я буду терпеливо ждать.

— И хорошо учиться.

Дмитрий кивнул головой. Он печально смотрел на Волгина, и на его глазах блестели слезы. И старший Дмитрий подумал, что младший догадался обо всем, понял все своим «недетским» умом.

Перелет на Кипр совершился, как всегда, за очень короткое время. Казалось, что Владилен, управлявший аппаратом, торопится поскорее окончить тягостное воздушное путешествие. Арелет летел на предельной скорости.

Пассажиры молчали. Волгин взял руку Марии и не выпускал ее до самого приземления.

— Ты не забудешь, — прошептал он, когда на горизонте, среди лазурного моря, показался Кипр. — Я хочу увидеть тебя первой, когда открою глаза.

Она молча кивнула, потом порывисто обняла его и поцеловала:

— Прощай, Дима!

— Почему «прощай»? Нет, до свидания!

На острове с нетерпением ожидали Волгина. Все было готово. Он сам просил, чтобы не затягивали процедуру и сразу, когда он прилетит, приступили к делу.

Как только арелет опустился на землю, Волгин, одного за другим, обнял всех, кто был с ним. И первым вышел из машины.

Его встретили пять человек во главе с Ио. Люция вообще не было на Кипре. Не в силах присутствовать при смерти своего названого сына, он простился с ним накануне. Это прощание было тяжелым для обоих.

— Не сомневайся ни в чем, — сказал Волгин, в последний раз обнимая Люция. — Я благодарен тебе за свое воскрешение. И мы скоро увидимся.

— Я ни в чем не сомневаюсь, — ответил Люций. Он сомневался во многом.

Если было более чем вероятно, что Волгин оживет еще раз, то с самим Люцием дело обстояло не так. Анабиосон на столь долгое время еще никогда не применялся. Чем он может окончиться, никто не мог знать.

— Ты готов? — спросил Ио.

— Готов. Пошли!

Не оборачиваясь, Волгин быстро направился к зданию, на которое ему указали. Пять человек пошли за ним. Он знал, что вся Земля увидит его последние минуты. Те, кто прилетел с ним, тоже смогут, если захотят, видеть его до конца. Он надеялся только, что Люций исполнит свое обещание и не подойдет к экрану.

У самой двери Волгин оглянулся. Арелета и провожавших его людей не было видно — их скрывали кусты и деревья. Вероятно, все уже ушли в главное здание, где находился экран.

Долгим взглядом Волгин окинул роскошную природу, окружавшую место его погребения. Небо было безоблачно, и ослепительным диском сияло на нем солнце.

Все может измениться за долгое время, за тысячу сто шестьдесят лет, но если он снова вернется к жизни, солнце встретит его, как встретило полгода назад, по выходе из лечебного павильона. Вечное, неизменное, родное Солнце!

Его горячие лучи, ласково касавшиеся лица Волгина, были последним его ощущением в конце второй жизни. Все, что происходило потом, прошло для него, как во сне.

Лифт опустил их на сто метров в глубь земли.

«А ведь я так и не увидел Эйфелевой башни, — почему-то пришло в голову Волгина. — Я думал о ней в последние дни моей первой жизни. Шел дождь, и ее не было видно».

Башня все еще стояла, он знал это.

И вдруг ему показалось, что не было никакого воскрешения, не было жизни в девятом веке Новой эры. Его привезли из Парижа, а не из дома Мунция на берегу Средиземного моря. Иллюзия была так сильна, что он обернулся, ожидая увидеть Михаила Северского, брата Ирины, который должен был сопровождать его по пути к могиле.

«Что-то не в порядке у меня в голове», — подумал Волгин.

Но он тотчас же забыл об этом. В эти минуты Волгин жил, думал и двигался, как в тумане.

Металлические стены подземной комнаты, массивные аппараты, окружавшие со всех сторон прозрачный саркофаг, люди, одетые в белое, — все это прошло мимо сознания. Волгин автоматически исполнял то, что ему говорили.

Его попросили раздеться. Он послушно снял бывшую на нем одежду, отцепил Золотую Звезду и передал ее Ио. Потом с чьей-то помощью натянул плотное, сильно сжимавшее все тело трико.

Ио протянул руку, и Волгин машинально пожал ее.

Его лицо закрыли прозрачной, как будто матерчатой, маской — она словно прилипла к коже.

Люди, одетые в белое, взяли его под руки и подвели к саркофагу. Он лег и не почувствовал, что под ним. Как будто вода или сжатый воздух. На секунду Волгин вспомнил состояние невесомости, которое он испытал на борту «И-76». Это было похоже на то, что он испытывал сейчас.

Ему раньше подробно описали всю процедуру. Замораживание будет медленным и постепенным, предварительно его усыпят.

Подошел Ио.

— Ты готов, Дмитрий? — спросил он еще раз.

— Да.

Еще немного, несколько мгновений — и конец… Проснется ли он когда-нибудь?..

Что-то вроде страха шевельнулось в душе Волгина.

— Не бойся, — сказал Ио. — Все будет хорошо. Ты не умрешь через несколько секунд, а проснешься. Тысяча лет пройдет для тебя как миг. Закрой глаза!

— Зачем? — с трудом шевеля губами под маской, ответил Волгин. — Они сами закроются, когда я засну.

Он ничего не почувствовал. Медицинская техника обходилась при инъекциях без уколов.

Лицо наклонившегося над ним Ио затуманилось, расплылось… исчезло!

Глаза Волгина закрылись.

Ио отступил на шаг и поднял руку.

Опустилась прозрачная крышка.

— Газ!

Голубоватый туман заискрился, заполняя внутренность саркофага.

Ио напряженно следил за Волгиным. Прошла минута… другая. Туман густел, это начал замерзать воздух. Грудь человека там, внутри, дрогнула в последний раз.

— Прекратить подачу! Всем покинуть помещение!

В плотном голубом сумраке уже плохо различалась неподвижная фигура Волгина.

Ио быстро вышел.

Герметически закрылась металлическая дверь. Нажата кнопка, включающая аппараты — внимательные, умные, точные. Они будут следить за всем, поддерживать нужный режим до тех пор, пока люди, еще не родившиеся на Земле, не остановят их.

Дмитрий Волгин снова ушел из жизни.

Вместо эпилога

В глубоком сне времени как бы не существует. Тем более в таком глубоком, как смерть. Годы, века, тысячелетия, миллионы лет — все равно один миг.

Люди веками бились над загадкой смерти — «факта, подлежащего изучению», как сказал когда-то Максим Горький.

И его изучали, этот факт.

Люди двадцать первого века Новой эры… Но, может быть, она называлась уже иначе или совсем не имела названия… Может быть, перестали делить время на столетия?… Люди пять тысяч двадцатого года знали все, что касалось процессов жизни и смерти. В этой области для них не осталось тайн.

Они были прекрасны, эти люди, — физически и морально. Они были мудры, хотя внешне мало отличались от тех, среди которых прожил свою короткую, вторую, жизнь Дмитрий Волгин.

Для их науки вторичное воскрешение не имело никакого значения. Они сделали это только из уважения к воле своих предков. Сделали легко и просто.

Они не могли допустить ошибки, совершенной тысячу сто шестьдесят лет тому назад Люцием и Ио. И если бы они не могли дать Волгину полноценной жизни, во всем равной их собственной, они не воскресили бы его.

Мозг человека таит в себе неограниченные возможности. Они знали это и имели в своем распоряжении средства вызывать к деятельности, «пробуждать» дремлющие центры человеческого сознания.

Они могли дать мозгу ускоренное развитие, могли создать человека не только подобного им самим в умственном отношении, но и человека с умом будущего. Но не считали нужным это делать. Каждому времени свое сознание. Законы природы, подвластные человеку, устроены разумно.

Целесообразность всегда и во всем была законом жизни. Когда пришла пора разбудить Дмитрия Волгина, люди знали, что очень скоро он станет таким же, какими были они. Меры были приняты заранее. Он сам ничего не заметит.

Сколько он сможет прожить? Такого вопроса не возникало. Люди жили столько, сколько хотели. Так же будет и с Волгиным, Люцием, экипажами космолетов, вернувшихся с Грезы. Со всеми, кто явился в пять тысяч двадцатый год из прошлого. Со всеми, кто пришел приветствовать первый взгляд, первую улыбку дважды умершего и дважды воскрешенного человека.

Ленинград

1951–1961 гг.

Кто же он?

Глава первая

1

Под ногами монотонно скрипел снег…

Отряд, вернее то, что осталось от отряда, растянулся длинной цепочкой. Люди идут по-партизански, в затылок друг другу, стараясь по привычке ступать след в след, хотя сейчас, в том положении, в котором они находятся, это и не имеет никакого значения. Три четверти цепочки составляют носилки с ранеными. Но настоящих носилок мало, в большинстве — просто две палки или две винтовки, накрытые плащ-палатками, а то и шинелями, снятыми с тех, кто перестал в них нуждаться.

Убитых пришлось оставить на месте боя, там, откуда все еще доносились до напряженного слуха Нестерова короткие пулеметные очереди.

«Что-то уж слишком долго», — думал Нестеров.

Изредка глухо рвались ручные гранаты. Нестеров насчитал пять таких разрывов. Значит, в распоряжении Михайлова остались две, последние.

«Пора ему отходить, давно пора!»

По расчету Нестерова, отряд оторвался от карателей, оставив позади непроходимое болото, не замерзающее даже в суровые зимы. А в этом году зима выдалась мягкой. Но зная тайных троп, перейти болото немыслимо. Можно было считать, что раненые уже вне опасности.

Нестеров подумал именно о раненых, а не вообще об отряде. Как боевая единица он временно прекратил свое существование. В живых осталось не более ста человек, из которых семьдесят ранены. Тех, кто был ранен тяжело, несли их товарищи, мужественно, не обращая внимания на собственные раны. Здоровые, человек двадцать или двадцать пять, вынуждены идти позади, чтобы преградить путь преследователям, если те все же найдут какую-то обходную дорогу и сумеют миновать болото.

Арьергардом остался командовать комиссар отряда Александр Лозовой. Нестерову пришлось согласиться с этим, а самому идти впереди, указывая дорогу к месту расположения соседнего отряда Доценко, которую знал он один. Только там можно было связаться по радио с «Большой землей» и попытаться вызвать самолет для эвакуации тяжелораненых. Радист Нестерова погиб, разорванный вместе с рацией снарядом. Но до отряда Доценко никак не меньше сорока километров.

Нестеров не мог знать, являлась ли сегодняшняя акция немцев местным эпизодом или это широко задуманная операция по уничтожению всех партизанских отрядов, базирующихся в этом районе.

Если верно последнее, то Доценко также вел сегодня бой. А его отряд вдвое слабее нестеровского.

«Тогда, — думал командир, — раненые погибли. Больше неоткуда ждать помощи».

Два других отряда — Кускова и Добронравова — находились далеко, и дойти до них с ранеными нечего было и думать.

Эта гнетущая мысль неотступно преследовала Нестерова, заглушая другую — об оставшемся на месте боя человеке, пулемет которого все еще работал, хотя прошло уже двадцать две минуты и по всем законам боя он должен был давно смолкнуть.

Пулемет работал…

В сухом воздухе, казалось совсем близко, с почти правильными паузами раздавался его «голос». Глухо треснула еще одна граната.

Шестая!..

Нестеров старался идти быстрее. Это было очень тяжело, но он хорошо знал, что идущим за ним еще тяжелее. Скорость была единственным шансом на спасение для тех, кто сможет выдержать этот темп.

«Хорошо, если выдержит половина, — думал командир. — Но придется все же остановиться и дать людям хотя бы небольшой отдых. Хорошо бы найти какую-нибудь полянку. Тогда Катя смогла бы переменить повязки».

Катя — санитарка отряда. Совсем еще молоденькая, недавно окончившая санитарные курсы. Но это все же лучше, чем никого. Два врача и все санитары-мужчины погибли сегодня.

Но полянки словно попрятались…

Два года воюет Нестеров в тылу врага. Но такого разгрома, какой учинили сегодня каратели его отряду, он не помнит. Впрочем, «разгром» не то слово. Бой, в котором фашисты, по самому скромному подсчету, потеряли трех человек за одного партизана, нельзя назвать даже неудачным. Просто противник оказался слишком силен, и на его стороне была внезапность нападения — ситуация, в которой Нестеров и Лозовой чуют руку предателя. Но кто он, этот предатель? Погиб или остался жив? Перешел к врагу или идет сейчас за Нестеровым? Об этом придется еще поломать голову…

Нестеров шел не оглядываясь. Бывают на войне минуты, когда командир, если он командир, а по случайно оказавшийся на этом месте человек, вынужден проявлять жестокость. Как ни тяжело людям, они идут за ним и будут идти, пока не упадут от истощения сил. А останавливаться рано, слишком рано!..

Монотонно скрипит снег под ногами…

Партизаны тянутся за командиром длинной цепочкой, три четверти которой — люди с носилками.

Кто уже упал? Кто умер? Кто еще жив? Командир этого не знает, не хочет знать!

Его воля — единственный шанс для тех, кто, наперекор всему, останется жив.

Нестеров идет ровным шагом.

А позади уже целых четыре минуты тишина. Пулемета не слышно.

Нестеров считает секунды по биению сердца. Еще минута… еще!

Позади тишина!

Что же! Когда-нибудь это должно было кончиться. Теперь фашистов ничто не задерживает. Но решатся ли они преследовать отряд? В сумерках незнакомого леса? Вряд ли! Даже если бы не существовало болота, даже если у них есть проводник. Немцы боятся леса.

Нестеров услышал скрип снега под чьими-то быстро приближающимися шагами. Оглянувшись, он узнал своего комиссара.

Если уж Лозовой покинул свой пост, значит, он уверен в безопасности. Можно вздохнуть свободнее!

Александр Лозовой был ранен в голову и шел без шапки. Бинты не позволяли надеть ее. Но вечер был на редкость теплым, конечно для зимнего времени.

На шее комиссара висел немецкий автомат.

— Я решил снять заслон, — сказал он, поравнявшись с командиром. — И всех своих людей поставил к носилкам.

Нестеров кивнул головой.

— Я считаю, что опасности больше нет, — продолжал комиссар. — С каждой минутой темнеет.

Нестеров снова кивнул. Ему не хотелось говорить. Тишина позади отряда была слишком красноречива.

— Пока все живы! — сказал комиссар. — Я проверил на ходу. Все раненые живы!

— У Николая осталась одна неиспользованная граната, — хрипло сказал Нестеров.

Лозовой заметно вздрогнул.

— Может быть, это была предпоследняя? — нерешительно спросил он. Не хотелось верить очевидности.

— Нет, — ответил Нестеров. — После разрыва шестой гранаты я слышал еще одну очередь его пулемета.

Несколько минут они шли молча.

— Сегодняшние наши потери огромны, — сказал комиссар.

Казалось бы, что подобная фраза была излишней: командир сам знал, сколько человек потерял отряд. Но Лозовой произнес ее с определенной целью, и Нестеров понял это. Напоминание о потерях должно было уменьшить боль от сознания еще одной. Когда на твоих глазах погибли сотни товарищей и друзей, можно ли говорить об одном! Вот что должна была означать эта фраза.

Но Нестеров не. почувствовал облегчения…

Этим отрядом он командовал чуть ли не с первых дней войны. От тех, кто вместе с ним начал тяжелую борьбу с оккупантами, осталось всего семь человек. Сам Нестеров трижды выбывал из строя и трижды возвращался. Лозовой был его вторым комиссаром, первый погиб. Не менее пяти раз состав отряда обновлялся полностью. Но никогда еще удар врага не был столь сокрушителен, как сегодня. Видимо, каратели твердо решили покончить с Нестеровым и добились бы своей цели, если бы не геройский подвиг Николая Михайлова. Он, только он один спас жалкие остатки некогда грозной силы от полною уничтожения. Пройдет немного времени, и свежие силы вольются в поредевшие ряды, возвращая отряду его мощь. Недостатка в желающих стать партизанами нет. В последние месяцы Нестеров вынужден был даже отказывать в приеме новых людей: не хватало оружия.

Фашисты не смогут объявить о полном уничтожении Нестерова, отряд будет существовать!

Это самое главное!

Да, комиссар прав, сегодня погибли сотни. Они умерли в бою, и Нестеров все время был рядом с ними. Его могли убить точно так же, как их.

Николай Михайлов погиб один!

Не было рядом с ним ни одного товарища. Никто не мог прикрыть его огнем, помочь уйти. Один!..

И если что-нибудь могло уменьшить боль Нестерова, то именно последняя, седьмая граната, о которой он только что сказал Лозовому. Николай Михайлов не успел использовать седьмую гранату!

Это могло означать одно — торжествующие фашисты получили только его труп. Как бы тяжело ни был ранен Михайлов, он сумел бы подорвать себя этой последней гранатой. А если бы ему удалось отступить, оп использовал бы ее против врага.

Фашисты не схватили его живым!

Это было утешением, слабым, но все же утешением.

Правда, мог быть еще один вариант — Михайлов достался врагу в бессознательном состоянии. Но за время беспримерного боя одного человека с целым батальоном (каратели начали наступление на партизан полком, усиленным артиллерийским дивизионом, но, по расчетам Нестерова, их осталось не более батальона) не было слышно ни одного выстрела из орудия или миномета. А пулевые ранения, это Нестеров знал по опыту, очень редко лишают человека сознания. Тем более, что у Михайлова была стальная каска. Нестеров был вполне убежден, что Николай Михайлов убит.

Несмотря на трагические потери сегодняшнего дня, эта смерть давила на сознание Нестерова. Во сто раз легче было бы ему остаться на месте Михайлова, но он не имел на это права. Командир меньше, чем кто бы то ни было, может руководствоваться в своих действиях эмоциями или желаниями. Он должен поступать так, как требует обстановка.

А обстановка оставляла одно решение — отход.

Конец боя грозил превратиться в истребление. Спасти тех, кто был еще жив, можно было только одним путем — оторваться от карателей, дравшихся с невиданным упорством и настойчивостью. Командир немецкого полка не жалел людей и не считался с потерями, бросая редевшие роты все в новые и новые атаки на позиции партизан. Вот если бы противник почему-либо задержался! Хотя бы на десять минут!

И тут — словно судьба сжалилась над Нестеровым — он увидел подползавшего к нему Николая Михайлова. Разгоряченный, как всегда весело возбужденный боем, оп лег рядом с командиром, не только живой, но и без единой царапины.

Окопчик Нестерова был расположен среди пней недавней вырубки, на небольшом возвышении. Кроме самого Нестерова, в нем сейчас никого не было. Трофейный пулемет Гочкиса стоял тут же.

«Все, что требуется, — совсем спокойно сказал Михайлов. — Отводи людей, товарищ Нестеров. Я задержу гадов».

И Нестеров, не раздумывая, без колебаний принял это предложение. Его быстрое согласие во многом объяснялось тем, что Михайлов уже два раза, при сходных обстоятельствах, оставался прикрывать отход и оба раза, блестяще справившись с задачей, благополучно уходил. Нестеров как-то невольно верил в счастливую звезду своего партизана, везение которого вошло в поговорку среди людей отряда.

Правда, оба раза с Михайловым оставался напарник, а сейчас не было никого, и не было возможности приказать кому-нибудь остаться с ним. Единственное, что успел сделать Нестеров, — это собрать поблизости семь штук ручных гранат.

Вспоминая эти минуты, даже секунды, Нестеров помнил и то, что был убежден — Михайлову повезет и теперь.

Но на третий раз ему не повезло!..

— Саша! — сказал Нестеров идущему рядом с ним Лозовому. — Все может случиться. Если я не дойду, а тебе это удастся, тотчас же, не откладывая, пошли на «Большую землю» материалы на Николая Михайлова.

— Разумеется, Федор Степанович! — ответил Лозовой. Он не спросил, о каких материалах говорит командир.

Это было ясно и без вопроса…

Верхушки деревьев еще пламенели багрянцем заходящего солнца, а внизу, под ними, сумерки сгущались плотнее. Нестерову приходилось напрягать зрение, чтобы различать наиболее удобный для носилок путь.

Лесная тишина ничем не нарушалась. Становилось очевидным, что Лозовой был прав и немцы не преследуют партизан.

— Теперь, — сказал Нестеров, — только бы застать па месте отряд Доценко.

И только он успел это сказать, совсем близко, из-за стволов деревьев, показалось двое людей. Нестеров узнал своих разведчиков, посланных вперед дозором. Время от времени они возвращались получить указания о направлении дальнейшего пути.

Но на этот раз их заставила вернуться иная причина.

— В трех километрах отсюда, — доложил разведчик, — движется нам навстречу отряд Доценко.

— Весь отряд? — удивленно и радостно спросил Лозовой.

— Весь, товарищ комиссар. Мы встретили их дозор.

— На них не было нападения?

— Было, но они смогли уклониться от боя и весь день кружили по лесу, запутывая карателей. Потом направились в нашу сторону. Они думали, что каратели напали только на их отряд.

— Стоп! — сказал Нестеров. — Будем ожидать их здесь. Возвращайтесь! — приказал он разведчикам. — И ведите Доценко прямо сюда. Порядок! — обратился он к комиссару, когда фигуры обоих партизан скрылись за деревьями. — Раненых разместить негде, но это полбеды. Как следует отдохнем и вместе направимся к нашей резервной базе.

— Большая удача! — сказал Лозовой.

Нестеров повеселел. Теперь никакие каратели им не страшны. По через минуту он снова вернулся к прежним мыслям.

— Больше всего меня мучает то, что мы сомневались в Николае и какое-то время ему не верили…

— Поступить иначе мы не имели права, Федор Степанович.

— …и что он знал об этом, — докончил Нестеров.

Николай Михаилов появился в отряде Нестерова за пять месяцев до дня своей гибели. И обстоятельства его появления не могли не возбудить и, конечно, возбудили весьма серьезные подозрения на его счет.

В тот день, ранним утром, еще до рассвета, отряд совершил массированный налет на крупный гарнизон фашистов в большом селе, превращенном в опорный пункт на скрещении двух шоссейных дорог.

Разведка донесла, что в село прибыл транспорт с оружием и боеприпасами, в которых остро нуждался непрерывно увеличивающийся отряд. Кроме того, в этом же селе находился крупный продовольственный склад, что также было на руку Нестерову.

Тщательно разработанный план был осуществлен четко и успешно. Партизаны могли поздравить себя с редкой удачей. Гарнизон, насчитывавший до двухсот солдат, был уничтожен полностью. Такое случалось не часто. Решающую роль сыграла внезапность.

Узкая полоска зари только-только появилась на востоке, когда отряд уже выступил в обратный путь. Длинная вереница немецких повозок, запряженных лошадьми из немецкой конюшни, потянулась к лесу.

Нестеров торопил людей. Шум боя и яркие всполохи ракет могли заметить в соседних селах. С минуты на минуту можно было ждать появления солдат из других гарнизонов. И хотя Нестеров не очень опасался нового боя, зная малочисленность вражеских частей в этом районе, он беспокоился за сохранность трофейного обоза. Направление, по которому ушли партизаны, легко было определить по следам повозок на мокрой земле. Авиация, несмотря на плохую погоду, могла обнаружить отряд в открытом поле. Значит, надо как можно скорее достигнуть леса, а там уж опасность стала бы минимальной.

Успеют ли они пройти эти десять километров до того, как совсем рассветет?..

Но время шло, а от арьергарда, двигавшегося в полутора километрах, не приходило тревожных известий. Ни позади, ни в воздухе не было ничего угрожающего. Становилось все более очевидным, что, как ни было это странно, ракет никто не заметил и шума боя никто не услышал.

— Не помню такого удачного дела, — сказал Нестеров подошедшему к ному командиру отрядной разведки Остапу Кучеренко, уже немолодому мужчине с типичным лицом украинца-хлебороба.

— Пока все идет удачно, — осторожно, точно боясь сглазить, ответил тот. Как почти все разведчики на свете, Кучеренко был немного суеверен.

Он скрутил цигарку и, только сделав несколько затяжек, сообщил то, ради чего и подошел к командиру. Нестеров с удивлением узнал, что к отряду самовольно присоединились два человека. Само по себе такое происшествие было самым обыденным, но Нестеров знал, что именно здесь, в этом селе, превращенном в опорный пункт, не осталось ни одного жителя.

— Откуда они? — спросил он.

— Еще не знаю. Ребята рассказывают, что один из них принимал участие в бою и дрался отчаянно смело.

— А другой?

— О нем никто ничего сказать не может. В бою его не видели.

— Какого они возраста?

— Тот, что был в бою, — молодой. Второй много старше.

— Хорошо, — сказал Нестеров. — На базе приведешь их ко мне. А пока не спускай глаз. Где Лозовой?

— Александр Петрович возле раненых.

— Хорошо, — повторил Нестеров. — Пошли кого-нибудь к арьергарду. Пусть подтягиваются ближе. Через час войдем в лес.

Как он сказал, так и вышло. Ровно через час последняя повозка скрылась в густой тени деревьев. Теперь уж никакая авиация не сможет обнаружить место отряда.

Двигались медленно. Густые заросли часто преграждали путь. Обходы занимали много времени. Пришлось заночевать в лесу, всего в двенадцати километрах от собственной базы. Увидев наконец своего комиссара, Нестеров рассказал ему о новичках.

— Я знаю, — ответил Лозовой. — Видел обоих. Впечатление плохое.

Эти слова насторожили Нестерова. Пять раз гестапо засылало в отряд своих агентов, но все пятеро были своевременно разоблачены. Может быть, эти двое — шестая попытка?..

Приказав командирам рот обеспечить охрану лагеря, Нестеров послал своего ординарца разыскать и позвать к нему Кучеренко.

Тот пришел пасмурный и злой.

— Згинув гадюка! — сказал он.

— Кто?

— Та новичок же.

Выяснилось, что один из новеньких, тот, что постарше, непонятным образом исчез.

— Проворонил? — зло спросил Нестеров.

— Хоть расстреливай, глаз не спускали с обоих.

— Кто не спускал глаз?

— Да вси!

Уж одно то, что Кучеренко стал путать русские слова с украинскими, показывало, как сильно он расстроен случившимся.

— Все — значит никто, — сказал Лозовой. — Почему не назначил конвойных?

— А на який бис? Боны ж нэ пленны, в партизаны прийшлы.

Возразить на это было нечего. К новым людям, приходившим в отряд, никогда не приставляли конвоя. Раз пришел сам, то не убежит же.

Из дальнейших расспросов выяснилось, что человек вошел в этот лес вместе со всеми, а километра через два пропал куда-то. Кучеренко приказал его найти, но поиски пи к чему не привели, как сквозь землю провалился.

— Почему ты сразу не сообщил мне? — спросил Нестеров.

— Думал, найдется.

— Ты уверен, что это случилось не дальше чем в двух километрах от опушки леса?

— Это точно.

Нестеров и Лозовой облегченно вздохнули. Если человек этот и был фашистским агентом, то его краткое пребывание в отряде ничем не угрожало. До базы он не дошел, и ее местонахождение осталось ему неизвестным.

— Говорил он с кем-нибудь?

— Ни, мовчал, як той сыч.

— Наверное, просто струсил, — сказал Лозовой. — И подался к дому. Такое случается.

— Может, и так. — Нестеров повернулся к Кучеренко. — Смотри не упусти второго. Голову сниму!

— То треба зробыть зараз, — угрюмо ответил разведчик и пропал в темноте.

Ночь прошла спокойно. К рассвету отряд был уже на базе.

Нестеров не опасался, что пропавший в дороге неизвестный мог проследить отряд, тайно следуя за ним. В этом отношении на Кучеренко и его разведчиков можно было положиться. По утомленному их виду командир понял, что люди не спали всю ночь.

Он приказал привести к нему оставшегося.

2

Первое впечатление было в пользу новичка. Открытое, честное лицо, прямой взгляд серых глаз. Человек был, несомненно, русским.

Но командир не должен поддаваться первому впечатлению. И Нестеров сурово сказал:

— Рассказывайте!

Он знал свою «слабость» — верить людям. Но рядом сидел Лозовой, воплощение твердости, совесть отряда, как его называли. В присутствии комиссара Нестеров не опасался своей доверчивости.

Новичок, казалось, немного смутился. Легкая краска выступила на его щеках, но, как и прежде, он смотрел прямо в лицо людям, которые его допрашивали.

«Слишком открытый, слишком честный взгляд», — неожиданно подумал Нестеров и покосился на комиссара. Но лицо Лозового не выражало ничего, кроме внимания.

— Я мало что могу рассказать вам, — начал допрашиваемый. — Бежал из плена…

— При каких обстоятельствах попали в плен?

— Воевал в партизанском отряде. В бою был контужен. Потерял сознание. Очнулся в плену.

— Где и в каком отряде воевали?

Ответ был настолько неожиданным, что Нестерову показалось, что он ослышался.

— Не знаю.

— Как так «не знаю»?

— Но помню.

— Из-за контузии? — спокойно и даже сочувственно спросил Лозовой.

Нестеров понял цель вопроса и ожидал, что допрашиваемый обрадуется и воспользуется подсказанной ему правдоподобной версией.

Но тот ответил иначе:

— Вряд ли. Контузия была не тяжелой. Меня никто не лечил. Все прошло само собой.

— Почему же вы не помните?

— Не знаю.

— Хорошо! — Лозовой взял допрос в свои руки. — Расскажите, кто вы такой, кем были в партизанском отряде, где содержались в плену, как удалось бежать?

— Меня зовут Николай Поликарпович. Фамилия Михайлов. Воевал рядовым партизаном. В плену находился в лагере, где — не знаю. Бежал с тремя товарищами, потом их потерял. Остался один, пошел на восток. Позавчера дошел до села, в котором вы останавливались перед нападением на опорный пункт. Решил присоединиться к вам и пошел с вамп.

Он говорил отрывистыми фразами, деревянным голосом, точно отвечая заученный урок. Румянец на щеках разливался, темнея все больше.

Нестеров чувствовал, что его первоначальная симпатия к этому человеку исчезла, сменившись неприязнью. Несообразности в рассказе бросались в глаза. Не говоря уж о более чем странном факте, что Михайлов забыл, в каком отряде он воевал до плена, в его словах была и явная ложь. Отряд перед нападением на опорный пункт не останавливался ни в каком селе, а расположился в лесу. «Пойти с отрядом» было совсем не так просто. Партизаны сразу бы заметили неизвестного человека, к тому же идущего без оружия. Не мог же Михайлов бежать из лагеря военнопленных с оружием.

— Не расскажете ли вы более подробно? — невозмутимо спросил комиссар.

— Нет, не могу, — ответил Михайлов. В его голосе ясно слышалась усталость. — Я плохо помню, что со мной происходило в последнее время. Если вы мне не верите, я уйду. Поищу другой отряд.

— Вы думаете, это так просто сделать? Вы дошли с нами до нашей базы…

— О! — воскликнул Михайлов, сразу оживившись. — Вы думаете, что я шпион? Так расстреляйте меня, и дело с концом! Потеря не велика.

Нестерову не показалось — он ясно видел, как при этих словах глаза Михайлова радостно вспыхнули.

— Расстрелять вас мы можем в любую минуту, — сказал Лозовой. — Время военное, a оснований у нас достаточно. Я хочу выяснить истину.

— Тогда верьте моим словам. — Михайлов снова как-то сразу сник. Он опустил голову и сказал едва слышно: — Что я могу сделать, если действительно ничего не помню.

Нестеров и Лозовой переглянулись.

— Знаете что, — внезапно сказал комиссар, — отложим нашу беседу. Когда вы как следует отдохнете, к вам, возможно, вернется память.

— Как хотите, — безучастно ответил Михайлов.

— А сейчас скажите мне только одно. Этого вы не можете не помнить. Кто был тот человек, который вместе с вами присоединился к нашему отряду?

— Я был один.

— Тот человек, — напористо продолжал Лозовой, — который шел с вами, а потом куда-то исчез?

— Я не знаю, о ком вы говорите. Я пришел в село один. Один пошел за вами. И сюда пришел один. Кругом меня были только ваши люди. И в бою, и в походе.

— Этот человек шел рядом с вами. И, так же как вы, был безоружен.

Михайлов резко поднял голову. Его глаза сверкнули.

— Вы ошибаетесь! — сказал он. — Я добыл оружие в бою. У меня его отобрали, прежде чем привести в эту землянку. А человека, о котором вы спрашиваете, я помню. Я принял его за санитара. Потом он ушел куда-то.

— Почему именно за санитара?

— По тому самому, что у него не было оружия.

— Наши санитары, — сказал Лозовой, — такие же партизаны, как и остальные. И они все вооружены.

— Тогда я не знаю.

Лозовой вышел и вскоре вернулся с дюжим партизаном.

— Отведи-ка вот его в землянку Кулешова, — приказал он, указывая на Михайлова. — Пусть его накормят и устроят на отдых.

Нестеров удивленно посмотрел на комиссара. Кулешов был врач и жил в одной землянке со вторым врачом, рядом с санитарной частью. Свободных мест там сейчас не было.

— Я велел отвести его не к раненым, а в самую землянку Кулешова, — поняв взгляд командира, сказал Лозовой, когда Михайлов и партизан вышли.

— Ты считаешь его ненормальным?

— В данную минуту он ненормален. Но вчера утром он был вполне нормален. Об этом свидетельствуют рассказы тех, кто видел его в бою. Я расспрашивал многих. Все говорят в одни голос, что Михайлов, или как бы там его ни звали на самом деле, дрался умно и смело. Опыт партизанских боев у него, безусловно, есть.

— Ты хочешь сказать, что тут он говорил правду?

— Да.

— Но в его словах была и явная ложь.

— Или ложь, или… Ты обратил внимание на его одежду, Федор Степанович?

— Специально нет. Вроде он в солдатской гимнастерке и в гражданских брюках. Все грязное, но ведь так и должно быть.

— Не совсем так. Ты не заметил главного. Гимнастерка грязная, это верно, но она совсем новая. Когда вчера я увидел его в первый раз, Михайлов шел с расстегнутым воротом. Я обратил внимание, что нательная рубашка у него совсем свежая.

— Значит, он не был в лагере для военнопленных.

— Безусловно, не был.

— Еще одна ложь. Решающая.

— Что же ты предлагаешь?

— Расстрелять, как вражеского агента, — решительно сказал Нестеров.

Комиссар задумчиво постукивал пальцами по краю стола.

— Как часто, — сказал он, — ты, Федор Степанович, говорил нам, что опасно недооценивать противника. Гестаповцы не дураки. Когда они засылают своего человека к партизанам, то обращают большое внимание на маскировку. И, конечно, снабжают логичной версией. Вспомни тех пятерых.

— Могло быть, что на этот раз…

— Не могло. Не похоже. Поведение Михайлова чересчур странно. Просто неправдоподобно. Поэтому… я склонен ему верить.

— Но ведь явная ложь.

— Вот в том-то и дело, что нужно выяснить — явная она или нет. Я послал Кулешову записку. Просил его затеять с Михайловым разговор и проверить его умственную полноценность. Кулешов в прошлом невропатолог. В психологии он разбирается. Расстрелять всегда можно. Но случай исключительный…

Нестеров впервые видел споет комиссара в такой нерешительности и пожалел, что поторопился со своим мнением.

— Ладно! — сказал он, вставая. — Поживем — увидим. Пройду по ротам.

— Зайди во взвод Молодкина, — посоветовал Лозовой. — Михайлов дрался вчера с ними вместе. Послушай, что они говорят о нем.

— Зайду.

Стрелковый взвод, которым командовал Молодкин, считался лучшим во всем отряде. В нем подобрались, один к одному, отчаянно смелые ребята. Потому ли, что «смелого пуля боится», или благодаря искусству командира, но, участвуя постоянно в рискованных операциях, взвод, как правило, нес самые незначительные потери. Во вчерашнем бою молодкинцы не потеряли ни одного человека и только сам Молодкин был легко ранен.

Командир взвода вышел навстречу Нестерову.

— Ты почему же, такой-сякой, не в санитарке? — шутливо приветствовал его Нестеров.

Молодкин пренебрежительно махнул рукой:

— Царапина!

— Ну, если так… Я вот зачем пришел, Вася. Ты видел в бою новенького, ну этого… Михайлова?

— А как же, конечно, видел… Ты его от нас не отнимай, Федор Степанович. После вчерашнего боя мои ребята просто влюбились в него.

После такого заявления секретаря партбюро отряда Нестерову незачем было расспрашивать о Михайлове бойцов взвода. Он понял причину нерешительности своего комиссара.

— Ладно, не отниму.

— А где он сейчас? Мне передали его автомат. Он что, арестован?

Нестеров огляделся. Возле них никого не было.

— Вот послушай…

Когда Нестеров кончил говорить, Молодкин долго молчал.

— Нет, не может быть! — сказал он. — Человек, с таким ожесточением, с таким бесстрашием бивший фашистов, не может быть их агептом.

— Лозовой так же думает.

— Неудивительно. Ребята ему рассказывали.

— Чем занимаются люди взвода? — спросил Нестеров, резко меняя тему. Он заметил, что несколько бойцов из взвода Молодкина подошли близко.

И хотя сам Молодкин не мог их видеть, он ответил моментально:

— По вашему приказанию — отдыхают, товарищ командир.

«Сообразительный парень!» — подумал Нестеров.

— Ты был, как всегда, прав, Саша, — сказал он, входя в землянку.

А вечером жизнь Михайлова снова повисла на волоске. Кулешов официально доложил Нестерову и Лозовому, что новый партизан абсолютно нормальный человек. Более того, память Михайлова нисколько не ослаблена.

— Я говорил с пим более двух часов, — сказал врач, — и убедился, что он обладает прекрасной памятью. Но когда речь заходит о недавнем прошлом, Михайлов немедленно все «забывает». По моему мнению, он просто притворяется.

Притворяется!..

В условиях партизанской жизни это звучало как приговор. И Кулешов прекрасно знал, что должно последовать за его словами. Но оп был уверен, что не ошибается, и считал долгом поставить командование отряда в известность о своем мнении.

Лозовой и Нестеров долго молчали. Комиссар задумчиво потирал лоб. Командир, сдвинув брови, сердито смотрел на Кулешова, словно был недоволен им.

— Хорошо! — сказал наконец Лозовой. — Благодарю вас, Сергей Васильевич! Попрошу никому не повторять того, что вы сказали здесь.

— Раз нужно, конечно, буду молчать. Но я уже говорил Лаврентьеву, советовался с ним.

Лаврентьев был старшим врачом в отряде.

— Это ничего, — сказал Лозовой. — Передайте и ему мою просьбу.

Когда Кулешов ушел, Нестеров спросил:

— А ты не ошибаешься, Саша?

— Уверен, что нет. Не может вражеский агент вести себя так, как Михайлов. Ведь он буквально принуждает нас расстрелять себя. Сегодня утром ты предположил, что гестапо, засылая его к нам, нарочно придумало такую дикую программу его поведения, действуя, так сказать, рассудку вопреки. Я по отрицаю, что такой прием возможен, но не в такой степени. Гладкие версии, действительно, мало кого обманывают, и небольшие несуразности в рассказе о себе могут обмануть поверхностного «следователя». Фашистам свойственно недооценивать умственные способности противника. Но тут совсем другое. В любом партизанском отряде Михайлова расстреляли бы без малейших колебаний…

— Мы же колеблемся.

— Только потому, что знаем, как он вел себя во вчерашнем бою. Цель любого агента — войти в доверие, закрепиться там, куда его послали. С этой целью он может демонстративно бить своих, — это в стиле гестапо. Но его цель не может состоять в том, чтобы его самого убили в первом же бою. А Михайлов, об этом говорят все, с кем я ни беседовал, в полном смысле слова бросался навстречу смерти. Ведь именно он подавил пулеметный дот, мешавший продвижению взвода Молодкина, и остался жив по чистой случайности. Если бы это сделал другой партизан, я немедленно представил бы его к ордену. И ты тоже.

Помолчали.

— Утром, — сказал Нестеров, — когда он сам предложил нам расстрелять себя, я заметил, что его глаза радостно блеснули при этом.

— Я тоже заметил. И это еще больше убеждает меня подождать с решением его судьбы. В жизни этого человека есть какая-то тайна.

— Может быть, угрызения совести?

— Возможно. Все, кто видел его в бою, убеждены — Михайлов ненавидит фашистов всем своим существом. Угрызения совести? Если так, он хочет смыть свою вину собственной кровью.

— Весь вопрос, какая это вина.

— Я уверен, что он расскажет. Когда почувствует, что заслуживает снисхождения.

Нестеров поморщился.

Лозовой понял его мысль и сказал:

— Посуди сам, Федор Степанович. Можем ли мы, после геройского поведения Михайлова в бою, расстрелять его, не имея явных доказательств? Какое впечатление это произведет на людей? Ведь бойцы Молодкина молчать не будут, они всем расскажут. Конечно, никто ничего не скажет прямо, но люди будут думать, что мы с тобой поторопились и расстреляли человека ни в чем не повинного.

— Все ото так, — сказал Нестеров. — Но в том, что у пас нет доказательств, ты, пожалуй, неправ! Грубая ложь — это доказательство!

— Где ложь?

— Ты же знаешь. Он говорит, что присоединился к отряду в селе, где мы якобы ночевали, что был в лагере военнопленных, тогда как там не был. Я уж не говорю о том, что он «забыл», где воевал до плена. И «не знает» человека, шедшего к нам вместе с ним.

— Он может и в самом деле не знать его. Забыть, где воевал, также мог, — контузия есть контузия. Вывод, что он не был в лагере, сделал я сам. Признаюсь, поспешил с этим выводом. Он мог по пути зайти куда-нибудь, где его спрятали, дали помыться и снабдили чистым бельем. Это правдоподобно, и я спрошу его об этом. Остается только одно — утверждение, что мы перед боем останавливались в каком-то селе.

— Да, пожалуй, — согласился Нестеров. — А с этим как быть?

— А очень просто. — Лозовой словно сердился на Нестерова за его упрямство. — Очень просто. Я сейчас напишу тебе докладную записку, что к нам пришел новый партизан, опишу его поведение в бою, а затем, прибавив, что он что-то путает о месте, где к нам присоединился, потребую расстрела. Утверди, и дело с концом.

— В боксе это называется нокаутом, — сказал Нестеров. — Ты комиссар, и я не собираюсь оспаривать твое решение. Просто хотел помочь тебе избежать ошибки.

— Значит, согласен?

— Согласен!

— Подождем и посмотрим.

— А если он убежит?

— Оставим его во взводе Молодкина.

Нестеров улыбнулся. Совсем недавно об этом просил его сам Молодкин. Секретарь партбюро знает о Михайлове все. Он с него глаз не спустит. От такого человека не убежишь!

— Решение правильное! — сказал Нестеров.

С новым партизаном больше не говорили о его прошлом. Ему вернули оружие и, казалось, перестали специально им интересоваться. Бойцы Молодкина с радостью приняли его в спою среду. О разговоре комиссара с командиром взвода, состоявшемся в тот же вечер, никто не знал.

Нестеров, Лозовой и Молодкин были уверены, что и сам Михайлов не знает, что за ним внимательно наблюдают. Но через два месяца, когда все подозрения давно были забыты, выяснилось, что он об этом знал.

За эти месяцы взвод несколько раз совершал дерзкие нападения, принимал участие во многих оборонительных боях, часто ходил на сопровождение диверсионных групп. И настал день, когда командир взвода, секретарь партбюро, в верности глаза которого никто не сомневался, пришел к Нестерову и Лозовому и заявил, что не считает для себя возможным дальнейшее наблюдение за Михайловым.

— Этот человек вне подозрений, — сказал он. — Михайлов лучший боец взвода. Он заслуживает не подозрений, а наград. Смелость его безгранична, ненависть к врагу совершенно очевидна. Что он до сих пор даже не ранен — просто чудо!

А потом произошел первый случай, когда Михайлов вызвался прикрывать отход отряда и выполнил свою задачу блестяще.

Именно тогда Лозовой попытался еще раз поговорить с ним, выяснить причины, побудившие Михайлова столь странно и непонятно вести себя в самом начале.

Все давно заметили, что только в бою Михайлов был весел. В остальное время он почти никогда не улыбался, держал себя замкнуто и явно искал одиночества. К этому привыкли и старались не мешать ему, когда, отойдя куда-нибудь в сторону, Михайлов часами бродил от дерева к дереву, погруженный в свои, видимо, невеселые мысли.

В один из таких моментов Лозовой и встретился с ним. Вблизи никого не было. Возможно, комиссар прошел бы мимо, не желая навязывать своего общества человеку, явно не желавшему этого. Но Михайлов сам его остановил. Приветствовав комиссара отряда по уставу, он попросил отправить его на какое-нибудь задание, прибавив, что уже три дня находится на базе и что ему трудно переносить бездействие.

— Вот ведь какой вы ненасытный, — шутливо сказал Лозовой. — Сколько фашистов отправили на тот свет, и все вам мало.

— Мало, — серьезно ответил Михайлов. — Мой счет еще не оплачен.

Лозовой давно искал удобного случая и решил, что момент подходящий.

— Присядем, — предложил он, указывая на ствол поваленного дерева.

Они разговорились. И после нескольких фраз, всегда считая прямой путь самым лучшим, Лозовой высказал то, что хотел.

— Я весь перед вами, — спокойно ответил Михайлов. — Весь, какой есть. Ваши слова, товарищ комиссар, меня не удивили. Я давно жду, что вы заговорите об этом. Я знаю, что за мной наблюдают, не до конца верят мне. Это естественно, и я не могу обижаться. Скажу одно, если мое поведение дает вам основание не доверять мне, расстреляйте меня. Отряд не должен рисковать из-за одного человека. Вы же видите, товарищ комиссар, — Лозового поразили нотки безнадежной грусти в голосе партизана, — что пуля меня не берет.

— Можно подумать, что вы ищете смерти, — сердито сказал Лозовой. — Как вам не стыдно!

— Я не ищу ее, но… Э, да что скрывать! Был бы рад, если бы меня убили в бою.

— Почему? В чем дело?

Михайлов не ответил. Он сидел неподвижно, устремив взгляд прямо перед собой. Пауза длилась долго.

— Никто за вамп не следит, — сказал наконец Лозовой. — И никакого недоверия к вам у меня нет. Я просто хотел по-товарищески поговорить с вами. Мне показалось, что вы что-то скрывали тогда…

Было странно видеть на лице человека, о храбрости которого в отряде слагали чуть ли не легенды, выражение явного страха.

И снова, как в давно прошедший день, он опустил голову и сказал едва слышно:

— Что я могу сделать, если действительно ничего не помню.

— Забудьте об этом, — решительно сказал Лозовой. — Простите меня за назойливость. Вы воюете прекрасно, и весь отряд гордится вами. Но не рискуйте так своей жизнью.

— Я не могу поступать иначе.

— Подумайте о том, что нам Судет тяжело потерять вас.

И Лозовой крепко пожал руку партизана. Рассказывая об этом разговоре Нестерову, он сказал:

— В жизни Михайлова тяжелая тайна. Но что она его не позорит, я убежден.

Глава вторая

1

Оперативные работники милиции, вызванные дежурным администратором, прибыли через десять минут после выстрела.

Огромный вестибюль «Москвы», как всегда в утренние часы, был полон. В ожидании номеров приезжие толпились кучками по всему помещению, оживленно обсуждая событие.

Выстрел в номере гостиницы! Такое не часто случается.

Наиболее любопытные настойчиво осаждали администрацию, добиваясь хоть каких-нибудь сведений, но те и сами еще ничего не знали.

За запертой изнутри дверью номера раздался револьверный выстрел, — вот все, что они могли сказать. Ожидают прибытия представителей следственных органов.

Все знали об этом и ожидали приезда оперативной группы с острым нетерпением. Но когда вошли три человека в скромных гражданских костюмах, на них никто не обратил внимания, все почему-то ожидали людей в милицейской форме.

Директор гостиницы подошел к ним.

— Вы из милиции? — вполголоса спросил он.

— Да.

— Я — директор.

— Капитан Афонин, — представился высокий широкоплечий блондин, на вид лет тридцати пяти.

В капитане безошибочно угадывался военный. Сильный загар, ровным слоем покрывавший лицо, явно был обязан своим происхождением не солнечным лучам южных курортов, а обжигающим ветрам фронтов.

Он и два его товарища, один молодой, а другой лет под пятьдесят, смотрели на директора гостиницы с явным нетерпением.

— Пойдемте, — сказал тот и добавил едва слышно: — Сегодня у нас больше приезжих, чем обычно.

— Они знают? — спросил капитан.

— А как скроешь?

— Тогда проводите нас каким-нибудь боковым ходом.

— Поднимемся в служебном лифте.

— Очень хорошо!

Директора не знали в лицо и на группу из четырех человек, неторопливо направившихся в глубину вестибюля, по-прежнему никто не обращал внимания. Ждали милицию.

— Расскажите подробности, — попросил капитан Афонин.

— Их немного. Это случилось на десятом этаже в номере тысяча одиннадцать. Там остановился некто Михайлов Николай Поликарпович, приехавший из Свердловска. В восемь часов двадцать минут… время замечено точно, — прибавил директор, — дежурная по этажу услышала в этом номере выстрел. Я уже приехал и сразу поднялся на десятый этаж. Дверь оказалась запертой изнутри. На стук никто не отозвался. В номере тишина. Взломать дверь без вас мы не решились.

Афонин кивнул головой.

— Правильно сделали! — сказал он.

Лифт остановился, и двери раздвинулись.

Кроме дежурной, в коридоре никого не было.

Афонин внимательно, через лупу, осмотрел замочную скважину.

— У вас есть запасный ключ?

— Да, конечно, вот он, — ответил директор. — Но с той стороны вставлен другой.

— Это не имеет значения. — Афонин передал ключ молодому сотруднику. — Действуйте, товарищ лейтенант!

Тот вынул из кармана длинный тонкий инструмент и осторожно, точно замок двери был стеклянным, ввел его в отверстие, стараясь не задеть края. Через несколько секунд послышался стук упавшего на пол ключа.

Так же медленно и осторожно лейтенант вставил запасный ключ и повернул его.

— Готово! — сказал он.

— Войду я и врач, — распорядился Афонин. — Остальным ожидать здесь.

Дверь открылась.

Капитан остановился на порою. Врач быстро прошел в номер.

Он был невелик и обставлен просто. Кровать, шкаф, письменный стол и два кресла. Окно задернуто легкой, но не прозрачной шторой.

У самого стола, на полу, лежал человек. Тонкая струйка крови из простреленного виска уже начала подсыхать. В руке, откинутой немного в сторону — это было видно даже от двери, — мертвой хваткой зажат небольшой пистолет.

«Немецкая марка „вальтер“, — мысленно констатировал Афонин. — Пистолет не был вложен в руку трупа, а зажат еще при жизни. Да и кто мог бы это сделать в комнате, запертой изнутри?»

— Мертв! — сказал врач, пряча в карман стетоскоп и поднимаясь. — Смерть наступила мгновенно.

Капитан продолжал стоять у двери.

— Проверьте, пожалуйста, окно, — попросил он.

Все как будто указывает на самоубийство, Михайлов в момент выстрела находился в номере один, но все же Афонии цепким взглядом «прощупал» все предметы обстановки и особенно пол, не покрытый ковром. На паркете едва виднелись следы врача, только что вошедшего в комнату, и больше ничего. Но это нужно будет проверить тщательнее.

— Окно плотно закрыто, — сказал врач, после внимательного осмотра.

Только теперь Афонин вошел в номер. Сняв трубку телефона, стоявшего на столике у кровати, капитан назвал номер.

— Здесь Афонин, — очень тихо сказал оп. — Вторая машина не нужна. Самоубийство!.. Да, совершенно точно… — С минуту он внимательно слушал, что говорил ему собеседник на другом конце провода. Чуть заметное движение бровей выдало удивление. — Слушаюсь!

Положив трубку, капитан опустился на колени возле покойника, с трудом вынул из начавшей уже костенеть руки пистолет. При этом он обратил внимание, что пальцы правой руки Михайлова чем-то испачканы.

Самоубийца был, по-видимому, совсем еще молодой человек, лет тридцати, не больше. Лицо, чистое, гладко выбритое, с твердо сжатыми губами, хранило выражение спокойной решимости. Лицо волевого человека, знающего, чего оп хочет, и идущего к поставленной цели не задумываясь, без сомнений и колебаний.

«Такой не мог застрелиться без очень и очень серьезной причины», — подумал Афонин.

На мертвом был темный, из дорогого материала костюм, застегнутый на все пуговицы. Белая рубашка, воротничок, тщательно завязанный галстук свидетельствовали о привычке к опрятности и даже щеголеватости. На ногах шелковые носки и полуботинки, начищенные до блеска.

— Когда приехал Михайлов? — не оборачиваясь, спросил Афонин.

— Вчера вечером в девять часов, — ответил директор, оставшийся стоять у самой двери.

— Сегодня утром он вызывал горничную?

— Точно пет! В номер никто не входил со вчерашнего дня.

«Постель застлана, но неумело, — размышлял Афонин, — Михайлов стелил ее сам. Он спал и проснулся в совершенно спокойном состоянии. Об этом говорит и тот факт, что он тщательно оделся и побрился. Побрился не вчера, а явно сегодня. Трудно совместить это с намерением тут же застрелиться».

Обыскав карманы покойника, Афонин не нашел ничего, кроме совсем чистого носового платка. Ни документов, ни записок! Ничего из того, что люди обычно носят в карманах, часто даже не замечая.

Случайно ли это?..

Капитан поднялся.

— Вызывайте санитарную машину! — приказал оп. — Тело надо отправить на вскрытие. Покойный сдавал паспорт?

— Без этого он не мог получить номер.

— Принесите, пожалуйста!

Директор поспешно вышел.

Лейтенант несколько раз сфотографировал самоубийцу с различных точек.

— Теперь перенесем его на постель, — распорядился Афонин.

Когда и это было сделано, капитан занялся письменным столом.

Только что полученный по телефону приказ полковника Круглова обязывал Афонина самым тщательным образом осмотреть все так, словно дело шло о «тяжелейшем преступлении», как выразился Круглов. И хотя этот приказ оставался не совсем понятным (обыкновенное самоубийство и ничего более!), Афонин пунктуально выполнял его, как выполнял всегда приказания начальства. Видимо, у полковника были какие-то, неизвестные Афонину, особые причины интересоваться этим случаем.

Внимание капитана привлекла стеклянная пепельница, стоявшая на столе. Она почти доверху была наполнена бумажным пеплом. Тут же рядом лежала открытая коробочка спичек.

Михайлов сжег какие-то бумаги, прежде чем нажать на спуск пистолета.

Это могло стать уже нитью, если бы речь действительно шла о преступлении. Но как раз преступления-то и не было!

Осмотрев содержимое пепельницы через лупу, Афонии убедился, что восстановить нельзя ничего, пепел был очень тщательно измельчен.

«Вот почему испачканы пальцы его правой руки», — подумал Афонин.

Осмотр продолжался.

Положение тела указывало, что покойный в момент выстрела сидел в кресле перед столом. Кресло было слегка повернуто, и это дало возможность мертвому телу соскользнуть на пол. При этом, как определил врач, опытный криминалист, рука с пистолетом, плотно прижатым к виску, должна была откинуться именно так, как она и была откинута. Факт самоубийства этим обстоятельством подтверждался окончательно.

В большинстве случаев, почти как правило, самоубийцы оставляют после себя записку пли запечатанное письмо. Здесь ничего не было. На столе, кроме уже осмотренной пепельницы, находились: лампа под матерчатым абажуром, газета и кожаный бумажник.

Лампа горела.

Афонин машинально погасил ее и взялся за бумажник. Но, к его разочарованию, и там не оказалось ничего, кроме денег. Примерно как раз такой суммы, которую берут с собой люди, едущие в чужой город и не пользующиеся аккредитивом. В одном из отделений бумажника лежал аккуратно завернутый в чистый листок бумаги железнодорожный билет из Свердловска.

Газета была — «Известия» за вчерашнее число. Она была согнута и положена так, что сразу бросался в глаза указ Президиума Верховного Совета, вернее два указа, напечатанные один под другим.

Создавалось впечатление, что Михаилов читал эту газету непосредственно перед смертью. Не совсем обычное занятие для человека, собирающегося пустить пулю в лоб. Не газета же побудила его взяться за пистолет?

Но может быть, Михайлов читал ее вчера вечером?

«Нет! — решил Афонин. — Он читал именно сегодня. Зачем иначе он зажег лампу? Сейчас светлеет рано. Видимо, оп поднялся, когда было еще темно или недостаточно светло. Штору он не отдернул».

Капитан сел в кресло и как можно естественнее положил руки на стол.

Несомненно! Если Михайлов читал, то именно указы.

В первом из них Афонину сразу бросилась в глаза строка: «Михайлов Николай Поликарпович».

«Люди, представленные к столь высокой награде, не кончают самоубийством накануне получения, — подумал капитан. — Незачем приезжать в столицу только для того, чтобы застрелиться. Это совершенно невероятно».

Но факт оставался фактом — Николай Поликарпович Михайлов мертв! И невозможно было допустить, что в указе речь идет о другом Михайлове, к тому же еще и двойном тезке.

Откроется ли эта тайна? Удастся ли установить, чт послужило причиной смерти этого человека?..

Только теперь Афонин понял, почему начальник приказал провести следствие самым тщательным образом. Видимо, полковнику Круглову стало известно, кто именно остановился в тысяча одиннадцатом номере гостиницы «Москва».

«Да! — сказал Афонин самому себе. — Придется искать и найти во что бы то ни стало! Президиум Верховного Совета не удовлетворится догадками или половинчатым ответом».

Что же можно сказать сейчас, здесь, на месте?

Афонии хорошо понимал, как важно в случае, подобном этому, составить себе первое впечатление на месте происшествия. Только здесь можно «допросить» немых свидетелей — вещи, находившиеся в комнате. Опытному глазу они могут рассказать многое. И особенно сейчас. Дело не уголовное, а психологическое. Надо понять, о чем думал Михайлов перед смертью. В этом ключ к разгадке…

Снова появился директор гостиницы. На покрасневшем лице его («бежал наверное!») было написано смущение.

— Паспорта нет! — ответил оп па вопросительный взгляд Афонина. — Михайлов прибыл вчера вечером и заявил, что паспорт забыл в Свердловске. Поскольку номер для него был забронирован секретариатом Президиума Верховного Совета, дежурный администратор счел возможным предоставить ему этот номер. Я думаю, что он поступил правильно, — поспешно прибавил директор, словно опасаясь, что работник милиции поставит ему в вину это нарушение.

— Так! — сказал Афонин.

Сожжение каких-то бумаг, отсутствие паспорта! Еще смутно, но уже проступала возможная линия поиска.

— Я вам нужен? — спросил директор.

— Нет, не нужны. Если понадобитесь, вызовем.

Афонин снова обратился к газете.

Из всех видов следственной работы капитан больше всего любил психологический анализ. Даже в чисто уголовных делах он никогда не проходил мимо возможности понять мысли и чувства преступника, что нередко помогало выяснить истинные мотивы преступления, даже тогда, когда эти мотивы на первый взгляд казались очевидными.

А в деле Михайлова этот путь был единственным.

И пока лейтенант с помощью врача вторично обследовал тело, вскрывал и осматривал чемодан покойного, капитан Афонин сидел у стола, неподвижным взглядом смотря на газетный лист, и напряженно думал. «Михайлов не мог не знать, зачем его вызывают в Москву. Но указы о награждении опубликованы только вчера, — значит, фамилии других награжденных он узнал из этой газеты. И именью ее читал он перед смертью! Читал еще с ночи. Об этом свидетельствует лампа. Михайлов забыл ее погасить, когда стало светло. Почему забыл? Могло быть две причины. Он мог сжигать бумаги, и ему было не до лампы. Это менее вероятно. Вторая причина — его что-то поразило в этих фамилиях, поразило настолько, что он забыл обо леем. Но ведь он мог прочесть газету вчера! Нет, — тотчас же возразил Афонин самому себе, — это совсем не обязательно. Он мог купить газету вчера, а прочесть ее только сегодня. Итак, что мне известно? Человек проснулся в спокойном состоянии, не думая, что сделает через час или два. Он бреется, тщательно одевается, застилает постель. Потом он вспоминает о газете, садится к столу и читает указы. Его взгляд останавливается на одной из фамилий… Или могло быть иначе. Он прочел газету все-таки вчера, а сегодня читал ее вторично. Это естественно, поскольку в ней его фамилия. И сегодня заметил то, чего не заметил вчера. Но что именно?»

Капитан пристально всмотрелся в газетный лист. И заметил, что возле одной фамилии стоит карандашная точка.

Но где же карандаш? На столе его нет.

Капитан огляделся и нашел карандаш на полу, у самого окна; он, видимо, был отброшен.

Кончик карандаша оказался сломанным.

Афонин без труда нашел этот кончик на столе, возле лампы.

Ясно! Карандаш сломался именно на этой фамилии.

Вглядевшись, Афонин увидел карандашные точки у нескольких фамилий, только очень слабые, едва заметные.

Так поступают люди, когда с карандашом в руке читают список фамилий, стараясь вспомнить людей, стоящих за ними.

Фамилий двенадцать. Жирная карандашная точка у четвертой фамилии второго указа.

«Иванов Андрей Демьянович — комиссар партизанского отряда», — прочел Афонин.

В обоих указах только бывшие партизаны.

Возле пяти фамилий, стоящих ниже Иванова, никаких точек нет. Михайлов их не читал!

Что же привлекло его внимание к этому имени? Почему, найдя его в указе, Михайлов достал пистолет и выстрелил себе в висок?

«Не совсем так, — поправился Афонин. — Сначала он тщательно уничтожил какие-то бумаги. Этот факт чрезвычайно важен».

Но если покончить с собой Михайлова побудила фамилия Иванова, которого он, очевидно, хорошо знал, то связи между сожженными бумагами и забытым паспортом никакой нет. Паспорт действительно забыт. Приехав в Москву, Михайлов не думал о самоубийстве. Он решился на него внезапно, сегодня утром.

Возможна другая связь — между сожженными бумагами и личностью Иванова. Может быть, было сожжено письмо этого самого Иванова к Михайлову, письмо, послужившее мотивом выстрела. Но обязательно держать пистолет своей рукой, чтобы убить. Можно воспользоваться рукой самой жертвы. Принуждение к самоубийству ничем не отличается от прямого убийства. История криминалистики знает много подобных случаев.

Как ни поворачивай дело, а Иванов — ключ к тайне!

Этот человек должен быть сейчас в Москве или приехать сегодня. Если, конечно, он не москвич. Его можно легко найти!

Афонин поднял голову.

— Что в чемодане? — спросил он.

— Обычные вещи, какие берут в дорогу. Две смены белья, второй костюм, две книги и бритвенный прибор. Ну, полотенце, носовые платки…

— Письма, записки?

— Ничего нет!

Афонин сложил газету и сунул ее в карман. Карандаш и отломанный копчик он завернул отдельно.

— Поехали! — сказал он. — Больше тут нечего делать. Чемодан захватим с гобой.

2

Врач остался в гостинице, чтобы сопровождать тело Михайлова и присутствовать при вскрытии. Лейтенанта Афонин послал вперед, поручив ему доставить чемодан в научно-технический отдел МУРа для детального осмотра, а сам, сев в машину, приказал ехать в управление кружным путем.

Это распоряжение не удивило шофера. Он давно знал капитана и привык к тому, что после почти каждого выезда на место происшествия Афонин поступал точно так же.

Капитану хотелось наедине с собой, без помех, обдумать и систематизировать все, что пришло ему в голову во время осмотра. А сейчас в особенности.

Он сознавал огромные трудности дела и считал, что именно ему будет поручено вести его дальше и что работать придется много и ускоренным темпом. Фраза полковника: «Проведите осмотр так, как если бы было совершено тягчайшее преступление» — говорила о многом.

Не хотелось приехать в управление и идти с докладом к начальнику с пустыми руками. На неизбежный вопрос: «Каково же ваше мнение?» — придется что-то ответить, а у Афонина, несмотря на несколько возникших предположении, ответа на этот вопрос все еще не было. Такого ответа, который мог бы считаться первой версией.

Олег Григорьевич Афонин был опытным следователем. До войны он восемь лет работал в органах прокуратуры. Тогда же закончил заочно юридический факультет. Сотни дел прошли через его руки. Он любил свою профессию и каждому порученному делу отдавал весь свой ум, всего себя целиком. И, оглядываясь па пройденный путь, с удовлетворением вспоминал, что пи одно из дел, которые он расследовал, не осталось незавершенным. Неизбежные в любом деле неудачи пока что не коснулись его.

Когда началась война и немецкие войска вплотную подошли к Москве, Афонин настоял на своей отправке на фронт. После разгрома фашистских войск под Москвой Афонина перевели из строевой части в военную прокуратуру и снова сделали следователем. Но дела, которые ему приходилось вести на фронте, ничего общего не имели с делами мирного времени.

Вернувшись из-под Берлина в Москву, Афонин был назначен не на старое место в прокуратуре, а в МУР. И вот, не успев провести и десятка дел, он столкнулся с проблемой, где навыки и опыт работника прокуратуры могли очень и очень ему пригодиться.

«Уж не потому ли полковник Круглов послал именно меня в гостиницу „Москва“?» — подумал Афонин.

Это было не только возможно, но и почти наверное так.

«Тем хуже!» — невольно мелькнула мысль.

Дело Михайлова грозило нарушить установленный Афониным для самого себя закон: каждое порученное ему дело должно быть доведено до успешного конца. Во что бы то ни стало!

До сих пор Афонину удавалось не нарушать этого неписаного закона, чем оп втайне гордился.

В памяти внезапно возникло последнее, до войны, дело.

Казавшееся на первый взгляд до примитивности простым, оно оказалось в действительности очень трудным и сложным. В нем, так же как и сейчас, было самоубийство и так же не было видно никаких побудительных причин к нему. Но тогда, еще больше, чем и деле Михайлова, несомненность добровольной смерти казалась очевидной. Самоубийца — молодая женщина, оставила после себя записку со стандартной просьбой «никого не винить в ее смерти». Выходило, что расследовать нечего, тождественность почерка, которым была написана записка, и почерка умершей женщины была установлена быстро и неопровержимо. Но Афонина смутило, что записка была написана в точности тем же почерком, что и письмо, найденное в комнате самоубийцы. По словам родственников и знакомых покойной, эта молодая женщина обладала веселым и беззаботным характером. Легкомысленное письмо к подруге и письмо предсмертное — не одно и то же. Они писались в разных психических состояниях, и это неизбежно должно было отразиться на почерке. Почему же нет никакой разницы? И, задав себе такой вопрос, отталкиваясь от него, Афонин сумел найти истину, установить факт тщательно продуманного и подготовленного убийства, разыскать и арестовать убийцу. Это дело принесло ему тогда большую известность в среде криминалистов.

Вспомнив о нем, Афонин подумал, что в том давнем деле и в деле Михайлова есть что-то общее. Так же на первый взгляд не за что уцепиться. Разница, и притом очень существенная, состоит в том, что женщина оставила записку, а Михайлов, наоборот, сжег какую-то бумагу или бумаги.

Зачем? С какой целью?

Еще в номере гостиницы Афонину пришла мысль, что бывший комиссар партизанского отряда Иванов как-то причастен к делу. Если такое предположение правильно, то, казалось бы, Михайлову не было смысла сжигать записку или письмо этого Иванова и тем самым отводить от него обвинение в принуждении к самоубийству. Естественнее было поступить как раз наоборот — оставить письмо на столе.

Поступок Михайлова был психологически неоправдан.

А если Иванов тут ни при чем, то поведение Михайлова перед выстрелом объяснить еще труднее.

Машина «крутила» по улицам Москвы уже более получаса. Шофер выбирал самые замысловатые маршруты, не удаляясь, однако, от района Петровки на слишком большое расстояние. Он знал по опыту, что когда капитан примет решение, то потребует доставить его в управление как можно скорее.

А Афонин словно забыл, что его ждут.

Он хорошо знал характер начальника МУРа. Выслушав бессодержательный доклад, не имеющий, как он любил говорить, «конечного вывода», полковник Круглов мог поручить это дело кому-нибудь другому. Такое случалось неоднократно. Если дело было «на ходу», Круглов никогда не менял следователей, помогая им всем, чем мог помочь, но в самом начале…

Как ни странно, но, сознавая прекрасно почти обеспеченную бесперспективность дела Михайлова, Афонин совсем не хотел выпускать это дело из своих рук. Его профессиональное самолюбие было уже сильно задето самим фактом, что ему не удается прийти к какому-нибудь твердому мнению, хотя бы впоследствии оно и оказалось ошибочным. Ложность первоначальной версии — часто случающееся и хорошо попятное каждому криминалисту и оперативному работнику явление. В нем нет ничего позорного. Важно, в конечном счете, найти правильную линию и успешно закончить следствие. Это главное.

Афонин знал, что за ошибку никто его не осудит. Но войти в кабинет полковника и беспомощно молчать в ответ на естественные вопросы казалось капитану нестерпимым. И он продолжал напряженно искать зацепку, которая помогла бы наметить хоть какой-нибудь путь в тумане.

Но, кроме все того же Иванова, ничего не приходило в голову. Другие мелькавшие у него догадки были еще менее убедительны и еще больше походили на «фантастику», которую не очень-то одобрял Круглов.

Прошло еще минут десять, и капитан решил, что тянуть больше нельзя. Иванов так Иванов! Как первая версия это могло сойти. Правда, полковник, всю жизнь проработавший в МУРе, вероятно, сразу же заметит ее слабые стороны, но все же это версия!

Афонина частенько в шутку называли мистиком, потому что капитан имел слабость безоговорочно верить своему внутреннему голосу, интуиции. И пока неопровержимые факты не доказывали обратного, он упрямо стоял на том, что подсказывала ему интуиция.

И сейчас, несмотря на все «против», приводимые им самому себе, несмотря на то, что версия «Иванов» казалась ему самому шаткой, интуиция упорно твердила: «Иванов, Иванов, Иванов!»

Начальник Московского уголовного розыска полковник милиции Круглов встретил Афонина спокойно, не упрекнув за долгое отсутствие, причина которого была ему хорошо известна, и, не прервав ни единым словом, внимательно выслушал, не спуская с капитана глаз, — огромных за толстыми стеклами очков.

— Такова первая версия, Дмитрий Иванович!

Начальник МУРа любил, когда к нему обращались неофициально.

— И она нелогична, — отрезал Круглов. Афонин решился возразить.

— Обстановка подсказывает именно эту, — сказал он.

— Давай рассуждать.

Переход на «ты» обрадовал Афонина. Это показывало, что полковник в общем доволен работой капитана и одобряет ее.

— Давай рассуждать. Ты считаешь, что Михайлов покончил с собой потому, что боялся встретиться лицом к лицу с этим Андреем Демьяновичем Ивановым?

— Очень похоже, что так.

— И даже идешь дальше, предполагая, что сожженное письмо было именно от Иванова. Вот это и является первым слабым местом в твоей версии. Михайлов прибыл в Москву вчера вечером. Когда же Иванов успел узнать, где он остановился? Или письмо было привезено из Свердловска?

— Безусловно, нет!

— Правильно; безусловно, нет. В том, что Михайлов до приезда в Москву и не помышлял о самоубийстве, ты прав. Значит, если сожженная бумага — причина выстрела, то она получена в Москве в период от вчерашнего вечера до сегодняшнего утра.

Афонин молча кивнул головой. Как он и опасался, полковник сразу же ухватился за самое шаткое звено его версии. Возразить было нечего.

А Круглов, отлично понимая своего сотрудника, безжалостно продолжал «добивать» его, считая, что лучше всего с самого начала доказать капитану ложность его пути. Видимо, этот путь — результат знаменитой интуиции Афонина, в которую Круглов никогда но верил, признавая в следственной работе только путь логики.

— Но допустим, — продолжал он, — что ты прав в том, что причиной самоубийства явилось какое-то письмо. Могло ли оно быть от Иванова? Ведь такое письмо имеет характер шантажа. Кто такой Иванов? Комиссар партизанского отряда, человек, привыкший оценивать свои поступки с партийной точки зрении…

— Можете не продолжать, товарищ полковник. Мне все ясно. Я ошибся!

Круглов усмехнулся. Резкость, с которой капитан произнес эту фразу, показывала, как глубоко задела его «стрела» полковника. Это хорошо!

— Тогда пойдем дальше, — сказал он. — Если Михайлов застрелился, узнав, что встретится с Ивановым, то вывод может быть только один. Михайлов боялся этой встречи. Почему он мог бояться? Только в том случае, если Иванов знает о нем что-то плохое. Очень плохое! Настолько, что Михайлов предпочел смерть разоблачению.

— Конечно!

— Но мог ли бояться этого Михайлов? Что бы он пи сделал в прошлом: проявил трусость или нарушил партизанскую дисциплину — все искуплено последующей героической борьбой с оккупантами. Высокая награда зачеркивает прошлые грехи. Согласен?

— Да, пожалуй! Но Иванов мог знать такое, что делало Михайлова недостойным этой награды.

— Возможно. Но согласись, что в этом случае нет повода для самоубийства. Михайлов, по твоим же словам, производит впечатление сильного, волевого человека. Можно сказать, самый факт его самоубийства доказывает это. Как же должен был поступить такой человек? Он мог найти Иванова, поговорить с ним, как со своим бывшим комиссаром. Мог, наконец, не являться за наградой, письменно сообщив, что от нее отказывается, изложив причину. Дело Президиума Верховного Совета решить — достоин он или нет. Так должен был поступить каждый честный человек. Но Михайлов поступил иначе. Он приехал в Москву за наградой. По логике — кривя душой, так как знает, что ее недостоин. Поступил трусливо. А узнав, что ему грозит встреча с человеком, знающим, что он недостоин, кончает с собой. Логично ли это?

— Нет, — твердо ответил Афонин. — Нелогично!

— Те, кто представил Михайлова к награде, должны были знать о нем все. — Полковник посмотрел па номер «Известий», лежавший пород ним на столе. B, помолчав, сказал: — Тебя толкнуло на ложный путь то, что возле фамилии Иванова карандаш у Михайлова сломался и он его отбросил. Но это могло быть случайностью. Ему могла прийти в голову какая-нибудь мысль как раз тогда, когда он дошел до этой фамилии, и, сама по себе, она тут ни при чем. Согласен?

— Могло быть и так, — сдержанно ответил Афонин.

Круглов метнул на него быстрый взгляд.

— Не согласен? Пойдем дальше. Ты не думай, Олег Григорьевич, — неожиданно сказал полковник, — что я тебя в чем-нибудь упрекаю. Ты сделал что мог, и твоя версия могла меня убедить, если бы я не знал того, чего ты не знаешь. Пока ты находился в гостинице, а затем колесил по Москве, мы связались по телефону с секретариатом Президиума Верховного Совета и выяснили, что Михайлов был представлен к одной и той же награде дважды. Командованием двух партизанских отрядов, в которых он воевал. Первое представление посмертное: Михайлова считали убитым. Оба командира отрядов находятся в Москве. Фамилия первого из них, того, кто представил Михайлова к награде посмертно, — Нестеров. Он москвич. Фамилия второго — Добронравов. Он приехал сегодня. Точнее, — поправился полковник, — приедет. Сегодня вечером. Здесь, — Круглов дотронулся до указа, — его имя стоит первым. Михайлов знал, что встретится с ними обоими, и это его не испугало. А в отряде, где комиссаром был Иванов, Михайлов вообще не воевал.

— Это точно? — вырвалось у Афонина.

— По полученным сведениям, точно.

— Да, это меняет дело.

— Именно меняет. Так где же и когда Михайлов мог встретиться с Андреем Демьяновичем Ивановым? (Афонин понял, что полковник намеренно произнес полное имя и отчество, подчеркивая свое уважение к Иванову и несогласие с подозрениями его, Афонина). В обоих представлениях Михайлова характеризуют как человека совершенно исключительной храбрости. Так разве такой человек мог покончить с собой из малодушия?

Тон, которым Круглов произнес последнюю фразу, показал Афонину, что ответа не требуется. Полковник как бы поставил точку в разговоре.

И капитан молчал. А внутренний голос упорно продолжал твердить одно и то же: «Иванов — ключ к тайне!»

Обычно Афонин не боялся отстаивать свое мнение, кто бы ни был его оппонент. Но он видел, что полковник почему-то взволнован. Круглов сиял очки и тщательно протирал стекла кусочком замши. В управлении псе знали, что это верный признак волнения. Без очков его лицо резко изменилось. Глаза уменьшились, придав ему выражение добродушия — черты, не свойственной характеру Круглова.

— Выходит, дело более сложно, чем я думал, — сказал Афонин после непродолжительного молчания.

— С чего начнешь?

Капитану хотелось ответить, что он намерен начать с Иванова, но он не рискнул. Настроение начальника МУРа изменилось и не располагало к проявлению упрямства.

— Раз Иванов отпадает… — все же сказал он.

— Почему отпадает? Не крути, Олег Григорьевич! Хочешь начать с Иванова, начни с него. Кто знает… — Полковник снял трубку телефона и назвал номер. — Адрес Иванова установлен? — спросил он. — Записываю. Вот, — сказал он, положив трубку, — начни с него. А затем побеседуй с Нестеровым и Добронравовым. С последним завтра. Иванов приехал сегодня из Киева. Остановился у родственников, хотя номер в гостинице был ему забронирован. Возьми с собой фотографии, они готовы. Понимаешь, для чего?

— Понимаю, но фотография покойника…

— Ничего не поделаешь! Это несчастная случайность, что Михайлов забыл паспорт. Кстати, как думаешь, забыл или намеренно оставил?

— Сначала я думал, что намеренно, а потом — что случайно. Но это, — Афонин улыбнулся, — относится уже к моей ошибочной версии.

— Понимаю, — серьезно сказал Круглов. — Мы позвонили в Свердловск. Там сегодня же займутся поисками не только паспорта, его нетрудно будет найти, но и каких-нибудь фотографий. А также писем и вообще бумаг. Все будет срочно прислано. Но мы ждать не можем, время дорого. Бери фотографии, какие есть.

Афонин встал.

— Разрешите выполнять?

— Держи меня в курсе. Желаю удачи!

Капитан вышел из кабинета Круглова далеко не в радужном настроении. Что бы там ни говорила ему интуиция, а логика на стороне начальника МУРа.

Афонин вспомнил лицо мертвого Михайлова. И еще раз подумал, что человек с таким лицом не мог покончить с собой без очень серьезной причины. И этой причиной не мог быть страх перед каким-либо разоблачением, даже если это разоблачение грозило лишением награды. Полковник прав.

Но как же тогда искать причину смерти Михайлова? Ведь могло произойти и так, что никакой причины не было. Внезапное помешательство маловероятно, но возможно. Правда, такое предположение никак не вяжется опять-таки с типом лица покойного Михайлова.

3

Машина остановилась у пятиэтажного дома на Большой Полянке.

Афонин вышел.

Квартира оказалась на самом верхнем, пятом этаже. Лифт не работал. Послевоенные неурядицы еще давали себя чувствовать на каждом шагу.

Афонин медленно поднимался по лестнице. Он вынужден был признаться самому себе, что волнуется.

Предстоящий разговор мог многое выяснить. В глубине сознания капитан все еще не окончательно распростился со своей первоначальной версией.

Иванов — ключ к тайне смерти Михайлова!

Афонин чувствовал это всем существом.

Что же! Сейчас он убедится.

Бывший комиссар партизанского отряда ожидал его, предупрежденный по телефону.

Это был уже немолодой человек, среднего роста, с длинными седыми усами, которые резко дисгармонировали с моложавым лицом. Волосы также были тронуты сединой, явно преждевременной.

— Прошу, прошу! — сказал он, пожимая руку Афонина и пытливо всматриваясь в его лицо. — Чем могу быть полезен вашему почтенному учреждению? Кстати, вы могли и не приезжать сами, а вызвать меня повесткой. Так, кажется, у вас принято?

— Зависит от обстоятельств, — улыбнулся Афонин. — Вас мы не хотели беспокоить больше, чем это необходимо в интересах дела.

— Признателен за внимание. Времени у меня действительно очень мало. Прошу сюда!

Он открыл дверь и пропустил гостя вперед.

Квартира, видимо, была большой, но никто из жильцов но показывался. Ничем не нарушаемая тишина создавала впечатление, что Иванов дома один.

Афонина это вполне устраивало.

Комната, куда он вошел, была небольшой и служила одновременно столовой и спальней. По крайней мере, сейчас. На диване была постлана аккуратно заправленная постель.

На столе Афонин заметил все тот же номер «Известий», точно так же сложенный и даже с карандашными пометками у фамилии, напечатанных в указах. Только здесь были не точки, а «птички», и они стояли возле всех двенадцати.

«Естественно, — подумал Афонин. — И Михайлов и Иванов искали знакомых».

Оп пристально вгляделся в пометку, стоявшую у фамилии «Михайлов». Но она ничем не отличалась от остальных.

— Вот сюда садитесь, — предложил хозяин, указывая на кресло у окна. — Здесь вам будет удобно.

Сам он уселся на стул.

— Слушаю вас, товарищ…

— Афонин, — представился капитан. — Олег Григорьевич.

— Слушаю вас, Олег Григорьевич! — В голосе Иванова явно звучало нетерпение. Видимо, он торопился или просто не любил терять время.

— Я приехал к вам по поводу Михайлова Николая Поликарповича, — без предисловий начал Афонин. — Знаете ли вы его, Андрей Демьянович?

Говоря, он внимательно следил за лицом собеседника. Нет, ни одна черточка не дрогнула па этом лице. Иванов оставался абсолютно спокойным.

Он протянул руку и взял со стола газету.

— Вот этого? — спросил он.

— Да.

— Нет, не знаю. Впервые услышал о нем из указа.

Это было сказано просто и даже с оттенком сожаления. Словно Иванову стало неловко, что он не сможет помочь своему гостю.

Невозможно было сомневаться в его искренности. Весь облик бывшего комиссара, и особенности выражение небольших умных глаз, начисто опровергал какие-либо подозрения на его счет. Слова полковника Круглова: «Комиссар привык подчинять свои действия партийным целям» — как нельзя больше подходили к этому человеку.

Было предельно ясно, что если бы Иванов знал Михайлова и тем более знал о нем что-нибудь плохое, то не стал бы прибегать к письмам или угрозам, а просто заявил бы куда следует. И он, конечно, не ответил бы отрицательно на вопрос капитана милиции.

Афонин почувствовал глубокое разочарование. И не потому, что интуиция на этот раз обманула его, а только потому, что ответ означал — наступает пора огромных трудностей.

Приезд в эту квартиру оказался ненужной тратой драгоценного времени.

— Уверены ли вы в этом? — спросил Афонин. — Может быть, вы его все же знали, но забыли?

— Нет, не знал. Среди моих знакомых никогда не было Михайловых.

— А в тылу врага?

— Был в нашем отряде один Михайлов. Короткое время. Но я хорошо помню, что его звали Владимиром. Он был убит на моих глазах.

Афонин вынул из кармана фотографию. Как утопающий за соломинку, он цеплялся за надежду — вдруг Иванов вспомнит. Все тогда выяснилось бы легко и просто.

— А этот человек вам не знаком?

Иванов взял карточку и удивленно поднял брови.

— Странный снимок!

— Это фотография мертвого человека. Сильно ретушированная. Нам крайне важно, чтобы вы его узнали, если когда-нибудь встречались с ним. Пожалуйста, напрягите память.

— Постараюсь!

Иванов долго всматривался в фотографию.

— Нет, — решительно сказал он. — Этого человека я не знаю. А лицо волевое, запоминающееся. Кто это?

— Это Михайлов.

— Какой Михайлов?

— Этот самый. — Афонин указал на газету.

— А разве он умер?

— Да, сегодня утром.

— Вот уж действительно не повезло человеку. Перед самым полученном такой высокой награды. Ай-яй, как нехорошо! А что же случилось, паралич сердца?

Афонин колебался буквально одну секунду. Сообщать правду он не собирался, по это было последней возможностью испытать искренность Иванова. Не железный же он в конце концов!

— Михайлов покончил самоубийством. Застрелился, в номере гостиницы «Москва».

Капитан ожидал восклицаний, расспросов, в которых легко было бы расслышать фальшивые поты. Но бывший комиссар оказался человеком закаленным. Он ничем не выказал своего отношения к услышанному, а только очень долго молчал.

«Нет! — подумал Афонин. — Мою версию надо окончательно сдать в архив. Так притворяться немыслимо. Полковник кругом прав».

— Теперь я понимаю, — задумчиво произнес Иванов, — причину вашего визита ко мне. Вам надо найти мотив самоубийства. Раз Михайлов приехал в Москву получать награду, этот мотив не может быть, например, семенного характера.

— Совершенно верно! — Афонин одобрительно кивнул головой.

Ничего не скажешь! Иванов обладает логическим мышлением.

— А раз так, — продолжал комиссар, — то вы и взялись за нас. Путь правильный! Но я, к сожалению, ничем не могу вам помочь. Не знал Михайлова.

Афонин поднялся.

— Не буду вас больше беспокоить, — сказал оп. — Поеду к другим.

— Возможно, что кто-нибудь из остальных десяти и воевал вместе с Михайловым, — сказал Иванов, провожая своего гостя. — Но вашей задаче я не завидую.

— Сам себе не завидую, — вздохнул Афонин. — Но… надо найти.

— Да, я понимаю.

И он так сказал эти слова, что Афонин понял — комиссар догадался, почему он не завидует себе…

Спустившись и сев в машину, Афонин дал водителю адрес Нестерова.

Версия с Ивановым рухнула окончательно. Привычно прислушавшись к самому себе, капитан убедился, что внутренний голос его молчит. «Иванов — ключ к тайне». Нет! Больше эта фраза не звучала.

Отбросим Иванова! Но уж Нестеров обязательно должен знать Михайлова. Он сам представил его к награде. Михайлов воевал в отряде Нестерова.

Ехать пришлось через весь город, на Бутырский хутор, где в одном из одноэтажных домиков, каких много еще сохранилось в Москве, жил бывший командир партизанского отряда.

Перед отъездом из управления Афонин звонил Иванову, но не позвонил Нестерову, не зная, когда сможет приехать к нему. И теперь опасался, что того не окажется дома.

Но дверь открыл сам Нестеров.

Афонин невольно улыбнулся, увидев его, до того Нестеров был похож на Иванова. Тот же рост, то же сложение. Только усы у него были черные, как смоль.

— Олег Григорьевич? — неожиданно спросил оп.

— Да.

— Входите! Меня предупредили о вашем приезде и просили оказать помощь. Готов сделать все, что могу. Входите! — повторил он.

Афонин еще раз улыбнулся, но на этот раз внутренне. Проделка, иначе не назовешь, исходила от полковника Круглова. Телефонный звонок к Нестерову как бы говорил капиталу: «Ты все еще не убежден, что твоя версия ошибочна? Ты думаешь, что разговор с Ивановым займет у тебя много времени? И что, может быть, тебе вообще не придется ехать к Нестерову? Я думаю иначе, и вот ты получаешь доказательство моей, а не твоей правоты».

Это было вполне в стиле полковника Круглова «без очков». Да, именно так, «без очков». Круглов «в очках» не сделал бы этого.

Комната, куда пошел Афонин, ничем не напоминала комнату Иванова. Это был кабинет, обставленный тяжелой, видимо старинной, кожаной мебелью. Массивный письменным стол, такие же книжные шкафы, громадные кресла. Телефон, стоявший на столе, никак не гармонировал с этом обстановкой. По приглашению хозяина Афонин сел в кресло, сразу утонув в нем.

Нестеров опустился в такое же кресло напротив.

— Итак? — сказал он и тут же, словно перебивая себя, прибавил: — Цель вашего, именно вашего, приезда для меня совершенно непонятна.

— Вам ничего не сообщили?

— Ничего. Только сказали, что просят подождать вас и что вы приедете скоро.

— Так и сказали, «скоро»?

— Да. И вы действительно не заставили себя ждать.

Нет, это уже не походило на «проделку»! Звонил, видимо, Круглов «в очках». А может быть, даже и не он сам. Полковника тревожит ход следствия, и он опасался, чтобы Афонину не пришлось проехаться к Нестерову зря.

— Нас, — Афонин подчеркнул это слово, — очень интересует все, что вы сможете сказать о Михайлове Николае Поликарповиче. Знаете ли вы его?

Нестеров пожал плечами.

— Как же я могу его не знать? Вместе воевали пять месяцев. На фронте, а тем более в тылу врага, это много. Очень много. Но простите, перебью вас! Не могу не спросить. Почему Михайловым интересуется уголовный розыск? У-го-лов-ный!

— Это вышло почти случайно. Могло случиться и так, что вместо меня к вам приехал бы следователь прокуратуры.

— Хрен редьки не слаще!

Афонин засмеялся.

— Сейчас вы все поймете, — сказал он. — Вы были дружны с Михайловым?

— Как понимать это слово? Личной дружбы не было. Я был командиром, а он рядовым партизаном. Но мы все были дружны. Иначе не могло быть. Партизанский отряд — не армейский полк. Когда мы думали, что Михайлов погиб, то искренне оплакивали его. Все! Но, еще раз простите, перебью вас. Я никогда не поверю, что Коля Михайлов способен на преступление. Это ошибка!

— Никакого преступления не было. Дело в том, что сегодня утром ваш бывший партизан Николай Поликарпович Михайлов действительно погиб.

— Убит? — Нестеров выпрямился в кресле.

— А разве у вас есть основание думать, что он мог быть убит? — тотчас же спросил Афонин.

У него сразу мелькнула мысль, что Нестеров что-то знает.

— Нет, оснований у меня никаких. Просто меня поразило слово «погиб», которое вы произнесли.

— Это слово больше подходит, чем слово «умер». Он не убит. Михайлов застрелился.

Скрывать от Нестерова правду о смерти Михайлова не было никакого смысла.

— Застрелился?!. — Нестеров ошеломленно смотрел на Афонина. — Сам? Но почему?.. Как?

— Как люди стреляются? Но вот почему это случилось? Причину мы как раз и надеемся выяснить с вашей помощью.

— Я ничего не могу знать об этом.

— Вы можете помочь нам, рассказав о том, что за человек был Николай Михайлов, как он воевал, какой у него был характер.

— Подождите! Просто не могу прийти в себя. Застрелился! А я как раз сегодня собирался его разыскать. Хотелось повидаться с ним. Откуда он приехал?

— Из Свердловска. Вчера вечером. А сегодня…

— Может быть, несчастная любовь?

«Нет, это не Иванов, — подумал Афонин. — Тот сразу сообразил».

Капитан коротко изложил соображения, по которым искать причину самоубийства Михайлова в Свердловске было бесполезно.

— Это логично, — согласился Нестеров, выслушав Афонина. — Но подумать только… Сегодня утром… А послезавтра…

— В том-то и дело!

Наступило молчание. Нестеров о чем-то задумался, видимо о Михайлове. Афонин не мешал ему. Пусть вспоминает! Разговор будет длинным, и не в интересах следствия форсировать его. Нестерову предстояло рассказать многое.

— И все-таки погиб от пули, — неожиданно произнес оп.

— Как это понять? — спросил Афонин.

— А вот когда расскажу, тогда поймете. У каждого человека своя судьба.

— Вы фаталист?

— Поневоле станешь им после четырех лет партизанской жизни. Когда смерть смотрит в глаза четыре года подряд, каждый день и каждый час, единственный выход — махнуть рукой и сказать себе: «Что суждено, то и будет. Надо думать не о своей смерти, а о смерти врага».

— Это совсем не фатализм, — улыбнулся Афонин. — Так думают на фронте все. Без этого нельзя воевать.

— А вы и всерьез подумали, что я фаталист? Забегу немного вперед. Коля Михайлов искал смерти от немецкой пули.

— От нее он и умер, — сказал Афонин.

— То есть?

— Он застрелился из немецкого пистолета.

— Вот как! Так что же я могу рассказать вам? Коля Михайлов…

— Одну минуту! — перебил Афонин, которому пришла в голову новая мысль. — Посмотрите, пожалуйста, вот на эту фотографию.

— Снято с мертвого? — спросил Нестеров, взглянув на снимок.

— Да. Это он?

— Конечно он! Вы же сами знаете.

— Мы не в счет. Важно, чтобы его опознали вы. Нельзя исключить и такую возможность, что вместо Михайлова приехал в Москву и застрелился другой человек.

— Если бы так! Но, к сожалению, это, несомненно, мой Михайлов. Сейчас я вам это докажу.

Нестеров подошел к письменному столу и долго рылся в одном из ящиков. Афонин не сомневался, что сейчас увидит фронтовую фотографию Михайлова.

«Очень удачно, — думал он. — В наших руках будет фотография живого Михайлова. Это может очень пригодиться».

— Вот! — сказал Нестеров, снова усаживаясь в кресло и держа в руках довольно толстую пачку снимков. — Сейчас найдем!

Он медленно стал перебирать карточки, иногда подолгу разглядывая то ту, то другую. Афонин терпеливо ждал.

Наконец Нестеров закончил свой осмотр и протянул Афонину три снимка.

— Пожалуйста! — сказал он. — Убеждайтесь! Фотографии были очень плохие. На всех трех был изображен не один Михайлов, как надеялся Афонин, а группы бойцов, среди которых капитан только с большим трудом нашел того, кто его интересовал. Но как бы плохи были снимки, сомнений не было.

— Да, это он, — сказал Афонин.

Нестеров взял снимки из его рук.

— Здесь три группы моих партизан, — задумчиво сказал он. — Мало кто из них остался жив. Вот это взвод разведки, это диверсионная группа, а это автоматчики. Интересно, что Михайлов не принадлежал ни к одному из этих подразделений. Он был в стрелковом взводе. Но бойцы попросили его сняться вместе с ними. Это должно доказать вам, какой любовью пользовался Коля Михаилов во всем нашем отряде. И эта любовь была заслуженна.

— Только любовь?

— Почему вы так спросили?

— Любовью бойцов может пользоваться просто хороший парень.

— Нет. — Нестеров покачал головой. — Видно, что вы не были в партизанах. В партизанской жизни мало быть «хорошим парнем», как вы выразились. Этим не заслужишь любовь людей, ежедневно рискующих жизнью. Надо быть хорошим бойцом! А Михайлов был образец воина. Он пользовался не только любовью, но и уважением. И не только бойцов, а всех, в том числе и моим.

— Простите! — сказал Афонии, видя, что фраза, которую он произнес намеренно иронично, произвела на бывшего командира отряда неприятное впечатление. — Я совсем не хотел обидеть память вашего товарища.

— Да, именно товарища. Теперь, когда Михайлов умер, я больше чем прежде чувствую, что он был товарищем, даже другом. А не просто одним из бойцов, которых много перебывало у меня за четыре года.

Афонин почувствовал, что пора переменить разговор.

— Мне остается выслушать вас… Простите, до сих пор не спросил вашего имени и отчества.

— Федор Степанович.

— Прошу вас, Федор Степанович, рассказать как можно больше. Малейшая подробность может пролить свет на это темное дело.

— Какое «темное дело»?

Афонин мысленно выругал самого себя. Ведь он всегда умел найти правильный тон с каждым, кого допрашивал или с кем вел беседу. Полковник Круглов, а раньше, до воины, областной прокурор неоднократно хвалили его… а это умение. А вот сегодня ему положительно изменило следовательское чутье. В разговоре с Нестеровым он допустил вторую ошибку подряд.

— Я сказал «темное дело» потому, что причины смерти Михайлова покрыты мраком. Рассеять этот мрак — моя цель. И реабилитировать вашего покойного друга.

— Реабилитировать?

— Вы должны понимать, что самоубийство…

— Да, да! Я не подумал об этом. Было бы очень неприятно и несправедливо… Хотя Михайлов был достоин любой награды. Больше, чем я!

Афонии достал блокнот и карандаш.

— Итак, слушаю вас! — сказал он.

Нестеров откинулся на спинку кресла. Он даже закрыл глаза, очевидно вспоминая пять месяцев, которые интересовали его гостя, пять месяцев, бывших в его памяти небольшим отрезком богатой событиями партизанской жизни отряда, которым он командовал.

— Михайлов появился у нас ранней осенью тысяча девятьсот сорок третьего года… — начал он.

Глава третья

1

— Много позже, — закончил Нестеров свой рассказ, — к нам попали два партизана из отряда Добронравова. От них мы узнали ошеломившую нас новость — Николаи Михайлов жив! Он появился в их отряде примерно так же, как появился у нас. И воевал с такой же беззаветной смелостью. И так же, как мы, Добронравов представил его к той же награде, что меня нисколько не удивляет.

— Это мне известно, — сказал Афонин. — Вы не знаете, где сейчас находится ваш бывший комиссар?

— Лозовой? Он жив. В одном из последних боев нашего отряда Александру Петровичу оторвало ступню. Нам удалось переправить его в медсанбат армейской дивизии, это и спасло ему жизнь. Сейчас он живет в Москве.

— Его адрес вам известен?

— Конечно. Мы часто встречаемся.

Афонин записал адрес и поднялся.

— Мне остается поблагодарить вас, Федор Степанович, — сказал он. — И извиниться за беспокойство.

— Мой рассказ прояснил что-нибудь?

— Очень мало, но спасибо и на том. В таком деле сведения приходится собирать по крохам. В сумме они могут кое-что дать. И помочь следствию.

— Сейчас вы, наверное, направитесь к Добронравову?

— Нет, сначала к Лозовому. Добронравов живет не в Москве. Он должен приехать сегодня вечером.

— Понимаю.

— И вот еще что, Федор Степанович. Прошу вас никому не сообщать о нашем разговоре. Если речь зайдет о Михайлове, а это обязательно случится, то скажите, что вы знаете о его смерти, но не говорите о самоубийстве. Я начинаю думать, что об этом не будет сообщено вообще.

Нестеров пристально взглянул на Афонина:

— Почему вы так думаете? Если это не секрет.

— Есть кое-какие соображения на этот счет.

— Значит, секрет. Ну что ж, вам виднее. Со своей стороны, обещаю молчать.

— Благодарю вас! Пока до свидания!

— Пока? Значит, вы думаете, что я могу понадобиться?

— Все может случиться.

— Всегда к вашим услугам.

Сев в машину, Афонин попросил шофера снова ехать на Большую Полянку.

Надо предупредить Иванова о том, что необходимо молчать о самоубийстве Михайлова. А затем придется ехать в гостиницу «Москва» и постараться пресечь слухи.

Чутье оперативного работника подсказывало Афонину, что в деле Михайлова лучше сохранить в тайне обстоятельства его смерти.

Он не мог бы сказать, что именно в рассказе Нестерова насторожило его, но был уверен — что-то тут неладно.

Разбираться сейчас в своих подсознательных ощущениях Афонин и не пытался. Он знал, что ясность придет сама собой потом, когда мозг как бы переварит сообщенные ему сведения. Так бывало у Афонина всегда.

Сделать вес возможное, чтобы сохранить тайну, — ближайшая задача. Ну а если впоследствии окажется, что он ошибся и хранить ее нет никакой необходимости, то ничего плохого от его действий произойти не может.

Иванова он застал дома и тотчас же получил его обещание молчать. При этом бывший комиссар не задал даже ни одного вопроса.

В гостинице Афонин с удовлетворением узнал, что фамилии самоубийцы никому не сообщали, да никто ею и не интересовался. Проинструктировав директора о том, как он должен поступать в дальнейшем, если появятся корреспонденты газет, Афонин ненадолго заехал в управление, пообедал, а в пять часов дня вошел в подъезд дома па бульваре Гоголя, где жил Лозовой.

Дверь открыла пожилая женщина, как выяснилось потом, — мать Лозового.

— Александра нет дома, — ответила она на вопрос Афонина. — Немного не застали.

— Вы не можете сказать, когда он вернется?

— Думаю, что не скоро. Он ушел в гостиницу «Москва» повидаться с товарищем.

— А с кем именно, вы случайно не знаете?

— Знаю, с Николаем Михайловым. Воевали вместе. А вы, очевидно, тоже его фронтовой товарищ?

Афонии улыбнулся. Просто удивительно, как все, с кем бы он ни встречался, безошибочно угадывают в нем недавнего фронтовика.

— Нет, Александр Петрович меня не знает, — сказал оп. — Я действительно фронтовик, вы угадали. И мне очень, просто до зарезу, нужен товарищ Лозовой. Давно он ушел?

— С полчаса.

— А больше он никуда не собирался пойти?

— Кажется, никуда.

— В таком случае разрешите мне подождать его. Я думаю, что он скоро вернется.

Женщина с удивлением взглянула на Афонина.

— Пожалуйста, войдите! — сказала она. — Но я не думаю, чтобы он скоро вернулся. Фронтовые друзья…

— Видите ли в чем дело, — сказал Афонин. — Я точно знаю, что Александр Петрович не застанет Михайлова.

— Вы у него были?

— Нет, но я знаю точно.

— Если так, то конечно. Вот сюда, пожалуйста!

Она провела гостя в чисто прибранную комнату и оставила его одного.

— Уж извините! — сказала она. — Но у меня обед на кухне…

— Не церемоньтесь со мной, — попросил Афонин.

Как он и предполагал, ожидать пришлось недолго. Лозовой явился через пятнадцать минут. Афонин слышал, как мать, открыл ему дверь, сказала о нем. Ответа он не расслышал.

Лозовой пошел в комнату быстрой походкой, высокий, по-военному подтянутый, не только не на костылях, как ожидал Афонин, но даже без палки. Видимо, протез был сделан хорошо, и Лозовой успел к нему привыкнуть. На вид ему было лет тридцать, может быть даже меньше. Молодое лицо старила глубокая морщина между бровями и седая прядь в густых каштановых волосах, зачесанных на косой пробор.

Афонин сразу понял, что его визит неприятен Лозовому. Было очевидно, что он сильно расстроен и не расположен беседовать с кем бы то ни было.

Первые же его слова подтвердили это.

— Простите меня… — начал он, но Афонин поспешно перебил его.

— Я все понимаю, — сказал он. — Вас расстроило известие о смерти вашего друга. Но я явился к вам как раз по этому самому поводу.

— Кто вы такой?

Афонин протянул свое служебное удостоверение. Брови Лозового сдвинулись, и складка между ними стала еще глубже.

— Мне сказали в гостинице, что Николай Михайлов скоропостижно скончался.

— Вам сказали правду.

— Тогда при чем здесь вы?

— Мне нужно, даже необходимо поговорить с вами. Если разрешите, сядем вот тут.

— Ах да, конечно! Извините меня. Я совсем забыл о том, что вы стоите.

— Ничего! Мне это понятно.

Когда оба сели, Лозовой нервным движением потер лоб.

Афонин вспомнил, что об этом жесте упоминал в своем рассказе Нестеров. Видимо, это была постоянная привычка Лозового.

— Вчера вечером, — сказал он, — Николай позвонил мне, сообщил о своем приезде в Москву и просил зайти. Мы договорились встретиться сегодня около пяти.

— В котором часу он вам звонил?

— В начале двенадцатого.

— Каким тоном он говорил с вами?

— Не понимаю вашего вопроса. Самым обыкновенным.

— Его просьба о свидании не звучала так, что ему необходимо видеть вас как можно скорее?

— Нисколько! Я же сказал, что мы договорились встретиться в пять часов.

— Он согласился на это охотно?

— Даже предложил сам. Я звал его к себе с утра, но он сказал, что раньше пяти не сможет освободиться.

— Почему же вы пошли к нему, а не он к вам?

— Право, не знаю, так вышло.

— Это очень важно, то, что вы рассказали!

— Почему важно?

— Это доказывает, что Михайлов вчера вечером не думал о смерти. Не удивляйтесь моим словам. Через несколько минут вы поймете все. Вам сказали, от чего он умер?

— Ничего не сказали. Даже в какую больницу отправлено тело, они не знают. Возмутительное равнодушие! Я откровенно высказал директору гостиницы все, что о нем думаю.

— Напрасно! Администрация гостиницы выполняет пашу просьбу. Я сам просил их никому ничего не сообщать. Так что дело не в равнодушии. Должен вас предупредить, Александр Петрович, что наш разговор не подлежит оглашению. Вы дадите мне слово.

— Да, конечно, — явно машинально сказал Лозовой. Он посмотрел на Афонина, и только тогда до него, видимо, дошел смысл слов гостя. Недоумение, растерянность, любопытство — все сразу отразилось на его лице. — Но почему? Разве смерть Николая Михайлова тайна?

— Пока да. Нас никто не может услышать?

— Никто. В квартире никого нет, кроме нас и моей матери. Она на кухне, это далеко.

— Тогда слушайте.

Афонин подробно рассказал бывшему комиссару обо всем, что случилось утром в номере гостиницы «Москва». О своем визите к Иванову и Нестерову он не заикнулся.

Лозовой долго, очень долго молчал. Казалось, он, как и Нестеров, погрузился в воспоминания, забыв о госте. Афонин подумал, что отношение к Михайлову обоих этих людей одно и то же, что явствовало и из рассказа Нестерова.

— Странное дело! — сказал наконец Лозовой. — Но мне кажется, что такой конец логичен. Вас, конечно, удивляют мои слова, им ничего ни знаете, но это так…

Афонин ничего не сказал. Он знал достаточно, чтобы понять мысль Лозового, но хотел услышать от него рассказ о Михайлове еще раз. В изложении двух людей одни и те же события могут быть различно окрашены. Сопоставление этих рассказов может кое-что дать.

— Я понимаю теперь, — продолжал Лозовой, — цель вашего прихода ко мне. И готов рассказать все, что знаю о Николае Михайлове.

— Я вас слушаю, — сказал Афонин.

Еще из рассказа Нестерова капитан составил себе ясное представление о характере Лозового. Теперь, даже после столь короткого знакомства, он был совершенно уверен — с таким человеком не нужны наводящие вопросы, Лозовой расскажет все сам и именно так, как это нужно Афонину. Школа политработы на войне не проходит дня человека даром, она оставляет след в характере на всю жизнь.

Афонин почти не ошибся. Почти, потому что самый рассказ Лозового о появлении в их отряде Михайлова, о его поведении и о предполагаемой гибели ничем не отличался по существу от рассказа Нестерова. Но бывший командир отряда на этом и закончил, а Лозовой, как и надеялся Афонин, перешел к своим выводам, что было для капитана самым интересным.

— С самого начала, — говорил он, — я был уверен, что в жизни Николая есть какая-то тайна. И ясно было, что эта тайна относится не к довоенному времени, а к его боевой жизни. В то, что он действительно забыл о своем пребывании в партизанском отряде до того, как попал в плен, я не верил, хотя и должен был признать, что это возможно, учитывая контузию… И так же было ясно, что именно там, в том партизанском отряде, зародилась эта тайна. Не желая ее раскрывать, или потому что он не мог ее открыть, Михайлов был вынужден притворяться, что все забыл. II эта же тайна заставляла его кидаться навстречу смерти. То, что он остался жив до конца войны, — не его «вина». Михаилов делал все, чтобы быть убитым в бою. Именно в бою. Покончить с собой он мог и любую минуту. Мне кажется, что вам надо обратить особое внимание на это обстоятельство.

Афонин кивнул. Он не хотел прерывать мысли Лозового своими репликами. Пусть говорит все, что думает. Слабые места в его рассуждениях капитан отмечал про себя.

— Я много думал о тайне Михайлова, — продолжал Лозовой, — особенно после его «смерти». И чем больше я думал, тем больше крепло во мне убеждение, что он… — Лозовой, словно споткнувшись на этом слове, тревожно посмотрел на Афонина. — Я еще раз заявляю вам, что наградной лист на Михайлова я подписал, придя к окончательному выводу. Я считал и считаю, что Николай Михайлов заслужил награду.

— Полностью с вами согласен, — сказал Афонии.

— Как много советских людей проявили малодушие в начале войны, и как много из них последующей жизнью заслужили полное прощение. Так что же могло произойти с Михайловым? — круто вернулся Лозовой к прежней теме. — Он попал в плен… Право, мне очень неприятно говорить вам про все это, — к досаде Афонина, которую он, впрочем, ничем не показал, Лозовой снова свернул в сторону, — но вы должны знать все. Иначе вы никогда не установите причину смерти Михайлова… Я думаю, он попал в лапы гестапо и не выдержал. Согласился сотрудничать, спасая этим свою жизнь. Но он не намеревался действительно служить гестапо. Его мучили угрызения совести. Этим объясняются его дальнейшее поведение и поиски смерти. И вот, оставшись чудом жив, узнав о высокой награде, он кончает самоубийством, не прощая себе проявленного малодушия и считая себя недостойным награды. Мне кажется, было так.

Лозовой замолчал, все с тем же выражением тревоги на лице глядя на Афонина. Капитану было ясно: его собеседник искренне верит в правильность своей догадки и боится, что следственный работник может с ним не согласиться. Вероятно, Лозового даже оскорбляет мысль, что к его фронтовому товарищу, которого он любил и уважал, могут отнестись не так, как относится он сам. Когда несколько минут назад Афонин согласился с мнением Лозового, он говорил не совсем то, что думал, не хотелось спорить. Ему было важно узнать мысли Лозового, а свое мнение он не считал нужным высказывать. Его выводы из двойного рассказа о Михайлове были почти противоположны выводам бывшего комиссара.

— Если позволите, я задам вам несколько вопросов, — сказал он. — Но сперва я должен заметить, что вы напрасно стараетесь реабилитировать Михайлова в моих глазах. Поверьте, в этом нет никакой нужды. Я, так же как и вы, вполне убежден, что он был безусловно достоин… награды.

Лозовой не заметил легкой заминки перед словом «награда», тревога в его глазах исчезла.

— Первый вопрос. Чем вы руководствовались, когда противились расстрелу Михайлова в день его появления в вашем отряде? Тем более, что, по вашим же словам, вы не поверили тому, что он действительно все забыл.

— В тот день, — ответил Лозовой, — вернее, на второй день, я не был уверен, что он помнит. Это пришло потом. А во-вторых, было совершенно очевидно, что Михайлов не агент гестапо, или, судя по его дальнейшему поведению, не намерен быть агентом. Слишком нелепо для гестаповца он себя вел. Я же говорил уже об этом, — немного удивленно сказал Лозовой.

Вопрос действительно мог показаться странным, но Афонин не хотел объяснять, чем он вызван, — это не входило в его планы. Поэтому он притворился, что не заметил удивления своего собеседника (пусть думает, что хочет), и задал второй вопрос:

— Михайлов бежал из лагеря для военнопленных с тремя товарищами. Я понял из вашего рассказа, что этот факт сначала вызвал у вас сомнения, но потом они отпали. Так вот, пытались ли вы узнать у него фамилии тех трех? И что вы думаете об этой детали сейчас?

— Да, пытался. Но он назвал только имена. Фамилий он не помнил, или никогда не знал. Не знал, конечно, потому что не бежал из лагеря, в котором никогда не был.

— Почему вы отказались от мысли, что он мог где-нибудь по пути получить чистую одежду?

— Потому что он сам как-то, месяца через три после прихода к нам, рассказал, что, идя на восток, не заходил никуда, прячась от людей.

— И вы оставили этот факт без внимания?

— К тому моменту у меня сложилось о нем твердое мнение. Если бы это выяснилось раньше — другое дело, а тогда я считал, что такая мелкая деталь не меняет общей картины. Я уже вполне был уверен, где он был.

— А где, по-вашему?

— Служил в полицаях. И находился как раз в том селе, на которое мы совершили налет в то утро. Это и объясняет — как он оказался в бою вместе с нами.

— Совершенно верно! — вырвалось у Афонина.

Но он тут же постарался замаскировать свой промах. В намерения капитана совсем не входило выдавать Лозовому свое согласие с его выводами. А это неизбежно случилось бы, обрати тот внимание на эти слова и начни расспрашивать Афонина. Поэтому он поспешил пояснить их сам:

— То есть, мне кажется, что это верно. Иначе трудно объяснить появление Михайлова в ваших рядах. Вы сами говорили, что присоединиться к отряду до нападения на опорный пункт он не мог.

— Никак не мог. В конце войны у нас было несколько бывших полицаев. И, как правило, они воевали, не щадя себя. Но Михаилов воевал геройски!

Лозовой так нажал на последнее слово, что Афонин понял: тревога за репутацию Михайлова еще не совсем покинула его.

«Велика сила боевой дружбы», — подумал Афонин.

Все же он не удержался от реплике:

— Как бы хорошо ни воевал бывший полицай, мне кажется, что награда, к которой вы его представили, чрезмерно велика.

Он сказал это потому, что хотел выяснить до конца предположения Лозового.

Лозовой ответил так, как и ожидал Афонин:

— Мы с Нестеровым считали, что Михайлов только числился в полицаях. Допускали возможность, что он оказался в этом селе только потому, что отсюда гестапо намеревалось перебросить его к нам в качестве своего агента. Никаких преступлений против нашего народа Михайлов не совершил. Согласился только затем, чтобы скорее и любым путем попасть к нам. Мы были уверены, что его не в чем обвинить. И исходили из того, как оп воевал у нас. И то, что мы были правы, доказывает факт представления его к той же награде в отряде Добронравова.

— Это логично, — согласился Афонин. — Еще один, последний вопрос. Что вы подумали, когда узнали, что Михайлов жив и находится в отряде Добронравова?

— У нас, — ответил Лозовой, — Михайлова называли везучим. Я подумал тогда то же, что думали и другие: снова ему повезло. Я никогда не поверю, что он мог оказаться вторично в плену по своей воле.

— Я тоже так думаю, — на этот раз вполне искренно сказал Афонин. — Ну что же, Александр Петрович, спасибо за сведения. Я доложу начальству вашу точку зрения. Думаю, что с ней согласятся.

— А вы сами разве сомневаетесь?

Афонин решил покривить душой.

— Нет, не сомневаюсь, — сказал он. — Я считаю, что вы правильно разгадали причину смерти Михайлова. Но мое мнение не решающее. Я человек маленький.

Провожая своего гостя, Лозовой осведомился, когда состоятся похороны.

— Пока не знаю, — ответил Афонин. — Надо еще выяснить, есть ли у Михайлова родственники в Свердловске.

— Нет, — сказал Лозовой. — Николай несколько раз говорил, что он один на свете.

— Он мог жениться после войны.

— Думаю, что я знал бы об этом.

— Вы с ним переписывались?

— Он знал мой адрес. И одно письмо я от него получил.

— Это письмо вы сохранили? — с живостью спросил Афонин.

— Да, и могу вам его отдать. Но в нем нет ничего интересного для вас. Уверен.

— Не потеряйте его. Возможно, что оно еще пригодится.

По дороге в управление Афонин думал: «Лозовой скоро встретится с Нестеровым, а возможно, и с Ивановым. Разговор у них, безусловно, коснется смерти Михайлова. Лозовой узнает, что я был у них до него. Вряд ли они скроют это от Лозового. Им и в голову не придет, что моя просьба молчать может относиться и к нему. И сам Лозовой расскажет по той же причине. Нет, именно он, наверное, промолчит. Но не это важно. Главное то, что Лозовой выложит им свою версию».

2

Полковник Круглов любил свет. Зимой, к концу рабочею дня, и в летнее время, если ему приходилось задерживаться и управлении допоздна, его кабинет был ярко освещен.

Так было и сейчас. Когда Афонин вошел, горела большая люстра и настольная лампа под светлым, почти прозрачным абажуром.

«Хоть киносъемку производи», — поморщился капитан. В отличие от своего начальника он предпочитал мягкое и несильное освещение.

— Заждался тебя! — сказал Круглов, увидя в дверях Афонина. — Думал уж домой уезжать. Садись, Олег Григорьевич, устал наверное. И рассказывай.

— Я мог бы заехать к вам домой, Дмитрий Иванович, — заметил Афонин, поняв, что начальник задержался на работе только из-за него.

Круглов снял очки и принялся протирать стекла.

— Добился чего-нибудь? — спросил оп.

— Очень немногого. Появился небольшой просвет, но туман легко может сгуститься еще плотнее.

— Утешил! — Круглов надел очки. Это означало, что с посторонними разговорами покончено и наступает деловая часть беседы. — Недавно звонили из Свердловска. В комнате Михайлова не оказалось ни паспорта, пи фотографий. Ни документов, ни записок — ничего!

— Прекрасно!

— Что же тут прекрасного?

— Разрешите ответить на этот вопрос несколько позднее, — попросил Афонин. — Это очень важный факт и расширяет тот просвет, о котором я говорил.

— Прибавив при этом, что туман может сгуститься еще больше, — усмехнулся полковник. — Ну, ну! Давай рассказывай!

Слово «рассказывай» всегда заменяло у Круглова «докладывай», хотя он требовал от своих помощников не рассказа, а именно доклада. Афонин пришел в управление сравнительно недавно, но уже хорошо это знал.

— Разрешите вопрос?

— Да.

— Михайлов жил один?

— Один. Ключи он увез с собой. Дверь и ящики стола пришлось открывать, взламывая замки.

— Взламывая?

— Так мне сказали товарищи из Свердловска. Возможно, они имели в виду «вскрывая».

— Ни в вещах, ни в карманах Михайлова ключей не было, — сказал Афонин, мысленно прикидывая, насколько этот новый факт укладывается в составленную им для себя версию.

— Знаю, что не было. Начинай! — приказал полковник совсем другим тоном.

Афонин обладал хорошей памятью. Не заглядывая в блокнот, он сжато, но с необходимыми подробностями пересказал начальнику все, что услышал от Нестерова и Лозового, не пропустив и версии последнего.

На версию полковник реагировал одним словом:

— Нелогично.

— Я сразу обратил на это внимание, — сказал Афонин.

Он замолчал, выжидательно глядя на начальника, не зная, нужно ли продолжать.

— Давай дальше! — сказал Круглов. — Выкладывай теперь свою версию, гипотезу, предположения — в общем, все, что у тебя в голове. А я буду отмечать нелогичности у тебя. Говори так, как если бы я ничего не знал. Согласен?

— Конечно, товарищ полковник!

Афонин не сумел скрыть одобрительной улыбки. Такой метод был самым плодотворным и быстрее всего мог привести к цели. Впрочем, это было не ново, в управлении часто прибегали к такому способу обсуждения при расследовании уголовных дел, которые нередко бывали еще более запутанными, чем дело Михайлова.

— Ни Лозовой, ни Нестеров не обратили внимания на два очень важных факта, — начал Афонин. — Третьего они не знали, но его знаем теперь мы. Этот третий факт, не менее важный, чем два других, заключается в том, что Михайлов не хранил никаких фотографий, никаких писем, вообще никаких бумаг. Те, что у него были, он уничтожил перед смертью. Обычно люди так не поступают. На это должны быть серьезные причины. Можно было бы подумать, что и паспорт им уничтожен. Но это не так. Отсутствие паспорта ничего не значащая деталь. Уничтожать его Михайлову не было никакого смысла. Он просто потерял его в дороге, вместе с ключами, которые не мог выбросить, так как о самоубийстве не думал, а намеревался, получив награду, вернуться в Свердловск. Паспорт обязательно найдется…

— Пока еще не нашелся, — вставил Круглов.

Эта реплика сразу показала Афонину, что в своих умозаключениях полковник шел с ним параллельным путем, хотя до приезда Афонина и не знал того, что рассказывали Нестеров и Лозовой. Было очевидно, что Круглов давно отдал приказ искать потерянный документ по линии Свердловск — Москва.

— Фотографии на паспортах, как правило, очень плохи, — продолжал Афонин. — Таким образом, у нас нет ни одной хорошей фотографии Михайлова. Это не может быть случайностью.

— Пока не вижу основания для такого заключения, — сказал Круглов. — Михайлов пришел с войны недавно. То, что у него было до войны, могло пропасть, а новым он не обзавелся. Из Свердловска сообщили, что в его комнате вообще почти нет никаких вещей, она имеет вид случайного жилья. По словам Лозового, у Михайлова нет родственников, потому и нет писем. Многие люди не хранят разные бумажки, а уничтожают их. Паспорт, как ты сам говоришь, потерян. Вот все и становится на место. Продолжай! Погоди! А те фотографии, которые ты видел у Нестерова?

— Совершенно непригодны для опознания. Они очень плохого качества. Только потому, что Нестеров сказал, что на них изображен Михайлов, я и смог узнать его. Но с равным основанием можно сказать, что там снят не он, а похожий на него человек.

— Так! Теперь продолжай!

— Перехожу к двум другим фактам. Лозовой, да, видимо, и Нестеров, хотя он и не говорил об этом, считают, что Михайлов намеренно скрыл от них свою тайну, заключавшуюся в том, что он малодушно изменил родине и согласился служить немцам. Отбросим вопрос о искренности его согласия, о том, имел ли он намерение действительно служить им или хотел только получить возможность перебежать к партизанам. Не будем придираться к тому, что гестаповцы не столь наивны, чтобы поверить на слово. Допустим, что Михайлову удалось обвести их вокруг пальца. Примем как факт, что план его удался и он достиг своей цели. Михайлов у партизан. Что же дальше? Во время войны мне много раз приходилось допрашивать перебежчиков, в том числе полицаев. И я не помню ни одного случая, чтобы раскаявшийся предатель пытался скрыть правду. Наоборот, они рассказывали все, не щадя себя, и это вполне естественно и единственно правильно. Тем более не было смысла скрывать правду Михайлову, когда прошло время и его боевая жизнь заслужила всеобщее уважение в отряде. Я уже не говорю о том, что в самом начале скрытность угрожала ему почти неминуемым расстрелом. Чистая случайность, что он попал к такому комиссару, как Лозовой. А когда тот же Лозовой вторично заговорил с ним о его прошлом, Михайлов должен был полностью открыться. Иначе он просто не мог поступить. Однако мы видим, что он продолжает ту же линию, снова заявляет, что ничего не помнит. Такое упорство можно было бы объяснить тем, что преступление Михайлова настолько тяжко, что рассчитывать на прощение он не мог, несмотря на все его геройство. Но тут возникает противоречие. Тяжкую измену совершают исключительно трусы, люди, для которых собственная шкура дороже всего. Трусам же не свойственно искать смерти, как это делал Михайлов, и уж, конечно, трус не покончил бы с собой, когда высокая награда начисто перечеркнула все его грехи. Одно с другим не вяжется, — это очевидно.

— Давай второй факт! — Брови полковника сошлись в одну линию, лицо было хмуро, а огромные за стеклами очков глаза возбужденно блестели.

— Второй факт еще резче бросается в глаза, и просто непонятно, как мог Нестеров, опытный партизанский командир, не обратить на него внимания. Когда Михаилов остался прикрывать отход отряда, у него был пулемет и семь гранат, из которых он использовал шесть. Как использовал? Судя по внешним признакам (при этих словах Круглов пристально посмотрел на Афонина сузившимися в щелку глазами), он использовал их, когда каратели подбирались к нему слишком близко. Пулемет также должен был нанести им значительный урон. Командир карателей, по словам Нестерова, — снова оговорился Афонин, — намеревался преследовать отряд с целью полного его уничтожения. Он должен был торопиться, так как приближалась ночь. И, несмотря на все это, немцы даже не пытались покончить с одним человеком артиллерийским снарядом или миной. У них была артиллерия и были минометы, но, отходя, Нестеров не слышал ни одного выстрела из орудия или миномета. Окончились снаряды и мины? Маловероятно! А если прибавить к этому, что Михайлов оказался жив, то остается одни вывод — фашисты стремились во что бы то ни стало захватить его живым, что им и удалось в конце концов. К нему сумели подобраться и схватить раньше, чем он успел воспользоваться седьмой, последней гранатой. Так рисуется картина этого боя из рассказов Нестерова и Лозового.

— А по-твоему?

— Мне трудно в это поверить. Зачем было нести лишние потери роди захвата одного человека? Что он мог им дать, если по числу убитых, оставшихся на месте боя, они видели, что отряд почти целиком уничтожен? Какие ценные сведения они могли получить от Михайлова? Игра явно не стоила свеч. Не дураки же они в конце концов! К тому же Михайлову удалось вторично бежать из плена. Это уже вовсе странно. Не в обычае фашистов оставлять в живых партизана, нанесшего им тяжелые потери и попавшего в их руки.

— Когда он попал в плен в первый раз, они его также пощадили, — заметил Круглов.

— Да. А мы знаем, что партизан, как правило, вешали.

— Дальше!

— Видимо, именно Михайлов был почему-то очень им нужен. По известным нам фактам можно заключить, что командир карателей узнал, кто остался прикрывать отход отряда…

— Например, рассмотрел его в бинокль.

— Возможно и это.

— А что еще?

— Не знаю. Так или иначе Михайлова узнали и опять-таки почему-то должны были схватить живым. Командир карателей от кого-то получил такой приказ. И выполнял его, не считаясь с потерями.

— Что же дальше?

Чуть насмешливая улыбка полковника показала Афонину, что его ответ уже не нужен. Но он счел себя обязанным ответить, раз начальник спрашивает:

— Дальше, если мы хотим сами быть логичными, возможен единственный вывод. Все это настолько неправдоподобно, что не может быть правдой.

— Кто же лжет?

— Конечно, не Нестеров и не Лозовой.

— Ты считаешь их обоих неспособными к логическим выводам?

— Отнюдь нет. Но со стороны всегда виднее. Оба говорили мне, что весь отряд «влюбился» в Михайлова. И они сами были «влюблены» в него. Вот поэтому-то они и не заметили очевидных неувязок.

— Несмотря на то что многий факты, в их же изложении, говорят не в пользу Михайлова?

— Да, несмотря на это. Только бывший педагог и секретарь райкома комсомола (им был до войны Лозовой), люди глубоко гражданские, могли так легко поверить, что немцы не сумели в течение почти тридцати минут справиться с одним человеком при наличии у них минометов и артиллерии.

— А как же с двумя другими случаями, когда Михайлов оставался прикрывать отход и успешно справлялся с задачей?

— К сожалению, я не догадался спросить, сколько времени выполнял он эти задачи.

— Значит, инсценировка, так я тебя понял?

— Выходит, так.

Полковник с минуту размышлял.

— По существу мне возразить нечего, — сказал он. — Хотя твоя версия кажется мне ошибочной. Я не буду напоминать о том, что Михаилов искал смерти. Ты это и сам хорошо помнишь. Но твое восклицание в самом начале нашего разговора «прекрасно!», видимо, следует понимать так, что дальнейшее следствие надо передать в Госбезопасность?

— Да!

— А к чему оно, если Михайлов мертв? — На этот раз полковник посмотрел на Афонина, не скрывая насмешки. — Не является ли эта весьма остроумная версия результатом твоего стремления избавиться от этого дела?

Афонина передернуло. Круглов не подал вида, что заметил.

— Я прекрасно понимаю, что мое предположение, — Афонин не сказал «версия», — шатко и можно найти веские возражения. Но иначе я не могу объяснить историю боя Михайлова с батальоном карателей.

— На мой вопрос ты не ответил, — констатировал Круглов. — Госбезопасность откажется от расследования, раз объект мертв.

— Если он мертв, — как бы поправил полковника Афонин.

— То есть как это «если»? Нестеров узнал Михайлова по фотографии.

— Фотография, снятая с мертвого… Похожие люди встречаются более часто, чем принято думать.

— Ты это серьезно, Олег Григорьевич?

— За это говорят факты, — уклончиво ответил капитан.

— Отсутствие фотографий и бумаг?

— Именно.

— Кто был человек, застрелившийся в гостинице?

Афонин молча пожал плечами.

В кабинете снова наступило молчание. На этот раз оно было продолжительным.

Полковник Круглов задумался, явно ошеломленный неожиданным поворотом дела. Афонин тоже думал — о том, что построенное нм здание предположений и догадок воздвигнуто на песке. Один толчок — и все рухнет, как карточный домик. А таким толчком станет все тот же неопровержимый довод — поведение Михайлова в партизанских боях, с очевидностью доказывающее ненависть к оккупантам, безумную смелость и полное пренебрежение к собственной жизни. Никакой вражеский агент не мог вести себя подобным образом, тем более агент, ценный для немцев. Это ни с чем несообразно. А ведь это было так. Особенностей характера и мышления Лозового немцы знать никак не могли. Психологический трюк? Как будто единственное объяснение. Но такой трюк чрезмерно рискован и, как сказал Круглову сам же Афонин, только случайно увенчался успехом, на что гестапо не могло рассчитывать. А с другой стороны, все, буквально все говорит за связь Михайлова с немцами. Вот и разберись в этой путанице.

Афонину казалось, что выдвинутая им версия единственно возможная, чтобы как-то объяснить все эти противоречия. Но и тут было одно, весьма существенное «но», ускользнувшее пока что от внимания полковника Круглова. Это «но» заключалось в телефонном звонке Михайлова Лозовому. Как бы ни был человек, приехавший в Москву под именем Михайлова, похож на него, он не мог надеяться обмануть Лозового, который, конечно, хорошо помнил настоящего Михайлова. Возможно, конечно, что звонок был только уловкой, а на самом деле этот человек и не думал встречаться с Лозовым лицом к лицу. Все это так, но версия все же не могла объяснить главного — поведения Михайлова в отряде. Этот пункт по-прежнему оставался загадочным.

Полковник неожиданно хлопнул ладонью по столу. Афонин вздрогнул.

— Вот так! — сказал Круглой. — Согласен я с тобой, Олег Григорьевич, или не согласен, твое предположение нельзя оставить без внимания. Мы свяжемся с Госбезопасностью и проконсультируемся с ними. Если это верно и человек, приехавший под именем Михайлова, был убит, чтобы обеспечить настоящему Михайлову свободу действий, то это дело перейдет к ним. Но нам надо сделать все, что в наших силах, в частности доказать факт убийства, а не самоубийства. Зайди в наш научно-технический отдел. Они сами, кстати, просили прислать тебя к ним. Нужен отпечаток твоего сапога.

— Это зачем?

— А затем, что ты не выполнил моего приказа как следует. Не осмотрел пол в номере гостиницы. (Афонин вспыхнул, только сейчас вспомнив, что имел такое намерение, но почему-то забыл о нем. «Непростительно!» — подумал он.) Мы сделали это за тебя, — продолжал Круглов. — Обнаружены свежие следы шести человек. Четыре установлены: это сам Михайлов, наш врач, лейтенант Петровский, бывший там с тобой, и директор гостиницы. Нужно разобраться в оставшихся двух. Когда вошел шестой человек? До вас или после?

— Я сейчас же зайду, — порывисто поднялся Афонин. — Сам не понимаю, как это могло со мной случиться.

— Куда зайдешь? — полковник говорил добродушно, видимо не сердясь на Афонина. — Посмотри на часы. Вижу, что тебя вышибло из седла это дело. Садись! Твоя задача: завтра утром посетить Добронравова. Узнай у него: первое — при каких обстоятельствах Михайлов появился у него в отряде, в каком виде он был, что говорил о бегстве из плена. Второе — за что Добронравов представил его к награде. Только как можно подробнее. И ему тоже покажи фотографию. Но не говори сам, кто изображен на снимке.

— Я не говорил об этом и Нестерову.

— Сказал. Не прямо, а косвенно. Ты приехал к нему по делу Михайлова, и Нестеров это знал. На него могло невольно повлиять это обстоятельство. Просто покажи Добронравову фотографию раньше, чем скажешь, зачем приехал.

— Понимаю! Но как бы Добронравов не узнал от Нестерова или Лозового о моем с ними разговоре. Тогда он сразу догадается, зачем я приехал.

— Как он может это узнать? Добронравов приехал сегодня вечерним поездом.

— Михайлов тоже вечерним, но это не помешало ему позвонить Лозовому в половине двенадцатого.

— Михайлов одно, Добронравов — другое. У них были разные отношения с Лозовым и Нестеровым. Но поскольку сейчас ужо без десяти двенадцать, можно надеяться, что Добронравов звонить не будет. Тебе надо явиться к нему как можно раньше.

Афонин позволил себе пошутить. Он чувствовал большую неловкость от своего промаха в гостинице и хотел проверить — гневается на него полковник Круглов или нет.

— Я буду стоять на часах у его двери, пока он не проснется.

— Именно так! — отрезал Круглов. — Сам заварил кашу, сам и расхлебывай.

— Слушаюсь!

— Записывай адрес!

По дороге домой Афонин нещадно ругал себя за эту историю с полом. Как мог он столь постыдно забыть о нем? Видимо, он устал за последнее время, пли сказывалось более глубокое утомление военных лет. Полковник очень недоволен — это ясно.

«Попрошусь в отпуск, — решил капитан. — Конечно, после того, как закончу дело. Кажется, он не отстранит меня от него. Сказал ведь: „Сам заварил, сам и расхлебывай“. Итак, кто шестой мог быть у Михайлова в номере? Уходя, я сам запер дверь и просил директора никого не пускать. Значит, этот человек был у Михайлова до нашего прихода. Кто?»

Что-то шевельнулось в глубине сознания, и Афонии с удивлением понял, что думает о человеке, казалось бы, окончательно вычеркнутом из числа причастных к делу Михайлова лиц.

Со знакомой настойчивостью внутренний голос шептал, как утром: «Иванов!.. Иванов!.. Иванов!..»

— Это уже форменные глупости! — неожиданно для себя вслух с сердцем сказал Афонин.

3

На следующее утро полковник Круглов приехал в управление раньше обычного. В приемной еще никого не было. Забрав у секретари сноску происшествий и папку со срочными документами, он прошел в свой кабинет, бросив на ходу:

— Меня еще нет. Переключите на себя все телефоны. К капитану Афонину это не относится.

— Слушаюсь! — ответил секретарь, нисколько не удивляясь. Он давно знал Круглова и привык понимать мысли начальника даже тогда, когда он высказывал их не совсем ясно.

Утро выдалось пасмурное. Моросил дождь, и небо было затянуто густыми тучами. Погода вполне подходила к дурному настроению начальника МУРа.

Круглов задернул на окнах темные портьеры, зажег все лампы и уселся в стороне от письменного стола на обитый коричневой кожей диван.

Своего кабинета полковник не любил и был убежден, что принятый повсеместно стиль служебных кабинетов не располагает к сосредоточенному размышлению.

Место, где стоил диван и круглый столик, казалось Круглову единственным, где можно было думать но-настоящему. Но он никогда не сидел здесь, если в кабинете находился кто-нибудь из его подчиненных.

Пробежав глазами сводку происшествий и убедившись, что за прошедшую ночь не произошло ничего серьезного, полковник открыл папку. Несколько писем он отложил в сторону (это успеется!) и взялся за плотный конверт со штемпелем Свердловска, присланный авиапочтой. В нем должны были находиться материалы по единственному делу, занимавшему все его мысли, — делу Михайлова.

В пакете оказалось только три бумаги. Внимательно прочитав их, полковник задумался.

Вчерашний разговор с капитаном Афониным и неожиданный конец этого разговора сильно обеспокоили Круглова. И вот теперь то, что оп прочел, еще больше запутывало дело.

Ошеломившая его версия (полковник не мог не признать, что она оказалась совершенно неожиданной для него) не была высказана подробно, но и так все достаточно ясно. Афонин предполагает, что Михайлов, или кто бы там ни скрывался под этой фамилией, — высококвалифицированный и очень опасный агент фашистской (теперь Геленовской) разведки. И если вместо него приехал в Москву и застрелился другой человек, то это может означать только одно — настоящий Михаилов заинтересован в том, чтобы его считали умершим…

На плечи Круглова ложилась большая ответственность.

Сбросить ее, передать дело в иную инстанцию… Мысль полковника упиралась в глухую стену. Чем и как объяснить поведение Михайлова в тылу врага? Без правдоподобного ответа на этот вопрос все предположения Афонина — мыльный пузырь. В том, что Михайлов искал смерти в бою, — сомневаться нельзя. Не могли же в конце концов все немецкие солдаты, с которыми имели дело партизаны Нестерова, а потом Добронравова, знать Михайлова в лицо и намеренно не стрелять в него. Это совершенно невероятно!

Единственный случай, когда инсценировка боя выглядела очень вероятной, — это последний бой Михайлова в отряде Нестерова. Но и тут многое оставалось трудно объяснимым.

Когда же произошла замена Михайлова, которого знали Нестеров и Лозовой, другим, похожим на него человеком? Был ли в отряде Добронравова первый Михайлов или уже второй? А может быть, замена произошла в Свердловске или незадолго до приезда туда человека по фамилии Михайлов?

Сведения, только что полученные Кругловым, как будто подтверждали эту возможность. Михайлов жил в Свердловске один, ни с кем близко не сходился, редко появлялся на глаза соседям. Все это хорошо сходится.

«А как же быть с письмом Михайлова к Лозовому?» — подумал полковник.

Но и здесь легко было найти объяснение. Письмо могло быть написано первым Михайловым, или даже вторым, если Лозовой не знал почерка своего партизана. А это вполне возможно. В то же время письмо и телефонный звонок Михайлова к Лозовому (Афонин ошибался, думая, что Круглое не обратил на это внимания) были хорошей маскировкой. И то и другое могло, по мысли «Михайловых», послужить доказательством, что застрелился именно тот, кого знали в партизанских отрядах.

Нельзя было проходить без внимания и мимо того факта, что приехавший в Москву человек должен был явиться в Кремль для получения награды и, следовательно, встретиться там с Нестеровым, Лозовым и Добронравовым. А поскольку это было невозможно для фальшивого Михайлова, то, значит, самоубийство было запланировано заранее. Как же тогда согласовать это с тем, что застрелившийся человек по всем признакам был очень спокоен в то утро и, по предположению Афонина, с которым Круглов был вполне согласен, не думал о близкой смерти? Странно!

А само самоубийство? Легко сказать — кто-то застрелился вместо Михайлова! Подобных случаев самопожертвования история разведки еще не знает. Правда, все приходит в согласие, если допустить факт убийства, неожиданного для второго Михайлова. Запертая изнутри дверь ни о чем не говорит. Есть много способов проделать такой трюк. Афонину не могла прийти подобная мысль, самоубийство выглядело несомненным, и он не обследовал замок двери.

Существовали веские возражения против этой версии. Но их можно обойти. Каким образом пистолет оказался накрепко зажатым в руке трупа? Как ни вкладывай, мертвая рука его не зажмет. Афонин говорил, что он вынул пистолет с трудом. На это можно ответить, что Михайлов был убит из другого пистолета. Почему же в его руке было оружие? Потому, что он пытался защищаться.

Натяжка? Конечно натяжка, но все же объяснение.

Второе возражение более серьезно, и его объяснить очень трудно. Выстрел услышала дежурная по этажу. Ее служебное место недалеко от двери номера Михайлова. Она немедленно позвонила директору, но своего места не покидала. И должна была видеть человека, вышедшего из номера после выстрела. Тем более, что он какое-то время возился с замком, запирая дверь «изнутри». Но женщина утверждает, что никого не видела. Это решающее доказательство в пользу самоубийства. Но можно предположить, что дежурная лжет, говоря, что не уходила. Ложь может быть вызвана боязнью, что ее обвинят в преступной халатности. При таких обстоятельствах покидать свое место до прихода директора она не имела права, тем более что директор сказал ей: «Никуда не уходит!» Не верить и директору нет оснований.

Да, запутано!

Оп снова взял одну из бумаг, присланных из Свердловска, и прочел ее во второй раз.

Странно, более чем странно!

Полковник встал и подошел к своему столу. Но тут же вспомнил, что телефоны отключены по его приказанию. Он нажал на кнопку звонка.

— Узнайте, — сказал он вошедшему секретарю, — почему так долго нет заключения технического отдела по пистолету Михайлова.

— Оно уже у вас, — ответил секретарь. — Лежит в папке.

— Видимо, я его не заметил. Кто-нибудь меня ждет?

— Нет никого. Заходил майор Дементьев…

— Хорошо, идите!

Нужная бумага действительно оказалась в папке.

По мере чтения брови полковника поднимались все выше. И хотя после сведений, полученных из Свердловска, он ожидал нечто подобное, заключение технического отдела поразило его.

Он снова позвонил и приказал переключить к нему внутренний телефон.

Ответил молодой энергичный голос:

— Лейтенант Беликов у аппарата!

— Немедленно, — сказал полковник Круглов, — отправляйтесь в гостиницу «Москва» и как можно скорее доставьте мне полный список всех проживавших там вчера утром.

— Только фамилии?

— Нет. Все сведения, имеющиеся у администрации.

— Слушаюсь!

Положив трубку, Круглов снова устроился на диване.

Мелькнувшая у него мысль выглядит вполне обоснованной. И она в корне меняет всю ситуацию, хотя и не облегчает задачу. Скорей усложняет. Но достоинство этой повой версии в том, что с ее помощью можно правдоподобно объяснить все факты, уже известные следствию. И поведение Михайлова в партизанском отряде перестает выглядеть загадочно.

Все становится на свои места.

Но так ли это?

Минут десять полковник, закрыв глаза, обдумывал свою мысль. Потом он встал и направился к письменному столу.

— Очень может быть! — сказал он. — А теперь займемся текущими делами.

Он приказал переключить к нему все телефоны и открыть доступ в кабинет. Последней мыслью, прежде чем он взялся за другие дела, было: «Скорей бы приехал Афонин. Рассказ Добронравова может все изменить, подтвердить одни детали и опровергнуть другие, свести на нет обе версии, Афонина и мою».

Капитан явился через четыре часа.

Вторично в этот день начальник МУРа приказал никого к нему не пускать.

— Садись, Олег Григорьевич, — сказал он, — и рассказывай! Кстати, могу тебе сообщить, что наш научно-технический отдел разобрался в следах в номере Михайлова. Шестой был там до вашего приезда. Видимо, еще при жизни Михайлова. Теперь слушаю тебя.

— Повторять все, что рассказывал Добронравов, нет необходимости. Почти ничего нового.

— Если так, конечно.

— Поведение Михайлова в его отряде ничем не отличалось от поведения у Нестерова. Та же «безумная» смелость, те же поиски смерти в бою. Но некоторые факты заслуживают внимания. Первый и самый главный: Михайлов не сам пришел в отряд. Тут Нестеров и Лозовой ошибаются. Он был освобожден партизанами Добронравова при налете на поезд, в котором везли в Германию советских людей, угоняемых в рабство…

— Вот, — перебил Афонина полковник, — первая трещина в твоей версии.

— Это была не версия, — поморщился Афонии, — а только одно из возможных предположений. Гестапо не могло знать, что именно на этот поезд будет совершено нападение.

— То-то и есть, что никак не могло.

— Кроме того, Михайлов был ранен в голову и перевязан не врачом, а одним из тех, кто был с ним в вагоне.

— Еще того лучше!

— Второй факт — рассказ Михайлова о себе. Он скрыл, что дважды был в плену, и сообщил только о том, что воевал в отряде Нестерова. Все остальное несущественно.

— Хватит и этого. А почему он промолчал о первом плене, как ты думаешь?

— Очень просто. Считал ненужным осложнять свое положение.

— Об обстоятельствах, при которых попал в поезд, он рассказывал?

— Нет. Сказал только, что его схватили полицаи, когда он один шел в разведку, и, приняв за мирного жителя, сунули в поезд. То, что он вообще не говорил о плене, ни о первом, ни о втором, мне понятно, учитывая психическое состояние Михайлова.

— Но ведь он мог ожидать, что Добронравов встретится с Нестеровым. Их отряды воевали недалеко друг от друга.

— Я думал об этом. Считаю, что он стремился к одному — получить оружие и драться с фашистами.

— Я вижу, Олег Григорьевич, что твое мнение о Михайлове резко изменилось.

— Факты — упрямая вещь, — пожал плечами Афонин.

— А как фотография?

— Добронравов сразу узнал Михайлова.

— А если все же ошибка?

— От этой версии, пожалуй, следует решительно отказаться.

— Уверен?

— Судите сами. Добронравов произвел на меня впечатление человека, заслуживающего полного доверия. Я откровенно поделился с ним нашими сомнениями. Он хорошо все понял и дал ценный совет. Дело в том, что у Михайлова была примета. Ни Лозовой, ни Нестеров ее не заметили, а Добронравов заметил и запомнил.

— Какая примета?

— Разный цвет глаз. Правый глаз Михайлова был немного, чуть-чуть, темнее левого.

— И ты… — полковник в возбуждении весь подался вперед.

— Заехал в клинику. Врач, производивший осмотр я вскрытие тела, все подтвердил. Правый глаз темнее левого. На голове ясный след раны, нанесенной каким-то тупым орудием, возможно прикладом винтовки. По словам врача, такой удар только случайно мог оказаться не смертельным.

Круглов откинулся на спинку кресла.

— Такую примету не подделаешь, — сказал он.

— Да… Приходится отказаться, — ровным голосом продолжал Афонин, — от мысли, что вместо Михайлова застрелился, или был застрелен, другой человек. Застрелился именно тот Михайлов, который был в отряде Нестерова. И еще одна небольшая деталь. В самом конце войны в отряд Добронравова приезжал по какому-то делу начальник разведки Нестерова — Кучеренко. Он видел Михайлова, долго говорил с ним.

— Почему ты подчеркиваешь эту деталь? — с интересом спросил Круглов.

— Она доказывает лишний раз, что во всех случаях мы имеем дело с одним и тем же Михайловым.

Полковник одобрительно кивнул головой. Мысль, что Михайлов мог быть подменен до появления о отряде Добронравова, видимо, пришла в голову и Афонину.

— Каков же теперь твой вывод?

— Его подсказывает тот факт, что Михайлова отправили в Германию вместе с другими советскими людьми. Это противоречит предположению, что он был ценным агентом гестапо. Тем более, что ему не сочли нужным оказать медицинскую помощь, хотя бы перевязать рану.

— А как со временем?

— Время совпадает. Между последним боем Михайлова в отряде Нестерова и нападением на поезд партизан Добронравова прошло неполных два дня. Мне кажется, можно считать установленным, что к Михайлову подкрались сзади и оглушили ударом приклада по голове. Почему его не добили — загадка.

— Акт великодушия?

— Возможно, — тем же невозмутимо ровным голосом ответил Афонин, — что командир карателей оценил геройское поведение и пощадил Михайлова.

— И ты веришь в такую возможность?

Афонин ничего не ответил.

— А я не верю, — сказал Круглов. — Но все же, каков твой вывод?

— А! — Капитан махнул рукой. — Пришли к тому, от чего начинали.

— Теперь слушай меня. Но сперва ответь — тебя не удивило, что Михайлов застрелился из немецкого пистолета?

— Нет, не удивило. Партизаны очень часто пользовались трофейным оружием. Пистолет «вальтер» мог остаться у Михайлова как память.

— Значит, он должен был иметь разрешение на хранение этого пистолета?

— Конечно.

— На, читай! — полковник протянул Афонину донесение из Свердловска.

— Это номер! — сказал Афонии, прочитав бумагу.

В ней было сказано, что гражданин Михайлов Н.П. имел в личном пользовании трофейный пистолет марки «бельгийский браунинг», хранение которого было ему разрешено. Указанный пистолет обнаружен при обыске в комнате Михайлова в запертом ящике стола.

— Зачем человеку, едущему в Москву получать награду, брать с собой оружие, не правда ли? Зачем человеку, имеющему разрешение на хранение одного пистолета, иметь второй, разрешения на который у него нет? Согласен? — Полковник достал из папки вторую бумагу. — А теперь прочти это.

В заключении научно-технического отдела МУРа было сказано, что пистолет марки «вальтер», номер такой-то, выпущен с завода не более двух месяцев назад. Пуля, извлеченная из головы Михайлова, выстрелена из этого пистолета. На рукоятке сохранились следы пальцев двух человек, самого Михайлова и кого-то другого. Отпечатки пальцев прилагаются.

— Твоих отпечатков на рукоятке нет, — сказал Круглов.

— Я держал пистолет за ствол.

— Правильно! Так что ты скажешь?

Афонин так долго молчал, что полковник начал проявлять нетерпение. Наконец капитан заговорил, медленно и тихо, точно размышляя вслух:

— Почему каратели не убили Михайлова? Почему его отправили не в лагерь для военнопленных, а на принудительную работу в Германию? Вместе с гражданскими людьми. Потому что он партизан, а не солдат? Но ведь партизан, как правило, казнили. И в первый раз его также оставили в живых. Что-то тут явно не так! И не видно путей к догадке. Если последний бой Михайлова в отряде Нестерова был не инсценировкой, а настоящим боем, то напрашивается предположение, что, оглушив прикладом, его сочли убитым. И не было никакого великодушия командира карателей. А затем Михаилов очнулся и направился на поиски отряда. Блуждая по лесу, он мог быть схвачен полицаями. Этим можно объяснить его появление в поезде. Безусловно, все это выглядит натянутым, но в то же время возможным. Рану на голове он мог объяснить достаточно правдоподобно, это не типично боевое ранение. Те, что его схватили, могли поверить, что он мирный житель. Остаются две загадки, связанные между собой. Поиски смерти и странная забывчивость. И как хотите, Дмитрии Иванович, но невольно мысль возвращается к последним минутам жизни Михайлова. Почему все-таки у него сломался карандаш на фамилии Иванова? Почему он нервно отбросил этот карандаш? Не верю, что это случайность. Не может быть никакой случайности! Но Иванов не знает Михайлова. Михайлов не встречался с Ивановым в тылу врага. Неразрешимое противоречие!

— Между прочим, — сказал Круглов, — отпечатки ног шестого человека, входившего в номер гостиницы, не соответствуют ноге Иванова.

Афонин с изумлением посмотрел па полковника, Круглов усмехнулся.

— Я не очень доверяю твоей интуиции, дорогой мой Олег Григорьевич, — сказал он, — но оставлять ее без внимания не могу. Иванов носит обувь на два номера больше, чем неизвестный. Продолжай!

— Перейдем к пистолету. Откуда появился у Михайлова «вальтер», да еще совсем новый? Оружейные заводы в советской зоне оккупации не работают. Пистолет изготовлен на западе. Как же он попал в руки Михайлова? Но тут являются на сцену следы шестого человека. Вырисовывается кто-то, передавший Михайлову этот пистолет здесь, в Москве. Необходимо получить сведения о всех, кто проживал в гостинице вчера утром…

— Уже сделано, — вставил полковник. — Сведения вот-вот будут у меня.

— Но даже имея эти сведения, — продолжал Афонин, — очень трудно, почти невозможно установить личность этого человека. Нет никаких данных. В гостиницах не снимают отпечатков пальцев. Остается принять за исходную точку дальнейшего следствия вопрос — зачем вручен Михайлову пистолет «вальтер»? Для какой цели? И когда? Этот последний вопрос чрезвычайно важен. Когда? Вечером или утром? Мы знаем, что Михайлов застрелился из этого пистолета. Значит, можно предполагать, что пистолет вручен ему утром. Вечером он не думал о самоубийстве, — это доказывает его телефонный звонок к Лозовому. — Афонин внезапно поднял голову. — А не мог бы наш техотдел установить точно…

— Мог и установил. — Круглов взял в руки заключение. — Ты не все прочел. Тут сказано: следы пальцев имеют одну и ту же давность.

— Тогда ясно! Михайлов держал пистолет в руке вчера утром. Раз следы одной давности, то и другой человек держал его в то же утро. Кто-то входил в номер к Михайлову до восьми часов двадцати минут и передал сиу пистолет. О чем они с Михайловым говорили, мы не знаем. А потом Михаилов запер за этим человеком дверь, вернулся к столу, сжег какую-то бумагу и застрелился. Как я уже говорил, мы вернулись к исходной точке.

— Не совсем так. Появилась фигура незнакомца, которого раньше не было.

— А что толку?

— Как знать. Это дело настолько запутано и туманно, что любая деталь может навести на след. Как раз перед твоим приходом я вспомнил одни документ, который мне как-то пришлось прочесть. И мелькнула странная мысль — нет ли тут связи? — Полковник замолчал, о чем-то думая. — Вот что, — сказал он решительно, — съезди-ка еще раз к твоему Иванову.

— Зачем?

— Спроси его, не знал ли он в тылу врага человека по фамилии Миронов. И если окажется, что знал, то расспроси подробно. Вот так!

— А кто это — Миронов?

— Был один такой. Не обижайся, Олег Григорьевич, но я не хочу путать тебя. Путаницы и так хватает в этом доле. А эта моя мысль слишком сомнительна. Но раз она явилась, надо проверить. Нельзя терять ни одного шанса.

Афонин знал, что настаивать бесполезно. Он поднялся:

— Разрешите выполнять.

— Да. И сразу возвращайся. Дело Михайлова пора кончать!

Едва за Афониным закрылась дверь, раздался осторожный стук. На пороге стоял лейтенант Беликов.

— Разрешите!

— Входи. Быстро ты обернулся.

Лейтенант положил на стол объемистую пачку бумаги.

— Здесь отмечены те, кто выехал вчера или сегодня? — спросил Круглов.

— Из тех, кто находился в гостинице вчера утром, выехал только один. Отмечен красным карандашом.

— Так!

Полковник внимательно прочел длинный список. «И когда только Беликов успел его составить? — подумал он. — Прекрасная оперативность!»

— Ну как? — не удержался молодой сотрудник, увидя, что Круглов дошел до последней фамилии.

Полковник поднял на лейтенанта холодный взгляд.

— Можете идти! — сказал он резко.

В данном случае эта резкость объяснялась тем, что в списке не оказалось фамилии, которую Круглов ожидал увидеть, и даже больше — был уверен, что увидит.

Ее не было.

«Что ж! Этого следовало ожидать», — подумал он, снимая трубку телефона. Другой рукой полковник раскрыл список на листе, где лейтенантом Беликовым была отмечена красным карандашом фамилия выехавшего вчера вечером постояльца гостиницы.

— Соедините меня с прокуратурой СССР, — приказал он секретарю. — И вызовите ко мне майора Дементьева.

Фамилия, остановившая на себе внимание Круглова, была иностранной, но ничего не говорила полковнику.

Глава четвертая

1

Иванова дома не оказалось. Афонину пришлось вернуться в управление и ждать до позднего вечера. Сотрудники, которым полковник Круглов поручил это сделать, быстро выяснили, что Иванов разыскал через адресный стол Нестерова и поехал к нему. Там же находились Лозовой и Добронравов.

Накануне получения наград это было вполне естественно. Бывшим партизанам всегда есть о чем поговорить и что вспомнить.

— Удачно! — сказал Афонин. — Лозовой выложит им свою версию.

— А что удачного? — вздохнул полковник. — Иванова надо увидеть сегодня.

— Вернется же он домой.

— Вернется-то вернется! Но можно ли будет с ним разговаривать?

— Что вы, Дмитрий Иванович!

— А разве не может быть?

— Иванов произвел на меня впечатление человека…

— Непьющего?

— Во всяком случае в меру.

— Увидим! — недовольно сказал Круглов.

Завтрашний день безусловно исключался. Награжденные пробудут и Кремле долго, а затем, скорее всего, отправятся к тому же Нестерову или кому-нибудь другому из одиннадцати. Опасения Круглова, которые сегодня казались Афонину необоснованными, завтра могут легко подтвердиться. А доложить о результатах следствия нужно как можно скорее.

Беспокойство Круглова было понятно Афонину.

Каждые полчаса капитан звонил по телефону в квартиру, где остановился Иванов, но бывший комиссар все не возвращался. Только в половине двенадцатого Афонин услышал наконец его голос.

— Может быть, можно отложить до завтрашнего вечера? — спросил Иванов, выслушав просьбу Афонина о свидании.

— Крайне желательно сегодня.

— Ну что ж, приезжайте.

Иванов оказался совершенно трезвым. С тем же радушием встретил он гостя, ничем не выказывая недовольства столь поздним визитом.

— Где это вы пропадали весь вечер, Андрей Демьянович? — шутливо спросил Афонин.

Он не хотел выдавать свою осведомленность. Не всякому понравится, что его разыскивали методами уголовного розыска.

— Был у товарища, — коротко ответил Иванов.

Постель, постланная на диване, была раскрыта, и даже горела лампа под абажуром на стуле возле изголовья.

Иванов не считал нужным скрывать от гостя, что собирался спать.

Впрочем, он сразу же попросил у Афонина разрешения лечь.

— Что-то сердце пошаливает, — сказал он. — Волнуюсь, конечно, но и годы…

— Пожалуйста, не стесняйтесь, — попросил Афонин. — Я задержу вас не долго.

— Я и не стесняюсь, как видите.

Он медленно разделся и лег, закинув руки за голову. Все это сопровождалось «старческим» кряхтением.

Афонин знал, что Иванову около пятидесяти. Это еще не старость. Вчера днем он был бодр и держался совсем иначе.

Откуда же взялась вдруг эта «дряхлость»? Почему он заговорил о годах?

Мелькнула мысль, что бывший комиссар нарочно прикидывается стариком, чтобы подчеркнуть несвоевременность прихода капитана милиции, но Афонин отбросил эту мысль. Ничто не мешало Иванову просто отказаться от разговора, перенести его, например, на завтрашнее утро.

Кроме того, Афонин умел разбираться в людях, и у него сложилось твердое впечатление, что Иванов не такой человек, чтобы притворяться. Видимо, что-то его сильно расстроило или взволновало. Он и сам сказал, что волнуется. Но из-за чего? Получать орден Иванову не впервой. Значит, есть другая причина, и скорее всего она связана с посещением Нестерова.

Спросить неудобно, а знать было бы весьма полезно.

Но пока капитан раздумывал, Иванов сам заговорил как раз о том, о чем думал Афонин.

— Был у товарища, — сказал он, повторяя свою же, недавно сказанную фразу. — Впервые увидел его сегодня. И еще двое там были, тоже не встречался прежде. Нестеров его фамилия. Может, помните, в том же указе, что и ваш Михайлов. Говорили и о нем. Между прочим, я спрашивал их мнение. Они знают о самоубийстве, но никто не может понять, что его заставило. («Так! — подумал Афонин. — Не сумели промолчать, а Лозовой, наоборот, не сказал того, что должен был сказать. Жаль!») О многом мы говорили. И вот, представьте себе, разговор с почти чужими людьми… Почти, — пояснил он, — потому, что все мы — партизаны — одна семья… Расстроил меня Нестеров. Возбудил, невольно конечно, тяжелые воспоминания. Словно постарел я сразу… А как было отказать? Верно?

Афонин кивнул головой. Он был уверен, что правильно понял то, что было не высказано в сбивчивой речи Иванова.

— Конечно!

— А что «конечно»? — насмешливо спросил тот.

— Конечно, не могли отказать, — храбро ответил Афонин.

— В чем отказать?

«Черт бы тебя взял!» — подумал капитан.

— Не могли отказаться рассказать о тяжелом прошлом.

На секунду в глазах Иванова мелькнуло удивление. Потом он рассмеялся.

— Я и забыл, что вы следователь, — сказал он.

У Афонина внезапно возникла новая идея. Знаменитая интуиция вновь властно заговорила в нем. Он не колебался. В случае ошибки он сумеет вывернуться, придумать правдоподобное объяснение. Риска почти не было. Иванов же не знает, зачем приехал к нему Афонин. А перевести разговор в нужное русло можно в любой момент.

— Как раз о вашем прошлом, — сказал он, — я и хотел поговорить с вами. Как раз о том случае, о котором вы рассказывали у Нестерова. — Афонина, как это часто с ним случалось, «понесло вдохновение». — Второй раз рассказывать легче. Расскажите и мне.

— Вы разве знаете об этом случае?

— К сожалению, далеко не все. А нам очень важно знать подробности.

Иванов резко выпрямился.

— Это может означать одно, — взволнованно сказал он. — Мерзавца поймали! Да? А я думал, вы приехали из-за Михайлова.

— А что же говорить о Михайлове? — Афонина продолжало «нести». К тому же он действительно приехал по из-за Михайлова, а из-за Миронова. — Вы же сказали, что не встречались с ним. У нас много других дел.

— Но мой случай относится скорее не к вам, а к Госбезопасности.

На миг Афонину стало не по себе. Еще немного — и проницательный комиссар разоблачит его.

— «Мерзавца», как вы выразились, нашли мы…

— Понимаю! Впрочем, его вполне можно считать не политическим, а уголовным преступником.

— Тем более.

— Вы меня очень обрадовали, Олег Григорьевич! Я благодарен вам за ваш приезд. Много предателей повидал я на войне, многим воздал по заслугам лично сам. А про этого никогда не мог забыть. Готов рассказать все.

— Я вас слушаю!

Афонин облегченно вздохнул. Пронесло!

Иванов закрыл глаза.

— Вы правильно заметили, — сказал он, — второй раз рассказывать гораздо легче. И вы услышите более подробный рассказ, чем у Нестерова. Слушайте!

Он говорил медленно, тихим голосом, иногда таким тихим, что Афонину приходилось напрягать слух, чтобы не пропустить ни одного слова. И чем дальше шел рассказ, тем больше капитан убеждался в его огромной важности, тем больше поражался верности своей интуиции, заставившей его выслушать Иванова прежде, чем изложить цель своего приезда. Задолго до конца он понял, что рассказ Иванова — именно то, что нужно было узнать полковнику Круглову и самому Афонину, чтобы раскрыть тайну Михайлова.

Капитан понимал, что случай, которым он воспользовался интуитивно, все равно выплыл бы сразу, как только он назвал бы фамилию «Миронов». Но это не меняло сущности случившегося.

— Это произошло в середине сорок третьего года, — говорил Иванов. — Точнее, в начале июня. В одном из боев я был ранен и в бессознательном состоянии попал в плен. Надо вам сказать, что у нас в отряде весь командный состав носил военную форму, но без знаков различия. Это потому, что три четверти командиров не имели воинских званий, а остальные решили не носить «шпал» и «кубиков», чтобы не отличаться от других своих товарищей. Мы любили и уважали друг друга. На мне была гимнастерка со звездами на рукавах, как и у всех наших политработников. Партийного билета, правда, не было. Мы отдали их секретарю партийного бюро, который сам не участвовал в этом бою из-за ранения. Мы всегда так делали, чтобы партбилет не попал в руки фашистов. Но и звезд на рукавах было вполне достаточно. А комиссарам, как правило, фашисты не давали пощады, уничтожая на месте. Я очнулся от беспамятства в подвале гестапо. С удивлением обнаружил, что рана тщательно перевязана. Сразу понял, что это сделано не из милосердия, — я был им нужен для допроса. Сознание того, что меня ожидает — не скрою от вас, — отнюдь меня не обрадовало. Я знал, что гестаповцы ничего не добьются, но их методы были мне очень хорошо известны. Весь день меня не трогали, даже принесли еду и воду. Я понимал их цель: было очевидно, что, рассчитывая получить ценные сведения, мне дают возможность немного прийти в себя, окрепнуть. А к ночи за мной пришли. Не стану вам рассказывать о выпавших на мою долю пытках. Ни к чему это, да я и не смог бы рассказать. Вы, конечно, заметили седину, ее не было до того, как я попал в плен. В нашем роду седели поздно. Ничего не добившись — я был тогда здоровым мужчиной, — гестаповцы бросили меня в камеру смертников — такой же подвал, в каком я находился до допроса. Именно бросили, да так, что меня с трудом привели в чувство другие осужденные. Там я провел последнюю, как я думал, ночь. Допрос продолжался почти сутки. До сих нор не могу понять, как я умудрился остаться живым. Видно, не судьба была умереть в тот день. Под утро нас вывели, посадили в машину и отвезли на место расстрела. Почему расстрел, а не виселица? Как это ни кажется странным, но именно этот вопрос не выходил у меня из головы всю дорогу к месту казни. А ответить можно было совсем просто — не захотели возиться! Но я тогда не мог додуматься до столь простой вещи. Был очень слаб и временами впадал в беспамятство. Помню, что лежал на полу кабины и голова моя покоилась на коленях какой-то женщины, которая все время что-то говорила, видимо мне. Но я не понимал ни одного слова. Из машины меня вынесли товарищи. И тут вдруг вернулись силы. Я пошел сам. Нас выстроили на краю рва. Голова у меня удивительно прояснилась, и я стал хорошо сознавать окружающее. И обратил внимание, что вокруг не видно ни одного немецкого солдата. Только офицеры и какой-то человек в полувоенной, полугражданской одежде. Гимнастерка на нем наша, не немецкая. В руках у него был немецкий автомат. Я услышал, как кто-то возле меня сказал: «Какая нам оказана честь, товарищи!» И засмеялся. Да, точно! Есть люди, способные смеяться в такой момент. Я понял, что под честью этот человек подразумевал то, что нас расстреляют офицеры, а не солдаты. Но я не видел у них автоматов, Только у того, в гимнастерке. «Видимо, это и есть палач», — сказал тот же голос. «Он русский», — сказал другой. Я невольно вгляделся в палача и узнал его. Ошибки быть не могло, я видел хорошо. Два года этот человек, лейтенант Красной Армии, воевал в нашем отряде, куда пришел из окружения. По его словам, могу я добавить теперь. С месяц назад он пропал без вести. Сейчас он стоял среди гестаповцев и собирался расстреливать нас. И до самого конца, до того, как раздалась очередь из его автомата, я думал о том, что у меня нет ни времени, ни возможности предупредить своих, и о том, что изменник останется безнаказанным. Но случилось иначе. Я рассказываю о нем нам и повторю свой рассказ на заседании военного трибунала, если меня вызовут как свидетеля обвинения, на что я очень надеюсь. Как вспомню его глаза, горящие неистовой ненавистью, искаженное лицо и трясущийся в руках автомат… Все это я запомнил навсегда… вот стоит только закрыть глаза… и вижу. С наслаждением сам лично привел бы в исполнение приговор трибунала. Несмотря на то, что этот мерзавец, в сущности, спас мне жизнь.

Афонин кивнул. Все ясно, спрашивать не о чем.

— Впрочем, — продолжал Иванов, — меня спас не только он. Стечение обстоятельств, совершенно непонятных к тому же. Мне приходилось, бывая в разведке, видеть расстрелы и повешения. Много слышал рассказов об этом. И не знаю другого такого случая. Почему не было ни одного солдата, если не считать шоферов двух машин, стоявших в отдалении? Человек пять офицеров, и только. А ведь нас, осужденных, было не меньше пятнадцати человек. Почему приговор приводил в исполнение один, да к тому же не немец? А когда прозвучала очередь автомата и мы все упали в ров, почему немцы не подошли убедиться, что все мертвы, и прикончить тех, кто остался жив? Обычно они поступали именно так. А тут просто сели в машины и уехали. Я знаю, потому что пули не задели меня и сознания я не терял. Упал инстинктивно. А потом оказалось… — Иванов приподнялся, голос его дрогнул, — оказалось, что все, понимаете, все остались живы!

Афонин молчал. Такого конца он не ожидал.

— Все упали, как я, инстинктивно. Ни один не остался стоять, хотя пули и пролетели мимо.

— Чем же это объяснить?

— Объяснить этого я не могу.

— Что было дальше?

— Что ж дальше! Где должен находиться наш отряд, я знал. Расстреливали нас на опушке леса. Осталось только углубиться в этот лес.

— Удивительный случай!

— Более чем удивительный.

— Вы хорошо запомнили черты лица?..

— Мерзавца, который нас расстреливал?

— Почему «мерзавца»? — сказал Афонин. — Он рисковал жизнью, стреляя мимо.

Иванов покачал головой.

— Если бы так, — сказал он. — Нет, я уверен, что он стрелял в нас, а промахнулся против своей воли. Достаточно вспомнить выражение его лица.

Капитан уже нисколько не сомневался, что слушал рассказ о Михайлове. Версия полковника Круглова как раз в том и состоит, что Михаилов — псевдоним. Настоящая его фамилия Миронов. Но Иванов не назвал фамилии «мерзавца»…

— Миронов воевал у вас в отряде, — сказал он как мог естественнее. — Как он себя вел?

Внутренне Афонин весь напрягся в ожидании ответа.

— Обыкновенно, как все, — ответил Иванов, и капитан вздохнул облегченно. Все в порядке! — От командной должности он отказался, так как был не строевым, а техником-лейтенантом. Ничем не выделялся, но и упрекнуть его было не в чем. Никаких подозрений не вызывал.

— При каких обстоятельствах он исчез? Вы говорили — пропал без вести.

— Не вернулся из боя. Такие случаи бывали часто. Мы не знали — убит он или попал в руки немцев. Таких мы заносили в графу «пропавшие без вести». Очень редко, но бывало так, что немцы не казнили партизан, попавших в их руки, а отправляли в лагеря военнопленных. В таком случае человек мог остаться жив.

— Чем же вы объясните, что человек воевал два года, ничем себя не компрометируя, а потом с «неистовой ненавистью», как вы сами сказали, расстреливал своих?

— Догадки не мое дело. Спросите у него самого.

Иванов снова закрыл глаза. Было видно, что он устал. Афонин почувствовал, что пора кончать разговор, — время позднее.

— Вам больше нечего добавить, Андрей Демьянович?

— А что добавлять? Извините за краткость, но тяжело было вспоминать.

— Спасибо за помощь!

Афонин поднялся.

— Вы меня еще вызовете? — спросил Иванов.

— Мы — вряд ли. А суд, вероятно, вызовет. Или следователь прокуратуры. Нет, не провожайте! Я сам закрою дверь. Заметил, что замок у вас автоматический. Спокойной ночи! И спасибо еще раз!

— Было бы за что!

Спускаясь по лестнице, Афонии слышал, как Иванов все же запер за ним дверь на ключ.

Шофер спал, привалившись к дверце машины. На улице никого не было.

Афонии приказал ехать в управление. Удивленный взгляд шофера привел его к сознанию действительности. Было больше двух часов ночи.

— Ко мне домой! — поправился он.

Нервы капитана были взвинчены. О том, что, в конечном счете, он оказался прав и ключ к тайне смерти Михайлова дал именно Иванов, капитан даже не вспомнил. Ему было не до таких мелочей.

История с расстрелом советских людей как будто объясняла многое, что было непонятно в поведении Миронова в отрядах Нестерова и Добронравова. В таком преступлении Миронов не мог признаться. Угрызения совести, возможно и отчаяние, привели к поискам смерти в бою.

Миронов знал, что ему нет и не будет прощения. Все это сходилось, и достаточно правдоподобно.

Самоубийство получало достоверное объяснение. Миронов не мог не узнать Иванова, комиссара, которого он расстрелял своей рукой. И можно себе представить впечатление, произведенное на него фамилией Иванова в указе Верховного Совета, перспективой встречи с «расстрелянным».

Все как будто становилось на место.

Но… как будто, не больше.

Все было логично, но только в том случае, если Иванов прав и Миронов — Михайлов не знал, что выпустил очередь автомата в воздух, никого не убив, если он промахнулся не намеренно.

Тогда ясно. Только тогда!

Но можно ли допустить, что опытный воин промахнулся с близкого расстояния, не задев ни одного человека?

Очень трудно!

А если это было сделано намеренно и только случайно не повлекло за собой казни самого Миронова, то все его поступки и поведение в отрядах Нестерова и Добронравова становятся еще более непонятными.

Оставался факт присутствия в номере Михайлова, непосредственно перед самоубийством, какого-то человека, передавшего ему пистолет «вальтер». Кто он и зачем передал этот пистолет?

Оставался психологически необъяснимый факт приезда Миронова — Михайлова в Москву для получения награды. Считать себя достойным ее он не мог и, безусловно, не считал…

Капитан чувствовал, что его ожидает беспокойная ночь, что ему не заснуть.

2

Афонин вообще не ложился. Остаток ночи он ходил по своей комнате, надеясь как-то свести концы с концами и прийти к какому-нибудь выводу в «деле Михайлова».

Увы! После рассказа Иванова это дело не только не прояснилось, как ему показалось сгоряча, а, наоборот, еще больше запуталось. Противоречия стали еще резче, еще необъяснимее.

Капитан ясно чувствовал, что не хватает какой-то зацепки, какого-то одного звена. Будь это звено, все стало бы ясно!

Есть ли оно у полковника Круглова?..

Афонин приехал в управление так рано, что пришлось ожидать более часа.

Круглов выслушал его, не перебивая ни единым вопросом или замечанием. Когда Афонин закончил свой доклад, полковник минуты три молчал, о чем-то думая.

— Майор Дементьев еще не вернулся, — сказал он неожиданно для Афонина, — и от него нет еще никаких известий. — Круглов снял очки и снова замолчал, тщательно протирая стекла. — Похоже, что мы приближаемся к концу. Но конец этот может оказаться двояким. В зависимости от того, каков будет результат у Дементьева. — Он посмотрел на капитана. — Ты еще не догадался?

— О чем?

— Обо всем!

— Пока нет.

— Впрочем, с таким случаем мы действительно столкнулись впервые. И не будь я знаком с документом, о котором вчера упомянул, я тоже бы не догадался, наверное. Но я хочу, чтобы ты сам решил эту загадку! Это тебе по силам. Итак! Допустим, что тебе поручили важное задание в тылу врага. Допустим, что тебе удалось войти в доверие к немцам. Твои сведения чрезвычайно важны и спасают жизнь многим советским людям. Словом, ты очень нужен командованию нашей армии, и заменить тебя некем. И вот случилось так, что у тебя нет иного выхода, как только самому расстрелять наших людей. Иначе ты был бы разоблачен и погиб, как разведчик. Понял ситуацию, Олег Григорьевич?

— Понял.

— Как бы ты поступил?

— Отказался бы от участия в расстреле!

— И провалил бы задание?

— Да! — Афонин с удивлением слушал эти странные вопросы. Можно было подумать, что сам Круглов поступил бы иначе в таком положении.

— Несмотря на то, — продолжал полковник, — что твое самопожертвование ничего не изменило и осужденные все равно были бы расстреляны, но только вместе с тобой? А твоя гибель стоила бы жизни гораздо большему числу наших люден?

— Да, несмотря на это! С кровью товарищей на руках жить нельзя. Я все равно уже не годился бы в разведчики. Впрочем, — перебил Афонин самого себя, — я поступил бы иначе. Да, совсем иначе. Я согласился бы. А получив в руки автомат, направил бы его на палачей. Захватил бы с собой на тот свет как можно больше.

— Другого ответа и не могло быть, — задумчиво произнес полковник. — И мы знаем много случаев, когда разведчики губили себя, но не могли пойти против совести, совести советского человека. А почему не могли?

— Вы уже сами ответили на этот вопрос, Дмитрий Иванович. Совесть советского человека.

— Именно. Но были и другие люди, которые шли на все, чтобы… Доканчивай!

— Чтобы спасти свою жизнь.

— Кто они, эти люди?

— Шкурники.

— Иначе говоря, трусы. Согласен?

— Конечно! — ответил Афонин, не понимая, к чему клонит полковник. Все это было ясно, и они уже говорили об этом.

— Ты удивлен? — спросил Кругов. — К чему, мол, этот разговор? Дело запуталось еще больше. И даже у меня, знающего то, чего ты не знаешь, возникают сомнения. Я хочу рассеять их с твоей помощью. Поэтому не удивляйся, а отвечай. Итак, эти люди — трусы. Но совесть-то у них есть?

— Страх смерти оказался сильнее совести.

— Правильно. Но совесть все-таки всегда есть. У одного больше, у другого меньше, но есть. И результат борьбы страха с совестью зависит от самых глубоко заложенных в человеке жизненных принципов, от его характера и воспитания, которые изменить за короткое время невозможно. И если один раз победил страх, то так же произойдет во второй и в третий раз. Согласен?

Теперь уже Афонин понял цель разговора. И хотя он был полностью согласен с Кругловым, счел себя обязанным что-то возразить, помня сказанное полковником.

— Трудно сказать. Бывало много случаев, когда человек трусил в первом бою, а впоследствии становился смелым воином. Я сам знавал таких.

— Это из другой оперы. В случае, который мы сейчас обсуждаем, речь идет о ином. Может ли человек, пошедший на огромную подлость из-за страха за свою жизнь, потом искать смерти? И не в состоянии аффекта, вызванного приступом угрызений совести, а систематически, в течение месяцев. Ты говорил о людях, преодолевших страх смерти. Но это совсем не то, что искать ее, добиваться. Это глубоко разные вещи. Недаром еще Суворов говорил, что нет человека, который не боялся бы на войне. Инстинкт самосохранения заложен природой, и нужно что-то очень мощное, чтобы целиком преодолеть его, перестать ему подчиняться. Трусы всегда ищут оправдания своей трусости, вольно или невольно уменьшают свою вину в своих глазах. Совершенное ими, что бы это ни было, никогда не может послужить столь мощным толчком, чтобы инстинкт самосохранения исчез у таких людей. А вот у смелых может. Но только у действительно смелых. Таких, кто не подвержен страху за жизнь, затмевающему совесть.

— Тяжелое противоречие! — сказал Афонин, понимая, что Круглов говорит о Миронове.

Снова поставлен вопрос о поведении «Михайлова», вопрос, на который никак не найти ответа. Но кажется, полковник знает ответ. Когда же он выскажется до конца?

— На эту тему интересно поговорить с учеными-психологами, — сказал Афонин, только для того, чтобы сказать хоть что-нибудь.

— Можно и это. — Круглой протер и надел очки. Его лицо было мрачно. — Перейдем от общих рассуждений непосредственно к Миронову. В рассказе Иванова мне кажутся чрезвычайно важными четыре факта. Я их сейчас перечислю, а ты следи за мной очень внимательно. Первый факт! При расстреле присутствовало пять, только пять немецких офицеров и не было ни одного солдата. Это совершенно исключительный случай. Я о таком не слышал. Чем можно его объяснить? Из того, что ты говорил, ясно, что ни ты сам, ни Иванов объяснить не можете.

— А вы? — вырвалось у Афонина.

— Погоди, не перебивай! Все вопросы потом. Второй факт! После расстрела ни один из офицеров не подошел и не проверил, действительно ли расстреляны осужденные. Ведь Миронов мог выпустить очередь автомата в воздух. Осужденные могли упасть притворно. И мы знаем, что именно так и произошло. Миронов мог подсказать им эту хитрость, дать понять, что будет стрелять мимо. Хотя бы тогда, когда поднял автомат. В этот момент он находился, безусловно, впереди немецких офицеров, и те не могли видеть его лица. Подсказать можно по-разному, без слов, мимикой. Почему же никто из офицеров не подумал о такой возможности? К этому прибавляется еще и то, о чем ты говорил. Миронов мог повернуться и расстрелять пятерых офицеров. Это было бы не только естественно, но и гораздо проще, если он намеревался стрелять в воздух и спасти приговоренных. Офицеры не могли быть уверены, что такого не случится. Миронов же — русский. Не правда ли, странное поведение для гестаповцев?

Круглов на этот раз, видимо, ожидал ответа, и Афонин сказал:

— Миронов не осмелился. Он, конечно, думал, что немцы проверят результат его стрельбы.

— Но ведь он стрелял мимо!

— Это произошло против его воли. Я согласен в этом пункте с Ивановым.

— Третий факт. Выражение лица Миронова, врезавшееся в память Иванова. Как он сказал? Искаженное ненавистью?

— Да.

— Откуда же она взялась, эта ненависть? Он согласился расстрелять своих, чтобы сохранить свою жизнь, доказать немцам, что искренне готов служить им. Но ненавидеть тех, кого он расстреливал, не было причины. Гораздо естественнее, если бы его лицо окаменело или ожесточилось. А Иванов говорит, что глаза пылали ненавистью.

— Иванов мог ошибиться, принять одно выражение лица за другое. Миронов мог и притворяться.

— Ошибиться Иванов не мог. Перед смертью сознание человека обостряется, все чувства его как бы усиливаются. Об этом говорят многие факты, и ученые-психологи придерживаются этого мнения. Недаром сам Иванов подчеркнул, что его голова удивительно прояснилась. Насильственная смерть не то, что смерть от болезни, на своей постели. Притворяться Миронову было ни к чему. Повторяю, в момент расстрела немецкие офицеры не видели его лица. Перед кем же он притворялся?

Афонин молчал. Ему было досадно, что эти, вполне очевидные, соображения не пришли в голову ему самому. И, словно поняв его мысли, Круглов сказал:

— Ты не знаешь того, что знаю я, Олег Григорьевич. То, что для меня все более становится ясным, покрыто туманом для тебя. Но этот туман скоро рассеется, даю тебе слово.

Афонин красноречиво вздохнул. Круглов усмехнулся.

— Потерпи еще немного, — сказал он. — Значит, ты согласен, что у Миронова не могло быть неистовой ненависти к советским людям?

— Пожалуй, согласен.

— Ну, а к немцам?

— Судя по рассказам Нестерова, Лозового и Добронравова, безусловно была.

— Значит, если бы перед ним находились не партизаны и подпольщики, а немецкие агенты и провокаторы, он мог расстрелять их с таким выражением лица, которое у него было, по словам Иванова?

— Мог-то мог, но перед ним…

— Погоди! Я еще не кончил. О чем говорит тот факт, что все осужденные остались живы?

— О том, что у Миронова не было опыта в ремесле палача.

— А еще о чем?

Афонин потер лоб.

— Право, не могу сообразить.

— Как должны были поступить офицеры гестапо, опытные в расстрелах?

— Понял вас! Странное доверие к Миронову и тот факт, что осужденные остались живы, свидетельствуют о том, что среди пятерых офицеров гестаповцев не было.

— Не только это. Может быть и другое объяснение. Вот пока все!

— Вы не упомянули о четвертом факте.

Круглов посмотрел на часы.

— Да, не упомянул, — сказал он. — Через час должен прийти Иванов…

— Но ведь он в Кремле.

— Вручение наград отложено на послезавтра. Все из-за того же Михайлова.

— Вы думаете, что до завтра…

— Все будет окончено сегодня. Предстоящий разговор с Ивановым окончательно все выяснит. В том числе и четвертый факт. Ты будешь присутствовать при этом разговоре. И если даже тогда не догадаешься обо всем, то я буду очень разочарован.

— Разрешите до приезда Иванова вернуться к себе в кабинет. Есть неотложное дело.

— Иди! Когда Иванов будет здесь, я позвоню.

Звонок раздался через полтора часа. Войдя в кабинет, Афонин увидел комиссара Иванова и услышал конец фразы:

— …что пришлось вас побеспокоить. Но это необходимо.

— Я рад этому, — ответил Иванов. — Все, что касается Миронова, меня затрагивает. Слишком хорошо мне пришлось узнать его. И я не могу себе простить, что за два года его пребывания у нас в отряде не сумел разоблачить этого человека.

— Вы и не могли этого сделать. Никак не могли! — сказал Круглов.

— Почему?

— Да очень просто. Потому что до самого конца пребывания в вашем отряде Миронов никогда и не помышлял ни о какой «измене».

Кавычки отчетливо прозвучали в голосе полковника. Из этого можно было заключить, что он считает Миронова вообще не виновным ни в какой измене, что никакого предательства с его стороны никогда не было. Афонина удивила эта фраза. Измена, пусть случайная, минутная, но, безусловно, была. Даже, если Иванов не прав и Миронов намеренно стрелял мимо, жертвуя собой. В этом невозможно было сомневаться, а Круглов как будто не только сомневался, но был уверен в противном.

У капитана мелькнула мысль, что Миронов — Михайлов никогда и никого не расстреливал, что Иванов ошибся, приняв за него другого, похожего на Миронова человека. И что полковник Круглов точно это знает.

«Опять на сцену является двойник», — подумал Афонин.

— Как вел себя Миронов в вашем отряде?

Снова странный вопрос. Круглов же знает, что говорил по этому поводу Иванов.

— Когда человек оказывается мерзавцем, принято отзываться о нем отрицательно. Но я этого не сделаю, а отвечу правдиво. Он был хорошим партизаном, — ответил бывший комиссар.

— Вы представляли его к награде?

— Да. Он получил у нас орден Красной Звезды.

— Так чем же вы объясняете, что он внезапно стал предателем?

— Ничем не объясняю. Я говорил вчера Олегу Григорьевичу, что догадки и предположения не мое дело. Да и как можно объяснить такую перемену? Чужая душа — потемки, как говорит пословица.

— Но вы не станете отрицать, что предателями становятся исключительно трусы?

— Да, конечно! Нет, трусом его никак нельзя было назвать.

Круглов многозначительно посмотрел на Афонина. Этот взгляд доказал капитану, что пришедшая ему в голову мысль неверна. Расстреливал Миронов!

«Ничего нельзя понять!» — подумал он.

— Тут получилось сложное и запутанное дело, Андрей Демьянович, — сказал Круглов. — Помогите нам разобраться, по мере возможности.

— Готов сделать что могу.

— Опишите еще раз, но как можно подробнее сцену расстрела. Я понимаю, это тяжело для вас. Одну только эту сцену, не касаясь предыдущего.

Иванов кинул мимолетный взгляд в глубину комнаты и, проследив за его взглядом, Афонин неожиданно обнаружил, что в кабинете находится еще кто-то. Человек сидел в глубоком кресло, боком к Афонину. Была видна половина ого лица, к тому же прикрытая узкой кистью руки, на которую он опирался. Капитан смог определить только, что человек этот еще молод, или выглядит молодым. На нем габардиновый плащ, которого он почему-то не снял. Рядом, на столике, лежала серая шляпа, а на ней тоже серые перчатки. К столику была приставлена массивная трость с набалдашником из кости. Такие трости бывают у пожилых ученых, солидных врачей, вообще у людей немолодых. Трость резко дисгармонировала с внешностью своего владельца.

Все это Афонин заметил с одного беглого взгляда. Этого человека полковник почему-то не счел нужным представить Афонину. Судя по взгляду Иванова, он также не знал, кто это.

— Итак, слушаю вас, — сказал Круглов.

В продолжение рассказа, в котором для Афонина не было ничего нового, полковник несколько раз бросал взгляд на незнакомца, но тот ни разу не переменил позы. Он сидел совершенно неподвижно. Слушал он или нет, определить было нельзя.

— Вы точно помните, что в глазах Миронова была ненависть, а не какое-нибудь другое чувство, например ожесточение? — спросил Круглов, когда рассказ был окончен.

— В этом не могло быть ни малейшего сомнения. Я сказал бы даже — дикая ненависть.

— В самый момент расстрела или раньше тоже?

— Я обратил на него внимание после того, как услышал слова: «Он русский». Это было за минуту до расстрела.

— И какое выражение было у него в тот момент, когда вы его увидели?

— Такое же. Как будто он в нетерпении, словно готов задушить нас всех голыми руками. Никогда, ни у одного фашиста, не видел я подобной ненависти к нам, русским.

— Но ведь он сам русский?

Иванова передернуло.

— Нельзя называть русскими таких выродков, — сказал он тихо.

Афонин заметил, что человек в кресле слегка кивнул головой. Было вполне очевидно, что Круглов, собиравшийся что-то сказать, также заметил этот кивок, «проглотил» готовый вопрос и круто изменил тему беседы.

Видимо, человек в кресле только казался равнодушным. Он внимательно следил за разговором и даже, незаметно для Иванова, направлял его.

— Забудем про Миронова! — сказал полковник. — Если вы не возражаете, поговорим о немецких офицерах. Вы их хорошо рассмотрели?

— Вы забываете, в какой момент я их увидел. — Иванова словно начал раздражать допрос, он говорил резко. — Мне было не до них.

— Но может быть, случайно вы запомнили, были они старые или молодые?

— Могу сказать одно, меня удивляют ваши вопросы.

— Сожалею, что вынужден задавать их. Вы сказали, что готовы сделать все, что можете, чтобы помочь нам. Эти вопросы нужны.

— Извините! Спрашивайте!

— Значит, о немецких офицерах вы ничего сказать не можете?

— Они показались мне на одно лицо.

— Но если бы среди них были гестаповцы, которые допрашивали и мучили вас почти сутки, вы их, вероятно, узнали бы?

— Не могу сказать. Возможно, они там были.

Новый, более отчетливый кивок головы незнакомца, и новая перемена темы Кругловым:

— Хорошо, оставим и этот вопрос. Скажите, в каком физическом состоянии находились люди, которых расстреливали вместе с вами?

Афонин почувствовал, что полковник переходит к четвертому факту, о котором почему-то умолчал, и удвоил внимание. Он видел, что человек в кресле немного подался вперед, услышав этот вопрос, словно напрягся в ожидании ответа Иванова.

— Большинство было сильно избито; человек пять или шесть — в почти нормальном состоянии. Хуже всех было со мной и женщиной, кстати единственной среди нас.

— Допустим, что кто-нибудь из вас бросился бы на офицеров, хотя бы в тот момент, когда вас высадили из машины или когда вели ко рву. Сколько человек могло бы его поддержать?

— Все! Не сомневаюсь в этом. Я сам был очень слаб, но ни минуты бы не колебался.

— Это ясно. Но я спрашиваю о другом. Сколько человек физически могли напасть на пятерых здоровых немцев и одного, тоже здорового, русского?

— Точно сказать не могу. Думаю, что человек десять были вполне способны на это.

— Офицеры держали пистолеты в руках?

— Нет, это точно помню.

— Значит, — Круглов стал говорить очень медленно, словно разделяя паузой каждое слово, — если не считать одного человека с автоматом, против вас находилось пятеро фактически безоружных. Шоферы были в машинах. В отдалении. Достать пистолеты из кобур нужно время. Почему же вы не бросились на них? Вас было пятнадцать!

«Да, точно! Это и есть четвертый факт. И он действительно непонятен», — подумал Афонин.

— Почему не бросились? — Иванов смотрел на полковника явно растерянно. — Почему но бросились? А ведь правда, почему? Я очень хорошо помню, что об этом говорили ночью, в подвале. Решили, что нападут хотя бы на взвод солдат, чтобы Припять смерть в борьбе.

— Вот видите! А перед вами Оказался не взвод, а всего пять безоружных (Круглов сильно нажал на это слово) офицеров. И один только автомат, который в этом случае, скорее всего, не был бы пущен в ход. Вам было ясно, что шансы на спасение огромны. Рядом был лес. В чем же дело?

Афонин понял, что этот вопрос, настойчиво повторенный полковником, имеет какое-то особое, неизвестное ему, Афонину, решающее значение. Стало ясно, что Иванов вызван сюда исключительно для того, чтобы ответить на него, а все предыдущее только подготовка к этому вопросу. Он видел, с каким напряжением Круглое ожидал ответа.

Человек, сидевший в кресле, встал. Афонин машинально отметил, что он высокого роста и худ. Рассматривать не было времени: все внимание сосредоточилось на Иванове.

А тот поднял руку, пошевелил ею, словно не зная, что с пою делать, потом провел дрожащими пальцами по лбу, покрывшемуся капельками пота.

— Напрягите память!

Это сказал незнакомец, повелительно, властно, громко, точно ударил хлыстом.

Иванов сжал голову руками. Выражение боли исказило его черты. Неожиданно он покачнулся и упал бы на пол, не подхвати его незнакомец, оказавшийся уже рядом.

— Ничего! — оказал он спокойно. — Все в порядке, лучше, чем могло быть. Небольшой обморок, которого я ожидал. Пожалуйста, стакан воды, Дмитрий Иванович!

3

Афонин даже не заметил, как незнакомец привел в чувство потерявшего сознание Иванова, как бывшего комиссара отправили домой в сопровождении одного из сотрудников управления. Все мысли капитана были поглощены неожиданным, ошеломляющим открытием.

Да, полковник Круглов был прав, Афонин все понял!

Не понять было нельзя.

Но кто мог ожидать такое?!.

Его привел в нормальное состояние голос начальника МУРа.

— Познакомьтесь! — сказал Круглов. — Профессор Снегирев Всеволод Аркадьевич! Капитан Афонин Олег Григорьевич!

— Так это вы расследовали дело Миронова? — спросил профессор, пожимая руку Афонина с такой силой, что тот поморщился.

— О, нет! — вздохнув, ответил капитан. — Никак не могу приписать себе хоть какую-нибудь заслугу. Все время я блуждал в тумане, как слепой.

Снегирев улыбнулся.

У него было очень моложавое лицо. Светло-серые, почти голубые глаза смотрели на Афонина чуть насмешливо.

— Я тоже блуждал в тумане, — сказал Круглов. — До тех пор, пока не мелькнула мысль о гипнозе. А тогда я вспомнил показания Синельникова. — Он повернулся к Афонину. — Синельников — это один из «расстрелянных» вместе с Ивановым. Он знал Миронова и, когда пришла наша армия, рассказал обо всем в политотделе армейской дивизии. Его рассказ, зафиксированный в форме протокола, и есть тот документ, о котором я говорил вчера. А когда я вспомнил, что там упоминалась фамилия Иванова, все стало окончательно ясно.

— Мне и теперь не все ясно, — признался Афонин. — С момента мнимого расстрела прошло много времени. Почему же Иванов потерял сознание сегодня?

— Такой вопрос, — очень серьезно сказал Снегирев, — делает вам честь, Олег Григорьевич. Вы, если можно так выразиться, ухватились за главное звено всей цепи. Именно в этом проявилась колоссальная сила Эдуарда Фаулера.

— Почему Фаулера? — удивленно спросил Круглов. — Мне известна фамилия Фехтенберг.

Снегирев пренебрежительно махнул рукой:

— Фехтенберг, Стимсон — это все псевдонимы. Такие люди встречаются крайне редко и хорошо известны в медицинском мире. Я готов спорить на что угодно, — это был именно Фаулер.

Зазвонил телефон. Круглов снял трубку. Афонин увидел, как просветлело лицо его начальника.

— Ну вот, — сказал он, положив трубку телефона, — все и пришло к концу. Эдуард Стнмсон задержан. Он будет доставлен в Москву завтра утром.

— Я ничего не понимаю, — сказал Афонин.

— Сейчас поймешь. Вы не возражаете, Всеволод Аркадьевич?

— Наоборот, мне самому интересно.

— Так вот, — сказал Круглов. — Когда мы установили, что в номер к Михайлову, вернее Миронову, входил какой-то человек, передавший ему пистолет, изготовленный на Западе не более чем два месяца назад, мы предположили, что это иностранец. Я получил список всех, кто находился в гостинице «Москва» в утро самоубийства. Но, к моему разочарованию, фамилии Фехтенберг в нем не было. Дело в том, что, получив сообщение Синельникова, сотрудники особого отдела дивизии провели расследование и допросили большое количество пленных, взятых как раз в том городе, где произошла эта история с Мироновым. И выяснилось, что расстрелом руководил Фехтенберг, подавно приехавший из Берлина. Мое внимание обратил на себя тот факт, что корреспондент Стимсон выехал из гостиницы «Москва» в тот же вечер, хотя приехал только накануне. И естественно, явилось предположение, что Стимсон — псевдоним Фехтенберга. Я обратился в прокуратуру и получил ордер на его задержание. Майор Дементьев вылетел тотчас же наперехват. Помогло то, что Стимсон приобрел билет через администрацию гостиницы. Вот, в сущности, и все. Стимсона задержали на самой границе.

— На самой границе? — Снегирев казался удивленным. — Выходит, что Фаулер не чувствует себя в чем-либо виноватым. Иначе он попытался бы заставить Дементьева отпустить себя.

— Вы думаете, это так просто сделать? — усмехнулся Круглов. — Мы ведь знали, с кем имеем дело. Мы не столь наивны.

— Простите! — сказал Снегирев.

— Допустим, что Дементьев отпустил бы Стимсона. Ну пусть будет Фаулер. Тогда его задержали бы другие. Все меры были приняты.

Профессор повернулся к Афонину. Казалось, он был чем-то очень недоволен.

— Вы спрашивали, почему Иванов потерял сознание?

— Да, меня это интересует.

— Вы знакомы с принципами и техникой гипноза?

— С техникой, конечно, не знаком. А с принципами весьма поверхностно.

— Но все же знакомы? А вы? — спросил он Круглова.

— Вероятно, так же, как капитан Афонин.

— У вас есть время? Мне придется прочесть небольшую лекцию.

— Ради такого случая у кого угодно найдется время. Надо же знать, как действует человек, которого нам придется завтра допрашивать.

— Рекомендую не забыть сделать это в моем присутствии.

— Конечно, Всеволод Аркадьевич! Именно потому мы вчера и обратились к вам. И очень признательны за ваше согласие.

— Так вот, — начал профессор. — Вы догадались, что Миронов расстреливал своих под внушением Фаулера, тогда Фехтенберга. Под тем же внушением он выпустил очередь из автомата в воздух. По той же причине офицеры, присутствовавшие при расстреле, не проверили результат расстрела. Но вы, вероятно, не знаете, что внушение такой силы невозможно.

— То есть как это невозможно? Оно же было!

— Невозможно для человеческого мозга, — повторил профессор. — На помощь Фаулеру пришла техника. Чтобы вам лучше поняли, мне придется коснуться вопроса о сущности гипноза. Я не буду утомлять вас и скажу только то, что поможет вам понять силу и… слабость Фаулера. Мысль, с очень грубым приближением, можно сравнить с радиоволнами. Я подчеркиваю, что говорю крайне упрощенно. Но такое сравнение удобно, как бывает удобно объяснять явления в электрической цепи путем аналогии с течением воды в трубах. Примем такой метод, — это короче. Итак, каждый человек имеет в мозгу небольшую передающую станцию и приемник, очень малочувствительный при этом. Благодаря слабости передающих «станций» и низкой чувствительности «приемников», мы не слышим мыслей друг друга. Но из радиотехники известно, что и на малочувствительных приемниках можно с успехом принимать передачу особо мощных станции. То же происходит и здесь. Мысль, переданная мощным источником, воспринимается мозговым приемником и, что особенно важно, воспринимается как мысль собственная. Хорошо ли вы меня понимаете?

— Думаю, что да, — одновременно ответили Круглов и Афонин.

— Отдельные люди, — продолжал профессор, — иногда обладают от природы очень сильной «передающей станцией», но все же недостаточной, чтобы передать мысль с такой силой, которая заставила бы другого человека подчиниться. Но внушение — могучее средство в борьбе с психическими расстройствами, и естественно, наука ищет средства, могущие усилить естественную «передающую станцию», сделать ее более мощной. Вам ясно?

На этот раз ответил только Круглов:

— Вполне. Продолжайте, пожалуйста!

— Мне осталось сказать немного. Эдуард Фаулер — врач-психиатр. Он широко известен не только на своей родине — в Канаде, но и во всем научном мире. Он достигал выдающихся результатов в лечении психических заболеваний, главным образом потому, что от природы обладает исключительно сильной «радиостанцией». Он — редкое явление в медицине. Но, как я уже сказал, его сила недостаточна, чтобы обеспечить успех во всех случаях. А успех ему необходим. Фаулер — я говорю только о предвоенном периоде, теперь я потерял его из виду — стремился к славе «чудотворца», потому что слава в мире капитализма — это деньги. Видимо, ему удалось напасть на верную идею усилителя мысли. Да и не только видимо, а наверное так. Без такого усилителя невозможно было бы проделать такой номер, как в истории с Мироновым. Вот почему и выразил удивление, когда вы сказали, что нашему Дементьеву удалось задержать Фаулера. Вооруженный усилителем, он неуязвим. Ему ничего бы не стоило заставить отпустить себя и даже совершенно забыть о нем не только одного Дементьева, но и других. Мне непонятно, почему он этого не сделал.

— Завтра, — сказал Круглов, — вы сможете узнать это от него самого.

— Вот почему, — повернулся Снегирев к Афонину, — Иванов потерял сознание сегодня. Все осужденные были под внушением Фаулера. Именно поэтому они и не бросились на палачей. Это внушение, точнее сказать — состояние мозга после внушения, дает о себе знать длительное время. У Иванова усилие вспомнить привело к обмороку. А у Миронова, например, внушение Фаулера действовало до самой смерти.

Наступило непродолжительное молчание. Его нарушил Круглов:

— Нам известно, что Фаулер — Фехтенберг помог Миронову бежать к партизанам. Это показывает, что он действовал, в общем, так, как подобает ученому, а не фашисту. Я никоим образом не хочу сказать, что Фаулер пи в чем не виноват. Его вина велика, и я думаю, что он будет отдан под суд. Но мне не ясно, почему он не снял с Миронова свое внушение. Должен же он понимать, что его жертву будет терзать совесть. Из самого факта, что пришлось прибегнуть к гипнозу, видно, что Фаулер знал о том, что Миронов патриот и не станет предателем.

— Об этом мы тоже спросим его завтра. Я не знаю точно конструкции усилителя Фаулера. Нашим стационарным усилителем можно снять с человека, как вы выразились, ранее внушенное. А портативных, переносных, у нас нет. Нам они не нужны.

— Значит, такие усилители у нас есть?

— Я уже сказал, таких нет. Но есть другие. Эта идея висела в воздухе и, как всегда бывает, осуществлена не только одним Фаулером. У нас есть крупные стационарные усилители, и они успешно применяются в лечебных целях. Есть ли такие в других странах, в частности у Фаулера, не знаю. Но если у него они есть, то я заранее могу сказать, что и его руках они не дадут того, что дают наши.

— Почему?

— Потому что Фаулер и многие, подобные ему, зарубежные ученые исходят из неверной точки зрения на внушение. Они считают, что нужно навязать пациенту мысль врача. Но это не так. Внушаемая мысль должна восприниматься, и воспринимается, как мысль собственная. Я уже говорил об этом. Если бы это было не так, то получилось бы, что можно изменить внушением, скажем, политические убеждения. А это абсолютно невозможно. Кстати, я точно знаю, что Фаулер, по крайней мере до войны, считал это возможным.

— Почему вы подчеркнули, что до войны?

— Потому что я убежден, читал. Он увидел Миронова, очевидно, в гестапо при допросах, на которых смог присутствовать. Он понял, что этот человек обладает сильной волей и твердыми убеждениями. Я знаю психологию ученых, подобных Фаулеру. Ему захотелось проверить на таком объекте силу своего усилителя. Трудно удержаться от такого соблазна. А потерпев неудачу, он проверил усилитель в другой области, с помощью того же Миронова. По всей вероятности, Фаулер сумел заинтересовать гестапо своими опытами. Только этим можно объяснить его присутствие при расстреле.

— Значит, вы полагаете, что при расстреле все же были гестаповцы? — спросил Круглов.

Афонин невольно улыбнулся. В голосе Круглова прозвучало глубокое разочарование. Ведь он был убежден, что там не было сотрудников гестапо.

— Конечно, — ответил Снегирев. — Кто же еще мог там быть?

— Странно все-таки, что гестаповцы с таким доверием отнеслись к Фаулеру.

— Что вы имеете в виду?

— Надо быть очень уверенным в силе гипнотизера, чтобы спокойно стоять безоружным перед лицом вооруженною автоматом партизана. Ведь он мог пустить очередь и них самих.

— Видимо, они были вполне убеждены, — сказал профессор, но Афонин заметил, что тень сомнения пробежала по его лицу и фраза прозвучала совсем не уверенно…

На следующее утро капитан Афонин присутствовал на допросе человека, которого профессор Снегирев называл Эдуардом Фаулером, но который был известен до сих пор под именами Фехтенберга и Стимсона.

…Накануне вечером Круглов вызвал Афонина к себе и сообщил ему, что следственные органы Советского Союза не располагают никакими сведениями, компрометирующими Фехтенберга, кроме все того же «дела Михайлова — Миронова».

— Если он сумеет доказать, что спас пятнадцать приговоренных к расстрелу, а это и для нас несомненно, то его не в чем будет обвинить. Он канадец, и если служил немцам, то это относится к ведению канадских властей.

— Вы хотите сказать, что мы задержали его незаконно? — спросил Афонин.

— О нет! Он задержан не как Фехтенберг, а как Стимсон, человек, вошедший в номер гостиницы, занимаемый Михайловым, передавший ему пистолет «вальтер» и заставивший его покончить самоубийством с помощью внушении.

— Это еще надо доказать.

— Вот именно. И в этом нам должен помочь профессор Снегирев.

— Внушением говорить правду?

— Такие методы допроса запрещены законом. Ты сам знаешь. Кстати, профессор убежден, что Фаулер скажет правду.

— Он говорил это?

— Да. И я почему-то верю.

— Видимо, потому, — сказал Афонин, — что Фаулер не попытался заставить себя отпустить на границе.

— Отчасти поэтому. Он уверен, что ему ничто не грозит.

— Вы сказали «отчасти». Какие еще основания думать, что Фаулер скажет нам правду?

— Только характеристика, данная ему Снегиревым. Фаулер — ученый, глубоко преданный науке, хотя и во многом заблуждающийся. Таким людям лгать не свойственно…

Капитан Афонин представлял себе Фехтенберга — Стимсона — Фаулера совсем по таким, каким он оказался на самом деле. Ему казалось — почему, он и сам не знал, — что человек, обладающий такой силой, должен быть и физически могучим. И когда в сопровождении майора Дементьева в кабинет Круглова вошел задержанный, Афонин был разочарован.

Фаулер был низеньким толстым человеком лет сорока. Лысая голова его, окруженная венчиком рано поседевших волос, походила на тыкву. Круглая, лоснящаяся. Глаза с синеватым оттенком не имели в себе ничего «гипнотического». Он выглядел добродушным.

— Садитесь! — сказал Круглов.

Кроме него в кабинете находились профессор Снегирев и три бывших партизана, имевшие близкое отношение к истории Миронова — Михайлова, — Иванов, Нестеров и Лозовой.

И, конечно, Дементьев и Афонин.

Фаулер спокойно сел.

— Я к вашим услугам, — сказал он на довольно чистом русском языке.

— Будем вести беседу по-русски или по-английски? — спросил полковник.

Афонин обратил внимание, что его начальник не сказал «допрос».

— Мне все равно, — ответил Фаулер. — Я говорю по-русски.

— В таком случае приступим. Итак, господин Фаулер…

— Моя фамилия Стимсон.

— Насколько я знаю, это псевдоним. В действительности вы Эдуард Фаулер.

— А кто вам это сказал?

— Я! — ответил Снегирев.

— Можно узнать, кто вы такой?

Снегирев назвал себя.

— Слышал! — сказал Фаулер. — Допустим, что вы правы. Что из этого?

— Просто мы хотим установить истину, — сказал Круглов. — Прошу вас рассказать, при каких обстоятельствах вы оказались у фашистов под фамилией Фехтенберг, где и когда увидели партизана Миронова и для чего заставили его расстрелять советских людей?

— Отвечаю по порядку заданных вопросов. Как и зачем я оказался в немецкой армии под фамилией Фехтенберг и что я там делал, вернее, для чего был туда направлен, вам могут сообщить руководители разведки канадской армии или английской. Если, разумеется, сочтут нужным это сделать. Я не имею права говорить об этом.

— Вы намекаете на особое задание?

— Я отвечаю на ваши вопросы, — сухо сказал Фаулер. — Могу прибавить и доказать, что пробыл в немецкой армии очень недолго. Причиной явился как раз Миронов. Случившееся с ним так на меня повлияло, что я сразу вернулся в Берлин. Но после того, как помог Миронову бежать к партизанам и убедился, что он находится в безопасности.

— Вы и сами у них были, — как бы между прочим заметил Круглов.

— Только потому, что так сложились обстоятельства. Рассказывать о них долго, да вам это и неинтересно. Я быстро покинул партизан. И на следующий день уехал из армии.

— Почему именно в Берлин?

— Странный вопрос! Потому что у меня были дела в Германии, и я считался на их службе.

— Пожалуйста, продолжайте!

— Вы спрашиваете, как я познакомился с Мироновым? Отвечаю. Увидел его в гестапо на допросе. Был поражен силой воли этого человека и решил его спасти.

— Каким путем?

Фаулер бросил взгляд на Снегирева.

— Видимо, — сказал он, — вы уже сами все знаете. Но все равно. У меня был только один способ спасти Миронова от пыток и казни. А заодно и кое-что проверить…

— Возможности вашего усилителя, — вставил Снегирев.

— Вот как! Вы и это знаете. Ну что ж! Да! Хотел бы я посмотреть, как бы вы сами поступили на моем месте.

— Как бы поступил на вашем месте профессор Снегирев, ее имеет значения, — сказал Круглов. — Нас интересует, как поступили вы.

— Я полагаю, что это вам уже известно.

— Желательно уточнить.

— Пожалуйста! — как-то равнодушно сказал Фаулер. — Спрашивайте!

— Зачем вы внушили Миронову ненависть к расстреливаемым?

— Считал, что это необходимо. В конце концов иного выхода у меня не было, если я хотел его спасти. Он должен был доказать гестаповцам, что готов им служить. Психика человека сложна. Была опасность переиграть или, что еще хуже, недоиграть. Все должно было выглядеть убедительно. Вы, разумеется, знаете, что расстрел был мнимым. Миронов стрелял из моего автомата, заряженного холостыми патронами. Все обошлось даже лучше, чем я надеялся. Сцена была сыграна хорошо!

В голосе Фаулера прозвучала гордость. Видимо, ему и в голову не приходило, что его поступок можно расценить иначе, чем расценивал он сам.

— Кто кроме вас присутствовал при расстреле?

— Мои адъютанты. Офицеры армейского корпуса.

— Почему не было гестаповцев?

— Потому что мне так было удобное.

— Вы могли распоряжаться в гестапо?

— Я приехал из Берлина с широкими полномочиями, мне обязаны были подчиняться. Если бы немцы только знали, кому они подчиняются, — усмехнулся Фаулер.

— Чем объяснили свое желание?

— Ничем не объяснял. История моего пребывания у немцев могла бы составить увлекательный роман. В армию я приехал как представитель Гиммлера и никому не отдавал отчета в своих действиях. Держался, как подобает высокопоставленному гестаповцу, заносчиво и грубо. Они пресмыкались передо мной. Когда-нибудь я опишу все это в книге.

Когда Фаулер сказал, что при расстреле не было ни одного гестаповца, Круглов с торжеством посмотрел на Афонина. Полковник всегда тяжело переживал свои ошибки в анализе фактов. То, что он, вопреки мнению Снегирева, все-таки был прав, доставило ему большое удовольствие.

— Хороню, — сказал он. — С вопросом о Миронове пока ясно. Перейдем, с вашего разрешения, к другому. Вы первый раз в Москве?

— Первый.

— Приехали как корреспондент?

— Да.

— А почему под чужой фамилией?

— Потому что и раньше часто писал для этой газеты. Статьи по моей специальности. И подписывал их псевдонимом Стимсон.

— Миронова — Михайлова вы встретили вечером, в день приезда?

— Да.

Было ясно, что ответ прозвучал невольно. Фаулер ответил машинально, по инерции. Он покраснел и, было похоже, рассердился на себя.

— Вы ловко меня поддели, — сказал он. — Я не хотел говорить о встрече с этим человеком. Видите, я говорю откровенно. Я мог бы сказать, что оговорился.

Круглов кивнул головой.

— Могли! — сказал он. — Но мы рассчитывали на вашу откровенность и были уверены, что вы лгать не будете.

— Разрешите спросить, откуда у вас была такая уверенность? Ведь вы меня не знаете.

— Вы крупный ученый, — просто ответил полковник. — А в данном случае ложь была бы бесполезной. Миронов застрелился из пистолета «вальтер», на ручке которого остались следы ваших пальцев.

— Понимаю! Так вот, значит, для чего у меня сняли отпечатки. Вы хорошо подготовились. Отдаю вам должное.

— Благодарю вас! — без тени улыбки сказал Круглов. — Раз вы согласны говорить правду, наш разговор не затянется.

— Да, придется рассказать все. Спрашивайте!

— Зачем вам мои вопросы?

— Правильно, не нужны. Я сам знаю, что вы хотите спросить. В смерти Миронова я не виновен. Его самоубийство было очень неожиданно и очень неприятно для меня. Оно потрясло меня. И только из-за этого я решил срочно покинуть вашу страну. Я хотел ему только добра.

— Что понимать под словом «добро»? — сказал Круглов. — У разных людей разные представления о добре. Психика человека — сложна, — насмешливо повторил он слова самого Фаулера. — Кому и знать это, как не вам.

— Добро всегда одно для всех, — поучительным тоном сказал Фаулер. — То, что хорошо для человека, всегда хорошо. Ваша иронии здесь, мягко выражаясь, неуместна. Я вижу, вы не верите в то, что я не принуждал Миронова к самоубийству. А это правда. Слушайте! — Он с минуту молчал. — Я не буду читать вам популярную лекцию. Все, что может вас заинтересовать, вам объяснит ваш консультант — профессор Снегирев. Скажу коротко. Миронов был очень интересным перципиентом. В своей практике, а она была и есть очень обширна, я не встречал людей, столь восприимчивых к индукторной передаче. Там, в тылу немцев, я пробовал проверить на нем одну свою теорию…

— Перемены политических взглядов силой внушения, — снова вмешался Снегирев.

— Свою теорию, — продолжал Фаулер, словно не заметив реплики. — И потерпел полную неудачу. Но не потому, что имеет в виду уважаемый профессор. Память об этой неудаче не давала мне покоя все это время…

— Разве эта неудача была единственной? — не удержался Снегирев.

Фаулер нахмурился.

— Я прошу вас, — обратился он к полковнику Круглову, — оградить меня от бестактных вопросов. Я не намерен устраивать здесь научную дискуссию. В моем теперешнем положении она просто смешна. В противном случае я отказываюсь отвечать.

— Больше вас не будут перебивать, — сказал Круглов.

— Я неожиданно встретил Миронова в коридоре гостиницы и сразу узнал его. Он меня не заметил. Встреча эта очень взволновала меня. Я даже не мог заснуть, с такой силой мною овладело желание еще раз поработать над этим объектом. Нет, я не хотел его принуждать, ни в коем случае не хотел. Я решил сделать ему очень выгодное предложение и был уверен, что он примет его. Утром я зашел к нему. Но он отказался наотрез.

— От чего отказался?

— От поездки ко мне, в Канаду, и от работы со мной. Я предложил ему такое вознаграждение, от какого не должен был отказываться ни один здравомыслящий человек. Но он отказался. И тогда я возмутился. Признаю, в этом я виноват. В пылу гнева, я подвержен припадкам гнева, — прибавил Фаулер, — я усыпил его и внушил желание ехать. Вернее, перейти границу неофициально, потому что я понимал: его могут не отпустить. Когда я разбудил его, он согласился. И неожиданно для меня попросил оружие. Я подумал, что он боится переходить границу безоружным, и отдал ему пистолет. Вот и все. Мне не могло прийти в голову, что он так им воспользуется.

— А вы не опасались, что он обратит ваш пистолет против нас же самого, чтобы избавиться наконец от вашего насилия над его волей.

— Этот вопрос, — ответил Фаулер, — свидетельствует, что вы плохо разбираетесь в вопросах гипноза. Миронову не могла прийти мысль о каком-либо внушении. Свое согласие он считал добровольным.

Круглов посмотрел на Снегирева. Профессор кивнул головой, подтверждая слова Фаулера.

— Почему, — спросил он, — вы не прибегли к усилителю?

— Во-первых, потому, что он был в данном случае не нужен. А во-вторых, у меня его нет. Брать с собой усилитель было ни к чему. Я приехал как корреспондент, и только как корреспондент.

Было несомненно, что Фаулер говорит правду. И ясно было, что он совершенно не сознает всей низости своего поведения. С его точки зрения, он хотел Миронову добра, а предложение было естественным и выгодным для Миронова.

— У меня нет больше вопросов к вам, мистер Фаулер, — сказал полковник.

— Значит, я свободен?

— Пока еще нет. С вами хотят поговорить в другом месте. Не буду вдаваться в анализ ваших поступков, скажу только: по нашим законам вы не безгрешны. Но это опять-таки вам разъяснят не здесь.

— Разрешите задать один вопрос, — попросил Лозовой.

— Задавайте!

— Почему, мистер Фаулер, вы не сказали Миронову о том, что он фактически никого не расстрелял?

— Потому что это не так просто было сделать, как вам кажется. Стереть в памяти то, что было ранее внушено, требует времени, которого не было, и более мощного усилителя, чем мой портативный аппарат. Слово «стереть», конечно, примитив, — добавил Фаулер. — Миронов мне не поверил бы. Я обдумал его положение и приказал ему переменить фамилию. Больше я ничего не мог сделать.

— Но ведь должны вы были понимать, что воспоминание о расстреле своих же товарищей…

— Какое воспоминание? — перебил Фаулер. — Никаких воспоминаний у него не было.

— Почему же он искал смерти?

— Я не знаю, искал ли он ее. А если искал, то на это была другая причина. О расстреле он помнить не мог. — Фаулер задумался. — Вы говорите, он искал смерти. Это точно?

— Не может быть никаких сомнений. — Лозовой указал на Нестерова. — Вот он был командиром того отряда, куда вы оба попали после боя в опорном пункте. А я был комиссаром этого отряда. Миронов — Михайлов упорно искал смерти в бою. Что-то мучило его все время. Я считаю, что он помнил и его терзала совесть.

Фаулер пожил плечами.

— Помнить он никак не мог, можете спросить профессора Снегирева. Он подтвердит мои слова. Но я вспоминаю, что Миронов говорил мне, что почему-то не помнит допросов в гестапо. Я отвечал ему, что он находился в состоянии гипноза, что сделать это меня побудила жалость и желание избавить его от сознания пыток, от боли. И что по этой же причине он подписал обязательство сотрудничать с немцами. Я тут же прибавил, что переброшу его к партизанам в самое ближайшее время и, следовательно, никакого сотрудничества не будет и его совесть может быть чиста.

— И он вам поверил? — спросил Снегирев.

— Думаю, что поверил. Но он несколько раз возвращался к этому разговору.

Профессор наклонился вперед и, пристально глядя в глаза Фаулеру, спросил:

— Скажите, когда в номере гостиницы вы внушали Миронову согласиться на ваше предложение, не вспомнили ли вы случайно о событиях прошлого?

— Вы имеете в виду мнимый расстрел?

— Да!

— Кажется, вспомнил. Да, точно, воспоминание мелькнуло. Но ведь это естественно… — Неожиданно канадец вскочил. Растерянность, даже смятение ясно отразилось на его лице. — Вы думаете?..

— Да, — грустно ответил профессор. — Именно это самое.

— О, боже великий! Значит самоубийство?..

— Сомнений быть не может. Самоубийство — ваша вина! Правда, невольная, этого я не могу отрицать.

— Я никогда не прощу себе!

— Хочу верить.

Снегирев повернулся к полковнику Круглову:

— Вы говорили, что у вас нет больше вопросов. Тогда очень прошу вас — заканчивайте допрос. Или позвольте мне уйти. Я не могу больше видеть этого…

— Но ведь вы сами сказали, что я невольно, — умоляюще воскликнул Фаулер.

— Ничего не меняет. Вы обязаны были понимать, что вы делаете, и следить за своими мыслями. Вы ученый, а не дилетант в науке.

Снегирев повернулся к канадцу спиной.

— Есть у кого-нибудь вопросы? — спросил Круглов.

Все молчали.

— В таком случае, все!

Фаулера увели.

— Я не вполне понял смысл вашего разговора с этим человеком, — сказал Круглов, обращаясь к Снегиреву.

Профессор встал и нервно заходил по кабинету.

— Вот что делает наука в руках безответственных ученых, — сказал он. — Погоня за деньгами и славой, личные интересы прежде всего. А люди? Материал для опытов, не более. Кролик или человек — какая разница? Смысл нашего разговора? При чем здесь его смысл? И я не верю в искренность его раскаяния. «О боже великий! Я никогда себе не прощу!» Слова, слова, слова! Подопытный кролик умер, только и всего! Какое ему дело до «кроликов».

Профессор уже почти бегал по комнате.

— Но может быть, все же вы объясните нам, почему застрелился Миронов?

— Потому что по вине этого, с позволения сказать, ученого, Миронов отчетливо вспомнил всю сцену расстрела им советских людей, вспомнил, не зная, что стрелял холостыми патронами и никого не убил. Не зная! Можете вы понять весь ужас этого? На ваш вопрос, — профессор повернулся к Лозовому, — Фаулер ответил правильно. Миронов не помнил о расстреле, потому что в тот момент находился под сильнейшим внушением, А значит, и бесполезно было говорить ему о том, что расстрел был мнимым. Он действительно просто не поверил бы. Но в гостинице Фаулер обязан был сказать ему, об этом. Врач, проводящий сеанс гипноза, не может думать в этот момент о чем придется. Тем более такой, как Фаулер. О своей исключительной силе он хорошо знает. Один факт, что без помощи усилителя ему удалось вернуть память Миронову, говорит об этой исключительности. — Снегирев резко остановился. — А может быть, — сказал он медленно, — не было тут никакой случайности? Может быть, он не невольно, а сознательно вернул память Миронову? Для того, чтобы еще в большей степени внушить ему желание бежать из нашей страны? Что, если так?

— Возможно, — отозвался Круглов. — Но доказать этого никак нельзя.

— Не в доказательстве дело. Так или иначе, но Миронов, внезапно для себя, вспомнил, что он сделал, находясь у немцев. Вспомнил, что среди расстрелянных находился его комиссар Иванов, имя которого стояло в списке награжденных. Видимо, он подумал, что этот Иванов случайно остался жив. И ему предстояла встреча с этим самым Ивановым при получении награды. Он понял, что оправдания ему нет.

— Это вполне правдоподобно.

— Это факт. И в этом причина самоубийства.

— А в чем же тогда причина поисков Мироновым смерти?

— Трудно сказать! Возможно, он мучился неизвестностью. Ведь Фаулер сказал ему, что на допросах он находился под внушением. Он не знал, что и о чем говорил на допросах. Может быть, выдал кого-нибудь. Не мог он полностью верить Фаулеру, которого считал гестаповцем. Кроме того, в партизанском отряде он назвал себя Михайловым, а о том, что в действительности его фамилия Миронов, судя по всему, помнил. И сам не понимал, чт заставляет его упорно держаться за фальшивую фамилию. И еще. Он знал, что подписал обязательство сотрудничать с гестапо. Для честного человека сознание этого непереносимо, что бы ни было причиной. А может быть, он и не искал смерти, а просто был человеком бесстрашным.

— Нет, — сказал Нестеров. — В том, что он искал смерти, сомневаться нельзя. Это было именно так.

Снегирев развел руками.

— Тут я бессилен, — сказал он.

— Хорошо! — сказал Круглов. — Все, что вы сказали, безусловно, истина. И все сходится. Но неясны два пункта. Зачем Миронов сжег какие-то бумаги?

— Боюсь, что это навсегда останется тайной, — ответил профессор. — В состоянии остро воспринятого внушения мысль человека работает иногда причудливо.

— Зачем он попросил у Фаулера пистолет?

— На это легче ответить. Во-первых, у него могла явиться если не мысль, то желание убить Фаулера. А во-вторых, могла сказаться привычка иметь при себе оружие. Я уже сказал, что в таком состоянии мысль человека причудлива. И в-третьих, он мог пожелать иметь оружие именно потому, что почувствовал желание тайно перейти границу. Ведь о том, что он загипнотизирован, Миронов не догадывался. И очень возможно, если бы у него мелькнула мысль не являться за наградой, а сразу бежать, он не застрелился бы. Но здесь огромную роль играет характер человека и, разумеется, тот факт, что Фаулер действовал без усилителя. Полностью подавить протест в душе Михайлова ему не удалось. Трудно сказать, — задумчиво закончил Снегирев.

Наступило непродолжительное молчание. Его нарушил Лозовой.

— Как хотите, — сказал он, — а мне как-то не верится, что Фаулер был направлен к немцам с разведывательной целью. Он же ученый, а не разведчик.

— Зато в его руках была сила, которой не обладают обычные разведчики. Мы не знаем, с каким заданием он был послан. Может быть, именно эта сила и сделала его единственным, кто мог выполнить это задание,

Круглов потер лоб.

— Что-то я припоминаю, — сказал он. — Как будто этим вопросом интересовались, когда стали известны показания Синельникова. Фигура Фехтенберга выглядела загадочно. Нет, Фаулер сказал нам правду. И в том, что канадская разведка вряд ли захочет сообщить подробности, он также прав. Когда-нибудь, возможно, мы их узнаем, если Фаулер действительно напишет свои воспоминания.

— Интересно, как с ним поступят? — сказал Иванов, молчавший до сих пор.

Круглов улыбнулся.

— Я не пророк, — сказал он. — Очень скоро это станет известным.

Примечания

1

Цезий — серебристо-белый мягкий металл, элемент I группы периодической системы; Ио — название спутника планеты Юпитер; Люций — название редкого металла.

2

Ф.Энгельс. Диалектика природы. Госполитиздат, 1950 г., стр. 244.

3

Европа — второй спутник Юпитера, его диаметр — 3220 километров.

4

Диаметр Луны равен 3480 километрам.

5

См. роман того же автора «Звездоплаватели».

Content

Георгий Мартынов
Гость из бездны
(сборник)

Гость из бездны

От автора

Пролог

1

2

3

Часть первая. Год восемьсот шестидесятый

Глава первая

1

2

3

Глава вторая

1

2

3

4

Глава третья

1

2

3

4

5

Часть вторая. Современники

Глава первая

1

2

3

4

5

Глава вторая

1

2

3

4

5

Глава третья

1

2

3

4

Глава четвертая

1

2

3

4

Часть третья. Гость из бездны

Глава первая

1

2

3

4

Глава вторая

1

2

3

Глава третья

1

2

3

4

Глава четвертая

1

2

3

4

Вместо эпилога

Кто же он?

Глава первая

1

2

Глава вторая

1

2

3

Глава третья

1

2

3

Глава четвертая

1

2

3

Примечания