Александр Харников, Александр Михайловский

Рандеву с «Варягом». Петербургский рубеж. Мир царя Михаила (сборник)

© Александр Михайловский, Александр Харников, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

Авторы благодарят за помощь и поддержку Юрия Жукова и Макса Д (он же Road Warrior)

Рандеву с Варягом

Часть 1. Один день в Чемульпо

28 декабря 2012 года. Средиземное море, где-то в треугольнике Родос, Кипр, Александрия, борт учебного судна «Смольный»

Александр Владимирович Тамбовцев

Солнце багровым шаром садилось в воды Средиземного моря. Ласковый морской ветерок овевал лица. По сравнению с зимним Питером пятнадцать градусов тепла – это совершенное лето, просто тропики. Я оставил в каюте куртку, шапку и шарф.

А все началось недавно, какие-то две недели назад. Меня неожиданно вызвал шеф питерского отделения агентства и сделал предложение, от которого я не смог отказаться. А именно – отправиться в очередную командировку, в очередную горячую точку, на борту одного из кораблей объединенной эскадры Северного, Балтийского и Черноморского флотов. Корабли следовали в Сирию, где давно уже шла гражданская война. Эскадра должна была «показать флаг» соседям Сирии, мечтавшим под шумок урвать от раздираемой смутой страны лакомые кусочки ее территории. А у нас в Сирии были свои интересы, плюс база в Тартусе, единственное (не считая Севастополя) заграничное место базирования российских кораблей. Командировка должна была быть интересной и, скажем прямо, опасной.

Отправиться в этот «круиз» я должен был на учебном корабле Балтфлота «Смольный». Порт отправления – Усть-Луга. Вместе со мной в группе информационного обеспечения оказалась съемочная группа телеканала «Звезда». Среди телевизионщиков оказался и мой старый знакомый – оператор Андрей Романов.

Были на «Смольном» и другие мои коллеги, правда, по старой работе. Ведь до того как стать журналистом, я занимался совсем другой работой. Хотя иногда приходилось для прикрытия изображать журналиста. Служил я в одной тихой конторе, трехбуквенная аббревиатура которой была известна всему миру. К началу «катастройки» я дослужился до капитана, впереди уже маячили майорские погоны, но… Грянул роковой девяносто первый год, и Великой Страны не стало. А тому, что возникло на ее месте, уже были не нужны такие, как я.

Кто-то из моих бывших коллег подался в начальники коммерческих «служб безопасности», кто-то – в бандиты, кто-то в бизнес… А я пошел в журналистику. Но, несмотря на вполне успешную карьеру, меня не покидала тоска по молодым годам и работе в «конторе»…

На «Смольном» я встретил не только своего одноклассника, подполковника медицинской службы Игоря Петровича Сергачева, но и бывшего коллегу по «конторе», Колю Ильина.

Рядом со «Смольным» грузились войсками и боевой техникой учебный корабль «Перекоп», плавучий госпиталь «Енисей» и транспорт «Колхида». На траверзе Усть-Нарвы к нам присоединились сторожевой корабль Балтфлота «Ярослав Мудрый» и танкер «Дубна».

Коля Ильин нашел меня почти сразу же после отхода «Смольного». Да и какой он теперь Коля? – Подполковник Службы внешней разведки России Ильин Николай Викторович. Он сообщил мне, что на корабле находится группа его коллег во главе с полковником Ниной Викторовной Антоновой. С ней мне тоже приходилось встречаться. Дело было в Цхинвале в августе 2008 года.

А потом мы встретили подошедшие из Балтийска два больших десантных корабля 775-го проекта: «Калининград» и «Александр Шабалин», и морской буксир, кажется СБ-921, который на фоне «больших парней» выглядел несколько забавно. А из Калининграда вертолетом на борт «Смольного» перебросили группу «спецов» из «племени ГРУ», «тотемом» которых была летучая мышь, парящая над земным шаром. Возглавлял ее полковник Бережной. Вячеслав Николаевич тоже был мне знаком, только по новогоднему штурму Грозного в 1994 году, где он был еще майором.

Бережной рассказал мне, что из Североморска вышла эскадра во главе с тяжелым авианесущим крейсером «Адмирал Кузнецов» с отрядом кораблей, а из Севастополя – отряд кораблей Черноморского флота во главе с флагманом, ракетным крейсером «Москва». Общее командование объединенной эскадрой взял на себя контр-адмирал Ларионов. Сила собиралась нешуточная. Похоже, что предстоял не просто обычный дальний поход, а нечто большее.

В разговоре с Бережным я услышал от него вполне прозрачное предложение – вспомнить то, чем я занимался в годы моей молодости, и тряхнуть стариной. Я не дал с ходу ответ, хотя и намекнул полковнику, что мой ответ будет скорее да, чем нет. А для себя я давно уже решил, что если мне будет предложено снова надеть погоны, то я отказываться не стану.

Так мы дошли до Гибралтара, потом до Мальты, потом… А потом мы встретились с черноморцами. До берегов Сирии оставалось, что называется, рукой подать. И тут произошло ЭТО…

Солнце зашло, и вокруг нашей эскадры стал сгущаться странный желтоватый туман. Лучи прожекторов вязли в нем, как в густом киселе. Незадолго до полуночи соединение начало сбавлять ход. По какой-то причине ослепли радары и оглохли сонары. Соединение будто зависло в пустоте между черной водой и черным небом. В ушах у моряков и пассажиров, повторяя удары сердца, начал стучать метроном, будто отсчитывая последние минуты жизни. В ушах у всех зазвучал ГОЛОС…

Нигде и никогда, вне времени и пространства

ГОЛОС звучал, перекатываясь в головах людей громовыми волнами.

– Службе Обеспечения Эксперимента приступить к созданию темпоральной матрицы!

– Докладывает Служба Обеспечения Эксперимента, сканирующая линза создана, процесс обнаружения и локализации объектов запущен. – После длящейся вечность паузы, заполненной стуком метронома, ГОЛОС продолжил: – Обнаружено и локализовано шестнадцать надводных и два подводных объекта, объекты в воздухе отсутствуют. Приступаю к процессу сканирования. Десять… двадцать… пятьдесят… восемьдесят… сто… Сканирование завершено, матрица сформирована.

– Службе Обеспечения Эксперимента приступить к трассировке темпоральных узлов-реципиентов.

– Докладывает Служба Обеспечения Эксперимента: трассировка темпоральных узлов инициирована. Первый доступный узел-реципиент – 4 января 1942 года от Рождества Христова, координаты сорок четыре дробь тридцать один в Гринвичской системе координат. Второй доступный узел-реципиент – 11 октября 1917 года, координаты пятьдесят девять дробь двадцать. Третий доступный узел-реципиент – 9 февраля 1904 года, координаты тридцать семь дробь сто двадцать пять. Четвертый доступный узел-реципиент – 5 июня 1877 года, координаты тридцать девять дробь двадцать пять. Остальные энергетически доступные темпоральные узлы-реципиенты заблокированы логическими запретами первого и второго уровней.

– Выявленные темпоральные узлы-реципиенты санкционированы, Службе Обеспечения Эксперимента приступить к процессу копирования матрицы.

– Служба Обеспечения Эксперимента к процессу копирования матрицы приступила. Первая копия – готово, копирование успешно! Вторая копия – готово, копирование успешно! – Потом ГОЛОС хихикнул и в манере хорошо вышколенной стюардессы продолжил: – Дамы и господа, а также товарищи, наш рейс прибыл в 1904 год, за бортом 9 февраля означенного года по григорианскому календарю, позиция на сто сорок километров западнее порта Чемульпо. Местное время – ровно полдень. Командир корабля и экипаж прощаются с вами и просят сохранять спокойствие и мужество. О своих семьях не беспокойтесь, о них позаботятся ваши оригиналы. – ГОЛОС посуровел: – Делайте, что должно, и да свершится, что суждено! Аминь!

Узел второй. День Д, 9 февраля (27 января) 1904 года. Желтое море, 140 километров западнее порта Чемульпо

Полдень. Над волнами моря медленно расползается линзообразное облако грязно-желтого тумана. Вот его начало сносить в сторону под резким и порывистым восточным ветром. Тут не было посторонних глаз, которые могли бы увидеть, как на только что пустой водной глади из тумана появились невесть откуда взявшиеся корабли под андреевскими флагами. Много кораблей, эскадра или даже флот.

12:01. ГКП ТАКР «Адмирал Кузнецов»

– Твою мать! – Контр-адмиралу Ларионову было прекрасно известно и это место и это время. Прямо сейчас в шестидесяти пяти милях отсюда крейсер «Варяг» вел свой неравный бой, пытаясь вырваться из мышеловки, пробиваясь через многократно превосходящие силы противника. Глубоко вздохнув, контр-адмирал поднес микрофон к губам:

– В связи с переносом соединения в 1904 год образовалось состояние войны с Японской империей. Объявляю военное положение. Боевая тревога. «Москве» поднять в воздух вертолет ДРЛО. Выяснить обстановку, привязаться к ориентирам и доложить. – Ларионов стер со лба внезапно выступивший на нем пот. – Соединению курс ост, скорость пятнадцать узлов. Антон Иванович, – повернулся он к командиру авианесущего крейсера, – МиГи в ангар, и поднимайте вертушки спецгруппы, сейчас основная работа будет для них. Да, и вот еще что. Доставьте сюда со «Смольного» группу Бережного, группу Антоновой, да и, пожалуй, всех журналистов. Дела закручиваются непростые и крайне интересные, пусть будут под рукой.

– А может, все-таки стоит поднять дежурную пару в воздух… – попытался возразить капитан 1-го ранга Андреев.

– Нет, не может, – прервал его контр-адмирал, – в этом году авиации противника нет и не предвидится…

– Эфир чист, – как будто подслушав разговор, доложил командир БЧ-4 авианесущего крейсера. – Слышны только грозовые разряды, сиречь помехи…

– Вот видите, – кивнул контр-адмирал, – выполняйте и не сомневайтесь. Авиакрылу на такой дистанции делать нечего, а вот вертушки весьма пригодятся… Пока распорядитесь подготовить к вылету один Су-33 в комплектации разведчика. Отправим его в воздух чуть позже, когда разберемся с местными делами.

12:05. Внешний рейд порта Чемульпо. Крейсер 1-го ранга Российского Императорского флота «Варяг»

Первым же японским снарядом, попавшим в крейсер, было разрушено правое крыло переднего мостика, из-за чего возник пожар в штурманской рубке и были перебиты фок-ванты. На боевом посту погиб младший штурман – мичман граф Алексей Нирод, определявший расстояние до японских кораблей, и полностью уничтожена дальномерная станция № 1.

В дальнейшем японские снаряды стали попадать в русский крейсер все чаще и чаще. Те снаряды, что давали недолеты, из-за чрезвычайно чутких взрывателей разрывались при ударе о воду и осыпали все вокруг тучами мелких осколков. Небронированные надстройки и шлюпки превратились в решето, попав под этот железный дождь. Восьмидюймовым снарядом было подбито шестидюймовое орудие № 3, вся орудийная прислуга погибла или ранена. Тяжело ранен командир плутонга мичман Губонин, который продолжает командовать плутонгом и отказывается идти на перевязку. От разорвавшегося на палубе снаряда вспыхнули сложенные на шканцах 47-миллиметровые патроны с бездымным порохом. Горит палуба и вельбот № 1. Последующими попаданиями подбиты: шестидюймовые орудия № 8 и № 9 и 75-миллиметровое орудие № 21, 47-миллиметровые орудия № 27 и 28. Другие попадания почти снесли боевой грот-марс и уничтожили дальномерную станцию № 2. На жилой палубе возник пожар, который с трудом удается сдерживать. Горят матросские рундуки.

На траверзе острова Идольми попаданием восьмидюймового снаряда, выпущенного с «Асамы», на «Варяге» перебита бронированная трехдюймовая труба, по которой был проложен электропривод руля. Почти одновременно с этим шестидюймовый снаряд разорвался у фок-мачты. Через открытый проход в броневую рубку залетели осколки. Касательное ранение в голову, отягощенное контузией, получил командир крейсера капитан 1-го ранга Руднев. Наповал убиты стоявшие по обе стороны от него штаб-горнист и барабанщик. Тяжело ранен в спину стоявший на штурвале рулевой старшина Снигирев и легко ранен в руку ординарец командира, квартирмейстер Чибисов. Управление крейсером перенесено в румпельное отделение. Но, несмотря ни на что, русский крейсер продолжает двигаться вперед.

Противник уже на траверзе, еще немного… Сильно сковывает действия русской мини-эскадры канонерская лодка «Кореец», полный ход которой не превышал одиннадцати узлов. Но русские своих не бросают, и самый быстроходный, и самый тихоходный, корабли Тихоокеанской эскадры вынуждены были прорываться вместе. Отдельное спасибо за это начальнику штаба наместника Дальнего Востока, контр-адмиралу Витгефту. Вот уж напланировал так напланировал!

12:12. ГКП ТАКР «Адмирал Кузнецов»

– Видим бой! – доложили с подпрыгнувшего на трехкилометровую высоту вертолета ДРЛО Ка-31. – Все, как по учебнику, товарищ контр-адмирал. «Варяг» весь в огне, ведет бой. У японцев один крейсер тоже хорошо горит, остальные почти не тронуты. Шестеро против одного, товарищ контр-адмирал.

– Отставить слюни, – рявкнул Ларионов. – «Вулкан» на «Асаму» навести сможете?

– Так точно, товарищ контр-адмирал! – обрадованно воскликнул командир экипажа. И сказал, уже, видимо, оператору: – Петрович, дай-ка нашей «Москве» целеуказание на эту… (нецензурно) падшую женщину.

Ларионов кивнул сам себе и произнес в микрофон:

– Крейсеру «Москва» одиночный пуск ПКР П-1000 «Вулкан». Цель – броненосный крейсер «Асама».

– Товарищ контр-адмирал, – попытался возразить командир «Москвы» капитан 1-го ранга Остапенко, – а может, подойдем поближе…

– Нет, – резко ответил Ларионов, – там каждую секунду убивают русских людей, и этот Бен-Ладен японского розлива – главный убийца. Только ты можешь его срезать сразу и навсегда. Действуй!

– Есть уничтожить «Асаму», товарищ контр-адмирал! – ответил Остапенко.

Контр-адмирал Ларионов на секунду прикрыл глаза, размышляя, а потом скомандовал:

– «Сметливый», выпустить по одному «Урану» по крейсерам «Нанива» и «Ниитака». «Ярослав Мудрый» – по одному пуску для «Такачихо» и «Акаси». «Ушакову» – курс на Чемульпо, обороты полные, оказать поддержку «Варягу», действовать по обстановке. «Североморску», «Калининграду», «Шабалину», «Новочеркасску» и «Саратову» – следовать туда же. Скорость семнадцать с половиной узлов. БДК высаживают десант. Задача десанта – уничтожить японских интервентов и после этого выдвинуться в сторону Сеула. БПК прикрывает десантную операцию. Стационеры там всякие стоят. Если что, случайная торпеда в борт ликвидирует проблему. Вместе с ними выдвигаются «Алтай» с задачей оказать команде «Варяга» помощь в борьбе за живучесть и плавучий госпиталь «Енисей»…

Тем временем на «Москве» откинулась крышка одного из пусковых контейнеров, и оттуда с грохотом вылетела сама «Госпожа Смерть», то есть ракета П-1000 «Вулкан». За считанные секунды мчащаяся над водой пятитонная махина разогналась до скорости в два «Маха». Импульсы системы целеуказания, поступающие с вертолета ДРЛО, надежно вели ее к цели.

Проводив взглядом внезапно оборвавшийся дымный след стартового ускорителя, адмирал Ларионов продолжил:

– Задача для «Сметливого» и «Ярослава Мудрого» – поиск и уничтожение японских транспортов с десантом, которые ожидают исхода боя юго-западнее Чемульпо. Скорость максимальная, действовать решительно и беспощадно. Японцы сами себе придумали эту войну. Там должна быть авизо «Чихайя», и ее тоже забывать не надо. Вспомогательные суда в сопровождении «Москвы», «Кузнецова» и подлодок следуют туда же пятнадцатиузловым курсом…

«Вулкан» несся к цели над самой водой, каждые три секунды глотая по миле. Примерно на полпути головка самонаведения устойчиво захватила цель, и душа ракеты, вложенная в нее разработчиками и заводскими инженерами, возрадовалась. Ей предложили в качестве цели не надувной макет, в просторечии именуемый «гондон», а самый настоящий боевой корабль врага, с самой настоящей шевелящейся внутри протоплазмой. Значит, все не зря. Не зря ее делали на заводе, хранили в темном и тесном контейнере. Не зря она вылетела в этот свой первый и последний полет. А раз все не зря, значит, и она постарается сделать все как надо.

9 февраля (27 января) 1904 года, 12:15. Внешний рейд порта Чемульпо. Крейсер 1-го ранга Российского Императорского флота «Варяг»

Страшный удар в корму, и крейсер повалился на правый борт в неконтролируемой циркуляции. Все, что было не закреплено, с грохотом покатилось по палубе. «Варяг» несло навстречу японцам. Машинный телеграф был переброшен на «полный назад», но махину в пять с половиной тысяч тонн так просто не остановить.

Контр-адмирал Уриу скомандовал поворот вправо, решив, что русский крейсер, продавая подороже свою жизнь, идет на таран. Но от того, что японцы отвернули, «Варягу» легче не стало. Расстояние сократилось почти вдвое. Попадания участились. Команда отчаянно боролась за жизнь своего корабля. Артиллеристы левого, неподбойного борта, где были исправны все орудия, готовились открыть огонь по врагу. Одно плохо – уходя от предполагаемого тарана, японские крейсера показали «Варягу» корму. Ближе всего, кабельтовых в двадцати от него, находились два крейсера. «Нанива», двадцатилетний ветеран японского флота, на котором держал флаг контр-адмирал Уриу, и новейший, только две недели назад вступивший в строй «Ниитака». Положение их было таково, что по «Варягу» могли стрелять только кормовые орудия.

Десятью кабельтовыми дальше, и немного левее, находилась пара броненосных крейсеров. Тяжелый – «Асама», ставший родоначальником крейсеров подобного класса, которые в просторечии получили прозвище «асамоидов», или броненосцев 3-го ранга. В кильватер «Асаме» шел первенец японского броненосного флота, старый крейсер «Чиода», уже получивший несколько снарядов с «Варяга».

Наиболее опасна для «Варяга» была двухорудийная восьмидюймовая кормовая башня «Асамы», чьи фугасные снаряды и нанесли крейсеру наибольшие повреждения. Пара легких бронепалубных крейсеров «Акаси» и «Такачихо» находились в отдалении, кабельтовых в пятидесяти пяти. То есть фактически в бою не участвовали. Молодой и неопытный командир «Акаси», капитан 2-го ранга Миядзи Садатоки, вместо правой циркуляции заложил левую. Из-за чего курс «Акаси» и «Такачихо» должен был дважды пересечься с курсом «Асамы» и «Чиоды».

Неожиданно из-под правой скулы «Асамы», с противоположной от «Варяга» стороны, беззвучно, как в немом кино, в небо выметнулся столб буро-желтого дыма. Секунду спустя стеной встало ревущее, ярко-желтое пламя, и полыхнул второй взрыв, многократно сильнее первого. Угольно-черный шимозный дым шапкой накрыл корабль почти до самой кормовой башни. Секунд пятнадцать спустя докатился грохот взрыва. На «Варяге», затаив дыхание, наблюдали, как, обнажив перо руля и бешено вращающиеся винты, в небо задралась корма японского «карманного броненосца». Потом то, что осталось от его носовой части, ударилось о песчаное дно. «Асама» резко повалился на правый борт и в таком положении лег на грунт. Поскольку глубина бухты в этом месте была меньше ширины корпуса, то левый борт на два-три метра остался над поверхностью воды. Это спасло жизнь многим членам команды крейсера.

Никто не понял – что стало причиной гибели «Асамы». Для всех сторонних наблюдателей все выглядело как самодетонация шимозных снарядов из боекомплекта носовой башни. Зная коварное свойство этой взрывчатки, можно было ожидать от нее все что угодно.

А на самом же деле случилось вот что: противокорабельная ракета П-1000 «Вулкан» ударила свою жертву в правую скулу, между форпиком и носовой башней. Кумулятивная струя, созданная взрывом полутонны «морской смеси», как бумагу пробила бронепояс, внутренние перегородки, пороховой и снарядный погреба и, ослабнув, дотянулась до котельного отделения. Температура в отсеках, оказавшихся на пути огненной волны, поднялась до тысячи двухсот градусов Цельсия. На «Асаме» была принята английская картузная система заряжания. Она, конечно, избавляет вас от стреляных гильз, но если у вас вспыхнет порох… Словом, не обижайтесь.

Это и было тем ярко-желтым пламенем, которое вырвалось из всех щелей в носовой части крейсера в первые секунды после попадания. Немного спустя инициативу поддержали шимозные снаряды в снарядном погребе. У крейсера по линии носовой башни оторвало носовую часть, и в гигантскую пробоину внутрь корпуса врывался ревущий поток воды, выгибающий переборки, словно они были сделаны не из стали, а из картона, и сносящий клинкетные двери. Дело усугублялось пятнадцатиузловым ходом, усилившим давление воды, на и так ослабленные взрывом конструкции крейсера. Все, душа ракеты могла быть спокойной, она сделала все наилучшим образом.

После нескольких секунд гробового молчания команда «Варяга» взревела от ярости и восторга. Вопли моряков не были похожи на традиционное «ура». Слишком велико было ожесточение боя, и люди, словно в их тела вселились души первобытных предков, диким ревом приветствовали страшную гибель врага. Раненый и контуженый капитан 1-го ранга Руднев приподнялся, опираясь на плечо своего ординарца Чибисова. Он не верил своим глазам – несколько мгновений сражения, и вот, по реке времени мимо неожиданно «проплывает труп твоего врага».

Но для «Варяга» ничего еще не было кончено. Командирами японских крейсеров теперь владела только одна мысль – отомстить! Еще недавно стремившиеся отойти на безопасное расстояние японские бронепалубники начали разворачиваться в сторону «Варяга». Но на самый быстрый разворот бронепалубному крейсеру надо не менее восьми минут. И этого времени у них не оказалось. «Ураны» отстали от «Вулкана» всего на три с половиной минуты. И застали японцев врасплох.

Все глаза были устремлены на «Варяг», и до первого взрыва японцы на крейсерах даже не подозревали, что их сейчас начнут убивать. Зато подлетающие «Ураны» хорошо разглядели на японских миноносцах. Эти сигарообразные снаряды с крыльями были чем-то похожи на летящие по воздуху мины Уайтхеда. Рыская в полете, словно гончие, несущиеся за добычей, они навели мистический ужас на японцев. Ну не может созданный руками человека снаряд сам искать цель – тут явно было дело рук могучих магов.

Тем временем быстрые как молнии летучие демоны приближались к японским крейсерам. Командир 14-го отряда миноносцев, капитан-лейтенант Сакураи в бессильной ярости сжал кулаки. Он велел стрелять по этим творениям гайдзинов из 47-миллиметровых пушек, но пока матросы бежали к орудиям, крылатые молнии просвистели мимо, не обратив внимания на такую мелочь, как 152-тонные миноносцы.

Противокорабельная крылатая ракета «Уран» имеет дальность полета до 260 километров, турбореактивный двигатель, работающий на керосине, скорость полета 300 метров в секунду и боевую часть весом 145 килограммов… Рассчитана она на поражение надводных кораблей водоизмещением до 5000 тонн. Самые крупные из их целей «Нанива» и «Такачихо» имели в полтора раза меньшее водоизмещение – 3660 тонн.

На «Варяге» открыли по приближающимся японцам беглый огонь и поэтому не заметили подлетающих снарядов. Зато не разглядеть четырех сильных взрывов, почти одновременно громыхнувших на японских кораблях, было невозможно. Старший артиллерийский офицер «Варяга», лейтенант Зарубаев, сдвинул на затылок покрытую копотью некогда щегольскую фуражку и вытер рукавом кителя взмокший, покрытый разводами сажи лоб.

– Господа, – почти простонал он, – я решительно ничего не понимаю – опять, как с «Асамой», с неподбойного борта?!

Крейсер «Акаси» после попадания ракеты и последовавшего за этим взрыва котлов разломился пополам почти мгновенно. Сейчас над водой торчали лишь его мачты и верхушки дымовых труб. «Наниву» «Уран» ударил под переднюю рубку. Контр-адмирал Уриу и его штаб погибли мгновенно. А в пробоину, через которую, наверное, мог бы проехать паровоз, уже вливалась водопадом вода. На месте, где менее минуты назад был крейсер «Такачихо», сейчас плавали какие-то обломки и виднелись головы тонущих японских моряков. «Ниитака» села на грунт, и над поверхностью воды торчали две ее мачты и три трубы. Только «Чиода» продолжала приближаться к «Варягу» четырнадцатиузловым ходом.

«Кореец» лихо завершил циркуляцию и оказался у борта «Варяга». Для «Чиоды» попытка в одиночку атаковать русские корабли превратилась в утонченный вид самоубийства. На пятнадцатикабельтовых русский огонь стал точным, а на десяти – просто убийственным. А ведь для того чтобы выпустить в «Варяг» мины Уайтхеда, надо было подойти на расстояние пяти кабельтовых и повернуться бортом. Два выпущенных почти в упор восьмидюймовых снаряда с «Корейца» разворотили борт японского крейсера в районе бака. На «Чиоде» была сбита дымовая труба, а ее обломки упали в машинное отделение. Жирный черный угольный дым тяжелой пеленой стал расползаться по палубе, отравляя экипаж крейсера. Ход упал до трех-пяти узлов. Не дойдя до «Варяга» семи кабельтовых, «Чиода» стала быстро садиться носом и крениться на левый борт. Через несколько минут крейсер перевернулся.

Японские миноносцы стаей волков кружили рядом с потерявшим управление русским крейсером. Атаковать среди бела дня хоть и поврежденный, но не потерявший возможность вести огонь «Варяг» было самоубийственной затеей. Командиру 9-го отряда капитану 2-го ранга Ядзиме и командиру 14-го отряда миноносцев капитан-лейтенанту Сакураи почти одновременно пришла в голову одна и та же мысль. Не сговариваясь, они отдали команды, и миноносцы их отрядов стали перестраиваться, чтобы, разойдясь по широкой дуге, атаковать русский крейсер одновременно со всех сторон. Хоть одна выпущенная торпеда да попадет в цель. Но времени, чтобы осуществить этот маневр, у них уже не было.

9 февраля (27 января) 1904 года, 12:25. Внешний рейд порта Чемульпо. Крейсер 1-го ранга Российского Императорского флота «Варяг»

Шпирон – носовой таран «Варяга» мягко ткнулся в отмель у острова Идольми. Капитан 1-го ранга Руднев скомандовал: «Стоп-машина», и крейсер замер. Командир собрал вокруг себя старших офицеров.

– Вениамин Васильевич, – обратился он к своему старшему офицеру, – будьте любезны, за вами – контроль и устранение повреждений. Подводите пластырь, бейте клинья, тушите пожары. И попрошу сделать все спешно, ведь неизвестно, сколько времени продлится затишье.

– Будет исполнено, Всеволод Федорович, – кивнул капитан 2-го ранга Степанов. – С победой всех нас и с чудесным избавлением! А о срочном исправлении повреждений могли бы не напоминать. Или вы меня плохо знаете?

– Знаю, знаю, Вениамин Васильевич, – кивнул Руднев, – но для порядка обязан напомнить, – он посмотрел на старшего артиллерийского офицера лейтенанта Зарубаева. – А вы, Сергей Валерианович, прикажите зарядить шестидюймовки сегментными снарядами. Японские миноносники нас в покое не оставят, им сейчас месть важнее жизни. Смотрите – как кружат. И хочется и колется. Знают, что атака на нас днем – патентованный способ самоубийства, тем более что наш борт с разбитыми орудиями мы прикрыли островом…

– Я, Всеволод Федорович, другое заметил… – затронул Зарубаев волнующую всех тему, – все взрывы-с на японских кораблях чудесным образом произошли с неподбойного для нас борта. И даже «Асама» явно не сам взорвался, как многие говорят. Погреба у него в конце рванули, я его тогда в оба глаза наблюдал. Первый взрыв на нем – это не шимоза, и даже не кордит, да на наш пироксилин тоже не похоже. Это что-то другое… И рвануло на дальней от нас правой скуле…

– Это не могут быть гальванические или самодвижущиеся мины, – вступил в разговор старший минный офицер лейтенант Берлинг, – взрывы не подводные-с, фонтан воды не наблюдался.

– Это я и сам видел, Роберт Иванович, – кивнул лейтенант Зарубаев. – Загадка! Только вон, миноносники японские с той стороны что-то углядели, похоже на то, как они вели себя перед тем, как взорвались «Акаси» и «Такачихо». Там какая-то суета и стрельба, похоже, что палят в воздух…

– Господа, – прервал споры командир «Варяга», – разойдитесь по постам и приступите к исполнению своих обязанностей. Истина сама прояснится, так или иначе. А вы, Николай Григорьевич, – повернулся он к старшему механику Лейкову, – проверьте механическую часть. Сразу после заделки пробоин и исправления повреждений пойдем в Циндао…

Лейков кивнул:

– Хорошо, Всеволод Федорович, но должен вас предупредить, что котел номер три сдвинулся с фундамента и дал течь. Теперь наш парадный ход – четырнадцать узлов, не более. Исправление сего повреждения возможно только в Артуре или Владивостоке.

Услышавший этот разговор лейтенант Беренс, старший штурманский офицер «Варяга», воскликнул:

– Но почему, Всеволод Федорович?! Неужто мы не сможем дойти до Артура?

– Дойти до Артура, Евгений Андреевич, мы сможем, – ответил Руднев, – только вот сдается мне, что там мы встретим весь японский флот во главе с адмиралом Того. Не просто же так забрел сюда адмирал Уриу? Если в Циндао мы не сможем починиться в установленные международным правом сроки, то интернируемся до конца войны, которую Россия, с Божьей помощью, конечно же выиграет. Оставаться в Чемульпо мы никак не можем. Если сюда на огонек заглянет хотя бы еще один японец, то мы не отобьемся и от такой старой галоши, как «Мацусима». Не уверен, что невидимый покровитель поможет нам еще раз…

В этот момент речь командира была прервана криком сигнальщика, подобно обезьяне висящего на обломках боевого грот-марса:

– Ваше высокоблагородие, господин капитан первого ранга, Всеволод Федорович, Там, там… – матрос махал рукой в сторону открытого моря. – Летят!

Морщась от головной боли, Руднев поднял к глазам поданный ординарцем Чибисовым бинокль. Маленькие черные точки, прорезавшиеся НАД горизонтом, превратились в девять странных объектов явно рукотворного происхождения. Пока даже морской бинокль не позволял увидеть их во всех подробностях.

Лейтенант Беренс, который тоже рассматривал аппараты в бинокль, заметил:

– Всеволод Федорович, вы сочинениями господина Жюля Верна не увлекаетесь?

– Нет. А что такое, Евгений Андреевич? – спросил Руднев, опустив бинокль.

– Если бы вы их прочитали, то знали бы, на что ЭТО похоже, – ответил Беренс. – Есть у господина Верна романы «Робур-Завоеватель» и «Властелин Мира». Так герои этих романов летали на похожих аппаратах. Да и о снарядах, топящих военный корабль одним попаданием, он тоже рассказал. В романе «Флаг Родины» об этом написано.

– Фантазер вы, Евгений Андреевич, – снисходительно заметил механик Лейков. – А еще у господина Жюля Верна были подводная лодка «Наутилус» и «Плавучий остров». С инженерной точки зрения мы сейчас только-только начали подступаться к этим задачам. О подлодках Александровского и Джевецкого пока было больше разговоров, чем дела, «подводный миноносец № 113» в прошлом году спустили на воду на Балтийском заводе. Но пока не ясно, что из него выйдет, а чтоб вот так свободно летать по воздуху…

– Николай Григорьевич, вы возражаете против очевидного, – отпарировал Беренс, – вот же оно, летит. И крыльями не машет, между прочим…

Тем временем неведомые аппараты подлетели поближе. Восемь из них затеяли игру в «пятнашки» с японскими миноносцами, а девятый, чуть меньший по размерам, направился к «Варягу». Команда, бросив свои дела, открыв рты наблюдала за приближением летучего корабля. Господа офицеры не выделялись из общей массы.

Наконец лейтенант Беренс, преодолев оторопь, заметил командиру:

– Вот, Всеволод Федорович, и ваши таинственные незнакомцы пожаловали, собственными персонами.

Приблизившийся аппарат удивлял своими очертаниями. Два больших вращающихся винта над корпусом слились в полупрозрачные круги, остекленная пилотская рубка отбрасывала яркие блики, на большом воздушном руле была нарисована красная пятиконечная звезда и тут же рядом, на корпусе – Андреевский флаг.

«Sic!!! – Наши? – Откуда?!» – пронеслись в головах невнятные мысли.

Отбрасывая вниз воздух своими винтами, странный аппарат завис над кормой «Варяга» примерно на пятисаженной высоте, отчего на палубе поднялся настоящий ураган. Придерживая руками фуражки, господа офицеры наблюдали, как в сторону сдвинулась металлическая дверь с квадратным иллюминатором и на палубу «Варяга» упал тонкий линь. По нему вниз соскользнул человек в странной, но, несомненно, военной форме. Пятнистая желто-зеленая куртка с погонами на плечах и множеством карманов на груди, сдвинутый на ухо такой же пятнистый берет, тельняшка в распахнутом вороте. Ловко обогнув обломки упавшего на палубу грот-марса и миновав оторопевших матросов, незнакомец приблизился к группе старших офицеров.

У незнакомца оказались погоны русского образца, лейтенанта, если по-морскому, или поручика, если по-сухопутному. Безошибочно определив старшего в группе офицеров, пришелец, откозыряв, представился:

– Здравия желаю, господин капитан первого ранга, старший лейтенант Главного разведывательного управления Бесоев Николай Арсеньевич.

– Очень приятно, господин лейтенант, – Руднев пожал ему руку, – капитан первого ранга Руднев Всеволод Федорович, командир крейсера «Варяг». Скажите, Николай Арсеньевич, вы можете прояснить нам все произошедшее?

– Что именно – нападение японцев или то, что за ним последовало? – вопросом на вопрос ответил Бесоев.

– И то и другое, Николай Арсеньевич, – кивнул Руднев.

Господа офицеры приготовивились услышать наконец разгадку происходящего. Навострили уши и стоявшие поблизости матросы.

– Ну, с японцами все просто. Они для себя решили, что Корея отлично подходит на роль их колонии. Ну а поскольку русские, которые мешают ее занять, не люди, а «западные варвары», то можно, взяв денег у других «западных варваров» – англичан, построить флот и попробовать напасть на Россию при помощи хитрости и обмана. Причем, если так повернется фортуна, этим господам Кореи будет мало. Им подавай Сахалин, Камчатку, Владивосток, да и от Маньчжурии они тоже бы не отказались. Но с сегодняшнего полудня, ровно с двенадцати по сеульскому времени в дело вступила наша эскадра, и теперь, господа офицеры, я не дам за Японскую империю даже подметки от старого сапога. Вот так! Поподробней мы можем поговорить там, где нас не услышат посторонние, в конфиденциальной обстановке… Хотя кают-компания, я полагаю, уничтожена японским снарядом?

– Моя каюта вроде уцелела, – с сомнением произнес Руднев, – но только места там… А, ладно! С нами пойдут: лейтенант Зарубаев, лейтенант Беренс, лейтенант Берлинг… Пожалуй, хватит?!

Старший лейтенант Бесоев кивнул:

– Всеволод Федорович, пригласите еще корабельного батюшку. В моем рассказе есть моменты, которые ему тоже будут интересны. И поручите господину Храбростину подготовить ваших раненых к передаче на плавучий госпиталь, который подойдет к Чемульпо не позднее чем через два часа.

9 февраля (27 января) 1904 года, 12:55. Внешний рейд порта Чемульпо. Крейсер 1-го ранга Российского Императорского флота «Варяг»

Старший лейтенант ГРУ Николай Арсеньевич Бесоев

Так, кажется, все собрались… Не хватает только старшего офицера «Варяга» Степанова, который в нашей истории требовал сделать еще одну попытку прорыва. Ну да ладно, пусть занимается своими делами. Ведь это его корабль, избит по самое «не хочу». Все смотрят на меня, но я жду.

Входит батюшка, кстати, тоже Руднев, но не брат, а, кажется, какой-то дальний родственник. Вот и все в сборе. Смотрят на меня настороженно.

– Господа, то, о чем мне придется говорить с вами, будет для вас несколько… м-м-м… скажем так, неожиданно. И для лучшего взаимопонимания давайте я расскажу вам одну историю. В отличие от сочинений господ Жюля Верна и Герберта Уэллса, она истинная правда. Что поделать – действительность очень часто превосходит самые буйные фантазии. И извините меня, если где-то я буду слишком краток. Это лишь потому, что в полном виде эту историю надо рассказывать тысячу и одну ночь, а я не Шахерезада. Итак, господа офицеры? – обвел я взглядом собравшихся.

– Рассказывайте, Николай Арсеньевич, – кивнул Руднев своей забинтованной головой. – То, что происходило в последнее время, господин поручик, для нас было весьма необычным и поучительным. Так что излагайте вашу историю. Не могу же я написать в рапорте его высокопревосходительству наместнику Дальнего Востока и государю императору: «Все японцы вдруг взорвались».

– Хорошо, – сказал я. – Тогда слушайте. В далеком будущем, а точнее в 2012 году, у России в который уже раз возникли проблемы с ее вечным источником головной боли на юге – Турцией. Возникла потребность, не доводя дела до войны, объяснить неразумным потомкам Османа и их покровителям на далеких туманных островах, – офицеры улыбнулись, поняв, кого я имею в виду, – пагубность их политики. Для этого из Севастополя, Кронштадта и Мурмана вышли эскадры. Местом их встречи были воды, прилегающие к острову Кипр…

– Господин сказочник, – ехидно заметил молодой офицер, которого мне представили как лейтенанта Зарубаева, – и Турция так просто пропустила корабли Черноморского флота через Проливы… Не верю я этому, турки, конечно, дураки, но не полные идиоты.

Я пожал плечами:

– Господа офицеры, после одной проигранной Турцией войны «Договор о Проливах» был составлен так, что в мирное время Турция была просто ОБЯЗАНА пропускать через Проливы военные корабли всех черноморских держав. Запрет на прохождение приравнивался к объявлению войны… Так что пропустили, никуда не делись.

– О-очень полезный договор, – заметил лейтенант Беренс, строго взглянув на Зарубаева. – Нам бы тоже такой же не помешал.

– Господа, господа, – прервал дискуссию каперанг Руднев, – мы отвлеклись. К тому же пока ничего из сказанного нашим гостем не объясняет сегодняшних событий.

– Как раз все объясняет, Всеволод Федорович, – минуточку терпения… Когда эскадры сошлись в означенном квадрате и приготовились выполнять поставленную задачу, то случилось вот что… – Я как можно точнее описал им и туман и голос. – И вот мы здесь, господа офицеры, с вами. Как я и сказал, с сегодняшнего полудня вступили в эту войну. И мы оказались одновременно там, у себя дома, и на трех других войнах, поражения в которых сделали историю России столь несчастной. Батюшка может как-то прояснить для меня этот вопрос, что это может быть с его точки зрения?

– Да, господа, история… – протянул лейтенант Беренс, первым пришедший в себя после моего рассказа, – никакому сочинителю в голову не придет. А скажите, чем это вы так по японцам отработали. Вот наш начарт, лейтенант Зарубаев, так ничего и не понял.

– Одну минуту, господин лейтенант, – я достал из-за пазухи запаянный в прозрачную пластиковую пленку пакет и протянул его Рудневу. – Господин капитан первого ранга, командующий нашим соединением контр-адмирал Ларионов просил передать вам это лично в руки сразу после вступительного слова. Да, чуть не забыл, орфография за прошедшие сто с лишним лет несколько упростилась. Так что не удивляйтесь странностям написания некоторых слов.

Поморщившись от неловкого движения, Руднев взял из секретера нож для разрезания бумаг и, осмотрев печати, аккуратно вскрыл пакет. Вот она, культура «России, которую мы потеряли» – наш бы просто разорвал.

Пока он читал, я отозвал лейтенантов в сторонку и полушепотом продолжил:

– Итак, господа офицеры, насколько мне известно, «Асаму» мы утопили всего одной противокорабельной ракетой «Вулкан», отечественного, между прочим, производства. Этот снаряд способен убить наповал корабль много большего водоизмещения и куда лучше бронированный, чем «Асама». Это – главный калибр флагмана Черноморского флота гвардейского крейсера «Москва». Жестковато получилось, согласен. Но другого способа немедленно прекратить бесчинства этого мини-броненосца наш адмирал не видел. Следующему по классу ракетному комплексу «Москит», который как раз про «Асаму», не хватало дальности. «Варягу» и так тяжело пришлось в этом бою с многократно превосходящим врагом, и оттягивать дальше уничтожение главной ударной силы японской эскадры было нельзя. Ну, и чтобы японские бронепалубники не путались под ногами, их убрали с доски куда более простыми и менее мощными ракетами «Уран». Единственный их минус – они слабоваты против кораблей, имеющих бронепояс. Но суть не в этом, господа…

– А в чем же, господин лейтенант из будущего? – язвительно произнес лейтенант Зарубаев.

– А в том, что дальше начнется большая политика, а это вопрос для чинов, выше лейтенантских, – ответил я ему под дружный хохот присутствующих. – Наверное, никто уже не сомневается, что Япония – это собака, эдакий злобный мопс. И вот теперь, когда мопсу дали хорошего пинка, на сцену должен выйти хозяин, который и науськал его на Россию. Посмотрим, что скажет британский коммандер Бейли, когда наши высадят в Чемульпо десант и загонят там под лавку всех макак? А ведь так и будет…

Тем временем Руднев дочитал письмо адмирала Ларионова и мрачно посмотрел на собравшихся:

– Господа, все, как я и предполагал, адмирал Того действительно подошел к Порт-Артуру. В Циндао мы тоже не пойдем. Контр-адмирал Ларионов обещал нам полное содействие в ремонтных работах. Через несколько часов сюда подойдет вся его эскадра, в том числе и корабли, на которых есть все, чтобы провести ремонт нашего крейсера. На внутренний рейд Чемульпо мы тоже пока возвращаться не будем. Сначала должен быть уничтожен японский десант и удалены из порта иностранные стационеры. Дальнейшее – при личной встрече. Все, господа, теперь попрошу оставить меня, мне надо немного подумать.

Когда мы выходили из командирской каюты, ко мне подошел батюшка с «Варяга»:

– Э-э… господин поручик, могу ли я пригласить вас на пару слов… Корабельная церковь, правда, разбита японским снарядом, но мы можем подняться на кормовой мостик, который, как я вижу, практически не поврежден.

– Отчего же нет, отче, – пожал я плечами, – хотя я и так рассказал вам все, как на духу…

– Нет, нет, – замахал руками священник, – я не сомневаюсь в вашей честности. Просто Всевышний вот так запросто разговаривал только с пророками. А вы говорили, что все у вас слышали одно и то же…

– Да, батюшка, все, и пророков среди нас нет… Хотя, – я на секунду задумался, – может, пришло время, когда одного человека мало для исполнения замысла Всевышнего? Нужен коллектив, команда, группа людей, которая сможет изменить мир, как когда-то изменил его Христос. Подумайте об этом.

Когда мы вышли на палубу, мои ребята уже закончили с японскими миноносцами.

Флаги «Солнце с лучами» были спущены, а те члены команд, что выжили при захвате, лежали со связанными за спиной руками мордами в палубу. Лепота, да и только.

9 февраля (27 января) 1904 года, 13:05. Внешний рейд Чемульпо. Крейсер 1-го ранга Российского Императорского флота «Варяг»

Капитан 1-го ранга Всеволод Федорович Руднев

Когда разгромленная каюта опустела, я присел на чудом уцелевший стул и задумался. За эти сутки произошло столько всего, сколько не происходило за всю мою жизнь.

Конечно, мне запомнился сам бой. Скажу честно, я ожидал для себя и команды «Варяга» честной смерти в неравной схватке. Другой исход сражения с японцами был просто невозможен. Силы были неравными, и то положение, в котором оказались «Варяг» и «Кореец», изначально обрекало нас на поражение.

Я с ненавистью вспомнил тот роковой для всех нас приказ, согласно которому «Варяг» оказался в подчинении посланника Павлова. Инструкция из Петербурга, приложенная к этому приказу, прямо предписывала: «…поддерживать хорошие отношения с иностранцами, не мешать высадке японских войск, если бы она происходила до объявления войны, И НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ УХОДИТЬ ИЗ ЧЕМУЛЬПО БЕЗ ПРИКАЗАНИЯ». Вот так! Надо было, несмотря ни на что, стоять в порту и ждать – что нам прикажет посланник из Сеула!

Я подумал, что в будущем найдутся всезнайки, которые обвинят меня во всех смертных грехах. Бог с ними – что взять с людей, которые видели море только с берега, а связь с флотом поддерживали только в трактирах, поедая макароны по-флотски.

Интересно, что скажет мне теперь этот самый Александр Иванович Павлов? Ведь ему хорошо было известно все, что происходит в Сеуле и вокруг него. Я знал, что Павлов, помимо всего прочего, руководил русской разведывательной сетью в Корее. Я разговаривал с ним за день до сражения, когда он поездом отбыл в Сеул и сообщил о фактически начавшейся там высадке японских войск. Я просил отпустить «Варяг» в Порт-Артур, но Павлов лишь разрешил отправить туда канлодку «Кореец».

Не менее мерзко вели себя и командиры иностранных стационеров, стоявших в Чемульпо. На словах они выразили протест действиям японцев, а на деле фактически дали добро адмиралу Уриу на расстрел русских кораблей в нейтральном порту. Ну, Бог им судья…

Я еще раз перечитал послание неизвестного мне адмирала Ларионова. Как человек современный, я не верил в то, что нельзя было объяснить научно. В то же время, как человек верующий, я допускал то, что может произойти ЧУДО и Всевышний по своему разумению может кого-то покарать или помиловать. Всё в Его руце. Как военный, я знал, что мне надлежит выполнять свой долг перед Россией. Всё!

Я ощутил себя человеком, приговоренным к смерти и в последний момент оставшимся в живых. Палач подвел меня к виселице, поставил меня на скамейку, набросил на шею петлю, затянул ее, и… тут было зачитано Высочайшее помилование. Занавес.

Что же мы имеем на сегодняшний день? «Варяг» нуждается в длительном ремонте, причем в заводских условиях. «Кореец» в бою практически не пострадал, но корабль старый и для действия на морских коммуникациях непригоден. Японцы уже высадили в Чемульпо десант, на мой взгляд, не менее трех тысяч человек. Они фактически оккупировали город. В данный момент японцы в бессильной злости машут нам с берега своими саблями. Надо будет передать адмиралу Ларионову, что с японским десантом надо кончать как можно быстрее, пока они не натворили дел. Кроме того, в их распоряжении имеется какая-никакая, но артиллерия – германские полевые 75-миллиметровые пушки.

Что же касается Порт-Артура… В письме адмирала Ларионова говорится, что японцы ночью напали на нашу эскадру, которая беспечно стояла на внешнем рейде. Этот идиот Старк, несмотря на все предупреждения, так и не удосужился установить боновые заграждения, или хотя бы приказать кораблям поставить противоминные сети. И как результат – повреждены новейшие броненосцы «Ретвизан» и «Цесаревич», а также бронепалубный крейсер «Паллада». Хорошо, что еще никого не утопили.

Я не выдержал и выругался словами, которые часто употреблял наш боцман на «Гангуте», где я был старшим офицером. А как иначе реагировать на поступки нашего флотского руководства, которое раз за разом совершает одни и те же роковые ошибки?

Из письма адмирала Ларионова я понял, что корабли из будущего намного сильнее любого броненосца из состава японского флота. Да и на деле я убедился в этом. Потопление одним ударом сильнейшего в своем классе броненосного крейсера «Асама» – лучшее тому подтверждение. Адмирал Ларионов пишет, что после очистки Чемульпо от японского десанта он намеревается выступить к Порт-Артуру, со своими главными силами, чтобы там разгромить и уничтожить объединенный флот, находящийся под командованием адмирала Того. В таком случае я не завидую Хейтхатиро-сану, его ждет крайне неприятная встреча, возможно, что потомки покончат с ним, как с «Асамой», даже не показываясь на горизонте. Так что ему лучше самому заранее совершить обряд сэпукку.

Но сразу после разгрома японской эскадры во весь рост встанет вопрос политический. Появление наших потомков, живущих, как я понял, при совсем другом социальном строе, ставит перед Россией и государем ряд вопросов. Адмирал Ларионов пишет, что не собирается присоединяться к Российской империи после победы, а собирается забрать Корею под свой протекторат и использовать ее как базу для создания своего государства. Каковы в дальнейшем будут взаимоотношения этого государственного образования с властями Российской империи?

Я человек военный, поэтому в политических вопросах разбираюсь плохо. Да и не положено военным лезть в политику. Надо, чтобы о таких деликатных вещах с адмиралом Ларионовым побеседовал некто, чье имя и влияние в высших сферах имеют немалый вес. Следовательно, надо срочно связаться с наместником государя на Дальнем Востоке Евгением Ивановичем Алексеевым. Я хорошо знаю его по совместному кругосветному плаванию на крейсере «Африка», когда я был еще мичманом, и по службе с ним на крейсере «Адмирал Корнилов». Я думаю, что такой опытным моряк и царедворец найдет общий язык с адмиралом из будущего, а также достойный выход из всей этой ситуации. Ибо самым худшим исходом могла бы стать вражда между нами и нашими потомками, от которой выиграют только японцы и лондонские и нью-йоркские дельцы.

Чудовищно болит раненая голова, я вымотан до предела. Но все же мне удалось найти в себе силы сесть за исцарапанный мелкими осколками стол и написать подробное донесение обо всем произошедшем сегодня в Чемульпо. На конверте я вывел:

«Наместнику Его Императорского Величества на Дальнем Востоке генерал-адъютанту Алексееву Евгению Ивановичу. Лично в руки».

Потом я вышел из каюты на палубу, где мои офицеры, обступив лейтенанта из будущего, жадно вглядывались в горизонт. Посмотрел и я. Украшенный белопенным буруном под форштевнем, на нас стремительно шел военный корабль под андреевским флагом. Мой опытный глаз сразу определил скорость – более тридцати узлов. А размерами этот красавец-крейсер даже превосходил наш «Варяг». Мне ли не знать, как дорого дается каждый лишний узел в гонке за скорость. Я поднял бинокль к глазам, над кораблем не было видно ни дымка, может, только чуть дрожал раскаленный воздух за фок-мачтой.

При моем появлении разговоры затихли. Я протянул посланцу адмирала Ларионова написанное мною послание наместнику и спросил его:

– Николай Арсеньевич, вы можете доставить этот пакет по назначению?

9 февраля (27 января) 1904 года, 13:35. Внешний рейд Чемульпо. Крейсер 1-го ранга Российского Императорского флота «Варяг»

Капитан 1-го ранга Всеволод Федорович Руднев

Поручик Бесоев не сказал мне ни да, ни нет. Немного подумав, он достал из нагрудного кармана кителя маленькую черную коробочку. Что-то на ней покрутил, одобрительно хмыкнул и приложил к уху. Я смотрел на его манипуляции, как на выступление циркового фокусника, абсолютно не понимая их смысла. Неожиданно поручик заговорил:

– Алло, «Кузнецов»?.. Это старший лейтенант Бесоев, мне адмирала, пожалуйста. Да, ждет… Спасибо. ТОВАРИЩ контр-адмирал, докладывает старший лейтенант Бесоев. Капитан первого ранга Руднев желает через нас передать рапорт наместнику Алексееву… Да, товарищ контр-адмирал, так и передам… Спасибо, у нас все в порядке, к нам подходит «Ушаков»… Да, я уверен, что этого будет достаточно… Добро, ждем. – Убрав коробочку в карман, поручик повернулся в мою сторону. – Господин капитан первого ранга, контр-адмирал Ларионов надеется, что ваш рапорт его высокопревосходительству наместнику вы подадите лично. Он рассчитывает, что это случится примерно завтра в полдень. Контр-адмирал просил вам передать, что как только мы покончим с японским десантом в Чемульпо, то немедленно выдвинем ударную корабельную группу для деблокады Порт-Артура. Ведь ваше присутствие при наличии хорошего старшего офицера на борту «Варяга» во время ремонтных работ совсем не обязательно?

«Эка он меня поддел!» – Мой старший офицер действительно хоть куда, так и рвется в бой. Хотя и правда, сначала лучше тет-а-тет переговорить с контр-адмиралом Ларионовым, составить, так сказать, собственное впечатление о потомках. Оно потом пригодится мне для доклада Евгению Ивановичу. Тот обожает подробности, считая, что дьявол кроется в мелочах. Особенно в таких важных, как сегодняшние дела при Чемульпо.

Да и этот поручик Бесоев о чем-то умалчивает, говорит несколько уклончиво. Надо выяснить, что же такое случилось в нашей истории, что этот факт приходится скрывать от предков. Да и это неуставное обращение «товарищ» младшего офицера к контр-адмиралу…

Много чего интересного я еще увижу. Взять хотя бы то, что любой нижний чин с их эскадры по законам Российской империи имеет право на производство в прапорщики по адмиралтейству, поскольку все они поголовно имеют среднее образование. Как это себе представить – целая эскадра, командами состоящими из офицеров?! Какое расточительство по нашим меркам! Хотя… Я задумался – если посчитать численность команд на флоте, включая нижних чинов, всего-то примерно 35 тысяч душ. А сколько во всей империи дворян, где-то за полмиллиона мужчин призывного возраста. То есть мы вполне бы могли иметь флот, составленный только из дворян, причем из потомственных.

Решено подождать, значит, подождем, посмотрим, что будет дальше. А пока полюбуемся на этого «Ушакова». И насколько он похож на нашего «Адмирала Ушакова» – видел я в Кронштадте броненосец береговой обороны, носящий такое имя. Вот он уже приблизился к нам и, сбросив ход, входит в фарватер, огибая разбросанные тут и там японские миноносцы, которые болтаются, как кое-что в проруби. Поручик Бесоев снова вытащил из кармана свою коробочку, послушал то, что она ему сказала, и повернулся ко мне:

– Всеволод Федорович, есть одна просьба.

– Да, – отвечаю, – Николай Арсеньевич, я слушаю вас?

– А мои-то лейтенанты с мичманами, что рядом стояли, так уши-то и навострили.

– Командир «Ушакова», каперанг Иванов, просит убрать с фарватера плавучий мусор в виде неуправляемых японских миноносцев. Отогнать их к острову, на якорь поставить, что ли… Скоро подойдет эскадра, и тогда тут будет по-настоящему весело. Он понимает, что все ваши шлюпки и катера превратились в решето. Если вы сможете выделить пару сводных призовых команд, он даст для этого два катера. Ну, и сами трофеи тоже достанутся Русскому Императорскому флоту, нам они без надобности.

Сначала я не понял.

– А почему бы вам самим этим не заняться, господа потомки? Или есть какие-то сложности?

Поручик кивнул:

– Вот именно, сложности… За сто с лишним лет столь архаичные машины, такие, как на этих миноносцах, совершенно вышли из употребления. Так что теперь никто из наших и не сообразит, как с ними управиться. Разве что брать эти миноносцы на буксир катером. У вас все это получится гораздо быстрее и надежнее.

Думал я недолго. Ну а что, в самом деле, ведь добро пропадает, вполне исправные миноносцы нам достанутся даром, и русскому флоту еще послужат. Лейтенантов на такое дело посылать не по чину, а вот мичмана в самый раз. Вот они стоят, два бездельника, оба легко раненные. Шиллинг и Балк. Две команды и два командира. Подзываю их к себе:

– Слышали, господа офицеры? Считайте, что это первое ваше самостоятельное задание.

Козырнув, мичмана исчезли, словно их и не было. Им сейчас придется побегать – найти старшего офицера Степанова и старшего механика Лейкова. Ведь без них они не смогут набрать свои команды.

Отпустив мичманов, я продолжил вглядываться в подходящего к нам «Адмирала Ушакова». С первого взгляда корабль особо не впечатлял. Всего одна короткая и очень широкая труба – у «Варяга» таких труб четыре, а у «Аскольда» – аж пять. Хотя то, как он к нам бежал, показывает совсем неплохие скоростные качества. Шпирона как такового нет, форштевень атлантического типа. Когда я обратил на это внимание поручика Бесоева, тот ответил, что, дескать, в историю военно-морского искусства попали лишь два полных адмирала-идиота. Один – австрийский, который пошел на таран в битве при Лиссе, и другой – итальянский, который позволил австрийцам себя таранить. И больше ни разу. В остальных случаях шпиронами топили лишь свои корабли во время неудачного маневрирования. Сейчас не то что на таран, на дистанцию выстрела из минного аппарата броненосец или крейсер не подпустит корабль своего класса. В том смысле, что все наши минные аппараты это бесполезные в бою и к тому же крайне опасные игрушки. Для крейсера они могут еще пригодиться, к примеру, для того, чтобы быстро утопить невооруженные неприятельские пароходы. Но тут, если по уму, и одной скорострельной четырехдюймовой пушки хватит за глаза и за уши.

А вот «Ушаков», в смысле вооружения, больше похож на маленький броненосец. Бортовых орудий у него, правда, нет, но есть две двухорудийные башни. Сразу за носовой башней восемь толстых наклонных труб. Не знаю, что это, наверное, что-то подобное тому, чем убили «Асаму», хотя по ней стрелял вроде не «Адмирал Ушаков», а «Москва». Минные аппараты тоже есть, правда не нашего детского калибра, а эдак примерно двадцатидюймовые, длиною саженей в пять. Надо будет потом спросить, там обычные мины или что-то особенное, если уж даже в наше время корабли на минный выстрел сойтись не могут. И не повернуть их никак, ширины корабля не хватит, а ведь там еще и надстройка…

Нет, с этим так просто не разберешься. Только вот, как у него с огневой мощью, четыре ствола не маловато будет? И тут жизнь, через какого-то дернутого на всю голову самурая, сама дала мне ответ. На берег, прямо напротив нас, на рысях вылетела японская конная батарея. На что они рассчитывали – до нас их снаряд если и достанет, то сильно не прицельно, на пределе дальности. Хотя и нам им ответить нечем, несмотря на то что наши пушки дальнобойней будут. Но в боекомплекте у нас стараниями умников из-под Шпица одни бронебойные снаряды, которые по фугасному действию недалеко ушли от болванок. Это если взрыватель сработает.

Я поднял к глазам бинокль. Маленькая пилюля, которую втихаря сунул мне поручик Бесоев, помогла, и теперь голова совсем не болела. Восемь полевых пушек, зарядные ящики уже отцеплены, японский офицер поднял саблю…

Очередь – пушки с берега выстрелили одна за другой. Оказывается, я ошибся, определяя дальнобойность этих пушек. Их снаряды не долетели до нас четыре-пять кабельтовых и бесполезно лопнули при ударе о воду, выбросив густые черные облака шимозного дыма. Я уже собирался дать команду ответить японцам из неповрежденных орудий правого борта, но тут произошло то, что удивило меня до глубины души. Причем не только меня. Наш начарт лейтенант Зарубаев при виде сего действа так и остался стоять с открытым ртом.

Обе башни «Адмирала Ушакова» повернулись в сторону берега, стволы их орудий взметнулись вверх… и выпустили очередь, подобно картечнице Нортфельда. Мы с лейтенантом даже не успевали сосчитать выстрелы. Несколько мгновений, и на берегу воцарился настоящий ад. Японская батарея окуталась вспышками разрывов, совершенно не похожих даже на разрывы наших шестидюймовых снарядов.

Когда же дым развеялся, японской батареи на позиции уже не было – лишь изуродованные обломки и несколько разбросанных тел указывали на то, что она находилась там минутой-двумя назад. В отдалении билась в агонии смертельно раненная лошадь. И всё…

Отличное и поучительное зрелище для наших британских «друзей», которые наверняка наблюдают за всем происходящим в бинокли. Наверняка коммодор Бэйли отпишет своему начальству о том, что ему довелось увидеть, и гордые британцы будут вести себя почтительнее с кораблями под андреевским флагом. И я понимаю своего коллегу, капитана 1-го ранга Иванова – если сразу не научишь себя уважать, так потом на тебя каждая собака будет лапу задирать.

9 февраля (27 января) 1904 года, 16:25. Внешний рейд Чемульпо. БДК «Калининград»

Капитан морской пехоты Сергей Рагуленко

Солнце уже клонилось к закату, когда отряд наших кораблей подошел к Чемульпо. Чуть накренившийся «Варяг» стоял на якоре у острова Идольми. Рядом с ним – «Адмирал Ушаков», держащий берег под прицелом своих орудий. Нам уже известно, что японцам на пальцах довольно доходчиво разъяснили пагубность чрезмерных понтов. Ну, и мы, если что, добавим.

На подходе к Идольми отряд разделяется. «Североморск» занимает позицию рядом с «Ушаковым», наведя свои орудия на берег. «Алтай» и «Енисей», как заботливые няньки, отворачивают влево, к «Варягу» – спасать и лечить. Четыре БДК строем кильватера, что называется «под гром литавр и бой барабанов», входят на внутренний рейд.

Милях в трех за Идольми – черноморцы, «Новочеркасск» и «Саратов», отваливают от строя и делают поворот вправо, все вдруг, на восемь румбов. Идут к берегу строем пеленга, сбрасывая скорость. Задача у черноморского батальона – занять высоту 233, юго-восточнее Чемульпо, потом, оставив там заслон и самоходную артбатарею, зачистить от японских захватчиков город и порт. Мы идем дальше, на полном ходу обогнув стоящих на якоре стационеров, проходим траверз порта. У причалов видны японские пароходы, что вчера вечером и ночью сбросили в Чемульпо десант. Но нам не сюда. Показываем «Тэлботу» средний палец и уходим за мыс, на котором стоит Чемульпо. Пусть англичане гадают, чем мы там занимаемся. Все, приближаемся к точке высадки, мне пора к ребятам, вниз, в трюм.

Внизу, несмотря на вентиляцию, чадный соляровый угар от работающих на холостом ходу дизелей. Еще немного и будет настоящая душегубка. На моей машине уже укреплен большой андреевский флаг, чтобы все видели – кто идет, и свои и чужие.

Наконец распахиваются десантные ворота, впуская в трюм свет дня, и я ныряю в командирский люк своей машины. Механик газует, и вот мы уже плывем, раздвигая волны. До берега километра три, не меньше. Наша первая цель: перерезать железную и, как бы это сказать помягче, шоссейную дорогу на Сеул, проходящую у подножия высоты 186. Согласно вводной, в самом начале операции группа спецназа ГРУ высадилась в окрестностях указанной высоты и повредила линию связи, идущую из Чемульпо в Сеул. Ибо, нефиг. Пусть япошки думают, что именно они победили. Ну, а мы должны будем закрепить их успех и занять саму высоту, установив там артиллерийскую батарею. А потом одной ротой двигаться на Сеул, в котором, по нашим данным, находится до полутора тысяч японских штыков. Но где наша не пропадала!

Справа от нас, примерно в километре, по берегу скачет японская конная батарея. 75-миллиметровый фугасный снаряд или шрапнель на удар – довольно неприятный подарок. Стрелять же по ним с положения вплавь – чистая показуха – только напрасный расход боеприпасов. Но о них хорошо позаботились на «Саратове». Два десятка «градовских» снарядов, и вот уже на вспаханном взрывами берегу никого нет. Всё, дальше не до них, берег приближается.

На сушу мы вышли километрах в пяти от нужного места, но ехать быстрее, чем плыть. Так что по обнаженному отливом песчаному пляжу мы домчали до железной дороги с ветерком за пять минут… Правее разгорался бой. Высадившиеся первыми черноморцы уже сцепились с японцами, оккупировавшими Чемульпо. Были слышны даже выстрелы наших самоходок, потом артиллерийская пальба стихла, хотя ружейно-пулеметная перестрелка продолжалась довольно долго. Рота капитана Франка пошла на Чемульпо с тыла, ну а мы по так называемому грунтовому шоссе рванули на Сеул.

9 февраля (27 января) 1904 года, 18:15. Сеул, Русская Императорская миссия

Российский посланник в Корее, действительный статский советник Александр Иванович Павлов

Отрывок из донесения министру иностранных дел Российской империи Владимиру Николаевичу Ламсдорфу:

…В течение ночи с 26 на 27 января было высажено с японских транспортов около трех тысяч войск различных родов оружия, и около половины этого числа к утру 27 января успело прибыть в Сеул и разместиться в различных частях города, по преимуществу поблизости казарм корейских войск. Последние, а равно и все вообще корейские власти, как, впрочем, и можно было этого ожидать, не выказали ни малейшего сопротивления.

В связи с этим я немедленно распорядился о размещении находящихся в Сеуле российских подданных, частью в главном здании Императорской миссии, частью в доме нашей духовной миссии. В то же время я сделал распоряжение о том, чтобы вся находившаяся при миссии морская охранная команда, половина коей до тех пор помещалась в нанятом мной частном доме, сосредоточилась в самой миссии…

Между тем в Чемульпо подготовлялась трагическая развязка инцидента предшествующего дня с лодкой «Кореец».

В полдень с минутами мы в Сеуле услышали первый выстрел неравного боя. Потом мы узнали, что этот выстрел был сделан с японского крейсера «Асама» по крейсеру «Варяг». На что оба наши судна немедленно стали отвечать. Разгоревшаяся канонада была отчетливо слышна в самом Сеуле. Где-то минут двадцать первого до Сеула докатился грохот особо сильного взрыва, минуты три спустя несколько взрывов послабее, потом еще одна отчаянная канонада – и наступила тишина. Я посмотрел на часы – половина первого. У меня не было никаких сомнений, мне было совершенно очевидно, что ни «Варяга», ни «Корейца» больше нет. Сначала какая-то совершенно глупая удача помогла японцам взорвать патронные погреба «Варяга», потом в неравном бою погиб и «Кореец». Я оборотился в красный угол к иконам и начал молиться за упокой душ русских воинов, павших за правое дело, за веру, царя и Отечество.

День прошел в мучительной и бессмысленной суете. Из Чемульпо не поступало никаких известий, телеграф с телефоном были, видимо, повреждены высадившимися японцами. Я не имел никаких известий от находящегося близ места событий вице-консула Поляновского. Не пришел оттуда и вечерний поезд.

Возбуждение среди населения японского квартала в Сеуле под влиянием случившегося в Чемульпо было не менее сильно. Очевидно, все происходящее представлялось в их глазах блестящей победой их оружия. Со стороны улиц японского поселка до миссии доносился гул голосов обезумевшей от радости толпы.

В тот же вечер, еще засветло, японский посланник в Сеуле господин Гаяши потребовал у императора Кореи Коджона немедленной аудиенции и был им принят вместе с прибывшими недавно генерал-майором Идитти и несколькими другими японскими военными начальниками. На аудиенции этой японский посланник объявил императору, что японские войска прибыли в Корею, дабы охранить эту страну от захвата Россией. Что на время военных действий она (Япония) установит собственное военное управление в оккупированных ею местностях и что императору надлежит во всех своих распоряжениях точно следовать указаниям японского правительства. А при первом случае неповиновения дворец императора Кореи будет занят японскими войсками и императору будет отрезан путь для каких-либо сношений с членами корейского правительства.

Сей возмутительный ультиматум означал фактическую оккупацию Кореи Японской империей, с возможной дальнейшей аннексией, о чем в Токио давно мечтали. Но дальше произошло нечто такое, что до сих пор служит предметом обсуждения всего дипломатического сообщества.

Сразу же после заката солнца, примерно в четверть седьмого, город был разбужен металлическим лязгом и грохотом, доносившимся со стороны железнодорожного моста через реку Нан-ганг. Я собрался было послать своего секретаря, узнать, что там происходит, но почти сразу же пришлось отказаться от этой мысли, в связи с тем, что в той стороне вспыхнула ожесточенная перестрелка, с использованием митральез и пушек. Мы отчетливо слышали несколько орудийных выстрелов, причем часть из них произведено из пушек крупного калибра. Довольно быстро стрельба удалилась в сторону японского поселка, а по улице, ведущей к нашей миссии, послышался приближающийся странный металлический лязг. Прямо у наших ворот лязг стих. В мой кабинет заглянул прапорщик по адмиралтейству Минин, один из офицеров команды, охранявшей миссию. Он был изумлен и возбужден:

– Ваше превосходительство, там… там… там такое! Идите скорее, в общем, наши войска в городе!

9 февраля (27 января) 1904 года, 20:05. Внешний рейд Чемульпо за островом Идольми. ТАКР «Адмирал Кузнецов»

Контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов

Местное время – восемь часов вечера. Вот и подошел к концу первый день войны. Стихла перестрелка в Чемульпо. Лишь в полумраке догорал один из пароходов, на котором доставили в порт японский десант. Воины микадо полностью уничтожены, в плен не сдался никто. На внутреннем рейде настороженно замерли корабли-стационеры. Кое-кому происходящее активно не нравится, но мы их игнорируем. Разумеется, пока. Ради собственной безопасности им предложено не совершать резких движений, пока мы не закончим с боевыми действиями.

Теперь о неприятном. Ни «Кузнецов», ни «Москва», ни даже «Колхида» на внутренний рейд пройти не могут. Этот Чемульпо не порт, а грязная лужа. Пока мы бросили якорь между островами Йонгхунг-до и Идольми, не закрывая, впрочем, фарватера. Но «Кузнецову» с его полной осадкой в десять метров тут так же удобно, как бегемоту в ванне. По счастью, за переход он выработал значительное количество топлива, а дозаправиться не успел. Осадка уменьшилась, риска нет, а все равно неприятно.

Единственное удобство, что под боком у столицы Кореи. Чтобы сделать из этого нормальный порт, нужна адова работа земснаряда. Но не сейчас, не сейчас… Сейчас у меня сеанс реал-политик с капитаном 1-го ранга Рудневым, и действительным статским советником Павловым. По еще петровской «Табели о рангах» мы с ним в одном IV классе. Его, кстати, доставили сюда из Сеула вертолетом. С капитаном Рагуленко даже его превосходительство спорить не решился. Хотя, если прикинуть – насколько ему пришлась бы по душе езда на БМП по местным дорогам, то надо признать, что мы оказали ему большую услугу.

Вхожу в адмиральский салон. Вместе со мной журналист Александр Тамбовцев, старый волк-международник, в прошлые времена сотрудник ПГУ КГБ СССР. Надежный, последний из могикан. Своей властью я вернул его из запаса, восстановив в воинском звании капитана.

А эти? – Сидят голубчики. Я нарочно оставил их наедине – пусть Всеволод Федорович посвятит посланника во все, что произошло в Чемульпо и его окрестностях в течение последних восьми часов. Ну, и конечно же орлы полковника Антоновой прослушивают адмиральский салон с того самого момента, как сюда вошли эти двое. Реал-политик так реал-политик.

Павлов смущен и испуган. Оказывается, услышав, как взорвалась «Асама», он решил, что это погиб «Варяг», и молился за упокой живых еще людей. Страшный грех, хотя и невольный. Я думаю, Господь милостив и простит раба Божьего Александра. Но пора заняться делами.

– Добрый вечер, господа. Всеволод Федорович, вы как, уже ввели Александра Ивановича в курс дела? – Руднев кивает. – Вот и отлично! Значит, мы можем обсудить ситуацию во всем ее многообразии. Что мы имеем в активе на сегодняшний день, помимо поврежденного «Варяга» и погибших в бою моряков? Между прочим, Александр Иванович, вина в случившемся в немалой степени лежит и на вас… Понимаю, что вы в данном случае были лишь промежуточной инстанцией в авантюре, в которую вас завлекли господа Безобразовы со товарищи. Но ведь надо было предвидеть, чем все может закончиться!

Павлов попытался было мне что-то объяснить, но я жестом остановил его.

– Александр Иванович, я понимаю, что вы делали все из самых лучших побуждений. Только был в наше время один политический деятель, не самый плохой, кстати, но страдающий чудовищным косноязычием. Так вот, одна из его фраз стала крылатой. Звучала она так: «Хотели, как лучше, а получилось, как всегда…» Теперь о главном. Корею мы берем под свою защиту. Капитан Хон отправлен в Сеул с моим поручением к императору Кореи Коджону. К утру мы уже будем знать результаты. Только выбора у корейского правителя нет – или он с нами против японцев, или он с японцами – против нас. Тем более что мы Корею не оккупируем, головы его подданным рубить не будем. Империи Российской мы предлагаем военный союз и взаимопомощь на вечные времена. Но об этом разговор будет позже. Сейчас надо решить один из главных вопросов, точнее, три в одном… Первый из них – Японская империя. Нас вполне устроит ее полный разгром. А дальнейшую ее судьбу будет решать сам государь. Весь мир должен вспомнить слова нашего великого предка Александра Невского: «Кто с мечом к нам войдет, от него и погибнет!»

Посланник Павлов сидел как громом пораженный. Наверное, ему было даже страшно представить – какова будет реакция мировых держав на такие действия. За полвека после крымской катастрофы многие в России как-то забыли, что она – мировая держава и вправе вести самостоятельную политику, не оглядываясь на некую субстанцию, именуемую «мировым общественным мнением».

Николай Палыч, прадедушка нынешнего императора, ни минуты бы не сомневался в таком случае… Поэтому его и угостили войной с европейской коалицией.

Войдем в контакт с его правнуком, надо будет напомнить ему про шрам от «селедки» японского городового. Чешется, небось, по утрам-то. Но вспомнишь про Великую Британию и страшно, вот Александр Иванович и сумневается… Кстати, господин Павлов у нас случайно не англофил? А то уж больно много незаслуженных добрых слов было сказано об англичанах в том рапорте, который он писал в нашей истории…

– Итак, господин действительный статский советник, вы готовы оказать нам помощь в установлении контактов с государем императором Всероссийским Николаем Александровичем? На местном уровне наладить взаимопонимание с наместником Алексеевым согласился помочь Всеволод Федорович. Как сами понимаете, факт нашего появления здесь – это вопрос государственной важности. Вы можете из Сеула напрямую связаться с государем?

Павлов прокашлялся, прочищая горло:

– Господа, телеграфная компания в Корее принадлежит Японии, и я даже не знаю, доходили ли до адресатов телеграммы, посылаемые мною в Петербург в последние дни…

Я вопросительно посмотрел на капитана Тамбовцева. Перед этой встречей он специально освежил в памяти, все, что касалось начала этой войны.

Подняв глаза вверх и сделав задумчивый вид, он сказал:

– Последние ваши телеграммы, полученные в Петербурге, были датированы двадцатым числом января сего года. И то пришли они с опозданием на трое суток. А после этого ни одной получено не было.

– Господи, – воскликнул обескураженный Павлов, – так что теперь делать-то?! Кроме того, я не имею возможности напрямую связаться с государем.

– Мда-с, ситуация… – повернулся ко мне Тамбовцев. – Пожалуй, придется воспользоваться запасным вариантом… А для этого надо убрать из-под Порт-Артура адмирала Того.

– Желательно под воду, – проворчал я. – Господин Павлов, сейчас вас доставят обратно в вашу миссию. Одна к вам просьба, старайтесь делать вид, что все идет по плану, и что ранее так и было задумано – завлечь японцев в ловушку и уничтожить. А уж мы сделаем все, чтобы это оказалось правдой.

– Всеволод Федорович, – я посмотрел на Руднева, – а вас, как кадрового морского офицера, я попрошу принять участие в заседании нашего штаба через час с четвертью.

Руднев наклонил голову:

– С радостью, Виктор Сергеевич. Но у меня к вам встречная просьба, – не могли бы вы дать команду, чтобы меня отвезли на ваше госпитальное судно. Я хочу проведать людей, которые шли в бой под моей командой. В конце концов, это моя обязанность как командира.

– Разумеется, – я посмотрел на капитана Тамбовцева. – Александр Васильевич, проводите Всеволода Федоровича на «Енисей» и проследите, чтобы он тоже показался нашим врачам. Контузия – она вещь подлая.

9 февраля (27 января) 1904 года, 20:45. Внутренний рейд Чемульпо. Кают-компания английского крейсера 2-го ранга «Тэлбот»

Присутствуют: командир крейсера «Тэлбот», коммодор Льюис Бейли, командир французского крейсера «Паскаль», капитан 2-го ранга Виктор Сенес, командир итальянского крейсера «Эльба», капитан 1-го ранга Риччи Бореа, командир канонерской лодки флота САСШ «Виксбург», капитан 2-го ранга Уильям Александр Маршалл

Прошло чуть больше суток с того момента, как здесь же, в этой же кают-компании, почти в том же составе, командиры стационеров в корейском порту Чемульпо обсуждали ультиматум, предъявленный японским адмиралом Уриу командиру русского крейсера «Варяг» капитану 1-го ранга Рудневу.

Утром все присутствующие проводили русские корабли в последний путь на верную гибель. Кто из них сомневался, что «Варяг» и «Кореец» будут потоплены в неравном бою?

Но случилось удивительное – русские корабли уцелели, а вот японская эскадра, вышедшая на бой с русскими, оказалась на дне бухты. А десант, высаженный в порту Чемульпо, полностью уничтожили русские войска, высадившиеся с невесть откуда появившейся эскадры. Будто вернулись времена Суворова и Ушакова, и русские армия и флот обрели вторую молодость и здоровую наглость. Причем в молниеносном бою участвовали совершенно новые образцы военной техники, о которых никто из присутствующих здесь командиров никогда и слыхом не слыхивал.

Сейчас представители трех европейских держав и САСШ сидели в кают-компании, пили черный чай со сливками и думали, думали, думали…

Коммодор Бейли, стараясь сохранить внешнюю невозмутимость, размышлял о странностях всего происходящего. Русские, которые в дипломатии всегда действовали с оглядкой на Европу, сегодня повели себя на удивление решительно и даже дерзко. Они не побоялись высадиться в нейтральном порту (о том, что первыми это сделали японцы, Бейли постарался забыть) и превратили в воробьиный корм этих самоуверенных и надутых самураев. Кто бы мог об этом подумать всего несколько дней назад!

И, кроме того, коммодора поразило, с какой скоростью был выброшен на необорудованное побережье десант с артиллерией и боевыми машинами. Как там у них говорят: «Одна нога здесь, другая там…»

А если бы это было побережье милой Англии, а десантных кораблей было бы не четыре, а сорок?.. Откуда-то ведь взялась эта эскадра, которая не проходила Суэцким каналом и не огибала мыс Доброй Надежды. В противном случае это стало бы известно британскому командованию на Дальнем Востоке.

Русские корабли бросили якорь в отдалении, но все равно коммодор знал, что кораблей с такими силуэтами нет ни в одном флоте мира. Особенно поражал плоский как стол монстр непонятого назначения. Кто мог построить русским эту эскадру, так своевременно подошедшую к Чемульпо?.. Германия и Франция отпадают – это только в романах сочинителя Жюля Верна можно втайне сделать огромный корабль. На самом же деле, когда промышленный шпионаж уже стал в Европе делом привычным, это просто невозможно. На восточном побережье Америки ситуация та же. Но вот ее тихоокеанским портам: Лос-Анджелесу, Сан-Франциско, Сиэтлу, Портленду внимания уделяется совершенно недостаточно. Только оттуда могла прийти эта неожиданная эскадра. Только у американцев хватит денег и технического авантюризма строить корабли совершенно новых классов. На словах они с нами, а на деле…

Вот капитан Маршалл удивительно спокоен и даже доволен. Совершенно случайно коммодор Бэйли узнал, что американец фотографировал все, что происходило в бухте. Неспроста это, неспроста… Наверное, он уже написал отчет в свое военно-морское министерство, и теперь все, что показало себя успешным, САСШ будет массово клепать на своих верфях уже для своего флота. А промышленной мощи у нее куда больше, чем у старой доброй Англии, которая в первую очередь сильна торговлей. Опасны, опасны стали русские, да и за американцами надо присматривать внимательно. Мир становится неуютным для «Империи, над которой никогда не заходит солнце»…

Бейли решил, что ему необходимо лично отправиться в Лондон, чтобы лорды Адмиралтейства из первых уст узнали о событиях в Чемульпо.

А капитан 2-го ранга Виктор Сенес думал о том, что с такими союзниками, как русские, Франция может чувствовать себя в полной безопасности. Привязанная займами Россия просто не может не быть союзницей. Ведь кто еще поможет его милой Франции побить бошей и отобрать у них Эльзас и Лотарингию? Да и вконец обнаглевших британцев тоже придется вместе с Россией ставить на место. А то уже не осталось места на карте мира, куда бы не пролезли эти пройдохи-бритты. Лишь бы надутые от спеси индюки от политики в Парламенте и Сенате не наделали глупостей.

«Надо не забыть нанести визит вежливости месье Рудневу, – подумал Сенес, – и поздравить его со славной победой. И заодно разведать – что за удивительные корабли и что за чудо-техника появилась у русских».

А капитан 2-го ранга Уильям Маршалл, командир канонерки «Виксбург», меньше всего думал о политике. Его больше интересовал бизнес. Волею случая он решил отснять на фото все перипетии боя «Варяга». На фотопластинках запечатлены были: «Варяг», уходящий навстречу японской эскадре, горящий «Варяг», канонерская лодка «Кореец», взрывы японских крейсеров, тонущие корабли эскадры адмирала Уриу, русские корабли, высаживающие десант в Чемульпо. Боевые машины, истребляющие самураев с такой же легкостью, с какой его предки убивали краснокожих. Вот именно – вот на что было похоже то, что он увидел и отснял – цивилизованные люди против дикарей. С этими русскими лучше дружить и торговать, а опасные игры с огнем лучше оставить британским кузенам.

Уильям Маршалл, как истинный янки, прикидывал – сколько тысяч долларов он сможет заработать, если продаст свои сенсационные фото самым крупным американским, да и не только американским, газетам. Цифры получались впечатляющие, и Маршалл довольно ухмылялся и плотоядно потирал руки.

А итальянец, командир крейсера 2-го ранга «Эльба», капитан 1-го ранга Риччи Бореа, просто смотрел на своих коллег и улыбался. Пылкому уроженцу Италии пришелся по душе рыцарский поступок синьора Руднева. И Риччи Бореа был доволен, что эти «руссо» как следует всыпали наглым желтолицым обезьянам. Страна его не лезла в политику на Дальнем Востоке. А в Европе русские, противостоящие Австро-Венгрии, весьма импонировали командиру «Эльбы», потому что проклятые австрияки были заклятыми врагами всех итальянцев.

Первым нарушил молчание коммодор Бейли:

– Господа, что же нам делать? Сидеть и спокойно наблюдать за тем, как русские завоевывают Корею?

– А что вы можете предложить? – отпарировал Виктор Сенес. – Или вы считаете, что мы должны написать еще один протест, только на этот раз вручить его месье Рудневу? А может, вы считаете, что мы должны открыть огонь по русским кораблям и разделить судьбу бедняги Уриу?

От едких слов, сказанных французом, коммодор Бейли покраснел, словно помидор.

– Мистер Сенес, я считаю, что мы не должны остаться в стороне от происходящего вопиющего нарушения всех норм международного права. Ведь Корея – нейтральное государство!

– Как жаль, что об этом не вспомнили японцы, высаживая здесь десант, – с сарказмом ответил бритту Виктор Сенес. – Да, а разве вы не получили извещение от ныне покойного японского адмирала, что Япония оккупирует Корею? Странно, неужели он только вас забыл об этом известить? Вот и письмо русского адмирала, полученное мной незадолго до этого собрания. В нем он сообщает, что Россия не оккупирует Корею, а всего лишь защищает ее от японской агрессии…

– Синьоры, синьоры, не ссорьтесь, – попытался успокоить своих коллег Риччи Бореа. – Мы сегодня должны выработать общую позицию на все происходящее здесь. Какие у кого будут предложения?

– Я воздержусь, – оторвавшись от мыслей о выгодном бизнесе, сказал Уильям Маршалл, – я не получил на этот счет соответствующих инструкций от Госдепартамента, поэтому вы, господа, можете принимать какие угодно решения, но без меня. Впрочем, я готов выслушать все предложения, чтобы сообщить их послу САСШ в Сеуле.

Льюис Бейли укоризненно посмотрел на янки, а Сенес лишь досадливо махнул рукой, дескать, что возьмешь с этих белых дикарей из Нового Света. А итальянец понес какую-то чушь о том, что надо обратиться к обеим сторонам конфликта, с предложением соблюдать нейтралитет Кореи.

В общем, все участники совещания так ничего и не смогли согласовать. Все, кроме Маршалла, на словах готовы были обратиться с протестом к русским по поводу ведения ими боевых действий в нейтральном порту. Но при этом предлагалось считать такими же нарушителями международного права и японцев, первыми высадившихся в Чемульпо и объявивших об оккупации Кореи. Подобный документ, будучи написанным, больше смахивал бы на послание человека, больного шизофренией. Понимая это, никто из присутствующих и не настаивал на принятии такого решения. Все понимали, что уже завтра на руках у русского адмирала будет бумага с подписью и печатью корейского императора Коджона, которая разрешит ему делать в Корее все что угодно. Только бизнес и ничего личного.

А противостоять силой вторжению русских в Корею никто не рвался. Чем могла бы закончиться такая попытка, красноречиво говорили обломки японских крейсеров, видневшиеся из-под воды у входа в залив, и трупы японских солдат, для которых несколько десятков нанятых корейцев рыли сейчас большую общую могилу.

Мало-помалу все пришли к выводу, что самой правильной и выигрышной была бы позиция, занятая американским командиром. Действительно, стоит ли лезть в драку, если нет полной уверенности в том, что эта драка не закончится плачевно для ее участников. Поэтому командиры иностранных стационеров, пошумев и поспорив еще часок, свернули бесполезную дискуссию и отдали должное винному погребцу гостеприимного хозяина. При этом каждый из них для себя решил, что завтра с утренним приливом он поднимет якорь… и отправится своей дорогой. После того как Корею сначала заняли японцы, ну а потом и русские, пропал всякий смысл в кораблях-стационерах. Кроме того, каждый командир хотел лично доложить своему начальству обо всем увиденном и услышанном.

9 февраля (27 января) 1904 года, 22:00. Внешний рейд Чемульпо за островом Идольми. ТАКР «Адмирал Кузнецов», адмиральский салон

Контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов

За большим длинным столом собрались командиры кораблей и офицеры моего штаба, герои сегодняшнего дня. Рядом со мной расположился мой штаб: начальник штаба, капитан 1-го ранга Сергей Петрович Иванцов, полковник СПН ГРУ Вячеслав Николаевич Бережной, полковник СВР Нина Викторовна Антонова. На груди у обоих полковников орденские колодки с несколькими рядами разноцветных ленточек. Тут же скромно пристроился Александр Васильевич Тамбовцев, журналист-международник, в прошлом капитан ПГУ КГБ СССР. Лучшего специалиста по международным делам у нас здесь нет. Ведь никто из нас не готовился заниматься политикой начала ХХ века.

Чуть дальше сидят командиры боевых кораблей. И не только они. Рядом с командиром ТАКР «Адмирал Кузнецов», капитаном 1-го ранга Андреевым, командир авиагруппы полковник Хмелев. Он лично первым поднял в небо 1904 года свой Су-33 с разведывательным оборудованием на внешней подвеске. Теперь мы знаем об эскадре адмирала Того все. С высоты семнадцати километров Желтое море – это просто лужа, видимая чуть ли не насквозь. Чуть дальше сидит командир ракетного крейсера «Москва», капитан 1-го ранга Остапенко, прихлопнувший грозную «Асаму», как назойливую муху. За ним командир эсминца «Адмирал Ушаков», капитан 1-го ранга Иванов, который сегодня дал стационерам «мастер-класс игры на балалайке», то есть на артиллерийском комплексе АК-130. Все так впечатлились, что я даже не получил вполне ожидаемого протеста на наше вторжение в Корею. Промолчал даже англичанин, что явно не к добру. Мистер Бейли, коммодор флота Его Величества, прислал извещение, что завтра с утренним приливом собирается покинуть порт, который потерял свой нейтральный статус и стал ареной боевых действий. Чуть позже к нему присоединились и остальные стационеры. Короче, статисты удаляются со сцены, аккуратно раздирая одежды и посыпая голову пеплом.

Отсутствует командир атомной подводной лодки «Северодвинск», капитан 1-го ранга Верещагин. Его лодка в подводном положении дежурит на траверзе Чемульпо, вместе с дизельной субмариной «Алроса». Сюда они могут войти только в надводном положении, а преждевременное их рассекречивание не входит в мои планы. Это «сюрприз» для британского Адмиралтейства, на тот случай, если Британия все же полезет на рожон. Люди нарвутся, а нам приятно.

По другую сторону стола сидят другие герои сегодняшнего дня. В буквальном смысле – герои. Это капитан 1-го ранга Руднев, которому на «Енисее» сняли повязку и зашили рану. Рядом с ним командир «Корейца» капитан 2-го ранга Беляев. Не беда, что кораблик маленький и устаревший, но зато он содержится в идеальном состоянии, как в содержании технической части, так и в отношении подготовки личного состава. Чувствуют себя господа Руднев и Беляев несколько неуютно и настороженно. Но ничего, это пройдет. Никто из них не похож на живодера Вирена, которому наши командиры точно руки не подадут.

Дальше сидят командиры большого противолодочного корабля «Североморск», капитан 1-го ранга Перов и командиры сторожевиков, «Ярослав Мудрый» и «Сметливый», капитаны 2-го ранга Юлин и Гостев. Сегодня они неплохо отметились, уничтожив группу японских транспортов, ожидавших конца боя западнее канала Летучей рыбы. Кроме транспортов в подводное положение было переведено и сопровождавшее их авизо «Чихайя». Хорошо поработали, уничтожено больше пяти тысяч солдат, несколько сотен лошадей, три десятка полевых орудий. Особо эффективным было нетрадиционное применение по пароходам с войсками реактивных бомбометов РБУ-6000.

И в самом конце стола – командиры четырех больших десантных кораблей «Калининград», «Александр Шабалин», «Новочеркасск», «Саратов», капитаны 2-го ранга Сильвестров, Шкренев, Искангалиев, Юсин. По уважительной причине отсутствуют командиры рот морской пехоты. Они на берегу, завершают ликвидацию высадившейся японской группировки.

Я встаю, и разговоры немедленно стихают.

– Итак, господа и товарищи, нам надо решить несколько вопросов. И первый из них – это адмирал Того, который отрезал нас от Порт-Артура, а мы в свою очередь отрезали его от базы в Сасебо и от всей Японии. С этим надо кончать, тем более что под Порт-Артуром собран почти весь японский флот.

Голову поднял капитан 2-го ранга Юлин, командир СКР «Ярослав Мудрый» и один из самых активных участников Цусимского форума:

– Товарищ контр-адмирал, насколько я помню, японский крейсер «Мацусима» на траверзе Шанхая в настоящий момент караулит нашу канонерку «Маньчжур»… Разрешите «Ярославу Мудрому» взять на себя самостоятельное задание, по деблокаде Шанхая…

Я посмотрел на него «отеческим» взглядом:

– Мы, Виктор Петрович, пока еще с Того ничего не решили… Так что до «Мацусимы» очередь потом тоже дойдет… Но, при возможности, я учту ваше пожелание.

Товарищи, совершенно очевидно, что мы не имеем артиллерийских орудий, которые могли бы справиться с японскими эскадренными броненосцами первого ранга. Ну, или если точнее, справиться при разумном расходе артиллерийских боеприпасов. То же самое касается и тяжелых броненосных крейсеров типа «Асама». Японские же бронепалубные крейсера, наоборот, должны быть крайне подвержены действию наших фугасных 130-миллиметровых снарядов. Обстановка у Порт-Артура в настоящий момент такая. Адмирал Того решил добить наши поврежденные корабли. Ну, а эскадра соответственно мешает ему это сделать. В настоящий момент у Того небольшое превосходство в эскадренных броненосцах – шесть против пяти, и абсолютное в броненосных крейсерах – пять против одного. Да и этот один, французской постройки, вооружен в два раза слабее, чем аналогичные ему по классу японские корабли. В бронепалубных крейсерах у японцев тоже почти полуторное преимущество – это если считать «Диану» за крейсер.

Тут все сдержанно заулыбались, слабое бронирование, вооружение и тихоходность лишали знаменитую «Аврору» и ее сестриц «Диану» и «Палладу» всякого смысла к существованию. Боевая ценность этих кораблей в сражении была равна нулю. Они были пригодны ну разве что ловить жирных купцов где-нибудь на глухих задворках или гонять рыбаков. Но это будет потом. А сейчас…

– Итак, состав соединения, которое мы выставим против объединенного флота Того. Флагман – гвардейский ракетный крейсер «Москва», второй корабль линии – эсминец «Адмирал Ушаков», третий корабль линии БПК «Североморск»… и всё! СКР «Сметливый» и БДК «Новочеркасск» должны будут очистить от японцев острова Эллиота и по возможности восстановить действие телеграфа. Для чего «Новочеркасск» должен немедленно подойти к берегу и принять на борт роту морской пехоты. «Ярослав Мудрый», согласно желанию его командира, направляется к Шанхаю для вызволения из плена канонерки «Маньчжур». Виктор Петрович, с англичанами будьте холодно-вежливым, японцев топите без разговоров. Всё. Прочие остаются здесь… И вот еще что. «Северодвинску» мною отдан приказ выйти к Японии, найти и перерезать все телеграфные кабели, связывающие ее с материком, а также отдельные острова между собой. Хорошая работа базирующимся там подводным диверсантам. Пусть японцы потом чинят. При случае если один из кабелей заминировать – может выйти что-то интересное. Ведь кабелеукладчик в Японии только один. Информационная блокада, товарищи, это тоже очень важная вещь. Теперь о тех, кто остается в Чемульпо… То есть: «Адмирал Кузнецов», «Саратов», «Калининград», «Александр Шабалин», «Смольный», «Перекоп» и другие вспомогательные корабли. Григорий Павлович, – я посмотрел на командира «Корейца», капитана 2-го ранга Беляева, – вам я приказывать не могу, могу только просить. Всеволод Федорович, я надеюсь, что вы пойдете вместе с нами к Артуру, для того чтобы лично доложить наместнику обо всем, что произошло здесь в Чемульпо. «Варяг» пока не боеспособен, а вас, Григорий Павлович, я попрошу, включить «Кореец» в нашу систему обороны порта. Когда придем обратно, надеюсь, у вас уже будут инструкции по этому вопросу от вашего начальства.

Беляев кивнул:

– Так точно, господин адмирал, все будет исполнено. В линейном бою, как выяснилось, от нашего «Корейца» весьма мало проку, но вот среди мелей и островов мы еще способны причинить кое-кому немало неприятностей.

Я пожал ему руку:

– Благодарю вас и не сомневаюсь, что ваш «Кореец» выполнит свой долг.

– На этом все! Возражения есть? – Наступила тишина, я подождал секунд десять, потом подвел итог: – Нет! Тогда за работу… Ударная группа снимается с якоря в 23:30, группа, атакующая Элиоты, – в 00:30, «Ярослав Мудрый» выходит к Шанхаю по готовности.

10 февраля (28 января) 1904 года, 15:05. Внешний рейд Порт-Артура. ЭБР «Микаса»

Вице-адмирал Хейтхатиро Того

Второй день продолжались безуспешные попытки Объединенного флота под командованием вице-адмирала Того добить поврежденные русские корабли и перевести свою, пока еще относительную, победу в ранг абсолютной. С самого начала все пошло не так, как планировалось. Сначала японской разведке не удалось точно определить места дислокации русского флота. Мнения разделились – одни полагали, что флот русских стоит на рейде Порт-Артура, другие – в Талиенванском заливе. Соответственно пришлось разделить миноносцы на два отряда. Потом командиры этих кораблей, кусотарэ (по-японски: головы, набитые дерьмом), не смогли утопить ни одного русского корабля. Были всего лишь повреждены два русских броненосца и крейсер.

Правда, боги хоть немного подсластили горькую пилюлю – в русской эскадре из строя вышли самые современные броненосцы, «Цесаревич» и «Ретвизан», как раз те, что могли на равных посостязаться с кораблями его Первого боевого отряда. Но они были не потоплены, а всего лишь повреждены, и успели приткнуться к берегу, оказавшись под прикрытием артиллерийских батарей. Теперь, если русским удастся втащить их в гавань и отремонтировать, то японский флот снова потеряет преимущество в эскадренных броненосцах, и возможно, что уже навсегда. Ведь у России кроме Тихоокеанской эскадры есть еще два полноценных флота, Черноморский и Балтийский. И хоть английские союзники клянутся, что не допустят переброски русских кораблей на Тихий океан… Но надо помнить, что, во-первых, не стоит доверять клятвам западных варваров, и во-вторых, что у Японии нет запасных флотов, откуда могло бы прийти подкрепление. Фактически сейчас под Порт-Артуром собрано все, что есть у его страны, включая старую развалину императрицы Цыси, допотопный барбетный броненосец «Чин-Иен».

Все корабли здесь, кроме отряда адмирала Уриу, который вот уже сутки не дает о себе знать. Телеграфисты на островах Элиотта говорят, что со вчерашнего дня из Кореи не поступило ни одной телеграммы. Наверное, поврежден кабель. Но при любом варианте развития событий отряд должен был дать о себе знать. В крайнем случае контр-адмирал должен был прислать миноносец с донесением о том, что «Варяг» потоплен или захвачен… Правда, они могли утопить русский крейсер прямо на фарватере. В этом случае Сотокити-сан лучше совершить обряд сэппуку, ибо, вдобавок ко всем неприятностям, по его вине будет сорван график высадки войск 1-й армии генерала Куроки.

А в полдень случилось вообще нечто невероятное. В разрывах облаков на большой высоте был виден некий летающий объект, который прошел над Порт-Артуром, как определил штурман «Микасы», на высоте не менее девяти миль и со скоростью примерно восемьсот узлов. Неизвестный объект оставил после себя длинную белую черту, плавно изогнувшуюся как раз над центром Порт-Артура и будто сотканную из белой ваты. Японские офицеры спорили, как истолковать это знамение – к добру, то есть к скорой победе, или…

Вице-адмирал же не верил ни в какие знамения. Как человек рационально мыслящий, он увидел во всем этом творение рук человеческих. Но вот кому мог принадлежать этот аппарат, превосходящий изделия братьев Райт так же, как отточенная фамильная катана превосходит каменный топор? Девятьсот узлов, это же скорость артиллерийского снаряда! Несомненно, то же самое видели и русские моряки. На мгновение Хейтхатиро-сан стало интересно, что об этом подумали русские адмиралы: Алексеев – на берегу, и Старк – на эскадре?

10 февраля (28 января) 1904 года, 15:05. Порт-Артур. НП флота на Золотой горе

Наместник Е.И.В. на Дальнем Востоке, адмирал Евгений Иванович Алексеев

Адмирала Алексеева начало войны тоже не радовало. С наблюдательного пункта флота открывался великолепный вид на внешний рейд и на маневрирующие в море русские и японские корабли. Когда японцы приближались к берегу на достаточное расстояние, то раздавался исполинский грохот. Это расположенная ниже его НП батарея Электрического утеса выбрасывала в их сторону пять десятидюймовых снарядов. Кроме грохота, каждый раз над батареей поднималось плотное облако белого дыма. Адъютант адмирала, лейтенант фон Бок, еще вчера записал в своем блокноте: «Генералу Белому, капитану Гобято. Срочно перевести Электрический утес на бездымный порох». Мда-с, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.

Адмирала тревожило отсутствие известий от «Варяга» с «Корейцем». Блокированный в Шанхае «Маньчжур» смог послать сообщение по телеграфу. А вот от Руднева с Беляевым пока ни слуху ни духу. Конечно, хотелось бы верить в лучшее, но судя по событиям прошлой ночи, они вполне могли стать жертвой японского коварства. Скорее всего, они погибли при внезапной ночной атаке японских миноносцев или даже крейсера «Чиода», стоящего на том же рейде. Ну и что, что нейтральный порт, от злобных японских макак, напавших на русский флот без объявления войны, можно было ожидать всего чего угодно.

Война началась крайне неудачно, кроме отсутствия «Варяга» с «Корейцем» в Порт-Артур не пришли несколько пароходов с военными грузами, а это значит, что, скорее всего, они захвачены в Желтом море японскими крейсерами. Повреждены два новейших броненосца и хоть и новый, но уже успевший устареть по своим тактико-техническим характеристикам крейсер «Паллада». Да и оставшиеся в строю корабли маневрировали крайне неловко, а стреляли в основном мимо. Сказались урезанные умниками под Шпицем средства на проведение учебных стрельб и на дальние походы. Хотя в этом случае виновны не они, а министерство финансов, которое в приступе скопидомства экономит на всем, что можно. Вчерашние маневры и стрельба показали прекрасно все недостатки. Позор!

В этот момент Всевышний вроде бы услышал пожелания адмирала Алексеева. Электрический утес в очередной раз выбросил в сторону японских броненосцев пять плотных дымных султанов. Алексеев поднял бинокль к глазам и успел увидеть вокруг второго по счету корабля в колонне четыре высоких всплеска и сильный взрыв на самом броненосце, аккурат между трубами. Секунду спустя поврежденный японский корабль окутался густыми клубами белого как молоко пара. Накрытие, да еще и с прямым попаданием, явно пробиты паропроводы. Молодцы, утесовцы, порадовали!

Полуденное «явление» в небе над Артуром адмирал Алексеев тоже видел, но не придал ему большого значения. Ум его в этот момент был занят совсем другим. Он лишь перекрестился и три раза прочитал «Отче наш». К сожалению, многие наши адмиралы и генералы, в отличие от японских, не страдали приступами крайнего рационализма. А зря. Русские же матросы и солдаты в минуты передышки яростно спорили между собой, какой из архангелов почтил своим присутствием битву? Накал споров чувствительно сбивало присутствие японцев и необходимость вести по ним огонь. Шли вторые сутки войны.

Из-за чрезмерной занятости и сосредоточенности друг на друге никто не заметил появления на поле сражения новых игроков, которые отнюдь не собирались оставаться в этом деле статистами и намеревались исполнить а капелла такую музыку, что ею заслушался весь мир.

10 февраля (28 января) 1904 года, 15:05. Внешний рейд Порт-Артура. РК «Москва»

Капитан 1-го ранга Всеволод Федорович Руднев

Я стою на главном командном посту гвардейского ракетного крейсера «Москва». Передо мной полубак с надстройкой, на которой установлены какие-то странные аппараты. По бортам попарно находятся пусковые контейнеры того самого оружия, что одним ударом уничтожило «Асаму» и которое, по словам капитана 1-го ранга Остапенко, легко отправило бы на дно самый мощный броненосец. Но наши потомки сказали, что такое смертоносное оружие надо приберечь, и поэтому «большая дубинка» подождет другого случая. Сразу за надстройкой видна полусферическая носовая башня крейсера, первая и единственная.

Вот и настал тот момент, ради которого мы шли к Артуру. Впереди, почти по курсу, примерно в двухстах кабельтовых, показались дымы японской эскадры. Весь горизонт был затянут мутной копотью. Шестнадцать кораблей, построенных в две колонны, ползли почти по самому горизонту к Порт-Артуру.

– Полюбуйтесь на вторую часть марлезонского балета, – с улыбкой сказал капитан 1-го ранга Остапенко, опуская бинокль, – суши покушали, сакэ выпили, и вперед – банзай!..

– Ну, что там у вас? – он повернулся к командиру БЧ-2, по-нашему, старарту, Валентину Сергеевичу Петрову, офицеру, носящему странное для меня звание, капитан 3-го ранга. А тот в это время быстро-быстро перебирал на особом приборе, именуемом «ноутбук», фотографии силуэтов японских кораблей, время от времени поглядывая на эскадру Того в бинокль.

С Валентином Сергеевичем мы проговорили почти всю ночь. Интереснейший человек, во-первых, знаток своего дела, а во-вторых, фанат истории военно-морского флота и, в частности, этой злосчастной войны. В своем времени Валентин Сергеевич входил в клуб, именуемый «Цусима».

Я спросил: «А почему такое название?»

Он ответил, что в Цусимском проливе, в их истории, в мае 1905 года произошла страшная битва, в которой русский флот потерпел полное поражение. Кстати, история «Варяга» волнует людей не меньше. Эти раны продолжали болеть и через сто лет.

Валентин Сергеевич предложил мне прочесть беллетристическое сочинение некоего господина Чернова «Варяг-Победитель»… После нескольких страниц я пришел в ужас… Но по здравом рассуждении, я понял, что, наверное, только так и можно жить в этом кошмарном ХХ веке, на подлость и беспринципность отвечая тем же.

Вот и контр-адмирал Ларионов ни на секунду не заколебался, применив в отношении японцев всю чудовищную мощь, так же как и они к «Варягу» с «Корейцем». Недаром же в Святом Писании сказано: «…какою мерою мерите, такою и вам будут мерить».

Контр-адмирал Уриу познал эту истину на своей шкуре. За время нашего длинного разговора за стаканом крепчайшего черного чая я узнал о японском флоте и его командирах столько подробностей, что господин Того предстал передо мной во всей красе. Жаль, что все это скоро станет неактуально, поскольку наши потомки собираются японский флот утопить, целиком и полностью… Для меня это звучит шокирующе, я и верю и не верю в эту затею. Но, наверное, господину Того пришло время платить по счетам.

Капитан 3-го ранга Петров поднял голову, лицо его было серьезно:

– Товарищ капитан первого ранга, в ближней к берегу колонне эскадренные броненосцы – все шесть штук. Головной – точно «Микаса», особенностей остальных не разобрать. Но это нам без разницы. За ним три бронепалубных крейсера из шестого отряда: «Идзуми», «Сума», «Акицусима», четвертый – «Чиода», нами уже потоплен. В той колонне, что идет мористее, в голове броненосные крейсера, головным должен быть флагман второго отряда – «Идзумо», замыкает единственный в семействе трехтрубник немецкой постройки «Якумо», за ними следуют бронепалубные крейсера третьего отряда: «Читосе», «Такасаго», «Касаги» и «Иосино». Построение Объединенного флота почти как при Цусиме…

Контр-адмирал Ларионов посмотрел на капитана 1-го ранга Остапенко:

– Ну что же, действуем, как и договаривались, начинаем есть этого крокодила с хвоста. Боевая тревога! Скорость двадцать пять, атака с кормовых углов.

«Москва» легла в левую циркуляцию, устремляясь вслед ушедшему к Порт-Артуру японскому флоту. У японцев экономичная скорость десять-двенадцать узлов, у нас вдвое выше. Дистанция до концевых японских кораблей быстро сокращается. Приказ открыть огонь поступил, когда до замыкающего корабля левой колонны оставалось девяносто пять кабельтовых. Стволы орудий взметнулись вверх, и я увидел, как пятидюймовки из будущего молотят, подобно митральезе. По десять фугасных снарядов на ствол, пятнадцать секунд стрельбы и тишина.

Следующий за нами «Ушаков» открыл огонь по замыкающему правой колонны. Он вел огонь пока только из носовой башни. У его кормовой башни для ведения огня на таком курсе не хватало угла разворота. Тикает секундомер в руке у старарта. На тридцатой секунде с момента начала стрельбы снаряды начинают долетать до цели.

Сначала я решил, что прицел взят неверно или есть ошибка в расчетах, потому что всплески большей частью поднялись с небольшим недолетом. Но было и прямое попадание… Напоминает как минимум наши десять дюймов, а то и все двенадцать. Потом под водой, у борта и под днищем, вздымая фонтаны воды, начали рваться снаряды, упавшие с недолетом. Японский крейсер, не снижая хода, начал крениться на левый борт, один из последних снарядов рванул под пером руля, искалеченный крейсер понесло налево, все больше усиливая губительный крен. Вот он лег на борт, окутываясь облаками пара, и затонул.

Жертве «Ушакова» досталось не меньше. Он осел кормой по самую палубу, а в районе кормового орудия что-то ярко горело, извергая языки пламени, подобно фейерверку. Кажется, снаряд с «Ушакова» воспламенил полузаряды первых выстрелов, сложенные непосредственно у орудия. Пока он там тонет, мы берем на прицел следующую пару японских кораблей.

Как странно, что японский флот, потеряв два корабля, еще никак на это не реагирует. Ну, нам так даже проще. Сжимаю кулаки и переживаю, как будто это мои артиллеристы ведут огонь по врагу. Минута, и еще два крейсера, садясь кормой, покидают строй. У одного из них в небо бьет ярко-радужная струя пламени – горит кормовой пороховой погреб, и японский корабль уже не жилец на этом свете. Английская система картузного безгильзового заряжания при малейших неприятностях сулит большой пожар и гибель. А тут, кажется, снаряд угодил в элеватор. Рев сгорающего пороха невозможно не услышать, и японские флагманы наконец обратили внимание на то, что творится у них в хвосте. Пока они ничего не предприняли – мы разносим в клочья третью пару. Оба тонут, окутанные дымом и пламенем.

Мы еще за пределами досягаемости их орудий. Замыкающий броненосец дает по нам залп из своей кормовой башни – недолет, кабельтовых десять. Два исполинских водяных столба поднимаются над водой, японские снаряды рвутся сразу, не успевая уйти на глубину. «Москва» доворачивает примерно на румб с четвертью влево… Так, «Ушаков» приведен в позицию стрельбы обеими башнями по концевому броненосцу. Что он задумал – ведь легким двухпудовым фугасным снарядом ему не пробить ни бронепояс, ни броню башни. Снаряды ушли к цели. Накрытый «Москвой» бронепалубный крейсер горит, как костер, а мы уходим в крутой левой циркуляции от японских броненосных крейсеров, которые бросились на нас разворотом «все вдруг».

Я чувствую ярость японского адмирала – всего за каких-то семь минут он лишился семи… Господи, нет – восьми кораблей! Замыкающий броненосец, по которому вел огонь «Ушаков», получил снаряды под самую корму. А там винты и перо руля… Не больше четырех снарядов разорвались на бронепоясе, а остальные взметнули в небо белопенные фонтаны воды. Во вчерашнем бою у «Варяга» тоже свернуло набок и заклинило перо руля. Но «Варяг» неуправляемая циркуляция вынесла на безобидный островок Идольми, а японский броненосец несет прямо под Электрический утес. А там этот маньяк артиллерийской стрельбы Борейко, которому только дай пострелять из его десятидюймовок! Уж он-то своего шанса не упустит. Сказать честно, по огневой мощи его батарею можно приравнять к броненосцу, а то и к двум… Выглядываю на галерею правого борта – точно по злосчастному японцу бьет не только Электрический утес, но, кажется, что все батареи правее Прохода. Если японцы немедленно не исправят рулевое управление, то их броненосец добьют.

Отсюда, с мостика, хорошо видны японские броненосные крейсера, которые гонятся за нами строем пеленга, постепенно набирая ход. Хорошо здесь, просторно, не то что та проклятая Чемульпинская лужа, где «Варяг» был вынужден идти по фарватеру, как паровоз по рельсам – ни шагу вправо, ни шагу влево. А тут глубины великолепные, если что не так, то тонуть будет комфортно. А японские броненосные крейсера, все дальше и дальше уходили от пяти броненосцев первого боевого отряда.

Контр-адмирал Ларионов, который вместе со мной вышел на крыло мостика, некоторое время смотрел в бинокль на японские броненосцы, которые вот-вот должны были подойти к точке поворота, если, конечно, вице – адмирал Того не желал таранить полуостров Ляотешань. Потом он повернулся и крикнул в открытый люк командного пункта:

– Василий Васильич, будь любезен, врежь «Микасе» «Фортом» аккурат между трубами. Но только по высокой траектории.

– А что не «Осой»? – отозвался капитан 1-го ранга Остапенко.

– Далековато для «Осы», да и толку с нее меньше! Не жадничай – увидишь кое-что интересное… – Командир «Москвы» кивнул, и контр-адмирал потянул меня за рукав внутрь рубки. Сказать честно, тогда я не понял почти ничего из их разговора… Как можно ударить броненосец фортом – ведь это сухопутное укрепление? И при чем тут осы? И почему мы должны уйти с такого удобного для наблюдений мостика?

Но хозяева тут Ларионов с Остапенко, и они лучше меня знают, что тут можно делать, а что нет. Едва только мы успели скрыться внутри и вахтенный закрыл за нами люк, как коротко взвыла сирена. Потом раздался ужасный грохот, корабль затрясся, и все снаружи заволокло плотными клубами белого дыма. Да, такой «Форт» лучше пересидеть внутри. Когда дым снесло назад, вахтенный снова выпустил нас с контр-адмиралом наружу. Высоко в небе, склоняясь к японской эскадре, набирал высоту ракетный снаряд. Да какой там снаряд – снарядище, длиною, наверное, сажени в три-четыре и калибром, как у мины Шварцкопфа. Забравшись высоко-высоко, выше облаков, он развернулся и камнем начал падать в сторону японских броненосцев.

Тогда же и там же. ЭБР «Микаса»

Вице-адмирал Хейтхатиро Того

Когда сигнальщик доложил, что наш флот с кормовых углов атакуют три русских корабля, то я поначалу ему не поверил. Возможно, что это мое неверие стоило жизни тысячам сынов Ямато. Увидев, что происходит, я пришел в ужас.

Эти русские открыли огонь с запредельных дистанций, в девяносто – сто кабельтовых. Они убивали мои бронепалубные крейсера, как волки режут овец – один за другим. Какие же у них орудия, если они могут стрелять на такую огромную дистанцию со скорострельностью револьверных пушек. Что у них за снаряды, если после десятка попаданий идет на дно корабль в три тысячи тонн водоизмещением.

Удивляла их меткость – всплески от падающих снарядов имели малое рассеивание и ложились очень кучно. Теперь мне понятно, что стало с отрядом контр-адмирала Уриу. Если эта троица не побоялась напасть на весь наш флот, то что ей шесть кораблей, к тому же не самых сильных.

Озадачивало нас еще одно – вчера мы успели убедиться в том, что русские взрыватели тугие и для их срабатывания обязательно нужны попадания в броню. При ударе об воду они не взрывались. Наши фугасные трубки, наоборот, очень чувствительные и срабатывают, едва коснувшись препятствия, будь это поверхность воды или нежный шелк. Снаряды этих русских кораблей взводились при ударе о воду, но взрывались не сразу, а через некоторое время, когда снаряд успевал уйти на несколько ярдов под воду. Мои корабли один за другим выходили из строя, садясь на корму, с поврежденными винтами и рулем.

На «Касаги» вспыхнул пожар в кормовом пороховом погребе, наверное, русский снаряд попал прямо в элеватор. Я велел передать на «Идзумо» приказ развернуться «всем вдруг» и атаковать наглецов. Надеюсь, господин Камимура выполнит свой долг.

Но пока сигнальщики возились с флажками, пока их поднимали – русские успели превратить в пылающий костер мой последний бронепалубник – «Читосе», и сами собрались совершить левый поворот. Они были прекрасны в своем убийственном великолепии – их остроносые корпуса разрезали море, как катана режет шелковый платок, подброшенный в воздух, а не сминали его неодолимой тяжестью металла. Вряд ли корабль, способный развить такую скорость, обладает сколь-нибудь значительным бронированием.

Но, прежде чем уклониться от весьма неуклюжей атаки отряда Камимуры, эти странные русские нанесли нам еще один разящий удар. Развернувшийся к нам в ракурсе «три четверти» второй русский крейсер вдруг затрепетал вспышками выстрелов обоих своих скорострелок в орудийных башнях. У меня даже начало складываться хокку: «Прекрасная бабочка с крыльями из огня – несет смерть»

Под его накрытие попал замыкающий нашу колонну броненосец «Хацусе». Меньше чем через минуту над мачтой броненосца затрепетал вымпел «не могу управляться», а сам корабль покинул кильватер. По широкой дуге его понесло прямо к русскому берегу, под огонь береговых батарей, которые немедленно открыли по нему стрельбу, и вокруг несчастного корабля начали вставать фонтаны воды. А русские корабли, причинившие нам такой урон, легко отрывались от погони наших броненосных крейсеров. По крайней мере расстояние между преследователями и преследуемыми не увеличивалось.

Внезапно я увидел, как над головным русским кораблем вспух клуб белого дыма. Я уже было обрадовался, как и все прочие из команды «Микасы», громко закричавшие: «Банзай!» Наивные, мы думали, что на русском корабле что-то взорвалось. Как бы не так! Из клуба дыма, как демон из ада, вверх вырвался стремительный копьеподобный металлический снаряд, возносящийся вверх на струе ярчайшего огня. Где-то высоко над облаками он развернулся и ринулся вниз. Огненный демон, порождение ада, в полной тишине, подобно атакующему соколу, падал на мой флагманский корабль.

Я отдал рулевому приказ на маневр, чтобы избежать его атаки, но это порождение западных демонов было быстрее. Как молния он врезался в нашу несчастную «Микасу» между трубами. Сильнейший взрыв сбил меня с ног и швырнул в угол мостика. Я еще легко отделался. У сигнальщика, что стоял рядом со мной, куском металла снесло полчерепа. Еще несколько офицеров моего штаба были искалечены. Поднявшись на ноги и обернувшись назад, я увидел картину ужасного разрушения. Труб не было. Вместо них на палубе возвышались куски искореженного металла, срезанные примерно на высоте человеческого роста. Повсюду стелился жирный черный дым. Часть котельных вентиляторов была изуродована и бездействовала, те же, что продолжали работать, тянули в кочегарки не свежий воздух, а удушливый угольный дым. Скорость «Микасы» ощутимо падала, ее ранение было серьезным, почти смертельным. Особенно опасно было то, что рядом был враг, готовый в любой момент отомстить за нанесенную обиду.

Последние четверть часа мы совершенно не обращали внимания на Порт-Артурскую эскадру. Наши глаза были обращены на крейсера, что атаковали нас со стороны моря. Сказать по правде, они заслужили такое внимание. Принадлежи эти корабли флоту Страны восходящего солнца, про них было бы написана не одна хвалебная танка. Так и должен действовать каждый воин – дерзко, с отвагой, соразмеряемой точным расчетом, сознавая свои сильные и слабые места.

Но мы были в этом море не одни. Забытая нами Порт-Артурская эскадра набрала ход и пошла наперерез. «Кроссинг-Т» – пять русских броненосцев, один броненосный и один бронепалубный крейсер, против четырех с половиной японских броненосцев – бой насмерть.

«Асахи», «Фудзи», «Ясима», «Сикисима» никуда не уйдут, пока здесь есть подбитая «Микаса» и их адмирал в опасности. Долг самурая тяжел, как гора, а смерть – легка, как перышко. Расстояние до русских кораблей стремительно уменьшается. Эти безумцы решили подойти на пистолетный выстрел?

Приказываю поднять приказ остальным броненосцам – оставить «Микасу» и уходить в открытое море. Я тоже знаю, что такое долг. Сегодня не наш день, и надо спасти хоть что-то. Проклятые русские крейсера – они так легко превратили победу в поражение, а охотника – в дичь. Мне докладывают: фалы оборваны, почти все сигнальщики погибли. Нет, нашли одного, и он флажками семафорит мой приказ на «Сикисиму».

Всё, приказ принят, и четыре броненосца беспорядочно направляются на юго-восток в сторону открытого моря, по пути перестраиваясь в строй пеленга. А вокруг «Микасы» уже стали падать эти проклятые русские снаряды.

10 февраля (28 января) 1904 года, 15:35. Внешний рейд Порт-Артура. РК «Москва»

Капитан 1-го ранга Всеволод Федорович Руднев

В рубке «Москвы» крики восторга и аплодисменты. Все поздравляют лейтенанта, так снайперски пославшего ракетный снаряд в «Микасу». Взрыв был немалой силы, и, кажется, японский броненосец лишился всех своих труб. Картина действительно интересная: окутанная жирным черным дымом, теряющая скорость «Микаса» висит, как гиря, на хвосте японской эскадры.

Но тут поблизости от нас разыгрывается новая драма. Уходящий от преследования «Адмирал Ушаков» открыл по ближайшему вражескому крейсеру, трехтрубному «Якумо», беглый огонь в парфянском стиле из кормовой башни. Дистанция между кораблями составляла кабельтовых семьдесят. Это примерно на милю больше, чем дальнобойность орудий «Якумо», и примерно половина от максимальной дальности для «Ушакова».

Белопенные столбы разрывов начали стеной подниматься у форштевня японского броненосного крейсера. Не все снаряды уходили в воду, некоторые ударялись о корпус крейсера, а один разорвался на броне боевой рубки. Неужели таким способом можно остановить громадину водоизмещением десять тысяч тонн? Не верю. Но что это, на двадцати узлах скорости нос крейсера все глубже и глубже зарывается в воду. Это не сильно заметно, наверное, оттого, что вокруг все время рвутся снаряды и японский крейсер продолжает идти прямо на нас…

Опасно кренясь в левом развороте и шатаясь, будто пьяный, сбрасывая скорость, «Якумо» выходит из атаки. На его мачте болтаются какие-то сигналы. Огонь по нему прекращается, точнее, переносится на следующую цель. Когда он разворачивается к нам кормой, то видно на треть торчащее из воды перо руля. Еще немного и… Что за чудеса?!

– Никаких чудес! – отвечает мне контр-адмирал Ларионов. – Все просто – если знать технологию вашего кораблестроения. Корпус корабля собирается на заклепках. В середине корпуса, на прямолинейных участках, заклепки стальные, зачастую они прочнее тех листов обшивки, которые скрепляют, обшивка рвется, а клепаный шов остается целым. Ставит такие заклепки гидравлическая клепальная машина, у которой достаточная сила удара и скорость работы. Но в узкие и фигурные оконечности вокруг форштевня и ахтерштевня с клепальной машиной не подлезть. Там раскаленные докрасна заклепки ставит мастеровой с кувалдой. А поскольку тугую стальную заклепку вручную просто невозможно развальцевать за то время, пока остывает металл, то там применяются более мягкие заклепки из чугуна с примесью шлака. В обычном режиме их прочность почти приемлема, но они крайне не любят резких ударов. Тогда внешняя головка – «крак» и обламывается. Заклепку выбивает внутрь, и получается дырка диаметром около полутора дюймов. Хорошо если одна, но при близких подводных взрывах таких дыр возникает сотни… В носовой части ситуацию усугубляет набегающий поток воды. Вы видели, что случилось с крейсером немецкой постройки – он поврежден, причем очень тяжело. Сейчас «Адмирал Ушаков» перенес огонь на одного из «англичан», и мы проверим на практике версию о большей прочности корпуса «немцев».

На «Адмирале Ушакове» его словно услышали, а может, и в самом деле это была команда – я все еще путаюсь, когда эти люди шутят, а когда говорят всерьез. Пока мы разговаривали, снаряды начали рваться в воде вокруг следующего японского крейсера, на мой взгляд, систершип убиенной в Чемульпо «Асамы». Я до сих пор удивляюсь, когда корабли эскадры адмирала Ларионова открывают огонь без пристрелки – сразу на поражение. А если учесть, что японцы нас даже теоретически не могут достать, то все происходящее выглядит каким-то избиением младенцев. Жуть!

Сначала мы просто не могли ничего увидеть из-за сплошной стены водяных столбов. Японский корабль они закрыли полностью. Потом в воздухе мелькнуло ярко-красное днище, бешено вращающиеся винты, перо руля… И всё… На поверхности остались лишь обломки когда-то грозного корабля.

«Адмирал Ушаков» немедленно задробил стрельбу, но еще примерно две-три минуты в воду падали уже выпущенные снаряды, убивая последних выживших японских моряков.

– Песец котенку, – вздохнул контр-адмирал Ларионов, – утоп бедняга. Дело явно не обошлось отдельными заклепками. Наверное, еще и пару листов обшивки вынесло напрочь.

Уцелевшие три броненосных крейсера берут право на борт, пытаясь присоединиться к отходящей от Порт-Артура четверке броненосцев. Это уже разгром. Уничтожено семь бронепалубных и один броненосный крейсер. Тяжело повреждены, да так, что не смогут уклониться от навязанного им боя, два броненосца и один броненосный крейсер.

Тем временем от Прохода японцев атакует адмирал Старк. Русские броненосцы расстреливают искалеченную «Микасу» со своей любимой дистанции – пятнадцать кабельтовых. Сегодня они выбирают дистанцию боя, на которую натренированы их комендоры и на которой эффективны их бронебойные снаряды.

Команда, и наш отряд берет право на борт, ложась на курс, параллельный курсу японских броненосных крейсеров. Для них еще ничего не кончилось, а ракурс у нас теперь такой, что по ним могут работать и «Москва», и обе башни «Адмирала Ушакова».

10 февраля (28 января) 1904 года, 15:45. Порт-Артур. НП флота на Золотой горе

Наместник Е.И.В. на Дальнем Востоке, адмирал Евгений Иванович Алексеев

Его высокопревосходительство наместник ЕИВ на Дальнем Востоке и полный адмирал Алексеев Евгений Иванович находился в смятенном состоянии духа. Русский флот с началом войны оказался на положении слабейшего.

И все из-за вероломного и внезапного нападения японцев и штабных выкрутасов контр-адмирала Витгефта, загнавшего корабли эскадры черт знает куда.

Взять, к примеру, «Варяг», зачем-то отправленный в Чемульпо. Для помощи российским дипломатам там вполне хватило бы и одного «Корейца». Вот и сейчас, уже вторые сутки японцы ищут способы, как бы с наименьшими потерями им добить поврежденные русские корабли, а командующий Первой Тихоокеанской эскадрой, вице-адмирал Оскар Викторович Старк метался, пытаясь прикрыть от огня своих подранков.

Собственно, адмирал Алексеев пропустил момент, когда три невесть откуда появившихся крейсера под андреевскими флагами начали рвать огнем хвост японской колонны. При полном отсутствии дымов немудрено было и не заметить догоняющие японцев серо-голубые стремительные силуэты. И лишь огненный фонтан, взметнувшийся в небо на месте гибели одной из японских «собачек», привлек к себе внимание его высокопревосходительства.

Ну а дальше адмирал Алексеев, всегда внешне сдержанный и лишь иногда позволявший себе вспышки начальственного гнева, уже не скрывал своих чувств. Внезапная, дерзкая и результативная атака быстроходных русских кораблей на растерявшегося противника привела Алексеева в превосходное настроение. Ну а как же, если они несут андреевские флаги, значит – русские. Только надо будет выяснить, почему его не предупредили о приходе этого отряда? Отряд контр-адмирала Вирениуса, «Ослябю» с «Авророй» ждем-с, а этих нет. Наверняка корабли новые и из-за угрозы войны пришли в Порт-Артур прямо из Америки, или где их там построили, без предварительного захода в Кронштадт. Вот под Шпицем про них и забыли! Бардак-с! Генерал-адмирала давно уже ничего не интересует, кроме элитных актерок под французским шампанским.

Напоследок «кавалеристы», так адмирал Алексеев мысленно стал называть подошедший отряд за скорость, приличествующую миноносцам, и лихость атаки, обстреляли концевой японский броненосец, который почти тут же вывалился из строя и, неуправляемый, заложил циркуляцию в сторону крепостных верков, пересекая ту невидимую черту, за которой береговые батареи крепости могли сказать свое веское слово. И они его сказали.

Пока адмирал Алексеев со слезами на глазах возносил благодарственную молитву Господу, батарейцы устроили показательный расстрел японского подранка с элементами состязания. Типа того, кто первый попал, того и ордена.

Их, конечно, по праву должны были заработать батарейцы с Электрического утеса. Во-первых, за наибольшую меткость, а во-вторых, только их десятидюймовые снаряды смогли пробить японскую броню.

Но и это было еще не всё. Когда с головного «кавалериста» сначала высоко в небо стартовал ракетный снаряд, а потом он камнем упал прямо на «Микасу», все на НП, от адмирала Алексеева и до матроса 1-й статьи сигнальщика Чучуткина, раскрыли от удивления рты.

Увидев, что после повреждения своего флагмана японская броненосная эскадра смешалась, теряя строй, а броненосные крейсера, забыв обо всем, погнались за «кавалеристами», Алексеев хлопнул растерявшегося сигнальщика по плечу, чуть было не сбив его с ног:

– Сигнал, раззява! Эскадре атаковать врага!

Сверху хорошо было видно, как «Петропавловск», «Полтава», «Пересвет», «Победа» и «Севастополь» начали набирать ход, пытаясь охватить голову японского отряда и поставить его в два огня. Четыре японских броненосца, бросив своего флагмана и пользуясь преимуществом в скорости, начали быстро отходить на юго-восток. Преимущество быстро смещалось на сторону русских. Тем более что пока адмирал любовался на то, как идет в атаку эскадра Старка, «кавалеристы» каким-то образом умудрились один броненосный крейсер повредить, причем сильно, а другой вообще утопить.

Приближалась развязка. Алексеев понял, что сегодня ни один японский корабль от Порт-Артура не уйдет. Отдав распоряжение своему флаг-капитану капитану 1-го ранга Эбергарду следовать за ним, наместник сел в ожидающую его коляску. У берега под горой, на случай, если его высокопревосходительству понадобится срочно прибыть на эскадру, его ждал адмиральский катер с разведенными парами. Не вице-адмирал Старк, а он – его высокопревосходительство наместник Алексеев – должен первым встретить героев, уничтоживших эскадру адмирала Того.

10 февраля (28 января) 1904 года, 16:15. Внешний рейд Порт-Артура. РК «Москва»

Капитан 1-го ранга Всеволод Федорович Руднев

«Москва» и «Адмирал Ушаков» легли на курс, параллельный курсу трех японских броненосных крейсеров, и уравняли скорости. Как мне сказали, восемнадцать с половиной узлов вместо двадцати, машины тяжелых японских кораблей уже начали задыхаться от перенапряжения, малорослые и физически слабые японские кочегары оказались просто не в состоянии поддерживать длительное время напряженный темп работы. А корабли наших потомков, оказывается, вообще не имеют кочегаров – жидкое топливо, господа, жидкое топливо. И бункеровка в море, с танкера, сплошное удовольствие, по сравнению с тем адом, каким является погрузка угля.

Но дело не только в этом. После определенного времени работы на максимальных оборотах в машинах резко возрастает вероятность серьезных поломок: лопаются трубки в котлах, плавятся подшипники или еще нечто подобное… Очевидно, японские крейсера уже выбрали свой лимит экстренного хода, когда погнались за нами, выжимая из машин максимальную скорость. Ну а мы идем наперерез четырем удирающим от нас полным ходом японским броненосцам. Судя по курсу, они не собираются возвращаться на якорную стоянку у островов Элиота, а мчатся куда-то в открытое море. Куда? Пока не ясно. Пробую вспомнить карту этой части Желтого моря.

Если они продолжат идти тем же курсом, то примерно через шестьсот миль они будут в Сасебо на острове Кюсю, или в Кобе – на острове Цусиме. Повернув на юго-запад, через сто двадцать миль японские корабли окажутся в Вэйхавее. Но для них это катастрофа, там им грозит интернирование или неравный бой со всей русской эскадрой. Туда они пойдут, только если будут уверены, что Британия тоже вступит в войну с Россией, – но это маловероятно. Британцы намерены пакостить нам чужими руками, а не лезть в смертельную схватку с разъяренным русским медведем.

К примеру, оказавшись в Чемульпо перед лицом превосходящих сил, коммодор Бейли не стал заявлять протесты, а скромно промолчал. Что, конечно, не означает, что он же при первой возможности не сделает нам какую-нибудь гадость. Я говорю нам, не разделяя Российскую империю и наших потомков, которые хотя и намерены держаться несколько обособленно из-за значительно поменявшегося образа жизни, но тем не менее являются русскими людьми и абсолютно не воспринимаются мною как иностранцы. Контр-адмирал Ларионов сегодня днем, прямо перед боем сказал мне:

– Поймите, Всеволод Федорович, Россия – наша мать, а мы ее дети. Взрослые дети, со своей жизнью и своей судьбой. Но кто нашу мать обидит – тот потом и трех дней не проживет.

Да-с, позиция, достойная всяческого уважения. Кстати, сейчас она подтверждается самым наглядным способом. Остатки японского флота обречены на полное истребление, хотя они об этом пока и не догадываются.

Внезапно «Североморск» выходит из колонны, где он был замыкающим, и начинает обходить нас, вырываясь вперед чуть ли не тридцатиузловым ходом. Чуть накренившийся, с огромным буруном под форштевнем и белой кипящей полосой кильватерного следа, он был просто прекрасен. В наши дни такое способны проделывать только в двадцать раз меньшие его по водоизмещению миноносцы. Обогнав нас, он открыл огонь из своих орудий по японским броненосцам. Снаряды рвутся в воздухе под носом у головного корабля, что по неписаным морским законам означает предложение сдаться. Японские броненосцы идут дальше, игнорируя обстрел. Башня «Москвы» уже повернута в сторону броненосных крейсеров, находящихся от нас на правом траверзе в шестидесяти пяти кабельтовых. Отсрочка, данная им по каким-то соображениям, истекла.

Первая короткая очередь, по пять выстрелов на ствол. Грохот выстрелов, разрывающий уши, и пороховой дым, сносимый прямо на нас с контр-адмиралом Ларионовым. Для военного моряка нет слаще запаха. И опять огонь без пристрелки. Снаряды падают под форштевни японским кораблям. Фонтаны воды от разрывов взлетают выше мачт. Чем же начинены эти снаряды, что рвутся с такой силой? «Адмирал Ушаков» обстреливает сразу две цели. Война, начатая японцами по указанию из Лондона, являет им свой беспощадный лик.

Совершив поворот «все вдруг», японские крейсера ложатся на курс к берегу. А оттуда накатываются на них русские броненосцы. Они уже прошли в пятнадцати кабельтовых под носом у еле ползущей «Микасы», превратив броненосец в развалину. И теперь они преследуют отступающий отряд. Но вице-адмиралу Камимуре, наверное, больше уже нечего терять, и порт-артурские броненосцы кажутся ему меньшим злом, чем вынырнувшие из морской пучины демоны. Что, собственно, не спасает его от «нежных шлепков по заднице» со стороны комендоров кораблей из будущего.

– Анти-Цусима, – проворчал контр-адмирал Ларионов и отвернулся, чтобы скрыть слезы. Потом он мне пояснил, что в Цусимском сражении некоторые наши корабли были уже устаревшими и не имели нужной скорости, чтобы оторваться от преследующих их японцев. А для ведения артиллерийского боя им недоставало дальности орудий. Так, расстрелянный японцами с безопасного для них расстояния, погиб старый крейсер «Дмитрий Донской». Теперь же Господь в точно такое же положение поставил японские корабли. Средний в японском строю крейсер после очередной серии попаданий внезапно завилял, выписывая синусоиды, словно пьяный лакей, идущий из трактира. Совсем как «Варяг», когда ему перебили рулевой привод. Наверное, его командир теперь вынужден управляться машинами.

– Всеволод Федорович, – процедил сквозь зубы адмирал Ларионов. – Нам надо, чтобы эти твари сдались. Что вы можете посоветовать? Ну, пусть не нам, пусть наместнику Дальнего Востока…

Я даже и не знал, что сказать. Судя по всему, при внешней сохранности надводной части, состояние корпуса ниже ватерлинии у этих крейсеров было плачевным. В бинокль я видел, что они уже изрядно погрузились в воду и тем самым подошли к опасному пределу, за которым лежит полная утрата плавучести и мгновенная гибель. «Варяг» получал в основном надводные повреждения, потому и смог так долго продержаться против сильнейшего противника. Но если бы японцы имели на своих снарядах взрыватели не мгновенного действия, а сходные с теми, что используют артиллеристы из будущего, то мы погибли бы минут через пять, как мне ни прискорбно в этом сознаваться… Ибо подводная часть нашего крейсера была еще слабее, чем у японских броненосцев-недомерков.

Но японцы в таких случаях стоят непоколебимо, как скалы. Их можно взорвать, а уговорить подвинуться – нет. Этому меня научило длительное общение с командиром «Чиоды» капитаном 1-го ранга Мураками во время нашей долгой стоянки рядом с ним в Чемульпо.

Пока я размышлял над этим, решение пришло само. Примерно в двадцати кабельтовых впереди нас «Североморск» вышел в позицию для минной атаки. Командиры японских кораблей не вняли предложению сдаться, и теперь им предстояла расплата за упрямство. Сначала я не понял – на что указывает мне Виктор Сергеевич и почему «Североморск» принял чуть влево, разворачиваясь к японским броненосцам правым бортом. Я поднял бинокль и успел увидеть, как за борт нырнули тяжелые металлические рыбины. Всплеск, пенная дорожка следа по воде… Очень быстро движутся русские мины, просто невозможно, чтобы что-то материальное двигалось под водой с такой огромной скоростью.

Выпустив мины, «Североморск» закладывает крутую левую циркуляцию и уходит с линии огня японских комендоров. Головная башня переднего японского броненосца стреляет, но снаряды рвутся в кильватерной струе, далеко за кормой «Североморска». Он будто смеется над ними.

И тут до цели доходит первая мина. Под концевым броненосцем, примерно в районе боевой рубки, вдруг стеной встает вода. Секунду позже второй взрыв, теперь уже шимозный, с выбросом огромного облака густого черного дыма. Корабль разламывается пополам. Мгновение, и на том месте, где он только что он был, нет уже ничего, кроме плавающих на поверхности обломков.

Не успело пройти еще несколько секунд, как гибель настигла следующий в строю японский корабль. На этот раз мина ударила точно в его середину, после чего взорвались котлы броненосца. Взрыв сопровождался выбросом в воздух огромной тучи пара и раскаленного шлака, перемешанного с золой. Его гибель тоже была мгновенной.

На следующем в ордере корабле, кажется, успели что-то сообразить, или мина оказалась нацеленной не совсем точно. Она попала в носовую часть броненосца, прямо за шпироном. Если бы корабль лежал в дрейфе или двигался с малой скоростью, то, наверное, он бы сумел остаться на плаву. У японского броненосца подводным взрывом оторвало носовую часть. Набегающий поток воды выбил перекошенные взрывом переборки, корабль нырнул, в воздухе сверкнули бешено вращающиеся винты. И всё… Он пошел ко дну, как броненосный крейсер, потопленный «Адмиралом Ушаковым» четверть часа назад.

Остался только один броненосец, пытающийся подставить приближающейся с огромной скоростью мине корму. Это обычный в наше время способ избежать попадания мины, сбив ее с курса струей воды из-под винтов. За последним броненосцем когда-то грозной эскадры адмирала Того тянулся жирный шлейф угольного дыма. Я уже подумал было, что ему посчастливилось и он избежит гибели, как вдруг «послание» от наших потомков дошло и до него. Их мина, не обращая внимания на поток воды, отбрасываемой винтами обреченного корабля, взорвалась в корме. Несколько саженей корпуса с винтами и рулем оторвало напрочь. В мгновение ока броненосец превратился в некое подобие неуправляемой и несамоходной баржи. С ним все было ясно. Теперь команде японского корабля остается только ждать, когда у победителей дойдут и до него руки. Все внимание переключилось на подбитые броненосные крейсера, оказавшиеся между молотом и наковальней. Но неожиданно контр-адмирал Ларионов приказал выйти из боя.

– Почему? – спросил его я.

А он с полной серьезностью ответил мне:

– Мы уже достаточно сделали в этом сражении. Должно же и вашим товарищам из порт-артурской эскадры достаться хоть немного славы? – Утопят они этих подранков, если у Камимуры не хватит ума спустить флаг, и тоже почувствуют себя победителями. Мы добились главного – основные силы японского флота уже уничтожены.

Я еще раз поднял к глазам бинокль. Навстречу японским крейсерам строем пеленга, чтобы не мешать ведению фронтального огня, двигались броненосцы «Победа», «Полтава» и «Пересвет». Позади них шел «Петропавловск», закончивший избиение израненной «Микасы». Я подкрутил регулировку резкости. Точно, на фок-мачте «Петропавловска» развевался вымпел, обозначающий присутствие на борту наместника Дальнего Востока Алексеева. Что ж, Евгений Иванович, мой старый знакомец и первый командир. Ведь под его командованием я начинал свою службу мичманом на крейсере «Африка». Я думаю, что мне он поверит. Пора готовиться к нелегкому разговору…

А японские крейсера? Камимура спускает флаг – против неодолимых обстоятельств, вроде тайфуна или цунами, японцы не борются. Скорее всего, принявший такое решение вице-адмирал возьмет всю вину на себя и покончит жизнь самоубийством. Для нас это страшный грех, а у них так принято. Просто ему надо будет соблюсти некоторые формальности и получить согласие своего императора.

Всё, пора спускаться в каюту, забрать мой рапорт и специальное послание, которое для меня подготовил господин Тамбовцев со товарищи…

Часть 2. Порт-Артурский рассвет

10 февраля (28 января) 1904 года, 16:35. Порт-Артур. ЭБР «Петропавловск»

Наместник Е.И.В. на Дальнем Востоке, адмирал Евгений Иванович Алексеев

Эскадренный броненосец «Петропавловск» медленно приближался к неизвестному крейсеру под андреевским флагом. С мостика его высокопревосходительство, наместник ЕИВ на Дальнем Востоке, полный адмирал Русского Императорского флота, внимательно вглядывался в приближающийся корабль. Таких кораблей просто не могло быть.

Но вот он тут, на мачте андреевский флаг, а чуть ниже вымпел, означающий присутствие на борту командующего эскадрой. Вот башня главного калибра, вот рубка, а больше ни одной знакомой детали. Вместо мачт какие-то решетчатые конструкции, предназначенные для чего угодно, только не для парусов. А что, черт возьми, это за толстые трубы, попарно установленные вдоль бортов. Острый глаз Алексеева замечает, что одна из них явно совсем недавно окрашена.

Второй крейсер, идущий в кильватере за первым, выглядит более привычно. Чем-то он напоминает находящийся во Владивостоке «Богатырь». Наверное, только двумя башнями ГК в носу и корме. А в остальном такая же нелепица.

Но наместник, как опытный дворцовый интриган, придержал свое недоумение до нужного момента.

А пока нельзя было не признать, что эти корабли красивы. Красивы и смертоносно эффективны. Менее чем за полтора часа они порвали японский флот в клочья, причем оставаясь за пределами действия вражеских орудий. Такой образ действий не в стиле самого адмирала Алексеева.

Он предпочитает поединок боевых линий, составленных из тяжеловесных броненосцев. Но он умеет уважать флотоводческий талант других и, конечно, удачу. Кроме того, только что было наглядно показано, что броня – это еще не панацея. Меньшие силы, обладающие значительным перевесом в скорости и дальнобойности орудий, уничтожили и повредили многократно превосходящего противника. Единственно, что в таком случае нужно, так это простор для маневра. А Порт-Артур – не Чемульпо, простора тут хоть отбавляй…

Его флаг-капитан Эбергард показывает на крыло мостика приближающегося крейсера, Евгений Иванович поднимает к глазам бинокль и, кстати, о Чемульпо, видит стоящего там Всеволода Федоровича Руднева, командира «Варяга», который в этом самом Чемульпо и должен сейчас находиться. Руднев здесь, а «Варяга» нет – непорядок. Но зато это и есть тот самый человек, которому можно будет задавать вопросы и получать ответы. Если он на этом корабле, то он должен быть хоть немного в курсе тех странных дел, что творятся сейчас за пределами Маньчжурии и Квантуна. Потрясенный известиями с Дальнего Востока Петербург вторые сутки упорно отмалчивается.

Корабли сблизились правыми бортами и легли в дрейф чуть больше, чем в кабельтове друг от друга. Адмирал Алексеев наконец-то смог прочитать название крейсера: «Москва». Ясности это не прибавило. «Москва» – это название, скорее, для транспорта, а не для боевого корабля. Но это был лишь один из многих вопросов, который ожидал ответа.

А на «Москве» тем временем спускают на воду катер и опускают трап. По трапу сходит капитан 1-го ранга Руднев и еще один офицер в форме, своим зеленым цветом похожей на пограничную. А это значит, понял наместник, что сейчас он получит ответы на все мучающие его вопросы.

С правого борта «Петропавловска» тоже спускают трап. От нетерпения наместнику хочется сбежать вниз, но при его чине так поступить – это просто несолидно. Надо, набравшись важности, ждать на мостике, пока новости сами не поднимутся к нему. Но, кажется, недолго осталось ждать. Катер уже отошел от трапа и направился к «Петропавловску».

«Бензиновый, – машинально отметил про себя наместник. – В Порт-Артуре такие только на броненосцах, американской постройки – “Ретвизане” и французской – “Цесаревиче”».

10 февраля (28 января) 1904 года, 16:55. Порт-Артур. ЭБР «Петропавловск»

Капитан Александр Тамбовцев

Поднимаемся по трапу на борт «Петропавловска». Всеволод Федорович идет впереди в некоторой задумчивости. Просто уже в катере я ему сообщил то, о чем надо было сказать с самого начала:

– Всеволод Федорович, там, в нашем времени, «Москва» – флагман Черноморского флота. Но во Владивостоке, во флоте Тихоокеанском, ее систершип, который носит гордое имя «Варяг», тоже, кстати, флагман флота.

Вот и задумался человек над вопросом, что было бы, если бы в наших краях оказалось бы сразу два «Варяга», старый и молодой… Ну, и о роли его поступка в истории тоже…

Хотя, по моему мнению, топить «Варяг» после боя надо было все же поперек фарватера, и пусть японцы возились бы с ним полгода, а то и поболее.

Но Всеволод Федорович все-таки мягкий человек, пожалел иностранные стационеры, которые фактически сдали его японцам. И зря. Потому что там или макака подохнет, или медведь проснется.

Но тут мы сняли остроту проблемы своим вмешательством. Как передали с «Кузнецова», стационеры уже расползлись из Чемульпо во все стороны. Только итальянец задерживается. У них, у итальянцев, поблизости нет своих баз, и прежде чем уходить в Европу, фактически на другой конец света, синьор Риччи Бореа желает связаться со своим командованием и испросить инструкций.

Ну и на здоровье – платы за постой мы пока не берем, телеграф заработает не раньше, чем мы вычистим с островов Элиота японскую базу и не вернем туда русских телеграфистов.

На верхней площадке трапа нас встречает вахтенный. Откозыряв, он ведет нас наверх, на командирский мостик, где в нетерпении, как тигр по клетке, прогуливается первое после царя лицо на Дальнем Востоке, наместник ЕИВ адмирал Алексеев. Главнокомандующий, и прочая, прочая, прочая…

Поднимаемся по крутому трапу на высоту трехэтажного дома, это если считать от палубы, а от ватерлинии так это вообще потянет на все пять этажей. Тот, кто когда-нибудь стоял на крыше пятиэтажки, тот меня поймет.

Там, наверху несколько офицеров, и среди них я сразу узнаю наместника. Его ни с кем не перепутаешь. Большой покатый лоб, борода лопатой и напряженный взгляд маленьких глаз. Чуть позади него вице-адмирал Старк, лицо в нашей истории несамостоятельное и второстепенное. Служака, всего лишь исполняющий вышестоящую волю. Разговаривать с ним ни к чему, да и не о чем. Все равно от него ничего не зависит, на каком бы посту он ни был. Это не Макаров и не тот же Алексеев, которые на своем будут стоять до конца.

Козыряем стоящему прямо у трапа командиру «Петропавловска» капитану 1-го ранга Николаю Матвеевичу Яковлеву, и как буксир, влекущий за собой баржу, Всеволод Федорович тянет меня вперед, к эпицентру всего сущего. В левой руке у меня вполне увесистый дипломат, набитый всем тем, что необходимо при первом контакте.

Не доходя до наместника трех шагов, капитан 1-го ранга Руднев козыряет:

– Здравия желаю, ваше высокопревосходительство. Докладываю вам, что в результате вероломных действий японского флота крейсер «Варяг» был вынужден вступить на внешнем рейде Чемульпо в неравный бой с шестью крейсерами противника. Одним из атаковавших нас крейсеров был броненосный крейсер «Асама». – Офицеры на мостике зароптали, а наместник нахмурился. – В этом бою «Варяг» получил тяжелые повреждения, и если бы не подоспевшая помощь, – Руднев кивнул в сторону «Москвы», – то нам, наверное, пришлось бы всем погибнуть. Все прочее, ваше высокопревосходительство, является сугубо секретным и может быть сообщено вам только с глазу на глаз. Да! – Всеволод Федорович повернулся ко мне. – Должен представить вам капитана Тамбовцева Александра Васильевича, офицера по особым поручениям при командующем выручившей нас эскадры. При нем находятся конфиденциальные документы чрезвычайной важности.

Наместник прищурился, будто оценивая меня, потом, видно, его удовлетворил мой внешний вид, и он кивнул. Да, двадцать лет в запасе, но мастерство не пропьешь – надел мундир, и он снова как влитой. В моей работе это одно из наиглавнейших дел, ибо встречают, как говорится в пословице, «по одежке».

А наместник Алексеев, выдержав паузу почти точь-в-точь по Станиславскому, задумчиво произнес:

– Ну что ж, господа. Тогда прошу вас в адмиральскую каюту, там и поговорим. Андрей Августович, – обратился он к своему флаг-капитану Эбергарду, – будьте любезны проследовать за нами!

10 февраля (28 января) 1904 года, 17:05. Порт-Артур. ЭБР «Петропавловск»

Капитан Александр Тамбовцев

В адмиральской каюте открыта броневая створка иллюминатора и отдернута штора. Красноватый свет предзакатного солнца падает на пол. Первым делом Всеволод Федорович протягивает наместнику Алексееву пакет со своим рапортом:

– Ваше высокопревосходительство, здесь детальное изложение того, что происходило в Чемульпо с двадцатого числа января сего месяца до вчерашнего дня…

Наместник Алексеев цепляет на нос очки, разрывает пакет и отходит к иллюминатору – читать. По мере чтения его высокопревосходительство несколько раз хмыкает, передает прочитанные листы капитану 1-го ранга Эбергарду, снова читает, снова хмыкает…

Потом смотрит на нас с Рудневым поверх очков и произносит:

– Ну-с, господа, с японцами все понятно, эти их азиатские хитрости я давно предвидел. Но руки были связаны-с. Но как вы объясните вот это… Крейсер «Асама» неожиданно взорвался и мгновенно затонул. Как, впрочем, непонятна и неожиданная гибель четырех других японских крейсеров. Один «Чиода» был потоплен по-человечески, сосредоточенным огнем «Варяга» с «Корейцем» при попытке то ли минной атаки, то ли тарана. Или сей вопрос для меня сможет прояснить господин Тамбовцев?

И улыбочка такая, знаете ли, ехидная – в бороду, ведь почуял что-то старый волк. Что же придется отвечать.

– Ваше высокопревосходительство, по японской эскадре было применено оружие, не имеющее аналогов в вашем времени… Ну разве что ракеты Засядько, как отдаленный прототип…

– В нашем времени? – не понял Алексеев. Переглянувшись с капитаном 1-го ранга Эбергардом, он спросил: – И при чем тут ракеты Засядько?

Вперед выступил Руднев:

– Ваше высокопревосходительство, вы можете верить капитану Тамбовцеву, можете и не верить. Но я сам был на их кораблях, флагманском авианесущем крейсере «Адмирал Кузнецов», ракетном крейсере «Москва», плавучем госпитале «Енисей», где сейчас врачи из будущего лечат раненных в том бою офицеров и матросов с «Варяга». Я абсолютно убежден в том факте, что данная эскадра прибыла к нам из двадцать первого века. Многие из вещей, которые я видел, просто невозможно изготовить при нынешнем уровне техники. Тому есть множество примеров… Кстати, вы же сами наблюдали сегодняшний бой, неужто вас не поразили скорострельность, дальнобойность и меткость их орудий. А также то, насколько не соответствуют друг другу калибр орудия и фугасное действие снаряда. Я уже молчу о том, что корабли, которые мы определяем как крейсера первого ранга, мчатся со скоростью миноносцев. Конечно, тогда, когда им это нужно.

Наместник Алексеев насторожился.

– Хорошо, Всеволод Федорович, я вам верю. А вот господину Тамбовцеву я хочу задать очень важный вопрос. С какой целью ваше правительство послало эскадру в наши времена? С целью оказания посильной помощи или с какой-либо другой?

– Господин адмирал, эскадру сюда направило не правительство, а… – Я ткнул пальцем вверх. – Правительство поставило нам совершенно другие задачи, в нашем времени и в совершенно другой части света, на Ближнем Востоке. Но человек предполагает, а Господь располагает… – И я без утайки рассказал наместнику с Эбергардом историю нашего появления здесь.

Несколько минут Алексеев молчал, осмысливая информацию, потом кивнул.

– Хорошо, пусть и с трудом, но я верю вам, господин Тамбовцев. – Потом он повернулся к Эбергарду и стукнул кулаком по столу, да так, что подпрыгнули перья и карандаши в письменном приборе. – Это же надо, до чего мы дожили! С какими-то макаками справиться не можем, и сам Господь нам подкрепление посылать вынужден. А от этих умников под Шпицем хрен чего дождешься!

– Ваше высокопревосходительство, – решил поправить я наместника, – дело даже не в японцах. Сами они лишь орудие в чужих руках. Их армия и флот созданы на британские и американские деньги. Вернуть полученные от англосаксов кредиты они могут, только выиграв войну. Получив контрибуцию с России и захватив Корею и, чуть позднее, Маньчжурию, они смогут рассчитаться с долгами. Фактически сегодня Российская империя воюет с союзом Англии и Японии при враждебном нейтралитете САСШ.

– Для нас это тоже не тайна, – проворчал наместник, поворачиваясь ко мне. – Да они особо и не скрывали своих намерений. С-суки британские, – тут наместник, как самый заправский боцман, завернул такое, что, услышь его дамы, уши бы у них свернулись в трубочку и, медленно шурша, опали бы на пол. Переведя дух, наместник заявил: – Господин капитан, я немедленно должен встретиться с командующим вашей эскадры. Если вино налито, то оно должно быть выпито. И сделать все надо как можно быстрее, пока не спохватились наши олухи в Петербурге. Ну-с!

– Ваше высокопревосходительство, катер у трапа. Почетный караул построен. Контр-адмирал Ларионов ждет, – ответил я. – Но есть одно маленькое «но». За сто лет в России много чего поменялось. Произошли не самые благополучные для страны события. Два раза государственная линия прерывалась хаосом Смутного времени. Так что контр-адмирал Ларионов готов говорить с вами не как возможный подчиненный, а как союзник. Искренний и надежный союзник. Когда вы узнаете нашу историю, то сами поймете, почему все случилось так, а не иначе. Поймите, мы не вам не доверяем, а тем, как вы изволили выразиться, «олухам» из Петербурга. Эти любую самую блистательную победу способны отправить псу под хвост. Так что мы пока берем под защиту Корею и будем участвовать во всем происходящем как представители страны, первой подвергшейся японской агрессии.

Наместник провел рукой по лицу, стирая усталость последних двух дней.

– Согласен, господин Тамбовцев, может, так оно и к лучшему. Война кончится, вот тогда еще раз и поговорим. Господа, с Богом! – Адмирал Алексеев ловко надел на голову фуражку и направился к выходу из каюты. – Не будем терять времени, у нас еще столько дел. Эти макаки еще пожалеют, что напали на Россию.

10 февраля (28 января) 1904 года, 17:35. Порт-Артур. РК «Москва»

Капитан Александр Тамбовцев

Караул морских пехотинцев, построенных ради торжественной встречи. Команды: «Караул – равняйсь!», «Смирно!», «Для встречи слева на караул!».

Церемониал закончен, и вахтенный офицер повел нас коридорами в адмиральский салон. Сказать, что наместник был удивлен и поражен кораблем, это не сказать ничего. Он, конечно, пытался сделать невозмутимый вид, но это у него плохо получалось. Да, забыл сказать, что когда мы поднимались на борт «Москвы», то уже начало темнеть и на корабле зажгли внешнее освещение. Яркий бело-голубой свет галогенных ламп поначалу слепил наместнику глаза, привыкшие совсем к другому освещению. Так же ярко были освещены и внутренние коридоры, и адмиральский салон. Вот он ключевой момент.

Два человека шагнули навстречу друг другу. Один в мундире с золотыми эполетами и окладистой седеющей бородой. Другой, гладко выбритый, моложавый, в мундире куда более скромном, но с таким же, как и у Алексеева, властным и решительным выражением лица. Что поделать, иные в адмиралах не нужны. Много ли России счастья принесли «послушные» адмиралы Старк и Витгефт? То-то же!

10 февраля (28 января) 1904 года, 17:35. Порт-Артур. РК «Москва»

Контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов

Вот он наместник Алексеев. Личность, как говорит товарищ Тамбовцев, сложная и многогранная. Тут и шикарные дворцы, тут и неусыпная забота о российских интересах, конечно, как он их сам понимает. Ярый англофоб и японофоб, сторонник продвижения России в Китай и Корею и присоединения Маньчжурии к империи. Короче, именно тот, кто нам нужен. А то, что он в прошлый раз проиграл все сражения, так и Куропаткин в реале ничего не добился. Когда у противника тройное численное превосходство при техническом равенстве, а базы снабжения за десять тысяч километров от ТВД, так тут и гений-полководец проиграет. Самое главное, что теперь сторонники «мирного разрешения вопроса» где сядут, там и слезут. Поскольку Алексеев не тот человек, чтобы страдать приступами пацифизма, а у императора частенько чешется шрам от японской шашки на голове. Второго Портсмута не будет, не тот человек Николай Александрович, чтобы не отыграться за старую обиду. На этом и будем строить свою работу.

Капитан 1-го ранга Руднев официально представляет нас друг другу. Пожимаем руки. Потом беру со стола фужер с шампанским, подаю адмиралу Алексееву, беру себе второй, чокаюсь.

– За победу русского оружия!

– За победу! – Наместник пьет шампанское, потом ставит бокал на стол. – Неплохое-с, – замечает он, причмокнув, – но вкус немного непривычный. – Потом, промокнув губы взятой с подноса салфеткой, продолжил: – Ну-с, Виктор Сергеевич, давайте поговорим.

– Давайте поговорим, Евгений Иванович, – я указал на стулья, стоящие у стола. – Прошу, присаживайтесь. С чего начнем?

И тут наместник меня удивил.

– Давайте для удобства разговора обойдемся без чинов. Я – наместник государя, да и вы человек немаленький. Сам командовал эскадрой, знаю, какая эта власть и какая ответственность… К тому же под вашим началом, наверное, самые боеспособные силы в наших краях. Хотелось бы знать, Виктор Сергеевич, каковы ваши дальнейшие планы?

– Ну, Евгений Иванович, прямо так сразу сложно ответить, – ответил я, – сначала надо вычистить японцев из Фузана, куда они высадились еще до начала войны. Десант на Цусиму нам пока не по силам, но порт и склады артиллерией разгромить стоит. Потом необходимо взять Японию в плотную блокаду со всех сторон. Это возможно сделать только совместными усилиями. В конце этой войны Японская империя должна прекратить свое существование, что обеспечит спокойствие в регионе лет на пятьдесят. Ну, и в дальнейшем потихоньку подъедать Китай.

– Понятно… – наместник Алексеев на некоторое время задумался. – Нет, Виктор Сергеевич, конечно, все это вполне возможно. И из Фузана японцев выбить можно, и морские пути блокировать. Но будет ли это достаточно для достижения поставленной вами цели? Для ведения сухопутной войны у нас просто не хватит людей. У меня в распоряжении всего шестьдесят тысяч штыков и сабель, а у японцев больше двухсот.

– Александр Васильевич, – обратился я к Тамбовцеву, – сколько по вашим данным у микадо войск?

После небольшой паузы капитан Тамбовцев ответил:

– Сейчас 375 тысяч штыков, после завершения мобилизации более 440 тысяч. Правда, в эти цифры уже надо вносить некоторые поправки. Два пехотных полка с артиллерией полностью уничтожены в Чемульпо, еще один полк – в Сеуле. Неизвестное количество японских солдат, опять же с артиллерией и кавалерией, потоплены на подступах к внешнему рейду Чемульпо вместе с транспортами. В настоящий момент можно считать, что в ходе безуспешной попытки высадиться в Чемульпо японская армия уже уменьшилась на одну дивизию. Все потери абсолютно безвозвратные.

– Спасибо, Александр Васильевич, – я посмотрел на наместника. – В принципе, мы знаем о Японии всё. Знаем, что около ста тысяч солдат первой армии генерала Куроки сейчас сосредоточены на острове Цусима. Если пренебречь кое-какими формальностями, то эту группировку можно уничтожить за одну ночь.

– Какие формальности вы имеете в виду? – насторожился наместник.

– Гаагские конвенции о недопущении сбрасывания взрывчатых веществ с воздушных шаров и других летательных аппаратов, – ответил я. – По странному совпадению в нашем распоряжении имеется достаточное количество самых современных для нашего времени летательных аппаратов, способных единовременно обрушить на головы врагов более пяти тысяч пудов бомб, начиненных мощнейшим взрывчатым веществом. Из-за этой дурацкой конвенции мы не можем пустить в дело такое богатство.

– Заманчиво… – Наместник огладил бороду. – Я попробую расписать государю все это в таких красках, чтобы он разрешил вам наплевать на все эти конвенции. К макакам у него свой, особый счет. Но, Виктор Сергеевич, о подробностях дальнейших боевых действий мы можем поговорить позже. Я также думаю, что вопрос с Кореей может быть решен вполне благоприятно для вас. Разумеется, при соблюдении преимущественных прав русских купцов и промышленников. Вопрос о том, сколько нужно войск для окончательной победы над Японией, мы тоже отложим. Решаться он все равно будет не здесь, а в Петербурге. При том соотношении сил, которое сложилось после сегодняшнего боя, мы сможем всего лишь надежно запереть японцев на островах и очистить от них Корею. Хотя и это тоже немало. Сейчас меня беспокоят два вопроса. Первый – не вмешается ли в эту войну Британия? И второй – о каких таких Смутных временах в будущем России говорил капитан Тамбовцев? Ну-с! – Наместник посмотрел на Эбергарда. – А вы, Андрей Августович, слушайте, слушайте да на ус мотайте.

– К серьезной войне с Россией Британия не готова, – ответил я, – не те времена. Это будет означать крах всей ее политики, направленной на стравливание России и Германии. Но это не значит, что ничего не будет. Возможны отдельные провокации, способные вызвать крупный конфликт. Или у кого-то из местного британского командования не выдержат нервы. Но большая война означает разгром Британии. Как только Британия объявляет войну России, во-первых, мы тут топим весь британский флот, вплоть до самого Сингапура. Во-вторых, в Туркестане начинает готовиться экспедиция в Индию и, в-третьих, государь принимает предложение своего кузена Вилли о военном союзе. Целью же британской политики является то, чтобы русские убивали немцев, немцы – русских. Потом русские – русских, а немцы – немцев. Самый большой страх англосаксов – союз России и Германии. Ведь им фактически нечего делить, и при этом они обладают двумя самыми боеспособными армиями в мире. У нас никогда не было более преданных союзников, чем немцы, конечно, когда политика сводила нас в союзе. Из всех европейцев только немцы способны приезжать в Россию и становиться в ней своими. Германия пойдет на запад и в Африку, ну а Россия – на Дальний Восток и в Индию. Потеря Японии для Лондона – всего лишь потеря, с шансом продолжить игру. А война с Россией будет означать полный разгром, после которого не подняться.

Наместник посмотрел на Эбергарда, тот одобрительно кивнул.

– Я думаю, господин контр-адмирал прав. Германия и Россия самим Богом предназначены для дружбы против Британии. Это надо говорить обоим императорам по три раза в день. А нам тут надо смотреть, чтобы англичане не сделали какую-нибудь гадость, как недавно японцы, только и всего.

– Спасибо, Андрей Августович. – Наместник снова перевел взгляд на меня. – Ну-с, что там у вас со Смутными временами?

– Евгений Иванович, посмотрите туда – я указал на висящую на стене плазменную панель, – и вы, господа, обратите внимание. В двадцатом веке важнейшим из искусств стало кино, сиречь синематограф. Оно и запечатлело нашу историю, то с беспристрастностью полицейского филера, то с буйной фантазией газетного репортера. Смотрите, вот он двадцатый век, великий и ужасный. – С этими словами я запустил фильм.

Журналисты «Звезды» почти сутки делали нарезку из художественных и документальных фильмов, закадровый текст был озвучен нежным голосом Ирочки Андреевой, для наглядности добавили немного анимации. Все это было сделано, конечно, на скорую руку, но и клиент-то никогда не видел ничего подобного. А по содержанию презентация была убойной – чего только стоили кадры из «Штурма Зимнего» Эйзенштейна, и сразу за ним – сцена расстрела семьи Романовых из соответствующего фильма, исполненная со всем натурализмом. Уж чего-чего, а жуть эта презентация нагоняла страшную.

После просмотра наместник был ошарашен. Наместник был морально убит. Наместник был уничтожен. Я уже стал подумывать – не пора ли позвать врача, который, честно говоря, со всеми своими причиндалами ожидал поблизости команды приступить к приведению в чувство предков, если в этом будет нужда. Но, слава богу, все обошлось.

Когда презентация закончилась, наместник закрыл глаза и начал вслух молиться. Не в лучшем состоянии был и Руднев. До сих пор мы не посвящали его в подробности будущей истории России. Только Эбергард перенес шок более-менее спокойно, наверное, из-за особенностей своего немецкого характера.

Когда мы провожали наместника с Эбергардом, я чуть придержал последнего.

– Господин капитан первого ранга, нам надо спешить к Фузану, но я оставлю здесь один из своих кораблей для обеспечения связи. На каждом из них есть мощные радиостанции, с помощью которых можно связаться со мной, где бы я ни находился. И вот еще что. Подготовьте отряд для занятия островов Элиота, я послал туда два своих корабля с десантом, но задерживаться там они не будут, ликвидируют японцев и сразу вернутся к основным нашим силам.

– Хорошо, господин контр-адмирал, – с легким немецким акцентом сказал Эбергард, – мы воспользуемся вашим советом.

10 февраля (28 января) 1904 года, 21:05. Порт-Артур. Дворец наместника

Наместник Е.И.В. на Дальнем Востоке, адмирал Евгений Иванович Алексеев

За плотно задернутыми шторами поздний вечер, считай ночь. Настольная керосиновая лампа с абажуром отбрасывает яркий круг света на стол, заваленный бумагами. В углу остывал высокий стакан с чаем в массивном серебряном подстаканнике. В углах кабинета притаилась тьма, большие напольные часы равнодушно машут маятником, отмеривая уходящие в прошлое мгновения. Тишина и покой.

Только этот покой обманчив, и наместник уже об этом знает. Каждое мгновение, отмеренное часами, приближает Россию к катастрофе. Сегодняшняя победа может отсрочить эту катастрофу, а может и ускорить. Ибо теперь с удвоенной силой накинутся на Россию всякие революционеры и их британские покровители. Что не вышло у японцев, вполне может выйти у местных нигилистов. Главная тайна тайн – происхождение этой самой эскадры Ларионова. Корея и Маньчжурия, конечно, край света, но даже отсюда новости доходят до Европы и Америки. Еще днем, еще не зная всех подробностей, он распорядился отправить по телеграфу реляцию о победе над японским флотом. Сейчас телеграмма уже должна лежать на столе у императора.

Наместник перебирает лежащие на столе бумаги, отпечатанные весьма странным способом. Тут месяц сидеть надо, чтобы разобраться, но главное понятно… Теперь надо писать более подробную реляцию для телеграфирования и рапорт – для отправки спецкурьером. Хотя какой, к черту, спецкурьер! Нужно посылать доверенного человека, достаточно высокого ранга и происхождения, с хорошей охраной. Чтобы сразу с поезда попасть на прием к государю. И ни-ни, ни звука больше никому! Кого бы послать, да так, чтобы это не отразилось на местных делах?

А местные дела – тоже швах, один Стессель чего стоит! Говорят, что он – креатура генерала Куропаткина… Ну-с, месье Анатоль, хитрейший вы наш, поедете вы у меня куда подальше, командовать, к примеру, гарнизоном Анадырского острога или Магаданского. И только попробуйте не послушаться, узнаете, что такое наместник Алексеев в гневе.

Так кого же послать? Если не расширять круг посвященных в тайну, то выходит, что ехать следует капитану 1-го ранга Эбергарду. Без флаг-капитана наместник как-нибудь обойдется, а вот в этом крайне щепетильном деле Андрей Августович незаменим. Тем более что на кону стоит и будущее его второй родины – Германии. Будущее, которое тоже крайне трагично.

Наместник задумался. Нет, одного Эбергарда недостаточно, нужен еще кто-то со стороны контр-адмирала Ларионова. Государь, так сказать, должен воочию увидеть живых людей из будущего, пощупать руками их чудеса и одновременно понять – огромная страна на краю пропасти.

Наместник взял перо и написал несколько строк на листе бумаги. Потом сложил послание и запечатал сургучной печатью. Позвонил в колокольчик. На звук появился адъютант, лейтенант фон Бок.

– Какой корабль эскадра Ларионова оставила на внешнем рейде Порт-Артура? – спросил наместник, исподлобья взглянув на лейтенанта.

Тот вытянулся в струнку и прищелкнул каблуками.

– Минный крейсер первого ранга «Североморск», ваше высокопревосходительство!

Наместник вручил ему послание.

– Лейтенант, возьмите это послание и немедленно отправьтесь на этот корабль. Передайте пакет капитану первого ранга… – наместник заглянул в лежащий рядом с ним листок бумаги, – …Перову Алексею Викторовичу. Так же передайте ему мою настоятельную просьбу, чтобы содержимое этой записки было немедленно доведено до контр-адмирала Ларионова. Да, отправьте вестовых к командирам крейсеров: «Аскольд», «Боярин», «Баян», «Новик», с распоряжением быть у меня к полуночи. Всё, лейтенант, идите.

10 февраля (28 января) 1904 года, 11:15. Санкт-Петербург, Зимний дворец

Е.И.В. Николай II, царь Великия, Малыя, Белыя и прочее, прочее, прочее…

Их Императорское Величество находились в меланхолии. Ведь что произошло – эти японские макаки все-таки посмели вероломно напасть на Российскую империю! Все, что накипело на душе, он выплеснул вчера в Высочайшем манифесте, а теперь оставалось только ждать. Ждать неведомо чего. Будущее было темным и мрачным. В душе было пусто и тоскливо. Его убеждали в том, что «Япония не посмеет». Посмела.

Он ли не старался не доводить дело до войны! Не он ли предлагал компромиссные варианты соглашения с Японией! И все без толку! А очистить Корею и Маньчжурию означало бы для японцев, как сказано в Библии: «…отнять хлеб у детей и бросить псам».

И вот получил – внезапное и вероломное нападение! В Порт-Артуре повреждены два новейших броненосца и бронепалубный крейсер «Паллада». Нет известий из Чемульпо от крейсера «Варяг» и канонерки «Кореец». В Шанхае блокирована канонерка «Маньчжур». В Желтом море пропал морской караван с военными грузами для Порт-Артура. Наверняка он захвачен японцами.

От мрачных размышлений государя Всероссийского отвлекли внезапно задребезжавшие в радостном перезвоне колокола Санкт-Петербурга. Нахмурившись, самодержец протянул руку к колокольчику, чтобы вызвать дежурного флигель-адъютанта и строго спросить, по какому-такому поводу ликование?

Николай II опоздал с колокольчиком буквально на секунду. Неожиданно в его кабинет ввалился флигель-адъютант, граф Александр Федорович Гейден с пачкой телеграмм в руках. Воротник флигель-адъютантского мундира расстегнулся, щеки горели. Этот немолодой уже человек, которому через три месяца должно было стукнуть сорок пять лет, явно всю дорогу бежал.

– Победа, ваше величество, – выдохнул задыхающийся Гейден, протягивая царю телеграммы. – Великая победа нашего флота под Порт-Артуром! Японский отряд полностью уничтожен!

– Какая победа? – не понял Николай. – Вы о чем, Александр Федорович?

– Японский флот разгромлен под Порт-Артуром. У японцев уничтожены семь бронепалубных и один броненосный крейсер, а также три броненосца. Три японских броненосца и четыре броненосных крейсера спустили флаги по причине тяжелых повреждений и угрозы полного уничтожения. Последний раз такое было лишь при Синопе. О сем радостном событии уже телеграфировали его высокопревосходительство наместник Алексеев, комендант Квантунского района генерал-лейтенант Стессель, командующий 1-й Тихоокеанской эскадрой вице-адмирал Старк, командующий артиллерией Крепости генерал-майор Белый. Есть и другие, менее значимые лица. Выгляните за окно – народ на Дворцовой площади ликует!

– Александр Федорович, – неожиданно мягко сказал Николай II, – отдышитесь, приведите себя в порядок, выпейте сельтерской. А я тем временем прочту принесенные вами телеграммы и составлю о сем событии собственное мнение. – Договорились?

Пока граф приводил свой мундир в порядок и жадно пил пересохшим ртом воду, Николай взялся просматривать телеграммы. Первая была от наместника. Она была короткой. Победили, разгромили, уничтожили. Правда, была упомянута диверсия отряда из трех неизвестных русских крейсеров, поставивших японский флот в два огня, но упомянуто об этом было вскользь, так налетели, постреляли, отвлекли, а победили мы под мудрым руководством наместника.

Телеграмму генерала Стесселя царь, смяв, бросил в корзину для бумаг, лишь пробежавшись взглядом по первым строчкам, ибо она почти дословно повторяла сообщение наместника. И точно, судя по дате и времени, отправлена она была последней. Этому даже лень было излагать все своими словами.

Телеграмма вице-адмирала Старка была интересна тем, что в ней сообщалось о захвате в плен в бессознательном состоянии вице-адмирала Того, командующего объединенным флотом Японии, и о добровольной сдаче вице-адмирала Камимуры. Старк спрашивал, как ему поступить, ибо Камимура желает связаться со своим императором, на предмет получения разрешения на совершение обряда сэпукку. Схватив со стола красный карандаш, император два раза подчеркнул просьбу и собственноручно начертал в углу телеграммы «ОБОЙДЕТСЯ. Николай».

Последняя телеграмма, от генерала Белого, была самой длинной, но зато и самой интересной. Генерал, который весь день провел на батарее Золотой Горы, с бухгалтерской обстоятельностью артиллериста излагал, кто где стоял, кто куда стрелял, сколько раз попадал. При сложении в единую картину всей полученной информации получалась какая-то нелепица…

Из этой телеграммы выходило, что главным действующим лицом в этом спектакле-трагедии была не Первая Тихоокеанская эскадра, под руководством наместника и Старка, а как раз те три быстроходных крейсера под андреевским флагом, которые в самый решительный момент выскочили, словно чертик из табакерки, забросали японцев снарядами с огромных, просто невозможных дистанций, а напоследок еще и потопили минами три японских броненосца с дистанции в десять верст. А вот это вообще ни в какие ворота не лезет…

Царь подозвал к себе флигель-адъютанта.

– Александр Федорович, вы же моряк, что вы думаете об этом?

Прочитав, граф Гейден только молча покачал головой.

– Вы тоже ничего не понимаете? А быть может, это и есть самая важная часть этого сообщения. Кажется, я догадываюсь, кто у нас балуется всякими техническими новинками и мог провернуть эдакую штуку. Пригласите-ка ко мне на чай к пяти часам великого князя Александра Михайловича и, пожалуй, моего любезного братца Михаила. А теперь можете идти, мне надо поразмыслить над всем этим.

10 февраля (28 января) 1904 года, 23:55. Порт-Артур. Дворец наместника

Наместник Е.И.В. на Дальнем Востоке, адмирал Евгений Иванович Алексеев

В кабинете собрались вызванные наместником командиры крейсеров: «Баяна» капитан 1-го ранга Роберт Петрович Вирен, «Аскольда» – капитан 1-го ранга Константин Алексеевич Грамматчиков, «Новика» – капитан 2-го ранга Николай Оттович фон Эссен, «Боярина» – капитан 2-го ранга Владимир Федорович Сарычев. Крейсера, быстроходная элита флота. Командира «Дианы» не пригласили на этот совет только потому, что тихоходной «сонной богине» было совершенно нечего делать в предполагаемом предприятии.

Когда все собрались и вестовой, который принес шандалы со свечами, удалился, наместник произнес:

– Господа, сегодня, в день нашей великой победы, я должен вам заявить, что война еще не кончилась. Отнюдь. Она только начинается. Теперь пришла очередь неразумных японцев испытать силу нашего гнева. Вместе с эскадрой контр-адмирала Ларионова, ударный боевой отряд которой пришел нам на помощь в деле у Порт-Артура, мы должны будем сделать следующее. Во-первых, наглухо заблокировать Японские острова, чтобы и мышь там не проскочила. И второе, выкинуть японцев из Кореи, куда они так нагло влезли. Самое главное, чтобы весь мир видел – любой, кто попробует напасть на Россию, будет уничтожен. Японии предстоит стать мальчиком для битья, пример которого послужит наукой для тех, кто захочет поднять меч против России.

Итак, к делу. Роберт Петрович, ваш «Баян» вместе с миноносцами «Страшный» и «Стерегущий» должен будет сопроводить пароход КВЖД «Харбин» до островов Элиота. Там вы должны будете принять под охрану якорную стоянку, угольную станцию и телеграф, который обеспечивает нашу связь с Кореей. В случае появления в виду островов британских, французских или каких-либо еще военных кораблей немедленно сообщать об этом по телеграфу. Мне – в Порт-Артур, и в Корею – контр-адмиралу Ларионову. В случае нападения на вас или прямых угроз нападения отвечайте на это вооруженной силой. В конце концов, Бог на нашей стороне. Я надеюсь на вас, потому что в противном случае наша связь с Кореей прервется, а острова Элиота снова станут вражеской военно-морской базой. Вам все ясно, Роберт Петрович?

– Так точно, ваше высокопревосходительство, – кивнул Вирен.

– Тогда ступайте, и успехов вам, – сказал наместник, – время дорого, так что не мешкайте.

Когда за капитаном 1-го ранга Виреном закрылась дверь, наместник продолжил:

– А вам, господа, дорога лежит подальше – к Цусимскому проливу. Первая ваша задача – не допустить того, чтобы хоть что-либо было привезено или увезено с этого острова. Японцев там, как мышей в амбаре. В наличии и довольно солидный вспомогательный и транспортный флот. Мало того, японцы используют для своих нужд даже джонки… Вот полюбуйтесь… – Наместник достал из папки сложенный в несколько раз лист тонкой бумаги и развернул его на столе, офицеры склонились над ним и остолбенели. Перед ними лежало фотографическое изображение портов Кобе и Такесики, сделанное с огромной высоты и с необычайной четкостью. Если взять лупу, то можно разобрать мельчайшие детали. Корабли, портовые сооружения и палатки, палатки, палатки на всем берегу. Скопление людей, в которых можно было узнать солдат регулярной японской армии, пушки, выстроенные рядами, лошади у коновязей… – Господа, мой адъютант попробовал пересчитать палатки. Вышло, что тут скопилось от шестидесяти до ста тысяч штыков, с артиллерией, кавалерией и обозами. Сейчас во Владивостоке саперы срочно взрывают лед. Вскоре мы двинем в пролив и крейсера Владивостокского отряда. С Цусимы не должна будет проскочить и мышь.

– Константин Алексеевич, – обратился наместник к Грамматчикову. – Назначаю вас начальником отряда. В деле вам взаимодействовать с кораблями эскадры Ларионова. Присмотритесь к ним поближе. Сильна ли дисциплина и хорошо ли выучены команды. Будут предлагать помощь – не надо чваниться, попросят помочь вас – не отказывайтесь. Добрые отношения с союзником – залог успеха.

– Ваше… – начал было Эссен, но под протестующим жестом наместника, осекся и сменил тон: – Евгений Иванович, а почему союзники? А как же Андреевский флаг?

– Тут, Николай Оттович, история запутанная и местами странная. Пока можете их считать русскими, чьи предки выехали в Америку или Австралию. Вот внуки их решили вернуться и помочь России. Но там они привыкли совсем к другому обществу и теперь воевать вместе с нами японца согласны, а вот российское подданство принимать – нет. Я попробую уговорить государя отдать им в лен Корею. Но будьте уверены в одном: если вам будет туго и вы будете погибать, как погибал «Варяг» в бою с превосходящим врагом, то вам тут же и немедленно придут на помощь, как пришли на помощь «Варягу». Не успеют помочь – страшно отомстят. Но постарайтесь, несмотря на это, ни в какие передряги не влезать. Всё, господа. Ступайте, грузите уголь, воду, снаряды – и вперед. После утреннего прилива вас уже не должно быть в Порт-Артуре.

10 февраля (28 января) 1904 года, 17:25. Санкт-Петербург, Зимний дворец

Великая княгиня Ольга Александровна

Чаепитие в царском семействе проходило чисто по-английски, молча и чинно. И лишь доносящиеся с Невы перезвон церковных колоколов Петропавловки да крики ликующей толпы на Дворцовой площади вносили в это застольное мероприятие некий оттенок праздника.

Присутствовало практически все августейшее семейство. Не было лишь вдовствующей императрицы. Ей, конечно, тоже послали приглашение, но, не желая лишний раз видеться с невесткой, она сказалась больной и осталась у себя в Аничковом дворце.

Зато, кроме императора и императрицы с детьми, присутствовала сестра государя Ксения с мужем, великим князем Александром Михайловичем, по прозвищу Сандро, младший брат Михаил, по прозвищу Мишкин, и самая младшая из сестер – Ольга. Пили чай, не спеша говорили о каких-то светских пустяках. Но над мужчинами, собравшимися в этой гостиной, дамокловым мечом нависло молчаливое напряжение.

Наконец, допив чай, Николай встал. Следом поднялись Александр Михайлович и Михаил. Они поняли, что наступил тот момент, ради которого, собственно, им и было велено «непременно быть» на этом светском и ничего не значащем мероприятии. Осмотрев присутствующих, Николай сказал:

– Дорогие дамы, вы посидите, поболтайте о своем, а мы, мужчины, пойдем и выкурим по папироске.

Через несколько минут после ухода мужчин со своего места поднялась великая княгиня Ольга. Извинившись перед императрицей, она вышла из гостиной и, ведомая любопытством, тихонечко прокралась по коридору в сторону курительной комнаты.

Из-за двери доносились приглушенные мужские голоса. Сандро в чем-то оправдывался перед Николаем.

– Нет, Ники, ты что? Ты же должен знать, сколько это может стоить! Ведь это какие огромные деньги – построить целую эскадру… Да при том – какую эскадру! Если сложить мое личное состояние и бюджет Управления портов, то едва хватит на один крейсер первого ранга. А тут их как минимум три. И есть сведения, что основные силы эскадры остались в Чемульпо. Кроме того, ты посмотри, что они пишут в телеграмме: какая дальнобойность орудий, какая точность стрельбы! Нет, Ники, мы, например, даже и не знаем, с какой стороны подойти к этому вопросу. А самоходная мина, с дальностью хода шестьдесят кабельтовых? Причем при подсчете выходит, что ее скорость чуть ли не двести узлов. Нет, нет и нет… Это кто угодно, только не я. Хотя, конечно, признаюсь, помощь пришла весьма кстати. Когда я ехал сюда, то видел, как воодушевлен народ на улицах, такое впечатление, что, кажется, снова наступило Рождество.

– Да, – в голосе Николая прозвучало разочарование. – А ты что скажешь, Мишкин? – В ответ прозвучало только неопределенное хмыкание, которое должно было означать примерно следующее: «Я же кавалерист, а не моряк, ничего умного по этому вопросу сказать не могу». Наступило тягостное молчание.

– Вы понимаете, что это значит? – медленно проговорил Николай. – Под Андреевским флагом появляется неизвестно кто и неизвестно откуда, вступает в войну на нашей стороне, громит япошек, как малых детей… Возникают вопросы: отчего, почему и зачем… Если они под нашим флагом, то почему мы про них ничего не знаем? Что они захотят за свою помощь и не будет ли лекарство страшнее болезни? Сандро, Мишкин… Наместнику Алексееву я доверять не могу. Он уже попытался приписать себе чужие заслуги. Неизвестно, что он еще себе припишет. Сандро, ты прекрасно знаешь все тамошние дела, и наши, и по Корее, и по Японии. Поедешь в Порт-Артур моим специальным посланником, а ты, Мишкин, будешь сопровождать его. Пора и тебе поучиться, как надо управлять государством, ведь ты у нас пока престолонаследник. Это тебе не с актрисками веселиться и кобылам хвосты крутить!

В этот момент в носу у Ольги зачесалось, и она громко чихнула…

10 февраля (28 января) 1904 года, 17:45. Санкт-Петербург, Зимний дворец

Великий князь Александр Михайлович

За стенкой неожиданно раздалось громкое «Ап-чхи!». Мишкин сообразил первым и молниеносно выскочил за дверь. Некоторое время спустя он втолкнул в курительную комнату раскрасневшуюся от стыда и неловкости Ольгу.

– Государь, – подражая рязанскому говору, сказал он, – я японскую шпиенку споймал. Повели, казнить ее или миловать?

Николай вздохнул, и глаза у него стали тоскливые-тоскливые. Ну как тут вести государственные дела, когда в собственной семье разброд и шатание. Матушка не ладит с супругой, две самые близкие женщины просто на дух друг друга не переносят. Четыре дочери, а наследника как не было, так и нет. Младший брат, двадцати пяти лет уже от роду, озорует как дите малое. Любимая сестренка подслушивает под дверью государственные разговоры…

– Отпусти ее, Мишкин, – устало произнес император, – кончились наши игры.

Потом Николай посмотрел на Ольгу.

– Ну-с, дорогая сестрица, и что ты успела услышать?

Некоторое время Ольга исподлобья смотрела на брата, потом выдавила из себя:

– Очень много, Ники. Я все слышала с того самого места, когда Сандро стал оправдываться, что, мол, не он послал те корабли, которые помогли нашему флоту одержать победу под Порт-Артуром.

– Оля, – мягко поправил ее император, – на самом деле все выглядело так, что не они помогли нашему флоту одержать победу, а сами сделали все, что необходимо для победы. Разжевали, в рот положили. А наместник вместе с вице-адмиралом Старком соизволили лишь сделать «ам»… Ведь так, Сандро?

– Да, Ники, именно так оно и выходит! – кивнул я. – Ольга, пойми, это дело государственной важности, а ты подслушиваешь под дверью, как взбалмошная гимназистка! Это для нас неприятно.

– Я понимаю, что дело государственной важности, – упрямо мотнула головой Ольга, – но я устала от того, что все и всё от меня скрывают. Я ведь и в самом деле не гимназистка и не глупая фрейлина, у которой на уме лишь балы и кавалеры…

– Иван-царевич, возьми меня с собой, я тебе еще пригожусь… – наизусть процитировал Михаил избранное место из русской сказки. – А что, Ники, может, и в самом деле пригодится. Ведь сестрица наша умом в матушку пошла. Глядишь, и увидит то, что мы с Сандро пропустим.

– Это ты по своим актеркам понял? – устало спросил Ники, и Михаил вспыхнул. – Ладно-ладно, не обижайся, – примиряюще махнул рукой император, – это я так, пошутил. Что-то в Ольге и в самом деле есть от нашей пра-, пра-, пра-, пра-, устанешь считать, бабки, Екатерины Алексеевны.

– Ага, ее бы на престол – она бы всем показала, – подхватил Мишкин, но почти тут же осекся под тяжелым взглядом брата.

– Не шути так, Мишкин, не буди лихо, – медленно произнес Ники. – На престоле Ольга может оказаться, только если переживет меня, тебя, дядюшку Владимира с его потомством, Сандро с Ксенией и всех наших детей…

– Прости, Ники, – Мишкин опустил голову, – я сказал не подумав…

– Ерунда, – государь махнул рукой, – просто думай о том, что говоришь… – он посмотрел на Ольгу – Ну, а с тобой-то что делать? – Немного помолчав, Николай продолжил: – Ладно, будешь от моего имени инспектировать госпиталя и прочие медицинские учреждения. Только прошу тебя, будь осторожнее, там все же война, а еще там и это – неведомое… – Ники жестом показал брату, чтобы он проверил – не прячется ли кто за дверью в коридоре…

Выглянув из комнаты, Мишкин отрицательно замотал головой.

Император продолжил:

– Итак, друзья, вы выезжаете завтра на рассвете, я уже отдал все необходимые распоряжения и велел приготовить вам поезд.

11 февраля (29 января) 1904 года, 00:35. Желтое море. РК «Москва»

Капитан Александр Тамбовцев

Если вас в середине ночи вызывает к себе начальство, то это может означать только одно – наступает нечто вроде конца света. По крайней мере, это верно в отношении такого командира, как контр-адмирал Ларионов. Зря беспокоить не будет, но если ты нужен – поднимет из гроба.

Адмирал сразу взял быка за рога:

– Александр Васильевич, пришла радиограмма с «Североморска», наместник Алексеев просит включить наших людей в состав команды, посылаемой им в Санкт-Петербург. Точнее, он посылает в столицу капитана первого ранга Эбергарда, для того, чтобы он отвез его рапорт, который он не может доверить телеграфу по соображениям секретности. Алексеев предлагает сформировать нечто вроде тайного посольства от нас к правительству Российской империи. Я доходчиво объяснил? Главой этого посольства я собираюсь сделать вас. Какие у вас соображения на сей счет?

Я задумался, а потом сказал:

– Виктор Сергеевич, не стоит делать меня главой посольства. Капитан – слишком незначительный чин для подобной миссии. Да и не люблю я этого. Пошлите лучше во главе нашей делегации полковника Антонову, разумеется, в дамском платье. А то при виде женщины в мундире местные мачо будут штабелями падать в обморок. А я уж побуду при ней. К тому же местные обычно почему-то считают всех женщин полными дурами и ничего от них не скрывают. Но мы-то с вами знаем, что это совсем не так и будем от этого иметь определенный выигрыш. Кроме меня и Антоновой нужно будет отправить оборудование и специалистов для связи… Правда, далековато от Питера до Артура – десять тысяч километров как-никак. Ну, и «безопасников» тоже надо послать. Время сейчас самое гнилое. Уже вовсю резвятся ребята Азефа, боевой организацией эсеров убит министр внутренних дел Сипягин. Сдается мне, что теперь отмашку на начало первой русской революции дадут значительно быстрее. И это несмотря на ожидающийся патриотический подъем. В том числе и по причине этого подъема вся «революция» может на сто процентов вылиться в откровенный террор. Хотя не надо забывать и о бедственном положении российского крестьянства. Но, в первую очередь, я хотел бы знать, какие цели будут поставлены перед нашей миссией?

Контр-адмирал задумчиво прошелся передо мной взад-вперед по каюте:

– Александр Васильевич, мы вас посылаем не в турпоездку. И Николай Второй, по-домашнему Ники, не самый приятный для общения человек. От вас нам нужно, чтобы Россия не сорвалась в пропасть новой смуты и в то же время не последовала совету Победоносцева – еще сильнее «заморозить» нынешнее положение вещей. Я даже не знаю, на какие силы вы сможете опереться. Присмотритесь, на месте вам будет виднее. Японию мы с наместником Алексеевым сможем похоронить и без помощи Петербурга. Но только вы сможете попытаться как-то разрулить хитросплетения всероссийских проблем. И в этом наместник всецело на нашей стороне. Мне кажется, он напуган. Если для нас семнадцатый год – это закономерная смена эпох, то для него сие явление сродни концу света. Нам надо, чтобы то же самое ощутил и император. Чтобы бездна глянула ему в лицо. И учтите, кризиса престолонаследия уже не избежать, несчастный Алексей уже зачат…

– Я помню об этом, – ответил я. – Ситуация, когда единственный сын-наследник может умереть в любой момент от пустяковой царапины, заставит окружение Николая интриговать со страшной силой. И мы знаем – чем все это закончится. Разве что, действительно, ранняя смерть, когда…

– Не смейте, – перебил меня контр-адмирал, – малейшая тень подозрения, которая упадет на нас, и начнется такое…

Я пожал плечами:

– Можно, конечно, скрыть болезнь. Надо будет выяснить у наших медиков, какие у них имеются средства для стабилизации самочувствия гемофиликов. Но самый идеальный вариант – если Николай назначит другого наследника престола.

– Это маловероятно. Поэтому, помните – главная ваша задача – сделать так, чтобы Николай взял на себя несвойственную для него роль – подобно Петру Первому поставить Россию на дыбы. Да, в его царствование страна развивается темпами, невиданными в наше время. Но и этого недостаточно. Так называемый «цивилизованный мир» ушел в экономическом развитии далеко вперед. И не мне вам говорить, что будет, когда там почувствуют для себя угрозу. Как бы России не пришлось воевать один на один со всей Европой и с Америкой в придачу.

– Германия давно ищет союза с Россией, – добавил я. – Правда, в этом случае Николаю придется разорвать альянс с Францией, ибо на двух стульях трудно усидеть… Неудачный Бьоркский договор – тому наглядное подтверждение. И для этого надо послать куда подальше таких людей, как Витте, которые прокручивают французские кредиты и с этого имеют неплохой гешефт.

– Хорошо, – контр-адмирал посмотрел на часы, – вы идите и изложите свои мысли и предложения в докладной записке. А я еще должен побеседовать с полковником Антоновой и подумать, кого еще необходимо включить в состав вашей миссии.

11 февраля (29 января) 1904 года, 07:05. Шанхай. Канонерская лодка Российского Императорского флота «Маньчжур»

Капитан 2-го ранга Николай Александрович Кроун

Еще не рассвело. В командирской каюте горит одинокая свеча. Вчера вечером рассыльный из консульства неожиданно принес довольно странную шифротелеграмму от наместника:

«Командиру канонерской лодки “Маньчжур” капитану 2-го ранга Н. А. Кроуну 28 января 1904 года. Исходящий № 179.

Сообщаю, что вам на выручку послан минный крейсер 2-го ранга “Ярослав Мудрый”, командир – капитан 2-го ранга Юлин.

Утром 29 января быть готовыми к прорыву блокады. На борту иметь полный запас угля и котельной воды, экипажу находиться в полной готовности к бою.

При первых же выстрелах немедленно поднимать пары, сниматься с якоря и двигаться в сторону открытого моря. После рандеву с "Ярославом Мудрым" двигаться в его сопровождении в сторону Корейского пролива на соединение с отрядом крейсеров капитана 1-го ранга Грамматчикова.

Подписано: наместник Е.И.В. генерал-адъютант Е. И. Алексеев».

Всю ночь капитан 2-го ранга Кроун ломал голову над этой телеграммой. Но приказ есть приказ, поэтому с берега был принят дополнительный уголь и вода, а вся команда собрана на борту. Несомненно, что все это было замечено японскими шпионами, которыми просто кишит Шанхай, и командиры японских кораблей, блокирующих устье реки Янцзы, уже знают, что русская канонерка готовится к прорыву блокады. Полчаса назад трюмная команда начала поднимать пары в котлах. Опять же, незаметно для наблюдателей это сделать не получилось. Из трубы полетели ярко видные в полутьме искры. Всё, пора отдавать швартовы и выходить на фарватер.

Командир канлодки поднялся на мостик. Вокруг была серая полумгла, в которой едва угадывались размытые силуэты облепивших берег джонок. Внезапно на одной из них замигал ратьер. Японские шпионы увидели выход «Маньчжура» в море и теперь предупреждали об этом своих соотечественников. Течение медленно сносило канонерку к устью реки. Все напряженно вглядывались в предрассветный полумрак. Внезапно, будто в ответ на сигналы ратьера, далеко в море ярко, одна за другой, в такт ударам сердца замигали вспышки. Две серии примерно по дюжине.

11 февраля (29 января) 1904 года, 07:25. Внешний рейд Шанхая. СКР «Ярослав Мудрый»

Капитан 2-го ранга Виктор Петрович Юлин

Дистанция до целей сто кабельтовых, это восемнадцать с половиной километров. Собственно, у нас на радаре две отметки. Согласно донесению разведчика-беспилотника, здесь находятся бронепалубный крейсер типа «Мацусима» и еще одна «собачка», далеко не из самых новых кораблей. Это бронепалубный крейсер «Сума», первый японский крейсер, построенный на японской верфи, из японских материалов и по японскому проекту. «Дедушке японского флота» должно скоро исполниться десять лет.

Желательно уничтожить этот дуэт без расхода невосполнимого ракетно-торпедного вооружения. Ведь если, к примеру, использовать «Ураны», то достаточно всего двух ракет, и японский антиквариат будет гарантированно утоплен. Но тратить их на такие цели нельзя. Эти боеприпасы пригодятся нам для других случаев, когда их применение будет оправдано острой необходимостью. Вот если бы эти японцы сейчас полезли в порт разбираться с «Маньчжуром», то я бы ни секунды не колебался, отдавая приказ на старт «Уранов». И наш адмирал, Виктор Сергеевич, я уверен, одобрил бы мои действия.

Ну что ж, как говорится, на нет и суда нет. Будем работать артиллерией. Ствол нашей единственной 100-миллиметровой артустановки АК-100 задрался вверх. Такой пакости, как снаряды, падающие почти отвесно вниз, от нас не ждут. В БИУС введена программа на пятнадцать выстрелов осколочно-фугасными снарядами по цели № 1, потом перенос огня и столько же снарядов по цели № 2. Кто из них кто, сейчас не опознать. Да и не нужно это. На далеком от нас берегу, почти на самом горизонте, мигает огонек. Явно ратьеровский фонарь. А раз у нас своей агентуры там нет, то, значит, это сигнализирует японская. И скорее всего о том, что «Маньчжур» покинул свое место стоянки. Ну что же, тогда и нам пора. С Богом, Сергей Андреевич!

Капитан-лейтенант Сергей Андреевич Савченко – наш артиллерист, командир БЧ-2. Мастер своего дела и просто золотой человек. Причем своим любимым оружием считает именно ствольную артиллерию. Ракеты – хоть «Ураны», хоть «Кинжалы» и «Кортики», сами найдут себе цель. А вот с пушкой нужно и головой как следует подумать. СУО – это СУО, БИУС – это БИУС, а вот без знаний и опыта ведения артогня военному моряку совсем никак.

Вот и сейчас артиллерийская установка замолотила в ритме один выстрел в секунду. И стреляла она почти пудовыми осколочно-фугасными снарядами. В ушах отзвучали пятнадцать звонких ударов, несколько секунд на переприцеливание, и пошла вторая серия. Снарядам нужно примерно сорок пять секунд, чтобы по крутым траекториям достичь своих целей. Ждем-с.

Тогда же. Канонерская лодка Российского Императорского флота «Маньчжур»

Капитан 2-го ранга Николай Александрович Кроун

Сначала мы не поняли, что это за вспышки – уж очень быстрой для артиллерийских орудий был темп стрельбы. Так может бить только револьверная пушка – картечница-переросток. Но ведь не на такой же дистанции?

На фоне сереющего неба мы уже видели темные силуэты японских кораблей, лежавших в дрейфе у самой границы китайских территориальных вод. Но вот истекли положенные «богом баллистики» секунды. И вот рядом с бортом «Мацусимы» в небо взлетел первый водяной фонтан взрыва, подсвеченный изнутри красноватой вспышкой. Вы спросите – а с чего мы взяли, что это была именно «Мацусима»? – Просто в бинокль хорошо была видна ее одинокая труба и такая же одинокая мачта. А также особая примета – длинный, как шея жирафа, ствол кормовой пушки главного калибра. Второй крейсер был двухтрубный, и хотя по размерам не превышал «Мацусиму», был вооружен гораздо скромнее.

Первый снаряд разорвался рядом с бортом с внешней стороны. Это означало, что траектория его полета была навесной, как у бомбы, выпущенной из мортиры. Простите меня, господа, но я отказываюсь понимать – что за чудо-пушка вела огонь по вражеским крейсерам? Ведь наш штурман утверждает, что до источника вспышек чуть ли не сто пятьдесят кабельтовых. Если даже и вообразить себе мортиру, стреляющую на такие дистанции, то из-за короткого ствола снаряд полетит не в цель, а, как писал один сочинитель, «на деревню дедушке».

Тут на японцев один за другим начали кучно валиться снаряды, причем с той же частотой, что и вспышки в море. Накрытие было идеальным, это я вам говорю как опытный артиллерист. Четыре снаряда разорвались на палубе. Разрывы были огромной силы, словно по японскому крейсеру вел огонь броненосец. Вспыхнул быстро разгорающийся пожар. Секунд через пять такой же бомбардировке подвергся и двухтрубный крейсер. Но тому пришлось хуже, очевидно, двум снарядам удалось пробить его палубную броню и взорваться внутри корпуса. Но все это было уже не так важно, потому что самый первый снаряд, очевидно, пробил крышу боевой рубки и разорвался внутри. Из смотровых щелей и дверей выметнуло языки пламени. И все это происходило на фоне стены водяных столбов, окруживших крейсер со всех сторон. Потом снаряд проник в кочегарку, и черный угольный дым смешался с молочно-белым паром. И как удар милосердия – внутренний взрыв, где-то в районе кормового орудия. Мы ясно видели – на японце загорелись пороховые картузы в бомбовом погребе. Яркое бело-розовое пламя, смешанное с дымом, ударило в небо столбом.

Вам приходилось видеть, как полыхают пороховые картузы? Спаси вас Бог от подобного зрелища. Сказать по чести, японской «собачке» хватило бы и самого первого попадания. Секунд через пятнадцать она разломилась пополам и затонула.

Оторвавшись от созерцания страшного зрелища гибели двухтрубного японского крейсера, я дал команду в машинное отделение:

– Полный вперед! – И наш «Маньчжур», развив свой максимальный ход – 14 узлов, заспешил к горящей «Мацусиме», готовясь внести свою лепту в сражение, разыгравшееся у входа в гавань Шанхая. Но, увы, нам так и не довелось в нем поучаствовать. Мы не успели подойти к противнику на расстояние, с которого наши старые восьмидюймовые пушки могли бы добить до цели. На бедную «Мацусиму» обрушилась третья очередь снарядов, выпущенных из пушек неумолимого убийцы. Это было, наверное, излишне. Уже после второй серии попаданий он горел, как факел. Град снарядов, и обреченный японский крейсер взорвался. В воздух полетели обломки. Когда отгремели взрывы и дым рассеялся, мы увидели на воде лишь плавающий мусор и деревянные куски того, что несколько минут назад было военным кораблем. На месте гибели «Мацусимы» мы подобрали трех японских матросов, судорожно цеплявшихся за спасательные круги и обломки шлюпки, обожженных и контуженых. На месте гибели двухтрубного крейсера живых обнаружено не было.

Закончив спасательные работы, мы направились навстречу уже отчетливо видимому в лучах восходящего солнца странному кораблю под андреевским флагом, который легко резал волны Желтого моря. Очевидно, это и был таинственный и грозный «Ярослав Мудрый».

11 февраля (29 января) 1904 года, 10:15. На траверзе Чемульпо, РК «Москва»

Контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов

Пролетели первые двое суток, проведенные как бы на автомате. За это время сделано то, что напрашивалось само собой. Уничтожены группировки Уриу в Чемульпо и Того под Порт-Артуром. Полностью разгромлен японский десант на западном побережье Кореи. Император Кореи согласился принять нашу защиту и покровительство, при условии, что мы его бедного не обидим. Не обидим, пусть не переживает.

Капитан Хон со своей ротой составят его личную охрану, ему же со вчерашнего дня подчинена вся корейская армия, если можно так назвать толпу одетых в подобие военной формы местных мужиков. Дойдут до них руки, надо будет жесточайшим образом ее переформировывать.

Но все это полумеры. Вот и сейчас мы с моим начальником штаба капитаном 1-го ранга Сергеем Петровичем Иванцовым сидим и обсуждаем текущую обстановку. А она такая, какая есть, другой нам никто не даст.

– Виктор Сергеевич, – говорит мне мой начштаба, без посторонних мы на «вы» и по имени-отчеству, как и принято нынче в Русском Императорском флоте, при пониженном уровне официоза, – нашей эскадре нужна база, а Чемульпо для нас, как ванна для бегемота – ни туда ни сюда. Нам нужен Пусан, именно Пусан, и никакой иной порт. В качестве тыловой якорной стоянки подойдет Вонсан, но он севернее и далек от места надвигающихся решающих событий.

– Согласен, Сергей Петрович, – киваю я. – А теперь давайте по порядку. Пусан, ведь он не сам по себе, это буквально «через дорогу» от небезызвестной Цусимы… А там сейчас японских солдат, как тараканов под кухонным шкафом в квартире гопника.

Иванцов улавливает мою мысль.

– Прервать японское судоходство в Корейском проливе? И «Адмирал Ушаков»…

Да, да, пришедший рано утром от Порт-Артура «Адмирал Ушаков» быстро дозаправился от «Ивана Бубнова» мазутом, пополнил с «Колхиды» боекомплект и экстренно побежал к Цусимскому проливу. Капитану 1-го ранга Иванову поставлена задача – любой ценой сорвать переброску в Корею 1-й армии Куроки. А также всех прочих японских армий. Японцам настолько нужна эта Страна утренней свежести, что ради нее они готовы разбиться в лепешку. Ничего, мы покажем им, как сильно они ошибаются. Вели бы себя мирно и тихо – были бы живы.

«Адмирал Ушаков», следующий к Пусану на скорости 25 узлов, будет в районе Корейского пролива к 16:00, как раз перед закатом. Бог весть сколько солдат японцы успеют перебросить к тому времени, но и это хлеб. Наше счастье, что японское командование лишь недавно догадалось, что Чемульпо для них закрыто, и только с сегодняшнего утра начали десантную операцию в Пусан. Бойня будет страшная, у командира «Адмирала Ушакова» примерно в тех местах в Цусимском сражении погиб прапрапрадед. Его устаревший крейсер не имел достаточной скорости, чтобы оторваться от противника, и дальнобойности орудий, чтобы вступить с ним в бой. Они все погибли, но не сдались.

Я побарабанил пальцами по столу, а начштаба продолжал:

– Танкеры, «Колхида», «Енисей», «Смольный», «Перекоп»… Все это пока чистый балласт. Правда «Смольный» с «Перекопом» способны отбить нападение миноносцев, но не больше.

– А как же буксиры? – не понял я. – Вы о них забыли?

– Нет, Виктор Сергеевич, не забыли, – мой начальник штаба открыл свою знаменитую папочку, – вы же говорили, что наместник Алексеев просил помощи в ремонтных работах на торпедированных японцами кораблях эскадры?

– Говорил, – подтвердил я.

– Ну, значит, если вы не против, то мы направим в Порт-Артур СБ-901, МБ-304 и буксир-спасатель «Алтай». Заодно они сопроводят «Варяг», который уже закончил первичный ремонт и готов к переходу до Порт-Артура. Туда же пойдет осиротевший «Саратов».

– В каком смысле осиротевший? – спросил я, усмехаясь, заранее зная, что мне ответит сейчас Иванцов. – Выражайтесь точнее, Сергей Петрович.

Мой начштаба чуть покраснел и потупился.

– Приписанная к нему рота морской пехоты вместе с бронетехникой теперь на постоянной основе находится в Сеуле. По этой причине мы решили использовать его для переброски в Порт-Артур группы полковника Антоновой и ее имущества.

– Ну-ка, ну-ка, Сергей Петрович, – прищурился я, – а велико ли имущество, что для его переброски им понадобится целый БДК?

– Три БТР-80, взятых «взаймы» у комендантской роты, штабной кунг, штабная радиостанция на базе «Урала» – не помню марку – один «Урал» для перевозки БК и имущества, а также один бензовоз. Сопровождает миссию взвод спецназа ГРУ, лейтенант Малкин и их куратор от группы полковника Бережного, старший лейтенант Бесоев.

– Они там что, на маленькую войну собрались? – раздраженно заметил я. – А пару вертолетов и один спецбоеприпас они не потребовали?

– Нет, не потребовали, – спокойно ответил Иванцов, – прежде чем грузить технику, мы несколько раз обменялись радиограммами с наместником. Он в принципе рад, что мы так серьезно готовимся. Во-первых, в Маньчжурии шалят хунхузы, а во-вторых, он сразу хочет показать Николаю Второму товар лицом. Так сказать, чтоб впечатлить.

Я немного успокоился и пожал плечами.

– Ну, и кого еще, кроме полковника Антоновой, капитана Тамбовцева и старшего лейтенанта Бесоева они включили в группу контакта?

Иванцов опять заглянул в свою папку.

– В первую очередь, как ни странно, майора Османова и двух связистов, лейтенантов Манкина и Овсянкина…

– Итого взвод прикрытия и шесть человек миссии? – уточнил я.

– Да, именно так. Наместник от себя пошлет двух офицеров и, для паритета, взвод моряков. Вроде возьмут из состава абордажных партий «Ретвизана» или «Цесаревича», там их по две роты на каждом числится.

– Хорошо, с этим всё, – киваю я. – Что у нас дальше?

Капитан 1-го ранга Иванцов молча пододвинул мне свой планшет. На нем отмечено положение всех кораблей эскадры. И не только положение, а еще и курс, скорость, точка назначения и ожидаемое время прибытия. Для понимающего человека вся картина происходящего ясна и понятна. Вот группа точек, вспомогательные корабли в Чемульпо, вот «Москва» на траверзе за шхерами, как раз там, где мы оказались в этом мире. Не стоит лишний раз лезть в узости.

Вон, из Порт-Артура вышел отряд Грамматчикова, об их местоположении мы знаем, потому что вместе с ними следуют «Североморск» и «Новочеркасск». На позиции у Порт-Артура, так сказать, в качестве «офицера связи», вместо «Североморска» остался «Сметливый». Вот «Маньчжур» с «Ярославом Мудрым» идут к Корейскому проливу. И «Варяг» в сопровождении буксиров следует в Порт-Артур. Пока все идет по плану.

Я хотел было убрать «Сметливый» из-под Порт-Артура, как только подойдут буксиры, но потом передумал. Наместник может и оскорбиться, боевой корабль есть боевой корабль. Тем более что японские миноносцы на островах Элиота, и броненосец «Чин-Иен» – старое корыто императрицы Цыси, как называют его сами японцы, не устояли под его ударами. Правда, «Чин-Иен» уделал не он. Это залп «Градов-М», морской версии одноименного сухопутного комплекса, с «Новочеркасска», но все равно. Говорят, особо впечатлился командир «Баяна», увидев торчащие из воды изуродованные куски железа, которые совсем недавно были, пусть и устаревшим, но броненосцем. А Вирен, как известно, любимчик Алексеева, так что все будет доложено наместнику в точности.

Дождавшись, пока я внимательно ознакомлюсь с ситуацией, Сергей Петрович продолжил:

– Виктор Сергеевич, помните, я вчера вечером показывал вам донесение капитана первого ранга Верещагина по поводу возможного нарушения телеграфной связи Японии с Шанхаем? – Я кивнул. – Линия была перекушена аккурат посередке между Нагасаки и Шанхаем. Сегодня утром наш самолет-разведчик засек, как из Нагасаки для исправления обрыва в море выполз единственный японский кабелеукладчик. Вот полюбуйтесь… – И выводит на планшет фото, вид сверху. Кабелеукладчик, две канонерки типа «Осака» в сопровождении и, я не поверил своим глазам, единственный в Японии современный, ну в смысле на начало ХХ века, пассажирский лайнер «Ниппон-Мару». С началом войны его мобилизовали, вооружили и приписали к отряду вспомогательных крейсеров.

Тычу в него пальцем:

– Сергей Петрович, интересно, а что ЭТО там делает, такое красивое?

Иванцов вздыхает.

– Я тоже долго думал, Виктор Сергеевич. Мысль у меня на этот счет только одна… Своих спецов по кабельному делу у японцев или еще нет, или слишком мало. Думаю, что в этом фешенебельном плавучем отеле с комфортом разместились иностранные специалисты, которые на кабелеукладчике только работают, а на этой «Ниппон-Мару» отдыхают…

– Скорее всего, так оно и есть, – кивнул я. – Передайте командиру «Северодвинска» и этому вождю подводных диверсантов Федорцову, что канонерки они могут взрывать, но вот кабелеукладчик, «Ниппон-Мару» и ценные специалисты нужны нам целыми и невредимыми. И посоветуйтесь с товарищем Бережным, он большой спец в таких хитрых делах. Как я понимаю, на этом новости закончились?

– Да, Виктор Сергеевич, закончились, – подтвердил мой начальник штаба.

Я вздохнул.

– Тогда позаботьтесь, чтобы к подходу отряда Грамматчикова у нас тоже все было готово, и попросите зайти ко мне полковника Бережного. Будем с ним думать о десанте на Пусан. Возможно, из-за необходимости иметь под рукой вертолетную группу придется взять с собой и «Кузнецова», так что пусть его тоже заправят. Все, Сергей Петрович, вы свободны.

11 февраля (29 января) 1904 года, 07:45. Санкт-Петербург, Николаевский вокзал

Великий князь Александр Михайлович

К отходу поезда я явился первым. Пока мой адъютант Карл Иванович Лендстрем суетился, указывая вокзальным грузчикам, куда нести наши баулы и чемоданы, я вышел на перрон покурить. Было еще темно. В неярком свете газовых фонарей, плавно кружась, с неба опускались снежинки. А ведь всего два дня назад я был во Франции… Ницца, ласковое море, прекрасные женщины, фланирующие по набережным. Узнав о войне, я тотчас же бросился в Россию. Колеса вагонов дымились от напряжения. На то самое чаепитие к Ники я попал буквально с вокзала, хорошо, что моя душечка Ксения привезла с Миллионной все необходимое. Переодеваться пришлось уже в гостевых комнатах.

И вот теперь снова дорога, на этот раз на другой край мира. Бывал я и в Японии и в Корее, и начало этой войны не было для меня откровением. Рано или поздно Россия должна была вступить в схватку с набирающей силу Японской империей. Мы их сильно унизили тогда, когда не дали воспользоваться плодами их победы над Китаем. И вот теперь они пришли к нам за реваншем.

О черт! Спичка, вместо того чтобы загореться, сломалась, следующая потухла, гадостно завоняв серой. И лишь с третьей попытки мне удалось прикурить папиросу. С Ксенией и детьми я простился еще дома, не стал тащить их в суету вселенского бедлама и Вавилона, каковым является вокзал на железной дороге, связывающей две столицы Российской империи. На перроне вдоль литерного поезда уже стоит цепь застывших подобно истуканам солдат. Лейб-гвардии кирасиры и гусары 12-го Ахтырского полка в своих коричнево-желтых доломанах, присыпанных сверху белым снежком. Ники настоял, чтобы мы взяли конвой. В Маньчжурии шалят хунхузы, толпами валящие с территории Китая. Войск для охраны дорог в связи с началом войны остро не хватает. Протяжно гугугнул паровоз, лязгнули сцепки вагонов. Вот и все – пора отправляться.

На перрон вышел немного растрепанный Мишкин. Фуражка на голове сидела набекрень, на шее, как кровавый укус вампира, красовался полустертый отпечаток дамской губной помады. Хорош герой, наверное, не скучно провел эту ночь перед «поездкой на войну». Следом за ним, взмыленный, как боевой конь, денщик, тащил два огромных чемодана. В каждом из которых, кстати, вполне могла скрываться та самая дама, что и оставила Мишкину отметку на шее. А кто его, донжуана, знает, он и на такое способен.

Следом за Мишкиным и его денщиком по перрону шествовали три сестры милосердия в своих строгих платьях, тулупчиках и белых косынках с алым крестом на головах. Лишь присмотревшись внимательнее, я узнал в первой из них Ольгу. Две другие, значит, компаньонка и горничная. Взгляды немногочисленных зевак просто скользят по ней, не задевая. Ну кто обратит внимание на сестру милосердия. Уже на второй день войны, как мне рассказывали, на улицах Санкт-Петербурга их появилось великое множество. Некоторые собирали пожертвования на вспомоществование раненым и больным, другие просто спешили куда-то по своим делам, стайками и поодиночке.

И только после того, как поручик Ахтырского гусарского полка, стоящий у входа на перрон, отдал честь простой сестре милосердия, вполне определенные мысли могли появиться лишь у очень внимательного наблюдателя. Но, будем надеяться, что таковых здесь нет. Проходя мимо меня, Ольга приветливо кивнула, ее же товарки прошли мимо, потупив взоры. Кстати, обе довольно миленькие. А у Ольги, оказывается, губа не дура. Мишкин, между прочим, прошел мимо меня, стараясь дышать в другую сторону. Ну, и так понятно – несет от него таким амбре, что спать он будет до вечера. Бездельник.

А в моем кармане копии последних шифротелеграмм наместника Алексеева и посланника Павлова из Сеула, которые Ники прислал мне ночью с нарочным. То, что в них изложено, на первый взгляд звучит как бред сумасшедшего, но зато прекрасно объясняет все остальные сообщения. Там, в Чемульпо, под Порт-Артуром происходит что-то чудовищно невероятное, возможно, первый случай прямого божественного вмешательства за последние две тысячи лет после Пришествия Спасителя.

Поэтому наш литерный поезд ждет еще одного пассажира. Отец Иоанн Кронштадтский… Ники лично упросил его поехать посмотреть на этих людей, определить – отмечены ли они печатью антихриста или, наоборот, божественным благословением. Возможно, эта поездка станет для него последней, а возможно, и придаст новые силы. Откуда нам знать Промысел Божий.

А вот и он идет, поддерживаемый под руку с одной стороны отроком-послушником, а с другой стороны Карлом Ивановичем. У послушника в свободной руке маленький чемоданчик, и всё. Склоняю голову перед уважаемым всей императорской семьей и всем русским народом священником и получаю в ответ пастырское благословение. Карл Иванович помогает отцу Иоанну подняться в вагон и подходит ко мне.

– Без трех минут, ваше императорское высочество, – говорит он, посмотрев на часы. – Время.

Я смотрю на свои часы, киваю.

– Да, время, Карл Иванович, пора. – И мы без особой поспешности, но быстро поднимаемся в вагон. Позади нас звучит команда поручика ахтырцев «По вагонам!» – он сейчас командует и за себя и за пребывающего в нирване лейб-кирасирского поручика Романова, которого как раз сейчас денщик наверняка укладывает спать, как дитя малое. Слышен топот ног, звяканье палашей, всё.

Охрана занимает один вагон впереди поезда, там лейб-кирасиры, и один вагон в хвосте – там ахтырские гусары. Стою у застекленной двери, держась за ручку. Стих шум голосов, лязгнули буфера, еще один гудок, тронулись! Перрон начал плавно уплывать назад, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. Вот колеса застучали на стрелках, и всё, сонный Санкт-Петербург, столица Великой Империи, проваливается в ночную снежную тьму. Это только на часах утро, а в природе самая настоящая ночь. Это вам не Москва, господа, и не Киев. Тут всего один шаг до Полярного круга. Но зато летом – круглосуточный день, хоть вообще не спи.

А сейчас редкие огни скрываются в метельной круговерти, и кажется, что одна бесконечная снежная пустыня кругом, и наш поезд мчится из ниоткуда в никуда. Смахиваю с шинели начинающий таять снег и из прохладного тамбура прохожу в жарко натопленный вагон. В моем купе на столе стоит стакан с крепко заваренным горячим чаем. Есть чем согреться с мороза перед важным разговором.

Прихлебывая чай, снова вчитываюсь в телеграмму посланника Павлова. Адресована она его непосредственному начальнику, министру иностранных дел графу Ламсдорфу Владимиру Николаевичу. Но тот ее вряд ли получил. В связи с особой важностью дела Ники приказал всю корреспонденцию, и казенную и частную, поступающую из Порт-Артура и окрестностей, доставлять лично ему. А уж он сам будет тем цензором, который решает, кто и что должен знать. А ведь такое донесение милейшему Владимиру Николаевичу в руки передавать нельзя. Его от таких новостей и кондратий может хватить. Нет, хватит пить чай, надо пойти и побеседовать на эту тему с отцом Иоанном, уж больно все это странно.

Попросив Карла Ивановича оставаться и ждать меня, я собрал все телеграммы из Порт-Артура и Сеула и быстрым шагом направился к отцу Иоанну. Пастырь, когда я вошел в его купе, посмотрел на меня неожиданно живым и юным взором. Увидав в руках моих папку с бумагами, он тотчас отослал вон послушника со словами: «Молод ты еще, вьюнош, и любопытен, а дело сие государево, и не твоего ума. Иди, побудь у себя, почитай Псалтирь. Если что надо, я крикну». Потом вздел на нос очки в простой железной оправе и посмотрел на меня поверх них.

– Сын мой, государь уже говорил со мной об этом деле. Был зван к нему, и беседовали мы сильно за полночь. Телеграммы эти он тоже мне показывал. Тайна сия меня и самого любопытством зажгла, хоть и нехорошо это. Если что новое пришло – давай. А так пока не могу тебе сказать ни да, ни нет. Не бесовское оно пока и не божественное. А тайна сия великая есть. На людей тех глянуть надо, понять, что у них на уме, какие желания их влекут и что их страшит.

Я достал из папки последнюю телеграмму.

– Отче, вот послание от камергера Павлова из Сеула, получено оно уже после вашей беседы с государем. Тут много интересных подробностей…

– Ну-ка, ну-ка, сын мой. – Отец Иоанн взял у меня телеграмму и стал читать. Пусть вас не вводит в заблуждение слово «телеграмма». Это было длинное многословное послание, после расшифровки перепечатанное на пишущей машинке на нескольких листах серой бумаги.

Посланник довольно многословно описывал все, что происходило в Сеуле в дни, предшествовавшие началу войны, сетуя на то, что ни одна из его тогдашних телеграмм не ушла в Санкт-Петербург. Потом так же детально был описан день 27 января с самого утра и до наступления темноты. Эти два первых листа отец Иоанн лишь пробежал глазами, при этом изредка хмыкая. Хотя все, что там было написано, показывало всю беспомощность нашего МИДа и неспособность его чиновников на местах защитить интересы Российской империи.

Но отца Иоанна интересовало не это, тут уж скорее Ники надо было взять на заметку, что с такими помощниками, как Ламсдорф, далеко не уедешь. Что-то надо менять в заведении на Певческом мосту, и побыстрее. Тем временем отец Иоанн отложил в сторону второй лист послания Павлова и взялся за третий, где тот описывал свою встречу с гостями из будущего. Взгляд его стал цепким и внимательным. Оставшиеся пять листов отец Иоанн читал медленно, внимательно вчитываясь в каждое слово, время от времени оглаживая бороду. Закончив чтение и отложив последний лист, он вернул мне послание Павлова, снял очки и посмотрел на меня пронзительным взглядом своих голубых глаз. Душу мою будто просветило насквозь.

– Сын мой, когда я читал сие послание, было мне видение, что ждет нас нечто ужасное, возможно, даже царство Антихриста. Картины Апокалипсиса развертывались перед моими глазами. Но не этих людей должны мы бояться, они как раз и посланы, чтобы отвратить нас от того ужаса. А если мы их отвергнем, то будем прокляты, аки иудеи, отвергшие Христа. Иди, сын мой, иди, мне помолиться надо, хорошо помолиться.

– Отче, – взмолился я, – так Иисус Христос – Сын Божий был, а это…

– …воины, – закончил за меня мысль отец Иоанн. – Не нужны более пророки, все, что надо, было сказано Христом. Но мир опять погряз во лжи, коварстве и безверии, им правит ссудный процент грех из грехов. – Постепенно отец Иоанн впадал в свою обычную молитвенную экзальтацию. – И сказал Христос, «кто имеет мешок, тот возьми его, также и суму; а у кого нет, продай одежду свою и купи меч». Грядет страшный век, век меча и пожаров. А затем либо царство Божие, либо царство Антихриста – третьего не дано. Потому и присланы нам воины, а не пророки, ибо трудов много, и конца им не видно ни края. То, что мы видим, лишь начало большой битвы, приготовь свое тело и укрепи дух, раб божий Александр, тебе предстоит узнать много ужасных вещей… – Он благословил меня и махнул рукой. – Иди, иди, иди… – Уже выходя из купе, я слышал, как он зовет послушника: – Власий, подь сюды, вьюнош…

Вот тебе и здрасьте, посоветовался, называется. Да, отец Иоанн умеет нагнать жути. Но что же все-таки ему привиделось, что он чуть ли не Евангелие с Апокалипсисом взялся цитировать? Самое главное в его словах: «если отвергнем, то будем прокляты».

Вообще-то дураков нет таких союзников во время войны отвергать. С другой стороны… Отстранимся от потустороннего, оставим это отцу Иоанну. Прав он – хорошо, не прав – будем думать, что делать. Сосредоточимся на политике. Британии и САСШ нужно наше поражение в этой войне. Франции выгодно, чтобы война затянулась и Россия набрала побольше французских кредитов. Профранцузская и проанглийская партии при нашем дворе могут объединиться и сильно нам нагадить. Один Витте со всей своей камарильей чего стоит. Я тоже, конечно, не святой, но не в ущерб же государственным интересам обогащаться? Германия… Германия, с одной стороны, жаждет союза с нами против Англии, а с другой – через союз с злокозненной Австрией может оказаться нам враждебной…

И еще, что касается Франции, их заявление, что франко-русский союз распространяется лишь на Европу и не имеет действия на Тихом океане, показывает всю глубину французского лицемерия. Неужели Ники не видит, как нас предают? С французами надо рвать, хотя мой брат Николя и поклонник их французского парламентаризма, будет на меня за это сердиться. Ну и пусть, мне не привыкать. И мой второй брат Михаил Михайлович, после своего брачного мезальянса нашедший убежище в Британии… А, ерунда!

Как хочется одним махом сразу оказаться в Порт-Артуре и немедленно во всем разобраться. Аж зубы ноют. Но впереди еще как минимум десять, а то и все двенадцать суток пути. Будем проезжать Москву, надо будет послать Карла Ивановича купить на вокзале газет. Надо почитать, что успели пронюхать газетчики. Заодно пусть отправит Ники шифрованную телеграмму о видении отца Иоанна. Пусть не у одного меня о России душа болит.

А пока пойду, сяду с Карлом Ивановичем и разложу все по полочкам безо всякой мистики. Откровения – откровениями, а война – войной. Надо попробовать понять – к чему все это ведет и чего мы в конце можем достигнуть. Не дает покоя мысль, высказанная в послании наместника, что если мы, воспользовавшись удачным случаем, не сможем полностью лишить Японию самостоятельности, то оставаясь к нам по природе враждебной, она постоянно будет создавать напряжение у наших границ, отвлекая силы с других направлений. Ибо без помощи Японии ни одна другая держава не сможет соперничать с Россией в той части света по причине удаленности своих территорий.

Я уже догадываюсь, кто внушил ему эту мысль, ибо раньше он так далеко не заходил в своих антияпонских настроениях. Но, надо признать, что он прав. Если у нас хватит сил и решительности, то японский вопрос должен быть решен окончательно. Я усмехнулся. Не согласятся на бухарский вариант, устроим им кокандский.

11 февраля (29 января) 1904 года, 16:45. Корейский пролив, ЭМ «Адмирал Ушаков»

Капитан 1-го ранга Михаил Владимирович Иванов

Слева по борту на горизонте полоска суши. Туда, в кучевые облака, опускается раскаленное докрасна солнце. А прямо по курсу перед нами самое настоящее столпотворение. Чувствую себя лисой, наносящей официальный визит в провинциальный курятник. Весь пролив заполнен спешащими к корейскому берегу пароходами, джонками и прочей мелюзгой. Японцы лихорадочно спешат переправить в Корею как можно больше войск. По правому борту густые дымы! Похоже, что вице-адмирал Катаока держит в проливе весь свой «Смешной флот». Наплевать! Пусть пока поживут!

Мы идем, прижимаясь к корейскому берегу. Самое главное для нас – помешать японцам высадить десант. По тем данным, что нам передали с самолета-разведчика, войска и грузы японцы перевозят двумя маршрутами. Первый – на Мазанпо, там запланировано создание военно-морской базы. Второй – на Пусан, там должна высаживаться целая армия.

Первой нашей жертвой должны стать три парохода, компактной группой направляющиеся к Мазанпо. Командую:

– Предупредительный!

В полукабельтове перед носом головного парохода встает всплеск.

Вот теперь нас точно заметили и засуетились. Но предупреждению японцы не вняли – вместо того чтобы лечь в дрейф и спустить флаги, их ржавые галоши прибавили ходу, стремясь укрыться за мысом. А вот это они зря. Лучше бы они послушались нашего предупреждения. Носовая башня выстрелила дважды. Вокруг головного парохода поднялись три высоких столба воды. Четвертый снаряд попал в корпус ближе к носу. Полыхнула яркая багровая вспышка, и пароход накрыло облаком антрацитово-черного дыма. Потом докатился звук взрыва. Грохнуло так, что мы все присели. Злосчастный пароход в считанные секунды исчез с поверхности моря. В бинокль было видно, как с неба в воду падают, кружась в воздухе, мелкие обломки. Два других парохода были сильно повреждены. Один из них горел. Их команды панически спускают на воду шлюпки.

Если у них в трюмах был аналогичный груз, тогда мне понятна их спешка и желание быстрее покинуть судно. Гуманно подождав, пока шлюпки удалятся подальше, мы расстреливаем и эти два корабля. Один из них тихо тонет, а другой вдруг вспыхивает подобно бенгальскому огню, сверкая ярким кордитным пламенем.

А для нас все случившееся – наука. Если нет возможности достоверно выяснить характер груза, мы будем топить пароходы с большой дистанции. Страшно подумать, что бы стало с «Адмиралом Ушаковым», если бы этот пароход рванул к нам поближе.

Следующая группа пароходов, меньшего водоизмещения, чем предыдущие, следующая курсом на Мазанпо. Увидев нас, они разворачиваются и, отчаянно дымя трубами, удирают в сторону Цусимы. Но нам это и надо. Разогнав тех, кто шел в Мазанпо, спешим перерезать муравьиную тропинку на Пусан. Почему муравьиную тропинку? Да потому, что там вовсю шныряют джонки, перевозящие пехоту. Их парусами полон горизонт. Вот ими-то мы и займемся, как только приблизимся на дальность прицельной стрельбы. А оставшаяся позади и справа по борту 3-я боевая эскадра старательно задымила своими трубами. Господин Катаока пытается нас перехватить. Отважная бойцовая черепаха ловит быстроногого степного хищника.

Что там у него? Так, дедушка японского флота, батарейный броненосец «Фусо» британской постройки времен русско-турецкой войны. Два крайне неудачных бронепалубных крейсера «Икицусима» и «Хасидате», средний калибр которых расположен в батареях, а главный калибр – единственное 320-миллиметровое орудие в барбетной установке. За всю свою службу, а прослужили они немало, по двадцать лет каждый, все три крейсера этого типа из своих бандур так ни разу не попали в цель. Своего рода рекорд бесполезности и военно-морской курьез. Но после того, что мы учинили в Чемульпо и под Порт-Артуром, формально это сейчас самые сильные корабли японского флота. «Икицусима», кроме всего прочего, флагманский корабль вице-адмирала Катаоки.

Открываем огонь по джонкам с максимальной дистанции, когда солнце уже коснулось горизонта. Закат багровый – значит, завтра будет ветрено. Близкие взрывы разносят в щепки хрупкие суденышки. Выжившие японцы летят в ледяную воду. Захотели Кореи – платите за нее полную цену. Между прочим, вас сюда никто не звал. Последние суденышки добиваем уже у входа в порт. Пароходы, как более быстроходные, успели или вернуться на Цусиму, или зайти в порт и приткнуться к причалам.

Топить японские корабли у причалов нам запрещено. После захвата порта туда войдут наши корабли, которые с ходу начнут выгрузку тяжелого вооружения. Ну, или почти сразу, если трофейные японские корабли надо будет всего лишь отогнать на якорную стоянку. Но вот поднимать со дна искореженные корпуса японских пароходов – то еще удовольствие.

Нам нужен Пусан как торговый порт, база для ближней блокады Японии и для крейсерских операций на дальних рубежах. Кроме того, представляю, какой разлив желчи случится у господ из британского Адмиралтейства и лондонского Сити после того, как там узнают, что мы взяли не только Сеул, но и Пусан. Как упадет курс японских ценных бумаг и как подпрыгнут ставки страховок Ллойда. Бог даст, мы еще здесь попиратствуем, попьем кровушки у британских джентльменов.

Темнеет… Что-то господин Катаока не торопится с нами сближаться. Ведь видел, наверное, на какую дистанцию летят наши снаряды, как они взрываются, и наверняка не хочет рисковать. Впереди ночь, а ночь, как известно, время миноносцев. У господина Катаоки под рукой три отряда номерных миноносцев в составе Третьей эскадры, и еще четыре – в гаванях Цусимы. Как известно, это кораблики того же типа, что были в сражении при Чемульпо. Дальность хода японской торпеды – пять кабельтовых. Для того чтобы выстрел был более-менее прицельным, надо подойти к кораблю противника на три кабельтова и стрелять под прямым углом к цели. В противном случае взрыватель может и не сработать. Так же ночью некоторые отчаянные капитаны могут попытаться просочиться мимо нас в Корею, чтобы доставить своим войскам пополнение и боеприпасы. Но и этот номер у них не пройдет…

Тогда же, морское дно, где-то между островами Цусима и Кюсю

Боевые пловцы сил СПН ГРУ

Работа под водой абсолютно безмолвна, как в космосе. Нет пузырей воздуха, которые могли бы выдать боевых пловцов на поверхности – дыхательные аппараты замкнутого типа. Хотя в космосе людей между собой связывает радио, под водой вы можете общаться лишь на языке жестов. Глубина около восьмидесяти метров. Это почти предел, даже для современного легководолазного снаряжения с воздушно-кислородным снаряжением. Тут всегда царят тьма и холод, тепло и радость жизни выше, у самой поверхности.

Но именно здесь проложен единственный телеграфный кабель, который пока еще связывает Цусиму и японский десант в Корее с родными островами. Именно здесь его и надо рвать. Чуткая разведывательно-поисковая аппаратура «Северодвинска» легко обнаружила кабель. Да и что его искать, он не заэкранирован и не защищен от прослушивания. А уж в низкочастотном электромагнитном диапазоне он вопит, как дисковая пила. «Северодвинск» завис в десятке метров от дна. Вскоре вышедшие через торпедные аппараты наружу боевые пловцы нашли свою цель.

Вот эта черная кишка, толщиной в человеческую руку, обтянутая каучуковой изоляцией, чуть извивающаяся на каменистом дне, и есть их цель. Привычно – бойцы десятки раз проделывали это на учениях – на кабель закрепили небольшую коробочку с зарядом. Раздавлена ампула с азотной кислотой, пошел обратный отсчет тем тридцати минутам, которые нужны, чтобы кислота разъела оболочку из пленки и добралась до капсюля. Потом счет пойдет на миллисекунды – воспламенитель – детонатор – основной заряд… Бойцы цепляются к буксировщику и удаляются в сторону субмарины, которая ожидает развязки чуть в стороне, на безопасном расстоянии. Несильный взрыв, кумулятивная струя перебивает кабель и разбрасывает в стороны камни. Проверка проделанной работы, и большой и указательный пальцы, сложенные кольцом, подняты вверх: «Порядок, первая часть задания выполнена. Цусима лишена телеграфной связи с Японией. Можно приступать ко второй части задания – рвать тот кусок кабеля, который связывает Цусиму с Кореей».

11 февраля (29 января) 1904 года, 23:05. Восточно-Китайское море. 250 миль северо-восточнее Шанхая, грузопассажирский пароход Доброфлота «Екатеринослав»

Капитан Николай Михайлович Кузьменко

Ох-хо-хо, сходили, называется, за хлебушком. Из Одессы декабря, десятого числа вышли – мир был еще. Суэц прошли – мир. Коломбо, Сингапур, в Гонконге двадцать пятого углем бункеровались – тоже мир. А двадцать седьмого утром, уже напротив Формозы, подходит к нам этот японец, «Дайчу Мару» который и заявляет, что поскольку теперь Россия с Японией находятся в состоянии войны, то мы его пленники. Вот и идем под конвоем в Нагасаки. А ведь у нас на борту не только рельсы, паровозы и прочие железки, но и пассажиры. В том числе и бабы с детишками. Это семьи мастеровых и инженеров, работающих по контрактам в Дальнем и Порт-Артуре. Эх, доля наша нелегкая, и понесло нас в такую даль. Ходили бы как всегда по линии Одесса – Марсель и горя бы не знали.

А ночь хоть глаз выколи, облака низкие, звезд не видно. Хорошо, что ветер не сильный и волна не очень качает, но все равно глаз да глаз нужен. Эта самая «Дайчу Мару» прямо перед нами огнями маячит, стою рядом с рулевым, не дай-то бог зевнуть и поцеловать японца в корму – делов-то будет…

С другой стороны рулевой – японский матрос, макака косорылая с винтовкой – «арисака» называется. Так этот самый матрос родом из Нагасаки. Там наши корабли часто стояли, так что по-русски он мало-мало лепечет. Потому его офицер на мостик и поставил, смотреть – чтобы мы впотьмах не потерялись. А добыча мы знатная, пять тысяч тонн водоизмещения, в трюмах не тряпье какое, а рельсы с паровозами. Груз, конечно, не военный, но япошки такие бедные, что им все сгодится. Вон, гляди, жрут один рис, и даже, кажется, без соли. Только и остается стоять и тупо смотреть на навигационные огни японца. Два часа назад где-то высоко в небе над нами раздался странный звук. Будто на огромной высоте, куда-то по своим делам летел большой майский жук. А вчера вечером, ближе к закату, в разрывах облаков в небе была видна странная белая полоса – будто кто-то провел по лазурному небосводу кистью с белилами.

Вспышка взрыва в ночном мраке полыхнула прямо в глаза. Я даже зажмурился. Почти сразу же в уши ударил страшный грохот, заставивший меня присесть. Мне показалось, что я оглох и ослеп.

Тогда же и там же, СКР «Ярослав Мудрый»

Капитан 2-го ранга Виктор Петрович Юлин

Мы четко видели этот японский вспомогательный крейсер. Следом за ним на север шел приз, русский двухтрубный пароход, примерно на пять-шесть тысяч тонн водоизмещением. Два часа назад эту пару засек воздушный разведчик и подтвердил, что речь действительно идет о японском вспомогательном крейсере и захваченном им торговом судне Доброфлота. С «Москвы» нам поступил по-ларионовски краткий приказ: «добровольца» – освободить, японский крейсер – потопить. Жертв среди штатских избегать, с японской призовой партией не церемониться. В случае активного сопротивления – всех в расход. Всё, точка.

Ну, если есть на то добро, тогда все просто и ясно. Начинаем командовать. Отдал командиру БЧ-1 приказ рассчитать курс на перехват и курс для «Маньчжура» в точку ожидания, чтобы мы, имея в кильватере купца, смогли с ним соединиться без потери времени. А сам вызвал к себе на ГКП командира прикомандированного к нам взвода морской пехоты, старшего лейтенанта Красильникова.

Начал я вполне официально.

– Товарищ старший лейтенант, командование поставило перед вами задачу – освободить русский транспортный пароход, захваченный японским вспомогательным крейсером. – Тут я перешел на тон, который принят сейчас в Русском Императорском флоте. – Олег Сергеевич, пустить на дно японский крейсер – это моя забота. А вот освобождать русский пароход придется вам. Учтите, что по некоторым признакам в штабе соединения сделали вывод, что русский пароход может оказаться даже грузопассажирским, так что ваша ответственность возрастает многократно. Справитесь?

Здоровенный детина в полевом камуфляже посмотрел на меня и иронично ухмыльнулся.

– Товарищ капитан второго ранга, дорогой Виктор Петрович, при использовании вертолета – справимся безусловно. Если действовать только катерами, то будет посложнее. Вы же помните, что нас последнее время только на это и натаскивали – заложников освобождать. Всего-то и разницы, что пираты теперь не чернокожие, а узкоглазые. Да еще в штанах бегают, носят какую-никакую форму. Снимочек объекта, если можно, и, скажите, пожалуйста, сколько у нас на все про все времени?

Я кивнул.

– Вертолет в полном вашем распоряжении. Лейтенанту Митькову уже даны соответствующие распоряжения. Снимочка вам предоставить не могу, – расстояние великовато для факс-связи с «Москвой». А времени у вас примерно два часа, но с мичманским зазором, посему вы должны быть готовы к старту через полтора часа. Тогда и снова встретимся здесь для окончательной разработки плана операции.

И вот теперь, спустя два часа, боевой механизм запущен. Вертолет с отделением морских пехотинцев и командиром взвода на борту поднялся в воздух и находится в зоне ожидания. Десантный катер с еще двумя отделениями в полной тьме пристроился в кильватер пароходу. Ночь – наш друг и союзник. Именно она укрывает нас от нескромных взглядов своим черным покрывалом. Противник же, напротив, ярко освещен и демонстрирует полную беспечность.

Значит, пора. Мы подкрались к японцу уже на двадцать кабельтовых. Для нас – это пистолетный выстрел.

Всё, даю команду:

– Огонь!

Ночной мрак расступается, вспоротый яркими вспышками артиллерийских выстрелов. Огненными кометами летят по небу реактивные бомбы, выпущенные из РБУ-6000. Пятнадцать снарядов из АК-100 и пять реактивных бомб. Может быть, это слишком жирно, но рядом гражданский пароход, и нельзя дать японцу возможность огрызнуться. Добавки не потребовалось, объятый пламенем японский вспомогательный крейсер накренился и стал быстро погружаться в воду. Ночная засада удалась идеально. Теперь очередь морской пехоты показать – на что они способны.

Тогда же и там же, грузопассажирский пароход Доброфлота «Екатеринослав»

Капитан Николай Михайлович Кузьменко

Через минуту, когда в глазах прекратили плясать фиолетовые звездочки, я увидел, что несчастная «Дайчу Мару», пылая, как свеча, и освещая все вокруг, с большим креном на левый борт погружается в воду. Чтобы избежать столкновения с ней, наш рулевой, Иван Федоров, резко вывернул штурвал влево. От заложенной резкой циркуляции мы все чуть не попадали на пол.

Мы-то с Иваном на ногах устояли, привычные уже – я ухватился за машинный телеграф, а он – за штурвал. А вот японскому матросику не повезло, он кубарем полетел в угол ходовой рубки, да, кажется, так там и остался. Только Иван выправил курс, обходя тонущий японский корабль, как секунду спустя нас накрыло воем, свистом и грохотом. За остеклением рубки бушевал настоящий ураган, подобный маленькому тропическому тайфуну. Все вокруг залил неземной бело-голубой свет. Откуда-то сверху упал конец, и по нему на нашу палубу один за другим начали соскальзывать люди в странных круглых шлемах, одетые в зеленые пятнистые куртки, и с короткими карабинами в руках. Оглушительно грохнул выстрел. Это японец, полусидя в углу, из своей «арисаки» попытался застрелить Ивана, ранив его в плечо. Японец передернул затвор и теперь наводил свою винтовку на меня.

«Ну, все», – только и успел подумать я, как в рубку ворвался один из тех, кто упал на пароход с неба. «Пятнистый» напоминал своим размалеванным черными полосами лицом свирепого дикаря. Он выстрелил почти не целясь из большого автоматического пистолета в японца. Пуля попала тому прямо в голову. Незнакомец двигался стремительно, как дикая кошка.

Даже не взглянув на труп, «пятнистый» подскочил к машинному телеграфу и, оттолкнув меня в сторону, перекинул рукоятку в положение «полный назад». От резкого толчка мы все опять чуть не попадали с ног. Снаружи на палубе застучали выстрелы: резкие, как щелчки кнута, «арисак» и сдвоенные приглушенные хлопки механических карабинов. «Пятнистый» повернулся ко мне, на его хлястиках-погонах блеснули три маленькие звездочки. Улыбнувшись во все свои тридцать шесть зубов, он представился:

– Старший лейтенант Красильников, морская пехота Балтфлота. Не боись, дед, все будет в шоколаде! И не таких, блин, обламывали! – Выждав какое-то время, он резким движением поставил рукоятку машинного телеграфа в положение «Стоп».

Наш «Екатеринослав» послушно лег в дрейф. Еще немного, и выстрелы прекратились. Наступила тишина. Старший лейтенант, или, как мне привычней, поручик, наклонил голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, а потом кивнул.

– Все, дед, писец котятам, околели от счастья. – Потом взгляд его упал на зажимающего окровавленный рукав Ивана.

– Бондарчук, бисов сын, там наших никого не зацепило? Если нет, тогда бросай все и дуй в рубку, тут макака нашего матроса подстрелила.

К счастью, оказалось, что пуля прошла насквозь, не зацепив ни кости, ни крупных сосудов. Пока санитар бинтовал Ивану руку, я вышел на палубу. Выдраенные вечером моими матросами доски палубы были залиты кровью. Повсюду валялись трупы японцев. Вот лежит их офицер, успевший обнажить свой фамильный меч. Лежит навзничь, широко раскинув ноги. А во лбу и чуть пониже левого глаза у него дыры, и затылка, считай, что нет. Тут же в самых разнообразных позах лежат его подчиненные. Ан нет, вон и двое живых уткнулись мордами в палубу, сложив на затылке скованные наручниками руки. Тут же двое «пятнистых» обсуждают – отправить этих убогих за борт вместе с остальными или все-таки взять в плен.

Обойдя судно, я убедился, что все произошло так стремительно, что кроме Ивана из пассажиров и команды никто не пострадал. А немного позже показался и наш спаситель, крейсер 2-го ранга «Ярослав Мудрый». Его хищный, стремительный силуэт резал воду по левому борту от нас. И теперь «Екатеринослав», подчиняясь распоряжению капитана 2-го ранга Юлина, следует в направлении Корейского пролива. Нам было сказано, что опасно отпускать нас без эскорта в самостоятельное плавание к Дальнему. В Желтом море еще могут находиться недобитые японские корабли. Невооруженному пароходу и малого миноносца за глаза хватит.

Шли мы за японским крейсером, теперь идем за русским. Два часа спустя к нам присоединилась канонерская лодка «Маньчжур». Вот тогда-то мы и почувствовали себя в полной безопасности. Крейсер спереди, канонерка сзади и морская пехота на палубе. Охраняют нас, словно яхту самого государя-императора.

12 февраля (30 января) 1904 года, 08:05. Желтое море. 75 миль западнее Чемульпо, крейсер РИФ 2-го ранга «Новик»

Капитан 2-го ранга Николай Оттович фон Эссен

На траверзе Чемульпо нас уже ждали. Это были знакомый нам по делу у Порт-Артура крейсер «Москва», несколько крупных транспортов и вооруженных пароходов, а также огромнейший корабль непонятного назначения, больше похожий на плавучий ипподром, плоский, как стол, и с задранным вверх носом. Корабли казались вымершими, потому что на их палубах было мало народу, а из труб не шел дым. Но мы уже видели в деле, насколько стремительными и грозными они могут быть, несмотря на свой внешне мирный вид.

Рядом со мной на мостике стояли другие офицеры «Новика». Кроме мичмана Штера Андрея Петровича, находящегося на вахте, и инженер-механиков, стоящих у машин, почти все офицеры «Новика» были здесь. Ну как же не взглянуть на Таинственную эскадру, как ее окрестили у нас в Порт-Артуре! Сколько споров было после того памятного боя, сколько копий сломали господа офицеры за ресторанными столиками и в кают-компаниях под водочку с грибочками о том, откуда взялась сия эскадра.

Как сказал классик: «Сколько людей, столько и мнений» – слухи об этом ходят самые невероятные. Одни, подражая французскому писателю Жюлю Верну, заявляют, что сия эскадра была втайне от умников под Шпицем построена в Североамериканских Соединенных Штатах и потому получилась такой совершенной и удачной. Про бездымный ход наш младший инженер-механик Жданов достоверно разузнал, правда неизвестно откуда, что ходят эти корабли на жидком топливе, а оно, в отличие от нашего уголька, сгорает полностью и без остатка, не давая копоти. Интересно, как они бункеруются, неужто нефть бочками черпают? Это очень любопытно, ведь у нас каждая бункеровка углем превращается в филиал светопреставления.

В кармане реглана у меня запищало. Нет, я не приобрел привычки носить с собой ручных мышей, просто еще вчера в Порт-Артуре, утром, перед выходом в поход, командирам всех трех крейсеров флаг-офицер наместника капитан 1-го ранга Эбергард раздал маленькие эбонитовые коробочки, заявив, что это новейшие и секретные радиотелефоны. Я конечно же сразу догадался, откуда все это взялось, но держал свои догадки при себе. Хотя управление отрядом, гм, поднялось на новый уровень. Так вот и сейчас на связи был капитан 1-го ранга Грамматчиков, командир «Аскольда» и командующий нашего маленького отряда крейсеров. Достаю этот радиотелефон и говорю: «Алло!»

Это действительно был Константин Алексеевич.

– Николай Оттович, – сказал он, – ложимся в дрейф до полудня, пусть инженеры-механики как следует проверят свои машины, дальше, до самой Цусимы, мы побежим на ИХ экономической скорости – восемнадцать узлов.

Услышав это, мои офицеры загалдели. Видано ли это – пройти триста миль с такой скоростью… Но, оказывается, Константин Алексеевич не отключал свой радиотелефон и все слышал.

– Господа офицера, никаких возражений, – сообщил он нам, – сейчас пролив блокирует один «Адмирал Ушаков». Вы все видели его в деле и понимаете, что в маневренном бою, на просторе – это страшный противник. Но даже он не может объять необъятное и полностью перекрыть японцам все пути в Корею. Сейчас мы нужны именно там. Должен сказать, что через пару часов туда подойдет крейсер 2-го ранга «Ярослав Мудрый» и вызволенная им из Шанхая канонерка «Маньчжур». Возможно, тогда станет полегче. Но все равно, чем скорее мы туда придем, тем лучше. Так что попрошу не охать, а исполнять приказ.

Тем временем «Североморск» и «Новочеркасск» вышли из нашего ордера и взяли курс на группу транспортов снабжения, что ожидала их ближе к берегу. Крейсер «Москва» и еще два больших десантных транспорта, систершипы «Новочеркасска», лежали в дрейфе в составе походной колонны мористее нас. Ясно виден был разрыв в ордере, оставленный для того, чтобы «Североморск» мог занять свое место в строю.

Как только два наших недавних спутника подошли к транспортам снабжения, мои офицеры немедленно схватились за бинокли. Всем было понятно, что первым делом будет бункеровка топливом. Еще никто не видел, как это делает корабль с нефтяным отоплением, тем более в море, а не у причала. На Черном море есть ЭБР «Ростислав» с нефтяным отоплением котлов, но он абсолютно беспомощен вдали от своей базы, поскольку повсюду есть угольные станции, но нет нефтяных. А загадка оказалась простой – для снабжения кораблей жидким топливом нужны танкеры…

Все бинокли господ офицеров, а также глаза свободных от вахты матросов были направлены на «Североморск» и «Новочеркасск», которые готовились пришвартоваться к массивному пузатому транспорту, по всей видимости танкеру. В бинокль было хорошо видно, как после швартовки с танкера на боевые корабли были поданы толстые гофрированные шланги, на чем все и закончилось. Я представил себе, как в опустевшие топливные танки хлынул поток тяжелой маслянистой жидкости… Видно, не у одного меня разыгралась фантазия. Снизу, как крик души, донесся полустон-полувздох матроса 1-й статьи Бычкова, отъявленного хулигана на берегу и отчаянного храбреца в деле.

– Везет же людям, Вась! – Вероятно, он обратился к своему напарнику в расчете и подельнику во всех похождениях матросу 2-й статьи Ваське Синицыну. – Шланг сунул, нацедил сколько надо, горловину протер и ходи гоголем весь в белом. А у нас… Уголь грузить, хуже этого ничего нет…

– Эй, страдальцы, – перегнулся через ограждения мостика наш старший офицер Иванов, – а ну по местам, и чтоб я вас не слышал…

– Зачем вы так, Федор Николаевич, – прокашлявшись, сказал наш корабельный доктор Лисицын, – глас народа – глас божий. Разве вы не замечали, что погрузка угля есть ахиллесова пята всех современных паровых кораблей. Во-первых – долго, во-вторых – полнейшая грязь и антисанитария, в-третьих, повышенный износ обмундирования, да и самих нижних чинов… Не было случая, чтоб погрузка угля обходилась без травм, хоть палец себе кто-то да отдавит. А то еще и за борт с мешком кто сверзится. Лечи их потом…

– Погрузки-разгрузки, уважаемый Николай Васильевич, это все ерунда, – вмешался в разговор старший артиллерийский офицер, лейтенант Зеленой, – вы видели, как они у Артура незаметно подкрались сзади к японцам. Котлы на нефти почти не дымят. Каким бы хорошим ни был уголь, дым от него будет всегда, и разглядеть эти дымы можно с вдвое, втрое большей дистанции, чем сам корабль. Нет дымов, и корабля как бы тоже нет, шапка-невидимка, господа. Нет, был бы наш «Новик» на нефтяном ходу…

– Тогда, Александр Ильич, всех кочегаров можно было бы списать на берег, – неожиданно вставил свое веское слово лейтенант Иванов, – ибо нефть не требуется кидать лопатами в топку. Но все это пока из области фантазии, ибо для переделки котлов на нефтяное отопление требуются возможности хорошей верфи и год работы. Чего только стоит замена угольных ям нефтяными танками. По сравнению с этим установка насосов и форсунок – сущая мелочь. И не забывайте, что угольная яма защищает котлы и машины от вражеских снарядов, нефтяной же танк, наоборот, несет угрозу кораблю в случае попадания в него снарядов из-за повышенной горючести нефти. И хватит разговоров, господа, лучше использовать имеющееся у нас время с пользой и каждому из вас проверить свое заведование. Не исключено, что в конце похода нас будет ждать бой. Японцы побиты, но не уничтожены, так что лучше всего каждому из вас, а не только механическим, проверить свое заведование и устранить все изъяны.

12 февраля (30 января) 1904 года, 9:15. Корейский пролив, ЭМ «Адмирал Ушаков»

Капитан 1-го ранга Михаил Владимирович Иванов

Ночь прошла как нельзя лучше. Примерно в полночь к нам начали подкрадываться японские миноносцы. Эти несчастные думали, что их не видно и не слышно. Подпустив ближайших примерно на десять кабельтовых, то есть на расстояние, вдвое превышающее дальность хода их торпед, мы расстреляли ближних из АК-630, а дальних без особого труда накрыли артиллерией главного калибра.

Истребить удалось не менее дюжины юрких корабликов, которые в ночное время могли бы представлять реальную угрозу для современных им русских кораблей. До самого утра вице-адмирал Катаока больше ничего не предпринимал, но зато пустил веером через пролив джонки с солдатами. Или ему совершенно не жалко свою пехоту, или он надеется, что снаряды у нас кончатся раньше, чем у него эти жалкие утлые суденышки. Конечно, еще есть АК-630 и РБУ-1000, но чтобы использовать их, необходимо подойти к противнику на пистолетные дистанции, что увеличивает расход топлива и износ машин. Кроме того, использовать против джонок РГБ-10 – это перебор. Их всего у нас сорок восемь штук.

Нет, мы пошли другим путем. Зигзагом мы приблизились к выходу из порта Кобе-Такесики и устроили там настоящую бойню, используя два быстроходных катера морских пехотинцев с установленными в них пулеметами «Корд». Еще один пулемет установили на левом крыле мостика, и только особо крупные скопления мелкой посуды навлекали на себя артиллерийский снаряд или минимальную очередь в двести патронов из АК-630-го. Против японских джонок и «Корд» – морская «вундервафля».

Потом, спеша на помощь своей избиваемой пехоте, из горла бухты Кобе-Такесики показался дедушка японского флота, батарейный броненосец «Фусо». Зря старичок так торопился, на него немедленно обрушился град фугасных снарядов. Всего через пять минут обстрела не самой высокой интенсивности ветеран японского флота пошел на дно, пылая от носа до кормы. Это случилось около четырех часов ночи. Больше никто нас до самого рассвета не беспокоил.

Когда совсем рассвело, мы увидели качающиеся вокруг на волнах мелкие деревянные обломки и мусор.

На западе показались дымки. Нет, это не обещанный нам отряд крейсеров порт-артурской эскадры Грамматчикова. Это должна быть канонерка «Маньчжур» и вызволивший ее из шанхайского плена СКР «Ярослав Мудрый». То есть «Ярослав», конечно, сам не дымит, зато «Маньчжур» и еще один освобожденный из плена, пароход Доброфлота «Екатеринослав», делают это за него. Таким ходом они будут идти до нас еще часа три. Одно плохо, вчера вечером и ночью мы расстреляли почти половину боекомплекта. Если дело пойдет так и дальше, то надо что-то придумывать…

«Маньчжур» в таких условиях это как раз то, что доктор прописал. Капитана 2-го ранга Кроуна можно будет попросить подежурить у входа в гавань Пусана. Береговых батарей по данным авиаразведки там нет, только 75-миллиметровые германские полевые пушки. А у них против хоть устаревших, но крупнокалиберных орудий канонерки нет никаких шансов. Мы же с капитаном 2-го ранга Юлиным перекроем Корейский пролив и будем дожидаться подхода основных сил.

Тогда же. Канонерская лодка Российского Императорского флота «Маньчжур»

Капитан 2-го ранга Николай Александрович Кроун

Стоя на мостике «Маньчжура», капитан 2-го ранга Кроун размышлял о превратностях судьбы и о быстротечности событий, сменяющих друг друга, как в калейдоскопе. Где-то далеко позади осталась неспешная довоенная жизнь, когда для того, чтобы один раз выйти в море, неделю обменивались телеграммами. Теперь же всех будто подхватило и понесло буйное течение, только успевай поворачиваться.

Вот и сейчас, вместо Порт-Артура, они идут в Корейский пролив, чтобы нанести смертельный удар начавшейся десантной операции японцев. Но что, какие силы, заставили так действовать обычно сверхосторожного наместника в стиле великих адмиралов прошлого: Ушакова, Спиридова и Нахимова? Не ждать врага, а находить его самому и громить, где бы он ни был. И откуда, черт возьми, взялись такие прекрасные корабли, как «Ярослав Мудрый», с легкостью решающие самые, казалось бы, невозможные задачи. Как, например, этой ночью, с «Екатеринославом», что пыхтит двумя своими трубами прямо перед «Маньчжуром». Пойти и найти темной ночью не иголку в стоге сена, а корабль в море. А потом с легкостью отбить его у неприятеля. Вон они, ночные герои, прогуливаются с карабинами в руках по палубе парохода в своих пятнистых куртках.

Искусство абордажа за ненадобностью утеряно в последние годы, но эти сумели подняться на палубу парохода и уничтожить японскую призовую команду, не причинив вреда ни пассажирам, ни команде. Шальной пулей был ранен только один матрос. Об этом флажным семафором команде «Маньчжура» поведал капитан «Екатеринослава» Кузьменко. Что же стало с японским вспомогательным крейсером, капитан 2-го ранга Кроун прекрасно себе представил. Одна очередь из их скорострельной пушки, и бывший коммерческий пароход превратился в груду искромсанного железа. Сутки назад точно так же «Ярослав Мудрый» прямо на их глазах расправился с двумя японскими крейсерами. И как в тот раз – спасать на месте гибели японского крейсера было некого.

А тут еще новое известие, поступившее с «Ярослава Мудрого», Николай Александрович машинально провел рукой по карману шинели, в котором лежала маленькая черная коробочка. Еще вчера из Артура в направлении Корейского пролива вышли крейсера «Аскольд», «Новик» и «Боярин». Во Владивостоке, в заливе Золотой Рог рвут лед, чтобы выпустить на чистую воду «Рюрика», «Россию», «Громобоя», «Богатыря». Кроме того, есть неофициальная информация о том, что сам наместник готовится выйти в море во главе броненосной эскадры, сопровождающей транспорты с войсками.

Кажется, императору Японии скоро придется пожалеть, что он разрешил своим адмиралам ввязаться в эту безумную авантюру – войну с Россией. В конце концов, война двенадцатого года обернулась маршем через всю Европу и взятием Парижа. Почему бы через сто лет русскому воинству не продиктовать условия мира на руинах поверженного Токио.

Скоро Корейский пролив, а там, как говорится, будем делать свое дело. Капитан 2-го ранга Кроун усмехнулся, вспомнив, как притихли вечером 28 января первоначально заносчивые японцы в Шанхае, вскоре после того, как телеграф начал разносить по миру известие о страшном разгроме японского флота под Порт-Артуром. Да и китайские власти тоже сразу сделались вежливыми и предупредительными. Но тогда ему было уже наплевать на их вежливость, у него в кармане лежал приказ, который он обязан был выполнять.

Николай Александрович старался не вспоминать то, с каким недоверием встретил он тот приказ. А потом, как он не хотел идти к Корейскому проливу, а не в Артур… Правда, этот приказ был передан ему с борта «Ярослава Мудрого» оформленной по всем правилам шифротелеграммой. Сейчас же ему казалось, что пошли его наместник не к Фузану, а прямо к черту в зубы – в Токийский залив, – пошел бы и сделал все, что приказано.

Запахнув плотнее шинель, командир «Маньчжура» продолжал стоять на мостике, вглядываясь в горизонт. И видел он там не облака и далекий берег, а ожидающие его в будущем новые чины, ордена и должности. Ибо победоносная наступательная война крайне щедра к тем, кто сумеет в ней выжить. А он сумеет, он кадровый офицер, и меньше чем в чине контр-адмирала в отставку не собирается.

Обзор зарубежной прессы

Германская «Берлинер тагенблат»: «Победа белой расы – русские уничтожали японские броненосцы один за другим!»

Французская «Эко де Пари»: «Очередное кровавое преступление русского царизма! Палачи царя убивали японских моряков, вместо того чтобы их спасать».

Британская «Дейли Мейл»: «Русские в очередной раз показали свое варварство! В нейтральном порту они напали на мирные суда Японии!»

Австрийская «Нойес Фремденблатт»: «Гулливер напал на лилипута! Сколько стран еще надо захватить России, чтобы удовлетворить свою кровожадность?»

САСШ «Нью-Йорк трибьюн»: «Война на Тихом океане полыхает все сильнее и сильнее! Интересы бизнеса САСШ могут быть поставлены под угрозу!»

Газеты Российской империи

«Русские ведомости»: «Блестящая победа русского оружия! Разгром японского флота под Порт-Артуром! Гибель адмирала Того!»

«Новое время»: «Битва титанов! Японцы сражались, как львы! Героизм русских моряков и бездарность русских адмиралов!»

«Биржевые ведомости»: «Пиррова победа? Каждый день войны – потеря миллионов рублей! Казна не бездонна! Надо подумать о новых займах!»

12 февраля (29 января) 1904 года, 09:15. За Москвой, поезд литера А

Великий князь Александр Михайлович

Опять колеса вагона-ресторана простучали на стрелках. Позади осталась Первопрестольная с ее хмельным колокольным перезвоном и по-купечески размашистым празднованием порт-артурской победы. Празднование, к слову сказать, не утихало уже двое суток.

На Николаевском вокзале, пока нам цепляли новый паровоз и осматривали вагоны, Карл Иванович отправил все нужные телеграммы и накупил самых разных газет. Какая же каша должна быть в голове у тех, кто читает эдакую, с позволения сказать, прессу. Тут и перепечатки из парижских, берлинских, венских, лондонских изданий. Причем многие из них явно бульварные, рассчитанные на самую малограмотную публику.

Тут и сочинения доморощенных акул пера, за плату малую готовых доказывать вам что угодно, что черное – это белое, что горячее – это холодное, и что победа – это на самом деле поражение.

От таких извращенных мыслей наших писак у меня совершенно пропал аппетит. Удивительно, но иностранные газеты были к нашему флоту куда добрее, разве что кроме британских. Когда я читал в «Русском Слове» перепечатку статьи из лондонской «Таймс», мне казалось, что до меня долетают брызги слюны истеричного идиота. И, что самое удивительное, так называемая левая пресса по всей Европе придерживается британской точки зрения. Правые же где как. В Вене и Париже – нейтральны, в Берлине всецело стоят на стороне России. Маленькая заметочка – в Берлине некий писака, выдавший против России откровенно мерзкий пасквиль, посажен кайзером Вильгельмом в тюрьму Моабит. Без объяснения причин-с!

Отложив в сторону пухлую кипу газет, я принялся за стоящий передо мной крепкий черный кофе с булочкой. Пригороды кончились, и теперь в сером свете утра мимо окон вагона-ресторана бежали заснеженные ели и сосны. За соседним столиком Мишкин, за сутки кое-как пришедший в более-менее приличное состояние, с аппетитом уплетал свой завтрак. Ему и дела не было до наших и британских писак, настроения кайзера Вильгельма и наших отношений с Францией. Счастливый человек. Когда я отложил газеты, он только бросил взгляд на эту пухлую пачку и спросил с опаской:

– Сандро, ну и что там пишут?

– В основном нагло и мерзко врут, – коротко ответил я, не погрешив, между прочим, против истины. Особенно мерзкой была статья записного гуру наших атеистов и либералов, небезызвестного графа Льва Толстого. Этот старый безумец желал России поражения, а всем, кто сражается ради победы, от адмиралов и генералов до самых последних нижних чинов, ужасной и неотвратимой гибели. Этот выживший из ума графоман писал: «Теперь мы оказались как никогда далеко от торжества истинной свободы и справедливости, которая могла бы наступить в случае поражения кровавого царского режима», – что называется, «конец цитаты». Пока одни ликовали по поводу нашей победы, другие изливали на победителей весь свой яд. Как это мерзко!

Ольга и ее компаньонка – дочь чиновника, умершего в нужде и бедности, – Ирина Родионова, завтракали за отдельным столиком. В противовес общепринятому мнению, что дуэнья при молодой женщине должна быть пожилой сварливой вдовой, наша Ольга взяла себе в напарницы сироту, принятую в Смольный институт исключительно за беспорочную службу ее отца и по ходатайству вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Теперь же Ирина выполняла при Ольге примерно те же обязанности, что и Карл Иванович при мне. Очень скромная, умная и воспитанная девушка, но бесприданница, а значит, брачных перспектив в обозримом будущем не имеет.

Наши светские повесы будут, скорее, охотиться за страшными, как ночной кошмар, дочками генералов и миллионщиков, которые смогут обеспечить им быструю карьеру или приличное состояние, не понимая при этом, что попадают к будущему тестю почти что в рабство, становясь от него во всем зависимыми. При этом умницы и красавицы, но не имеющие большого приданого или влиятельных родственников, подобные Ирине, рискуют на всю жизнь остаться старыми девами. Беда, и причем не только нашего времени. Я начал фантазировать о том, как можно устроить жизнь бедной девушки…

Если те люди, к которым мы едем, действительно из будущего, то они наверняка должны знать, кто из юных холостых мичманов на Тихоокеанской эскадре в будущем станет знаменитым адмиралом, и женить на нем Ирину. Девушка она привлекательная, а уж на небольшое приданое и обзаведение молодым мы с Ольгой скинемся. Потом будет меня всю жизнь благодарить…

С другой стороны, тот офицер, что выжил в той истории, может случайно погибнуть при менее трагических обстоятельствах. Ведь, кроме неумолимой статистики потерь, людям является и слепой случай, в виде шальной пули в голову при уже выигранном бое. Так, в дни моего детства пал на поле брани внук Николая I, мой кузен Сергей Лейхтенбергский, красавец, рубака, храбрец. Пал холостым, не оставив потомства. Видимо, в свои двадцать восемь лет не нашел той дамы, которой мог бы отдать свое сердце. Или нашел, но она уже принадлежала другому…

Может, и в самом деле лучше так, чем погибнуть от вина или от старости. Не знаю. Но Ирину замуж нужно выдавать обязательно, ибо сказал Господь: «Вступайте в брак, плодитесь и размножайтесь…»

Отец Иоанн, который весь вчерашний день и всю ночь провел в своем купе в размышлениях и молитвах, сегодня вышел к завтраку вместе со всеми. Благословив нас, он сел за стол и спросил вместо кофе крепкого горячего чаю с сахаром вприкуску. Вкусы простые, а человек ой какой непростой! Хотя не стоит показывать ему статью графа Толстого, уже который год отец Иоанн молится, чтобы Господь взял от нас этого богохульника и придал его своему высшему суду. Но Господь со своим правосудием не спешит, а граф Толстой торопится нагадить всем честным людям, где может и как может.

Вот и сейчас отец Иоанн допил свой чай, встал из-за стола и направился в сторону нашего стола. По дороге он вдруг остановился у дамского столика и что-то шепнул на ушко Ирине, отчего она вдруг зарделась и потупила взор. Подойдя к нашему столику, он подождал, пока Карл Иванович освободит ему место, и сел напротив меня.

– Ну что, сын мой Александр, что пишут в газетах? Есть ли у вас что новое, что и мне стоило бы знать?

– Газеты в основном лгут, отче Иоанн, – меланхолически ответил я, отставляя в сторону пустую чашку, тотчас же, как по мановению волшебной палочки, подхваченную ловкими руками вышколенного официанта. На его вопрос: «Еще?» – я сделал отрицательный жест, и официант растворился в пространстве, как будто его и не было.

– Особенно злобствует левая и либеральная пресса, причем что у нас, что в Европе. В Британии очередная морская паника, пишут, что Россия коварно испытала на японцах новое мощное оружие и теперь под угрозой весь британский флот. Германские правые газеты на все лады повторяют слова кайзера Вильгельма о торжестве белой расы над узкоглазыми азиатскими недочеловеками. Если учесть, что японцы считают недочеловеками европейцев, то получается весьма интересно.

– Сын мой, – мягко заметил отец Иоанн, – Господь сказал, что нет ни эллина, ни иудея и что все мы дети Его, и всем он дарит свою любовь… Исходя из этого могу предположить, что Он будет крайне недоволен такими идеями и теми, кто их исповедует. Держись от них подальше, раб Божий Александр, ибо было мне видение, что кончат они крайне плохо.

Я кивнул и позволил себе полюбопытствовать:

– Отче Иоанн, а что такого вы сказали Ирине?

– Ты любопытен не в меру, сын мой, – отец Иоанн улыбнулся в бороду, – но так уж и быть, скажу… Я вдруг понял, что эта скромная и честная девушка полюбит хорошего человека, выйдет за него замуж и родит сына, и все это еще до следующего Рождества. А потом будет жить со своим суженым долго и счастливо… – он вздохнул. – Вообще-то на все воля Господня, но в ее случае все будет так, как я тебе сказал…

12 февраля 1904 года, полдень. Китайская провинция Шаньдун. Немецкое колониальное владение Циндао. Кабинет губернатора Циндао капитана цур зее Оскара фон Труппеля

Оскар фон Труппель, капитан цур зее и губернатор, сидел за столом, обложившись донесениями своих агентов, сосредоточенно глядя в некую точку прямо перед собой. Он думал. Необходимо было срочно составить донесение своему прямому и непосредственному начальству в Берлин о странных и грозных событиях, произошедших за несколько последних дней.

Дело в том, что, в отличие от других колониальных владений Германии, Циндао подчинялось не Управлению колоний империи, а командованию Кайзермарине. Тем самым подчеркивалась особая роль этого незамерзающего порта, который был главной базой Восточно-азиатской крейсерской эскадры. Поэтому-то губернатором Циндао был офицер военно-морского флота Германии, и то, что происходило в зоне ответственности эскадры, представляло для губернатора Циндао особый интерес.

Внезапное нападение японского флота на корабли Русской Тихоокеанской эскадры не стало для Оскара фон Труппеля неожиданностью. Цепкий и педантичный, типичный пруссак, он знал свое дело и с успехом справлялся со службой в этой весьма отдаленной от фатерланда колонии. Он давно догадывался, что русский стационер в корейском порту Чемульпо, крейсер «Варяг», вероятнее всего, станет одной из первых жертв внезапного нападения японской эскадры. Обо всем, что происходило в Чемульпо, ему докладывал командир германского крейсера «Ганза». Он тоже был одним из стационеров, стоявших в этом корейском порту.

От немецких агентов ему стало известно о готовившейся высадке японского десанта в Чемульпо и о планах адмирала Того захватить или уничтожить русские корабли. Поэтому за несколько дней до начала войны немецкий крейсер благоразумно покинул Чемульпо и полным ходом отправился в Циндао.

Но вот дальнейший ход событий для Оскара фон Труппеля оказался полной неожиданностью. Невесть откуда, в самый разгар событий, на выручку «Варягу» в Чемульпо явилась еще одна эскадра русских кораблей. Вместо того чтобы сдаться или погибнуть в неравном бою, получивший помощь крейсер наголову разбил японскую эскадру адмирала Уриу. Сведения о том, что происходило потом, были скупы и крайне отрывочны до того момента, пока в бухту Циндао не пришла корейская джонка с одним из германских агентов, который под личиной торговца колониальными товарами наблюдал за всем, что происходило в Чемульпо. Если Германия отозвала свой стационер, это не значит, что она не знает, что там происходит.

Донесение агента было похоже на историю из древнего «Сказания о Нибелунгах». Во всяком случае, оно было полно эпизодов, которые иначе как сказочными не назовешь. Уничтожив японскую эскадру контр-адмирала Уриу, русские занялись японскими войсками, захватившими еще до объявления войны и Чемульпо, и Сеул. Причем, как следует из рапорта, все корабли, кроме злосчастной «Чиоды», русские взорвали совершенно непонятным агенту способом… А ведь герр Мейер не мальчик и не кадет, а корветтен-капитан Кайзермарине, заслуженный и храбрый офицер. И если он пишет, что способ, каким сначала был уничтожен «Асама», а за ним и прочие крейсера японской эскадры, ему непонятен, значит, так оно и есть.

Высадка в Чемульпо с кораблей новоприбывшей эскадры русского десанта тоже ввела герра Мейера, а за ним и самого фон Труппеля в состояние, близкое к шоку. Бронированные боевые машины на гусеницах, вооруженные пушкой и пулеметами, которые вдобавок плавают и перевозят пехоту. Четыре корабля одновременно выбросили на берег десант, который уже через десять минут вступил в бой на берегу. Подобно тому, как жатка проходит по пшеничному полю, срезая колосья, три русские роты на этих ужасных машинах истребили на берегу всех азиатов до единого, а потом двинулись на Сеул. В ночном бою вырвали столицу Кореи из лап этих желтолицых варваров – японцев.

И вот результат – корейский император признал, что его страна подверглась нападению Японии, и официально попросил у России защиты от агрессии. Блестящая политическая комбинация – в Уайтхолле теперь пальцы до локтей обгрызут, придумывая, как теперь вылезти из того дерьма, в которое они так неосторожно вляпались. С одной стороны, Япония воюет с двумя странами и Британия должна вступить в войну на ее стороне, с другой – именно Япония напала на обе этих страны – Россию и Корею, и, следовательно, британский флот должен оставаться в своих базах. Оскар фон Труппель усмехнулся – дебаты в британском парламенте могли затянуться не на один месяц.

А на следующий после событий в Чемульпо день грозные вести пришли уже из Порт-Артура. В результате короткого, но весьма ожесточенного сражения основные силы японского флота были полностью уничтожены. По поступившим оттуда сведениям, в разыгравшемся у русской военно-морской базы сражении сам командующий японским флотом вице-адмирал Того то ли погиб, то ли тяжело ранен и попал в плен в бессознательном состоянии. По крайней мере его флагманский броненосец «Микасу» русские взяли на абордаж.

От всего произошедшего у капитана цур зее фон Труппеля голова шла кругом. Надо было отчитываться перед адмиралом Тирпицем и самим кайзером Вильгельмом II. А что им писать? Ведь не поверят. Или, что еще хуже – подумают, что губернатор Циндао повредился умом. Хотя о порт-артурских делах сейчас наверняка гремят все европейские газеты, так что пора писать рапорт, пора.

Да, надо не забыть приобщить к делу рапорт командира крейсера «Герта», несущего службу стационера в Шанхае. Он лично наблюдал за тем, как, вызволяя из ловушки канонерку «Маньчжур», русский крейсер 2-го ранга неизвестной конструкции безнаказанно расстрелял два не самых слабых японских боевых корабля.

Наконец решившись, фон Труппель достал лист бумаги. На нем он с немецкой педантичностью стал выстраивать в логическую цепочку все, что ему было известно о боевых действиях на море. «Пусть это будет черновиком, – решил фон Труппель. – Разобравшись в происходящем, мне уже будет проще составить само донесение».

Итак, что мы знаем о неизвестных русских кораблях? – Они идут в бой под Андреевским флагом, носят типичные для русского флота названия – «Москва», «Адмирал Ушаков». Кстати, один «Адмирал Ушаков» у русских уже есть – это броненосец береговой обороны, находящийся в данный момент на Балтике. Капитан цур зее сделал соответствующую запись в черновике и поставил напротив нее плюсик.

Далее… Таинственные корабли явно дружественны кораблям Российского Императорского флота. Хотя, по данным информаторов фон Труппеля, русские военно-морские офицеры ничего ранее об этих кораблях не слышали. Значит, это какая-то особая эскадра, до самого последнего времени не имевшая никакого отношения к русской Тихоокеанской эскадре. И фон Труппель, после очередной записи, поставил на полях черновика новый плюсик.

Насколько изменилась обстановка на море в результате вмешательства в боевые действия на стороне русских этой неизвестной никому силы? Фон Труппель задумался. А ведь японцам уже практически нечего им противопоставить! Фактически они проиграли войну на море. Остатки их сил – это лишь плавучие мишени для русских. Но без господства на море Японии невозможно вести боевые действия на континенте. Да и ей уже нечем защищать корабли, доставляющие на Японские острова все необходимое. Русские же могут морской блокадой поставить Японию на колени.

Правда, здесь возникает британский фактор. Эти лаймиз ни за что не допустят, чтобы появилась сила, способная на равных бороться с морской мощью Соединенного королевства. Значит, вслед за Японией в войну с Россией вступит Англия. А вот это уже интересно!

И фон Труппель поставил рядом с этой записью в черновике жирный восклицательный знак.

Хотя лаймиз могут бросить карты на стол и попытаться начать партию по новой. Они затевали всю эту историю для того, чтобы японцы умирали за интересы Британии, а не наоборот. Хм, как бы понадежнее втянуть их в этот конфликт. Русским не обязательно бить все время слугу-азиата, можно и белого господина разок вытянуть палкой по хребту.

Рядом с этой записью появился еще один восклицательный знак.

Насколько мне известно, между Британией и Францией в настоящее время ведутся переговоры о подписании соглашения, которое урегулирует все имеющиеся противоречия между этими странами. И самое неприятное, что своим острием это соглашение будет направлено против Германской империи. Но Россия союзна Франции. Таким образом, после начала войны между Россией и Англией Франция окажется перед сложным выбором – с кем ей быть? Скорее всего, она выберет Англию. И тогда…

Фон Труппель, ломая карандаш, сделал новую запись и поставил рядом с ней три восклицательных знака.

У нашего кайзера появится реальный шанс оторвать царскую Россию от противоестественного альянса с республиканской Францией и сделать ее союзницей Германской империи. А это значит…

Фон Труппель два раза жирно подчеркнул свои выводы красным карандашом.

…Это значит, что мы навсегда отучим Францию заглядываться на наши Эльзас и Лотарингию, обкорнаем ее колониальные владения и вытряхнем из сундуков парижских Ротшильдов такую контрибуцию, что французам станет не до содержания огромной армии и строительства новых броненосцев. Ну а потом мы разберемся и с не в меру гордой «Владычицей морей»…

Точка. Мысль у фон Труппеля работала четко и ясно.

Пусть с этой эскадрой и не все ясно, но перспективы открываются огромные. Теперь надо каким-то образом установить контакт с командованием этой таинственной эскадры. И главное – превратить этот контакт в дружеские отношения. С такими русскими, умелыми и брутально-безжалостными воинами, надо подружиться любой ценой. Если им понадобится – предоставить возможность базироваться в Циндао, закупать у нас продовольствие, ремонтировать свои корабли. Помимо всего прочего мы кое-что узнаем о новейших технических достижениях этой эскадры. А гений немецких инженеров и золотые руки немецких рабочих сумеют повторить то, что придумали эти русские для своих кораблей.

Фон Труппель встал со стула и подошел к окну. Перед ним расстилалась бухта Циндао. Капитан цур зее расправил свои роскошные усы а-ля кайзер и улыбнулся. Он мечтал о том, как русские поставят на место зарвавшихся желтолицых варваров, возомнивших себя равными белым людям. Фон Труппель откровенно презирал азиатов, считая их недочеловеками. Он был полностью согласен с женой одного из германских дипломатов, которая в Пекине заявила публично: «Кем бы ни были китайцы в прошлом, сегодня они всего лишь грязные варвары, которые нуждаются в европейском господине…» Такого же мнения фон Труппель придерживался и о японцах. Но азиатов было слишком много.

Заигрывание Англии с Японией губернатор Циндао считал делом опасным, чреватым в самом ближайшем будущем нашествием желтой расы на колониальные владения европейцев. Поэтому фон Труппель был рад разгрому Японии. Ведь, победив Россию, эти желтолицые черти станут облизываться и на его Циндао, который, во многом благодаря стараниям фон Труппеля, превратился в кусочек фатерланда. Этого допустить было нельзя. И новая могучая русская эскадра в этом ему поможет…

Капитан цур зее сидел за столом и старательно выписывал на листке бумаги подробное донесение в Берлин. Зашифрованное по всем правилам и отправленное по телеграфу с пометкой «Срочно», оно через несколько часов ляжет на стол сначала адмиралу Тирпицу, ну а потом и самому кайзеру Вильгельму. Капитан цур зее не зря ел свой хлеб на службе у любимого кайзера и фатерланда!

12 февраля (30 января) 1904 года, полдень. Владивосток, крейсер «Россия»

Капитан 1-го ранга Николай Карлович Рейценштейн

Где-то далеко за бортом глухо ухали взрывы. Нет, это не японцы внезапно приступили к Владивостоку, а крепостные саперы проделывали во льду канал, взрывая лед пироксилиновыми шашками.

Вечером 28 января по телеграфу поступил приказ наместника Е.И.В. на Дальнем Востоке адмирала Алексеева – срочно вывести крейсера Владивостокского отряда в море. Вот и звучат взрывы, а матросы баграми выуживают из полыней стеклянистые глыбы. Самое тяжкое было обколоть ото льда борта кораблей, но теперь это уже сделано. Еще немного, и черный, парящий на морозце канал дотянется до открытой воды в заливе Петра Великого.

Известия извне доходили до Владивостока скупо. Короткие сухие телеграммы из штаба 1-й Тихоокеанской эскадры глухо доносили до Владивостока накал событий в Желтом море. Разгром японского флота у Порт-Артура, чудесное спасение «Варяга» с «Корейцем» и вызволение «Маньчжура» из шанхайской западни. Газеты же, которые исправно почитывал новоназначенный командир ВОКа, напротив, изобиловали самыми невероятными подробностями. Пора и владивостокцам покинуть уютные причалы и выйти в море, навстречу переменчивой судьбе. Как-никак первая война за четверть века, если не считать подавления восстания «боксеров». Господа офицеры торопились на эту войну как на праздник, настроение в отряде было приподнятое. Всем мерещились ордена, чины, досрочные производства… А то, и вправду сказать, в те времена, когда Россия воевала, не водились на флоте сорокапятилетние лейтенанты и тридцатилетние мичманы…

В адмиральском салоне флагманского броненосного крейсера «Россия» собрались те, кто, может быть, уже завтра поведет корабли в бой. Командир крейсера «Россия», капитан 1-го ранга Андреев Андрей Порфирьевич, командир крейсера «Рюрик», капитан 1-го ранга Трусов Евгений Александрович, командир крейсера «Громобой», капитан 1-го ранга Дабич Николай Дмитриевич, командир крейсера «Богатырь», капитан 1-го ранга Стемман Александр Федорович. Кроме них на кораблях отряда еще более трех с половиной тысяч матросов и офицеров. Боевой корабль – это не просто нагромождение технически совершенного железа. Это еще и люди, которые, между нами говоря, могут быть крепче стали, а могут оказаться и мягче воска. А посему, как говорил Суворов, каждый воин должен знать свой маневр. А на море тем более.

На боевом корабле команда в бою, да и не только в бою, должна действовать как один человек. Поэтому все то, что будет сказано здесь, конечно за исключением чисто секретных вопросов, командиры кораблей потом повторят своим офицерам. А те будут обязаны провести беседы с матросами.

Эта часть шифрограммы наместника так разительно отличалась от всего, что знал Русский Императорский флот, что Рейценштейну было как-то не по себе. Офицер – он для матросов почти небожитель, снисходящий к ним только в особых случаях. Но, с другой стороны, если кораблю суждено погибнуть, то все в этом случае будут равны перед Престолом Господним – и командир, и последний палубный матрос, и кочегар.

Капитан 1-го ранга это тоже понимал. Как и то, что зачастую выжить удается только предельным напряжением сил. Это война, а русский флот серьезно не воевал уже более полувека. Состарились и сошли в могилу уцелевшие в Крымской войне соратники адмиралов Нахимова и Корнилова. Кроме того, это первая война на море, когда во главу угла поставлено триединство: «Скорость, броня, огонь». Николай Карлович и не подозревал, что вскоре эту формулу возьмет на вооружение совсем иной вид сухопутных войск. Сейчас же он вместе со всем личным составом должен выполнить поставленную наместником боевую задачу.

«Личный состав», «боевая задача» – эти неведомо откуда взявшиеся слова будоражили воображение. Слова эти были не от мира сего, который, как заношенный заячий тулупчик, расползался по всем швам. И носить его уже неудобно, и выкинуть жалко. Эти слова будто пришли оттуда, где тревоги военного времени – дело совсем обыденное.

Капитан 1-го ранга был фанатиком военного флота. Вся его жизнь была связана с морем. Вроде бы банально, но Николай Карлович совершенно не представлял себе, что он будет делать, выйдя в отставку. Доживать свою жизнь бессмысленным и никому не нужным стариком, нет уж – увольте, лучше мгновенная смерть на мостике боевого корабля от вражеского снаряда.

Все, командиры отряда в сборе. Последним, в адмиральский салон вошел капитан 1-го ранга Стемман. Все собравшиеся, конечно, понимали, что не зря уже больше суток на фарватере звучат взрывы. Но заявление о выходе отряда в боевой поход все равно прозвучало как гром среди ясного неба. Капитан 1-го ранга Рейценштейн решительным жестом пресек возникший ропот.

– Господа, господа, отсиживаться в гавани до весны нам никто не даст. Или вам хочется, чтоб вся слава досталась Порт-Артурскому отряду и тем кораблям, что пришли к нам из Америки? И не дай бог, если наместник выведет в море броненосцы – стыда же потом не оберемся – броненосцы крейсируют, а крейсера весны ждут. Как мне доложили, канал уже пробит, припасы и топливо погружены, команды на борту. Это так? – Командиры крейсеров утвердительно кивнули. – Господа, выходим в море через полтора часа, порядок в ордере следующий: первой пойдет «Россия», за ней «Рюрик», потом «Громобой», замыкающим – «Богатырь». Поскольку, наверное, уже все разведки мира проинформированы о нашем намерении покинуть базу, то нам нужно будет приложить некоторые усилия, чтобы скрыть от адмирала Катаоки наш истинный маршрут. Да-да, господа, не делайте удивленные глаза, как сообщил мне наместник, город и порт просто кишат иностранными шпионами. Любой встреченный вами на улице китайский кули, подобострастно отбивающий вам поклоны, может оказаться кадровым офицером японской разведки. Кроме них существуют и европейские коллеги японцев, работающие на американцев, англичан, немцев, французов и бог знает еще на кого. Самые опасные из них – британские шпионы, поскольку они немедленно делятся добытыми ими сведениями с японцами. И, как вы понимаете, затея с подрывом льда не осталась ими незамеченной. Токио ждет-с информации – куда мы направимся. А посему, приказываю, после выхода из базы иметь скорость десять узлов, взять курс на пролив Лаперуза – пусть смотрят с берега на наши дымы. С наступлением темноты отряд должен будет потушить ходовые огни и повернуть в направлении Сангарского пролива, увеличив скорость до пятнадцати узлов. Наша задача – начать крейсерство вдоль восточного побережья Японии, от Сангарского пролива до Окинавы. Особое внимание обратить на Токийский залив.

Теперь попрошу еще немного внимания. Прошу вас осознать тот факт, что на Россию напали. Напали внезапно, вероломно и без объявления войны. От победы иди поражения в этой войне, возможно, зависит очень многое. Возможно, что и само существование нашей страны. Ибо, вы все знаете, что за спиной Японии стоят Великобритания и САСШ, англосаксонские владыки половины земного шара. И даже та помощь, которую неожиданно получил наш флот, – капитан 1-го ранга Рейценштейн поднял глаза к небу, – может оказаться недостаточной перед лицом японо-англо-американского союза. Чем быстрее мы разгромим Японию, заставив ее безоговорочно капитулировать, тем меньше риска, что в войну успеет вмешаться еще кто-то. Каждый должен с максимальной отдачей и до конца выполнить свой долг. Попрошу довести это до всех господ офицеров на ваших кораблях и потребовать от них провести соответствующие беседы с подчиненными им нижними чинами. Ставьте в пример крейсер «Варяг», чья команда пошла в бой, как один человек, в результате чего крейсер смог продержаться до подхода помощи. И да поможет нам Бог, господа офицеры. Военный совет окончен. Попрошу по прибытию на свои корабли немедленно доложить мне о готовности к походу.

12 февраля (29 января) 1904 года, полдень. Санкт-Петербург. Зимний дворец

Посол Французской республики в России Морис Бомпар

Приглашение на аудиенцию к русскому царю стало для меня неожиданностью. Обычно мы общались с императором во время официальных приемов во дворце, а все переговоры, связанные с внешней политикой, я вел с русским министром иностранных дел графом Владимиром Николаевичем Ламсдорфом.

По-видимому, случилось что-то очень важное, что царь, несмотря на занятость, связанную с недавно начавшейся войной с Японией, захотел увидеться со мной.

Встретивший у Посольского подъезда Зимнего дворца скороход проводил меня на второй этаж, где, как я слышал, располагался кабинет царя. Велев мне подождать у входа, он скрылся за дверью. Я с любопытством разглядывал двери царского кабинета. Арочную дверь украшали кованые прорезные петли в стиле а-ля рюс. Я вспомнил, что император увлекался русской стариной и на балах щеголял порой в кафтане боярина и в меховой шапке.

Вышедший из кабинета скороход пригласил меня войти. Рабочий кабинет Николая II находился в угловой комнате. Одно окно выходило в садик, второе – на Адмиралтейство. У одного из окон стоял «Г»-образный письменный стол, над ним скромная лампа с матерчатым абажуром.

Сам царь стоял у окна, спиной к нему. Я был знаком с подобным хитрым приемом. Свет из окна падал на меня, в то время как лицо русского самодержца было в тени, и собеседнику было трудно следить за его мимикой.

Царь предложил мне присесть. Потом, немного помолчав, сказал:

– Господин посол, недавно ко мне поступили заслуживающие доверия сведения о соглашении, которое Франция собирается в самое ближайшее время подписать с Великобританией. Я готов внимательно выслушать все, что вы мне скажете на эту тему. Вы должны понять, что, состоя в союзе с Российской империей, Французская республика хотя бы из приличия обязана была проинформировать нас об этом соглашении!

Я вздрогнул. В воздухе повисло гробовое молчание. Естественно, что я имел самую полную информацию о тех переговорах, которые почти год вел министр иностранных дел Франции Теофиль Делькассе со своим британским коллегой лордом Ленсдауном. Переговоры шли в обстановке полной секретности, и я не мог даже предположить, откуда русский император узнал о самом факте их проведения.

– Ваше величество, – начал я, – вас, по всей видимости, дезинформировали. Действительно, между Францией и Англией ведутся консультации по поводу разрешения некоторых противоречий, возникших во время размежевания наших колониальных владений в Африке. Но ваше величество согласится, что в данном вопросе положения франко-русского союза ни в коей мере не будут нарушены.

Царь внимательно посмотрел на меня. Его лицо было абсолютно спокойно. Потом Николай II не спеша подошел к своему рабочему столу, открыл лежавшую на нем папку и достал лист бумаги.

– Господин посол, – сказал царь, – если бы дело касалось только декларации о Египте и Марокко, то я бы не стал вас беспокоить. Но ведь помимо этих статей в соглашении есть статьи секретные… – И Николай II стал мне зачитывать лежащую перед ним бумагу.

Я вздрогнул. Господин министр заблаговременно проинформировал меня о полном содержании готовящегося соглашения. В том числе и о его секретных статьях. И вот русский монарх преспокойно говорит о них, словно проект готового к подписанию соглашения, которое изменит всю расстановку сил не только в Европе, но и во всем мире, лежит у него на столе.

По моей спине потекли струйки холодного пота. «А может, и в самом деле – так оно и есть? – подумал я. – Боже мой, какой же высокий пост в правительстве Франции или Британии должен занимать информатор русских, чтобы ему удалось познакомиться с проектом будущего соглашения?!»

Царь между тем продолжил:

– Господин посол, ваше министерство иностранных дел сознательно дезинформировало моего посла в Париже князя Льва Павловича Урусова и советника посольства Кирилла Михайловича Нарышкина, заявляя им о том, что «ведущимся между правительствами Франции и Британии консультациям не стоит придавать большого практического значения». Господин посол, разве можно так себя вести со своими союзниками?!

Я почувствовал, что мое лицо пылает от стыда. Действительно, в данной ситуации политика моего руководства была, мягко говоря, не совсем порядочной.

А царь между тем продолжал:

– Господин посол, согласно готовящемуся к подписанию соглашению, которое получит название «Entente cordiale» – «Сердечное соглашение», Россия, союзная Франции, станет союзной и Британии. Стране, которая в то же время союзна Японии, ведущей войну с Россией. Вам не кажется странной такая дипломатическая конфигурация?

Пот потек у меня теперь не только по спине, но и по лицу. Такого унижения я еще никогда не испытывал за все мои пятьдесят лет жизни. Я чувствовал себя как карманный воришка, которого поймали за руку ажаны на Елисейских полях. Этот проклятый восточный властелин знал всё. И кое в чем даже много больше меня! Господи, откуда?!

А Николай II все с тем же невозмутимым выражением лица продолжал тыкать меня лицом в дерьмо:

– Господин посол, – ровным голосом сказал он, держа перед собой листок бумаги, за который наше министерство не пожалело бы и миллиона золотых франков, – нам стало известно, что в Париже на совете министров министр иностранных дел Французской республики Делькассе заявил, что франко-русский союз не распространяется на Дальневосточные районы, за исключением чрезвычайных обстоятельств. И в число данных чрезвычайных обстоятельств не вошло нападение Японии на союзницу Франции Российскую империю. Я хочу спросить у вас – если ваша страна таким образом оказывает помощь своему союзнику, то нужен ли вообще Российской империи подобный союз?

Я попытался что-то пролепетать про ту финансовую помощь, которую Франция всегда оказывала России, но царь был неумолим…

– Господин посол, я хотел сказать и об этом. Тот же господин Делькассе заявил, что Франция не может оказать России никакой материальной помощи без согласия парламента. А там, как вы помните, подобную помощь всегда увязывали с требованием внесения изменений в законодательство Российской империи, что расценивается мною, да и не только мною, как вмешательство в наши внутренние дела.

После короткой паузы, которая была наполнена тягостным молчанием, Николай II продолжил:

– Господин посол, мне так же стало известно, что правительство Французской республики готовится выступить с демаршем по поводу наших намерений перебросить на Дальний Восток часть дивизий, расквартированных в европейской части России. А их там без малого около ста тысяч прекрасно обученных солдат и офицеров. Но, если мы их оставим на местах дислокации, то нам придется призывать на службу резервистов, которые уже изрядно подзабыли то, чему их научили во время срочной службы, и которые незнакомы с новым оружием и новой тактикой ведения боя. А это лишние потери и предпосылки неудач в сражениях с прекрасно обученным и вооруженным противником. Господин посол, что вы скажете на это?

Я прокашлялся и, смахнув со лба пот, пообещал царю немедленно довести услышанное мною до моего правительства. Русский царь добавил:

– Господин посол, не забудьте сообщить правительству Франции, что мы очень серьезно задумались над тем – так ли нам необходим союз с вашей страной. И не стоит ли поискать новых союзников, которые, кстати, не клянутся в вечной дружбе, а без красивых слов оказывают нам вполне реальную помощь.

У меня потемнело в глазах. Я понял довольно прозрачный намек царя. Тем более что до меня доходили слухи о планах кайзера предложить Николаю II проект договора о союзе. А что это означало для Франции, я прекрасно понимал. Перед моими глазами встали воспоминания о позоре Седана и о пруссаках, пирующих в Версале и марширующих под Триумфальной аркой.

Отвернувшись к окну, царь дал мне понять, что аудиенция окончена. Стоя спиной ко мне, он с интересом наблюдал за дворцовым гренадером в высокой меховой шапке, который браво разгуливал вдоль дворцовой ограды с ружьем на плече. Я сделал поклон императору и на ватных ногах вышел из его кабинета.

Тогда же и там же

Император Николай II

Французский посол покинул кабинет, а царь все так же задумчиво продолжал смотреть в окно. Не обманул, ой не обманул его наместник Алексеев в своей телеграмме. Информация, полученная им от чужаков, оказалась точной и своевременной.

Царь вспомнил, как на аудиенции французский посол краснел и бледнел от задаваемых ему вопросов, словно гимназистка, застигнутая классной дамой в объятиях гусара. А ведь присланный ему Алексеевым текст готовящегося к подписанию англо-французского соглашения был именно таким, каким он сейчас лежал в сейфах британского и французского министерств иностранных дел. То, что это именно так, царь прочитал в бегающих испуганных глазках месье Бомпара.

Император подошел к столу и достал из папки еще один лист бумаги. Как сообщил в пояснительной записке наместник, это было письмо, написанное одним из высокопоставленных российских чиновников. Правда, фамилию его Алексеев почему-то не указал. В нем были, в частности, такие строки: «Жизненные интересы России и Германии нигде не сталкиваются и дают полное основание для мирного сожительства этих двух государств… Что касается немецкого засилья в области нашей экономической жизни… Россия слишком бедна капиталами и промышленной предприимчивостью, чтобы могла обойтись без широкого притока иностранных капиталов. Поэтому известная зависимость от того или другого иностранного капитала неизбежна для нас до тех пор, пока промышленная предприимчивость и материальные средства русского народонаселения не разовьются настолько, что дадут возможность совершенно отказаться от услуг иностранных предпринимателей… но пока мы в них нуждаемся, немецкий капитал выгоднее для нас, чем любой другой. Прежде всего этот капитал из всех наиболее дешевый, как довольствующийся наименьшим процентом предпринимательской прибыли, мало того, значительная доля прибылей, получаемых на вложенную в русскую промышленность германские капиталы, и вовсе от нас не уходит; в отличие от английских и французских капиталистов, германские капиталисты и сами со своими капиталами переезжают в Россию. Англичане и французы сидят себе за границей, до последней копейки выбирая из России вырабатываемые их предприятиями барыши. Напротив того, немцы-предприниматели подолгу проживают в России и быстро русеют. Кто не видел, например, французов и англичан, чуть ли не всю жизнь проживающих в России и ни слова по-русски не говорящих. Напротив того, много ли видно в России немцев, которые хотя бы с акцентом, ломаным языком, но все же не объяснялись бы по-русски?»

Царь отложил бумагу, достал из серебряной портсигарницы, стоявшей на столе, папиросу, прикурил, и задумался. «А ведь верно все написал этот неизвестный, но весьма и весьма умный человек. Не откажешь ему в меткости наблюдений и знании того, о чем он пишет. Да, но как тогда быть с Францией? Рвать с ней военную конвенцию, подписанную в 1894 году? Или погодить? Или после разрыва заключить союз с Германией? Комбинация и в том и в другом случае может получиться прелукавейшая, поскольку Германия союзна Австро-Венгрии, которая враждебна России. Не от хорошей же жизни его покойный отец вынужден был заключить союз с этими потомками якобинцев?

К тому же союз союзу рознь. Ведь умную вещь сказал нынешний министр иностранных дел граф Ламсдорф: “Дружба с Францией подобна мышьяку – в умеренной дозе она даже полезна, а при малейшем преувеличении она становится ядом”.

Эта комбинация с Францией, а теперь – и с Англией – тоже малоприятна. Как Франция соблюдает свои союзнические обязательства, царь уже убедился. Ну а насчет Британии у него вообще не было никаких иллюзий. Ведь у нее “нет постоянных союзников, а есть постоянные интересы”. К тому же Британия сейчас находится в союзе с Японией, воюющей с Россией. И бритты активно помогают японцам в войне. Хороши союзнички! Нет, прав, прав был отец, заявивший, что “у России есть только два союзника – это ее армия и флот”».

Царь вспомнил, что в конце своей последней шифротелеграммы наместник намекал на полученную от чужаков информацию об угрозе какой-то «Великой Войны», по сравнению с которой все войны прошлого – не более чем парад на Марсовом поле. «Великая Война» начнется при подстрекательстве Британии и на радость ей. В этой войне сойдутся в смертельной схватке Россия и Германия. Представить такое царю было жутко, ему просто не хотелось верить в это.

Но, стараясь быть честным хотя бы с самим собой, он сознавал, что такая конфигурация вполне может сложиться из-за интриг создающегося у всех на глазах англо-французского союза, который тут же попытается учинить какую-нибудь пакость, после которой, к всеобщей радости просвещенной Европы, война станет уже неизбежной. Аликс об этом лучше ничего пока не говорить, а то она опять будет нервничать, а ей это сейчас вредно. Да и лишних разговоров так будет меньше. Скажу ей потом, когда все уже более-менее прояснится.

Наместник пишет, что чужаки послали в Петербург представительную делегацию. Это хорошо – встретимся с ними, поговорим, подумаем. Воевать они, конечно, умеют, причем неплохо. Но государственные дела одной лишь войной не ограничиваются. Не зря, ох не зря туда уехали Сандро, Мишкин, Ольга и отец Иоанн. Каждый из них по отдельности может и не разобраться в сущности произошедшего. Но вот все вместе… Вместе они способны заметить любую мелочь и составить верное суждение по всем вопросам. По крайней мере, в том, враждебны ли чужаки империи или нет, они разобраться смогут.

Мысль царя опять вернулись к только что закончившемуся разговору с французским послом.

А ведь Витте, когда узнает о сегодняшнем визите месье Бомпара, устроит мне самую форменную истерику, да еще постарается впутать в это дело Аликс. Эх, хорошо, что еще утром он отправился аж в Северо-Американские Соединенные Штаты. Пусть обсудит с президентом Рузвельтом перспективы нового торгового договора. А из Вашингтона ему скандалить будет затруднительно. Главное, что в самый решающий момент господин Витте будет отстранен от французских дел.

Кстати, момент моментом, а неплохо бы провести ревизию в этих самых делах. На что были потрачены французские займы и не обогатился ли кто на этом сверх всякой меры? Поговаривают, впрочем, что эти деньги вообще до России не доходят – их там же во Франции изымают в счет прошлых займов и процентов, начисленных по этим займам. Спрашивается – а нужны ли вообще тогда подобные займы?

Кому бы поручить разобраться в загадке французских денег? Человек нужен умный, преданный и неболтливый. Ладно, пусть проверкой деятельности господина Витте займется министерство внутренних дел и корпус жандармов в лице единого в двух лицах господина Плеве. Тем более что он и Витте – как кошка с собакой, уж если что и есть, то этот обязательно найдет.

Царь задумался. Может съездить с кузеном Вилли на охоту в Рамиттен? Там можно будет поговорить с ним тет-а-тет, без советников и дворцовых шептунов. В первую очередь надо выяснить – насколько серьезны намерения кайзера относительно заключения союза с Россией? И какие у нас от этого будут выгоды? Сейчас идет война, и нам нужны современные боевые корабли. Почему бы Вилли не предоставить нам кредит, под умеренные проценты, на который мы приобрели бы на германских верфях несколько новых крейсеров? Ведь боевые корабли германской постройки – прекрасного качества, прочные и мореходные.

Николай взял в руки рапорт вице-адмирала Старка – к крейсерам немецкой постройки у него претензий нет. И «Аскольд», построенный в Киле, и «Новик», построенный в Эльбинге, и «Богатырь», построенный в Штеттине, показали себя с наилучшей стороны. Возможно, что Вилли найдет еще несколько подобных кораблей для продажи. Мы их с удовольствием купим.

Но, прежде чем договориться о встрече с Вилли, необходимо дождаться чужаков и получить у них ВСЮ информацию. Быть может, что-то недоговаривает мне адмирал Алексеев, может, ему самому не сообщили то, что предназначено лишь для царских ушей и глаз. Война же идет своим чередом, русский флот начинает действовать наступательно, и бог даст, все завершится благоприятно в самое ближайшее время.

Надо еще как следует обдумать, что же делать с Японией в случае ее полного поражения? Но, как говорят в народе, не стоит делить шкуру неубитого медведя. Надо сначала победить. И опять все упирается в этих чужаков. Они как будто имеют волшебное зеркало, в котором видят все происходящее на свете. И даже словно заглядывают в будущее. Вот по их приезде и надо будет решить многие вопросы, которые сейчас кажутся неразрешимыми.

Ну а французы… Пусть пеняют на себя. Надо, чтобы они запомнили на всю жизнь – нельзя безнаказанно обманывать Россию.

Бросив взгляд на плавно качающийся маятник стоящих в углу кабинета больших напольных часов, Николай II направился в гостиную. Было уже без пяти час. Наступило время завтрака, и царь спешил сесть за стол, где его уже поджидало все августейшее семейство.

Часть 3. Петербургский экспресс

13 февраля (31 января) 1904 года, вечер. Порт-Артур. Вспомогательный крейсер «Ангара»

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

Для встречи нашего каравана на внешний рейд вышла вся 1-я Тихоокеанская эскадра. Точнее, броненосцы и оставшийся в базе крейсер «Диана». Ну, если сказать честно, то встречали не столько нас, сколько героический «Варяг», который наконец вернулся в Порт-Артур. Стоящие на внешнем рейде броненосцы украсились флагами расцвечивания. Команды выстроены на палубе и отдают честь проходящему мимо кораблю-герою. Я человек XXI века и сугубо сухопутный, так по мне все это отдает безвкусицей и цыганщиной.

Духовой оркестр, отсвечивающий своими начищенными трубами, под навесом на корме «Петропавловска» играет «Боже, царя храни», «Коль славен…», «Преображенский марш» и «Егерский марш»… «Варяг» проходит мимо русской эскадры, повернувшись к ней правым подбойным бортом. Все видят разбитый вдребезги мостик, подбитые орудия и прочие повреждения, которые нанесли ему японские снаряды. Рядом с ним, как санитары возле раненого, идут наши буксиры. «Саратов» вышел из кильватера и лег в дрейф чуть поодаль. Надо дать морякам «Варяга» насладиться торжественной встречей, сегодня их день.

Когда «Варяг» со всеми почестями втянулся на внутренний рейд, к нам подошел вспомогательный крейсер «Ангара», который наместник фактически превратил в свою личную яхту. Здоровенный трехтрубный корабль водоизмещением 12 тысяч тонн, между прочим, почти как броненосец, Алексеев использовал исключительно для своих нужд. Его можно было понять – «Ангара» славилась роскошной отделкой кают и салонов. Как я понимаю, после приема, оказанного ему на борту «Москвы», наместник решил сделать «алаверды», чтобы не ударить в грязь лицом. В одном из этих роскошных салонов, оформленных в стиле ампир, и происходило совещание, посвященное будущей поездке нашей миссии в Санкт-Петербург.

С нашей стороны на совещание прибыла вся делегация в полном составе: полковник Антонова, ваш покорный слуга, майор Османов, старший лейтенант СПН ГРУ Бесоев и два связиста – лейтенант Манкин и лейтенант Овсянкин. Российскую империю представляли сам наместник Алексеев и его флаг-офицер капитан 1-го ранга Эбергард.

Для начала все мы чинно расселись вдоль длинного, как Транссиб, стола. Наместник Алексеев был потрясен, наместник Алексеев был удивлен, наместник Алексеев был в шоке от того, кого именно контр-адмирал Ларионов назначил своим послом в Санкт-Петербург. Но, после краткого обмена мнениями, и ему и капитану 1-го ранга Эбергарду стало понятно, что свои погоны Нина Викторовна носит не просто так. Не меньший шок вызвал майор Османов, состоящий на русской службе правоверный мусульманин, хаджи и сродственник правящих в Стамбуле султанов.

– Итак, господа, – начал разговор наместник, когда все расселись, – следуя совету адмирала Ларионова, я телеграфировал государю о готовящемся англо-французском сговоре. Признаюсь, успех был полный. Все подтвердилось. Государь сообщил, что французский посол стоял перед ним, как нашкодивший гимназист перед строгим учителем… Его величество отеческим тоном пожурил француза о недопустимости подобных действий и их несовместимости с положениями франко-русского союза. Это раз. О состоявшемся разговоре уже пронюхала европейская газетная братия. Это два. Самочувствие французского правительства можно считать близким к панике. Это три. Англичане в бешенстве, но возразить ничего не могут. Это четыре. Государь выражает вам свою признательность за столь важную и своевременную информацию, которая помогла ему выяснить, кто есть кто в этом европейском болоте. Теперь, уважаемые господа и дамы, о делах текущих… Мы получили ваше сообщение о том, какие вагоны вам нужны и какой груз вы собираетесь переправлять в Санкт-Петербург… – Наместник посмотрел на своего флаг-офицера. – Андрей Августович?

Капитан 1-го ранга Эбергард раскрыл бювар.

– Итак, господа, как вы и просили, на станции Киньжоу находится состав, состоящий из: двух пассажирских купейных вагонов, салона-вагона, вагона-ресторана, двух обшитых изнутри котельным железом теплушек, двух четырехосных железнодорожных платформ грузоподъемностью тысячу пудов и восьми двухосных платформ с грузоподъемностью пятьсот пудов. Там же запасено достаточное количество крепежных материалов. Господа, позвольте осведомиться, к примеру, что такое есть БТР-80 и с какой целью вы хотите доставить это в Петербург?

Полковник Антонова очаровательно улыбнулась и сообщила Эбергарду, что БТР-80 – это колесная бронированная боевая машина, оснащенная дизельным двигателем и вооруженная крупнокалиберным пулеметом. А причина его отправки в Петербург – дескать, должны же мы показать государю, как выглядит армия будущего. Кроме того, Маньчжурия кишит хунхузами, действующими отчасти по наущению японцев. Пара кровавых уроков их бандам совсем не повредит. И еще, это фактически единственный образец такого рода техники, который возможно доставить в Санкт-Петербург при нынешнем состоянии российских железных дорог. Все остальные боевые машины имеют значительно больший вес и требуют платформ куда большей грузоподъемности, от двух до четырех тысяч пудов…

– Понятно, – вместо Эбергарда ответил наместник, – позвольте узнать, любезная Нина Викторовна, а взглянуть на эти чудо-машины можно?

– Разумеется, ваше высокопревосходительство, – ответила полковник Антонова, – для этого вам надо будет присутствовать при выгрузке техники на берег. Мы уже подобрали участок берега в Талиенванском заливе примерно в пяти верстах от станции. Выгрузка состоится завтра на рассвете.

– Как, вы собираетесь выгружаться вне порта? – удивился Эбергард. – Разве такое возможно?

– Корабли, вроде нашего «Саратова», специально построены для проведения десантных операций на необорудованном побережье, – ответил я. – И вообще, Андрей Августович, хочу напомнить вам две русские пословицы. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, и – утро вечера мудренее.

– Действительно, господа, – подвел итог дискуссии наместник, – завтра все сами увидим. Крайне интересно будет наблюдать вашу высадку на берег, в натуральных, так сказать, условиях. В прошлый раз я довольно много выслушал об этих чудесах от господина Руднева… Кстати, к взводу ваших молодцов-головорезов мы с Андреем Августовичем решили добавить взвод матросов с крейсера «Паллада». Они сейчас эту самую станцию Киньжоу от слишком любопытных китайцев и охраняют. «Палладе» все равно еще минимум два-три месяца на ремонте стоять, за это время команда три раза успеет в Питер съездить и обратно вернуться. Приказ на их откомандирование в распоряжение майора Османова уже отписан… Кто там у них старший, Андрей Августович?

– Прапорщик по адмиралтейству Морозов, ваше высокопревосходительство, – ответил Эбергард. – Неразговорчив, замкнут, но по службе нареканий не имеет. Да и матросики у него настоящие орлы, только вчера побывал у них на станции, все содержится в идеальном порядке. Но говорят, вокруг станции хунхузы начали пошаливать…

– Пусть завтра попробуют пошалить, – майор Османов переглянулся со старшим лейтенантом Бесоевым. – Мы с людьми Николая Арсеньевича научим их хорошим манерам.

– Так точно, товарищ майор. – На лице Бесоева не дрогнул ни один мускул. – Научим, куда они от нас денутся?

Набросав на листе блокнота простейшую схему, я прикинул, что вроде все получается правильно, с таким вагонным парком мы сможем загрузить всю имеющуюся в трюмах «Саратова» технику: два БТР-80, три «Тигра», причем один из них «Тигр» КШМ Р-145БМА, и два ГАЗ-233014 «Тигр», вооруженных АГС и пулеметами «Печенег». А также два «Урала»-наливняка и два «Урала» тентованных, с боеприпасами, снаряжением и запчастями. Ну, и грузовик с упакованной в ящики РСТ большой мощности. Правда, для обеспечения бесперебойной круглосуточной связи придется ставить антенную вышку в полсотни метров высотой. Вроде бы все в порядке.

А наместник Алексеев продолжал:

– Ну как, уважаемая Нина Викторовна, устроит вас такой вариант?

Полковник Антонова кивнула, подумала и добавила:

– Ваше высокопревосходительство, я попрошу добавить еще одного-двух жандармов, потолковее. Пусть они присматривают за матросами, да и не только за матросами. И, для начала пусть поближе познакомятся с теми, кого к нам откомандируют. Вы прекрасно понимаете, что сведения, которыми мы располагаем, бесценны, и они не должны попасть в чужие руки. Коллеги ваших жандармов, именуемые у нас особистами, тоже будут следить за тем, чтобы сверхсекретная информация не стала доступна посторонним.

Алексеев кивнул:

– Есть у меня на примете такой человек, – и, повернувшись в сторону Эбергарда, добавил: – Андрей Августович, там, в управлении КВЖД есть начальник пешей жандармской команды, ротмистр Познанский Михаил Игнатьевич. Очень толковый офицер. Я думаю, ему будет крайне полезно пообщаться с нашими друзьями. В свете возможных в ближайшем будущем роковых событий. Он хорошо знает здешние реалии, а вы поделитесь с ним опытом будущих лет. Польза от сотрудничества, я думаю, будет обоюдная.

– Ну, это, что касаемо чисто технических вопросов, – сказала полковник Антонова. – Главное же – это наша встреча с государем и дальнейшие переговоры. Очень бы хотелось, чтобы вы, Евгений Иванович, довели до сведения императора то, что встреча должна быть сугубо конфиденциальная, без присутствия некоторых особ, которые могут, во-первых, раскрыть тайну нашего появления в этом мире, а во-вторых, попытаться вызвать у государя неприязнь к нам. Вы понимаете, о ком идет речь.

Алексеев, внимательно слушавший монолог Нины Викторовны, при последних ее словах нахмурился и пробурчал под нос весьма известное в нашем мире английское ругательство. Наша начальница сделала вид, что не поняла наместника.

– Господа, я прекрасно понимаю, что вы знакомы с расстановкой сил вокруг государя и знаете о том, кто есть кто, не хуже меня. В ваших книгах все это расписано до мелочей. Поэтому я не стану вам ничего говорить. Скажу только, что я приму все возможные и невозможные меры для того, чтобы ваше свидание с государем состоялось именно в такой обстановке, в которой бы вы хотели. Но вы поймите меня правильно – я не всесилен. И ваше положение в Санкт-Петербурге будет зависеть не только от меня. По большей части я надеюсь на благоразумие государя и его природную сдержанность. В деле с французами у него получилось сделать все наилучшим образом, и я уверен, что утечка информации в газеты произошла не по нашей вине. В меру своих сил он старается держать означенную особу вне политической сферы, и пока у него это получается не так уж плохо.

Алексеев замолчал. Мы переглянулись с Антоновой. И до этого мы понимали возможный риск для нас во время поездки в мой родной город. Но теперь, после слов наместника, нам стало ясно, что путешествие из Порт-Артура в Санкт-Петербург будет опасным и полным для нас неожиданностями. Впрочем, деваться нам было некуда – взялся за гуж, не говори, что не дюж.

Чтобы подсластить пилюлю, Алексеев, закончив с делами, мгновенно превратился в гостеприимного и хлебосольного хозяина. Матросы-стюарды быстро накрыли стол, и наместник царя на Дальнем Востоке предложил всем присутствующим выпить за успех нашей поездки.

– У меня предчувствие, господа, – сказал он, – что в Санкт-Петербурге у вас все будет хорошо и что вы сможете донести до государя всю важность вашего появления в нашем мире и полезность для России ваших знаний о будущем. Даст бог, что нашу страну минуют все те ужасы и испытания, которые произошли в вашем мире.

13 февраля 1904 года, полдень. Германская империя. Потсдам. Дворец Сан-Суси

Кайзер Вильгельм II и адмирал Альфред фон Тирпиц

Император германский и король прусский 46-летний Вильгельм II с нетерпением ждал прибытия в Сан-Суси своего 55-летнего морского министра адмирала фон Тирпица. Ему доложили, что накануне адмирал получил весьма странную шифротелеграмму от губернатора Циндао капитана цур зее Оскара фон Труппеля. Вскоре после получения этой телеграммы адмирал фон Тирпиц позвонил адъютанту кайзера и попросил у монарха срочную аудиенцию. Вильгельм насторожился, и аудиенция была предоставлена немедленно.

Ворох берлинских, венских и прочих европейских газет, лежащих на столе у кайзера, на все голоса прямо-таки завывал о следующих одно за другим поражениях японского флота. Все говорило о том, что сейчас на Дальнем Востоке происходят весьма странные события. Германская империя, набравшая силы за последние тридцать лет, уверенно вошла в тройку крупнейших мировых держав, наряду с Британией и Россией, но все же кайзеру надо быть осторожным, любое величие внезапно может обратиться в прах, как это случилось с Францией при обоих Наполеонах.

Похоже, что там, в далеких восточных морях русские как следует наподдали этим желтым обезьянам, подтвердив свою принадлежность к белой расе. Во всяком случае, об этом писали газеты всего мира. Правда, из их сообщений было трудно хоть что-то понять. Газетчики гонятся за сенсациями, но не обращают внимания на мелкие, но очень важные детали, которые необходимы при принятии решений. И, как предполагал кайзер, в послании фон Труппеля как раз были изложены все подробности того, что случилось в Чемульпо и у Порт-Артура. И эти самые подробности заставили Тирпица вскочить с места и чуть ли не бегом мчаться к нему на аудиенцию.

Адмирал прибыл точно в назначенное ему время. Он поздоровался с кайзером, после чего с разрешения Вильгельма присел за стол, положив на него большую кожаную папку с бумагами.

– Итак, ваше величество, – начал Тирпиц, огладив пышную бороду, – вчера поздно вечером я получил от губернатора Циндао капитана цур зее фон Труппеля сообщение, прочитав которое, я сразу же поспешил к вам на доклад. Как следует из этого сообщения, события, происходящие в данный момент в Желтом море, по всей видимости, вскоре полностью поменяют расклад сил, сложившийся в мире. Да, да, ваше величество, именно так.

– Ну-ка, ну-ка, дорогой адмирал, – заинтригованно сказал кайзер, присаживаясь за стол напротив Тирпица, – будьте любезны, расскажите мне подробнее о том, что же там такое удивительное происходит вокруг нашего Циндао?

Фон Тирпиц раскрыл свою папку с бумагами.

– Ваше величество, фон Труппель пишет, что события в Желтом море пошли совсем не по тому сценарию, на который рассчитывали в Лондоне и Токио. В Чемульпо японская крейсерская эскадра адмирала Уриу, вместо того чтобы без больших усилий и потерь захватить или уничтожить русский крейсер «Варяг» и канонерскую лодку «Кореец», была сама внезапно атакована неизвестными кораблями под андреевскими флагами. Они играючи уничтожили все японские крейсера и миноносцы, даже не сблизившись с ними на дистанцию прямой видимости.

– Что?! Не может быть! – воскликнул кайзер. – Да как это вообще возможно?!

– Видимо, возможно, ваше величество, – склонил голову фон Тирпиц, – капитан цур зее фон Труппель пишет, что наш агент своими глазами наблюдал за боем. Сначала без всяких видимых причин взорвался броненосный крейсер «Асама». Просто взорвался и все! Минуты через три-четыре та же участь постигла и остальные крейсера эскадры, за исключением «Чиоды» которую, впрочем, «Варяг» с «Корейцем» расстреляли самостоятельно. Ну а потом к месту событий начали подходить корабли русской эскадры, оказавшей «Варягу» помощь. По донесениям нашего агента первым был крейсер первого ранга «Адмирал Ушаков»…

– Господин адмирал, – перебил кайзер своего морского министра, – это невероятно! На Балтике у русских уже есть корабль под таким названием! Если мне память не изменяет, это броненосец береговой обороны, который, как мне известно, так и не покинул Кронштадта… Если, конечно, их корабли не научились летать по воздуху, как воздушные шары, или ездить по суше подобно новомодным авто.

– Вот, вот, ваше величество, – вздохнул адмирал фон Тирпиц, – капитан цур зее фон Труппель тоже обратил на этот факт особое внимание. Среди нас, моряков, не принято, чтобы два корабля служили в составе одного флота под одним и тем же именем. Очень странно… Но все дело в том, что этот самый русский крейсер был только первой ласточкой. Следом за ним появилась и остальная эскадра. Полтора десятка вымпелов… В том числе наш агент упоминает об огромном корабле непонятного назначения, похожем на плавучий ипподром или на плац для проведения строевых занятий. Но, ваше величество, на этом все не закончилось. Русские высадили на берег десант. И не просто десант – в бой пошли бронированные гусеничные машины, вооруженные пушками и пулеметами. К тому же они могли плавать…

– Доннер веттер! – не выдержав, опять выругался кайзер. – Адмирал, а вы уверены в душевном здоровье нашего губернатора? Ведь то, что он пишет, больше похоже на бред сумасшедшего, чем на сообщение опытного морского офицера!..

– Ваше величество, – ответил фон Тирпиц кайзеру, – я полностью уверен в трезвости ума фон Труппеля. Его слова подтверждаются сообщениями нашего военного агента в Сеуле. Он слово в слово повторяет то, что пишет в своем донесении губернатор Циндао. Русская рота в ночном бою истребила японский пехотный полк. Он пишет об этом бое, как о резне, без жалости и пощады.

– Тогда я ничего не могу понять, – растерянно сказал кайзер. – Адмирал, а вы что по этому поводу думаете?

– Я сам ничего не понимаю… – ответил фон Тирпиц. – Однако далее фон Труппель сообщает новые подробности, которые не менее фантастичны, чем предыдущие. На следующий день у Порт-Артура были полностью уничтожены главные силы японского флота. Флагманский броненосец адмирала Того «Микаса» был тяжело поврежден в бою и взят на абордаж…

Услышав это, Вильгельм II довольно кивнул головой.

– Я слышал об этом… Какой молодец, Ники! Я уже послал ему поздравительную телеграмму в Петербург. Как здорово, что русские сумели показать этим, возомнившим невесть что дикарям всю силу белого человека!

Адмирал фон Тирпиц поднял глаза на своего государя:

– Это еще не все, ваше величество. В этом бою опять приняли участие крейсера таинственной эскадры, отметившейся под Чемульпо. Именно они, а не броненосцы Тихоокеанской эскадры нанесли японцам наибольший ущерб. Сообщение об этом получено мною не через фон Труппеля, а от патриота Германии, находящегося сейчас на русской военно-морской службе. И он, и наш агент в Сеуле пишут, что это не совсем те русские, которых мы знаем, то есть это совсем не те русские…

Кайзер вскочил и начал нервно прохаживаться по кабинету. Потом, немного успокоившись, жестом дал понять адмиралу, что можно продолжить доклад.

– Ваше величество, фон Труппель приложил к своему донесению еще два документа. Первый – рапорт командира крейсера «Герта», который в качестве стационера находится в Шанхае. В нем рассказывается о том, как небольшой русский крейсер буквально разнес в клочья два крупных японских боевых корабля. Второй документ – это аналитическая записка губернатора Циндао, в которой он делится своими соображениями по поводу таинственных русских кораблях. По мнению фон Труппеля, нам необходимо без промедления установить контакт с командованием этой эскадры. Капитан цур зее хочет предоставить возможность русским свободно заходить в Циндао, закупать там продовольствие и уголь. Это будет на пользу и им и нам.

– Не могу не согласиться с фон Труппелем, – задумчиво сказал кайзер. – Пусть пошлет в Чемульпо один из наших крейсеров с умным и толковым офицером во главе. Это очень важно. Кстати, адмирал, объявите ему нашу благодарность и подумайте, какую еще награду можно будет вручить этому умному и усердному офицеру. Он блестяще справляется со своими обязанностями. А теперь я хочу услышать от вас мнение по поводу всего случившегося…

– Ваше величество, – начал фон Тирпиц, – я считаю, что если нам удастся в самом ближайшем времени заключить союз с Россией, обладающей такими чудовищными средствами ведения боевых действий, то мы станем сильнее, чем флоты Англии и Франции, вместе взятые. А на суше наши доблестные войска и без помощи России смогут разбить этих хвастливых галлов, так быстро забывших свой позор при Меце и Седане. Я говорил и еще буду говорить не раз, что наш основной противник – Британия. А Россия… Развитие принципов покойного канцлера Бисмарка, касающихся наших отношений с Россией, применительно к нынешним условиям было, по моему мнению, главным условием успешной внешней политики. Мы должны установить пункты, в которых неизменные интересы России не сталкиваются с такими же интересами Германии, и пойти России навстречу…

Кайзер, слушая своего морского министра, кивал головой, соглашаясь с его доводами.

– Адмирал, все это именно так. Но вы же знаете, что моя петербургская кузина, которая, к несчастью, является женой Ники, считает, что Россия должна ориентироваться на Англию.

– Ваше величество, я это прекрасно знаю. Не вы ли в 1903 году послали меня к царю в Петербург с деликатным посланием, которое я так и не передал адресату. А все потому, что англофильски настроенная императрица не оставляла меня наедине со своим супругом. Будущее показало, что я поступил правильно. Я не могу судить, является ли эта красивая женщина выдающейся и в духовном отношении; во всяком случае, по моим наблюдениям, она не очень беспокоилась о своей германской родине. Ведь все детство ее прошло в Лондоне, под неусыпным надзором бабки – королевы Виктории. Я сожалею сейчас о том, что не удалось предотвратить русско-японскую войну. В ней есть опасность и для нас: в случае поражения русских наша позиция в Циндао окажется аванпостной… А насчет союзников и противников… Ваше величество, я не знаю, может ли быть в мировой истории большего ослепления, чем взаимное истребление немцев и русских к вящему прославлению англосаксов… Я не вижу никакой угрозы, исходящей от Российской империи. Опасность возникла бы лишь в том случае, если бы нас отрезали от нашей заморской торговли, которой кормилось почти треть немцев…

Кайзер задумался, машинально подкручивая правой рукой свои и без того закрученные усы. Ему вспомнились вдруг слова дипломата, посла Германии в Лондоне, князя Лихновски, который говорил: «Мир с Англией возможен лишь при ограничении промышленного развития Германии, то есть предоставлении поля для деятельности англосаксам и сынам Иеговы». А германский военно-морской агент в Вашингтоне Рецман говорил: «Мы боремся в конечном итоге против англо-американо-франко-бельгийского капитала, который стремится эксплуатировать весь мир».

Так с кем быть Германии? С Англией, которая подмяла под себя половину мира и мечтает сделать то же со второй половиной, или с Россией, которая, как показали последние события, может стать сильным и верным союзником.

Кайзер принял решение.

– Адмирал, нам надо крепко подумать о том, что произошло за последние несколько дней. Я попрошу вас сообщить капитану цур зее фон Труппелю, что я согласен с его предложениями. И если русские корабли будут нуждаться в отдыхе и ремонте, Циндао должен стать тем местом, где все это им будет предоставлено. Ну а мне… мне необходимо срочно встретиться с моим русским кузеном с глазу на глаз и обсудить с ним кое-какие вопросы. Тем более что, как вы уже знаете, русские недавно поймали Францию на том, что в наших газетах назвали «политическим двоеженством». Мое дело убедить русского императора в том, что мы, немцы, «налево» не ходим. Ради такой «невесты», как Россия, я буду готов даже «развестись» с Австрией.

14 (1) февраля 1904 года, раннее утро. Талиенванский залив, 5 верст от станции Киньчжоу

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

В 50 верстах к северу от Порт-Артура гористый Квантунский полуостров узким перешейком соединяется с материком. С обеих сторон – воды Желтого моря. Если стать лицом к северу и смотреть в сторону России, то направо, в сторону Кореи и Японии, лежит бухта Хунуэза, а немного севернее от нее бухта Керр. Налево, на запад, в сторону Китая, – Киньчжоуский залив с его пологими берегами, широко оголяющимися в часы отлива. Сам перешеек – шириной около четырех верст. И это узкое дефиле запирается громадой горного массива Нань-Шань – Южная Гора по-китайски. С нее на много-много верст открывается незабываемый кругозор, и стоит она как часовой, преграждая путь из Южной Маньчжурии в Порт-Артур. Сама природа создала здесь передовую позицию Квантуна.

Именно в этих местах и происходила выгрузка боевой техники. На глазах у изумленного наместника и его свиты, состоявшей из пары адъютантов, капитана 1-го ранга Эбергарда и генерал-майора Кондратенко, БДК «Саратов», сминая тонкий ледок залива, ткнулся носом в глинистый берег. Широко распахнулись десантные ворота, легла на отмель грузовая аппарель. Первым, как разведчик, из недр грузового трюма появился штабной «Тигр». Следом за ним, аккуратно проворачивая огромные колеса, из трюма выехал первый БТР-80. Из-под чуть прогнувшейся аппарели брызнула во все стороны грязная вода.

Пронзительный январский ветер заставлял Алексеева и его спутников поеживаться и поднимать воротники шинелей. Его порывы трепали окладистую адмиральскую бороду и норовили сорвать с головы наместника фуражку. Ничуть не легче было и его спутникам. Но то, что они наблюдали, стоило временных неудобств.

Все здесь присутствующие были людьми военными и хорошо представляли себе значение того, что они сейчас увидели. А именно то, как на пустынный и необорудованный берег залива всего за четверть часа высадилась маленькая армия. Попробуйте заменить БТРы и грузовики на кавалерию с пехотой и артиллерией, и вы увидите всю картину высадки глазами тогдашних генералов и адмиралов. Никакой возни со шлюпками, бултыхания в холодной морской воде, никакой грязи и вязкого песка, в котором застревают пушки, зарядные ящики, фуры с имуществом… Ну а сверх этого вполне приятные бонусы, столь необходимые для ведения наступательной войны против такого островного государства, как Япония… Ну, и Британия тоже…

И уже во вторую очередь местное начальство поразила выгруженная с десантного судна техника. Многие из них уже успели познакомиться с автомобилями – «моторами», как тогда было принято их называть. Но те трескучие уродцы – настоящие гадкие утята, изготовленные в начале века в странах Европы и Америки. За сто лет они смогли превратиться в настоящих прекрасных лебедей.

Даже внешне «Тигры» вызывали уважение своей мощью и той легкостью, с которой они преодолевали мокрый песок пляжа. А БТР-80 вообще вызвал восторг у Алексеева и Кондратенко. Особенно, когда я объяснил им, что такая машина выдерживает обстрел из всех видов стрелкового оружия. Ну, и вооружение по тем временам у этой машины тоже было солидным – крупнокалиберный пулемет и еще один, обычный, винтовочного калибра. К тому же внутри бронетранспортера могло поместиться семь человек с вооружением и полной выкладкой.

И еще очень удивило наших предков то, как быстро, по-деловому происходила высадка – без обычного в таких случаях бардака. Никто не кричал и не матерился, все уверенно и без суеты делали свое дело. О том, насколько это было непривычно для людей начала ХХ века, мне шепнул по секрету капитан 1-го ранга Эбергард.

Выгрузив технику и людей, БДК «Саратов» отчалил с чувством выполненного долга, оставив на берегу залива готовую к отправке в Санкт-Петербург команду. В ее состав, кроме перечисленных ранее людей, входили журналисты телеканала «Звезда» и хирург, майор Сидякина, из госпиталя МЧС.

Ну, вот вроде и все, можно трогаться. К группе местного начальства, вместе с которой стояли и мы с полковником Антоновой, подъехал один из «Тигров». Из него вышел старший лейтенант Бесоев. Наш «спец» был подтянут и невозмутим. Четко отдав честь наместнику, он открыл дверцу автомобиля:

– Ваши высокопревосходительства, прошу садиться, колонна к походу готова…

Наместник вытащил из кармана позолоченный брегет и отщелкнул крышку:

– Двадцать три минуты, господа, это феноменально!.. Учитесь!

Тот же день. Примерно через полчаса. Железнодорожная станция Талиенван

Талиенван – небольшой поселок, на полуострове между двумя обширными бухтами. Древесная растительность здесь практически отсутствует, поэтому наши «мышки» с жандармами и казаками легко контролировали все подступы к станции. Местность под поселком ровная, но в окружности гористая, довольно красивая. Бухта у поселка мелкая, и пароходы к пристани не подходят, хотя причал и выдвинут далеко в бухту. На полверсты к югу от нас расположены три разрушенные японцами китайские батареи, защищавшие вход в заливы. Это, так сказать, эхо японо-китайской войны десятилетней давности.

Китайцы в Талиенване живут в небольших домах, состоящих из одной-двух комнат, с тонкими глиняными перегородками. Сейчас местное китайское население сидит в своих фанзах, не высовывая носа. Наместник строго-настрого приказал казакам, полицейским и жандармам следить за тем, чтобы никто из жителей Талиенвана не выходил из домов. Тех же, кто ослушается, разрешалось «лечить» от любопытства нагайками.

В Талиенване была одна местная, китайская, линия телеграфа, и, кроме того, с год назад для сообщения с Порт-Артуром гарнизонные связисты провели линии казенных телеграфа и телефона. Чтобы не произошла утечка информации о нашей военной технике, а также о тех лицах, которые отправлялись в путь в спецсоставе, жандармы отправили местных телефонистов и телеграфистов отдыхать, а сами опечатали помещения телефонной станции и телеграфа и выставили у них усиленные посты.

Как нам уже сообщили по рации, на полустанке стояли подготовленные к погрузке платформы и пассажирские вагоны. Здесь же стояли два заправленных водой и загруженных углем паровоза. Погрузка боевой техники прошла быстро. По заранее сколоченным щитам «Тигры» и БТРы заехали на грузовые эстакады, откуда по настилу зарулили на грузовые платформы. Технику надежно закрепили, после чего собрали легкие бамбуковые каркасы, поверх которых натянули сшитые боцманской командой с кораблей порт-артурской эскадры чехлы из старых парусов. Теперь со стороны стало невозможно понять, что скрывается под этими чехлами.

Наливники с дизельным топливом, и «Уралы», загруженные боеприпасами, снаряжением и ящиками с радиостанцией были таким же образом погружены и замаскированы. По команде коменданта спецсостава майора Османова паровозная бригада начала формирование эшелона. Впереди паровоза была поставлена контрольная площадка, на которой лежали запасные рельсы, шпалы и инструменты для ремонта пути. Здесь же за мешками с песком установили АГС. По бортам платформы оборудовали две пулеметные точки. Предосторожность была не лишней – по информации помощника коменданта спецсостава майора Османова, жандармского ротмистра Познанского, местные банды хунхузов заметно активизировались. О том же самом докладывали авиаразведчики с «Кузнецова», совершающие регулярные облеты Южнокитайской железной дороги. Не исключено, что они по наводке японской агентуры, где-то между Квантуном и Мукденом, попытаются напасть на наш поезд.

Далее, за паровозом шел вагон Александровского завода, предназначенный для перевозки пороха и других взрывчатых веществ. Он был оббит снаружи стальными листами, а внутри обшит войлоком. В вагоне установили печку, деревянные нары, превратив его во вполне комфортную и безопасную теплушку для моряков с «Паллады». Потом шел вагон-салон системы Полонсо. Это был пассажирский четырехосный вагон. Толщина листового металла нижней части его кузова была 5 мм, из-за чего эти вагоны больше известны как бронированные. Вагон был синего цвета, поскольку эта окраска соответствовала 1-му классу. В нем был сквозной проход, хорошая изоляция, окна с двойными рамами. Он оборудовался туалетом и умывальником, электрическим освещением и печами. Далее шли еще два вагона «микст» – 2-го и 3-го класса. В них было по двадцать спальных мест. Потом шел вагон-ресторан, далее платформы с боевой техникой и грузовиками. Потом еще одна блиндированная теплушка, второй паровоз и задняя контрольная площадка, вооруженная так же, как и передняя.

Погрузка и формирование состава заняли примерно часа два. Все это время адмирал Алексеев терпеливо ждал, наблюдая за работой железнодорожников, наших специалистов и моряков крейсера «Паллада». При этом он негромко о чем-то переговаривался со своим флаг-офицером.

Наконец настала минута прощания. Наместник подошел к полковнику Антоновой и передал ей толстый, засургученный пакет, который с сопроводительной запиской следовало немедленно передать лично в руки государю. Я усмехнулся. Наши специалисты сумеют вскрыть его за пару минут, да так, что сам пакет и печати при этом не пострадают. Потом переснимут все, что в нем содержится, и так же тщательно уложат на место. Следовало знать, что мы везем в Петербург, и соответственно быть готовыми к любым неожиданностям.

Пожав нам всем руку, Алексеев монументально застыл на перроне. Майор Османов отдал команду: «По вагонам!», потом паровоз дал гудок, и состав отправился в путь…

13 февраля (31 января) 1904 года, вечер. Остров Цусима. Идзухара

Вице-адмирал японского императорского флота Катаока Ситиро

Вечерело. Солнце садилось в море. Зеленые сосны, растущие на склонах гор, тянули свои ветви вслед уходящему светилу. В небе громоздились столбы кучевых облаков, погода портилась. В лесах, окружавших Идзухара – столицу княжества Со, издавна владевшего Цусимой, – истошно кричали дикие коты. Они звали на бой соперников, желая показать свою доблесть таким же диким, как и они, кошкам.

Вице-адмирал японского императорского флота Катаока, сменивший под вечер свой мундир на шелковое кимоно, сидел на застекленной веранде дома и задумчиво смотрел на море. Душа 50-летнего самурая была полна печали. Рядом с ним на полу лежала его родовая катана и вакидаси – короткий меч, с помощью которого Тот Кто Не Считал Себя Достойным дальше жить совершает обряд сэпукку. Катаока время от времени поглядывал на них, словно решая, не настала ли пора позвать своего адъютанта, чтобы тот выполнил обязанность кайсяку, и выпить перед уходом из жизни чашку саке в четыре глотка.

Ситиро-сан хорошо помнил те наставления, которые давал ему в детстве отец: «Главное для самурая – день и ночь, от рассвета до заката, исполнять свой воинский долг и обязанности перед господином, перед домом и родом его, а в редкие часы отдохновения упражнять праздный ум размышлениями и рассуждениями о бренности всего земного, постигать неизбежность таинства смерти…»

Адмирал Катаока считал, что, несмотря ни на что, он честно выполнил свой долг. Его эскадра, состоявшая из устаревших кораблей и получившая неофициальное прозвище «Смешная эскадра», сделала все, что смогла. Большинство ее кораблей и моряков честно погибли за своего императора. Эти русские оказались опасным противником, а их корабли – настоящими машинами смерти. Сейчас Ситиро-сан чувствовал себя охотником, вооруженным тонким бамбуковым копьем, которого пара тигров загнала в пещеру у водопада. Корабли-демоны теперь в проливе. Их два, хотя и одного из них хватило, чтобы полностью прервать перевозки на материк. Второй привел с собой русскую мореходную канонерку, и теперь она, как пробка в бутылке с саке, закупорила Фузанский порт. Армейские артиллеристы не могут ничего противопоставить двум ее восьмидюймовкам и выученной команде, кроме самурайской отваги и батареи полевых пушек.

В первую же ночь в бестолковой попытке разблокировать пролив его эскадра потеряла почти все корабли. Ночной огонь западных варваров оказался на удивление точным, а их снаряды обладали страшной разрушительной силой. Изуродованный остов батарейного броненосца «Фусо» не затонул только потому, что успел выброситься на берег. Младший флагман 3-й эскадры, контр-адмирал Хосоя, державший на «Фусо» свой флаг, был тяжело ранен. Врачи говорят, что он может и не выжить. Командир корабля, капитан 2-го ранга Окуномия, разорван в клочья русским снарядом, попавшим прямо в мостик. Это было одним из первых попаданий. Мгновенная багровая вспышка, и вот уже корабль лишен командования. Кто не ранен, тот убит.

Сам вице-адмирал побывал на месте трагедии. Старый броненосец восстановлению не подлежит. Русские снаряды превратили его в груду металлолома. И вот теперь жалкие остатки его эскадры, флагманский крейсер «Икицусима» и несколько номерных миноносцев, словно крысы, забились в пролив Асо, разделяющий остров пополам, и ждут, когда придет и их черед уйти на дно с гордо поднятым на мачтах императорским военно-морским флагом. Но тигры не торопятся лезть в пещеру, они чего-то ждут. К тому же пропала телеграфная связь, сначала с Японскими островами, а потом и с материком.

Катаока вздохнул. А ведь как было все когда-то хорошо. Он вспомнил, как еще юным мичманом, в середине семидесятых годов, отправился в Германию, чтобы учиться там морскому делу. Полтора года он изучал европейские языки: немецкий, французский, английский, а потом, вместе с будущим адмиралом Ямамото Гоннохёе, проходил морскую практику на германских корветах «Винета» и «Лейпциг». Да, немцы были строгими, но опытными учителями. Особенно на «Винете» – ведь этот корабль и его команда совсем недавно вернулись из кругосветного плавания.

Ситиро-сан вспомнил, как немцы с враждебностью отзывались об англичанах, которые считали себя владыками морей и презирали моряков всех других флотов. Именно тогда он и выучил много немецких ругательств, которые матросы Кайзермарине употребляли, когда вспоминали встречи с наглыми «лаймиз».

– Тикусёмо! (Сукины сыны!) – выругался адмирал на родном языке, решив не прибегать к языку европейцев. – И зачем только наши политики связались с этими наглыми бриттами! Ведь именно из-за них мы сейчас оказались в этой кэцу (заднице), загубив наш прекрасный флот?

Адмирал Катаока всегда считал, что политика – это самое грязное дело на свете, и недостойно самураю заниматься ею. В свое время ему предлагали должности резидент-генерала в Корее и генерал-губернатора Тайваня. Но Ситиро-сан отказался от этих заманчивых предложений, заявив, что он не политик, а моряк.

Но жизнь все же заставила его заняться политикой. И теперь, сидя на веранде, он думал о том, чем для его любимой страны может закончиться эта война. Ничего хорошего ему на ум не приходило.

«Нет, не там мы искали союзников, – подумал он, – почему было бы не поискать их в Германии? Ведь немецкие инструкторы сумели превратить наше войско во вполне современную армию, умеющую сражаться не катанами и нагинатами, а ружьями и пулеметами. И теперь японские сухопутные части были ничем не хуже, чем полки любой из европейских стран».

Катаока вспомнил о своей второй командировке в Берлин, где он почти пять лет пробыл в качестве военно-морского атташе. Там он встречался с канцлером Бисмарком, ныне покойным, и с адмиралом Тирпицем. Эти великие люди говорили ему о коварстве и подлости Британии и о том, что и у Германии и у Японии есть великий сосед, с которым лучше дружить, чем воевать. Особенно Катаоке запомнился Бисмарк, старый и мудрый политик, который не раз говорил, что России можно нанести поражение, даже несколько, но победить ее не удастся никому.

В Берлине он пробыл до 1894 года. Лишь после того, как началась победоносная война с Китаем, его отозвали на родину, где в качестве командира корвета «Конго», а потом крейсера «Нанива» он участвовал в захвате Тайваня и Пескадорских островов.

В 1899 году Катаока получил звание контр-адмирала, а еще через четыре года и вице-адмирала. Он сумел из старых, едва держащихся на плаву кораблей сколотить вполне боеспособную эскадру, большая часть которой теперь уже лежит на дне. А он, ее командир, жив и здоров. И не может даже совершить то, что подобает сделать в таких случаях самураю, – добровольно уйти из жизни. Ибо, кто тогда спасет остатки императорского флота от полного уничтожения – адмиралов, способных командовать отрядами кораблей, считай, что и не осталось.

Ситиро-сан знал, что русские уже начали оккупацию Кореи, проделывая почти то же, что собиралась сделать Япония. Русский десант молниеносно взял Чемульпо и Сеул. С севера, от Пхеньяна, туда движется отряд полковника Мищенко почти в две тысячи сабель. Под контролем японской армии остался только Фузан да еще некоторые пункты на побережье, на которые русские пока не обратили внимания. От Кореи до Цусимы – всего тридцать миль. Ничтожное расстояние. И еще он знал, что в самое ближайшее время русские могут преодолеть это расстояние и высадиться на Цусиме. Высадились же они в Чемульпо. И его долг, как самурая и командира, сопротивляться этим русским до последней возможности. Как князь Со, который осенью 1274 года со своими восьмьюдесятью воинами сражался до последнего с многотысячным монголо-корейским отрядом, который направил на Цусиму хан Хубилай.

На развалинах старой крепости, прикрывавшей с моря Идзухару, Ситиро-сан, если его к тому времени пощадит вражеская пуля или штык, и совершит обряд сэпукку, чтобы не попасть в плен к захватчикам. Адмирал не боялся смерти, ибо «жизнь человеческая подобна вечерней росе и утренним заморозкам, ломкой и хрупкой ветви, дуновению свежего ветерка. Все живое преходяще и быстротечно, а жизнь воина – вдвойне». Но он боялся бесчестья.

К счастью, у него не восемьдесят воинов, как у князя Со. На острове в ожидании отправки в Корею скопилось почти сто тысяч японских солдат. Есть многомесячные запасы провизии и боеприпасов. Этой армии нужен только командующий. Он, Катаока Ситиро – адмирал, а не генерал, и не знает сухопутной тактики. Героически умереть он сможет, а вот грамотно командовать обороной острова – нет. Сегодня ночью, когда наступит полная тьма, от причалов базы в Такесики отойдет миноносец «Сиротака» под командованием капитан-лейтенанта Бакабаяси. Его задача – в обусловленном месте принять на борт и доставить на Цусиму командующего 1-й армией генерала Куроки. Слава богам, голуби над проливом пока летают, и о возвращении генерала удалось договориться.

А пока… Адмирал Катаока тяжело вздохнул. Его офицеры пытались на джонках пробраться в Японию, чтобы установить связь со штабом военно-морских сил империи. Но, похоже, что русские плотно блокировали пролив и ни один офицер так и не сумел добраться до Японских островов. Радиостанции на уцелевших кораблях его эскадры и на самом острове слышали работу радиостанций кораблей японского флота, но ничего толком понять не могли – их работу забивали страшные помехи. Неизвестно также – доходили ли до адресатов переданные с Цусимы радиограммы. Оставалось только ждать. Ведь рано или поздно все это должно будет чем-то закончиться…

14 (1) февраля 1904 года, утро. Корейский пролив, ЭМ «Адмирал Ушаков»

Капитан 1-го ранга Михаил Владимирович Иванов

Наконец-то подошли контр-адмирал Ларионов с каперангом Грамматчиковым, наша кавалерия, наш «засадный полк», наша «вся королевская рать». Три русских крейсера – «Аскольд», «Новик» и «Боярин» – густо задымили горизонт. В их тени скромно скрывались гвардейский ракетный крейсер «Москва», БПК «Североморск» и три больших десантных корабля – «Новочеркасск», «Калининград» и «Александр Шабалин». Смешанный с дождем порывистый северо-западный ветер сносит дымы в сторону нашей колонны, и издали кажется, что она тоже дымит своими трубами. Не стоит слишком уж сильно пугать японцев подходом новых «кораблей-демонов». Им и «Ушакова» с «Ярославом Мудрым» оказалось достаточно.

Вы спросите – откуда мы знаем, что японцы называют нас «корабли-демоны»? Все очень просто – прошлой ночью из порта Такесики крадучись вышел миноносец и скрытно направился в сторону Пусана. Ну, это он думал, что скрытно, а для нас это выглядело в стиле «тихо и незаметно слон ползет по посудной лавке». Но не зря же японское командование погнало миноносец почти на верную смерть. Или на борту курьер с пакетом, или какая-нибудь VIP-персона, к примеру, генерал Куроки. Или, может, этот генерал успел переправиться на другую сторону пролива еще до нашего прибытия, и теперь японское командование требует, чтобы он вернулся назад. Но в любом случае это не просто миноносец, а своего рода штабное посыльное судно.

Почти тут же возникла идея показать японцам, что в эту игру можно играть вдвоем. Как там пелось в песне: «Ночь была так темна…» Я вызвал к себе командира находившегося у нас на борту взвода морской пехоты старшего лейтенанта Ошкина. Ох уж эти наши морпехи-североморцы, просто гарантированное стихийное бедствие в мировом масштабе. Именно старлей и подал мне мысль использовать антипиратские наработки и попробовать внезапно захватить вражеский корабль.

– Внезапно? – хмыкнул я, пройдясь по освещенному лишь дежурной подсветкой приборов ГКП. – Извините, товарищ старший лейтенант, как вы это себе представляете?

– Все очень просто, товарищ капитан первого ранга, – отозвалась из полутьмы угловатая тень, – в режиме светомаскировки выйдем им наперерез, потихоньку спустим катера на воду так, чтобы они сами на нас наткнулись…

Я прикинул курс миноносца. Идет не в сам Пусан, а в бухту чуть южнее. Дело в том, что у входа в порт подобно собаке на цепи дежурит «Маньчжур», а капитан 2-го ранга Кроун уже доказал, что имеющиеся у японцев в порту трехдюймовые полевые аргументы для него не убедительны. Их он в любое время готов покрыть морскими козырями калибром восемь и шесть дюймов. Когда в Пусане поняли, что канониры «Маньчжура» шутить не любят и что восьмидюймовая фугасная бомба, даже начиненная влажным пироксилином, – это штука серьезная, на берегу наступило затишье в стиле одесского еврея, который «уже никто никуда не идет».

Так, значит, и миноносец этот к порту не полез, а попытался обойти позицию «Маньчжура». Намерение, конечно, похвальное, но абсолютно бессмысленное. Ведь все равно мы радарами контролировали пролив из конца в конец. Перехватить этого убогого хоть на полпути, хоть у самого берега – это как два пальца об асфальт. Только вот, если относиться к делу серьезно, то стоит помнить, что если это важный курьер, то его на берегу будут встречать. И встречающие могут оказаться призом куда более ценным, чем миноносец со всей его командой.

Выслушав мои аргументы, старлей немного помолчал, а потом спросил:

– Что же, товарищ капитан первого ранга, прикажете брать эту банду прямо на берегу?

– Вопрос, конечно, интересный… – Я ненадолго задумался. – Что-то мне подсказывает, что желательно брать и миноносец, и группу на берегу, причем одновременно. – Есть соображения?

– Естественно, – отозвался старлей, – а именно, как мы узнаем, где это самое место?

– Виктор Андреевич, – обратился я к командиру БЧ-1, присутствующему вместе с нами на ГКП, – как на твой штурманский взгляд, сможем мы определить пункт их назначения?

– В такой-то темноте? – усмехнулся капитан 2-го ранга Муравьев. – Поскольку радиомаяки, инфракрасные подсветки, спутниковые навигации и прочие хайтеки напрочь исключаются, то ориентиром для их штурмана могут служить только банальные навигационные огни, возможно, для пущей конспирации, зажигаемые периодически.

– Возможно, возможно… – Я бросил взгляд за остекление. Берег был погружен в глухую непроглядную темень. – А они не могут идти по счислению до самого последнего момента? Должен быть какой-то предварительный сигнал. Японцы не дураки, они зажгут свой маяк, а мы им туда пару гостинцев калибром сто тридцать миллиметров всадим… Кстати, будем держать этот вариант за крайний, при необходимости просто уничтожим и тех и других артиллерией и не будем морочить себе голову. А пока, Виктор Андреевич, у вас, в отличие от вашего… хм… японского коллеги, есть радар, сонар и тепловизор. Задача имеет решение?

Ответ штурмана меня вполне устроил:

– Да, Михаил Владимирович, имеет… – сказал он и снова погрузился в расчеты.

Я отвел старлея в сторону, к самому крылу мостика.

– Ну-с, Андрей Сергеевич, какие ваши соображения?

После недолгой паузы старший лейтенант ответил:

– Вам, товарищ капитан первого ранга, живьем из этой компании кто нужен? Только самый главный или офицеры, рядовые с унтерами тоже?

«Вот ведь вопрос», – подумал я про себя и после некоторых раздумий ответил:

– На берегу, товарищ старший лейтенант, меня и наших разведчиков интересуют только офицеры. Нижних чинов ваши люди могут нейтрализовать на месте. На миноносце – чем меньше жертв, тем лучше. Его нам желательно отвести к «Маньчжуру» как трофей. Но, в крайнем случае, вы не стесняйтесь, берите живьем только офицеров, а миноносец мы, если что, и на буксир возьмем.

– Будет исполнено, товарищ капитан первого ранга, – козырнув в полумраке, старлей пошел готовить и инструктировать подчиненных людей, а я остался на своем посту.

«Все как-то буднично, привыкли мы уже к такому экстриму, что ли, – думал я, прислушиваясь, как стоящие на вахте офицеры и мичмана обмениваются негромкими замечаниями. – Все как на учениях, и даже во многом проще, ибо противник не применяет стелс-технологий, не глушит наши диапазоны, не ставит помехи, а его винты, даже на малых оборотах, верещат, как старая стиральная машина».

Я знал, что мое дело поставить моим людям задачу, а когда она поставлена, не стоит мешать им делать свое дело. Ибо, если они ошибутся, то значит, что я их плохо этому учил.

Чтобы застать японцев врасплох, мы старались чуть опережать их на пути к берегу. Хоть скорости были и невелики, нужно было следить за тем, чтобы они случайно не пересекли волну из-под нашего форштевня. Тогда вся внезапность немедленно сгинет с кокетливым криком: «Ой!»

Но все обошлось. Когда по докладам с ГАКа глубины начали быстро уменьшаться, на берегу, совсем рядом, примерно на полминуты в сторону от нашего курса, зажглись четыре огня…

– Навигационный створ, – почему то шепотом, как будто на берегу нас могли услышать, сказал мне Муравьев.

– Вижу, – так же тихо ответил я и поднял к губам рацию. – Действуй, старлей.

На японском миноносце тоже увидели огни, чуть изменили курс и сбросили скорость. К нашему счастью, у покрытого крупными валунами берега не было причала, и с миноносца начали спускать шлюпку. От кормы «Ушакова» почти бесшумно отошли два катера. До прояснения всех вопросов оставались считанные минуты…

Тогда же и там же

Командир отделения сержант контрактной службы Игорь Андреевич Кукушкин

Наш катер отпустил буксирный трос и на минимальных оборотах двигателя тихо отошел от борта эсминца. Ночь хоть глаз выколи, не видать ни зги. Опускаю на глаза ноктоскоп. В активном режиме волны отбрасывают сумасшедшие блики, способные минут за пять довести до головокружения и тошноты. Но все не так плохо – при использовании пассивного термоконтрастного режима на берегу видны четкие человеческие силуэты. Именно там и наши цели. Старлей, когда ставил нам задачу, был предельно конкретен.

– Сержант, – сказал командир, похрустывая разминаемыми костяшками пальцев, – ваша группа должна захватить живьем всех находящихся на берегу офицеров. Нижних чинов в плен не брать. Свидетели нам не нужны.

И вот теперь силуэты с винтовками стали нашими мишенями. Простите, японо-саны, но это война.

Подходим поближе. С берега замигал фонарь. Но это сигнал не для нас. Это для миноносца. Используя почти бесшумные, самые малые обороты, подходим к берегу чуть в стороне от места операции. Плеск волн заглушает шум. Группа быстро выбирается на берег. Докладываю:

– Первый, я третий, занимаем позиции…

В ответ рация прохрипела:

– Третий, вас понял. Ждите сигнала.

Подкрадываемся метров на тридцать пять, дальше пока опасно. Затаились. У самого берега группа человек в десять-двенадцать, причем четверо стоят отдельно – старшие офицеры или, может быть, даже генералы, которым не в масть быть в одной куче со всеми. Именно эта компания, если я правильно понял нашего старлея, нам и нужна живой. Остальных надо валить. Еще дальше на берегу группа спешенных кавалеристов и какая-то то ли повозка, то ли бричка. Ветер доносит звяканье сбруи, негромкие голоса и, простите, «аромат» лошадиного навоза.

Докладываю командиру диспозицию и именно туда, на правый фланг, выдвигаю обоих пулеметчиков с «Печенегами». Так, на берегу зашевелились, с чего бы это? А, на миноносце, подсвечивая фонарем, начали спускать на воду шлюпку. Ну что ж, господа, и мы тоже готовы. Цели распределены, бойцы наготове.

– Начали! – щелчком прозвучало в наушниках.

– Глаза! – крикнул я и вжал лицо в землю. Вовремя. Первыми в ход пошли светозвуковые гранаты «Факел-С». Конечно, звуковой удар на открытой местности дает не тот эффект, как в замкнутом помещении, но зато засветка сетчатки в полной тьме ослепляет минут на двадцать.

Громыхнуло довольно-таки неслабо. Одновременно в море на японском миноносце тоже поднялся шум, но мне сейчас не до них. Водоплавающими самураями занимается лично командир. И я им не завидую.

Поднимаю голову. Все сделано на «пять», группа у берега ослепла и находится в шоке. Но от дороги к нам кто-то ломится, кажется даже верхом. По ним короткими очередями открывают огонь два пулемета и четыре автомата. А это по нынешним временам очень даже внушительно. «Печенег», сделанный под русский трехлинейный патрон образца восьмого года, штука кусачая.

Ага, стухли, гады. Не рассчитывали на пулеметы. Пулемет – это сейчас такая массивная дура на лафете, вроде трехдюймовки. Да «ксюхи» с перепугу тоже за пулеметы можно принять. На родине маманьки нынешнего императора выпускают ручной пулемет «Мадсен». Машинка, конечно, уродская, нам старлей картинку показывал – магазин вверх торчит. Только я такой пулемет живьем уже видел. Когда в Питере был, заходил в тамошний Артиллерийский музей. Он там есть в экспозиции. Ума не приложу, как там из него целиться можно. Но это был первый ручной пулемет в мире, и состоял он на вооружении аж до шестидесятых годов. А в полиции, кажется, Бразилии, так и до сих пор.

Те орлы, у дороги которые, попадали сразу. Кто был убит, а кто просто притаился… Но впечатлены они по полной. А нам пора делать главное дело, пока наши клиенты в себя не пришли. Короткими очередями завалили мечущихся, как испуганные бараны, солдатиков с «арисаками» наперевес. И с матюгами вперед. Слух японцам «факелы» не отбили, наш топот они слышат. Один из узкоглазых благородий хватается за револьвер, другой тянет из ножен «селедку». Времени у нас мало, даю команду рассыпаться и окружить «дичь». Выстрел из револьвера грохочет, словно полуденная пушка на Петропавловке. Пуля летит в белый, то есть в черный, свет как в копеечку. В ответ я всаживаю одиночную пулю из «ксюхи» в предплечье тому, который с саблей.

– Готовченко!

«Селедка» падает на землю, а ее владелец вскрикивает от боли. Японец с револьвером оборачивается в другую сторону и опять стреляет наугад. С басовитым гудением в полуметре от моей головы пролетает пуля. Тит сбоку делает бросок и берет психа с наганом на болевой.

– А хрен его знает кто это, вдруг цельный генерал.

Ребята бросаются вперед и, скрутив, укладывают господ офицеров ничком, связывая им руки пластиковыми стяжками за спиной. На головы им черные шапочки-балаклавы, отверстиями назад. Ну ни к чему им знать лишнее.

Так, надо оценить обстановку. Бой у дороги вошел в вялотекущую фазу. Сюда, на выручку своим командирам никто не рвется, но и оставлять позиции тоже никто не собирается. Докладываю командиру о захвате четырех офицеров, один из которых ранен. Задача выполнена, приказано отходить. Адреналин зашкаливает, сердце молотит прямо у горла.

Интересно, а чего это господа японцы именно здесь решили встречать гостей? Ага, меж двух больших валунов у самой кромки воды вижу небольшой, аккуратный такой причальчик. Примерно для рыбачьей лодки среднего размера. Даю команду катеру подойти к нам, а заслону – перекатами отходить к берегу. Ну, они по дороге еще пару фенек на растяжку поставят, будет япошкам шикарный «привет» из XXI века.

Катер подходит. Командую своим:

– Так, парни, в темпе, в темпе. Давайте шустрее, не копайтесь.

В ответ на голос от дороги бабахают несколько «арисак». Пули тоненько цвикают в темноте.

– Ах вы, суки!

В ответ по тому месту, откуда стреляли японцы, ударило несколько автоматных и пулеметных очередей. Наши «гости» лежат, уткнувшись мордами в грязь. Точнее уже не лежат – ребята волокут «языков» за шиворот к причалу. Там под берегом мертвая зона, их не достанет шальная пуля. Оглядываюсь.

Катер уже почти причалил. И на миноносце, кажется, тоже все в порядке. Бросив уже спущенную шлюпку, он тихо-тихо отходит от берега. Силен наш старлей – убедил японскую команду не делать глупостей. Заслон, перекатами отошел почти до линии берега, а японцы тупо намылились за ними. Зря. Растяжки, они, мля, и в 1904 году растяжки. Бах – и еще одна японская душа (а может, и не одна) прямиком к богине Аматерасу.

Когда ребята паковали пленных в катер, один, самый крупный из них, начал брыкаться и что-то мычать. Хороший удар по почкам прекратил его физзарядку. Оглядываюсь в сторону берега. Такое впечатление, что к нам рвется стадо кабанов. Теперь еще, млять, надо оторваться от толпы поклонников. Это кого же мы скрали, что к нам такой интерес?!

У пулеметчиков в коробах закончилась лента. Менять уже некогда, ждем только их. Кричу:

– Жорж, в катер, в темпе! – А сам один за другим швыряю еще четыре оставшиеся у нас «феньки». Хоть секунд на тридцать они япошек задержат. Нет, ребята, я, конечно, уважаю искусство хентай и всяческое там аниме. Но сейчас вы враги лютые с не выбитыми еще зубами.

Прыгаю в катер, последним. Макс сначала сдает назад, потом закладывает разворот и рвет так, что я чуть не вылетаю за борт. Спасибо – парни удержали. И в этот момент начинается… На «Ушакове» с грохотом вспыхивает яркое бело-розовое пламя, огненные капли срываются с барабанных установок и косо летят по небу. «Ушаков» прикрывает наш отход! Замечательно. Как эта штука называется? Ага – РБУ-1000. Внушительная такая дура, калибром 300 миллиметров. Годится против подводных лодок и торпед, но и пехоте от нее тоже несладко. Сколько там в бомбе взрывчатки – 100 килограммов или 60? Не помню! Но катер на полном ходу уносит нас в море, а на берегу творится настоящий ад.

Все, можно перевести дух, кажется, все живы и на ногах, что значит – если кого и зацепило, то не тяжело. Внутри что-то отпускает, задание выполнено, без артиллерии нас уже не достать. А на берегу после удара шести реактивных крупнокалиберных РГБ-10 не осталось ничего и никого.

Дрожащими руками достаю из кармана бушлата смятую пачку «Мальборо» и закуриваю. Под ногами кто-то копошится. В свете огня зажигалки видно, что кадр, лежащий у меня под ногами, одет не так, как остальные японские офицеры. И кого же это мы сперли, уважаемые товарищи? Из-за кого такой шум?

Сдергиваю с его головы мешок.

Ой, мама! Ну и улов. Настоящий сэр! Выпученными глазами на меня смотрит типично британская морда. Да и сегодня такие рыжие усы так и называются – английские. А полушубочек-то у дяди ничего, не нашей ли, не российской работы? Вот начальство обрадуется! За такое вроде орден положен – хоть у нас в Российской Федерации, хоть здесь – Георгиевский крест от щедрот царя-батюшки. Ладно, доложу – обрадую начальство.

Полчаса спустя, у побережья Кореи. ЭМ «Адмирал Ушаков»

Капитан 1-го ранга Михаил Владимирович Иванов

Да, такого улова я и не ждал. Думал, что в лучшем случае возьмем курьера с приказом, типа «стоять насмерть», и какого-нибудь полковника – командира бригады или дивизии. Документы, лежащие передо мной, свидетельствовали об обратном. Самой жирной рыбиной, угодившей в наши сети, был, как ни странно, даже не генерал Куроки Тамэмото… Самым крупным нашим уловом стал британский «советник» генерал Йен Гамильтон. Два японских штабных офицера и командир миноносца проходили при этом по графе «разное».

Вы спросите, как мы читали японские документы? – А очень просто, английский язык был официальным языком для делопроизводства в японских вооруженных силах с самого начала «революции Мэйдзи» и вплоть до XXI века… Ага, как в России официальным языком начала XVIII века был немецкий язык или в конце XVIII – начале XIX века в деловой переписке изъяснялись исключительно по-французски. Как говорил наш высокоученый преподаватель политэкономии в училище: «Сие неизбежно, если нация заимствует не отдельные технологии, а полностью технологический уклад…»

Ну ладно, ближе к делу. Вместе со мной документы, изъятые у пленных, изучал наш особист. Да, не верьте, когда вам говорят, что разведчики и контрразведчики – две разные профессии. На самом деле одно с легкостью превращается в другое, стоит только, фигурально говоря, вывернуть китель наизнанку. Когда мы с Аркадием Петровичем перебирали улов наших морских пехотинцев, то переглянулись и сразу поняли, что на все двести процентов оправдалось мое авантюрное на первый взгляд решение не топить миноносец в Корейском проливе, а попробовать захватить и его, и тех, кто приедет его встречать…

– Оба-на! Посмотрите, Михаил Владимирович! – только и сказал капитан Раков, выловив из груды бумаг документы англичанина. – Кто к нам пришел! Сам генерал его королевского величества, Йен Гамильтон… Собственной персоной. Прошу любить и жаловать. Вот это улов!

– Неужели? – иронически переспросил я. – А разве персона генерала Куроки, оказавшегося в наших руках, вас не радует?

– Конечно, радует, – ответил особист, доставая из пачки сигарету, – но, насколько я знаю, он уже не в силах повлиять на то, что происходит в Корее, и именно поэтому его и отозвали. Ну, прибыл бы он на Цусиму, и что дальше? Насколько мне известно, мы не собираемся штурмовать остров, слишком уж много там войск. Да никому это и не надо, ведь без флота Цусима никак не способна помешать нам блокировать Японию и очистить Корею от остатков Первой армии. Помните, что сказал контр-адмирал Ларионов про задачи первого этапа?

– Помню, – кивнул я, – и абсолютно с ним согласен. После хорошей артобработки блокировать Цусиму сможет и пара устаревших канонерок.

– Отлично, замечательный пример чисто военного подхода к решению задачи, – прикурив, Раков затушил спичку. – А теперь давайте перейдем к тому, ради чего войны, собственно говоря, ведутся, то есть к политике. Так вот, товарищ капитан первого ранга, пойманный в зоне боевых действий британский генерал дает нам возможность взять старушку Британию мускулистой рукой за интимное место и задать ей несколько неприятных вопросов. И при этом, как бы они нам ни ответили, все для них будет одинаково плохо. Сказать честно, я даже не знаю – какие вопросы следует задавать генералу Куроки. Вашими стараниями и трудами ваших коллег все японские планы, существовавшие на начало войны, полетели кувырком к Западным Демонам. Причем случилось это два раза за четыре дня. Сначала медным тазом накрылся план десантирования японских войск в порту Чемульпо и бухте Асан на западном побережье Кореи. Ну а затем мы с вами неожиданно явились к Пусану и сорвали им десантную операцию и на юго-востоке. Завтра сюда подойдет объединенная эскадра с десантом, и за пусанскую группировку японцев никто не даст и ломаного пенни. С точки зрения разведки господин Куроки – это пустышка, и в его пленении есть только один плюс – ближайшие несколько месяцев этот генерал проведет в уютной каюте под домашним арестом, а не будет путаться у нас под ногами. Так что, Михаил Владимирович, сегодня я предлагаю побеседовать с командиром миноносца, как там его, капитан-лейтенант Бакабаяси, кажется. Очень уж хочется выяснить, что думает о нас противник и какие у них там настроения на Цусиме.

– А Гамильтон? – спросил я.

– Ну, с мистером Гамильтоном мы тоже познакомимся, – ответил майор Раков, – но он, как мне кажется, больше необходим нашему адмиралу. Политика, слава богу, занятие не нашего с вами масштаба. Сейчас в первую очередь необходимо выйти на связь и доложить о нашем улове. Ставлю два против пяти, что контр-адмирал Ларионов прикажет нам перебросить обоих генералов вертолетом на «Москву».

Я побарабанил пальцами по столу.

– Согласен, на его месте я сделал бы то же самое.

Так оно и вышло.

После короткого, но очень выразительного разговора, сначала с начальником штаба соединения капитаном 1-го ранга Иванцовым, а потом с самим контр-адмиралом Ларионовым нам было приказано немедленно переправить пленных вертолетом на крейсер «Москва». Начальство с нетерпением ждет их для более тесного знакомства. Нам же для разбора на месте действительно оставили только капитан-лейтенанта Бакабаяси и прочих уцелевших членов команды миноносца «Сиротака».

От них-то мы и узнали о своем прозвище «корабль-демон», о корабле, который движется с помощью неизвестных двигателей, без дыма из труб, но со скоростью, далеко превосходящей местные корабли похожего класса. После первых же стычек наш приход к Цусиме был воспринят ими так, как японцы воспринимают тайфун или землетрясение. И команда миноносца «Сиротака» вышла в море, считая, что идет на верную смерть. Чего у них не отнять, так это того, что японцы исключительно мужественные люди с сильным привкусом фатализма.

Сломало же их то, что среди ночи, в абсолютной тишине, с дикими воплями к ним на борт полезли зеленые пятнистые демоны с перемазанными краской лицами. Можно сказать, что они увидели воплощенный ужас своего родного фольклора. Их минутного ступора морским пехотинцам хватило на захват небольшого корабля. Шок двух матросов был таким, что один прыгнул за борт и утонул, а у другого просто остановилось сердце. Захваченный миноносец мы решили отогнать к «Маньчжуру». Пусть он поделится командой. Сия посудина вполне сгодится для ловли джонок.

Да, кстати, пакет с приказом «Стоять насмерть» среди документов на борту «Сиротаки» тоже присутствовал, но было это уже делом десятым. Как и предполагал мой особист, пусанская группировка была японцами уже списана. Любой вменяемый командир в подобной обстановке отдаст своим войскам такой приказ. Иное может быть только при разгуле демократии и толерантности, но Япония в начале ХХ века таковыми болезнями не страдала, скорее наоборот.

И вот теперь, когда уже настало утро, мы встречаем объединенную эскадру, с четким пониманием того, что война вступила в свою очередную фазу…

14 (1) февраля 1904 года, полдень. Спецпоезд Порт-Артур – Санкт-Петербург

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

Вот мы и тронулись. Не в смысле умом, а в смысле – начали движение к месту назначения. Колеса набирающего скорость состава простучали по выходной стрелке станции. Впереди лежал путь в двенадцать тысяч верст – до самого Петербурга.

Я прошел по вагону и вошел в свое купе. Оно было двухместным. Как я и предполагал, ко мне подселили «коллегу» – жандармского ротмистра Михаила Игнатьевича Познанского. Я уже кое-что успел узнать о нем из своих архивов. Он был настоящим профессионалом, умным и опытным, несмотря на свой возраст – ротмистру было чуть за тридцать.

С одной стороны, это меня радовало – Познанский мог оказать нам большую помощь в охране спецэшелона и в освещении обстановки в Маньчжурии. С другой стороны, общаясь с жандармом, надо было все время держать ухо востро, помня, что люди его профессии умеют многое замечать, анализировать услышанное и увиденное и делать из всего соответствующие выводы. Впрочем, и мы не лыком шиты, ведь по первой моей работе мы с ним вроде как коллеги.

Внешне Михаил Игнатьевич выглядел рубахой-парнем, компанейским и немного простоватым. Этакий круглолицый увалень, с небольшой бородкой и усами. Но я хорошо понимал, что это лишь маска. Познанского выдавали глаза – цепкие и внимательные.

Первым делом он предложил мне выпить за знакомство и за успех нашего путешествия. И достал из своего саквояжа бутылку «Шустовского». Я мысленно ему зааплодировал – вот ведь, морда жандармская – и как он догадался, что из всех видов спиртного я предпочитаю коньяк.

Отведав из походной серебряной стопки янтарного напитка, я налил себе и ему по второй, но пить не стал. Дальше у нас с ним пошел разговор, напоминающий разминку двух дуэлянтов, которые осторожно, едва касаясь клинками, кружатся, пытаясь понять – насколько силен его противник и что от него можно ожидать.

– Судя по вашему говору, Михаил Игнатьевич, вы родом с Волги, – задал я ему вроде бы невинный вопрос.

– Угадали, угадали! – весело воскликнул жандарм. – Именно с Волги, с самого Нижнего. Давайте выпьем за вашу проницательность, уважаемый Александр Васильевич.

Мы пригубили коньяк, после чего Познанский невинно поинтересовался у меня:

– А вы, простите меня за любопытство, откуда будете? Вроде говорок у вас питерский, но не совсем. Какие-то в нем словечки непонятные попадаются, да и произношение иной раз на русское не совсем похоже.

Я улыбнулся. Да, знал свое дело Михаил Игнатьевич, опытен, сразу вижу, хотя и валенком старается прикинуться.

– Вы почти угадали, – сказал я ему, – действительно, родился и вырос я в Санкт-Петербурге, на Кирочной улице, знаете, это недалеко от Таврического сада и Академии Генерального штаба. А потом жизнь бросала меня из одного конца света в другой. Оттуда и словечки новые, на русские не всегда похожие.

Мы еще пригубили коньяка. Посчитав, что вступительная часть прошла благополучно, Познанский приготовился задать мне очередной вопрос. Но я остановил его жестом, сказав:

– Михаил Игнатьевич, давайте с вами сразу договоримся. Я о вас знаю почти все, вы обо мне – почти ничего. Кто мы такие и что мы собой представляем – есть величайшая тайна Российского государства. Вы сами видели – с чьего ведома и по чьему поручению организована эта экспедиция. Если по прибытии в Питер государь решит, что вы и дальше будете работать с нами, тогда мы раскроем перед вами весь расклад. Но никак иначе, ибо даже моя начальница – полковник Антонова – здесь не властна. А пока давайте будем пить этот чудесный коньяк, слушать стук колес и любоваться чудесными видами Квантуна.

Услышав от меня такое, Познанский слегка опешил, но быстро справился со своей растерянностью, переведя все в шутку. Буркнув себе под нос: «Я так и знал», – он набулькал еще по стопке коньяку и, шутливо погрозив мне пальцем, пригубил немного «Шустовского».

– Ох, и интересный вы человек, Александр Васильевич! – сказал он мне. – Все вы знаете, везде побывали… А что вам на самом деле обо мне известно?

«Ах, ты так!» – Я посмотрел на улыбающуюся простецкую рожу жандарма, и мне вдруг захотелось поставить его на место. Озорство, наверное? Седина в бороду, и бес – сами понимаете, куда. Прокашлявшись и закатив глаза к потолку вагона, я начал замогильным голосом:

– Познанский Михаил Игнатьевич… Происхождение вашей семьи из дворян Полтавской губернии. Родились вы в 1871 году в Нижнем Новгороде, окончили там же Аракчеевский кадетский корпус, а потом продолжили обучение в Константиновском артиллерийском училище, откуда вышли с чином подпоручика. Потом была служба в 40-м пехотном Колыванском полку. В 1901 году вы перешли на службу в Корпус жандармов. По всей видимости, вы решили пойти по стопам своего батюшки, который в Нижнем был начальником губернского жандармского управления. В декабре 1902 года вы получили чин ротмистра…

Опустив глаза, я посмотрел на Познанского… Он сидел с окаменевшим напряженным лицом, от простецкого и беспечного вида не осталось и следа… Поняв, что дальше его дожимать не стоит, я налил и ему и себе по стопке коньяка. Схватив ее со стола, Михаил Игнатьевич одним махом выпил, после чего нехорошо посмотрел на меня.

– Милостивый государь, я не знаю, кто вы и откуда прибыли, но могу только сказать, что вы очень опасны, и я пренепременно доложу об этом своему начальству, – сказал он мне звенящим от напряжения голосом.

– Докладывайте, – ответил я ему, – прямо господину фон Плеве, Вячеславу Константиновичу. Он ведь ваш наиглавнейший начальник? Или, может быть, государю императору Николаю Александровичу… К нему мы и едем, кстати, я уже вам об этом говорил. Да полноте вам, голубчик, не надо на меня сердиться, я опасен лишь врагам Российской империи. Для ее же друзей я не представляю абсолютно никакой угрозы. Скорее, наоборот, мои знания и мой опыт я направлю на укрепление ее безопасности. Я готов оказать посильную помощь вашим коллегам, Михаил Игнатьевич. Они будут проинформированы в полном объеме о врагах внутренних и внешних, угрожающих спокойствию империи.

После этих слов ротмистр Познанский немного успокоился, но пить коньяк больше не стал. Он долго и задумчиво смотрел на меня, словно пытаясь понять, что я за человек и что еще знаю о нем и его работе.

Я решил зайти к нему с другой стороны:

– Михаил Игнатьевич, расскажите мне о том, что сейчас происходит в Маньчжурии, какие опасности могут нам угрожать во время следования. Видите, моя проницательность весьма ограничена, и некоторые вещи вы знаете намного лучше меня.

Познанский снова почувствовал себя уверенно и начал, сначала неохотно, а потом все более и более откровенно, рассказывать о том, что творится в полосе отчуждения КВЖД. А творилось там такое, что сразу мне напомнило времена легендарного Нестора Ивановича Махно или генерала Джохара Дудаева периода «парада суверенитетов». Словом, самый настоящий Дикий Запад. Только вместо ковбоев на горячих мустангах, в местности, прилегающей к железной дороге, орудовали хунхузы на низкорослых, но выносливых маньчжурских лошадках. Несмотря на различие в цвете кожи и внешности, бандиты были едины в одном – они одинаково легко убивали всех, кто попадался на их пути. Жизнь человеческая у этих отморозков не стоила и гроша.

Ротмистр Познанский сам лично участвовал в ликвидации нескольких шаек хунхузов. Он успел изучить их повадки, знал места, в которых наиболее часто происходили налеты на проходившие поезда. Словом, в качестве специалиста по борьбе с «романтиками с большой дороги» он был просто на вес золота. Послушав его еще немного, я встал.

– Ну-с, Михаил Игнатьевич, а не пройти ли нам с вами в штабной вагон к господам майору Османову, поручику Бесоеву и прапорщику Морозову. Вы же не откажетесь поделиться с ними вашим богатым опытом в местных делах? Чует мое сердце – хунхузы нам о себе еще напомнят.

– Отчего же не пройти, пройдемте, – охотно согласился жандарм, поднявшись с обитого синим атласом сиденья и надевая фуражку. – Заодно вы представите мне своих коллег. А предчувствия, уважаемый Александр Васильевич, надо уважать. Они в нашем деле дорогого стоят. Британская и японская разведки, наверное, места себе не находит, прикидывая, как бы помешать вашей секретной миссии. А хунхузы – их первые помощники, это нам тоже давно известно…

Тогда же. Спецпоезд Порт-Артур – Санкт-Петербург. Южно-Маньчжурская ветка КВЖД

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

Вместе с ротмистром Познанским мы вышли из купе и направились в штабной вагон. Идти пришлось через несколько гремящих и лязгающих, открытых вагонных площадок. Дело в том, что привычные нам межвагонные тамбуры еще не были изобретены, и, переходя из вагона в вагон, мы оказывались открытыми всем ветрам. При этом мы испытали все три удовольствия – пылища, вонища, дымища. Сначала у меня была мысль предупредить майора, чтобы он убрал с видных мест все лишние предметики из XXI века, но потом я подумал, что раз в штабе сейчас находится прапорщик Морозов, посвященный еще меньше Познанского, то все должно быть в порядке. В итоге так оно и оказалось – обстановка в штабном вагоне вполне была аутентичная эпохе.

В штабном вагоне, переделанном из обычного пассажирского путем снятия купейных перегородок, нас уже ждали «три богатыря» – Османов, Бесоев и Морозов. С ними ротмистр был уже шапочно знаком – во время погрузки в спецпоезд на станции Талиенван. Но теперь я их представил их друг другу по полной программе, по имени, отчеству и со всеми титулами и званиями. Как я понял, самое большое впечатление на Познанского произвел майор Османов. И немудрено – уж очень импозантно выглядел Мехмед Ибрагимович. Высокий, стройный, с горячими карими глазами, с черными как смоль бровями и усами. Ну прямо вылитый мачо из бразильского сериала! Будь ротмистр женщиной, он при виде майора растаял бы на месте, словно эскимо на пляже.

В свою очередь, мои коллеги с большим интересом смотрели на Познанского. Еще бы – настоящий живой жандарм! «Душитель и гонитель» в одном флаконе, так сказать, крупным планом! Впрочем, Михаил Игнатьевич меньше всего был похож на «цепного пса самодержавия». Простоватый и улыбчивый мужчина, щедрый на шутки и комплименты. Какой тут, в задницу, «душитель и гонитель»!

Закончив знакомство и обмен комплиментами, мы присели к большому столу, стоявшему в центре вагона, и все вместе начали думу думать – как нам без приключений, стрельбы и прочей пиротехники благополучно добраться до Санкт-Петербурга.

Мехмед Ибрагимович, на правах старшего, поинтересовался у Познанского – за какое примерно время мы доберемся по столицы Российской империи. Ротмистр ответил, что в мирное время между Москвой и Дальним еженедельно ходили четыре пассажирских поезда. Они отправлялись из Москвы по понедельникам, средам, четвергам и субботам. В полдень на третьи сутки поезд прибывал в Челябинск, утром на восьмые сутки – в Иркутск. Затем была четырехчасовая переправа через Байкал на пароме. В полдень на двенадцатые сутки поезд прибывал на станцию Маньчжурия, а еще через пять суток – в Дальний. Таким образом, вся поездка занимала шестнадцать суток.

С учетом того, что нашему спецпоезду везде должны давать «зеленую улицу», можно было рассчитывать, что в Питере мы можем оказаться через двенадцать – четырнадцать суток. Все будет зависеть от наличия зимней переправы через Байкал. Познанский слышал, что адмирал Алексеев связался по телеграфу с находившимся на станции Танхой министром путей сообщения князем Хилковым, и Михаил Иванович заверил наместника, что сделает все возможное и невозможное для того, чтобы как можно быстрее переправить через озеро литерный состав.

По словам ротмистра, перегон Порт-Артур – Дальний – Харбин считался самым опасным с точки зрения нападения хунхузов. Это примерно тысяча с лишним верст. Правда, железнодорожные пути здесь патрулировали разъезды и пешие команды Охранной стражи КВЖД – так в здешних краях называли казачьи части, временно получившие такое название для того, чтобы не дразнить японцев.

Для казаков Охранной стражи была даже создана особая форма: черные тужурки и синие рейтузы с желтыми лампасами, фуражки с желтым кантом и тульей. Чтобы лишний раз показать отличие Охранной стражи от регулярных войск, ее служащие не носили погон. Вместо них были изображения желтого дракона. Кроме того, офицеры носили наплечные позолоченные жгуты.

Драконы украшали сотенные значки, они же были на пуговицах и кокардах папах, из-за чего в уральской сотне даже чуть было не начался бунт. Казаки-староверы поначалу решили, что дракон – «печать Антихриста», и носить его изображение категорически отказались. Когда начальство пригрозило казакам крупными неприятностями, они нашли выход – стали носить папахи кокардами назад. Ведь по их понятиям, «печать Антихриста» ставилась на лоб, а на затылке она вроде как «не считалась».

Служащие Охранной стражи получали жалованье, намного превышающее денежное довольствие рядовых, унтер-офицеров и офицеров Российской армии. К примеру, рядовой получал 20 рублей золотом в месяц, вахмистр – 40 рублей. И это не считая бесплатного обмундирования и казенных харчей. Немудрено, что армейские сильно недолюбливали стражей и дали им кличку: «гвардия Матильды» – по имени Матильды Ивановны, жены их главного начальника, министра финансов Сергея Юльевича Витте.

Но, несмотря на все обидные прозвища, Охранная стража несла свою службу исправно. Ее главной обязанностью была охрана непосредственно железнодорожного полотна и станционных сооружений. Вся линия железной дороги была поделена на отрядные участки, а те – на ротные. Вдоль путей стояли пешие посты – от пяти до двадцати человек. От поста к посту велось непрерывное круглосуточное патрулирование.

У каждого поста были построены наблюдательная вышка и «веха» – высокий столб, обмотанный просмоленной соломой. В случае нападения на пост солому поджигали, тем самый подавая тревожный сигнал соседнему посту.

В первое время хунхузы вели себя нагло, нападая на посты Охранной стражи и даже на железнодорожные станции. Но казачки быстро дали им укорот. Не ограничиваясь обороной, они совершали глубокие рейды, преследуя шайки разбойников. Формально Охранной страже разрешалось контролировать местности на 25 верст в обе стороны от железной дороги и вести наблюдение еще на 75 верст. Но казаки на все эти запреты плевали и охотились за хунхузами на расстоянии до 200 верст от железной дороги. При этом они не обращали внимания на протесты местного китайского начальства, прекрасно зная о том, что это самое начальство зачастую связано с хунхузами, служа им чем-то вроде «крыши». За это разбойники делились с китайскими чиновниками частью своей добычи.

И хотя казачки изрядно проредили банды хунхузов, немало их еще промышляло вдоль полотна КВЖД, выискивая прорехи в охране и нападая при первой же возможности на поезда и товарные склады на станциях.

По сведениям, полученным Познанским от своих информаторов, после начала войны хунхузы резко активизировали свою бандитскую деятельность. У них появились современные японские и английские винтовки, боеприпасы, которых грабителям всегда не хватало, и инструкторы, мало похожие на жителей Поднебесной, зато очень смахивающие на обитателей Японских островов.

Именно эти сведения и вызывали большую тревогу у нашего жандарма. Он не исключал вооруженного нападения на спецпоезд, тем более что после нашего отбытия из Талиенвана японские шпионы могли свободно сообщить по телеграфу о необычном эшелоне и о непонятных образцах боевой техники, которые были на него погружены. О важности же людей, которые ехали на этом поезде, говорил хотя бы тот факт, что проводить их приехал сам наместник.

Приняв к сведению все то, что рассказал нам ротмистр, мы все вместе снова склонились над картой, лежавшей на столе, и стали прикидывать – где, в каком месте наши противники могли бы совершить нападение на литерный состав… Прапорщик в основном помалкивал, не столько потому, что был самым младшим по званию, сколько потому, что не имел реального опыта в таких делах. Майор Османов и поручик Бесоев, напротив, в подобных делах ориентировались, как рыба в воде, и не раз удивили жандармского ротмистра в ходе обсуждения.

– Да-с, господа, – сказал Познанский, вытерев мокрый лоб, – опасные вы люди, опасные. Не завидую я вашим противникам. Так значит, говорите, разъезд? Вот только, интересно, какой.

– Михаил Игнатьевич, – ответил майор Османов, прищурившись, – могут эти злыдни, конечно, и в чистом поле пути подорвать, но это маловероятно. Нет у них специалистов в этом деле, да и заметив место подрыва, машинист сможет остановиться и дать задний ход. А вот на разъезде они могут просто перевести стрелки и направить нас в тупик. То, что вагоны блиндированы, им, скорее всего, неизвестно, но даже броневагоны можно забросать фитильными бомбочками. Ведь так, поручик?

Бесоев молча кивнул, а потом ткнул пальцем в точку на дороге, ровно на полпути между Киньчжоу и Мукденом:

– Я бы, к примеру, устроил засаду где-то здесь. Именно сюда проще всего стянуть отряды со всей дороги, и, кроме того, этот участок мы будем проезжать уже в темноте. Следовательно, шансы на успех у хунхузов будут гораздо выше. Им же еще придется уничтожить охранный пост, а так просто казаки не сдадутся.

– Согласен с вами, поручик, только с одной небольшой поправкой. В том месте, которое вы указали как наиболее подходящее для засады, сейчас находится выдвигаемый к реке Ялу корпус генерал-лейтенанта Штакельберга. Хунхузы все же разбойники, а не самоубийцы. А вот между этим местом и Мукденом – вполне возможно. – Этими словами ротмистр завершил наш военный совет. – Исходя из всех высказанных соображений, в ночное время караулы необходимо удвоить, на паровоз тоже поставить двоих матросов для наблюдения по обе стороны путей. Если они увидят что-либо подозрительное – два коротких гудка. Итак, господа, – за дело.

14 (1) февраля 1904 года, вечер. Станция Танхой

Министр путей сообщения Российской империи князь Михаил Иванович Хилков

Такой холодной зимы в Забайкалье не было давно. Но это было лишь нам на пользу. Лед на Байкале достигал толщины до полутора аршин. Так что через озеро можно было сделать и гужевую переправу, и даже железнодорожную. Зная наше вечное российское разгильдяйство, еще выезжая из Петербурга в Иркутск, я направил по телеграфу распоряжение местному железнодорожному начальству подвозить к месту намечаемой переправы рельсы, шпалы, костыли и прочие материалы для строительства временной железной дороги.

Первой открыли гужевую переправу. Произошло это 12 января по григорианскому календарю, или 31 декабря по нашему счету. В первую очередь по льду пустили воинские части – уже тогда в воздухе пахло войной и нашим войскам в Маньчжурии нужны были подкрепления. Воинские части двигались по ледовой трассе обычно в пешем строю. Лишь в сильные холода или во время метели для перевозки солдат использовали сани. Шли солдатики налегке – снаряжение и вещи везли лошади на санях. Еще несколько саней сопровождали воинскую колонну. Они предназначались для уставших или заболевших. Лошадей должно было хватить на всё – управление железной дороги наняло больше трех тысяч голов.

Прибытие эшелонов было спланировано таким образом, чтобы войска пересекали озеро в светлое время суток, а к вечеру, выйдя на берег, садились в поезда Забайкальской железной дороги. Эшелоны войск делали в один день переход по льду в 44 версты. На каждые четыре человека наряжались одни сани для перевозки солдатских вещей. Обычно через Байкал в сутки по гужевому пути переправлялось не более четырех эшелонов.

С учетом холодов для организации переправы были приняты особые меры. Вдоль пути, через каждые шесть верст были построены теплые бараки. На половине пути устроили станцию с говорящим за себя названием «Середина», где были буфеты с горячей пищей – отдельно для пассажиров первого и второго классов и особо для третьего. На этой станции пассажиры, как едущие за Байкал, так и обратно, останавливались около часу – для отдыха лошадей.

В ночное время путь освещался фонарями, расположенными на верстовых столбах. На конечных станциях трассы на Байкале и Танхое было электрическое освещение. А на станции «Середина» горели керосиново-калильные фонари. На случай частых в здешних местах буранов около всех бараков были установлены колокола, чтобы своим звоном указывать направление тем, кто заблудится в снежной круговерти. Кроме того, вдоль всего пути на шестах была подвешена телефонная линия, и аппараты находились на всех станциях и во всех бараках, чтобы можно было сообщить по линии о происшествиях, трещинах или подвижках льда. Для наблюдения за состоянием дороги по озеру были организованы особые рабочие артели, которые расчищали путь и в тех местах, где появились трещины, немедленно наводили через них небольшие мостики, ставили фонари и сигналы, а если было нужно – и сторожевые посты.

Я понимал, что, несмотря на все предпринятые нами меры, обязательно будут обмороженные и простудившиеся. На средства дороги было закуплено большое количество тулупов и валенок – их в здешних местах называют катанками. Все это выдавалось пассажирам при начале их поездки по озеру. В конце пути они были обязаны вернуть взятые теплые вещи служителям дороги.

Русские люди всегда готовы помочь тем, кто попадает в трудное положение. В Иркутске был объявлен сбор полушубков, валенок и зимних шапок для нижних чинов российской армии. Для солдатиков иркутяне собрали 677 пар валенок, 716 шапок и 742 полушубка. Все это было отправлено на станцию Байкал.

Много было случаев доброты и милосердия, но немало было и нашего российского бардака. Особенно трудно было наладить работу ледовой железной дороги. Правда, здесь многое зависело от состояния льда на озере.

Наладив работу гужевого пути, я отправился в Маньчжурию, чтобы проверить работу КВЖД. По дороге я еще раз продумал план строительства железнодорожной переправы через Байкал. Я прикинул, что вагоны по льду можно будет перекатывать упряжкой из четырех коней. А если они будут не особенно загруженными, должно хватить и пары лошадей. Вот только что делать с паровозами? Скорее всего, лед их не выдержит. Все-таки 45 тонн – это много. Придется оставлять паровозы на конечных станциях ледовой железной дороги. Жаль, очень жаль…

Еще в Иркутске до меня дошли слухи о нашей блестящей победе над японским флотом на Дальнем Востоке. Правда, из сообщения газет было трудно что-либо понять. Ясно было лишь одно – при Чемульпо и Порт-Артуре наши моряки наголову разбили адмирала Того и частью истребили, частью пленили высадившиеся в Корее японские войска. Скажу прямо, не ожидал я такого от нашего флота! Но если все обстоит именно так, как написано в газетах, то честь и хвала нашим флотоводцам и морякам.

В Харбине местное воинское начальство сообщило мне новые подробности произошедшего морского сражения. По их рассказам выходило, что основную роль в нем сыграли не наши крейсера и броненосцы, базировавшиеся во Владивостоке и Порт-Артуре, а невесть откуда взявшаяся эскадра кораблей под Андреевским флагом, которые играючи перетопили почти весь японский флот. Загадка-с! Газеты писали о скоростных крейсерах с дальнобойными пушками, которые налетели внезапно, как всадники Чингисхана, забросали японцев снарядами с большой дистанции, а сами ни разу не подставились под ответный огонь.

К тому же чья-то «гениальная» голова додумалась до того, что эти чудо-корабли были сделаны в САСШ, и мне пришлось отвечать на тысячу идиотских вопросов. Чаще всего меня спрашивали – видел ли я что-либо подобное в бытность моего пребывания в Соединенных Штатах и на каких американских верфях могли быть построены эти корабли! На мои слова о том, что я там в Америке не ездил по верфям, а лопатой бросал в топку уголек и ремонтировал паровозы, во внимание не принимались… Да и было это давненько.

Но в Харбине долго отдыхать мне не дали. 11 февраля по европейскому счету на мое имя с интервалом в несколько часов были получены две весьма странные телеграммы. Первая, пришедшая из столицы, была подписана самим государем императором. В ней он требовал оказать содействие в продвижении до Порт-Артура особого литерного поезда. О пассажирах, ехавших в этом поезде, в телеграмме не было ни слова. Особо указывалась необходимость незамедлительного обеспечения их переправы через Байкал.

По моему разумению, скорее всего, на войну отправился кто-то из великих князей, чтобы своим появлением взбодрить наши войска в Маньчжурии, и без того воодушевленные морскими победами. Ну и великие князья не упустят отщипнуть для себя по паре листочков от лаврового венка победителей. Дескать, и мы пахали!

А вот вторая телеграмма, отправленная из Порт-Артура и подписанная наместником Е.И.В. на Дальнем Востоке Алексеевым, меня, прямо скажем, озадачила. В ней тоже речь шла о литерном поезде, который следовал в Санкт-Петербург. Но, помимо неких «особо важных персон», которых в Порт-Артуре отродясь не водилось, за исключением самого Алексеева, в этой телеграмме говорилось и о каком-то «совершенно секретном грузе», который должен был быть в полной целости и сохранности доставлен в столицу. Ничего более об этом грузе в телеграмме не говорилось. Сообщалось только, что для него на станции Байкал необходимо приготовить двухосные и четырехосные грузовые платформы. Что можно везти на таких платформах – ума не приложу! И как этот груз собираются перевозить через Байкал, уж не на санях ли. В общем, загадка за загадкой…

Самое сложное в полученных мною заданиях было переправить людей, грузы и по возможности вагоны этих литерных составов через Байкал. Для того чтобы самолично проследить за работами по сооружению ледовой железнодорожной трассы через озеро, я сел в свой поезд и срочно выехал из Харбина на Байкал. И вот я уже почти у цели…

14 (1) февраля 1904 года, 00–15. Траверз Мок-по. Крейсер «Москва»

Подполковник Николай Ильин

Вот, как говорят в народе, то ни рубля, а тут сразу алтын. После нашего перемещения в прошлое мне довелось заняться своим привычным делом – анализом всего того, что нам известно о русско-японской войне, и на основании тех изменений, которые мы внесли своим появлением, прогнозировать возможные варианты развития событий.

Естественно, что информацию о происходящем пришлось добывать не только открыто. Я поручил всем особистам при общении с предками выуживать у них интересующие нас сведения, задавая невинные вопросы. Ответы на них сами по себе имели ничтожную ценность, но, тщательно проанализированные и обобщенные, они достаточно полно раскрывали картину того, что происходило в штабе наместника. А подробный расклад сил, среди которых были и те, кто недружелюбно относился к нам, был очень интересен адмиралу Ларионову и полковнику Бережному.

Приходилось нам допрашивать и японских военнопленных, захваченных в ходе боевых действий. Таких было совсем немного, в основном рядовые солдаты и матросы. Да и единичные плененные офицеры не занимали высоких должностей в императорской армии и флоте. И тут вдруг среди ночи на тебе подарок – сразу два генерала. Да еще какие – командующий 1-й японской армией, высадившейся в Корее, генерал Куроки Тамэмото, и самый настоящий британский генерал-лейтенант Йен Гамильтон, военный представитель английского командования в Японии. Эта птичка с берегов Туманного Альбиона попалась нашим морпехам во время вполне рядового поиска на вражеском берегу. Капитана 1-го ранга Иванова заинтересовал японский миноносец, пытавшийся прокрасться с Цусимских островов к корейскому побережью. Решение «брать демонов живьем» оказалось вполне оправданным. На месте встречи наших доблестных морских пехотинцев ожидала самая настоящая жар-птица. Перед допросом я ознакомился с подробным послужным списком британского генерала. И он впечатлял.

Конечно, чисто штабной крысой его назвать было бы несправедливо. Гамильтон понюхал пороху – он участвовал в 1878 году в боевых действиях в Афганистане, а в 1881 году – в Южной Африке во время первой войны с бурами. Там он получил пулю в левое плечо, после чего едва не сыграл в ящик. Память о Южной Африке у него осталась на всю жизнь – он с трудом владел раненой рукой. Но, несмотря на это, Гамильтону еще несколько раз пришлось повоевать в тех местах.

Но генерал не был и просто «старым солдатом, не знающим слов любви…». Его можно было назвать, скорее, моим коллегой. Дело в том, что Гамильтон занимался разведкой. Во всяком случае, последняя его должность перед отправкой в Японию – генерал-квартирмейстер Военного министерства Британии. Это что-то вроде начальника Разведуправления британской армии. Кроме того, Гамильтон был знаком со многими влиятельными политиками. В частности, среди них был один молодой, но подающий большие надежды журналист, с которым генерал познакомился во время Бурской кампании. Этот журналист попал в плен к бурам, чудом избежал расстрела, ухитрился совершить побег и с триумфом вернуться в Британию. Имя этого журналиста – Уинстон Черчилль.

Кроме того, из нашей реальной истории мне было известно, что престарелый генерал Гамильтон в числе немногих будет допущен для бесед с заместителем Гитлера Рудольфом Гессом, перелетевшим в Британию с целью уговорить английскую правящую верхушку пойти на соглашение с фюрером. Значит, та еще сволочь.

Да и в Корею генерал Гамильтон прибыл не для того, чтобы полюбоваться местными достопримечательностями и отведать парочку блюд из собачатины. Задание у него было вполне конкретное – разведка. В качестве военного советника Гамильтон был не совсем подходящей фигурой. Во время англо-бурской войны бригада, которой он командовал, довольно неудачно действовала при осаде Ледисмита. Зато морить голодом в лагерях женщин и детей у британцев получалось отлично. Протестантская этика, мать ее, во всей ее красе.

А позже, уже в нашей реальности, во время Первой мировой войны, он был назначен командующим десантным корпусом во время Дарданелльской операции. Чем она закончилась – хорошо известно. Результат, так сказать, налицо. Так что направлен он был, скорее всего, для того, чтобы провести оценку боеспособности потенциальных противников Британии – Японии и России.

Я прикинул, что беседа с таким матерым разведчиком будет делом непростым. И тщательно подготовился к ней. Хотя у нас и имелись специалисты по силовым методам допроса, мы решили применить к генералу современные, медикаментозные способы по развязыванию языка. Кроме того, крайне не рекомендуется бить допрашиваемого, если ты заранее не знаешь, что именно он должен тебе сказать. Аксиома. Пентотат натрия и так сделает его разговорчивым. К тому же мы хотели использовать попавшего к нам в руки английского военнослужащего такого ранга для возможной политической игры.

Еще раз перечитав досье сэра Йена Гамильтона, я позвонил вахтенному офицеру крейсера и попросил привести ко мне пленного британца, доставленного к нам с «Адмирала Ушакова» вертолетом и содержавшегося рядом с генералом Куроки в маленьких одиночных клетушках, превращенных из каптерок во временные КПЗ.

И в XXI веке «Москва» была готова в любой момент отправиться на «пиратское сафари», а значит, и имела места для содержания во временном заключении разных бедняг. Хотя, если сказать честно, большинству из постояльцев этих апартаментов стоило бы устроить прогулку по доске за борт, не заморачиваясь формальностями.

Вскоре в дверь кают-компании, которая на время стала комнатой для допросов, постучали. Вошедший вахтенный сообщил, что британский генерал доставлен. Упакован он был по полному разряду. На голове черный мешок, руки скованы наручниками за спиной. Это кто ж так постарался? Морпехи, не иначе.

Гамильтон, уже немного успевший прийти в себя после событий, приведших его в плен, старался выглядеть как истинный джентльмен. А именно – после того как конвоир стащил с его головы мешок, попытался испепелить взглядом наглого русского варвара, позволившего так грубо обойтись с подданным его величества. Тоже мне – дракон Смок! Свои претензии о «грубом нарушении законов ведения войны» он поспешил изложить мне, едва с его губ содрали полоску скотча. Если вспомнить про роскошные рыжие усы, то эта процедура вполне заменяла отсутствующую в нашем арсенале «третью степень».

Я меланхолично выслушал полные благородного негодования слова генерала. Потом заметил, что наши люди действовали вполне по-английски, то есть так, как считали нужным.

– Генерал, а как поступал с бурами ваш непосредственный начальник, лорд Китченер? Не по его ли приказу гражданское население загоняли в концлагеря, где несчастные тысячами умирали от голода и болезней? Помнится, после Ледисмита и кратковременной командировки в Англию вы до конца войны были у него начальником штаба. Так что в смерти тех женщин и детей есть ваша вина. К тому же вас взяли в плен с оружием в руках. А, насколько я помню, Российская империя и Британия вроде бы еще не находятся в состоянии войны.

Генерал Гамильтон возмущенно фыркнул и встопорщил от гнева свои пышные усы.

– Мистер… не знаю, как вас там по имени, в Трансваале я выполнял свой долг перед короной! И какое было мне дело до тех безумцев, которые пытались сопротивляться всей мощи Британской империи. В расположении же японских войск я находился в качестве военного наблюдателя. Вы же прекрасно знаете, что и в составе Российской армии наверняка есть представители вооруженных сил иностранных государств, которые направлены в качестве наблюдателей в зону боевых действий.

– Да, но наблюдатели не пытаются давать советы и помогать одной из сторон – участнице вооруженного противостояния. А документы, найденные при вашем пленении, говорят именно о том, что вы принимали активное участие в планировании и проведении десантной операции. Не делайте удивленные глаза – в портфеле адъютанта генерала Куроки мы нашли много интересных бумаг. Неужели начало боевых действий и высадка первого эшелона десанта еще до объявления войны – это лично ваша идея? Ай-ай-ай, как нехорошо получилось! Так японские войска в Корее, получается, – это просто бандиты. И вас поймали в одной с ними компании.

– Мало ли что эти японцы напишут! Я не намерен отвечать за их фантазии! – британец вскинулся на своей табуретке, но конвоир удержал его, надавив на плечи. – Я требую своего немедленного освобождения. Вы, кстати, так мне и не представились…

– Мы с вами не на светском рауте, мистер Гамильтон, – я продолжал изысканно издеваться над англосаксом, – и я не обязан представляться человеку, который может быть осужден как военный преступник…

Глаза генерала после моих слов округлились, и он всем видом дал мне понять, что возмущен таким к себе отношением. Но я сделал вид, что не заметил его бурного выражения чувств, и продолжил:

– Да-да, военный преступник. Ибо имеющихся у нас доказательств вполне достаточно для предъявления вам официального обвинения в нарушении статуса военного наблюдателя… А обращаться ко мне вы можете так: господин подполковник. Вполне вероятно, что чуть позднее вы будете мне говорить: господин следователь…

– Я возмущен вашими голословными обвинениями, – генерал опять вскочил на ноги, словно болельщик на стадионе, когда в ворота противника влетает мяч. Я сделал конвоиру знак пока не вмешиваться, а британец продолжал: – Я требую, чтобы мне вернули все мои документы, личное оружие, извинились передо мной, после чего доставили меня в одно из колониальных владений Британии. Самое ближайшее – Вэйхайвэй.

Когда британец закончил свою пылкую тираду, конвоир легким нажатием на макушку вернул его в сидячее положение.

– Мистер Гамильтон! – сказал я. – А ключ от квартиры, где деньги лежат, вам не нужен? Ближайшее место, в котором вы можете оказаться через несколько часов, это морское дно. При этом, уж вы мне поверьте, остаток вашей жизни будет наполнен крайне неприятными ощущениями. Вы за кого нас считаете – за перепуганных туземцев, которые трепещут перед рассерженным сагибом? Если – да, то вы ошибаетесь – здесь никто не боится ни вас, ни британского флота. Вы попали в руки к людям, которым наплевать на все условности, а ваша непомерная наглость только отягощает вашу карму, которая и без того не блещет чистотой.

Не ожидавшей такой реакции генерал замолчал и, пробормотав: «Варвары…» – медленно опустил голову. Видимо, до него наконец дошло, что его генеральский чин и принадлежность к «нации господ» в данный момент не имеют никакого значения.

Через некоторое время он с трудом выдавил из себя:

– Господин подполковник, что вы от меня хотите?

– Я хочу, чтобы вы поняли – ваше положение незавидное, у вас есть вполне реальная перспектива навсегда отправиться в края, где люди зимой любуются северным сиянием, а сама зима длится там десять месяцев из двенадцати. И ваше правительство ничем вам не сможет помочь. Более того – не захочет. Нам прекрасно известно, что если мы попробуем предъявить претензии вашему начальству, то вдруг окажется, что вы поехали в Японию самовольно и, более того, уволены со службы с целой кучей взысканий. Ваше начальство оно такое – скользкое, не то что мы – варвары, всегда вытаскиваем своих. Выбирайте, генерал, или вы будете вести себя благоразумно и будете с нами сотрудничать, или… Даже ссылку в Заполярье еще нужно заслужить. Поверьте, мы не шутим…

Но Гамильтон неожиданно уперся рогом.

– Господин подполковник, за кого вы меня принимаете? Вы грозите мне, старому солдату, не раз смотревшему в глаза смерти? Я не буду вам отвечать! Вы можете меня замучить, но я останусь верен Британии и королю!

Я ожидал чего-то подобного. Потому, сделав звонок по телефону, я стал ожидать наших спецов по «раскалыванию». Через несколько минут в кают-компанию вошел медик в белом халате с кофром в руках и сопровождавшие его двое «мышек» полковника Бережного. Они подхватили под руки удивленного генерала, с ловкостью камердинера сняли с него китель и, закатав рукав рубашки, наложили жгут. Человек в белом халате быстро и умело сделал генералу Гамильтону внутривенную инъекцию. Пока спецы придерживали на стуле трепыхавшегося британца, врач внимательно следил за его зрачками. Увидев нужные изменения, он повернулся ко мне и кивнул. Направив на британца видеокамеру на штативе и приказав «мышкам» отпустить генерала, я начал свое «интервью»:

– Ваше имя, должность и звание?

– Генерал-лейтенант Йен Гамильтон… – голос допрашиваемого был расслабленно-заторможенным.

Там же. Три часа спустя

Генерал Гамильтон с ненавистью смотрел на экран ноутбука. Только что кончилась запись его допроса. Много интересного рассказал старый британский разведчик. Инъекция «сыворотки правды» сделала его болтливым, как сорока.

– Будьте вы прокляты! – скрипя зубами, прорычал он. – Наверное, сам дьявол придумал это мерзкое лекарство, которое вы мне вкололи? И что это за устройство, которое так хорошо сохранило изображение моего допроса и все, что было при этом сказано?

– Генерал, у нас нет времени вести с вами беседу о достижениях науки, техники и военной медицины. Теперь вы понимаете, что вам уже нет пути назад. Мы перезапишем все, что вы рассказали на допросе, на восковые валики и, если надо будет, перешлем их вашему начальству и в газеты. Кем вы тогда будете для ваших коллег? Изменником и предателем! Вы рассказали нам вполне достаточно для того, чтобы оказаться в лучшем случае в каторжной тюрьме… Если вы не согласитесь сотрудничать с нами и дальше, мы пригласим на очередной допрос с применением уже знакомого вам лекарства несколько иностранных журналистов. Лучше всего немецких. Тут до Циндао рукой подать. Не надо вам объяснять, что сейчас каждый второй журналист в зоне боевых действий – кадровый разведчик. Они незамедлительно распечатают материал о вашей поимке и вашем допросе во всех газетах мира. Вас в Британии станут ненавидеть и презирать. И ваше чучело будут сжигать вместе с чучелом Гая Фокса. Вы хотите этого?

Генерал был унижен и уничтожен. По его бледному лицу ручьями тек пот. Находившийся рядом во время допроса военврач внимательно посмотрел на Гамильтона и озабоченно стал рыться в своем кофре. Но генерал сумел справиться с собой. Достав здоровой рукой из кармана кителя платок, он вытер лицо. Потом, с ненавистью взглянув на меня, сказал:

– Вы не оставили мне выбора. Я понимаю, что проиграл. Я готов с вами сотрудничать. Спрашивайте, я отвечу… Только не надо больше этого дьявольского лекарства и не надо журналистов…

– Проиграли не только вы, – я закрыл крышку ноутбука, – проиграла вся ваша Британия со своими вечными заумными подленькими комбинациями. Мой вам совет – никогда не садитесь играть в покер с тем, кто знает, какие карты у вас в руках…

14 (1) февраля 1904 года, 22:55. Литерный поезд, Южно-Маньчжурская ветка КВЖД, не доезжая реки Шахэ

Старший лейтенант (поручик) СПН ГРУ Николай Арсеньевич Бесоев

– Товарищ старший лейтенант, товарищ старший лейтенант! Проснитесь, тревога! – Я думал, что мне все это снится, а оказалось – явь, и сержант Еремин, помощник начальника караула, трясет меня за плечо. Вот черт, только глаза закрыл. Смотрю на часы – без пяти одиннадцать, почти два часа давил на массу, а будто только-только глаза закрыл.

Сую ноги в сапоги:

– Ну что там у вас?

– Предупреждение от воздушного разведчика, товарищ старший лейтенант, они впереди наблюдают концентрацию конных банд, – сержант мотнул головой куда-то в сторону салон-вагона. – Товарищ майор приказал объявить тревогу…

– Ясненько! – На автомате я застегнул воротничок, подтянул ремень, нацепил на голову кепи. Кажется, все в порядке, теперь «ксюху» на плечо. – Пошли, сержант!

В салон-вагоне, который наша команда использовала как штаб, было уже полно народу. Руководил всем этим бедламом лично майор Османов. Кроме него присутствовали каперанг Эбергард, ротмистр Познанский, а также почти вся наша делегация, даже доктор Сидякина и журналистка с «Красной звезды». На столе была расстелена принесенная ротмистром подробная карта-схема ЮМЖД. Говорили все, кто во что горазд, от голосов стоял гул, похожий на шум пчелиного улья. И вроде бы совсем немного народу, а какой эффект. Последней, уже после меня, в штабе появилась полковник Антонова, после чего настала гробовая тишина.

– Ну, – полковник обвела взглядом собравшихся, – докладывайте, Мехмед Ибрагимович.

– Гм?.. – Майор взглядом показал на растерянного жандармского ротмистра. Будешь тут растерянным, когда вроде бы солидные люди среди ночи срываются с места и начинают изображать из себя пациентов желтого дома.

– Докладывайте, – полковник Антонова перевела взгляд на скромно стоящего у стены капитана 1-го ранга Эбергарда. – Андрей Августович, кажется, дело серьезное, так что будьте любезны, введите господина ротмистра в курс дела по полной программе, чтоб потом не было недоразумений.

– Будет сделано, уважаемая Нина Викторовна, – Эбергард изобразил полукивок-полупоклон. – Отойдемте, господин ротмистр, в сторонку, я вас в двух словах ознакомлю, так сказать, с диспозицией.

Пока будущий адмирал российского флота вполголоса объяснял жандарму наше происхождение и предысторию всего происходящего, майор также вполголоса сообщил Нине Викторовне о том, что с самолета-разведчика, совершающего регулярный облет КВЖД, была засечена концентрация конных банд хунхузов южнее Мукдена. Русской кавалерией эти отряды быть никак не могли, поскольку двигались не с севера на юг, как перебрасываемые к Дальнему части корпуса генерала Штакельберга, а собирались в районе, центром которого был мост через реку Шахэ. А до того моста, точнее до безымянного разъезда, примерно в версте перед ним, осталось ехать чуть меньше часа.

Выслушав майора, полковник повернулась в мою сторону:

– Ну, поручик, – назвала она меня так в соответствии с местными реалиями, – запускайте беспилотник.

– Если вас интересуют мост с разъездом, то еще далековато, товарищ полковник, – машинально ответил я и обратил внимание, как вздрогнул при этих словах наш ротмистр, – почти на пределе дальности.

И действительно, маленький, похожий на игрушку беспилотник мог пролететь по прямой не более тридцати километров. Запускать его стоило только в непосредственной близости от цели.

– Хорошо, – полковник Антонова обвела взглядом собравшихся, – у кого какие есть мысли?

– Это точно по нашу душу, Нина Викторовна, – майор Османов склонился над картой. – Насколько я помню, в ТОТ РАЗ ничего подобного по масштабам японцы устроить не смогли. Кажется, за всю войну на их совести был только один поврежденный железнодорожный мост. Сейчас, как я понимаю, перед ними стоят две цели – мост и разъезд. Еще хорошо, что мы в тот же день выехали, провозились бы на станции до завтра – сюда бы целая армия бандитов сползлась. – Майор нашел взглядом ротмистра, только что закончившего беседу с Эбергардом. – Это, Михаил Игнатьевич, камешек в ваш огород. Источник у японцев сидит прямо рядом с наместником, знает пусть и не все, но очень многое. Иначе бы мы смогли проскочить без шума…

– Может быть, может быть, – ротмистр подошел к столу, – не могли бы вы показать – где именно ваш летательный аппарат обнаружил хунхузов? Здесь? – Ротмистр побарабанил по карте пальцами.

Майор Османов кивнул.

– Насколько я понял их замысел, банда, находящаяся на северном берегу реки, численностью около сотни сабель, атакует мост. Охрана, как вы нам и рассказывали, подаст тревожный сигнал. С разъезда к мосту двинется в конном строю усиление. В это время банда, находящаяся на южном берегу, попытается захватить разъезд, оставшийся почти без гарнизона, причем сделает это без стрельбы, тем более что погода, так сказать, способствует, снег с дождем и все такое… Дальше додумайте сами.

– Додумал! – поднял голову ротмистр. – Загонят состав на запасной путь и попробуют взять нас живыми. Только…

– Что только? – переспросил майор Османов.

– Видите ли, Мехмед Ибрагимович, – задумчиво проговорил жандарм, – это мы с вами тут рассуждаем вроде бы как логично. Но мы-то с вами оба европейцы… – При этих словах майор Османов улыбнулся и подмигнул мне. – …за азиатами таких тонких планов пока не наблюдалось. Они это все с наскоку норовят сделать. А коль не вышло – тут же отступают.

Майор Османов возразил:

– Михаил Игнатьевич, если вы это сказали, имея в виду хунхузов, тогда не буду вам возражать – с ними я дела не имел. Но вот японцы, это еще те выдумщики, и планы их могут оказаться крайне хитроумными и весьма коварными. Постарайтесь позабыть о глупых желтомордых макаках и держите в уме, что имеете дело со злобными, умными и хитрыми противниками, которые ничем не побрезгуют ради победы. Неужто начало войны вас ни в чем не убедило?

– Так-то оно так, господин майор, – ротмистр вытянул из кармана кителя массивный серебряный портсигар и взглядом попросил у полковника Антоновой разрешения закурить, – но все равно, какое-то чутье говорит мне, что без «бледнолицых братьев» тут не обошлось.

– Может быть, может быть, – майор, увидев кивок Нины Викторовны, протянул ротмистру газовую зажигалку и щелкнул ею, – но так ли это важно? В данный момент наша задача-минимум – прорваться без потерь через заслон, а задача-максимум – разгромить банду и отловить кураторов, неважно – хоть японских, хоть британских.

Жандарм кивнул:

– Согласен с вами, что разгромить банду было бы крайне желательно, но вот как это сделать? В нашем распоряжении всего два взвода, чуть более полусотни штыков, хунхузов же как минимум вчетверо больше, и они все конные.

– Штыки штыкам рознь, – усмехнулся Османов, – кроме всего прочего, среди нас есть специалисты по делам как раз такого рода. – Он посмотрел в мою сторону. – Поручик, Николай Арсеньевич, я о вас говорю! Необходимо разгромить банды хунхузов с минимальными потерями с нашей стороны. А еще лучше вообще без потерь. При этом все их ху… ну, в общем, вы меня поняли, командование, должно оказаться в наших руках. Задача ясна?

– Так точно, Мехмед Ибрагимович, – кивнул я, – разрешите выполнять?

– Какой вы быстрый, – покачал головой майор. – Нина Викторовна, – обратился он к нашей самой большой начальнице, – вы не будете против, если мы с ротмистром и поручиком уединимся в моем купе для разработки плана операции. Примерно полчаса у нас еще есть.

14 (1) февраля 1904 года, полдень. Товаро-пассажирский пароход Доброфлота «Екатеринослав»

Капитан Николай Михайлович Кузьменко

Что ни говорите, господа, но флот это есть флот. Верите или нет, а как увидели мы в Корейском проливе крейсерскую эскадру, так даже прослезились – силища неимоверная. С самого утра весь горизонт затянут дымами, идут крейсера, идут. Красота!

После нашего вызволения из японской неволи господин капитан 2-го ранга Юлин оставил у нас на борту десяток своих солдат, именуемых «морской пехотой». Старшим у них был сержант, то есть унтер, Верейко, мой земляк, мужчина молодой, но уже степенный и обстоятельный. Уж свою младшенькую дочку Любушку я бы за такого отдал почти не задумываясь. Вот Сергей Борисыч мне и объяснил, что много дыма – это не от великого ума. Для того чтобы подымить в нужный момент, у боевого корабля есть дымовые шашки, а крейсеру это вообще противопоказано. Крейсер должен внезапно появиться ниоткуда и при случае исчезнуть в никуда.

Да, с высоты полета какого-нибудь альбатроса или чайки Корейский пролив сегодня должен выглядеть просто замечательно. Объединенная крейсерская эскадра должна внушать к себе почтение. Соединившись с нашими кораблями, прибывшими ранее, она включала в себя целых двенадцать вымпелов. Сила. Ну и мы, грешные, конечно, тут же.

Мы, это, конечно, в большинстве своем люди штатские, так что вся свободная от вахты команда, заодно с пассажирами, вывалились на палубу, полюбоваться на корабли под андреевским флагом. Бесплатное же развлечение, тем более что никто и не запрещал. Господа из первого класса с дамами, мастеровые из третьего класса со своими женами и всяческое пацанье без различия в происхождении, вертящееся под ногами. В этот рейс мы взяли чуть больше сотни пассажиров, а могли брать в десять раз больше.

В ТУ САМУЮ ночь господа пассажиры сидели по своим каютам и ничего не видели. Только слышали. Несколько сильнейших взрывов, короткая перестрелка – и японцы кончились, в смысле совсем. И вот сейчас вся почтеннейшая публика вылезла на свежий воздух, чтобы восполнить дефицит недобранных тогда впечатлений. Но погода далеко не летняя, ветерок зябкий, и, несмотря на то что мы лежим в дрейфе, все кутаются кто во что горазд.

Одним из кораблей в середине строя оказался «Кореец», брат-близнец нашего старого знакомого «Маньчжура», на пару с «Варягом» уже покрывший себя неувядаемой славой в порту Чемульпо. Эту историю нам тоже рассказал многознающий сержант Верейко. Густо дымя, «Кореец» вышел из строя и направился в нашу сторону. В нашу, да не совсем. Курс его явно лежал прямо к порту Фузан. Следом за ним, как призраки, без дымов и парусов, шли три больших десантных транспорта водоизмещением примерно как наш «Екатеринослав», и крейсер, крупнее нас раза в полтора. Все они шли без дымов, имели острый атлантический форштевень и непривычную для нас конструкцию с надстройкой на корме. Кажется, что что-то скоро случится… Так вот для кого «Маньчжур» держал гавань Фузана под прицелом в течение двух суток, заставляя макак сидеть тихо, как цыплята, увидевшие коршуна…

Бумс! Бумс! Бумс! Это «Маньчжур», не дожидаясь, пока к нему присоединится «Кореец», открыл огонь своими восьмидюймовками по окрестностям порта. Вот именно, что по окрестностям, в самом порту не было ни одного разрыва. Берегут причалы для наших?

«Кореец» вышел из строя, лишь чуть-чуть не дойдя до горла бухты. Пара минут – и его орудия тоже вступили в серьезный разговор. Японцы попробовали ответить канонеркам полевыми батареями, стреляющими с закрытых позиций, но для них, увы и ах, снаряды долетали до цели на излете, с большим разбросом. А в ответ наши канонерские лодки каким-то образом с невероятной точностью накрывали своими тяжелыми фугасными снарядами японские позиции.

Крейсер открыл частый-частый огонь из своих скорострелок, и над позициями японской пехоты начали распускаться белые облачка шрапнелей. И парила в сером небе огромная железная стрекоза, наводя робких на мысли о воинстве Апокалипсиса.

Десантные транспорты четко, как на императорских маневрах, сделали поворот «все вдруг» и направились к гавани Фузана. Молодой газетчик, только-только рассказывавший всем, как у наших сиволапых морячков опять ничего путного не получится, от удивления застыл с открытым ртом. Ровным строем под прикрытием тяжелых орудий канонерок и скорострелок с крейсера, транспорты, как нам показалось, шли прямо на набережную. От точки поворота до берега им нужно было пройти около пяти миль. Время, казалось, остановилось. Помоги вам, Господь, братцы!

Правый в строю корабль отвернул в сторону берега румба на четыре и начал сбрасывать скорость. Неужели подбит? Далеко, ничего не понять. От корабля в сторону берега плыли какие-то точки. Я поднял к глазам бинокль. Что-то вроде бензиновых катеров, и у каждого одна башня, как у маленького броненосца. Японцы обстреливают все это шрапнелью, будем надеяться, что все кончится хорошо. Вот они вплотную подошли к берегу, и… О господи! Они вышли на пологий песчаный пляж, оставляя на мокром песке четкие рубчатые следы. Представьте себе мой шок при виде такой картины – плавающий паровоз или бегающий по земле катер? Вот то-то же!

Хлопая глазами от удивления, я пропустил тот момент, когда на берегу, позади ползущих к японским окопам коробок, появились крохотные фигурки пехотинцев. Японцы повылезали из своих окопов и побежали куда глаза глядят… Тем временем два других корабля проникли в гавань и выбросили десант из таких же машин прямо на причалы. Было видно, как сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее японцы стали отступать. Сначала из порта в город, а затем и дальше. К нашему всеобщему удивлению, Фузан был взят меньше чем за час, при этом, как нам сказал сержант Верейко, японцы не успели поджечь портовые склады, в которых ими уже были накоплены огромные количества разных запасов, в том числе и отличного кардифского угля для крейсеров. Ведь именно Фузан должен был стать одной из передовых баз для второй эскадры адмирала Камимуры. Теперь все эти запасы пригодятся русским крейсерам для более надежной блокады Японских островов.

Нам же велено было зайти в гавань и бросить якорь на внутреннем рейде, не становясь к причалу. Как только найдут корабль для эскорта, нас немедленно отправят в Дальний. Но не исключено, что туда мы пойдем вместе с захваченными призами, на охоту за которыми отправились «Аскольд», «Новик» и «Боярин». И откуда, черт возьми, он, этот унтер, все это знает?!

А корреспондент все строчит и строчит в своем блокноте. Для своей газеты, наверное, готовит статью…

Тогда же, без пяти минут полночь

Старший лейтенант (поручик) СПН ГРУ Николай Арсеньевич Бесоев

Ротмистр, знающий южноманьчжурскую ветку КВЖД, как, гм, свои собственные бриджи, подсказал нам, неразумным, что примерно версты за четыре до того самого разъезда пути проходят через небольшую выемку, и края откоса находятся фактически на уровне основания платформ. Дощато-бревенчатые мостки, позволившие нам загрузить технику, мы не бросили в Талиенване, а предусмотрительно взяли с собой. Удобства же местности только увеличили наше желание преподать кой-кому кровавый урок при помощи легкой бронетехники. Чтоб, так сказать, местные «духи» даже на пушечный выстрел боялись приближаться к железной дороге.

Управляемый умелым машинистом состав плавно сбросил ход и остановился. Началась та самая беготня, которая обычно предвещает развертывание воинской части из походного положения в боевое. Ничто не ново под луной, и эта лихорадочная деятельность за минувшие сто лет ничуть не потеряла ни своей экспрессии, ни динамизма.

Наконец оба БТРа, медленно проворачивая огромные колеса, съехали с платформ по самодельным пандусам, установленным отчаянно и витиевато матерящимися матросами с «Паллады». Сильны братцы, ввосьмером ворочают сооружение, которое наши бы кантовали при помощи погрузчика. В общем, при помощи лома и такой-то матери, два БТРа и два «Тигра» оказались на маньчжурской земле. Под конец выгрузки интенсивность работ подстегнули частые ружейные выстрелы, доносившиеся со стороны разъезда. Мне стало ясно, что вариант «по-тихому» у хунхузов не прокатил и на разъезде шел самый настоящий бой.

Но вот, все готово, одни мои бойцы, в полном боевом снаряжении больше похожие на марсиан, занимают места в БТРах и «Тиграх», другие устанавливают пулеметы на тендере паровоза и в приоткрытых дверях теплушек. Неприятный сюрприз для бандитов, сводящий их численное преимущество даже не к нулю, а к отрицательной величине.

Ротмистр Познанский появился неожиданно, словно из-под земли.

– Вы еще не передумали, поручик? – спросил он у меня.

– Никак нет, господин ротмистр, – я наклонился к нему из открытого командирского люка, – это мои люди, и кто же кроме меня может повести их в бой. Тем более что и дело-то пустяковое…

– Ну, ни пуха… – махнул рукою ротмистр и побежал к уже набирающему ход составу.

– К черту! – крикнул я ему вдогонку, проваливаясь на командирское сиденье. Секунду спустя меня отбросило назад, БТР взревел дизелем, догоняя состав.

План операции был составлен исходя из полученной от беспилотника информации. Из нее следовало, что хунхузы расположились по обе стороны от насыпи. По самым последним данным их было больше двух сотен, и только то, что они пришли сюда грабить, а не воевать, позволяло оборонявшимся в одном из домов казакам успешно от них отстреливаться. Судя по вспышкам выстрелов, от нападавших отбивалось не более трех-четырех бойцов, в то время как осаждавших их хунхузов было как минимум полсотни. Остальные, как пишут в книгах о войне, «предались грабежам и насилиям». Особые богатства они на разъезде вряд ли найдут, но ротмистр сказал, что свинья всегда грязь найдет, а хунхуз – что грабить…

Два наших маленьких отряда бронетехники обошли разъезд по широкой дуге и теперь брали банду в классические клещи. Вот уже поезд перевалил цепь холмов и стал виден со стороны разъезда. Стрельба как по мановению волшебной палочки стихла. Наверняка главари бандитов пытались заманить состав подальше, в глубь своих боевых порядков, а казаки, не видя поезда, перевязывали раны да набивали расстрелянные обоймы патронами из подсумков.

В приборе ночного видения местность, подсвеченная инфракрасными прожекторами, выглядела как зеленоватый кусок марсианской пустыни. На темном фоне яркими пятнами выделялись люди и кони…

Когда поезд подошел к входным стрелкам, я, как мы и условились с майором, отдал команду на открытие огня. Длинная очередь из башенного КПВТ играючи смахнула с лица земли большую группу хунхузов-коноводов, вместе с опекаемыми ими конями. Мгновение спустя смонтированный на «Тигре» АГС-17 «Пламя» положил туда же серию осколочных гранат. Уцелевшие от всего этого безобразия лошади с диким ржанием разбежались по степи. А те, что не смогли убежать, теперь годятся только на колбасу.

Часть задачи была выполнена: противник лишился мобильности и оказался частично деморализованным. Почти одновременно с нами огонь открыли и с поезда. В проемах дверей затрепетали, запорхали огненные бабочки, трассеры цветными гирляндами хлестнули по каким-то невидимым для нас целям. Броневагоны, подобно старинным линкорам, опоясались яркими вспышками винтовочных выстрелов. Значит, адмиралтейский прапорщик Морозов со своими архаровцами тоже вступил в бой. Ну, значит, и нам пора… Вперед!

Хунхузы не выдержали и минуты такого яростного огня. Потом они вспомнили, что они грабители, а не воины, и побежали… Что нам и требовалось – из разъезда получилась отличнейшая мышеловка. Проскочить на юг, мимо поезда, под пулеметы и АГСы, было бы самым изощренным способом самоубийства. Дюжины две разбойников, рискнувших это сделать, были буквально изрешечены шквальным пулеметным огнем, после чего уцелевшие бросились назад, под прикрытие станционных строений.

Попытка прорваться в степь, мимо БТРов и развернувшихся цепью между ними автоматчиков, тоже, как выяснилось, была обреченным на неудачу маневром. Тем более что от огня КПВТ нельзя было прикрыться ни стенами домов, ни местными заборами из сырцового кирпича.

И все это бандформирование, с каждой минутой все более и более превращающееся в толпу обезумевших от ужаса людей, потекло по простреливаемому перекрестным огнем коридору на север, в сторону моста, где еще отбивался от отвлекающей группы хунхузов гарнизон стражников КВЖД.

Потом я узнал, что, как только поезд вошел на станцию, ротмистр Познанский приказал прапорщику Морозову высадить десант и добить штыками всех, за исключением, как он выразился, лиц европейской наружности. Вот это он зря сделал, возможно, что где-то в куче трупов китайско-маньчжурских бандитов оказались и тела пары-тройки офицеров японской разведки. Но это, как говорится, поздно пить «боржоми», когда печень в штанах. Ибо, если нашим бойцам чего-то приказать, то это будет исполнено с особым рвением…

До моста из хунхузов, кстати, почти никто не добежал. Их выкосил огонь пулеметов и автоматов. К тому же пробежать два километра и так не просто, а многие из хунхузов из жадности не выпустили из рук мешки с награбленным барахлом. Вместо них к реке вышли мы и, при помощи пары очередей из КПВТ и одной из АГСа, объяснили отвлекающей группе, что сегодня не их день, им лучше отступить и уйти зализывать раны.

Все было кончено около часу ночи. Санитары и наш медик перевязывали раненых. Чтобы не терять время, бронетехнику стали закатывать по пандусам снова на платформы. Там наводчики, матерясь, занялись чисткой стволов КПВТ, ибо если пороховому нагару дать прикипеть, его потом ничем не отдерешь.

Как мы и предполагали, после убытия к мосту тревожной группы, на станцию, где оборону держали четверо стражников, напала основная группа хунхузов. Один из стражников был убит в самом начале боя – шальная пуля угодила ему прямо в сердце. Трое остальных защитников были ранены. Раненые и убитые были также среди гарнизона моста и в составе тревожной группы.

У нас тоже были потери. Погибли два матроса с «Паллады», и еще несколько легко ранены. Шальную пулю в свою дурную голову словил и администратор группы журналистов, господин Лосев, которому, понимаете ли, захотелось полюбоваться сражением. Он вылез на платформу и, стоя там во весь рост, наблюдал за полетом трассеров и вспышками взрывов. Только этот балбес забыл, что это не компьютерная стрелялка, и здесь убивают по-настоящему.

Что ни говори, а это, наверное, судьба. Ни Ирочка, ни оператор, оставаясь под прикрытием стальной брони вагона, не получили ни царапины. Правда, оператор, уже успевший побывать в горячих точках, ухитрился все же отснять несколько батальных сцен.

Ротмистр Познанский был вне себя от всего произошедшего и написал своему начальству рапорт о необходимости срочного усиления охраны, и даже не самой железной дороги, а дальних подступов к ней. По его мнению, следующее подобное нападение может закончиться успехом для хунхузов. Итак, разъезд был почти полностью разгромлен. Хунхузы убили всех русских железнодорожников, а из оборудования и инвентаря уцелели только входные стрелки, и то, наверное, лишь потому, что нападавшие рассчитывали с помощью них направить состав в тупик.

Из всего русского населения, кроме трех раненых стражников, уцелела только шестнадцатилетняя дочь начальника разъезда, которая успела спрятаться в погребе. Все остальные железнодорожники и члены их семей были зверски убиты. С ее помощью выяснилось, что два трупа, одетых в форму железнодорожников, и один контуженный разрывом гранаты «шлимазл» (так назвал его наш водитель БТРа, сержант-контрактник Гриша Коган из Одессы), со своей характерной внешностью и местечковым акцентом, вообще был не из этой песочницы… Но особо долго размышлять нам было некогда. Забрав с собой раненых стражников, девицу-сироту, трупы «железнодорожников» и контуженого пособника бандитов, около трех часов ночи наш поезд двинулся дальше на север.

15 (2) февраля 1904 года, 03:30. Литерный поезд, Южно-Маньчжурская ветка КВЖД

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

Ну вот, закончилось наконец наше первое дорожное приключение. И, как мне кажется, не последнее. Похоже, что у наместника где-то сильно «течет», и информация о нашем спецпоезде попала к тому, к кому не следовало. О том же в принципе писал и Степанов в своем «Порт-Артуре». Японцы заранее знали о каждом телодвижении нашей эскадры. Наш жандарм рвет и мечет. Но уважаемый Михаил Игнатьевич зря так убивается, «крот», по всей видимости, окопался настолько близко к «телу», что провинциальному ротмистру до него вряд ли дотянуться.

В сражении с хунхузами мы понесли первые потери. Впрочем, господин Лосев, хотя о покойниках и не принято говорить плохо, сам нарвался на пулю. Захотел покрасоваться, показать свою удаль. На все мои советы не высовываться он ответил, что, дескать, мы и сами с усами. Посмотреть ему, видишь ли, захотелось – интересно стало. Да только наш тележурналист забыл, что идет война, а на ней, случается, и убивают. Впрочем, я фаталист и считаю, что кому что на роду написано, то так и будет.

Ну а потом началась «вторая фигура марлезонского балета». К сожалению, стараниями наших матросиков живых японцев нам захватить не удалось. «Бравы ребятушки» вошли в азарт и перекололи штыками всех лиц азиатской наружности. Я уверен, что среди убитых хунхузов наверняка были сыны Страны восходящего солнца. Но я, к сожалению, не спирит, чтобы беседовать с духами. Хотя матросиков тоже можно понять, они в таких делах не спецы, а хунхуз, проколотый штыком, уже не сможет ни в кого выстрелить и пырнуть чем-нибудь колюще-режущим.

А вот лица неазиатского происхождения среди нападавших нашлись. Одеты они были в тужурки железнодорожников и, по всей видимости, должны были, не вызывая у нас подозрений, перевести стрелки и направить наш состав в тупик. Но, видимо, не судьба. Двое из них в самом начале боя попали под перекрестный огонь и были буквально нашпигованы свинцом, а один оказался контужен, впрочем, не очень сильно. Ротмистр, по долгу службы знающий в лицо весь персонал на ЮМЖД, заявил, что сии господа ему категорически незнакомы, чем возбудило наш активный интерес к последнему оставшемуся в живых «железнодорожнику». После оказания первой помощи он был доставлен в наш вагон-салон для допроса.

Пленный назвался путевым обходчиком Борисом Маховым, но, судя по характерной внешности и неистребимому местечковому акценту, настоящие имя и фамилия его были несколько другими. Скорее всего, это и был тот самый Мах из анекдота, которому «дала Сара». Присутствующий здесь же ротмистр Познанский хмыкнул, внимательно пригляделся к нашему «клиенту», ненадолго задумался, после чего произнес:

– Если я не ошибаюсь, то мы имеем честь лицезреть господина Гирша Бронштейна. Два года назад мы с ним уже встречались. Пришлось, знаете ли, заниматься делом «боевки» партии социалистов-революционеров, которая готовила «экс» в Чите. Тогда-то наши с ним пути и пересеклись. Не так ли, «товарищ Грозный» – такая, кажется, у вас была кличка?

Несмотря на свое гордое «погоняло», контуженый эсер выглядел довольно жалко. Морда его была сильно помята – похоже, что синяки на ней появились не только из-за контузии. К тому же хорошая память нашего жандарма сильно огорчила однофамильца, а может, и дальнего родственника, Льва Давидовича Троцкого. Все они из-под одной колоды вылезли.

– Вы, царские палачи, можете пытать и мучить меня сколько угодно, но я вам ничего не скажу! – напыщенно заявил нам эсеровский боевик. – Жаль только, что нам не удалось в этот раз уничтожить всю вашу кровавую свору. Но мои товарищи отомстят за нас! Вам не миновать народного гнева!

Гм, еще немного, подумал я, и этот клоун сейчас запоет «Варшавянку». Интересно только, действительно он такой идейный по жизни или просто рисуется перед нами?

– Михаил Игнатьевич, – обратился я к ротмистру Познанскому, – у нас нет времени возиться с этим агентом японской разведки. Я хотел бы продемонстрировать вам наши способы ведения допроса. Никакого насилия, никакой крови. Допрашиваемый сам, добровольно и с большой радостью, делится с нами всей известной ему информацией.

– Очень хотелось бы поучаствовать в таком допросе. – Познанский с нескрываемым профессиональным интересом посмотрел на набычившегося боевика. – Александр Васильевич, а как это все примерно будет выглядеть?

– Наберитесь немного терпения и скоро все увидите своими глазами. – Я кивнул старшему лейтенанту Бесоеву, и тот, достав из-под стола маленький серебристый чемоданчик с «малым джентльменским набором для допросов», выложил на стол одноразовый шприц и одну ампулу. Губы «товарища революционера» скривились в иронической усмешке. Господин Бронштейн еще не ведал, насколько глубоко он попал в то, что у них в местечке называется «тухесом».

Мгновение, и один из бойцов, ассистирующий старшему лейтенанту, взял руку террориста на болевой прием, а второй накинул ему на предплечье резиновый жгут. Секунда, и «лекарство» введено прямо в вену. Это была инъекция пентотала, чаще всего именуемого в народе «сывороткой правды». Выждав, когда препарат подействует, я начал задавать вопросы «товарищу Грозному».

В общем, ничего нового я от него не узнал. Все было так, как мы и предполагали. О том, что японцы щедро финансировали деятельность российских революционных и оппозиционных организаций, мне было известно давно. Согласно историческим источникам, это было 35 миллионов тогдашних долларов. Сумма огромная по тем временам. Достаточно сказать, что она была равна стоимости нескольких боевых кораблей 1-го ранга. Помимо японцев щедро субсидировали революционеров и американские банкиры, также передавшие на подрывную работу в России многие миллионы долларов. Особо отличился здесь некий Яков Шифф – владелец банкирского дома «Кун, Лееб и Ко» в Нью-Йорке. Таким образом, общая сумма субсидий, направленных «на революцию» в России, составила не менее 50 миллионов долларов.

Лидеры партии социалистов-революционеров, получив солидный денежный куш от японцев, приложили все силы для того, чтобы его отработать. Так «товарищ Грозный» вместе с двумя другими своими земляками – членами боевой организации партии СР и оказался в компании капитана японской разведки, который организовал нападение хунхузов на спецпоезд. По словам японца, в составе, который надо было перехватить, ехали важные царские сановники. Их захват (в крайнем случае уничтожение) имел бы большее значение для борьбы с «проклятым самодержавием», чем убийство нескольких губернаторов. Чем пассажиры спецпоезда были так ценны для японской разведки, боевик не знал. Похоже, что его использовали втемную.

Выяснилось, что у бандитов все не заладилось с самого начала. Сначала неожиданная стойкость стражников, охранявших разъезд, которые отстреливались буквально до последнего патрона. А потом и наше появление, которое застало бандитских атаманов врасплох и в котором они потеряли голову, в буквальном смысле этого слова.

Из всего, сказанного нашим пленником только одно вызвало у нас особый интерес. Бронштейн сообщил, что самый главный японец незадолго до нападения на поезд встречался с неким важным господином европейской внешности. О чем они говорили, пленник сказать не мог, потому что беседа шла на английском языке. Эсер сумел запомнить лишь несколько слов: «Антонова» и «Эбергард». Так что наши предположения о том, что в ближайшем окружении наместника Алексеева не все благополучно и некто имеет доступ к самой конфиденциальной информации, получили еще одно подтверждение.

Когда «выдоенного» досуха пленного увели, мы с ротмистром еще раз проанализировали ситуацию. А она оказалась достаточно сложной. Похоже, что наше появление в этом мире сильно осложнило жизнь некоторым влиятельным лицам в верхних эшелонах власти Российской империи. Также мы грубо поломали все политические планы Японской и Британской империй на создание «сферы совместного процветания» в регионе. Какими потоками крови должна быть оплачена эта политика – это вопрос особый.

И теперь все эти люди – коррумпированные сановники, французские, британские и японские шпионы – будут всячески вставлять нам палки в колеса. В первую очередь они постараются сделать все возможное и невозможное, чтобы помешать встретиться с царем и повлиять тем самым на ход событий. Интересно, кто из царского окружения пошел на открытое сотрудничество с британской или японской разведкой?

Мы с ротмистром долго ломали над этим голову. За последние сутки он будто постарел сразу лет на десять. Как говорится в Святом Писании: «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь». Да, тяжек груз ответственности перед будущим. Но ничего не добивается тот, кто ничего не делает. А пока нам надо было идти отдохнуть, ибо скоро должно было наступить утро. А оно, как известно, вечера мудренее…

14 (1) февраля 1904 года, вечер. Санкт-Петербург. Зимний дворец. Библиотека императора Всероссийского Николая II

Министр внутренних дел Российской империи Вячеслав Константинович фон Плеве

Сегодня днем случилось весьма престранное событие: только я собрался послать государю просьбу об аудиенции, как вдруг из Зимнего на мое имя пришел пакет, запечатанный личной печатью Его Императорского Величества. Двуглавый орел на печати надменно смотрел на меня обеими своими головами. Сломав сургуч, я разорвал плотную бумагу пакета. Записка, собственноручно писанная ЕИВ, была предельно любезна. В ней государь просил меня прибыть для доклада к пяти часам пополудни. При себе иметь все доступные материалы по деятельности господина Витте и французским займам… Слава тебе, Господи! Дождались! Я велел передать императорскому курьеру, что непременно прибуду на аудиенцию, если, конечно, буду жив. Чуть позже я узнал, насколько близкой к истине могла оказаться моя жуткая шутка.

Все оставшееся до аудиенции время я с помощниками собирал и сортировал бумаги, кои должны были быть представлены государю. Ведь самодержец вправе удалить господина Витте в отставку, но, с моей точки зрения, этот человек не должен был отделаться лишь отставкой. И я хотел сообщить государю некоторые факты из жизни Сергея Юльевича. А он уже пусть решит – отпустить ли Витте с миром доживать свой век в обществе его разлюбезной Матильды Ивановны Лисаневич, в девичестве – Матильды Исааковны Нурок, или…

Государь принял меня в своей библиотеке. Я знал, что это его любимый кабинет, где он предпочитал размышлять о государственных делах и встречаться с наиболее доверенными людьми. Его величество был одет в малиновую косоворотку лейб-гвардии стрелкового императорской фамилии батальона. Он был в хорошем настроении. Можно сказать, даже в превосходном. Очевидно, к моему глубочайшему сожалению, мне придется это настроение ему испортить.

Пригласив меня присесть на сделанный в готическом стиле стул, государь закурил папиросу и предложил мне изложить суть имеющихся у меня материалов по интересующему его вопросу. Я раскрыл свой портфель, достал из него кожаную папку для доклада и начал:

– Ваше величество, я предполагаю, что, в связи с резким охлаждением наших отношений с Францией, вы намерены удалить Сергея Юльевича Витте с должности председателя Комитета министров Российской империи. Сей человек является поистине проклятием нашего государства. О том, что успел и что не успел натворить господин Витте, находясь на высших государственных постах, я бы и хотел вам сообщить.

– Вячеслав Константинович, – пристально посмотрев мне в глаза, сказал государь, – а почему вы об этом решили сообщить мне лишь сейчас? И что, собственно, может теперь измениться в судьбе Сергея Юльевича? Как вы правильно заметили, в связи с ухудшением франко-русских отношений я считаю неуместным его дальнейшее нахождение на государственной службе. Мой указ об отрешении от должности уже готов к подписанию, после чего господин Витте станет всего лишь частным лицом. Или вы думаете…

– Вот именно, ваше величество, долгое время господин Витте пользовался полным доверием вашего покойного батюшки и других членов императорской фамилии. Мои попытки сообщить о нем нелицеприятные сведения могли бы посчитать обычной склокой между высокопоставленными чиновниками, тем более что я никогда не скрывал своей неприязни к Сергею Юльевичу. А насчет Витте как частного лица… Поверьте мне, ваше величество, и после отставки господин Витте не прекратит интриговать и пытаться ловить рыбку в мутной воде. Он поистине маэстро интриги, человек без совести и морали… Кроме того, у него немалые связи среди нашего чиновничества, «золотой ключ» отпирает многие сердца. А господин Витте премного обогатился за время пребывания на государственной службе. По линии заграничной агентуры Департамента полиции есть даже сведения о его связях с террористами-нигилистами. В Париже, помимо моего ярого ненавистника и верного помощника господина Витте Петра Ивановича Рачковского, есть честные люди, работающие не за подачки Сергея Юльевича, а исключительно в интересах безопасности нашего Отечества.

– Надеюсь, Вячеслав Константинович, это не голословные обвинения, нахмурившись, посмотрел на меня государь, – и вы можете подтвердить ваши слова?

– Могу, – ответил я. – Вот, к примеру, история о том, как Сергей Юльевич оказался на посту министра финансов. Вы, ваше величество, конечно, помните то несчастье, которое произошло 17 октября 1888 года в Борках…

– Как же забыть такое, – вздохнул государь, – тогда мне было двадцать лет, и я чудом остался жив. В той страшной катастрофе погибли двадцать один человек и почти полсотни были ранены.

– Вот после той катастрофы и взошла звезда не известного никому 39-летнего управляющего Обществом Юго-Западных железных дорог Витте. Дескать, он еще за несколько месяцев предсказывал катастрофу именно на этом участке железной дороги, но к его мнению, мол, никто не прислушался. В общем, все закончилось тем, что в марте 1889 года он стал начальником специально образованного для него департамента железнодорожных дел при Министерстве финансов. Но на этой должности Сергей Юльевич пробыл недолго. Он ловко подсидел своего начальника Вышнеградского и стал министром финансов. Вышнеградский всячески покровительствовал Сергею Юльевичу. Но когда министр финансов достиг пенсионного возраста, Витте первым начал распространять слухи о его безумии и нашептывать вашему батюшке, что неплохо бы отправить старика в отставку. Что и было сделано. Витте занял кресло своего бывшего покровителя.

– Я этого не знал, – задумчиво сказал государь, – это все, конечно, не лучшим образом характеризует господина Витте как человека, но пока ничего преступного в его действиях я не вижу…

– Одно из самых страшных преступлений Витте – введение золотого обращения…

– А что в этом плохого? – спросил государь. – Наш рубль стал твердой валютой…

– Вот мнение на этот счет государственного контролера Шванебаха, – я достал из папки листок и прочитал слова, сказанные уважаемым Петром Христофоровичем: – «Переход к золотому обращению совершился у нас путем накопления золота внешними займами». Что это значит? Золотое обеспечение бумажных денег у нас составляло около ста двадцати процентов. В результате наши заграничные заимодавцы высасывали русское золото, а для кредитования национальной промышленности средств не хватало. Введение золотого обращения Витте проводил за счет карманов русских людей. На одну треть была осуществлена скрытая девальвация рубля. Произошло уменьшение золотого содержания денежной единицы в условиях золотого стандарта. Конечно, эта операция позволила уменьшить на треть внутренний государственный долг, но вместе с тем и потребовала новых иностранных займов золотом для поддержания курса рубля.

– Вот как, – удивленно сказал государь, – и что же из этого следует?

– Самое гнусное во всем этом, что Россия со временем превратилась в страну, зависимую от своих заимодавцев, в основном французов. И в этом огромная заслуга Сергея Юльевича. Ваше величество, извините за небольшой доклад по экономике и финансам, но это необходимо, чтобы вы поняли, что с нами произошло. Итак, в результате введения золотого денежного обращения наша экономика была тесно встроена в мировой экономический порядок, политику которого определяли страны Европы. Этот мировой порядок подразумевал первоначальный обмен между странами, продающими сырье, и странами, продающими промышленную продукцию. Цены на сырье искусственно сдерживались, а на промышленную продукцию специально подстегивались. В результате страны – поставщики сырья были обречены на постоянные выплаты своего рода дани странам, более промышленно развитым.

По мере введения золотой валюты цены на сырьевые товары падали. В результате происходил отток отечественных ресурсов за границу, и прежде всего «бегство» самого золота, ранее полученного в виде займов, но уже с многократной сторицей. Через год после введения золотой валюты государственный долг России по внешним займам превышал количество золота, находившегося в обращении, а также в активах Государственного банка в России и за границей. Основными выгодоприобретателями от этой операции явились французские Ротшильды, именно в их руках концентрируется русское золото. Другой рукой эти господа финансируют всяческих революционеров и убийц… Как вы думаете, на какие средства всяческие социалисты, не имеющие законных источников доходов, проживают за границей, издают свою подрывную литературу, покупают оружие и устраивают съезды? Согласно всем имеющимся у меня сведениям, господин Витте просто является платным агентом этих господ. Так сказать, правая рука, которая ничего не ведает о левой. Хотя, как мне думается, не так уж и не ведает…

– Да, – сказал государь, – теперь мне многое стало понятно. Вы что же полагаете, что господин Витте сделал это все небескорыстно?

– Полагаю, что да, ваше величество, – у меня есть информация, что на счетах Сергея Юльевича в банках Парижа, Лондона и Берлина лежат десятки миллионов золотых рублей.

– Я бы хотел познакомиться с этой информацией, – глухим голосом сказал государь.

Найдя в папке нужный документ, я протянул его царю. Тот внимательно ознакомился с ним, потом вернул этот листок мне.

– Да, недешево обошелся парижским банкирам Сергей Юльевич. Впрочем, эти шейлоки не прогадали – они готовы вырезать кусок живой плоти не с одного кредитора, а с целого государства, – покачал головой государь и спросил: – Что вы еще имеете мне сказать?

– Ваше величество, у нас есть сведения о том, что господин Витте интригует против вас. Мои люди сумели ознакомиться с его записками, в которых он обливает вас и вашу августейшую супругу грязью. Я обещаю в самое ближайшее время ознакомить вас с этими материалами.

При моих последних словах государь резко обернулся ко мне. По лицу его пошли красные пятна.

– Вячеслав Константинович, я буду вам очень благодарен, если вы будете полностью держать меня в курсе обо всех действиях и речах этого господина. Кроме того, я прошу вас создать и возглавить следственную комиссию в отношении БЫВШЕГО председателя Комитета министров Российской империи Витте, а также его соратников. Мне необходимо совершенно четко выяснить – какие средства были взяты в кредит, под какие цели и на что они фактически были потрачены. Если вы сумеете доказать, что господин Витте и его окружение украли хоть одну копейку из казны, то я вам обещаю – они будут сидеть в тюрьме, как и положено им подобным. Своим указом на время следствия я приостановлю все платежи по сомнительным кредитам и займам. И будьте добры, через неделю предоставьте мне первый доклад в отношении следствия. В средствах я вас ограничивать не буду. Когда соберете все материалы о господине Витте, а также обо всех, кто состоит с ним в комплоте, тогда мы и решим окончательно, как следует поступить с этим человеком и его друзьями.

Я уже собрался уходить, когда государь остановил меня в дверях:

– Да, Вячеслав Константинович, прошу вас, будьте крайне осторожны. Берегите себя, никогда дважды не ездите одним и тем же маршрутом. Было мне, знаете ли, предупреждение, а вы один из наивернейших моих слуг. Мне будет очень жаль, если вы, не дай бог, станете жертвой этих бомбистов-террористов, подобно вашему предшественнику, Дмитрию Сергеевичу Сипягину. Помните, наш враг жесток и беспринципен, но мы все равно победим, поскольку с нами Бог и правда.

Попрощавшись с государем, в некоторой растерянности от его последних слов я отправился к себе в министерство. Его императорское величество был прав, работа предстояла огромная и ответственная.

А в министерстве меня ожидал еще одна шифротелеграмма из штаба наместника в Порт-Артуре, в которой неизвестный мне, но весьма и весьма осведомленный подполковник Ильин сообщал мне новые сведения о врагах трона, окопавшихся в правительственных учреждениях Санкт-Петербурга.

Что-то мне подсказывает, что государь тоже получает подобные телеграммы. Иначе чем объяснить недавнюю рокировку великих князей?

Не далее как вчера великий князь Владимир Александрович был снят с должности командующего гвардией и направлен в Туркестан, формировать особый экспедиционный корпус, а на его место из Москвы прибыл другой дядя царя великий князь Сергей Александрович, к тому же женатый на сестре царицы Елизавете Федоровне. Ох неспроста все это, ох неспроста!

15 (2) февраля 1904 года, полдень. Китайская провинция Шаньдун. Немецкое колониальное владение Циндао, кабинет губернатора капитана цур зее Оскара фон Труппеля

На столе у губернатора германской колонии Циндао Оскара фон Труппеля, лежала телеграмма. Нет, не так – ТЕЛЕГРАММА! Губернатор тщательно перечитал ее несколько раз. От этого послания адмирала фон Тирпица за версту пахло Большой Политикой. Несмотря на то что под ней стояла подпись главы военно-морского ведомства, по стилю, а главное, по содержанию, капитан цур зее понял, что телеграмма написана под диктовку самого кайзера. Задачи, поставленные перед ним в этом послании, просто не могли быть сформулированы без участия первого лица государства.

Конечно, фон Труппель был рад, что мысли и предложения, изложенные в его послании, получили одобрение на самом высоком уровне. Но и задание, которое он получил из Берлина, было очень сложным и ответственным. Губернатор Циндао, по воле кайзера, должен был стать кем-то вроде чрезвычайного и полномочного представителя Германской империи, предлагающего союз… А вот кому именно, ему поручалось выяснить уже на месте.

Дело в том, что пока он ждал ответа из Берлина на свою телеграмму, в Циндао непрерывно продолжала поступать все новая и новая дополнительная информация из Кореи. Таково свойство хорошей разведывательной сети, которая как только будет налажена, так сразу начинает затягивать в себя самые разные факты подобно новомодному изобретению – пылесосу. После чего улов еще требует сортировки и отделения жемчужных зерен от груд мусора.

Но даже при беглом анализе информация оказывалась удивительной, потрясающей и даже пугающей. Проще говоря, фон Труппель был в шоке. Он не мог не верить сообщениям агентов – люди, работавшие на него, были настоящими немецкими разведчиками, выдержанными, проверенными, не склонными к буйным фантазиям.

Руководитель сеульской резидентуры был старым волком, начинавшим карьеру еще во времена Бисмарка. Нелегкая судьба разведчика помотала его по свету. Пару-тройку лет ему пришлось проработать в России, под личиной немецкого инженера из фирмы «Сименс». Его выводы на основании нескольких личных контактов с солдатами и офицерами русской десантной части, захватившей Сеул, был суров и однозначен. Они были ЧУЖАКАМИ, ПРИШЕЛЬЦАМИ, не имевшими практически ничего общего с подданными Российской империи, кроме языка и яростного патриотизма.

При этом было совершенно невозможно определить, откуда эти пришельцы здесь появились! Была даже версия, что они являются посланцами Всевышнего или выходцами из ада. Сам фон Труппель думал, что это зависит от разных точек зрения. Например, для побежденных японцев они должны казаться страшными демонами, исчадиями ада, а для русских, которых они спасли от поражения на море, – посланцами небес.

Сам фон Труппель был прекрасно осведомлен о том, в каком состоянии война застала русский флот и армию и что с ними бы было, если бы не столь неожиданная помощь. Губернатор и сам был горячим патриотом фатерлянда, считая, что так должен ощущать себя каждый порядочный человек. Ясно было лишь одно – они есть, они обладают оружием огромной разрушительной силы, и они активно помогают России воевать с Японией.

Собрав воедино все полученные от своих агентов данные, фон Труппель сделал вывод, что эти русские настроены откровенно антибритански. Возможно, это объясняется тем, что Англия в этой войне фактически является союзницей Японии. Но, судя по некоторым моментам, враждебное отношение к британцам у пришельцев было природным, имевшим более глубокие корни.

К Франции, несмотря на то что эта страна считается вроде бы союзницей России, у них отношение брезгливо-враждебное. А вот насчет Германии эти странные парни в не менее странной пятнистой форме относились двояко. Чувствовалась, с одной стороны, некая скрытая антипатия к Германии – и в то же время уважительное отношение к немцам как таковым. Странно…

К Российской империи и их отношение тоже было неоднозначным. Имперские русские были для них явно «своими», родными. Но в отношении их у пришельцев присутствовал некий оттенок покровительства, как у родителей к малолетним детям. Или как у взрослых к престарелым и любимым родителям. Фон Труппель хорошо знал русский менталитет и понимал, что тот, кому взбредет в голову обидеть объект их покровительства, легким испугом не отделается. Надо будет предупредить Берлин, а то кто его знает, где пределы их мощи и до какого накала ярости можно довести этих странных русских необдуманными действиями. Если же объектом воспитательной порки, подобно японцам, станут англичане ими французы, то он, фон Труппель, этим не будет особо огорчен. Это их судьба.

Капитан цур зее слишком хорошо знал информатора, сообщившего ему эти сведения, чтобы ставить их под сомнение. Это был опытный разведчик, и ему он доверял полностью.

Именно все эти данные в совокупности и заставили губернатора принять окончательное решение – самому отправиться в Чемульпо, где, по сведениям его агентов, находились корабли пришельцев. Тем более что в телеграмме, полученной от адмирала фон Тирпица, прямо предписывалось заняться этим вопросом лично. После франко-русского скандала вся европейская дипломатия находится в состоянии хаоса. Рушатся одни союзы и создаются новые. Там, на другом берегу Желтого моря, на якорной стоянке внешнего рейда Чемульпо, по данным разведки, находится и флагманский корабль эскадры пришельцев, больше похожий на огромный плавучий ипподром. Губернатор Циндао собирался лично встретиться с контр-адмиралом Ларионовым – такова, по сведениям его агентуры, была фамилия и звание командующего эскадры, и в беседе с ним предложить полное содействие пришельцам и всю необходимую им помощь. В процессе общения фон Труппель собирался выяснить степень лояльности этих пришельцев к Германской империи и в зависимости от полученного результата вести дальнейшие переговоры.

Ну а если адмирал Ларионов проявит желание к сотрудничеству с Германией, или… – тут фон Труппель даже зажмурился от мысли, что такое возможно, – пришельцы согласятся на союз с его империей, то тогда Германия сможет без оглядки на спесивых британцев вести свою колониальную экспансию по всему земному шару.

Фон Труппель был проинформирован о том, что Англия и Франция уже подготовили к подписанию некий договор, в котором они полностью урегулировали давнишние разногласия по поводу африканских колоний. В секретных статьях готовящегося к подписанию договора говорилось о совместном противодействии некоей «третьей стороны», которой могла быть только Германия. Именно он-то и взорвал хрупкий европейский мир.

Ну а если Германия, в свою очередь, подпишет договор с Россией, а самое главное, с этими могучими пришельцами… Фон Труппель, будучи на своей должности больше политиком и администратором, чем моряком, по достоинству смог оценить перспективы, открывающиеся перед Германией. Ведь единственным противником империи, стремительно развивающейся и ищущей новых колониальных владений, как места размещения капитала, и территорий для подданных кайзера, была Британия. Бороться с ней можно было только на море. Но германский флот был еще не готов к этому, несмотря на титанические усилия адмирала Тирпица и лихорадочную работу всех имперских судостроительных заводов. Пришельцы же могли стать той силой, которая сокрушит флот самонадеянной «владычицы морей» или же даст в руки германским морякам подходящий для этого инструмент.

Капитан цур зее еще раз вспомнил о том, как эта эскадра разнесла в пух и прах главные силы японского флота. Фон Труппель был хорошо осведомлен о том, что представлял собой военно-морской флот Японии. Корабли, которые пошли ко дну в сражениях при Чемульпо и Порт-Артуре, были построены на европейских верфях, японские моряки имели прекрасную боевую подготовку, они были храбры и полны желания победить, им помогали и советовали лучшие в мире британские инструкторы… И вот их больше нет, развеяны прахом вместе со своими наставниками… Андреевский флаг по-хозяйски развевается над Желтым, Японским и Восточно-Китайским морями.

А бронированные монстры на гусеницах, о которых писали в своих донесениях разведчики и бойцы, вооруженные необычным, но невероятно эффективным стрелковым оружием… Все говорило о том, что и на суше эти таинственные русские были так же непобедимы, как и на море. К тому же из донесений агентов фон Труппель понял, что пришельцы еще не выложили на стол все свои карты. Упоминания о неиспользуемых возможностях звучали глухо и невнятно, часть из них связывалась как раз с тем кораблем неизвестного назначения, а другая в разговорах между собой загадочно именовалась «jadrjon-baton». При этом почему-то упоминалась водящаяся в европейской тундре полярная лисица, которая должна посетить недругов России. Что это был за «baton», фон Труппель не знал, но, по его мнению, это мог быть один из неизвестных видов оружия пришельцев, обладающий чудовищной разрушительной силой.

Губернатор Циндао в последний раз бросил взгляд через окно своего рабочего кабинета. В гавани под парами, густо дымя обеими трубами, его ждал крейсер 2-го ранга «Ганза». В отличие от германских кораблей, несущих службу в северных морях и несших позаимствованную у англичан «викторианскую» окраску, корабли Восточноазиатской эскадры красили в белый цвет корпус и надстройки, а трубы и орудийные башни – в желтый. Вот на этом белоснежном красавце фон Труппель и собирался отправиться в Чемульпо.

За свою долгую службу в Кайзермарине капитан цур зее много чего повидал и испытал. Но то, что ему предстояло совершить в ходе этого визита, с его точки зрения, могло стать вершиной его карьеры. Фон Труппель понимал, что если переговоры с пришельцами окажутся удачными, то на свете появится новая сила, способная изменить весь ход мировой истории. Об этом прямо говорилось в полученной им телеграмме. Только бы все прошло гладко, без недоразумений и споров. Ведь кто знает, что на уме у этих пришельцев?

Как истинный немец и морской офицер, фон Труппель недолго ломал голову над вопросом – откуда пришли в наш мир эти странные люди, кто их сюда прислал и что им здесь надо. Он решил, что по прибытию на место можно будет разобраться во всем. А пока не стоит забивать себе голову пустыми фантазиями. В ходе визита и встреч с пришельцами появится наконец полная ясность того, что ждет в ближайшем будущем Германию и весь мир.

С этими мыслями фон Труппель отправился на пристань, где его уже ждал катер с «Ганзы». Историческая миссия личного посланца германского императора началась…

Часть 4. Встреча на Байкале

15 (2) февраля 1904 года, 18:15. Сразу за Омском, поезд литера А

Великий князь Александр Михайлович

Зимнее солнце уже опустилось за горизонт, и за покрытыми изморосью стеклами окон вагона-ресторана сгущалась вечерняя синева. Вот и Омск позади. Пропускаемый вне всякой очереди состав шел на восток, проглатывая версту за верстой. Литерный поезд уже оставил позади три тысячи верст, треть всего пути. Внезапно я подумал, что только так можно ощутить необъятность России – пересекая ее на поезде из конца в конец. В прошлый мой визит на Дальний Восток я шел туда через Суэцкий канал, из Одессы на пароходе вокруг всей Азии. А сейчас… Необъятность и безлюдье. Просторы, просторы, просторы…

Отец Иоанн благословил трапезу, и после короткой молитвы в вагоне-ресторане воцарилась тишина. Даже великий князь Михаил был сегодня на удивление молчалив. За одним столом с ним поручик Ахтырского полка Пирволайнен. Чувствует себя как мышь на кошачьей свадьбе, но не забывает одним глазом влюбленно коситься на Ольгу. Все ахтырцы в нее немного платонически влюблены, что неудивительно. Уж очень она у нас добрая, прямо ангел. Рядом с ней, опустив голову, так что виден только пробор на макушке, сидит Ирина. Так же, как и поручик Пирволайнен, она чувствует себя весьма неуютно в нашей августейшей компании. Но, ей-богу, ни я, ни Мишкин, ни тем более Ольга, никогда не придавали значения всем этим условностям. Действительно, отец Иоанн прав, Ирину надо срочно выдавать замуж. У нее должны быть очень красивые дети.

Как и на всякой крупной станции, в Омске Карл Иванович Лендстрем сходил на телеграф, получив все адресованные великим князьям шифротелеграммы, а также купил на привокзальной площади свежие газеты. Быстро покончив с ужином, Карл Иванович извинился и удалился расшифровывать поступившую на наше имя корреспонденцию.

Да, в Омске нас ожидало необычайно большое количество телеграмм. Были и послания из Порт-Артура от наместника Алексеева и из Петербурга от Ники. И как всегда одна короткая телеграммка была от моей супруги. Ксения отписывалась мне каждый день, излагая малейшие подробности наших домашних дел. Было видно, что бедная девочка тяготится разлукой. Только я приехал из Франции и вот уже отбываю на войну. Я старательно отвечал на каждую ее телеграмму, стараясь поддержать в моих родных уверенность в том, что все кончится хорошо. Хотя, честно говоря, у меня самого не было такой уверенности. Это какой же катаклизм должен нас ожидать, чтобы Всевышний учинил подобное вмешательство. Наместник что-то знает, но пока угрюмо молчит, отделываясь на все заданные по телеграфу вопросы общими фразами.

Ники явно стало известно что-то из будущего. Иначе как объяснить тот франко-русский скандал, что разразился три дня назад. Четко видна рука наших гостей, которые через наместника Алексеева довели до Ники информацию о готовящемся англо-французском сговоре. В газетах писали, что государь отчитывал французского посла месье Бомпара, как строгий учитель нашкодившего гимназиста. Только гимназистов после таких шкод обычно еще наказывают розгами.

Судя по всему, Ники, как император всероссийский, решил не мелочиться и выпороть всю Францию. Позавчерашний его указ: «О временной приостановке платежей по французским кредитам и займам» на какое-то время ввел всех в полную прострацию. Одновременно с этим было объявлено об отставке со всех постов господ Витте и Ламсдорфа. Отныне и до окончания войны Ники собирается сам исполнять обязанности председателя правительства. Кабинет Ламсдорфа же в здании МИДа на Певческом мосту занял Петр Николаевич Дурново. Адмирала Авелана на посту морского министра сменил вице-адмирал Степан Осипович Макаров. Ему же переданы полномочия генерал-адмирала, который получил бессрочный отпуск для поправки здоровья. Это, знаете ли, для нашей России вообще нонсенс – боцманский сын – и в министры. Теперь от наших знатных бездельников крику-то будет!

Во вчерашней телеграмме Ники, кипя сдержанным негодованием, сообщил, что, по его собственному выражению, прочистил с песочком за низкопоклонство перед Францией братца моего Николая – начальника ГАУ. Французский стандарт, унифицирующий всю армейскую артиллерию под калибр три дюйма, вооруженную исключительно шрапнелью, оказался смертельной ловушкой. Кажется, нашу артиллерию ждет переход на германский стандарт и еще одна реформа. В одной из телеграмм Ники проговорился, что перед ним открылась даже не пропасть, а яма, наполненная зловонными нечистотами. Вот эти резкие, кажущиеся немотивированными действия Ники и говорят мне о том, что впереди нас ожидает какая-то неведомая опасность. Как моряк и командир корабля, могу вам сказать, что так резко капитан может перекладывать штурвал, только завидев впереди опасные рифы.

В ожидании того момента, когда Карл Иванович расшифрует телеграммы, я позволил стюарду убрать со стола и погрузился в изучение газетных заголовков. Все первые полосы местной прессы были вполне предсказуемо посвящены войне с Японией, шестой день бушующей на Тихом океане. У меня было почти физическое ощущение, что мы приближаемся к эпицентру грозы. Нависшая над горизонтом черная туча, ураганный ветер, гром, молния, запах озона и встающие дыбом наэлектризованные волосы.

Но не только война была предметом газетных пересудов. В Европе тоже кипела война, правда пока бескровная. Назначение Петра Дурново министром иностранных дел весьма взбудоражило газетчиков, ибо означало, что отныне Российская империя меняет вектор своей политики. А уж приостановка платежей по французским займам доводила газетных комментаторов до исступления. Либеральная пресса, обильно кормящаяся от французских щедрот, буквально неистовствовала, сравнивая Ники с «кровавыми тиранами прошлого – Иваном Грозным и Петром I».

Абсолютнейший поклеп, уж я-то Ники знаю с самого детства. Он совершенно не способен обидеть никого, за исключением тех несчастных ворон, что с противным карканьем носятся зимой над голыми вершинами деревьев. И мне ли не знать, как он не хотел этой войны. Во всем видна рука господина Витте и его соратников, внезапно оказавшихся не у дел. В один миг они ополчились на нашу армию и флот, сражающиеся с японцами на Тихом океане. Газеты консервативного направления, наоборот, были преисполнены всяческого патриотизма и оптимизма, публикуя сообщения с театра военных действий.

Израненный героический «Варяг» наконец-то благополучно прибыл из Чемульпо в Порт-Артур, где при полном параде был встречен кораблями Тихоокеанской эскадры. Русские крейсера блокировали Корейский пролив и приступили к операциям в Восточно-Китайском море…

Ольга заглянула в газету через мое плечо:

– Сандро, чего там такого интересного пишут? Можно?

Она села напротив меня и, развернув одну из еще не прочитанных мною газет, стала быстро просматривать заголовки. Пару минут было слышно только шуршание перелистываемых страниц, иногда прерывающееся томительной тишиной, когда Ольга читала ту или иную статью. Отложив газеты, я смотрел на ее сдвинутые от повышенного внимания брови и забавный носик с задранным вверх кончиком. Я ждал, когда Карл Иванович наконец расшифрует телеграммы и можно будет заняться серьезным чтением. Ибо в газетах, как правило, не бывает ничего, кроме эмоций и досужих домыслов. Но, как выяснилось, я жестоко ошибался. Раскрыв очередную газету, Ольга уставилась в нее, как зачарованная. Очевидно, прочитав статью до конца, и, видимо, не один раз, она сунула газету мне:

– Сандро, смотри, какая прелесть!

Первым делом я обратил внимание на заголовок первой полосы: «Принуждение к миру». Статья была написана неким капитаном Александром Тамбовцевым и распространена по газетам канцелярией наместника Алексеева. В четкой и ясной форме читателям доказывалось, что России эта война абсолютно не нужна и она ее не хотела, но раз уж Японская империя решилась на нападение, то теперь должна быть поставлена в такое положение, что повторная агрессия с ее стороны просто станет невозможной.

Статья была написана четким, ясным языком, одинаково доступным как университетскому профессору, так и полуграмотному мужику. Употребляемые слова, да и сам стиль статьи так и кричали о том, что автор – русский по крови, но или долго жил за границей, или… чужой нам по времени. Да, господа, дожились, кажется, что это первый звоночек. А статья ничего себе, на наших записных либералов должна подействовать, как красная тряпка на быка.

От размышлений меня отвлек бесшумно появившийся в вагоне-ресторане Карл Иванович, с папкой в руках, в которой, как я уже знал, были аккуратно сложены расшифрованные телеграммы. На его обычно непроницаемом, как у природного самурая, лице растерянность была смешана с восторгом.

Телеграмма наместника гласила, что вчера днем наши «гости» высадили в порту Фузан механизированный десант и отбросили разрозненные японские части в глубь Кореи на десяток верст. В процессе подготовки к операции в плен был взят командующий 1-й японской армией генерал Куроки и его британский советник генерал Йен Гамильтон.

С этого момента порт Фузан может стать базой для наших крейсерских операций, приближенной непосредственно к театру боевых действий. И начало этому уже положено – крейсер 2-го ранга «Новик» на подступах к Нагасаки захватил британский пароход «Аркадия» с грузом военной амуниции, а крейсер 2-го ранга «Боярин» взял в качестве приза голландский трамп «Александра», груженный снарядами к германским полевым пушкам. Очевидно, что при усердии наших крейсеров и помощи «гостей» транспортное сообщение Японии с внешним миром скоро будет прервано окончательно. Жестко, может даже жестоко. Но это единственный путь – японцы готовы смириться только перед лицом силы, сопоставимой с гневом стихий, равных землетрясению или тайфуну. Против стихии бессмысленно воевать, ее надо просто переждать, стараясь выжить.

Теперь до конца становятся понятными слова той статьи, ну, которая говорила о «принуждении к миру». К миру их будут принуждать, поставив перед угрозой неотвратимого возмездия. Только вот как избежать даже минимальной опасности вмешательства англичан в наши дела с Японией? Британская империя не любит воевать своими руками, но к войне может привести какая-нибудь их особо наглая демонстрация. Например, сопровождение судов с грузами для Японии кораблями их Вэйхавейской эскадры. Что при этом предпримут «гости», мне страшно даже представить. Как там было во времена колонизации Нового Света – «нет мира за этой чертой» – всеобщая война без правил и ограничений.

Надо будет отписать Ники, что самым лучшим средством от самонадеянности британских лордов будет резкое усиление наших войск, расквартированных в Туркестане. Тогда в Лондоне десять раз подумают, прежде чем затевать какую-либо провокацию.

15 (2) февраля 1904 года, вечер. КВЖД. Спецпоезд Порт-Артур – Санкт-Петербург

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

Поезд тронулся, прогремели по выездным стрелкам колеса. Позади остался Харбин. Где-то впереди, левее состава багровый солнечный диск уже касался горизонта. Вечерело. В вагоне-ресторане стюарды зажигали свечи. Ибо, как только неяркое зимнее солнце канет за горизонт, так сразу наступит тьма египетская. Новомодное электрическое освещение в вагоне тоже было, только вот электрические лампочки с угольными нитями были весьма дороги, а служили какие-то двадцать – двадцать пять часов. Так что без лишней необходимости электрическое освещение старались не использовать, как говорится – не напасешься.

Ужин уже закончился, и теперь господа офицеры не спеша потягивали кофе и дымили папиросами и сигаретами. Вагон-ресторан вольно или невольно превращался в некое подобие офицерского собрания. Впечатление портили только две присутствующие при сем действе дамы. Нина Викторовна, наряженная в серое платье из отличной шерстяной ткани, выглядела величественно и монументально – как памятник еще не успевшей состариться Екатерине Великой. Меж ее пальцев подрагивал мундштук с дымящейся папиросой. Я-то знал, что на боевых, случалось, товарищ полковник не брезговала и самокрутками с резаным самосадом.

Рядом с ней за столом сидела Ирина Андреева. В этом путешествии наша красавица-журналистка играла роль компаньонки богатой дамы и была одета значительно скромнее, но тоже со вкусом. Внешне она выглядела образованной девушкой из приличной семьи среднего достатка.

На самом же деле это был еще тот «троянский конь», который мы хотели закатить в славный город Санкт-Петербург. В эти патриархальные времена ей, наверное, не будет равных, даже не среди «акул пера», а в том, что на Западе называют «brainwashing» («промыванием мозгов»). Пора начинать войну за умы. В свое время мы довольно легкомысленно относились к этому виду боевых действий, за что и жестоко поплатились во времена «катастройки».

Ну а если Ирочка с чем-то и не справится, то придется мне, старику, засучить рукава, и как человеку, имеющему опыт в этой работе, помочь юным коллегам. Впрочем, будем доверять молодежи, а сами встанем за Вороньим камнем, в качестве «засадного полка»…

Мысли сидящего напротив капитана 1-го ранга Эбергарда, в отличие от меня, были далеки от серьезных проблем. Он пил свежезаваренный бразильский кофе и незаметно, как он считал, с большим интересом поглядывая на Ирочку. Заметив, что я с улыбкой слежу за ним, он поставил на стол недопитую чашку, достал из кармана портсигар и обратился ко мне:

– Александр Васильевич, я хотел бы задать вам один вопрос…

– Слушаю вас, Андрей Августович, – перехватив его очередной взгляд, брошенный искоса на нашу журналистку, я уточнил: – Если вы об уважаемой Ирине Владимировне, то скажу вам, что происхождение ее вполне подходящее – военная косточка. Отец сей девицы – полковник, командир гвардейского десантно-штурмового полка. Причем полка не парадного, а исключительно боевого…

– Спасибо, Александр Васильевич… – капитан 1-го ранга размял папиросу, – а гвардейский десантно-штурмовой полк, это, простите, что?

– Вы орлов поручика Бесоева в недавнем ночном деле видели? – ответил я вопросом на вопрос.

Капитан 1-го ранга Эбергард прикурил от свечи и, выдохнув первый дым, кивнул:

– Видел и был весьма впечатлен, хоть и не специалист в сухопутных делах. Ротмистр же наш, так тот вообще до потолка скакал от переизбытка чувств.

Я прищурился:

– Так вот, Андрей Августович, представьте себе полк таких бойцов, например, в глубоких вражеских тылах или в первой волне десанта, что одно и то же.

– Понимаю, – глубокомысленно произнес Эбергард, затягиваясь сигаретой, – серьезные люди для серьезных дел. Но я с вами, Александр Васильевич, о другом поговорить хотел. Интересно, почему среди вашей, так сказать, делегации нет ни одного флотского офицера?

– Уважаемый Андрей Августович, – удивился я, – а зачем, простите, в составе нашей делегации флотский офицер? Идет война. Все более-менее способные командиры нужны на своих местах. Кроме того, что-то серьезно изменить в ваших флотских делах в кратчайшие сроки невозможно… – Я задумался. – Хотя нет, вру, можно, но офицер флота для этого не нужен… Необходимо забыть про вооруженный резерв, про лимит на плавание и сделать так, чтобы и в мирное время моряки занимались отработкой маневрирования и боевыми стрельбами. Да, это дорого обойдется казне, но еще дороже обходится при столкновении с настоящим врагом экономия на боевой учебе. Вы согласны со мной?

– Разумеется, согласен, – кивнул Эбергард, – но как же конструкции, новинки…

– Никаких «но», Андрей Августович, – вмешалась в разговор Нина Викторовна, – флот и корабли – структуры крайне дорогие и долгоживущие. И поэтому, прежде чем что-то менять в судостроительной политике, нам необходимо определить наших вероятных союзников и противников на следующие четверть века, а также ту часть промышленных мощностей, которую страна может выделить на военный флот. Кроме всего прочего, должна вам сказать, что мир находится буквально на грани нескольких научно-технических революций в военно-морском деле. В ближайшее десять лет будет резко девальвировано боевое значение всех существующих на данный момент кораблей военно-морских флотов мира.

– И каким же, позвольте узнать, способом? – не поверил капитан 1-го ранга Эбергард.

– Элементарно, Андрей Августович, – ответила полковник Антонова, – на флот приходят два принципиальных новшества: паровая турбина Парсонса и централизованные системы управления артиллерийским огнем. Паровая турбина позволяет резко нарастить мощность силовой установки без увеличения веса, а централизованная СУАО позволит артиллерийским офицерам концентрировать на противнике огонь большого количества артиллерии. Безвозвратно уйдут в прошлое средний калибр и казематное размещение артиллерии, броненосцы породят новый класс боевых кораблей, несущих от восьми до двенадцати орудий главного калибра. Идеал линейного флота будущего – это корабль водоизмещением 50–70 тысяч тонн, защищенный броней 12–18 дюймов и несущий в 3–4 башнях 9 – 12 орудий калибра 15–16 дюймов.

Эбергарда аж передернуло от представленного им зрелища:

– Жуткий монстр какой-то! С одним таким суперброненосцем, действительно, и целым флотом не справишься…

– Ну почему же, справиться можно и с такими, – кивнул я Нине Викторовне, – минная атака из-под воды – про подводные лодки вы, наверное, слышали?

Эбергард кивнул, продолжая внимательно нас слушать.

– Или бомбардировка с воздуха… Большинство этих монстров так и сгинули, встретившись с одним из двух своих злейших врагов. И именно они, подводные лодки и носители самолетов – авианосцы, к концу двадцатого века заменят линейный артиллерийский корабль в качестве основы военно-морских флотов. Поэтому если теперь строить флот по новым технологиям, то желательно знать, что строить и для чего. Чего мы хотим от флота – безопасности своих берегов или господства в мировом океане? Если наш противник – Великобритания, то нам нужно строить много быстроходных рейдеров, подводных лодок и вспомогательных крейсеров для уничтожения ее торговли. При этом базироваться все это должно на новый порт в Мурмане, ибо выход из Балтики очень легко закрыть. А если наш противник Германия, то нам в первую очередь нужны линейные корабли, подлодки и авиации для борьбы с вражеским линейным флотом на Балтике… А может, нам придется воевать со всем миром, и на приморских флангах надо готовиться к уходу в глухую оборону. Тогда все усилия надо сосредоточить на строительстве непотопляемых линкоров, то есть бронебашенных береговых батарей, способных длительное время вести бой в полном окружении…

– Понятно, Александр Васильевич, – кивнул головой Эбергард, – вы меня убедили. Не политика для флота, а флот для политики, и решать такие вещи только государю… Только вот мне все равно интересно… Про линейный флот вроде бы понятно. Вы мне скажите, а что у вас там стало с миноносцами и крейсерами?

– Ну, – пожал я плечами, – миноносцы резко набрали вес. «Адмирал Ушаков», ошибочно именуемый вами крейсером первого ранга, на самом деле является эскадренным миноносцем… Как и «Североморск», имеющий несколько иную специализацию.

– Да, – Эбергард раздавил в пепельнице докуренную «до упора» папиросу, – подросли детки, ничего не скажешь!

Внезапно мне пришла в голову одна мысль:

– Да, вспомнил, запишите… Переход от паровых машин к турбинам и повышение точности металлообработки резко уменьшило вибрацию палуб, что в свою очередь положительно повлияло на точность и кучность артиллерийского огня. Все корабли, имеющие на вооружении артустановки, имеют в качестве двигателя газовую или паровую турбину. Легкие бронепалубные крейсера объединились в одном классе с подросшими миноносцами, а тяжелые броненосные – с линкорами, выделившись в отдельный подкласс линейных крейсеров. Это у них пошло от нынешнего их предка – «Асамы», который по сути своей был броненосцем третьего класса и больше был приспособлен для линейного боя, чем для рейдерства. Можно даже сказать, что это крейсера-антирейдеры, рассчитанные для уничтожения прерывателей торговли. Японцы заранее знали, кто их противник и какими силами он обладает.

Эбергард кивнул:

– И вполне понятно, что недостаток линейных сил они возместили банальной подлостью, в чем им помогли наши скупердяи от казны и умники под Шпицем. Спасибо за занимательную беседу, господа. Если позволите, сейчас мне надо удалиться и обдумать все сказанное вами.

15 (2) февраля 1904 года, вечер. Лондон. Даунинг-стрит, 10. Резиденция премьер-министра Великобритании

Присутствуют: премьер-министр Артур Джеймс Бальфур, Первый лорд Адмиралтейства Уильям Уолдгрейв и министр иностранных дел Британии Генри Чарльз Кит Петти-Фицморис, 5-й маркиз Лансдаун, 6-й граф Керри

Вечер был типично лондонским – хмурым, серым и сырым. С неба сыпался мокрый снег, который тут же таял, и под ногами пешеходов чавкала противная грязная жижа. Под стать погоде было и настроение тех, кто в этот вечер находился в рабочем кабинете британского премьера.

А мрачное настроение у хозяина дома и его гостей было из-за неприятно тревожных сообщений, который день поступающих с Дальнего Востока. Наверное, то же самое должны чувствовать отпетые лондонские уголовники при известии о том, что инспектор Скотленд-Ярда уже напал на след их последней проделки.

Позиции Британии на Дальнем Востоке оказались под угрозой. Всему виной были проклятые русские, со своим обычным византийским коварством смешавшие все карты Форин-офису и лондонскому Адмиралтейству. Русские моряки проявили изрядное мастерство и сумели в скоротечной кампании разгромить японский флот, который Британия так любовно и старательно помогала создавать подданным микадо. Более того, на всех японских кораблях 1-го и 2-го ранга и при штабах японских адмиралов находились так называемые британские «советники», готовые в любой момент взять управление на себя. И это все равно не помогло – в течение нескольких дней японский флот был разгромлен наголову, а его жалкие остатки заперты в базах.

Внезапным десантом русские овладели Фузаном, и теперь этот порт на юге Кореи превратился в базу для их флота. Остатки авангарда 1-й армии рассеяны и не представляют реальной боевой силы. Русские казаки при помощи корейских крестьян переловят их максимум в течение месяца.

Более того, русские, начав крейсерство у берегов Японии, не побоялись захватывать при этом и английские торговые суда. Большая часть из них, арестованная за военную контрабанду, направляются в тот же Фузан, где русские расположили Призовой суд. В дальнейшем русские команды перегоняют конфискованные корабли во Владивосток или Порт-Артур. Морские пути в Японию, по крайней мере на южном и юго-восточном направлении, перекрыты наглухо.

Русским крейсерам, вроде бы немногочисленным, каким-то образом удается перехватывать даже единичные транспорты в открытом океане. До японских портов не дошло огромное количество очень нужных императорской армии военных грузов. Торговые компании Британии и САСШ, зарабатывающие на этой войне бешеные деньги, охватила паника. А судоходные компании почти полностью прекратили принимать фрахт, направляемый в Японию. Страховые ставки Ллойда взлетели до небес. Курс японских государственных облигаций падает, как барометр перед бурей. Союзнику Соединенного королевства грозит полная морская блокада. Лондонские страховые общества перестали страховать суда от военного риска. Это ужасно!

Но самое скверное заключалось в том, что с началом боевых действий на Дальнем Востоке внезапно появилась доселе неизвестная британской военно-морской разведке эскадра боевых кораблей под андреевским флагом. Разгромы японского флота у Чемульпо и под Порт-Артуром – это дело рук той самой эскадры. Британским разведчикам до сих пор не удалось установить верфи, со стапелей которых могли сойти эти стремительные корабли без привычных всем шпиронов. Вместо них у этих кораблей заостренные форштевни, напоминающие носовые оконечности чайных клиперов. Одно это наводило на мысль о существовании секретной верфи на необитаемом острове, подобной той, на которой французский сочинитель Жюль Верн «построил» свой «Наутилус».

Ладно, француз, в конце концов, придумал свою подлодку, ведь написать легче, чем сделать ее в реале. Но верфь, способная спускать на воду крейсера тысяч тонн водоизмещением восемь-девять сама по себе существовать не может. Вместе с ней необходимо построить небольшой город для строителей, конструкторов, обслуживающего персонала. Это какой же необитаемый остров нужен для ее размещения?!

Поскольку таинственная эскадра русских не огибала мыс Горн или мыс Доброй Надежды и не проходила Суэцким каналом, этот самый остров должен быть расположен в Тихом океане. Пока аналитики Адмиралтейства с лупами изучали на самой крупномасштабной карте Тихого океана каждый островок и атолл, работники оперативного отдела приходили в тихий ужас, вникая в донесения агентов.

Эти самые донесения, поступившие накануне с улицы Куин Анс Гейт, 16, – там находилась штаб-квартира военной разведки Британии, – повергли в шок не только моряков, но и самого премьер-министра королевства, сэра Артура Бальфура. Он срочно вызвал к себе главу внешнеполитического ведомства и первого лорда Адмиралтейства.

– Джентльмены, – обратился лорд Бальфур к своим гостям, – ситуация в мире резко обострилась. Без преувеличения можно сказать, что все титанические труды многих поколений британцев, создававших на протяжении веков нашу колониальную империю, прямо на наших глазах идут прахом. Скажем честно, Японию мы уже потеряли. Флот ее практически весь истреблен. Жалкие его остатки прячутся в портах, боясь выйти в море. Примерно то же самое происходит и с японской армией. В Корее она блокирована русскими, которые захватили Фусан и Чемульпо. Из-за господства на море русского флота к ней не поступает продовольствие, боеприпасы и подкрепление. А тем временем к реке Ялу выдвигаются крупные силы русской армии, которые могут сравнительно легко уничтожить японцев. К тому же императорская армия деморализована дерзким захватом в плен ее командующего, генерала Куроки. Во время этого захвата бесследно исчез и наш представитель при японской армии генерал Гамильтон.

– Сэр Генри, – лорд Бальфур обратился к своему министру иностранных дел, – вы не могли бы сообщить нам что-либо о его судьбе? Какая у вас имеется на этот счет информация?

– Милорд, – прокашлявшись, начал свою речь руководитель британской внешней политики, – я внимательно отслеживаю всю информацию, поступающую ко мне, которая касается судьбы моего старого друга, генерала Гамильтона. Мы с ним знакомы еще с того момента, когда я был военным министром Соединенного королевства. К тому же мы с ним еще и родственники – моя супруга, леди Мод, в девичестве носила фамилию Гамильтон. К большому моему сожалению, никаких достоверных сведений о судьбе бедного сэра Йена нам получить не удалось. Начальник секции «D» нашей военной разведки, капитан Уотерс, занимающийся Россией и Дальним Востоком, через своих информаторов не сумел узнать – жив генерал Гамильтон или мертв. Достоверно одно, когда его видели в последний раз, он находился в компании с несчастным генералом Куроки, собираясь эвакуироваться на Цусиму. Может, мои слова и покажутся для присутствующих жестокими, но, учитывая важность и объем сведений, которые известны ему, лучшим для нас выходом стала бы смерть генерала Гамильтона. Ибо, попади он живым в руки к русским, то не миновать ему диких азиатских пыток, с помощью которых эти варвары попытаются выведать у сэра Йена совершенно секретную информацию, которая может нанести огромный ущерб нашей безопасности. Мы пробовали получить информацию о генерале официальным путем, обратившись с запросом в русское посольство, но вразумительного ответа от них так и не получили. И вообще русские в последнее время стали вести себя крайне вызывающе. Каким-то образом узнав о готовящемся подписании «Сердечного соглашения», русский царь вызвал в Зимний дворец посла Франции и устроил ему настоящую выволочку. После чего в правительстве России сменилось несколько ключевых фигур. К сожалению, вместо наших старых друзей, министерские портфели получили наши старые и явные недруги. И что самое неприятное – Петербург и Берлин начали между собой дипломатический флирт. Судя по всему, дело не ограничится парой поцелуев. Не исключено, что Николай и Вильгельм могут подписать союзный договор, который будет очень для нас опасен. Ведь тогда Германская империя легко сокрушит Францию, за которую уже не будут сражаться и умирать русские, и кайзер станет фактическим хозяином Европы. Следующими в очереди на экзекуцию станем мы.

– Да, перспектива пренеприятная, – сказал лорд Бальфур, – неужели ничего нельзя сделать, чтобы не допустить такого ужасного развития событий?

– Методами традиционной дипломатии – нет, – ответил ему сэр Генри, – но ведь существуют и другие способы воздействия на правителей, угрожающих безопасности нашего государства. Вспомним, к примеру, русского императора Павла Первого, который попытался заключить смертельно опасный для нас союз с Наполеоном…

– Мне кажется, нам стоит подумать и над таким вариантом коррекции русской внешней политики, – задумчиво приглаживая свои усы, сказал лорд Бальфур.

– Милорд, – ответил ему маркиз Лансдаун, – капитан Уотерс из военной разведки уже предпринимал кое-какие меры по противодействию таинственным русским, которые так много попортили нам крови в Корее. По данным, полученным от его высокопоставленных информаторов, в Петербург из Порт-Артура вышел спецпоезд, в котором едет представительная делегация. Это люди с той таинственной эскадры, корабли которой так решительно и эффективно разделались с японским флотом. Возглавляет делегацию женщина… – сэр Генри заглянул в лист бумаги, лежащий перед ним на столе, – …некая «полковник Антонова».

Услышав это, премьер и первый лорд изобразили на своих лицах изумление и возмущение. Действительно, русские были настоящими дикарями, доверившими такую важную миссию женщине.

– По нашей инициативе и с участием японской разведки, – продолжил сэр Генри, – руками бандитов, оперирующих в полосе Китайско-восточной железной дороги, было организовано нападение на этот спецпоезд.

– И каков результат? – поинтересовался лорд Бальфур. – Надеюсь, нападавшим удалось взять в плен кого-нибудь из этой делегации?

– Полный провал… – с горечью ответил сэр Генри. – Русские каким-то образом пронюхали о засаде и устроили людям Уотерса кровавую резню. Китайская банда была почти полностью уничтожена. Погибли все до единого офицеры японской военной разведки. Исчезло и трое наших русских туземных агентов. Те, кому посчастливилось уцелеть, с ужасом рассказывали о железных русских солдатах, почти поголовно вооруженных пулеметами, о каких-то чудовищных бронированных экипажах на колесах, от которых нет спасения. Словом, нечто, напоминающее воинство ада. Трудно понять – где тут правда, а где ложь.

– Даже если эти китайские бандиты, как водится в таких случаях, и приврали изрядно, то все равно то, что происходит сейчас в Корее и Порт-Артуре, весьма серьезно и должно нас насторожить.

– Сэр Уильям, – лорд Бальфур обратился к молчавшему и внимательно слушавшему беседу премьера и министра иностранных дел первому лорду Адмиралтейства, – а что вы скажете по поводу странных дел, происходящих на Дальнем Востоке, и таинственной эскадре – виновнице всех наших бед?

– Сэр Артур, – ответил лорд Уолдгрейв, – наша военно-морская разведка давно уже занимается сбором информации об этой эскадре. Скажу прямо, самые опытные морские офицеры в недоумении. Они никак не могут понять – откуда у этих, очень странно выглядящих внешне кораблей такая огневая мощь, точность стрельбы и скорость хода. На всякий случай мы приостановили движение купленных в Италии для Японии броненосных крейсеров «Ниссин» и «Кассуга». Сейчас они отстаиваются в Гонконге. Японцы из экипажей этих кораблей рвутся в бой, но мы не можем отправить их на верную смерть…

– И что же, наш великолепный королевский флот так и будет спокойно наблюдать за тем, как русские истребляют наши торговые суда, прикрываясь каким-то там «призовым правом», – не выдержал лорд Бальфур. – Так мы доиграемся до того, что нам будут указывать, как себя вести, все кому не лень! Милорд, надо что-то делать! Попробуйте захватить хотя бы один корабль из этой эскадры. Не бойтесь всяких там дипломатических неприятностей, помните, мы всегда сможем найти управу на наглецов, посмевших бросить вызов нашей империи, над которой никогда не заходит солнце. Если они превосходят вас скоростью хода, пусть один из ваших кораблей прикинется потерпевшим аварию, запросит помощи, подманит их к себе поближе, а потом внезапно нападет. Надеюсь, что мне не надо учить вас, как надо обманывать диких варваров! – последние слова премьер уже прокричал. Похоже, что события, происходящие на Дальнем Востоке, окончательно вывели его из себя, и у сэра Артура просто не выдержали нервы. Впрочем, он все же сумел взять себя в руки и свою речь закончил уже спокойно: – Все, джентльмены, ступайте в свои министерства и продумайте все возможные меры, которые мы сможем предпринять для того, чтобы нейтрализовать эту угрозу самому существованию Британской империи. И да поможет нам Бог!

16 (3) февраля 1904 года, полдень. Санкт-Петербург. Здание МИД Российской империи у Певческого моста

Кабинет министра иностранных дел Петра Николаевича Дурново

Сегодня утром в МИД поступил запрос посла Великобритании в России сэра Чарльза Стюарта Скотта с просьбой об аудиенции. Я примерно догадывался о причине его столь раннего визита. Скорее всего, речь пойдет о действиях наших крейсеров в Желтом и Японском морях, которые переполошили всю европейскую прессу и торговые компании. За перевозку военной контрабанды были арестованы суда многих стран, но львиная часть потерь пришлась на долю Британии.

Эх, с каким бы удовольствием я поучаствовал в их лихих рейдах, в уничтожении вражеского судоходства и в перехвате военной контрабанды. Вспомнились рассказы моей матушки, племянницы знаменитого адмирала Михаила Петровича Лазарева, командующего Черноморским флотом и первооткрывателя Антарктиды, вспомнилась моя юность, учеба в Морском корпусе и восемь лет службы на флоте. Да что там говорить, в Японском море есть остров, названный моим именем. Как давно это все было! Эх, молодость, молодость…

Да, мне довелось побывать в тех местах, где сейчас гремят пушки и русские моряки сражаются с наглым супостатом, без объявления войны напавшим на нашу эскадру в Порт-Артуре. И делают они свое дело, прямо скажем, превосходно. Флот микадо почти полностью разгромлен, а сами Японские острова оказались в блокаде. Наши крейсера уже успели перехватить множество торговых кораблей, которые везли в Японию военное снаряжение и вооружение. Большинство этих кораблей несли британский флаг. Вот по этой-то причине посол Скотт, скорее всего, и захотел со мной встретиться.

Сэр Чарльз был настоящим джентльменом и явился в мою приемную точно в назначенное ему время. Войдя в кабинет, посол надел на свое холеное лицо с пышными бакенбардами маску надменного равнодушия. Я с любопытством смотрел на его лицедейство. Да, британцы – прирожденные актеры. Недаром именно в Лондоне их земляк, Вильям Шекспир, создал первый в Европе профессиональный театр.

Посол короля Эдуарда VII торжественно, словно метрдотель дорогого ресторана, вручающий солидному посетителю меню, достал из кожаной папки с золотым тиснением лист бумаги и с полупоклоном протянул его мне.

– Сэр, я уполномочен вручить вам ноту моего правительства, в которой выражается самый решительный протест против незаконных действий военных кораблей Российского флота, захватывающих в открытом море торговые корабли, принадлежащие подданным Британской империи. Мое правительство предупреждает власти Российской империи, что подобные, прямо скажем пиратские, действия ваших военных кораблей могут вызвать адекватный ответ со стороны королевского флота, что приведет к дальнейшему осложнению взаимоотношений между нашими странами и будет чревато самыми непредсказуемыми последствиями…

Выговорив все это, посол Скотт вручил мне ноту британского МИДа. Я почувствовал, как во мне закипает ненависть к этим наглецам, которые считают весь мир своей вотчиной и разговаривают с правительствами других государств, как белый сагиб разговаривает со слугой-туземцем. Но дипломат, как говорил мне один мой знакомый, должен быть терпеливым, как рогоносец. Я принял ноту, положил ее на свой стол и пригласил посла присесть в стоящее у окна моего кабинета кресло.

– Сэр Чарльз, – начал я, – вы прекрасно знаете, что ваша нота – это попытка сделать хорошую мину при плохой игре. Я поясню свою мысль. Вам известно то, что Российская империя находится в состоянии войны с Японией?

Британский посол, который внимательно меня слушал, согласно кивнул своей породистой головой с тщательно расчесанным пробором. На лице у него появилось скучающее выражение, которое бывает у взрослых, когда они слушают наивный лепет своих малолетних детей.

– Так вот, я напомню вам, что согласно международному праву, задержанию и конфискации в качестве правомерного приза («bonne prise») подлежат, прежде всего, неприятельские суда и их грузы. Нейтральные суда подлежат конфискации в случае сопротивления вооруженной силой осмотру, обыску и задержанию и провоза военной контрабанды в известном количестве. По российскому Положению о призах, это когда контрабанда составляет более половины груза, и безотносительно – при провозе военной команды, огнестрельных снарядов или припасов. Что же касается самого груза на задержанном нейтральном корабле, то предметы военной контрабанды всегда конфискуются, прочий же груз – лишь в случаях сопротивления вооруженной силой осмотру, обыску и задержанию, и то при условии, что собственником его является неприятель или же лицо, причастное к нарушению, влекущему за собой конфискацию судна.

Прочитав сэру Чарльзу эту небольшую лекцию по международному праву, я с благодарностью вспомнил преподавателей Александровской военно-юридической академии, которую я закончил тридцать с лишним лет назад. Британский посол, не ожидая от меня такой отповеди, на мгновение растерялся, не зная, что мне сразу и ответить. Впрочем, он быстро пришел в себя и снова сделался надменно-снисходительным к варвару, который пытается взывать к каким-то там бумажкам, подписанным в Париже полвека назад.

– Господин министр, – обратился он ко мне, – но вы же согласитесь со мной, что, захватывая и уничтожая суда, принадлежащие подданным моего короля, вы поступаете жестоко и негуманно. Владельцы судов лишаются собственности, а моряки – возможности заработать деньги, так необходимые для их родных и близких.

Тут меня снова охватило бешенство. Да как смеет говорить о гуманности и жестокости представитель страны, которая прославилась на весь мир сжиганием живьем захваченных в плен афганцев, расстрелом из пушек мятежных сипаев и издевательством над семьями буров, загнанных за колючую проволоку британских концентрационных лагерей.

Но я сумел сдержать свои чувства, лишь сухо заметив, что британские моряки знали о существовании зоны боевых действий в водах, прилегающих к Японским островам, и сознательно отправились туда, рассчитывая на хороший заработок. Так что сетовать на «жестокость» и «негуманность» команд российских крейсеров им не следует. Пусть благодарят Бога за то, что с экипажами английских судов поступают вполне гуманно и при первой же оказии дают возможность вернуться на родину. Правда, насколько мне известно, было несколько случаев оказания вооруженного сопротивления досмотровым командам, которые сейчас расследуются военно-полевыми судами. В любом случае команды наших крейсеров действуют в строгом соответствии с международным правом.

Британец выслушал меня, надменно поджав губы, после чего снова начал рассказывать о недовольстве его правительством «произволом, который творят в международных водах русские крейсера», и возможных «самых серьезных последствиях», которые могут ожидать Российскую империю, если она будет и впредь нарушать «общепринятые законы ведения войны». Но вместе со скрытой угрозой в словах сэра Чарльза Скотта я уловил и некоторую растерянность. Похоже, что он не был готов к такой реакции на ноту британского правительства. Вероятно, мой предшественник, граф Ламсдорф, в подобных случаях проявлял большую гибкость, предпочитая отделываться общими словами и заявлениями о «желательности мира и согласия между нашими странами». Но времена господ Витте и Ламсдорфа уже прошли. Российская дипломатия теперь не будет ни перед кем ломать шапку.

Я постарался донести эту мысль до сознания посла Британской империи, что, вполне естественно, не очень-то ему понравилось. Он весьма сдержанно попрощался со мной, сказав напоследок, что правительство короля Эдуарда VII сумеет защитить собственность британских подданных в любой точке земного шара и ответственность за все последующие за этим события лягут на плечи России.

На эту плохо скрытую угрозу я ответил словами о том, что непомерная гордыня погубила уже немало когда-то могучих государств, и Англии не стоит забывать об этом. Неделю назад Япония тоже была уверена в быстрой победе, начиная войну. И где сейчас их грозный флот и прекрасно обученная и вооруженная армия?

На мгновение мне показалось, что маска невозмутимости на лице посла треснула, и он с нескрываемым испугом посмотрел на меня. Нашим дипломатам и разведчикам было уже известно, что среди офицеров Роял Нэви ходят слухи об ужасных русских крейсерах-убийцах, кораблях-призраках, что-то вроде легенд о Летучем Голландце.

Мол, появляются они всегда внезапно, как из-под воды, и с ходу открывают по врагу шквальный и точный огонь. Встреча с ними смертельно опасна, а немногочисленные уцелевшие моряки, попавшие к ним на борт, идут прямиком в ад. Что из их рассказов – правда, а что нет, пока трудно понять. Но гордые бритты начинают откровенно трусить, завидев на горизонте корабль под андреевским флагом, непривычного внешнего вида и без труб, извергающих в небо клубы дыма.

Вежливо откланявшись, господин посол исчез, оставив на моем столе свою ноту.

Вот так закончилась моя беседа с сэром Чарльзом Стюартом Скоттом. О британской ноте я тут же доложил государю, который велел оставить ее без ответа. Мне же было поручено внимательнее присмотреться к Германии, и особенно к ее взаимоотношениям с нынешним союзником – Австро-Венгерской империей.

16 (3) февраля 1904 года, 00–25. Восточно-Китайское море между Шанхаем и Нагасаки

Боевые пловцы ГРУ

Ночь, мрак, тишина. Небо затянуто облаками, чернота сверху и чернота снизу. Но для единственного в Японии кабелеукладчика «Окинава-мару» нет нерабочих часов, перерывов на сон, праздников и выходных. Оборванный кабель необходимо милю за милей вытащить из-под воды, проверить и опустить обратно в вечный мрак глубин. Средняя скорость работы кабелеукладчика 2–4 мили в час. И пока эта работа не будет закончена, Япония будет находиться в информационной блокаде.

В Корее русские с самого начала заблокировали работу телеграфа. И тут, как назло, почти сразу после начала войны на шанхайской линии произошла авария. Рядом с кабелеукладчиком в дрейфе лежат канонерские лодки «Хией» и «Иваки» и вооруженный пароход «Ниппон-Мару», являющийся базой всей этой операции. Вообще-то «Ниппон-Мару» – это вполне современный пассажирский лайнер, до войны работавший на линии Иокогама – Сан-Франциско. Сейчас, скудно освещенный дежурными огнями, он служит штабом операции и плавучей гостиницей для иностранных специалистов, привлеченных к непростой работе укладки подводного кабеля. Европейцы привыкли к комфорту, им для жилья не подходит аскетичная обстановка кабелеукладчика. Крутится, крутится кабельный барабан, с каждым оборотом приближая кабелеукладчик к Шанхаю.

Никто из японских моряков и не подозревает, что это ночное спокойствие обманчиво. Совсем рядом с ними, легко раздвигая воду обрезиненным корпусом, крадется ужасный подводный демон – атомарина «Северодвинск». Примерно такой же ужас должны испытывать беззаботно резвящиеся в воде тюлени, когда снизу за ними наблюдает беспощадная белая акула.

Вот, на «Окинава-мару» обнаружили подозрительный участок кабеля. Ярко вспыхнули прожектора, судно остановилось, люди внимательно, сантиметр за сантиметром осматривают покрытую грязью и илом каучуковую оболочку кабеля. И никто из находящихся на «Окинава-мару» не подозревает, что в ночной тиши из глубины к поверхности плавно поднимаются боевые пловцы в угольно-черных гидрокостюмах. На подводных буксировщиках закреплены транспортные контейнеры с магнитными минами и прочими необходимыми для диверсантов аксессуарами. Перед боевыми пловцами поставлена задача – уничтожить канонерки и захватить пассажирский лайнер и кабелеукладчик как ценные трофеи.

Основой плана была полная и абсолютная внезапность. Японцы пока еще ничего не знают про боевых пловцов, а также про то, что корабли уязвимы для них только при отсутствии хода или на малых скоростях. А сейчас именно тот случай – японские корабли неподвижно застыли, словно вмороженные в черную поверхность моря.

Самой первой в ордере, имея все положенные навигационные огни, находится канонерская лодка «Иваки». Ничего особенного, четыре 120-миллиметровых орудия и деревянный корпус на стальном каркасе. Следом за ней, выдерживая дистанцию в положенные пять кабельтовых, – вооруженный лайнер «Ниппон-мару», потом собственно кабелеукладчик, а за ним, еще через пять кабельтовых, канонерка «Хией».

Но был и еще один участник этой драмы, лежащий в дрейфе впереди, милях в двух по ходу каравана. Это был знаменитый лихой крейсер «Новик», гроза миноносцев и японских транспортов. Имея полностью разогретые котлы, он был готов в любой момент дать ход в свои полные двадцать пять узлов. Этот самый момент должен был наступить, когда… Но, в общем, когда нужно будет, тогда и рванет…

Первыми группы боевых пловцов подплыли к неподвижно стоящим японским канонеркам. Их задача была самой простой – пришлепнуть в районе котельного отделения на киль магнитную мину, выставить таймер и удалиться восвояси, присоединившись к штурмовым группам. Что и было проделано без каких-либо накладок. Что поделать, данная задача отрабатывалась подводными диверсантами не раз и не два.

Тишина и покой, японцы расслаблены и не ждут неприятностей. С бортов кораблей опущены трапы, а за «Ниппон-мару» на буксире за кормой болтается паровой катер, на случай, если вдруг какого-либо специалиста надо будет срочно доставить на кабелеукладчик. У трапа «Ниппон-мару» под керосиновым фонарем часовой. Он устал, его клонит в сон – скорее бы смена. То же самое и на кабелеукладчике, часовой у трапа скучает, всеми забытый. Но это ненадолго, до начала операции остались уже считанные секунды.

Негромкий хлопок, и часовой у трапа кабелеукладчика, перегнувшийся для того, чтобы через борт посмотреть на то, что там плеснуло в воде, бесформенным мешком повис на леерном ограждении. Секунда, другая, третья… На борт, никем не замеченные, поднимаются черные тени.

То же самое происходит и на «Ниппон-мару». Задремавший на посту часовой погрузился в вечный сон. Смерть поднялась на борт корабля не по трапу, а по буксирному тросу катера. Матросы в нем тоже умерли и, кровяня темную воду, уже медленно опускаются на дно. Черные тени стремительно разбегаются по обоим кораблям, каждому, кому не посчастливилось попасться им навстречу – смерть. Но сейчас ночь, и кроме тех, кто стоит вахту, людей на палубах нет, а значит, нет и лишних жертв.

Дальше события срываются с места и своей стремительностью начинают напоминать внезапно налетевший тайфун. Внезапно со страшным грохотом взрывается канонерка «Хией». Столб огня и воды взлетает до небес. Устанавливавшие мину боевые пловцы чуть ошиблись и прикрепили ее слишком близко к носу – под артиллерийским погребом. Фейерверк получился знатный, к тому же привлекший к себе всеобщее внимание. Под «Иваки» мина взорвалась там, где надо, перебив килевую балку и разворотив котлы. Истошный вопль вырывающегося на свободу пара, хруст ломающихся конструкций – и канонерка исчезла с поверхности моря, как будто ее и не было.

Впереди прямо по курсу путеводной звездой вспыхнул прожектор приближающегося на полном ходу крейсера «Новик». Разбуженные взрывом, из трюмов «Ниппон-мару», подобно муравьям, полезли расчеты установленных на палубе орудий. Но было уже поздно. Короткие очереди АДСов валили японских артиллеристов одного за другим, не давая им приблизиться к пушкам. На кабелеукладчике все прошло еще проще – несколько выстрелов, и на корабле осталась лишь безоружная машинная команда да пара надзирающих за работами иностранных мастеров. Все, что им оставалось делать – это лечь ничком на палубу и не возмущаться, во избежание лишних неприятностей.

Когда морской спецназ проник на «Ниппон-мару», то, к их превеликому удивлению, выяснилось, что по левому борту лайнера швартовые концы уже были наготове, а кранцы вывалены. Скорее всего, причиной тому была роль судна снабжения, которую исполнял мобилизованный пассажирский корабль.

«Ниппон-мару» беспомощно качался на волнах. Светя прожектором, крейсер «Новик» надвигался на него, как айсберг на обреченный «Титаник». Не зря кавторанг Эссен отбирал по всему Артуру самых бесшабашных и одновременно самых опытных матросов и кондукторов. Наверное, такой фокус, как ночная швартовка с ходу, не осмелится повторить никто и никогда. Никаких компьютеров, только железные нервы, отличный глазомер рулевого и его чувство собственного корабля, как продолжение своего тела. Вовремя отработанный «полный назад», «эффект присасывания» – и всё, контакт.

Как только борта соприкоснулись с «Ниппон-мару», на «Новик» были брошены несколько швартовых. Еще секунда, и на палубу японского лайнера ринулись вооруженные трехлинейками матросы из штатной десантной роты. Всякие попытки японской команды оказать сопротивление оказались бессмысленными. Одно дело – попытаться «задавить мясом» десяток диверсантов, пусть и вооруженных мощным и точным оружием. И совсем другое – проделать то же самое, имея против себя сотню острых четырехгранных винтовочных штыков.

В сутолоке боя никто и не заметил, как одетые в черное бойцы покинули палубу «Ниппон-мару». Мавр сделал свое дело, мавр может уйти. И только Николай Оттович Эссен, посвященный во все подробности операции, перекрестил черную ночную воду: «Храни вас Господь, храбрецы…»

Через несколько дней газеты, сначала в России, а потом и в Европе запестрели заголовками: «Лихое дело в ночном море», «Капитан 2-го ранга Эссен и поручик по Адмиралтейству Федорцов – герои захвата японского кабелеукладчика», «Русские взяли на абордаж “Японию” и захватили Окинаву – это просто совпадение или символ?».

16 (3) февраля 1904 года, утро. КВЖД, Спецпоезд Порт-Артур – Санкт-Петербург

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

Только что миновали станцию Цицикар. Остановка была короткой – всего полчаса для замены паровоза. И вот мы снова в пути, подгоняемые восходящим за спиной солнцем. Впереди нас ждет путь, длиной почти в одну пятую окружности земного шара, родной для меня Санкт-Петербург и Хозяин земли Русской, который, получив от нас раскладку по текущей политической обстановке, начал вести себя строго по пословице: «Заставь дурака Богу молиться – он и лоб расшибет».

Конечно, неприятно узнать, что так называемый союзник думает о тебе, как бы это помягче сказать, как о будущей жертве мошенничества. Понятна и естественная самодержавная ярость и монаршее возмущение от такого положения дел. Но разве нельзя сперва сделать невозмутимую морду кирпичом, провести расследование, ну а потом уже рубать шашкой всех подряд? Не понимаю я этого.

Но надо признать, что пинок «чуть пониже живота» Франция получила знатный. Того и гляди франко-русский союз будет денонсирован и Вильгельм исполнит свой «танец с саблями», о котором он давно мечтал. А России-то с этого какое счастье? Поспешил Николай Александрович, ох поспешил. Да и лишнее внимание к себе царь-батюшка привлек. С такими инициативами ему запросто можно повторить судьбу своего деда…

Стук в дверь купе прервал мои размышления. «Кого это там принесли черти?» – подумал я. Но вслух произнес вполне доброжелательно:

– Кто там?

– Александр Васильевич, к вам можно? Это я, ротмистр Познанский, – ответил за дверью голос нашего жандарма.

– А, Михаил Игнатьевич, проходите, проходите, – ответил я. – Скажите, чем, так сказать, обязан?

Жандарм сел напротив меня, сложив руки на столе подобно примерному ученику-первокласснику.

– Хотел, понимаете ли, Александр Васильевич, побеседовать с вами с глазу на глаз на разные интересные темы. Возникли, знаете ли, некоторые вопросы…

– Слушаю вас, Михаил Игнатьевич. – Я изобразил на лице глубочайшее внимание.

– Вы не возражаете? – Познанский достал из кармана портсигар.

Я отрицательно покачал головой.

– Лучше не стоит. Я, Михаил Игнатьевич, уже лет двадцать как бросил эту дурную привычку, и теперь табачный дым мне крайне неприятен.

– Ну, если так, то не буду. И сказать честно, завидую вам, ибо для меня эта дурная привычка кажется неистребимой, – жандарм убрал портсигар. – Теперь, Александр Васильевич, к делу, с которым я к вам пришел. Тут на досуге перелистал данные вами книжки о нашей, то есть, простите, вашей будущей истории. Ибо нашу историю вы вознамерились изменить самым решительным образом?

Я кивнул.

– Именно так, Михаил Игнатьевич, самым решительным образом. Нам, знаете ли, нужна Великая Россия, а не Великие Потрясения, в чем мы совершенно сходимся с господином Столыпиным. Расходимся мы с ним в методологии достижения величия. Выбранный им путь, слепо скопированный по западным образцам, который только приблизил Великие Потрясения.

– Хорошо, – кивнул Познанский, – про Столыпина там было как-то мельком. Его ведь, кажется, убили?

– Угу, Михаил Игнатьевич, ваши коллеги из охранного отделения, руками анархиста-террориста Багрова, работавшего на охранное же отделение под кличкой Аленский. Этот метод разборок на высшем уровне как раз входит у них в моду. Сипягин уже был, потом будет Плеве, великий князь Сергей Александрович, тот же Столыпин и, бог весть, сколько честных чиновников, жандармских, полицейских и армейских офицеров.

– Изнутри гнием, значит? – скептически заметил Познанский.

– А вы скажете, что нет? – переспросил я. – Вот возьмем, к примеру, вчерашнюю историю с нападением на разъезд. Вот кому это было выгодно, Михаил Игнатьевич, вы не задумывались?

– Конечно же японцам, – ответил жандарм.

Я покачал головой.

– Японцы уже войну проиграли. Пусть они пока этого и не признают, но их флот понес такие потери, что речь теперь может идти только о почетных условиях их капитуляции. С этой точки зрения наша поездка в Петербург не имеет для них особого значения. Кроме того, японские офицеры в свите наместника не служат, и когда они получат информацию по своим обычным агентурным каналам, то мы к тому времени будем уже далеко-далеко… Какой из всего этого вывод?

– Ну-у, есть еще и англичане?.. – задумчиво произнес жандарм.

– Есть, – подтвердил я, – и их сольная партия еще не сыграна, хотя и находится под угрозой из-за самого факта нашего присутствия. Но и они самостоятельно, без помощи кого-то из людей из непосредственного окружения наместника не смогли бы так быстро спланировать операцию. Учтите, на все про все у них было меньше двух суток.

– Так вы считаете, что… – Брови ротмистра удивленно поползли вверх.

– Вот именно! – кивнул я. – Спланировать все это мог человек, непосредственно находящийся рядом с адмиралом Алексеевым. В нашей истории после войны генералы Стессель и Фок попали на скамью подсудимых… Кстати, Фок бывший ваш коллега – в 1871–1876 годах служил в Корпусе жандармов. Он сумел вывернуться, а Стесселя приговорили к десяти годам заключения в крепость. Может, был кто-то из моряков, не выявленный, к примеру, лишь потому, что он погиб вместе с броненосцем «Петропавловск». Словом, не знаю. Вы обратили внимание на то, что в деле нарисовался резидент британской разведки в Мукдене?

– Да, Александр Васильевич, обратил, – кивнул жандарм.

– Так вот, – я начал дожимать ситуацию, – именно там в мирное время располагалась резиденция наместника. По моему сугубо личному мнению, на британцев шпионит кто-то, кто принадлежит к враждебной наместнику придворной группировке. Например, человек, связанный с господином Витте и господами Безобразовыми. Но вся мерзость этой ситуации заключается в том, что этот наш, пока еще неизвестный мистер «Х», как и вполне известные Стессель с Фоком, преследуют свои личные или клановые интересы, не останавливаясь перед предательством интересов Российской империи, как государства, и русских, как народа.

– Задали вы задачку, – покачал головой жандарм, – так вы считаете, что все наши беды исключительно от предателей.

– Ну, это не совсем так. Эти люди даже не чувствуют себя предателями. Они просто преследуют свои интересы, а на государство им наплевать. Неважно, что страна проиграет войну, неважно, что взбунтуются мужики… Им ничего не важно, кроме их шкурных интересов. А как только эти люди вступают в сношения с иностранными государствами, так и интересы этих государств выходят для этих людей на первый план. Ведь за это платят звонкой монетой. Именно такие люди, среди которых были даже великие князья, и привели Россию к катастрофе в двух войнах. Именно они потребовали отречения императора, а потом бегали с красными бантами на груди. Если мы хотим избежать катастрофы, то именно от этих людей мы должны избавиться в первую очередь, причем не останавливаясь перед самыми радикальными мерами…

– А революционеры? – растерянно переспросил Познанский.

– Революционеры – это сама по себе весьма разношерстная публика, – ответил я. – Часть из них – просто наемные бандиты, выполняющие за иностранные деньги свою грязную работу. Другая часть искренне ненавидит Россию и готова разметать ее по кирпичику – «до основанья, а затем…». Третьи – наивные идеалисты в стиле Кампанеллы. Но результат их идеализма может выглядеть весьма жутко. Потом я вам дам почитать про кхмерских «товарищей Пол Пота и Йенг Сари», за четыре года уничтоживших две трети населения своей страны… Четвертые же видят недостатки существующего строя и искренне желают их исправить для блага народа. Вот с этими мы просто обязаны сотрудничать и привлекать их ко всяческим полезным делам. Тем более что нам про них много что известно.

– Хорошо, – кивнул Познанский. – Полезных людей можно привлечь к работе, а что делать с теми группами, которые вы назвали первыми?

– Уничтожить! – рубанул я. – Нам не нужны ни идейные, ни безыдейные бандиты. Да и без идеалистов, которые льют реками кровь во имя своих идей, мы тоже обойдемся.

– Экий вы… – покачал головой жандарм, подбирая подходящее слово, – хотя… если без этого нас ждет что-то подобное французскому якобинству…

– Скажу честно, – я вздохнул, – избавимся от либеральных эгоистов в верхах, решим крестьянский вопрос, тогда и революционеры нам будут неопасны – так, досадная помеха. А не сделаем первоочередного – значит, получим то, что заслужили.

– А почему вы упомянули крестьянский вопрос? – удивился ротмистр. – Неужели он так важен.

– Восемь из десяти подданных русского царя – крестьяне. Восемь из десяти крестьянских дворов производят хлеба ровно столько, сколько необходимо для того, чтобы не умереть с голоду. А если взять совокупно – это от половины до двух третей всего населения России. В подвале нашего дома пороховой погреб, а некоторые веселые господа еще и бегают туда курить. Другие же серьезные господа день ото дня добавляют все новые и новые порции пороха, поскольку это приносит им прибыль. Вопрос надо решать, и быстро, иначе рванет так, что французская революция с ее якобинцами и гильотинами покажутся пикником гимназистов на природе. Народ надо срочно переселять из центральных нечерноземных губерний, где сплошь неурожаи и малоземелье, на юг и восток, на целину и черноземы. Про помещичью землю лучше забыть, проблемы она не решит. А вот как это переселение организовать – это вопрос отдельный. Всего в течение десяти лет необходимо переселить от двадцати до тридцати миллионов семей – это вам не шутка. Но если это будет сделано, то, значит, мы сумели бомбу под государством разрядить, и можно подумать – что же делать дальше…

Глаза у жандарма стали совсем шалыми. Но через какое-то время он взял себя в руки.

– А нельзя ли обойтись другими, менее радикальными методами? – спросил он.

Я вздохнул.

– К сожалению, Михаил Игнатьевич, нельзя. Если не справиться с крестьянской нищетой и неграмотностью, то нам останется только ждать случайной искры. И чем позже случится взрыв, тем он будет сильнее… И, кроме того, это только первая мера. Как только в карманах у крестьян заведутся деньги, так они сразу начнут покупать мануфактуру и промышленные изделия. А для того, чтобы было что покупать, необходимо провести индустриализацию. А пока мы страна, которая торгует сырьем, а покупает промышленные товары за границей. Достаточно заглянуть в статистические справочники, чтобы понять, что мы страна… Помните, как писал поэт Некрасов:

Ты и убогая,

Ты и обильная,

Ты и могучая,

Ты и бессильная,

Матушка-Русь!

Преобразования, которые предстоит осуществить, по масштабам ничуть не уступают петровским.

– Спасибо, Александр Васильевич, очень интересно было с вами поговорить, – ротмистр встал, – пойду, подумаю над вашими словами.

Ага, пойдет он думать, как же. Небось, пойдет и пристанет с этим вопросом еще к кому-нибудь. К майору Османову… или к полковнику Антоновой…

Да и пусть. Мы, пока от Чемульпо до Порт-Артура шли, наговорились на эту тему до чертиков и пришли вроде к общему знаменателю. То же самое будут ему говорить и журналисты, и старший лейтенант Бесоев, и даже доктор Сидякина… Пусть думает, анализирует. Как говорили древние римляне: Sapienti sat. – «Умный поймет»…

17 (4) февраля 1904 года, утро. Санкт-Петербург. Здание МИД Российской империи у Певческого моста

Кабинет министра иностранных дел Петра Николаевича Дурново

Да, час от часу не легче. Только вчера мне пришлось иметь довольно жесткий разговор с британским послом Чарльзом Скоттом. А сегодня с утра моей аудиенции очень настоятельно добивался уже посол Германской империи Фридрих-Иоганн Альвенслебен. Почтенный пожилой дипломат – ему уже исполнилось шестьдесят восемь лет, соратник покойного канцлера Бисмарка, он всегда относился с симпатией к России. Интересно, что подвигло господина посла на такой поступок? Неужели снова действия наших крейсеров у побережья Японии? Посол кайзера Вильгельма II был вежлив и доброжелателен. Он поздоровался со мной на хорошем русском языке и первым делом от имени своего монарха поздравил нашу армию и наш флот с блестящими победами над врагом на Тихом океане. Сказать честно, мне было очень приятно услышать это от представителя иностранного государства.

Ну а далее господин посол перешел к тому, из-за чего собственно он и появился в моем кабинете. Нет, Альвенслебен не собирался вручать мне никаких нот или каких-либо иных официальных документов. Но вот то, что он заявил мне устно, было ценнее многих деклараций и посланий. Если говорить прямо, то кайзер устами своего официального представителя предлагал нам дружбу и союз. Весьма заманчивое предложение! Тем более что оно совпадало с пожеланиями, высказанными государем.

– Господин министр, – взволнованно говорил мне посол Германской империи, и, как ни странно, сказанное им во многом было созвучно моим собственным мыслям. – Жизненные интересы наших двух империй нигде не сталкиваются и дают полное основание для их мирного сожительства. Ваш союз с республиканской Францией – нонсенс. Тем более что ваша союзница в свете недавних событий на Дальнем Востоке показала, чего стоят ее клятвы в вечной дружбе и помощи…

Я кивком головы дал понять умудренному жизнью дипломату, что полностью с ним согласен в оценке Франции как союзницы. А германский посол продолжил:

– К тому же не следует забывать, что Россия и Германия являются представительницами консервативного начала в цивилизованном мире. Этим они противостоят либерально-демократическим традициям, воплощаемым Англией и – в меньшей степени – Францией. Как это ни странно, Англия, до мозга костей монархическая и консервативная у себя дома, всегда во внешних своих сношениях выступает в качестве покровительницы самых демагогических стремлений, неизменно потворствуя всем движениям, направленным к ослаблению монархического начала. С этой точки зрения борьба между Германией и Россией, к которой их подстрекают многие могущественные силы, независимо от ее исхода, глубоко нежелательна для обеих сторон, как, несомненно, сводящаяся к ослаблению мирового консервативного начала, единственным надежным оплотом которого являются наши державы.

– Господин посол, – ответил я, – моя страна в данный момент находится в состоянии войны с Японией. И хотя боевые действия складываются для нас благоприятно, мы с признательностью примем любую помощь, кто бы нам ее ни предложил. С другой стороны, обещания о помощи и поддержке, которые так и остались обещаниями, заставят нас пересмотреть ранее подписанные договоренности. России нужны союзники не на бумаге, а те, кто будет честно и искренне помогать нам в трудную минуту.

– Господин министр, – звенящим от волнения голосом произнес Альвенслебен, – прошу вас прочитать вот этот документ, – сказав это, он достал из своей папки бумагу и протянул ее мне.

Я пробежал глазами переданный мне текст. Это была копия телеграммы кайзера, направленной губернатору германского колониального владения Циндао капитану цур зее Оскару фон Труппелю. В нем император Вильгельм II требовал, чтобы кораблям российской Тихоокеанской эскадры, при посещении ими порта Циндао, была оказана вся возможная помощь, а в случае необходимости проведен ремонт машин и механизмов, для чего губернатор должен предоставить им все мощности германских мастерских и доков. Если же у командиров кораблей Тихоокеанской эскадры не будет в наличии нужной суммы денег, чтобы оплатить оказанные им услуги, то снабжение и ремонт русских кораблей следует произвести в кредит.

Да, это был многообещающий аванс. Германия явно рассчитывает на то, чтобы и Россия сделала несколько шагов навстречу. А ведь, действительно, почему бы и нет? Как говорят в народе: свято место не будет пусто.

Франция начала политический флирт с Британией. Британия же находится в союзе с Японией, которая сейчас воюет с нами. Все вышесказанное – вполне законный повод для «развода». Но, расставшись с Францией как с союзницей, мы тут же найдем себе новых друзей в Европе. Которым, как уже сказал германский посол, просто нечего с нами делить. Русский и германский дворы поддерживают традиционно дружественные, основанные на родственных связях отношения. Именно благодаря этому в прошлом веке в течение целого ряда лет мир между великими державами не нарушался, несмотря на обилие горючего материала в Европе.

Правда, не стоит забывать и о том, что у Германии тоже существует союзник – Австро-Венгерская империя, которая традиционно недоброжелательна по отношению к России.

Словно прочитав мои мысли, герр Альвенслебен сказал:

– Мы, естественно, не можем не учитывать наличие нашей венской союзницы. Но союзные отношения с Австро-Венгерской империей не должны беспокоить Россию. Если ваша страна тоже станет союзна Германии, то мы не допустим, чтобы недоразумения между Санкт-Петербургом и Веной привели к началу боевых действий. А если император Франц-Иосиф захочет поискать себе друзей на стороне, то мы умываем руки… – германский посол хитро улыбнулся, – ведь неверность строго карается не только в супружестве…

Я тяжело вздохнул и, руководствуясь данными мне инструкциями, сказал моему собеседнику, что отношения между Россией и Австро-Венгрией насмерть отравлены балканским вопросом и той черной неблагодарностью по отношению к моей стране, которой лоскутная империя отблагодарила полвека назад императора Николая I.

Хотя, если Берлин не будет против, мы сможем, к примеру, принять участие в строительстве железной дороги Берлин – Багдад. И даже больше того, эта железная дорога не обязательно кончится в Багдаде. Ее можно было бы продлить до Басры, куда мы, в свою очередь, дотянем ветку из Баку и Тифлиса. Таким образом, можно будет замкнуть кольцо железных дорог вокруг Евразии.

Разумеется, что это можно будет сделать только в случае, если наши отношения станут совершенно доверительными и из них исчезнет третий лишний, который и является одной из сил, разжигающих русско-германскую враждебность. Намекнул я и на связи венских Ротшильдов с парижскими и лондонскими, и на то, что только в Берлине и Петербурге не жалуют эту мерзкую семейку. Германский посол явно заглотил наживку, заявив, что он телеграфирует кайзеру. А вообще этот вопрос должны решать их величества при личной встрече.

«Хорошо, – подумал я, – тогда ведь, действительно, вполне возможна совсем иная расстановка сил в Европе, которая будет для нас более благоприятной, чем ныне существующая. Вот только эти проклятые французские займы… Хоть государь и погорячился, заявив о приостановке на время ведения следствия выплат процентов по ним, но платить все же придется. – А где взять для этого деньги?»

Как оказалось, Альвенслебен продумал и этот возможный вопрос – чувствуется школа Бисмарка! Он достал из папки еще один лист бумаги и, заглянув в него, сказал:

– Мы прекрасно знаем, что любая война – это не только человеческие потери, но и огромные расходы. Понимая, что после всего произошедшего вашей стране будет трудно рассчитывать на новые французские займы, мы хотим предложить России заем на более выгодных по сравнению с французскими условиях. Для начала – сто пятьдесят миллионов рублей золотом.

«Неплохо!» – подумал я. Германскому же послу я сказал, что доложу об этом государю и переговорю на эту тему с министром финансов Владимиром Николаевичем Коковцевым.

– И еще, – сказал герр Альвенслебен, – мы располагаем сведениями о том, что огромную роль в разгроме японского флота сыграли новые корабли эскадры российских кораблей под командованием… – посол заглянул в очередную бумажку, после чего продолжил: —…контр-адмирала Ларионова. Губернатор Циндао капитан цур зее Оскар фон Труппель, по указанию кайзера Вильгельма Второго, намерен вступить в контакт с герром Ларионовым, чтобы согласовать с ним возможность оказания помощи кораблям эскадры. Разумеется, речь идет не о военной помощи, а только лишь о поставках продовольствия и угля… – Германский посол, сказав последнюю фразу, почему-то хитро улыбнулся, посмотрев при этом на меня.

До меня уже доходили слухи о появлении на Дальневосточном театре боевых действий какой-то таинственной эскадры. Но информация о ней была настолько секретной, что даже мне государь сообщил о ней весьма кратко, без подробностей, добавив, что сказанное является нашим самым большим государственным секретом. И в МИДе никто кроме меня об этой эскадре знать не должен. На все запросы отвечать чисто по-английски: «без комментариев». Но, видимо, кое-кто из приближенных к государю лиц не умеет хранить секреты. Иначе откуда об этой эскадре знают германцы? Или вести в Берлин пришли оттуда, из Порт-Артура и горящей Кореи?

Альвенслебену же я с улыбкой заявил, что не уполномочен вести переговоры о чисто военных вопросах, поэтому при первой же возможности я передам государю информацию о поручении, данном кайзером губернатору Циндао.

18 (5) февраля 1904 года, 23:05. Станция Байкал, поезд литера А

Великий князь Александр Михайлович

Ночь, темнота, паровозный гудок. Вагонные сцепки лязгнули, поезд встал, и наступила тишина. Позади неделя пути и почти две трети территории России. Впереди покрытый льдами Байкал и вся Восточная Сибирь, еще дней пять пути. В Иркутске мы получили новые телеграммы с театра боевых действий. Их ворох, и милейший Карл Иванович просто шокирован новыми известиями. Морская блокада в действии, десятки захваченных торговых судов. Русские боевые корабли обстреляли восточное побережье Японии в тех местах, где железная дорога проложена вдоль береговой линии. Судя по всему, речь идет о «броненосной троице» из Владивостокского отряда крейсеров. На одном из таких участков под обстрел попал поезд, перевозящий боеприпасы. Взрыв уничтожил пути и все живое на милю вокруг.

Кроме того, на подступах к Токийскому заливу в качестве призов захвачены два парохода под американским флагом, перевозящие военную контрабанду. Крейсер «Богатырь», отделившийся от ВОКа после форсирования Сангарского пролива, пошел на север и знатно порезвился в водах, прилегающих к Курильским островам. Им пущено на дно большое количество вооруженных браконьерских шхун и обстреляны японские наблюдательные посты на самих островах. Как сообщается, сорван десант японских вспомогательных сил на Камчатку.

Во Владивостоке и Дальнем спешно вооружаются вспомогательные крейсера, Японию обкладывают, как медведя в берлоге. Лицо у Мишкина кислое. Он надеялся увидеть настоящую войну, а все идет к тому, что к нашему прибытию боевые действия закончатся. В Корее все тоже меньше всего напоминает реальную войну. Право слово, это какой-то водевиль – казаки отряда генерала Мищенко движутся на юг к Сеулу, разрозненные японские подразделения отступают, не оказывая никакого сопротивления. Массовые убийства мирного корейского населения японскими солдатами, выжженные деревни. Наших казаков корейцы встречают как освободителей…

Я отложил телеграммы и задумался. Японская натура проявила себя с самой неприятной стороны. Массовые убийства некомбатантов – до такого в Европе доходило только во времена легендарных Атиллы и Батыя. Если не считать, конечно, резню болгар турками в 1876 году. А британские газеты пишут, что японцы несут в Корею культуру… Спаси нас боже от такой культуры!

Вероломное и внезапное нападение на наш флот, прерывание дипломатической переписки за целую неделю до начала войны это тоже, наверное, часть той культуры. Так, глядишь, и сами англичане настолько «окультурятся», что начнут подражать своим ученикам… Хотя о чем это я? Еще неизвестно, кто у кого в этом людоедском деле учится. Ведь совсем недавно «просвещенные мореплаватели» морили голодом в концлагерях бурских женщин и детей. Тоже, кстати, некомбатантов. И ничего, никто не вздрогнул, ни одно государство не вступилось за этих несчастных силой оружия…

Корея, скорее всего, останется под нашим влиянием. Ники в этом смысле тверд – ни японцам, ни англичанам, ни американцам там теперь делать нечего. Встает вопрос о постройке Маньчжурско-Корейской железной дороги из Мукдена в Сеул. Надо будет пробивать его у Ники всеми силами. Только вот после этого Владивосток может потерять роль нашего главного порта на Тихом океане, как когда-то потеряли его Охотск и Николаевск… Простите, господа владивостокцы, но Фузан как порт, в смысле удобства для торговли, выглядит куда интересней. Или Мозанпо, на занятии которого так настаивал адмирал Дубасов. Как-никак порты и торговое мореплавание – это моя епархия.

Я улыбнулся, вспомнив, как в прошлом году сановники шутили, узнав о том, что я отобрал у Витте Главное управление торговым мореплаванием и портами. Они говорили: «Наш Александр Михайлович снял с Витте порты». А если серьезно, то и наши с Безобразовыми лесные концессии на реке Ялу сразу приобретают особое, совершенно иное значение, в смысле коммерции.

Стук в дверь купе оторвал меня от размышлений. Это опять был Карл Иванович:

– Ваше императорское высочество, вам записка от его светлости князя Хилкова.

Князь Михаил Иванович Хилков, нынешний министр путей сообщения, человек бурной и интересной судьбы. В юности сбежал из отчего дома в САСШ, где зарабатывал себе на жизнь, работая на железной дороге сначала кочегаром, потом машинистом. Так что с железнодорожными делами их светлость знаком не понаслышке. В настоящий момент он командирован на восток с целью налаживания воинских перевозок к театру военных действий. Значит, сейчас он на Байкале.

Ломаю сургучную печать и разворачиваю записку.

«Ваше императорское высочество. В связи с тем, что железнодорожный путь по льду Байкала будет готов только к 13-му числу сего месяца, предлагаю вам или дождаться готовности пути, или пересечь Байкал на санях и обменяться составами с пассажирами встречного литерного поезда, следующего по поручению наместника ЕИВ на Дальнем Востоке адмирала Алексеева в Санкт-Петербург. Нахожусь на станции Танхой в ожидании груза особого назначения.

Князь М. И. Хилков, министр путей сообщения».

Я задумался. Сидеть здесь еще неделю? Нет, время не ждет! И так все идет кувырком, и просто не терпится увидеть всё своими глазами. Мои прочие спутники, я полагаю, думают то же самое. Кстати, что это за встречный литерный? Неужто действительно гости ОТТУДА?!

Смотрю на часы. Скоро полночь. О поездке через Байкал имеет смысл говорить только после рассвета. И Карл Иванович ждет.

– Телеграфируйте князю: «Ждать не могу, на обмен составами согласен. И подпись – великий князь Александр Михайлович».

В ту ночь я долго не мог заснуть, ворочался, начинал считать в уме, но все это мало помогало – я никак не мог смежить веки.

Во-первых, после недели пути неподвижность постели стала для меня непривычной. Организм уже привык засыпать под убаюкивающий стук колес и покачивание вагона. Такое со мной уже бывало по возвращению на берег после длительных морских походов.

Сон все не шел. Кроме непривычной тишины и покоя меня беспокоила завтрашняя встреча. Кто мы, что мы? Что нам скажут те, которые пришли после нас? Будут ли они благодарить нас, или проклинать? У меня почему-то сложился образ наших потомков, как суровых воинов, наподобие древних варягов времен Рюрика или Олега.

«Отчего так?» – спросите вы меня. – Отвечу: «Я, право, не знаю точно. Наверное, из-за умения их вести войну жестоко и эффективно. В каждом деле, о котором мне довелось узнать, они безжалостно преследовали разбитого противника, не останавливаясь до тех пор, пока враг не будет уничтожен или пленен».

Все-таки меня мучают сомнения, а вдруг это мы, Романовы, и есть причина той катастрофы, из-за которой Господь прислал сюда наших потомков? Как там, у Гоголя в его «Ревизоре» – «немая сцена»? Да и отец Иоанн тоже считает, что в последних событиях есть Промысел Божий.

Завтра, уже завтра. Так, наверное, человек, подозревающий у себя смертельную болезнь, ждет вердикта врача. Он до последнего надеется, что ему суждено жить, а не умереть… Нет, так нельзя.

Тихонечко одевшись, я вышел в коридор. Кивнув часовому в канареечно-желтом ментике, прошел по коридору до купе отца Иоанна и постучался.

– Отче, простите за вторжение в столь поздний полуночный час, но душа горит. Хочу исповедаться и облегчить душу.

То, о чем мы с отцом Иоанном говорили той ночью, так и останется навсегда тайной. Могу сказать одно, что, с одной стороны, грехи он мне отпустил и душу облегчил, а с другой – сказал, что было ему видение о том, что теперь с нас, власть имущих, Господь будет сторицей спрашивать за всякий грех и глупость. Нет у нас больше права на это, и мы можем спастись, только если будем вместе налегать на весло, как гребцы на галере.

Что должны мы забыть и про брата, и про отца, а помнить только об одном – о России. Мы, Романовы, три века назад стали во главе поруганной и разоренной Руси, после кровавой Смуты. Но вместе с короной на нас Господь возложил и крест, который мы обязаны нести, отвечая за все грехи наши и нашего народа. Тяжко, но как говорится в Святом Писании: «Не по силам Господь крест не дает…»

Тяжелые времена грядут скоро, век Антихриста. И только веря в Господа и народ наш, мы сможем спасти нашу Отчизну. А если дрогнем, то спросится с нас, как с ответственных за всё. Господи, за что?! Может, это как в пророчестве Иезекииля:

И было ко мне слово Господне: сын человеческий! изреки слово к сынам народа твоего и скажи им: если Я на какую-либо землю наведу меч, и народ той земли возьмет из среды себя человека и поставит его у себя стражем; и он, увидев меч, идущий на землю, затрубит в трубу и предостережет народ; и если кто будет слушать голос трубы, но не остережет себя, – то, когда меч придет и захватит его, кровь его будет на его голове. Голос трубы он слышал, но не остерег себя, кровь его на нем будет; а кто остерегся, тот спас жизнь свою. Если же страж видел идущий меч и не затрубил в трубу, и народ не был предостережен, – то, когда придет меч и отнимет у кого из них жизнь, сей схвачен будет за грех свой, но кровь его взыщу от руки стража.

Но если такова воля Твоя, то наляжем из всех сил и сделаем. Или мы не потомки тех, кто стоял на поле Куликовом, брал Казань и изгонял поляков из Москвы. Разве не наши предки создали Империю от ледяной тундры до знойных пустынь, от Варшавы до Камчатки. Мы сможем! Как говорил наш славный предок, Петр Великий: «Бог создал Россию только одну: она соперниц не имеет!»

Скажу честно, спать в ту ночь мне так и не пришлось, ибо около пяти утра наша беседа с отцом Иоанном была прервана самым неожиданным образом.

19 (6) февраля 1904 года, 00:35. Станция Танхой

Министр путей сообщения Российской империи князь Михаил Иванович Хилков

Сцепка мощных паровозов, тянущих тяжелый состав, приближаясь к станции, огласила окрестности громкими гудками. Желтоватый луч газокалильного фонаря рассек ночную тьму, высветив плавно кружащие в воздухе снежинки. С самого детства меня завораживал момент прибытия на станцию тяжелого поезда. Утробный гул, пронзительный гудок, постоянно замедляющийся лязг колес на стыках и последний усталый выдох паровоза.

Так вот и сейчас состав накатывался на меня подобно замедляющейся горной лавине. Пронзительный визг тормозов, запах дыма и разогретой смазки. Сразу за тендером второго паровоза четырехосная платформа с чем-то громоздким, закутанным в покрытый изморосью парусиновый чехол. На платформе закутанный в башлык часовой с трехлинейкой с примкнутым штыком. Далее еще одна платформа, и еще, и еще, потом теплушка с приоткрытой дверью, за которой толпились матросы, потом еще одна платформа с чем-то поменьше, и еще одна…

На подножке классного вагона, прицепленного сразу за второй платформой, уже стоит морской офицер, готовый спрыгнуть на покрытый снегом перрон прямо на ходу. Постепенно замедляя ход, поезд движется уже со скоростью пешехода. Офицер прыгает и, пробежав немного, переходит на шаг. Паровоз выпустил облако пара и, оглушительно лязгнув сцепками вагонов, останавливается.

Офицер идет прямо ко мне, козыряя на ходу:

– Ваше сиятельство, князь Хилков? – Ему сложно было ошибиться, ведь кроме нескольких железнодорожных рабочих на перроне только я один из встречающих одетых в шинель со знаками Министерства путей сообщения и с красной подкладкой. А как иначе, полпервого ночи. Самое время для всяких тайных дел. Я киваю в ответ.

– Да, это я. С кем имею честь?

– Прапорщик по адмиралтейству Морозов. Со взводом матросов откомандирован для сопровождения литерного спецпоезда от команды крейсера «Паллада». Идемте, ваше сиятельство, полковник Антонова и капитан первого ранга Эбергард ждут вас…

Я уже собрался было идти за ним, но обернулся на шум. За моей спиной из теплушки выскакивали матросы и солдаты непонятного для меня рода войск, в непривычно коротких полушубках. Цепь вооруженных людей без лишнего шума и разговоров быстро отсекала перрон от станции.

Сделав несколько шагов и вспомнив то, что сказал мне прапорщик, я остановился как вкопанный. Он сказал, что меня ждет «полковник Антонова и капитан первого ранга Эбергард». У них что, командует женщина?! Так и не придя в себя от изумления, я прошел в салон-вагон. Там было тесно, шумно и присутствовало всякого народа, в основном офицеры. Словом, как сказано в Святом Писании: «Семь пар чистых и две пары нечистых». Вся честная компания собралась вокруг большого стола и что-то обсуждала, сразу и не поймешь что.

– Господа, его сиятельство, министр путей сообщения князь Хилков Михаил Иванович, – громко произнес вошедший в салон-вагон, облепленный мокрым снегом прапорщик. Все присутствующие повернулись в нашу сторону. Там был жандармский ротмистр и трое штатских, довольно миловидная чернявая девица, молодая женщина постарше и серьезный мужчина в возрасте выше среднего. Остальные, как я уже и сказал, были офицерами, армейскими или флотскими.

Полковник Антонова хоть и была одета в строгое платье, но ее лицо и манеры держаться говорили мне, что это дама привыкла к тому, что ее распоряжения выполняются немедленно и в точности. Рукопожатие ее было сухим и энергичным. Похоже, что «госпожа полковник» привыкла держать в руках не только перо, пудреницу или веер.

– Антонова Нина Викторовна, – представилась мне дама, – полковник государственной безопасности. – А потом она повернулась и стала представлять своих спутников: – Капитан первого ранга Эбергард Андрей Августович, флаг-офицер наместника Его Императорского Величества на Дальнем Востоке адмирала Алексеева.

Высокий черноволосый офицер с пышными усами и восточными чертами лица оказался майором государственной безопасности Османовым Мехмедом Ибрагимовичем.

Молодой человек кавказской внешности был представлен как поручик войск специального назначения разведывательного управления Главного штаба Бесоев. Хотя какой он молодой человек – не мальчик, но муж. Нет следов обычной для молодых кавказцев горячности. Он собран и подтянут, как барс в засаде. А смотрит так, словно через прицел на мишень. Видел я подобных типусов во время моего пребывания в САСШ. Их там называют «ганфайтерами».

Мужчина неопределенного возраста с короткой полуседой бородкой был представлен мне как капитан Тамбовцев Александр Васильевич. Есть в нем что-то общее с тем чернявым поручиком. Оба из волчьей породы, только один молодой волчара, а другой уже в возрасте, опытный вожак. И умен господин капитан, ой умен.

Жандармский ротмистр был представлен как Познанский Михаил Игнатьевич. Типичный жандарм, стоит в углу, молчит, все видит, все слышит и запоминает. Ей-богу, придумают когда-нибудь для этих господ специальный мундир, подобный шкуре хамелеона, чтобы с любой стеной сливаться. Для чего он тут? Хотя – там, где тайна, там и они – жандармы. Радиотелеграфисты-подпоручики с кулинарными фамилиями Манкин и Овсянкин в тот раз счастливо избежали моего внимания, занятые какими-то своими радиоделами. Ну а штатские, они и есть штатские, что с них возьмешь, особенно с дамы. Но вскоре мне довольно быстро довелось убедиться, что тут не только госпожа Антонова – особа экстравагантная, но и все прочие – люди далеко не простые.

Дав мне пару минут пообвыкнуть в этой пестрой компании, Нина Викторовна деликатно отвела меня в сторону:

– Михаил Иванович, вчера в Чите мы получили вашу телеграмму. Так значит железнодорожный путь через Байкал еще не готов?

– Нет, сударыня, – ответил я со всевозможной галантностью, – на лед уложена гать из ветвей, поверх которых наморожена ледяная подушка толщиной в треть сажени. К укладке шпал и рельсов мы намеревались приступить по завершении этой работы. Морозы, знаете ли, стоят отменные, так что лед, толщиной от полусажени, имеет прочность стали.

– Отлично, – Нина Викторовна подозвала к себе поручика. – Николай Арсеньевич, будьте добры, приступите к разгрузке. А вас, Михаил Иванович, – она повернулась ко мне, – мы приглашаем на ночную автомобильную прогулку по Байкалу. Надеюсь, вы собрали требуемый для нас подвижной состав на станции Байкал. – При этом голос госпожи Антоновой напоминал мне голос моего преподавателя древнегреческого в Пажеском корпусе, спрашивающего, выучил ли паж Хилков заданный ему отрывок из «Илиады» или нет? И я испытал точно такое же облегчение, как тогда – да, да, выучил, то есть требуемые платформы собраны… Да, эта дама, похоже, немало покомандовала на своем веку. Даже я на какое-то время почувствовал себя ее подчиненным. Только вот как они собираются доставить свой груз?

Не успел я задать этот вполне сакраментальный вопрос, как заметил, что салон-вагон внезапно опустел. Здесь остались: госпожа Антонова – ну не поворачивается у меня язык назвать ее полковником, капитан 1-го ранга Эбергард и ваш покорный слуга. У всех остальных, очевидно, во время разгрузки были какие-то свои неизвестные мне обязанности.

И что они собираются делать с грузом, сняв его с платформ в полночь, к тому же в двадцатиградусный мороз? И еще, как тащить его через Байкал, ибо распоряжения приготовить потребное для этого количество лошадей мне не поступало?

Едва я раскрыл рот, чтобы задать госпоже Антоновой эти вопросы, как неожиданно подпрыгнул на месте. Где-то рядом с нами тишину разорвал оглушительный рев и вой какого-то механизма. Впечатление было такое, словно рядом кричало смертельно раненное чудовище. Это не было похоже на гудок паровоза или на что-либо иное. Показалось, что кто-то рядом открыл огонь из пулемета. Но вскоре звук перешел в равномерный гул. Следом загремели-зашумели еще несколько подобных двигателей.

– Что-то жарко тут у вас, – пробормотал я и потихоньку стал пробираться к выходу из вагона. В тамбуре дежурный матрос подал господину Эбергарду флотскую шинель, а на плечи госпожи Антоновой накинул легкую шубейку. Судя по собольему меху, легкой она была только в смысле веса, а никак не по цене или способности хранить тепло.

Скорее, скорее, наружу, на воздух. Мне хотелось посмотреть на то, что творится на вверенной мне станции.

Картина на перроне была фантастической. Газокалильные фонари отбрасывают круги тусклого желтого света. В воздухе кружатся хлопья снега. Парусина, укрывающая груз на платформах, уже снята, и солдаты аккуратно скатывают ее в рулоны. Теперь можно увидеть то, что вез спецпоезд.

На платформах стоят огромные машины темно – зеленого цвета. Некоторые из них отдаленно напоминают обычные легковые авто. Только очень отдаленно, примерно так же, как современный паровоз похож на своего прародителя, построенного гениальным Стефенсоном. Другие имеют явно грузовое назначение и кузов, по форме напоминающий обычный армейский фургон, только намного больше по размерам.

Две восьмиколесные машины были полностью закрыты стальными листами. Отдаленно они походили на виденные мною в Америке дилижансы. Еще они имели маленькую башенку наверху, из которой торчал ствол то ли крупнокалиберного пулемета, то ли малокалиберной пушки. Все машины громко тарахтели и ревели. Шум стоял такой, что невозможно было разговаривать. В воздух поднимались белые столбы пара, а солдаты раскрепляли машины, убирая тросы, брусья и парусину в кузова. Мне стало любопытно, все же я в свое время год проработал слесарем на паровозном заводе в Ливерпуле.

– Что они делают? – прокричал я прямо в ухо полковнику Антоновой. Иначе мне с ней разговаривать было невозможно из-за сильного шума. Мне почему-то показалось, что после этой ночи я навсегда потеряю слух.

– Запустили печки и прогревают маслобаки перед запуском двигателя, – так же громко в ухо прокричала мне любезная Нина Викторовна. – Как только масло прогреется, можно будет запускать двигатель.

Это мне было понятно, паровоз на морозе тоже просто так с места не сдвинешь. Приглядевшись, я задал вопрос госпоже Антоновой:

– А двигатели у этих машин бензиновые?

– Нет, – ответила она мне, – моторы у этих машин сделаны по принципу двигателя внутреннего сгорания системы господина Дизеля. Впрочем, в 1898 году на Путиловском заводе инженером Тринклером был построен первый в мире «бескомпрессорный нефтяной двигатель высокого давления». Моторы наших автомобилей и боевых машин больше похожи на двигатель, изготовленный на Путиловском заводе.

В этот момент кто-то из машинистов этих машин решил, что уже достаточно прогрел мотор, и в адскую какофонию влился еще один звук – торжественное рычание двигателя на низких оборотах. Я, знаете ли, планировал со временем приобрести себе авто. Но теперь подумаю, прежде чем решиться на подобный поступок. Подожду, пока вместо немецкой трещотки господина Даймлера можно будет приобрести хоть что-то похожее на авто, увиденное мною сегодня.

Тем временем солдаты сняли с платформы сходни из толстых досок. Перрон и так находился на одном уровне с грузовой платформой. Вспыхнул яркий свет электрических фар, забивший станционные фонари. Осторожно проворачивая огромные колеса, первая восьмиколесная машина аккуратно съехала с платформы…

Всего за час колонна была выгружена и готова к движению. Небольшой багаж пассажиров погрузили в грузовое авто, которое, как мне сказали, называлось «Уралом». Это название удивительно гармонировало с огромной мощной машиной, по тяговому усилию вполне сравнимой с небольшим паровозом.

– Ну что, Михаил Иванович, поехали? – спросила меня Нина Викторовна, когда уже все было готово к движению. – Вам ничего не надо взять с собой?

– Нет, сударыня, – учтиво поклонился я, – я еще вернусь сюда завтра с их императорскими высочествами. Ведь только отправив их дальше, на восток, я буду считать, что выполнил распоряжение государя.

Меня усадили в одно из пассажирских авто, носящее хищное название «Тигр». Как я понял, место рядом с водителем считается почетным, поскольку с него хорошо видно все, что находится впереди машины. Кроме того, так как только я мог показать дорогу, то наша машина шла первой, и я давал указания ее машинисту, или, как его назвала Нина Викторовна – водителю, куда ехать.

Дорога через Байкал мне запомнилась плохо. Яркий круг света впереди, рассекающего ночную мглу, равномерное покачивание машины и тянущее ко сну тепло в кабине. Дистанцию между машинами водители держали в двадцать пять саженей, скорость – около двадцати верст в час. Дорога прошла без приключений. Не было ни землетрясений, ни прочих катаклизмов, которые могли вызвать трещины на льду и прочие помехи для движения. Выехали мы со станции Танхой примерно в два часа ночи, а уже полпятого утра наша машина, яростно ревя двигателем, вскарабкалась по береговому откосу Байкала и вышла на накатанную санями дорогу, ведущую к одноименной станции.

Заодно, по пути, чтобы разогнать сон, я с большой пользой для себя побеседовал с фельдфебелем-водителем, который оказался местным уроженцем. От него я узнал много интересного про тех умников, что придумали эту ледовую переправу, ледокол и все остальные наши байкальские «чудеса». Из этой беседы я понял, что в Петербурге умные головы забыли главное – посоветоваться с местными жителями, которые живут здесь испокон веков, чуть ли не со времен Чингисхана, и Байкал свой знают, как собственный карман. Они и могли бы подсказать столичным умникам, что можно и что ни в коем разе делать не стоило.

19 (6) февраля 1904 года, 04:35. Станция Байкал, поезд литера А

Великий князь Александр Михайлович

Мы с отцом Иоанном уже заканчивали наш неспешный ночной разговор, когда вдруг раздался выстрел часового, и по нашему вагону пронеслись тревожные крики. Накинув на плечи свою адмиральскую шинель, я выглянул из салона-вагона. Вокруг была темно, до рассвета оставалось еще около четырех часов. Единственный фонарь на перроне возле входа в станционное здание не столько освещал его, сколько показывал, что станция обитаема. Остальные огни были погашены, наверное, из соображения экономии.

– Там, там, смотрите! – кричал изумленный часовой.

Я повернул голову и обомлел. Со стороны озера на нас надвигалась цепь ярких, явно электрических, огней. Бело-голубой неземной свет бил прямо в глаза, заставляя жмуриться. Господи, да что это такое?! Первая пара огней добралась до берега и стала карабкаться вверх по подготовленному для укладки путей съезду. Низкий утробный гул давил на уши, заставляя все трепетать внутри. Я не верил своим глазам, все это выглядело как нашествие марсиан из романа английского фантаста Герберта Уэллса…

– Это ОНИ, Сандро?!

Я оглянулся. Из-за моей спины, также щурясь из-за яркого света, на пришествие неведомых могучих машин смотрел изумленный и немного напуганный Мишкин.

– Кажется, это ОНИ, Мишкин, больше некому, – ответил я, машинально застегивая шинель. – Дождались, вот она – встреча на Байкале.

Рассекая тьму упругими мечами электрических прожекторов, неведомые машины, громко урча моторами, поднимались по склону. Из вагонов, на ходу застегивая шинели и нахлобучивая шапки, выбегали кирасиры и ахтырцы, выстраиваясь вдоль поезда. Суета стояла изрядная. От электрического света на перроне было светло, как днем. Все прочее же еще глубже тонуло во тьме.

Вот, Карл Иванович, уже одетый по всей форме, вынес позабытую мной фуражку. Мишкин во все глаза смотрел на прибывающих. Впереди колонны шла приземистая темно-зеленая машина, отдаленно похожая на моторы, которые я видел в Европе. Но низкий звук двигателя, работающего на малых оборотах, и то, как она уверенно взяла подъем, говорили мне, что их родство весьма отдаленное. Авто господина Даймлера давно уже бы визжало своим двигателем на максимальных оборотах, не в силах взять такой крутой подъем. А эта машина была более мощной и, я бы сказал, солидной.

Следом за первой машиной двигалось нечто, больше похожее на небольшой вагон, поставленный на восемь больших каучуковых колес. Вагон имел башенку конической формы с большим пулеметом или скорострельной пушкой. Еще один вопрос насчет колес – на морозе каучук должен был стать хрупким, как стекло, и разлететься вдребезги, а колеса этой боевой машины словно и не чувствовали байкальской стужи. От всего увиденного мысли у меня в голове смешались.

А тем временем шествие невиданных авто продолжалось. Следом за восьмиколесной боевой машиной двигалось еще одно легковое авто. За ним огромные, как слоны, механические фургоны, такого же темно – зеленого цвета. Замыкающим в хвосте колонны был виден еще один железный фургон с пулеметной башней. Все это было очень похоже на движение армейской колонны.

Вырулив на подъездные пути и поравнявшись с поездом, авто внезапно мигнули красными задними фонариками и замерли неподвижно. Гул двигателей перешел в едва слышное урчание. Из кузовов фургонов на землю стали ловко выпрыгивать солдаты в форме непривычного для меня образца, вооруженные короткими карабинами, и матросы в шинелях, закутанные в башлыки, с обычными русскими трехлинейками в руках.

Мишкин, широко раскрыв глаза, смотрел на это прибытие людей, которого мы так ждали и которого, прямо скажем, немного боялись. Каждым своим движением воины, одетые в пятнистую темно-зеленую форму, выдавали свою принадлежность к армии совершенно иного образца, так непохожую на нашу. Но в то же время, несомненно, русскую.

Я не заметил того момента, когда к нам присоединились Ольга и отец Иоанн Кронштадтский. Из переднего авто вышли несколько человек, явно начальство. Один из них был мне хорошо известен. Мы не раз встречались с ним в Санкт-Петербурге. Это был князь Михаил Иванович Хилков, министр путей сообщения. Как мне было известно, именно он отвечал за налаживание железнодорожной переправы по льду Байкала. Кроме него из авто вышла молодящаяся дама средних лет, потом мой старый знакомый, капитан 1-го ранга Эбергард. Ну и последними выбрались на мороз жандармский ротмистр и армейский капитан, довольно пожилого возраста…

«Сандро, – подумал я про себя, наблюдая за «гостями», – все может оказаться совсем не тем, чем кажется. Будь предельно внимателен и осторожен. У этой дамы повадки кадрового офицера, а не посетительницы великосветских салонов. Да и старичок-капитан не так прост, как кажется с первого взгляда. Один прищур его хитрых глаз чего стоит».

Тем временем дама сказала что-то князю Хилкову, и они пошли нам навстречу. Князь расстегнул свою генеральскую шинель с красными отворотами. Казалось, что, несмотря на мороз, ему было жарко.

– Ваше императорское высочество, – прокашлявшись и вытерев пот с лица, сказал министр, когда мы сошлись, – позвольте представить вам полковника государственной безопасности Антонову Нину Викторовну…

Всем своим видом князь давал мне понять, что абсолютно не представляет, что такое государственная безопасность, но, как человек образованный и воспитанный, старается не демонстрировать свое удивление всем происходящим.

– Великий князь Александр Михайлович, – представился я. – А со мной следуют цесаревич, наследник российского престола, великий князь Михаил Александрович, его младшая сестра великая княгиня Ольга Александровна и отец Иоанн Кронштадтский, наш пастырь и духовник.

– Очень приятно, – полковник Антонова крепко, по-мужски пожала мне руку, – капитана первого ранга Андрея Августовича Эбергарда вы, наверное, уже знаете. Он по поручению наместника сопровождает нас в Санкт-Петербург. Жандармский ротмистр Познанский Михаил Игнатьевич, делает все, чтобы местные власти проявляли к нам минимальное любопытство.

Заметив промелькнувшую на моем лице тень, Нина Викторовна наставительно добавила:

– Ваше императорское высочество, служба, стоящая на охране безопасности государства, так же необходима, как армия и флот, и работа ее не менее почетна и полезна.

– Пройдемте в вагон, – предложил я госпоже Антоновой, – здесь довольно холодно, да беседовать о наших делах гораздо удобнее в конфиденциальной обстановке…

– Да, вы правы, нам лучше о многом переговорить в узком кругу, – ответила полковник Антонова, – но я попрошу у вас одну минуту. – Она повернулась к князю Хилкову: – Михаил Иванович, не могли бы вы дать команду начальнику станции, чтобы он распорядился подать платформы под погрузку техники. К рассвету надо управиться. Кроме всего прочего, не хотелось бы зря жечь горючее на холостом ходу. Ведь оно если у вас и не на вес золота, то довольно близко к тому.

Зябко поежившись под меховой накидкой, Нина Викторовна кивнула своим спутникам, чтоб они приблизились к нам. Потом, снова повернувшись ко мне, сказала:

– Ваше императорское высочество, прежде чем мы пройдем в вагон, мне бы хотелось представить вам моих помощников…

– Майор государственной безопасности, Османов Мехмед Ибрагимович, – мужчина средних лет, крепкого телосложения и явно восточной наружности при этих словах гордо вскинул вверх подбородок и посмотрел на меня своими выразительными карими глазами.

Полковник Антонова тем времен продолжала:

– Майор имеет опыт боевых действий, к тому же родственник, правда, дальний, правящих в настоящий момент в Стамбуле султанов.

– Капитан государственной безопасности, Тамбовцев Александр Васильевич, – продолжила госпожа Антонова, представив мне пожилого капитана, с усталым лицом и небольшой седоватой бородкой. – Не удивляйтесь его возрасту – пребывая в запасе, он в роковой момент снова возжелал встать в строй, и наше командование удовлетворило его просьбу. Капитан поможет вам разобраться во многих хитросплетениях мировой политики…

Мы с Мишкиным по очереди пожали руки представленным нам господам офицерам, после чего направились в салон-вагон. Почему-то мне запомнилось, как Мишкин с выражением какого-то детского любопытства и восторга оглянулся, желая еще раз взглянуть на стоящие у станции авто и солдат, одетых в невиданную форму. Никогда больше я не видел его таким, по-детски наивным. Я понял, что в эту ночь ему предстоит окончательно повзрослеть и возмужать.

19 (6) февраля 1904 года, 04:45. Станция Байкал, поезд литера А

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

Салон-вагон поезда, в котором передвигались по Сибири великие князья, поражал обилием зеркал, кожи, черного дерева, позолоты и прочей мишуры. Последний раз такую показную демонстрацию роскоши мы видели на яхте «Ангара», которую наместник превратил в свой плавучий штаб. Помнится, в наше время такой стиль иронически называли «имперский вампир».

Горели восковые свечи. Как я помню, до патентования вакуумной электролампы накаливания с титановой нитью еще два месяца. Нафиг, нафиг! Надо срочненько застолбить и вакуумные лампы, и наполненные азотом. Причем патент на вакуумные составить так, чтобы он перекрывал и все варианты электронных ламп.

Но сейчас надо решать более срочные и важные дела. Нас здесь четверо, а если считать еще и Андрея Августовича Эбергарда, то пятеро. Антонова, Османов, ваш покорный слуга и лейтенант Овсянкин, к левой руке которого тонкой цепочкой пристегнут чемоданчик с ноутбуком. В этом ноутбуке информационная «бомба», по своей взрывной силе сравнимая с «кузькиной матерью» дедушки Никиты.

Напротив нас расположилась «вся королевская рать». Несомненно, это не самые худшие представители императорской фамилии. Председатель комиссии великий князь Александр Михайлович, он же – ВКАМ, он же – Сандро… Внешне чрезвычайно похож на своего царствующего двоюродного племянника, вот только цвет усов и бороды значительно темнее. Спокоен, напряжен, выжидает.

Рядом с ним великий князь Михаил Александрович, он же Мишкин… Чуть навыкате светлые глаза, рыжеватые усы, в общем, как говорил Ефим Копелян в знаменитом сериале: «Истинный ариец, характер нордический…» Вот только насчет характера не совсем точно. По правде говоря, характер совсем отсутствует. Чем потом многие будут бессовестно пользоваться… Он удивлен, растерян и чуть напуган.

Великая княгиня Ольга, курносое, почти крестьянское лицо, цвета волос не видно из-за модной шляпки, хотя… Вспоминаю историю… Возможно, что в данный момент она может быть и, мягко выражаясь, лысой. Вроде бы в прошлом году волосы у нее выпадали из-за семейных проблем. Растеряна и чуть испугана.

Отец Иоанн Кронштадтский (Иван Ильич Сергиев), прищуренные глаза цвета весеннего неба, пронзительный, «рентгеновский» взгляд, основная эмоция – доброжелательность и любопытство. В лице его неподдельное сострадание к людям и желание помочь каждому, кто нуждается в помощи.

В воздухе повисло молчание. Чем-то все это похоже на «немую сцену», как в гоголевском «Ревизоре». Нина Викторовна также выдерживает паузу, сканируя глазами противника. Пауза становится уже неприличной – они смотрят на нас, а мы на них. Своего рода дуэль глазами. Ага, ВКАМ, кажется, тоже это понял. Он здесь хозяин, и ему и говорить первому. Но вопросов, очевидно, столько, что он не знает, какой из них задать первым.

Когда нависшая тишина стала уже нестерпимой, положение спас капитан 1-го ранга Андрей Августович Эбергард.

– Ваши императорские высочества, – звенящим от волнения голосом произнес он, – как человек, полностью посвященный в Великую Тайну наших потомков, должен в качестве преамбулы к дальнейшей беседе сказать следующее. Эти люди принесли нам знания о нашем будущем. Причем знания страшные, ибо нас ждет страшное будущее. На нашу Россию обрушатся ужасные испытания, сравнимые только с семью казнями египетскими. Но нет ничего невозможного, господа, если наши руки тверды, а с нами Господь. Помните, как говорил в боях и трудах император Петр Великий: «Аще Бог с нами, никто же на ны!» Первой казнью должна была стать гибель нашего флота в Порт-Артуре и поражение России в этой злосчастной войне. – Эбергард перевел дух после необычной для него длинной речи. – Но, исполняя присягу, в дело вступила эскадра наших потомков, в самом начале войны, с помощью и по воле Господней, оказавшаяся на траверзе Чемульпо. И все вышло наоборот: полное поражение потерпел японский флот, часть которого сейчас находится на дне, частью у нас в плену. А сама Япония блокирована нашими крейсерами. В плену у нас генерал Куроки и вице-адмирал Того. Вице-адмирал Камимура, контр-адмиралы Уриу, Дэва, Того-младший достоверно погибли в бою. Если не вмешаются англичане, то война фактически уже выиграна.

Но, как нас уверяют наши друзья, в связи с нашим неистребимым бардаком, плавно переходящим в хаос, мы и эти их подарки можем бездарно промотать и снова погрузиться в кровавый ад. То, что государь, получив сведения об измене французов, сразу начал действовать, внушает надежду, но с другой стороны… – капитан 1-го ранга остановился, глядя перед собой. – Нет, ваши императорские высочества, это нельзя пересказать словами, это надо увидеть своими собственными глазами… Уважаемая Нина Викторовна?

Полковник Антонова кивнула головой и, сделав знак лейтенанту Овсянкину, посмотрела на великих князей.

– Ваши императорские высочества, вы уже поняли, что мы из будущего. Я понимаю, что вам очень хочется узнать, что вас всех ждет в этом будущем. Понимая это, мы подготовили небольшой фильм, в котором в сжатом виде вы можете увидеть все те события, которые должны были произойти в мире без нашего вмешательства. Не обессудьте, некоторые моменты изображены штрихами, если так можно сказать, эскизами, ибо иначе невозможно уложить сто лет в час с небольшим. Пока с этой информацией в полном объеме ознакомлены лишь наместник адмирал Алексеев и капитан первого ранга Эбергард. Теперь подошла ваша очередь. Должна сказать, что весьма удачно, что государь направил на Дальний Восток комиссию именно в таком составе. Действительно, не убавить, не прибавить. Но должна сразу же предупредить вас, что в нашем фильме вы можете увидеть кое-что, что вам вряд ли понравится. Но, как правильно сказал уважаемый Андрей Августович – все в руках Божьих. Ну, и в ваших и наших руках тоже. И если эти руки будут тверды, а цель понятна, то ничего невозможного нет, была бы вера в себя и в наш народ.

Лейтенант тем временем положил на стол свой кофр. Щелкнули замки, и из чемодана на свет божий появился большой семнадцатидюймовый ноутбук. Вспыхнули светодиоды, зажужжал вентилятор, по все еще черному экрану побежала полоска загрузки «винды»…

Хозяева, склонившись над столом, как завороженные смотрели на ловкие руки лейтенанта, которые священнодействовали с ноутбуком. Вот появилась фоновая заставка, на которой, конечно, были не девицы в купальниках, а идущий прямо на зрителя ракетный крейсер «Москва». Несколько движений мышкой и… – Готово, товарищ полковник, – лейтенант повернулся к Антоновой. – Запускать?

– Подожди! – остановила его Нина Викторовна. – Разверни его монитором к дивану, вот так. Ваши императорские высочества, и вы, отче, – присядьте, смотреть такое стоя – опасно для здоровья. Вам лучше присесть.

– И вы тоже присаживайтесь, господа, – кивнул ВКАМ, указывая нам на диван у противоположной стены вагона. – Ну что же – приступим?

Как завороженные, господа Романовы расселись на диване, и лейтенант, запустив фильм, отошел в сторону. Мы сами просматривали творчество моих коллег не один раз, и признаюсь, для неподготовленного человека фильм был крайне тяжелым. Хоть тут на календаре 1904 год, но психологически еще продолжается тихий и спокойный XIX век.

Когда фильм монтировался, приказ адмирала был однозначным – материал должен бить наповал, сшибать с ног, не оставляя зрителям пути назад. Особо это касается членов императорской семьи, которые должны своими глазами увидеть все то, к чему привели их беспечность, сибаритство и заигрывание с «общечеловеческими ценностями». Заигрывать с этими «ценностями» так же опасно, как дразнить разъяренного леопарда.

Показываемое на мониторе нам не было видно, да и сам фильм мы уже выучили наизусть. Капитан 1-го ранга Эбергард, к примеру, пересматривал и его, и другие подобные материалы не по одному разу. Жандармского ротмистра к ознакомлению с реалиями будущего мы пока не допустили, сказав, что допуск его должен быть одобрен самим государем. Кое-что, правда, мы ему рассказали, но только в общих словах.

Правда, как человеку умному, ему вполне хватило сказанной между делом фразы старшего лейтенанта Бесоева: «Поймите, ротмистр, если наложить европейскую теорию господина Маркса и русский бунт Емельки Пугачева, то полученный гибрид затмит так называемую Великую французскую революцию, как солнце луну. Знаете, что сказал один из видных германских социал-демократов? Не знаете? Так вот, он сказал, что социалистическая теория Карла Маркса, конечно, хорошая, но теперь для ее испытания надо найти такую страну, которую не жалко. Не знали? Теперь будете знать…»

Жандарм не стал спорить с Бесоевым. Честного слова Андрея Августовича, подтвердившего, что мы скорее приуменьшаем, чем наоборот, ему вполне хватило. Самого Эбергарда больше всего задел тот момент, что английские интриги сделали русских и немцев злейшими врагами. Две Великие Войны, десятки миллионов жертв с обеих сторон и, как результат, Бреттон-Вудс, ФРС, МВФ и господство спекулятивного капитала во всем мире… Но это достаточно отдаленная, хоть и ужасная перспектива.

Я внимательно наблюдал за лицами всех четырех. Это было очень любопытное занятие. По их реакции можно понять, о чем они думают во время просмотра. Недоверие, ужас и отвращение последовательно сменялись на их лицах.

Вот Ольга закрыла лицо руками и тихо зарыдала. Я понял, что она увидела сцену из кинофильма, в котором Юровский и его подонки расстреливают семью ее брата. Я читал о том, что она была очень привязана к племянницам и племяннику, хотя и недолюбливала их мать. А если учесть, что фильм достаточно реалистичен, как бы у нее снова не начали выпадать волосы.

Отец Иоанн Кронштадтский вполголоса молился. До меня донеслись слова Евангелия от Луки:

– Отче! прости им, ибо не знают, что делают… Один из повешенных злодеев злословил Его и говорил: если Ты Христос, спаси Себя и нас. Другой же, напротив, унимал его и говорил: или ты не боишься Бога, когда и сам осужден на то же? и мы осуждены справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли, а Он ничего худого не сделал. И сказал Иисусу: помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое! И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю…

Великий князь Михаил Александрович сидел, сцепив на коленях побелевшие от напряжения кулаки, и окаменевшим взглядом смотрел прямо в экран. На лице Сандро досада была смешана с отчаянием. Но он, пожалуй, был единственным, кто сохранил самообладание.

Первая мировая, Февральская и Октябрьская революции, Версальский мир. Гражданская война, Великая Депрессия, коллективизация в СССР и приход нацистов к власти в Германии.

События нанизывались друг на друга бесконечным потоком: подвигов и достижений, преступлений и катастроф. Вторая мировая, Польша, Дания, Норвегия, Франция. Страны Европы падали к ногам Гитлера, как созревшие груши. Знамена со свастикой, развевающиеся над Эйфелевой башней и Акрополем.

Бомбежки Англии и пылающие кварталы Лондона. 22 июня 1941 года, священная для всех нас Великая Отечественная. Сначала от западных границ до Ленинграда, Москвы и Сталинграда. Умирающие жители блокадного Ленинграда, панфиловцы и слова: «Отступать некуда – позади Москва!» Обугленные руины Сталинграда, дом Павлова, бесконечные колонны пленных немцев и худой фельдмаршал Паулюс, сдающийся командующему Донским фронтом генерал-лейтенанту Константину Рокоссовскому.

Потом долгий и кровавый путь назад, до границы, а оттуда – до Вены, Берлина и Праги. Ядерный гриб Хиросимы, и рывок советской танковой лавины через Гоби и Хинган, и ультиматум, который вручил командованию Квантунской армии полковник Иван Артеменко, внук погибшего в Порт-Артуре генерала Кондратенко. Японские военачальники, церемонно вручающие свои родовые катаны русским генералам, и наши флаги над освобожденным Порт-Артуром. Потом Корея, «холодная война», первый спутник и полет Гагарина. «Кузькина мать» над Новой Землей и атолл Бикини. Кубинский кризис и Вьетнам.

Было видно, что они уже почти ничего не понимали в событиях конца ХХ века. Но фильм еще не кончился. Снова продукты по карточкам и безумные толпы на улицах городов. Но на этот раз не было никакой войны, а был мир. Советская империя распадалась точно так же, как за 74 года до этого распалась империя Российская. И как результат – во всем мире гегемония доллара, «толерастии», мужеложества, скотоложества и прочих извращений. Бомбежки Сербии и гей-парады на улицах европейских городов.

Теракты 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке и взрывы жилых домов в Москве и Волгодонске. Война с терроризмом и Колин Пауэлл с испуганным лицом, театрально размахивающий в ООН пробиркой с белым веществом. Фильм стремительно шел к финалу, перепрыгивая через события и годы. Вот корабли, которым еще предстоит стать межфлотской группировкой, покидают свои базы в Мурманске, Кронштадте, Балтийске и Севастополе. Средиземное море… Конец, момент истины…

Экран монитора потух, и наступила гробовая тишина. Было слышно, как в ноутбуке жужжит вентилятор, тихо всхлипывает великая княгиня Ольга.

Первым в себя пришел Александр Михайлович. Глубоко вздохнув, он тряхнул головой, словно прогоняя наваждение, посмотрел на Ольгу, на цесаревича Михаила, на отца Иоанна и произнес:

– Да, вот так, – с разбегу, да и мордой в говно… Так, кажется, у Толстого?

19 (6) февраля 1904 года, 06:45. Станция Байкал, поезд литера А

Великий князь Александр Михайлович

Господи, прости нас грешных и помилуй! Бедные Ники и Аликс, прости их, Господи! Это наказание всем нам, за нашу спесь, жадность и эгоизм, ибо только у края пропасти начинаем мы каяться, когда ничего уже нельзя изменить. Хоть лично мне за себя не стыдно, в братоубийстве не участвовал, не изменял, не предавал. Но ведь и предотвратить ничего не смог, не уберег и не сохранил. Дед наш покойный, император Николай I, наверное, от позора в гробу перевернулся. Правнук его от престола отрекся – частной жизни захотел. Эх, Ники…

Хотя на Сенатскую площадь, получается, идиоты выходили. А если бы так, ворвались в Зимний и нож к горлу – отрекайся, а то и тебя и жену с детьми порешим. Павла I вообще табакеркой по голове без церемоний шандарахнули.

А наш Мишкин?! Он-то должен был знать, что власть нужно принимать немедленно, ибо не может Россия без самодержца. И жизнь кончил через это, даже могилы его не осталось. Двое подонков пристрелили его по-подлому, как собаку. Вот и сидит он, голову повесив, позор неимоверный.

Нашим нынешним боярам власть только дай, и даже теперешний хаос покажется образцовым порядком. А потом, кто дальше, тот и больше. А просвещенная Европа?! Какое коварство и цинизм! С такими союзниками, как британцы и французы, нам и никаких врагов не надо. Угораздило же Ники вляпаться в эту Антанту. Или это Аликс постаралась, уговорила на союз с милой доброй Англией? А там, у джентльменов, доброты примерно столько же, сколько у подколодной змеи. Надо что-то решать и немедленно. Если эти люди посланы к нам для того, чтобы изменить судьбу, то тогда да, надо брать и менять. Только сперва хорошо бы выяснить, каким способом они хотят изменить историю и в какую сторону? Что при этом будет с нами, и не окажется ли лекарство страшнее болезни? А то получится, что думали о том, что хуже быть не может, а выяснится, что может… Поговорим…

Я поднял голову и сказал:

– Да, вот так, – с разбегу, да и мордой в говно… Так, кажется, у Толстого? Государь доигрался, да и я, как и все остальные, тоже хорош, – я посмотрел на наших гостей из будущего, пытаясь понять, о чем они думают. Не вышло. Лица их были непроницаемы, а губы сжаты.

Я вздохнул.

– Ну что же, господа, считайте, что я вам поверил. Только давайте разговаривать абсолютно серьезно. Поскольку такого безобразия, какое вы нам только что показали, надобно будет избегать всеми силами, – меня еще раз передернуло, – то я, как лицо, облеченное доверием государя, должен буду отправить ему телеграмму о сегодняшней встрече с вами со всеми подробностями. Решать, что делать, конечно, его величеству, но, поверьте, мнение любого из нас может оказать большое влияние на его решения.

– Знаю, ваше императорское высочество, – кивнула мне полковник Антонова, – если его величество император Николай Второй кому и доверяет, то вам четверым, пожалуй, больше, чем другим.

– Уважаемая Нина Викторовна, – кивнул я в ответ, внутренне усмехнувшись, – чтобы вы не ломали голову над нашим титулованием, давайте в дальнейшем, по крайней мере с глазу на глаз, обойдемся без чинов и титулов. Так нам и вам будет проще.

Сказал, а сам подумал: «Вот уж для меня лично сословные различия не были никогда барьером для деловых отношений. Да и стоит ли нам, Романовым, зазнаваться после всего увиденного – не знаю».

Михаил к таким вещам тоже равнодушен, а Ольгу высший свет и вовсе почитает чуть ли не юродивой, за то, что в своем имении нянчится с крестьянскими ребятишками и учит их грамоте. Сам слышал, как великий князь Владимир Александрович говаривал со смехом: «Да Ольга у нас вообще с “краснинкой”». Ой, не стоило ему так, она все-таки любимая сестра Ники. Вот Ники недавно и законопатил его в Туркестанский округ, с перспективой особо опасной войны…

Так, госпожа Антонова внимательно посмотрела в мою сторону, после чего участливо так спросила:

– Александр Михайлович, с чего мы с вами начнем?

– С самого начала, – вырвалось у меня. – Нина Викторовна, голубушка, не могли бы вы сказать, какой вы видите идеальную Россию?

– Ах, вы об этом? – усмехнулась она. – Даже мы, с нашим опытом, не можем точно сказать о той России, которую можно было бы назвать идеальной. Как сказал поэт Федор Тютчев: «Умом Россию не понять…» Скажу только, что принцип правления должен быть монархическим. – Я с облегчением вздохнул про себя.

– Безусловно, сильная централизованная вертикально-интегрированная власть необходима для управления такой огромной страной и поддержания высоких темпов ее развития. Пример сталинского СССР вам в помощь. Ведь какую функцию в нашей стране выполнял этот человек? При всем своем происхождении и воспитании он был, как ни крути, кем-то вроде монарха, пусть и красного. При этом как личность этот великий человек своей функции полностью соответствовал. И потому государство после стольких лет войны и разрухи сумело подняться, восстановить свой потенциал и добиться многого из того, что в Российской империи лишь планировалось.

Монарх, особенно если он правит долго, гарантирует стране постоянный внешне и внутренне политический курс. Но и тут есть несколько сложностей. Принцип прямого наследования по мужской линии весьма напоминает русскую рулетку. Вы уж извините, но стоит нашим «заклятым друзьям» почуять слабину, как они на нас накинутся с удвоенной силой. Кстати, именно это мы с вами сейчас и наблюдаем. Император Николай Александрович, несомненно, вполне приличный человек и хороший семьянин. С этой точки зрения к нему нет никаких претензий. Но у него нет качеств, необходимых для управления Россией, и поэтому ситуация в стране постоянно ухудшается. Рождение больного наследника в августе этого года может превратить чисто семейную беду в национальную катастрофу.

– Уважаемая Нина Викторовна, – спросил я у гостьи из будущего, – а какие личные качества вы считаете необходимыми для монарха?

– Во-первых, Александр Михайлович, – ответила она мне, – монарх должен помнить высказывание императора Александра Третьего про единственных союзников России и все время следовать ему. Нет и не может быть у России постоянных союзников. Могут быть совместные интересы и временные соглашения с некоторыми странами, но дружба между государствами – нонсенс. Вопрос дипломатии заключается лишь в том, чтобы иметь как можно меньше врагов, а если и дружить, так только – против кого и с какой целью.

Вчерашний союзник сегодня может с изменением политической конъюнктуры оказаться врагом. В истории России часто случалось так, что ей приходилось сражаться за чужие интересы с союзниками, которые с легкостью необычайной из своекорыстия вскоре превращались в злейших врагов. Некоторые страны с заверениями о вечной дружбе втягивали нашу страну во внутреннюю смуту, чтобы под шумок урвать от России кусок ее территории. Особенно это характерно для английских родственников императрицы, которые, как вы видели в показанном нами фильме, преспокойно умыли руки, отдав семью русского царя на расправу палачам. А вдовствующую императрицу Марию Федоровну, – полковник Антонова взглянула на насупившегося цесаревича, – еще и обобрали, скупив у нее по дешевке фамильные драгоценности – память о любимом муже.

Во-вторых, – продолжила Нина Викторовна, – монарх должен уметь назначать нужных людей на нужные должности и требовать от них честной работы и достижения конкретного результата. С этим у государя императора Николая Александровича тоже было как-то не очень. Помилование Рожественского и Стесселя дало всем занимающим высшие посты знак, что даже за самый катастрофический провал и предательство им ничего не будет. Помилуют и простят. Государя Александра Третьего такие деятели хотя бы боялись. Знаете, что написала перед смертью в своих мемуарах присутствующая здесь великая княгиня Ольга Александровна. Попробую процитировать по памяти, как можно ближе к тексту: «Нашего любимого папа́ все называли железной рукой в бархатной перчатке. Брату же Николаю такая перчатка была ни к чему, ибо руки у него и так были мягонькие».

Ольга подняла голову:

– Что, действительно я так и написала?

Полковник Антонова кивнула:

– Я процитировала вас почти дословно, но если вы хотите, мы можем открыть книгу…

– Конечно же хочу, но… – всхлипнула Ольга, – …как-нибудь потом. А сейчас скажу, что это действительно очень похоже на Ники. Ведь он так боится кого-нибудь обидеть…

Нина Викторовна сочувственно посмотрела на Ольгу.

– …и в результате он обижает тех, кто его любит больше всего… – продолжила она мысль Ольги и вздохнула, – и не важно, кто это, родная сестра или русский мужик, который молится на него, как на Бога, и тащит на своих плечах всю махину государства Российского. Мы надеемся только на то, что император Николай Второй достаточно умен. По делу с французскими займами хорошо видно, что он знает свои слабые места, и, понимая, ЧТО стоит на карте для него лично и для всей страны, пытается «добавить твердости». А ведь, не зная меры, с этим можно и переборщить. А это смертельно опасно. Ну ладно, будем надеяться, что все обойдется…

– Что обойдется? – не понял я.

– Своим поспешным решением государь, скажем честно, наделал много шума. Он нанес мировому банковскому спруту такие убытки, что жизнь его теперь будет находиться в смертельной опасности. «Шейлоки» таких вещей не прощают никому. Ведь рушатся все их планы на изменение существующего мироустройства. Если раньше господа Ротшильды и иже с ними считали, что Россия уже находится у них на коротком поводке, то теперь они своими глазами увидели, что это совсем не так. Мы еще не можем точно сказать, что именно они против него предпримут. Это может быть и заговором в верхах – именно так погиб император Павел Первый, или покушение бомбистов – так случилось с его дедом Александром Вторым… А может, для верности «семибанкирщина» будет готовить оба варианта устранения царя. Про беременность императрицы Александры Федоровны они, возможно, и не знают, великий князь Михаил отречется, и пожалуйте – на престоле царь Кирюха, который под пение «Марсельезы» отдаст им всё.

Михаил машинально кивнул, будто говоря: «да, я отрекусь». Ну а я пришел в ужас от осознания того, что все сказанное Ниной Викторовной – истинная правда. Ведь французы, чьи проценты по займам оказались под угрозой, и англичане, чьи планы стравливания России и Германии сорвал Ники, пойдут на это так же легко и просто, как на устранение какого-нибудь зулусского вождя. В горле у меня пересохло.

– И вы…

– Конечно же, – жестко сказала полковник Антонова, – мы сделаем все, чтобы защитить императора и его семью от смерти. Нам подобный вариант нравится еще меньше, чем вам.

Я в который уже раз облегченно выдохнул.

Цареубийство – это великое потрясение, которое грозит России новой Смутой. Да и тот, кто нас послал, будет этим очень недоволен.

– А вы, Михаил Александрович, – голосом ласковой, но строгой воспитательницы обратилась Нина Викторовна к совсем уже поникшему Мишкину, – готовьте себя понемногу к трону, ибо мы тоже не всесильны, а брат ваш весьма и весьма своеволен. В любой момент… – Антонова махнула рукой. – Ладно, время еще есть, пока договорятся, пока спланируют, пока приготовятся… Сейчас важно не это…

Я уже хотел было спросить, что именно важно, но промолчал, понимая, что сейчас госпожа Антонова скажет то, что, может быть, на долгие годы вперед определит всю нашу жизнь…

– По стратегическому раскладу, вам, Александр Михайлович, в ближайшее время предстоит добиться окончания этой войны. Япония фактически разгромлена, и если она не понимает этого, то пусть ей будет хуже. Насколько я знаю, блокада побережья Японских островов уже началась. Открою вам маленькую тайну – планируется большая десантная операция. Но не на Цусиму, как думают в штабе, а в другое место. Наместник согласился с тем, что он сам узнает об основной и запасной цели десанта лишь тогда, когда транспорты с войсками и снаряжением под прикрытием броненосцев выйдут в море. И японцы и британцы имеют хорошо организованные разведсети, а мы пока не можем с ними качественно бороться. Есть мнение, что после завершения этой операции император Мацухито наконец поймет, что дальнейшее продолжение войны – это просто самоубийство, и пойдет на переговоры, которые, скорее всего, придется вести именно вам. Мы ожидаем, что вашим партнером по переговорам будет маркиз Ито. И упаси вас боже согласиться на чье-либо посредничество. Вспомните Берлинский конгресс, когда все успехи русского оружия с помощью таких вот «посредников» были пущены под откос.

Первое, что вы должны будете потребовать у Японии – это Курильскую гряду. Объясните, что, чем дольше они будут тянуть с решением этого вопроса, тем лучше мы подготовимся к десанту на Хоккайдо. Конечно, остров сей нам ни к чему, но пусть японцы думают, что мы жаждем его получить. Запомните – Курильская гряда в наших руках отодвинет линию обороны Сибири далеко в Тихий океан. В противном случае под угрозой внезапного нападения окажется все побережье Охотского моря.

Второе, – продолжила полковник Антонова, – вы должны добиться их отказа от экспансии в сторону континента. Объясняйте, что в крайнем случае мы будем воевать на пару лет дольше, но никакой Японии как таковой после этого не останется. И англичане им не помогут, Британии будет просто не до этого. Сказать честно, то государство с интенсивным экономическим ростом, которое у них получилось в нашей истории после Второй мировой войны, обеспечило им куда более эффективное развитие, чем колониальная империя, ради которой они положили миллионы человеческих жизней. Можете представить себе, что эти маленькие острова в океане, которые не обладают практически никакими месторождениями полезных ископаемых, стали второй экономикой мира, после огромных САСШ?

Я представил. Действительно, для этого всю Японию, каждый мало-мальски годный для жизни клочок земли нужно застроить заводами, выпускающими весьма качественные товары. Ведь в противном случае их просто никто не купит.

А полковник Антонова продолжала:

– Объясните им, что наши трансконтинентальные железные дороги позволят доставить их товары прямо к дверям европейских торговых домов. По ним же на эти заводы может быть доставлено любое сырье. Взамен Японская империя должна заключить с нами оборонительный союз. Такая Япония, промышленно развитая, но дружественная, прикроет наш тыл в Тихом океане.

– В-третьих, самая тяжелая задача предстоит не столько вам, Александр Михайлович, сколько отцу Иоанну. Вы вместе с ним должны добиться равноправия православия и синтоизма. Там, в Токио, сейчас служит Господу отец Николай, в миру Иван Дмитриевич Касаткин, которого позже возведут в сан архиепископа Японского. А в 1970 году его причислят к лику святых. Он несет свет Христовой веры в Японии, и мы считаем, что если ему помочь, то через какое-то время немало японцев примут православие, и союз победителя и побежденного будет наполнен совсем иным содержанием.

– Добрая мысль, дочь моя, – произнес отец Иоанн и перекрестил Нину Викторовну, – конечно, крестить всю Японию – это задача непосильная одному пастырю, но ведь и Русь в свое время не сразу стала христианской. К тому же единоверие не всегда препятствовало братоубийству. Но ведь это уже что-то.

– Все может быть, отче, – Антонова опустила глаза долу, – только в нашей истории победители американцы практически полностью изменили японский психотип в течение всего одного-двух поколений. Японцы так устроены, что неосознанно копируют победителя. А у нас с ними куда больше общего, чем у американцев. Сие означает, что и результат будет больший.

– Возможно, дочь моя, возможно… – Иоанн Кронштадтский посмотрел на полковника Антонову своим синим пронизывающим взглядом. – Может, вы хотите сказать что-то еще?

Нина Викторовна кивнула:

– У японского императора Мацухито старшая дочь, принцесса Масако, достигла брачного возраста. Приняв православие, она вполне может стать супругой прекрасного русского принца, который сейчас находится среди нас…

Лицо Михаила залилось краской, он попытался что-то сказать, но сидящая рядом Ольга его удержала.

А полковник Антонова продолжала:

– Прекрасный принц должен понимать, что принадлежит своей стране целиком, и если будущий цесаревич Алексей, как и в нашем времени, родится больным, то наследовать императору Николаю Второму будет сын великого князя Михаила и японской принцессы. Это еще глубже привяжет Японию к России. Внук микадо, лучше всего любимый внук, – будущий русский император. Да и японцы будут помнить, что в жилах русского царя течет кровь их божественного тэнно…

– Вот так, Мишкин, – повернулся я к сконфуженному цесаревичу, – без тебя тебя женили. Это всяко лучше, чем шляться по актрискам и чужим женам. – Потом, уже серьезно добавил: – Не знаю, удастся ли уговорить японского императора на заключение такого брачного союза, но в случае успеха мы можем быть спокойными за наши владения на Дальнем Востоке. Кстати, чтобы Япония не потеряла лицо, отдавая нам территории по мирному договору, можно оформить все как передачу их в качестве приданого…

Мишкин сидел красный, как спелый помидор. Не слишком ли мы с ним бесцеремонно обходимся? Пожалуй, что нет. Ибо мы, Романовы, и так перероднились со всеми европейскими владетельными домами, включая и самые захудалые. И каков результат? Близкородственные браки до добра не доводят. Ведь некоторые из Романовых стали жениться и выходить замуж даже за своих двоюродных братьев и сестер. А это прямое нарушение церковных правил, вырождение, наследственные болезни.

А чем плоха небольшая примесь восточных кровей? Ведь русские князья не гнушались жениться на половецких и касожских красавицах. Ну и что, если следующий император будет чуть скуласт и глаза у него будут с косинкой?

А вот отцу Иоанну идея, высказанная Ниной Викторовной, явно понравилась. Он лишь сказал, что главное – это, чтобы их детей воспитали в православии. И действительно, в таком случае на ближайшие лет пятьдесят Японию от нас не оторвать. Так может быть решен еще один вопрос.

– С Японией, уважаемая Нина Викторовна, все понятно. Но не влезут ли в войну гордые бритты? Они ведь теряют в этом случае достаточно многое?

Антонова вопросительно посмотрела на капитана Тамбовцева и чуть заметно ему кивнула.

– Британский флот, – сказал капитан, – не снимется с якорей до тех пор, пока точно не выяснит причину поражения японского флота…

«Ага, – подумал я, – так вот кто у них специалист по военным делам. Сама госпожа полковник предпочитает заниматься политикой и дипломатией, а капитан при ней вроде военного советника. Хорошо, будем иметь это в виду…»

А Тамбовцев продолжал:

– В Вэйхавэе у них силы даже меньшие, чем были в Объединенном флоте вице-адмирала Того. Скоропостижная кончина последнего – не адмирала, а флота – наводит британцев на весьма грустные мысли…

– Ваше императорское высочество, – вступил в разговор капитан 1-го ранга Эбергард, – я присутствовал при разгроме японского флота у Порт-Артура. Все произошло так быстро, что британские инструкторы-советники, находившиеся на каждом японском корабле первого и второго рангов, так ничего и не успели понять. Тем более что в основной фазе боя использовалась только артиллерия. На четырех японских броненосцах, атакованных дальнобойными реактивными самоходными минами, не уцелел ни один человек. Со стороны все выглядело, как поединок броненосцев с крейсерами, вооруженными скорострельными орудиями. Его высокопревосходительство наместник решил вернуть выживших в этой мясорубке трех подданных британской короны в Вэйхавэй. Мы, с господами из будущего, считаем, что это замедлит реакцию их Адмиралтейства и сделает британцев более осмотрительными. Вот, Александр Васильевич мне говорил, что по данным их воздушной разведки сразу после передачи этих трех офицеров британский флот резко сократил число выходов в море.

– Зато увеличилось число телеграфных переговоров, – добавил Тамбовцев, – в эфире трещат, как сороки. Какую-нибудь гадость от них ожидать в ближайшее время можно, но это вряд ли будет прямое нападение.

– Хорошо, – я бросил взгляд за окно, там уже занимался серенький зимний рассвет. Пора, хотелось, конечно, еще говорить и говорить, но и им и нам надо спешить дальше.

Там, куда спешим мы, есть персона куда более высокого полета. Это контр-адмирал Ларионов. Через пять дней мы будем в Порт-Артуре, еще через три-четыре – в Фузане… Если все пройдет так, как только что сказала Нина Викторовна, то мое имя навечно и золотыми буквами будет вписано в новейшую историю России. Ведь больше всего следов в истории оставляют не генералы и адмиралы, что добиваются побед на поле боя, а дипломаты, что завершают войны победоносными трактатами. Япония сама нарушила Симоносекский трактат. Так что – Vae victis – «Горе побежденным»!

19 (6) февраля 1904 года, 08:45. Станция Байкал, поезд литера А

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

Всё, настала пора прощаться… В сани уже погружен великокняжеский багаж, а кирасиры и гусары седлают коней… Следуя по проложенному нашей колонной пути, они через три часа будут на станции Танхой. В добрый путь. Была идея подбросить великих князей на «Тиграх», но от нее отказались. На это надо потратить пять часов, но время не ждет, и нам тоже надо отправляться в дальнюю дорогу.

Паровоз под парами, и народ суетится. Мы, то есть ваш покорный слуга, капитан 1-го ранга Эбергард и полковник Антонова, стоим на перроне. Рядом с нами князь Хилков, великие князья Александр Михайлович и Михаил Александрович. Это то самое явление, когда говорят, что перед смертью не надышишься. На самом деле всех задерживают великая княгиня Ольга Александровна и наша журналистка Ирина, которая в срочном порядке обучает дочь Александра III элементарным навыкам компьютерного пользователя. В том числе и тому, как от местной вагонной или корабельной электросети подзарядить ноутбук. Но это ей нужно только до Порт-Артура, а дальше помогут спецы со «Сметливого», стоящего сейчас там на якоре.

Фильмы, книги и даже специально подобранные игры – пока клиенты доедут до места – успеют созреть. Пяти суток им на это хватит, ведь в дороге все равно больше нечего делать, только читать, смотреть, вариться в собственном соку и обсуждать. Господа великие князья должны понять, что или они возглавят процесс и поставят Россию на дыбы, или их, как и в прошлый раз, революция выкинет на помойку, как тушку дохлой крысы.

Но все равно, сколько всего осталось недоговоренного и недопонятого. Через пять дней их ждет встреча с наместником Алексеевым, а еще через три – с адмиралом Ларионовым. Операция по выводу Японии из войны под кодовым названием «Тайфун» вступает в завершающую фазу. Именно этому моменту мы уделили достаточно много времени во время совещания. По лицу видно, что Александр Михайлович понял, проникся и сделает все, как надо. Ибо успех сего действа означает, что Японская империя превратится в еще одного вассала России, вроде Бухары. Но до этого еще надо дожить.

Сейчас же, пока есть время, великие князья терзают Нину Викторовну вопросами о делах европейских. А она им отвечает…

– Господа, на первом этапе Россия должна быть от европейских держав равноудалена. Союз с Францией спровоцировал Россию на несколько таможенных и торговых войн с Германией. Причиной этого стало то, что французские товары, за исключением предметов роскоши, значительно хуже качеством, чем товары немецкие и даже английские. Франция не способна обеспечить сбыт своих товаров без ущемления интересов немецких производителей. Мы поднимали пошлины на продукты немецкой промышленности, а немцы в свою очередь на наш лес и зерно. А все это для того, чтобы господа, вроде Витте, имели возможность заработать пару лишних миллионов.

– Вы правы, сударыня, – кивнул капитан 1-го ранга Эбергард, – «Аскольд» с «Новиком» построены в Германии, и по сравнению с «Баяном» французской выделки это как небо по сравнению с землей.

– Вот-вот, – кивнула Антонова, – так оно и есть. Германия – пример страны, не имеющей огромных колоний и развившей у себя интенсивную экономику, выигрывающую за счет качества товаров. Дорвутся до сладкого – испортят зубы. Но запомните одно, ваши императорские высочества, – собеседники Антоновой придвинулись к ней поближе, – мировая война неизбежна, ее диктует сама логика исторического развития. Тут и желание Германии установить гегемонию в Европе, и жажда реванша у французов, и хитрые комбинации англичан, стремящихся стравить между собой своих врагов. При этом в нашем времени существовала такая точка зрения, что не было двух мировых войн. Была одна, по сути, война, разделенная на две части двадцатилетним перемирием. Причем ни англо-французы, ни австро-немцы особо теплых чувств к нам не питают. Именно из этого и надо исходить. Самый худший вариант – на нас пойдет, как в 1812 году вся Европа, в компании с САСШ. Тогда война затянется на долгие годы и потребует напряжения всех наших сил. К этому – самому худшему – варианту нам и надо готовиться. Возможность выстоять даже в такой ситуации у нас есть. Чем позже начнется всеобщая свара, тем лучше Россия будет к ней готова. Но относиться к этому надо предельно серьезно, нашествие Наполеона по сравнению с грядущей войной покажется дракой двух пьяниц у «монопольки». В самом лучшем для нас случае мы сумеем разобрать конфликт на ряд отдельных эпизодов, или, как говорили в наше время, – «локальных конфликтов», и спустить европейский поезд под откос на тормозах. Но особо на это надеяться не стоит – в Лондоне, Стамбуле, Вене, Париже, Берлине и Вашингтоне тоже сидят не идиоты, и они прекрасно понимают, что в небольших скоротечных войнах мы будем бить их по одному, а может быть, получится и так, что они сами перегрызутся между собой. Единственная наша надежда на франко-германский антагонизм в Европе и желание германцев отобрать у Франции и Британии их колонии в Африке и Азии.

Александр Михайлович нахмурился.

– Но если отдать немцам французские и британские колонии, то Германия еще более усилится…

– Уважаемый Александр Михайлович, – наставительно сказала Нина Викторовна, – чтобы завоевать жизненное пространство на востоке, нужна мощная армия, а для завоевания того же самого в колониях, нужен флот, превосходящий объединенный англо-французский. Создавать сразу и то и другое Германии просто не под силу. Ведь недаром у Великобритании и у САСШ небольшие колониальные армии и огромные флоты. Как пример пусть вам будет Франция – колониальная держава, расположенная на материке. С одной стороны, она вынуждена строить флот для обороны своих многочисленных колоний, а с другой стороны, содержать мощную армию, чтобы немцы не вынесли из дома последнюю мебель. Эта политика заставляет их ночевать во всех постелях сразу. Договор об образовании Антанты означает, что теперь их флот не противостоит британскому, а действующий франко-русский союз означает, что Париж будут защищать русские штыки. Только вот Россия из французских объятий вроде бы вырвалась, и Париж остался один на один с пропахшим табаком и шнапсом прусским гренадером. Кстати, то же самое происходит и с Германией. Кайзеру не удастся скрыть – во что он вкладывает деньги в первую очередь – в армию или во флот?

Кроме того, завоевание и удержание колоний процесс длительный и требует больших затрат материальных и человеческих ресурсов. Лет двадцать-тридцать немцы будут переваривать то, что сумели проглотить, и, несмотря на это, колониальная экспансия, скорее, не насытит, а истощит Германию. Это хорошо для нас – мы можем получать ресурсы со своей территории, просто протянув в нужный район железную дорогу. А колониальным империям необходимо еще содержать флот, который будет охранять их торговые корабли от неизбежных на море случайностей. Нам же достаточно в неспокойных районах организовать новые казачьи войска, что куда дешевле и надежней. Теперь понимаете, о чем идет речь, уважаемый Александр Михайлович?

Тот кивнул и задумался о чем-то своем. В ближайшее время царь наверняка получит телеграмму с очередной накачкой, вопрос только в качестве русской разведки.

Я посмотрел на Эбергарда.

– Вы уж извините, Андрей Августович, раз уж зашла речь о немцах, то колонии – это ловушка для Германской империи. Но что делать, если немцы в рейхе сами желают в нее попасть? А вариант с решением проблемы жизненного пространства за счет России – это гибель для Германии. Фильм помните? Что произошло в 1945 году? Что было бы со страной ваших предков, если бы Сталин пошел в Ялте на поводу у Черчилля и согласился бы на расчленение Германии? А план американского министра финансов Моргентау, который требовал не только расчленения Германии, но и перехода важных промышленных районов под международный контроль, ликвидации тяжелой промышленности, демилитаризация и превращения Германии в аграрную страну. При выполнении «плана Моргентау» население Германии должно было сократиться как минимум на 25 миллионов человек в течение нескольких лет. Только, друг мой, не обижайтесь на мои слова, я говорю это не только для вас, но и для Александра Михайловича тоже.

Нина Викторовна кивнула.

– Да, господа, кажется нам пора…

По ступенькам вагона спускалась великая княгиня Ольга Александровна. Оказавшись на земле, она приняла от Ирочки кейс с ноутбуком. На прощание девушки обнялись и даже поцеловались. Выбившиеся из-под платков локоны, черный и рыжеватый, на мгновение смешались…

И вот Ольга уже торопливо семенит к саням, на которых ямщик откинул меховую полость, а Ира машет ей вслед. Звучит команда, кавалеристы поднимаются в седла. Великому князю Михаилу коновод подводит рослого гнедого жеребца. С ними уезжает и князь Хилков – организацию железнодорожной переправы никто с него не снимал. Щелкают кнуты ямщиков, и великокняжеский поезд, окруженный эскортом кавалеристов, направляется к противоположному берегу Байкала. Картина вполне достойная исторического фильма. Надеюсь, что оператор съемочной группы снял все для истории с первого раза, ибо дублей не будет.

Нам тоже пора отправляться, гудок паровоза возвещает, что тот, кто не успел, тот опоздал…

Петербургский рубеж

Пролог

Отгремели славные морские сражения в Чемульпо и у Порт-Артура. Японский флот, когда-то сильный и грозный, ныне перестал существовать. Уцелевшие корабли прятались в гаванях и боялись оттуда высунуть нос, чтобы не стать жертвами страшных «кораблей-призраков».

На сухопутье японская армия была разбита и выброшена из Кореи. Остатки ее сидели на острове Цусима и не имели возможности получить подкрепление и снабжение из Японии. Началась полная блокада Страны восходящего солнца.

А победители не спеша готовились нанести последний удар, чтобы воинственные самураи выпустили из своих рук катаны и согласились начать мирные переговоры. Они догадывались, что условия мира будут для них тяжелыми, но деваться было некуда – торжествовал старый и циничный принцип «горе побежденным!»

Эскадра адмирала Ларионова по-хозяйски расположилась в Корее. Пришельцы из будущего быстро нашли общий язык со своими предками. А делегация в составе полковника Антоновой, капитана Тамбовцева и сопровождающих их лиц на литерном поезде отправилась в столицу Российской империи – Санкт-Петербург. По пути они встретились с представительной делегацией членов дома Романовых, спешащих на фронт, дабы своим личным участием поднять престиж императорской фамилии, который, если сказать честно, уже был не столь высоким, как во времена правления императора Александра III.

На Байкале обе делегации едва сумели пообщаться между собой. Время поджимало. Но они успели сказать друг другу самое главное. И теперь всё должно было решиться в Петербурге. Ведь Россия была империей, столица ее находилась на берегах Невы, а в Зимнем дворце сидел император Николай II, который и правил всей огромной страной. Во всяком случае, он думал, что правит Россией единолично. Но так ли это было на самом деле?

Часть 1. Тихоокеанский дебют

19 (6) февраля 1904 года, полдень. Цусимский пролив, борт гвардейского ракетного крейсера «Москва»

Контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов

Ну вот, кажется, и начинается высокая политика. Два дня назад командир тяжелого авианесущего крейсера «Адмирал Кузнецов» сообщил мне, что к Чемульпо прибыл германский крейсер «Ганза», с которого сообщили, что на его борту находится представитель германского кайзера, желающий установить контакт с командованием нашей эскадры. Германская разведка, как всегда, на высоте, ну а мы, по ходу пьесы, сильно наследили. В отлив лежащий на боку крейсер «Асама» почти до половины выступает из воды, и тогда становится похож на дохлого обглоданного песцами кита – приходилось видеть такое на Севере. И любому специалисту ясно, что повреждения, которые он получил, не могли быть нанесены ни одним из известных в этом времени видов оружия. Опять же БМП нашей морской пехоты – это такая штука, применение которой совершенно невозможно скрыть от посторонних глаз. Сейчас, когда автомобили только делают первые робкие шаги, БМП – это из области фантастики.

Но я никогда и ни за что не пошлю своих бойцов против врага, многократно превосходящего их числом, не обеспечив им соответствующего технического превосходства. Даже в нарушение секретности. И вот по результатам всего этого первыми всполошились немцы. Англичане, конечно, тоже не прочь сунуть к нам свой длинный нос, но они не дураки, и понимают, что при нынешних англо-русских отношениях предложенный нами пеший эротический маршрут будет весьма продолжительным.

Ну а с немцами у нас отношения вроде неплохие, почти дружеские. Мешает только наш союз с Францией, и их – с Австрией. Но это так – политика будущего.

А сегодня мне предстоит встретиться с Оскаром фон Труппелем, губернатором немецкой, точнее, как принято здесь говорить – германской колонии Циндао. Наш самолет-разведчик при плановом облете акватории еще на рассвете засек германский крейсер на расстоянии примерно семидесяти миль от пролива. Визит этот хотя и полуофициальный, но от него будет зависеть очень многое. Командир «Кузнецова», капитан 1-го ранга Андреев, сообщил, что фон Труппель везет с собой личное послание адмирала Альфреда фон Тирпица.

Конечно, за такое короткое время никакая почта не успеет дойти из Берлина в Циндао. Это минимум двадцать дней в один конец. Письмо, скорее всего, было передано по телеграфу и переписано потом красивым почерком штабного писаря. В эти времена школьников и в России, и в Германии еще мучили таким предметом, как каллиграфия. Крейсер «Ганза» – флагман Восточно-Азиатской эскадры, а сие означает, что визит если и не официальный, то вполне солидный.

В оперативном отделе со всех любителей «старины глубокой» уже была собрана информация обо всем, что нынче по морям ходит, и даже о том, что ходить только будет. В первую очередь внимание уделялось русскому, японскому и британскому флотам. Германский флот, как нейтральный, шел по остаточному принципу. Но информация о германском крейсере «Ганза» там всё же нашлась. Кораблик по нынешним временам не очень крупный: шесть тысяч тонн водоизмещение, скорость – 19 узлов, броня – 100 миллиметров, два орудия – 208 миллиметров, шесть – 150 миллиметров. В боях не был – боевая эффективность пока не известна. Наша «Москва» в два раза больше по водоизмещению, а по вооружению так и вообще их не стоит сравнивать. «Москве» эта «Ганза» – на один зубок.

Смотрю на море и наслаждаюсь. Погода как на заказ. Море спокойное, даже солнышко выглянуло, не то что позавчера. А этот германский крейсер красивый. Белый корпус, желтые надстройки и трубы, белые орудийные башни, изогнутый форштевень с выступающим вперед тараном. Есть в старых боевых кораблях какая-то патриархальная красота.

Подношу к глазам бинокль. Еще полчаса назад с борта германского крейсера спустили на воду паровой катер. Из его единственной трубы уже валит густой черный дым. Ну, кажется, всё, пары подняты. По парадному трапу спускаются несколько важных господ. Отдав швартовы, катер направляется к «Москве». Скорость, правда, как у портовой галоши, узлов восемь-десять. Вахтенный офицер на «Москве» свое дело знает, по правому борту уже приготовлен трап для почетных гостей – всё же к нам направляется личный посланник адмирала Тирпица. Кроме того, по заключению, которое совместно сделали подполковник СВР Ильин и полковник ГРУ Бережной, за спинами фон Труппеля и Тирпица маячит фигура самого кайзера Вильгельма II. И я с ними полностью согласен. «Художественная самодеятельность» в таком вопросе у немцев никогда не приветствовалась.

Я прикинул, стоит ли звать переводчика. Ведь герр губернатор вряд ли владеет русским языком. А я немецкий уже немного подзабыл. Хотя когда-то говорил на нем свободно и, как отмечали мои знакомые из ГДР, даже с выраженным «берлинским» акцентом.

А всё началось с того, что в конце 70-х, когда я был еще курсантом Фрунзенки, в Ленинград пришел с визитом учебный двухмачтовый парусный корабль фольксмарине «Вильгельм Пик». Тогда-то я и познакомился с курсантом Иоганном Штраусом. Двойной тезка знаменитого венского композитора, по всей видимости, уже смертельно устал от подначек, связанных с его именем и фамилией. Во всяком случае, представляясь мне, он сразу же сказал на хорошем русском: «Нет-нет, коллеги, я не родственник. И даже, кажется, не однофамилец». Тогда-то мы с ним и подружились.

Иоганн был родом из Котбуса. Как он сам мне говорил, среди его родни были славяне – лужичане, которых, правда, сейчас осталось в Бранденбурге совсем немного, да и большинство из них уже подзабыли свой язык. Мы стали переписываться с Иоганном. Заодно я подналег на немецкий. К счастью, моим соседом по лестничной площадке был военный пенсионер, служивший в ГСВГ во Франкфурте-на-Одере. Он-то и помог мне освоить немецкую грамматику и произношение.

Потом мы еще несколько раз встречались с Иоганном. В Варнемюнде, куда заходил наш эсминец, в Ленинграде, куда приходил сторожевик «Берлин», на котором служил обер-лейтенант цур зее Иоганн Штраус. Ну, а после октября 1990 года, когда «меченый» по-предательски сдал ГДР, всё пошло прахом… Иоганна уволили со службы, он у себя в Котбусе занялся каким-то бизнесом, хотя, как писал мне, так и не мог расстаться с тоской по морю, плеску волн и крику чаек…

Я немного расслабился, вспоминая прошлое. Но к борту «Москвы» уже подвалил германский катер, и наступило время встречать гостей. По трапу легко взбежал моложавый и подтянутый немецкий морской офицер в мундире капитана цур зее (капитана 1-го ранга – «на наши деньги»). У него были густые – «кайзеровские» – усы и небольшая бородка.

Командир «Москвы», капитан 1-го ранга Остапенко, поприветствовал гостя. Выстроенные в качестве почетного караула морские пехотинцы в «полном боевом» взяли на караул свои акээсы. Было видно, что эти парни, прозванные противником «ночными демонами», произвели определенное впечатление на наших гостей. Потом Остапенко жестом пригласил немцев следовать за собой.

Я встретил фон Труппеля на палубе у лестницы, ведущей на ГКП. Увидев мои золотые адмиральские погоны, немец вытянулся в струнку, вскинув руку к козырьку фуражки с белым верхом и браво доложил мне по-немецки:

– Экселенц, я прибыл к вам с личным письмом моего начальника, адмирала фон Тирпица. Я хотел бы переговорить с вами лично. Где бы мы могли побеседовать?

Сопровождавший фон Труппеля господин в черном сюртуке и котелке, точь-в-точь буржуй с плакатов времен СССР, начал было переводить сказанное посланцем Тирпица на русский язык. Но я жестом остановил его, ответив по-немецки капитану цур зее:

– Я вас прекрасно понял, герр губернатор. И хотя язык Гёте и Шиллера мне не родной, но полагаю, что мы еще лучше поймем друг друга, если будем беседовать с вами с глазу на глаз.

Вид у фон Труппеля был удивленный и слегка ошарашенный. Он не стал спорить и последовал за мной, оставив адъютантов и переводчика любоваться морскими красотами на палубе. Всю дорогу немец старался сохранить невозмутимый вид, стреляя глазами направо и налево не поворачивая головы. Даже в обычных переходах было много того, что вводило его в ступор, например лампы дневного света на подволоке и приборы непонятного вида на переборках. Как я понял, ему очень хотелось задать мне несколько вопросов о назначении странных устройств, с которыми ему ранее не приходилось встречаться. Но он, хотя и с трудом, сдерживал свое любопытство.

В адмиральском салоне герр фон Труппель с изумлением уставился на матово-черную плазменную панель, висевшую на стенке, а потом долго разглядывал голографическую картинку с изображением Московского Кремля.

Я предложил своему гостю присесть на мягкий диван и для начала разбулькал по маленьким серебряным стаканчикам граммов по пятьдесят «Шустовского» – подарок наместника Алексеева. Попробовав после Порт-Артурского дела представительский «Наполеон» и «Метаксу» из наших погребов, Евгений Иванович в весьма характерных выражениях высказался о том, что прогресс прогрессом, а вот благородный напиток французы делать разучились! «Мужицкий самогон-с и то приятнее!» И тут же послал на берег катер за несколькими ящиками «Шустовского».

– Прозит! – поднял вверх свой стаканчик герр губернатор. – За боевую дружбу русских и немцев, за времена Кутузова и Йорка, Барклая и Блюхера!

– Прозит! – ответил я, внутренне усмехнувшись, – понял намек фон Труппеля, ведь во времена упомянутых русских и прусских полководцев общим врагом для нас была Франция.

После того как коньячок проскользнул внутрь, а на душе потеплело, я предложил своему визави вкратце изложить устное послание главы германского военно-морского ведомства. Немец немного замялся, видимо не зная, с чего начать, но потом немного успокоился и собрался с мыслями.

– Господин адмирал, – начал он торжественно, – я хотел бы поздравить вас и всех ваших подчиненных с блестящей победой над противостоящим вам флотом Японии. Это просто бесподобно! Вы уничтожили очень сильного и храброго врага, практически не понеся при этом потерь. Вызывает удивление боевая мощь ваших кораблей. Как человек, много лет прослуживший на флоте, я признаюсь вам, что ничего похожего на ваш флагманский корабль я никогда не встречал. За последние полчаса у меня появилось множество вопросов, но я понимаю, что не на все из них вы сможете дать мне ответ… – после этих слов капитан цур зее бросил на меня лукавый взгляд.

– Господин губернатор, – ответил я немцу, – не скрою, мне очень приятно услышать от вас комплименты в адрес эскадры, находящейся под моим командованием. Да, действительно, наши усилия, общие с Тихоокеанской эскадрой, базирующейся в Порт-Артуре и находящейся под командованием наместника Алексеева, привели к тому, что нам удалось нанести поражение японскому флоту и сорвать его планы по захвату Кореи. Но враг еще не добит, и наша ближайшая задача – победоносно завершить его разгром. Когда оружие выпадет из рук побежденного противника, нужно будет сесть с ним за стол переговоров и заключить мир, в котором Россия получит полное удовлетворение за вероломное на нее нападение и за все понесенные в ходе боевых действий убытки. Я думаю, что это будет справедливо… – я оценивающе прищурился: – А как вы считаете?

Фон Труппель пристально посмотрел мне в глаза, после чего вскочил, вытянулся и почти выкрикнул:

– Победителю – лавры, побежденному – горечь поражения! Подняв меч на вашу страну, японцы не должны были забывать о том, что фортуна переменчива, и на их силу может найтись другая, большая сила. Мой император с самого начала этой войны был на вашей стороне.

– Герр губернатор, – сказал я, – я благодарен вашему монарху за то, что Германия выбрала правильную сторону в этом вооруженном конфликте. Не в пример другим европейским государствам, – а сам подумал: «Гм, а вот сейчас от него должно последовать приглашение к танцам. Ведь не для того господин губернатор отправился в путь, чтобы поздравить нас с победой и высказать свое восхищение». И я не ошибся.

Посчитав, что официальная часть завершена, фон Труппель деловито извлек из внутреннего кармана кителя письмо. Склонив голову в полупоклоне, он протянул его мне. Я развернул лист отличной мелованной бумаги и прочитал адресованное мне послание, написанное по-русски каллиграфическим почерком. Суть его заключалась в следующем.

Адмирал Тирпиц, отдавая должное мужеству и боевой выучке моей эскадры, предлагал всю возможную помощь со стороны колониальных властей Германской империи на Тихом океане. Помощь эта могла, по мнению Тирпица, выразиться в поставках нам продовольствия, воды, угля и прочего имущества, которое имеется в распоряжении германской администрации. Отдельно предлагались услуги ремонтных мастерских и заводов в портах Германской империи на Тихом океане. При этом предполагалось рассчитываться с гостеприимными хозяевами по самым льготным ценам, а при недостатке денежных средств все товары и услуги могли предоставляться нам в кредит.

Хитрые немцы тонко намекнули, что возможны «и другие виды взаиморасчета, о которых договаривающиеся стороны определятся отдельно». То есть Тирпиц предлагал нам вариант своего рода бартера: за их материальные ценности – наши технологии или образцы военной техники.

«А вот индейское национальное жилище вам, господа германцы! Можем только продать новейшую ГЗМ – губозакатывающую машинку».

Тирпиц, сукин сын, по всей видимости, уже догадывался о нашем происхождении. В письме предлагался взаимный обмен информацией, в том числе и сугубо конфиденциальной. При этом прямым текстом он предлагал нам «достойное вознаграждение за наиболее ценные сведения».

Я оторвался от письма и внимательно посмотрел на сидящего по стойке смирно фон Труппеля. Похоже, он был знаком с текстом послания своего начальника. Капитан цур зее был напряжен и взволнован – вон, сидит с каменным лицом и облизывает пересохшие от волнения губы.

Среди прочих предложений Тирпица было еще несколько любопытных. Во-первых, адмирал просил разрешения прислать на нашу эскадру наблюдателя из Главного Морского штаба Германской империи (читай: разведчика!), который бы «поучился у наших российских коллег новейшим приемам ведения боевых действий». А во-вторых, Тирпиц писал о «необходимости противостоять непомерной экспансии одной из морских держав, которая пренебрегает общепринятыми законами и обычаями ведения войны на море и считает себя владычицей всех морей и океанов».

«Так, ясно, – подумал я, – вот в чей огород камушек. Только, камрады, всё это пока слова. Скажем так, зондаж наших намерений. Интересно, насколько немцы искренни? Хотя англичане сейчас для них противник номер один. И любой союзник в противостоянии с Британией для них подарок небес».

Я взял со стола красную шариковую ручку и демонстративно подчеркнул несколько строк в послании адмирала Тирпица. Фон Труппель зачарованно следил за моими действиями. Как там говорится в киносериале про Штирлица – информация к размышлению?

Закончив читать письмо, я отложил его в сторонку и с улыбкой посмотрел на фон Труппеля.

– Господин губернатор, я внимательно ознакомился с посланием уважаемого мною адмирала фон Тирпица. Считаю его своевременным, особенно в свете ближайших изменений в направлении русской политики… – При этих словах фон Труппель вздрогнул и невольно подался вперед. – Как вы понимаете, – продолжил я, – невозможно с ходу дать ответы на те серьезные предложения, которые изложены в этом письме… Ибо интересы России, патриотом которой я являюсь, требуют, чтобы все мои действия в этом вопросе были согласованы с высшим руководством моей страны… Кроме того, наша эскадра обеспечена всем необходимым, а захват Фузана дал нам удобную базу с развитой инфраструктурой. Мы можем разве что поговорить об организации аукциона для продажи нашей доли военных трофеев и арестованной военной контрабанды. Этого добра у нас много, и кое-что можно было бы превратить в деньги. Их наличие упростило бы наши взаиморасчеты.

В глазах моего гостя промелькнула тень разочарования. Он явно надеялся на большее. Не понимает губернатор, что не продаемся мы ни за фунты, ни за марки. И того, что нам надо, у них пока просто нет, а то, что есть – пока не к спеху.

– Господин губернатор, вы располагаете некоторым временем? – неожиданно спросил я фон Труппеля.

Тот поначалу не понял, о чем я его спросил, а спустя несколько секунд поняв, утвердительно кивнул мне.

– Если вы не против, то я покажу вам мой флагманский корабль. Думаю, что более близкое знакомство с его возможностями должно заинтересовать вас. Кроме того, вы кое-что поймете, и нам будет легче беседовать дальше.

Фон Труппель вскочил со стула и стал горячо благодарить меня за доверие и за предоставленную ему возможность ознакомиться с одним из кораблей эскадры – победительницы…

Мы вышли на палубу ракетного крейсера «Москва». В полумиле от него лежал белоснежный флагман Восточно-Азиатской эскадры Германской империи крейсер «Ганза». Фон Труппель посмотрел на своего флагмана, потом перевел взгляд на огромные цилиндрические пусковые контейнеры ракетного комплекса «Вулкан», вздохнул и сказал мне:

– Господин адмирал, я весь внимание… Откуда мы начнем осмотр?

– Прямо отсюда, герр Оскар, – я показал себе под ноги, – можно мне вас так называть? Когда я был молодым гардемарином, у меня был друг, немец, тоже гардемарин, Иоганн Штраус. Разговаривая с вами, я как бы возвращаюсь во времена моей молодости. Кстати, и вы можете называть меня просто Виктором. Мы сейчас разговариваем с вами не как представители двух государств, а как два моряка.

Фон Труппель кивнул.

– Да, да, Виктор. Молодость-молодость, как давно это было… А ваш друг, почему он не стал адмиралом? И где он учился, может быть мы знаем друг друга?

Я выругался про себя – вот же черт, расслабился и совсем забыл, что моя молодость пришлась на восьмидесятые годы ХХ века… Надо как-то выкручиваться.

– Знаете, Оскар, он так и не доучился, у него умер отец, и мой друг вынужден был оставить учебу, чтобы заняться отцовским хозяйством. Иоганн был старшим в семье, а всего у его родителей было четверо детей. Надо было их как-то содержать. А жаль, я считаю, что из него вышел бы неплохой морской офицер.

– Да, печальная история, – фон Труппель сочувственно покачал головой. В этот момент мы подошли к носовой башне со спаренными 130-миллиметровыми орудиями.

Фон Труппель долго разглядывал башню, потом повернулся ко мне и спросил:

– Виктор, а почему у вас такой маленький главный калибр, всего пять дюймов? Мне кажется, что это совершенно недостаточно для крейсера вашего ранга…

– О, что вы, Оскар! Ошибаетесь, причем дважды, – рассмеялся я. – Во-первых, это не главный калибр, а, прошу прощения, как сейчас принято называть, противоминный. Главный калибр – это вон те шестнадцать наклонных труб, на которые вы смотрите с таким интересом. Внутри них – хорошо упакованная смерть для броненосных кораблей любой державы, которая посмеет начать боевые действия против России. Один снаряд выпущен – значит, осталось пятнадцать… Вторая ваша ошибка – это то, что вы считаете калибр в пять дюймов недостаточным. Скорострельность в девяносто выстрелов в минуту на двухорудийную башню создаст перед противником стену огня. Дальнобойность – тринадцать с половиной миль, снаряды фугасные и шрапнель.

– О, так именно поэтому вы могли расстреливать японцев с недоступного для них расстояния, – воскликнул изумленный фон Труппель. – Браво! Меткость ваших комендоров тоже вызывает зависть. Не хотел бы я оказаться у них на прицеле.

Удивили его и шестиствольные зенитные установки АК-630. Услышав об их скорострельности, капитан цур зее поначалу впал в ступор. Потом, придя в себя, пробормотал:

– О, майн гот, четыре тысячи выстрелов в минуту! Господин адмирал, вы не шутите? Ведь это просто невозможно! Даже пулеметы не стреляют с такой скоростью!

– Картечница Гатлинга имела похожую скорострельность, – возразил я, – а эта машина как раз берет свое происхождение от нее. Когда нужно выпустить в противника тучу мелких снарядов… ну, вы сами понимаете, что может случиться… Одна очередь разрезает миноносец как ножовкой. Не ускользнут от этой машинки и более быстроходные минные катера.

Вот так вот тихо и мирно беседуя, мы, вместе с губернатором Циндао, больше часа обходили помещения крейсера. Естественно, кое-куда немецкого капраза не стоило пускать ни в коем случае. К примеру, в ангар, где стоял вертолет, или к пусковым ЗРК 300-Ф. Но даже то, что мы разрешили увидеть фон Труппелю, потрясло его. Маска невозмутимого немецкого офицера, которую он надел в начале нашей встречи, слетела с него напрочь. Губернатор вел себя как ребенок, которого запустили в магазин игрушек. Фон Труппель с восхищением смотрел на приборы, расположенные в боевой рубке, но, несмотря на все мои старания, по всей видимости, с трудом понимал, о чем идет речь. Для того чтобы вникнуть, ему необходимо было объяснить такие вещи, как радиолокация.

Выслушав мои объяснения, он воскликнул:

– О да, Виктор, Гильермо Маркони что-то писал о радиоскопе. Но по-моему, у него ни черта не получилось. А у вас такие стоят на каждом корабле, да еще и не по одной штуке. Удивительно! Им не мешает ни темнота, ни дождь со снегом, ни туман… Ха-ха, расскажите это англичанам с их вечно дождливым и туманным климатом, они оценят ваши приборы!

В общем, к концу нашей импровизированной экскурсии фон Труппель был, что называется, готов к употреблению. Вернувшись в адмиральский салон, он, позабыв спросить у меня разрешения присесть, что немыслимо для германского офицера, плюхнулся в кресло и, сняв фуражку, начал крутить ее в руках.

– Господин адмирал, – сказал он немного растерянным голосом, – единственное, что я точно понял, так это то, что вы не от мира сего – это я могу сказать вполне определенно. То, что я увидел и услышал сегодня, просто не укладывается у меня в голове. Ваш корабль – а я знаю, что он у вас не единственный – в одиночку может победить целую эскадру самых современных броненосцев. А если вы выйдете в море со всеми вашими кораблями?! Ведь нет на свете такой силы, которая могла бы противостоять вам! Боже, спаси тех несчастных, которым не посчастливится встать на вашем пути!

Видя смятенное состояние моего гостя, я понял, что его нужно срочно приводить в чувство. Взяв со стола недопитую бутылку «Шустовского», я налил не как обычно – маленькую серебряную стопочку, а половину стакана, и протянул его губернатору. Фон Труппель залпом выпил содержимое, как будто там была вода, а не коньяк.

Алкоголь немного привел его в чувство и упорядочил мысли. Взгляд стал более-менее осознанным. Он положил фуражку на стол и спешно стал застегивать случайно расстегнувшуюся на кителе пуговицу.

– Итак, господин губернатор, – начал я, – вы познакомились с крейсером моей эскадры. Скажу честно, этот корабль – один из сильнейших в своем классе. Да, действительно, из ныне существующих военных кораблей ни один не может сравниться по огневой мощи и многим другим параметрам с любым кораблем из моей эскадры. Теперь вы понимаете, почему Япония может считать себя побежденной. Правда, микадо пока так не считает. И мы постараемся сделать всё, чтобы в самое ближайшее время до него дошла эта мысль. Точных планов я вам выдавать не буду, но скучно не будет никому.

– Господин адмирал, – спросил ошарашенный фон Труппель, – а что вы намерены делать после того, как Япония будет окончательно повержена и подпишет с вами мир на самых выгодных для вас условиях? Против кого вы тогда повернете свое оружие?

– Господин губернатор, – ответил я, – мы бы хотели после победы над Японией зачехлить стволы орудий и заниматься обычными мирными делами. Но нет мира на Земле, и мы хорошо помним латинское изречение: «Si vis pacem, para bellum»…

– «Хочешь мира, готовься к войне», – перевел с латыни фон Труппель слова римского историка Корнелия Непота. – Но к войне с кем вы намерены готовиться, господин адмирал?

– Господин губернатор, – сказал с улыбкой я, – в переданном мне послании адмирала Тирпица было упоминание о «необходимости противостоять непомерной экспансии одной из морских держав, которая пренебрегает общепринятыми законами и обычаями ведения войны на море и считает себя владычицей всех морей и океанов». Вот вам и ответ!

– Итак, Британия, – тихо сказал фон Труппель. – Мы… я так и думал. Вы знаете, господин адмирал, я совсем не удивлен. Недружественная России политика Англии, которая к тому же является союзником и подстрекателем Японии, должна быть наказана. Я могу представить, что сделают ваши корабли с британскими, если те самонадеянно рискнут вступить с вами в бой. Это будет избиение младенцев! А в общем, так им и надо. Англия должна наконец избавиться от своей мании величия.

– Сила Англии не только и не столько в ее флоте, сколько в банках лондонского Сити, которые ворочают огромными суммами. Это их стараниями мрут дети в Индии, убивают буров в Африке, расстреливают в Бирме тех, кто хотя бы на словах пытается выступить против ненасытных инглизи. Лондонским банкирам выгодно, когда русские и японцы убивают друг друга. Потом они решат, что еще большую прибыль принесет война между Германией и Россией…

– Никогда! – с негодованием воскликнул фон Труппель. – Немцы не забыли, что именно Россия была повивальной бабкой германского единства. Именно у России мы, немцы, разделенные на десятки государств, учились тому, что значит быть единым народом. Я не могу ответить за его величество кайзера, но сердца простых немцев с вами.

«И ведь не врет, что интересно, – подумал я, – он действительно верит в то, о чем говорит».

А фон Труппель продолжал:

– Господин адмирал, а какие лично у вас мысли относительно моей державы? Кем вы ее видите – союзницей или соперницей?

– Господин губернатор, – осторожно начал я, – Германии и России самой судьбой уготовано жить в дружбе. Да, были в книге истории наших взаимоотношений и черные страницы, когда мы воевали друг с другом. Очень хотелось бы перевернуть эти страницы и больше их никогда не открывать. Нам не нужна территория Германии, да и Германии вряд ли пошла на пользу попытка оторвать часть земель от России. В этом отношении нагляден пример императора Наполеона Бонапарта, которому удалось добраться до сердца России – Москвы. Но закончилась война не там, а в Париже, куда русские полки вступили вместе с войсками прусского короля. Я знаю, что благодарная Германия не забыла тех, кто сражался с Наполеоном при Лейпциге, Лютцене и Бауцене…

– Да, это так, господин адмирал, – подтвердил фон Труппель, – и тем обидней, что Россия отвергла союз с теми, с кем вместе сражалась против Бонапарта, и нашла себе союзника в лице тех, кто дважды в течение прошлого века приходил на землю России с оружием в руках.

– Нельзя вам возразить, это действительно так, – ответил я, – но сию роковую ошибку сделали политики, запутавшиеся в хитроумных комбинациях. Сие было неимоверной глупостью, которую можно и нужно срочно исправить. Союз с Францией – это брак по расчету, а не по любви. А вам, наверное, известно, что подобные браки не бывают прочными. Любовь, купленная за деньги, непрочная, и супруги в таких случаях напропалую изменяют друг другу, особенно если жена – панельная шлюха, больная всеми либеральными болезнями. Скажу больше, либерализм – это сифилис политики.

Фон Труппель ударил кулаком о кулак:

– Не могу не согласиться с вами, господин адмирал, вы очень точно и емко дали определение противоестественному союзу России и Франции! Кстати, говоря о политических изменах, вы имеете в виду готовящийся к подписанию договор между Британией и Францией? – блеснул своей осведомленностью фон Труппель. – Действительно, как-то странно получается – вступать в «Сердечное согласие» с союзником врага своего союзника. Какой-то политический адюльтер.

– Гм, – ответил я, – вы правы. Россия в самое ближайшее время расторгнет этот брак. Я думаю, что в силу своей традиционной политики Британия, в случае каких-либо осложнений, возникших у Франции во взаимоотношениях с соседями, вряд ли полезет на континент для того, чтобы защитить союзницу. А вот на море и в колониях британский флот может причинить другим державам много неприятностей…

Фон Труппель впился в меня взглядом:

– Господин адмирал, вы говорите абсолютно правильные слова. На море мы пока не можем противостоять британскому флоту. Пока не можем… Одни… А вот если в союзе с теми, кто, так же как и мы, ненавидит этих зазнавшихся островитян…

Намек был более чем прозрачен. Германия, устами губернатора Циндао, приглашала нас на белый танец. Только вот кто в этом вальсе будет кавалером? Впрочем, пока это был только намек.

– Господин губернатор, – сказал я, поднимаясь с кресла. – К сожалению, у меня сегодня еще очень много дел, поэтому, несмотря на всю приятность нашей беседы, я вынужден ее прервать и попрощаться с вами. Передайте вашему командованию, что мы со вниманием отнесемся ко всему, что было высказано в письме адмирала фон Тирпица, и постарайтесь довести до него суть нашей сегодняшней беседы. Я полагаю, что наша встреча с вами – не последняя.

Капитан цур зее фон Труппель вскочил, вытянулся, одернул китель и привычным ловким движением нахлобучил на начинающую лысеть голову свою белую фуражку с кокардой кайзермарине.

– Яволь, герр контр-адмирал, – начал он торжественно, – поверьте, это самый необычный и самый удивительный день в моей жизни. Я обещаю во всех подробностях довести до адмирала фон Тирпица всю информацию о нашей беседе и о том, что я увидел на крейсере «Москва». Я думаю, что моим докладом заинтересуется и сам император Вильгельм Второй. Возможно, что мне придется в самое ближайшее время отправиться в Берлин для личного доклада кайзеру. Я думаю, что наши с вами мысли найдут понимание у моего повелителя…

…Паровой катер с крейсера «Ганза» давно уже отчалил от трапа «Москвы». Вскоре и сам крейсер, похожий на белокрылую чайку, густо задымив трубами, направился в сторону Циндао.

Я стоял на палубе «Москвы» и думал. Вот и произошел наш первый внешнеполитический контакт с представителем одной из ведущих европейских держав. Кажется, он прошел на должном уровне. Я думаю, что доклад фон Труппеля будет выслушан в Берлине с особым вниманием, и вскоре нам предстоит встреча с лицом более высокопоставленным, чем губернатор Циндао. Вот только с кем?

Скорее всего, новую делегацию возглавит адмирал фон Тирпиц. А может быть… А почему бы и нет? Мне была известна из исторических книг страсть кайзера к путешествиям, его склонность к авантюрам и любовь к морю и кораблям. Так что вполне вероятно, что вскоре к нам пожалует сам император германский Вильгельм II Гогенцоллерн. Впрочем, поживем – увидим…

21 февраля 1904 года, утро. Станция Чита, поезд литера А

Великий князь Александр Михайлович

Говорят, что бывают в жизни человека мгновения, определяющие всю его последующую судьбу. Вчера был именно такой день. И не только для меня он стал переломным.

Мишкин попрощался с гостями из будущего и всю дорогу пребывал в мрачном раздумье. А когда наш состав отошел от станции Танхой, он долго курил в тамбуре, смоля одну за другой папиросы, а потом, закрывшись в своем купе, напился, как сапожник. Весь день из-за двери его купе были слышны проклятия, плач, звон стакана. Утром же Мишкин вышел протрезвевший, бледный и какой-то сразу постаревший. Позвав денщика, он велел вынести из купе пустые бутылки и оставшееся спиртное…

– Сандро, – сказал он мне, – я дал себе зарок – больше не пить вообще. И жить мне теперь надо так, чтобы не позорить ни себя, ни свою семью. Я не должен больше быть таким, каким я был там и тогда! Я должен теперь жить так, как повелел всем нам наш великий прадед император Николай Первый, который говорил: «Всякий из вас должен помнить, что только своей жизнью он может искупить происхождение великого князя».

Ольга тоже не находила себе места. Едва поезд тронулся, она, схватив подаренный нам прибор, который пришельцы называли ноутбуком, бросилась в свое купе, включила его и стала лихорадочно просматривать картинки и тексты, чудесным образом появлявшиеся на экране. Так продолжалось несколько часов. Потом Ольга, вся какая-то опустошенная, прошла в купе отца Иоанна и попросила ее исповедать.

За ужином она сидела погруженная в себя, глядя на окружающих пустым, тусклым взглядом. Я попытался с ней заговорить, чтобы отвлечь от дурных мыслей, но она слушала меня невнимательно, отвечала невпопад, нехотя и рассеянно, словно сомнамбула. Я даже начал опасаться за ее душевное здоровье, но отец Иоанн на вечернем чаепитии сказал мне, что у великой княжны скоро всё придет в норму.

– Дух ее силен, но сейчас он находится в сильном смущении. Пусть великая княжна успокоится, поспит, помолится… Всё пройдет. Хотя никому из нас, тех, кому довелось выслушать откровения посланцев из будущего, отныне не будет покоя. Тяжек крест познания. Ведь как написано в Книге Экклезиаста: «И много видело сердце мое и мудрости и знанья. Так предам же я сердце тому, чтобы мудрость познать, но познать и безумье и глупость, – я узнал, что и это – пустое томленье, ибо от многой мудрости много скорби, и умножающий знанье умножает печаль».

Я понял, что на душе и у самого отца Иоанна неспокойно. Впрочем, разве может быть спокойно на душе у любого нормального человека в здравом уме и трезвой памяти, который заглянул в зияющую перед ним бездну, узнал, что ожидает его самого и его близких, и увидел, как рушится создаваемая веками держава, погребая под своими обломками миллионы людей.

Что же касается меня самого, то я тоже был потрясен развернувшейся передо мной картиной грядущей катастрофы. Но мне особо запомнились слова самого пожилого пришельца из будущего, капитана Тамбовцева Александра Васильевича. При таком небольшом чине он пользовался большим доверием и уважением со стороны окружающих его людей. Так вот он при расставании и шепнул мне на ухо:

– Не вешайте носа, тезка, ведь еще ничего не предопределено. Делайте что должно, и да свершится что суждено. Господь протягивает вам руку помощи и дает еще один шанс остановиться на краю пропасти. И вы должны этот шанс использовать, – капитан пристально посмотрел мне в глаза: – А коли упустите этот шанс – будете прокляты навечно своим народом.

Я крепко-накрепко запомнил слова Александра Васильевича. Как мне показалось, в тот момент его устами со мной говорил посланник Господа нашего. Того самого, каким я представлял его в детстве. И теперь всё, что я буду делать, направлю на спасение моей семьи, моей страны и моего народа. Только вот понимать, что есть добро, а что есть зло, мне придется самому.

За окнами вагона замелькали подъездные пути, какие-то станционные строения, вагоны и низенькие деревянные дома. Мы прибыли в Читу. Здесь мы простоим около двух часов. Железнодорожные служащие осмотрят вагоны и прицепят новый паровоз, загруженный углем и заправленный водой, после чего мы тронемся дальше. А пока осмотрщики и машинисты будут заниматься своей привычной работой, Карл Иванович успеет зайти в здание телеграфа на станции и отправить несколько шифротелеграмм.

Когда мы говорили с пришельцами из будущего, я понял, что они еще не знают точно, где им предложат расположиться по прибытии в Санкт-Петербург. Ехали они туда в неизвестность, ведомые только своим долгом. А наши придворные интриги – это дело долгое и нудное. Лучше всего было бы ввести их сразу на самый высший уровень нашей придворной жизни. И я решил предложить им для проживания свой дворец на Мойке, который подарил мне покойный император Александр III десять лет назад, после моей женитьбы на его старшей дочери Ксении. Услышав об этом, Александр Васильевич переглянулся с Ниной Викторовной.

– Институт Лесгафта?! – с вопросительной интонацией сказал капитан Тамбовцев. Нина Викторовна утвердительно кивнула. Видимо, она тоже знала, где находится и как выглядит мой дворец. Только я не совсем понял – какое отношение к нему имеет уважаемый мною Петр Францевич Лесгафт, профессор Санкт-Петербургского университета и создатель новой системы физического воспитания. Но я промолчал – об этом можно будет спросить потомков как-нибудь в другой раз.

Нина Викторовна и Александр Васильевич приняли мое предложение. Месторасположение моего дворца их вполне устроило – напротив Новой Голландии, до Зимнего дворца и других важных государственных учреждений недалеко. Да и Второй Флотский экипаж, можно сказать, совсем рядом. Там многие помнят и уважают меня.

Теперь было необходимо срочно сообщить моей дражайшей супруге о гостях, следующих в литерном поезде, чтобы наш управляющий заранее обо всем распорядился. То есть приготовил комнаты для посланцев и сопровождающих их людей, а из каретных сараев и со двора убрал бы всё лишнее, чтобы там можно было разместить их боевые машины. Еще я дал Нине Викторовне два коротких рекомендательных письма. Одно было адресовано моей супруге, а другое – августейшей теще. Что называется, с Богом.

И вот теперь Карл Иванович отправил несколько телеграмм. Две из них – в Санкт-Петербург. Первая предназначена лично Ники. В ней я сообщал, что встретился с интересующими его господами и нашел их предложения весьма интересными. На время пребывания в столице означенные господа приняли предложение остановиться в моем дворце на Мойке. Вторая телеграмма была предназначена супруге. В ней я поручал Ксении сделать все необходимые приготовления для встречи нежданных гостей. В конце этой телеграммы я написал: «Дорогая, эти люди везут с собой наше будущее и будущее наших детей… В их руках наша жизнь и наша смерть…»

Ну вот, Чита осталась позади. Через три дня рано утром наш поезд прибудет в Порт-Артур. Получилось чисто случайно, что все мы четверо посвященных собрались в салон-вагоне. Нам надо было поговорить. Никто из нас не мог более нести свои знания внутри себя. Один из моих братьев, большой поклонник французского парламентаризма, мог бы назвать это сборище «Комитетом четырех». Ну и пусть, мы ведь не делаем ничего предосудительного.

Мы дружно посмотрели на непривычно тихого и задумчивого Мишкина. Вернее, уже не Мишкина, а Михаила – теперь, после всего случившегося, лучше будет называть его так. Годы бесшабашного шалопайства остались в прошлом, и мальчик наконец-то повзрослел. Смущенный нашим молчанием, Михаил прятал глаза, краснел, сжимал и разжимал кулаки. Потом ему это, видимо, надоело, и он с некоторым вызовом произнес:

– Ну что вы так смотрите? Ники жив и здоров, а я совсем не рвусь царствовать. Но если всё опять повторится, то не сомневайтесь – в этот раз я не струшу, – он обвел нас жалобным взглядом. – И на этой самой японской принцессе, как ее там – Макако вроде, тоже женюсь, если так надо для пользы России.

– Не Макако, а Масако, – назидательно сказала Ольга. – И вообще, это пока только наши благие пожелания. Еще ничего не решено, ведь сначала надо закончить войну, подписать мир и уговорить как саму принцессу, так и ее солнцеподобного папашу. А он еще тот упрямец. Так что ты, братец, заранее не горюй, еще, может, ничего и не получится.

Но я хотела сказать совсем о другом. Давайте будем откровенны хотя бы между собой. Меня ужасает картина, какую нам обрисовали Александр Васильевич и Нина Викторовна. Фактически, чтобы не допустить краха империи, революцию в ней должны совершить мы сами. При этом против нас будут как и большинство мужиков, по природному своему консерватизму не жалующих перемен, так и всё так называемое высшее общество. Я даже не представляю, что может произойти, если нам удастся сохранить в неприкосновенности ныне существующие порядки. Войну выиграть возможно, тем более что это вопрос уже почти решенный. Но как нам выиграть после этого мир? Ведь для того чтобы по-настоящему ввести Россию в число мировых держав, нам придется делать вещи, которые многие воспримут в штыки.

А вовне, во всем мире, у нас нет и по определению не может быть надежных союзников. Скорее, наоборот, все наши соседи будут стараться нанести нам максимальный ущерб и всячески затормозить развитие России. Мы все знаем, что Ники ведет страну в пропасть. Но мы точно не знаем, какой путь не грозит нам великими потрясениями. Да, у людей из будущего, которых послал нам Господь, есть кое-какие готовые рецепты. Но вы не забывайте, что применялись они тогда, когда империя уже пала, и господину Сталину нужно было начинать всё заново.

Сандро, Мишкин, думайте! Но помните – что бы вы ни решили, возможно лишь одно: или Россия подомнет мир под себя, или мир раздавит Россию. Полвека назад была Крымская война. Мы все помним, как Европа объединилась, чтобы поставить предел русскому влиянию. Потом то же самое повторилось на Берлинском конгрессе после победоносной для нас войны за освобождение славян.

Господин Тамбовцев прав – скорее всего, нас вынудят воевать против всей Европы. И твоя, Мишкин, женитьба на японке есть своего рода страховка от того, что Япония снова не начнет войну с Россией, когда та будет сражаться на западе. Но наследник престола Алексей, как и в тот раз, скорее всего, родится больным. Как я понимаю, то, что цесаревич мог в любой момент умереть от мельчайшей царапины, очень сильно расшатывало власть. Я и не представляла, что среди моих родственников столько желающих сесть на трон брата. Распутин этот опять же, будь он неладен. Необходимо, чтобы Ники наследовали твои с японкой дети. Но как это сделать, я ума не приложу. Аликс ведь просто взбесится. Она так мечтала родить моему брату наследника-цесаревича, а тут такое…

Михаил задумчиво покачал головой.

– Забудем, сестренка. Наше дело царское – жениться не на том, кого любишь, а на том, на ком выгодно для страны. Насчет наследования – надо будет отправить в Государственный совет мама́. А уж там наша Палата лордов решит вопрос в нужную сторону. Мама́, когда захочет, может быть чертовски убедительна.

Я кивнул:

– Только делать это надо почти сразу же, как подтвердится болезнь ребенка. Но не это главное. Главное заключается в том, какой мы хотим видеть Россию. Да, как сказала госпожа Антонова, лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным. А ведь есть разные пути достижения государственного богатства и здоровья. Вчетвером мы сможем во многом убедить Ники. Но для этого мы должны хотя бы знать – в чем его убеждать. К примеру, какое крестьянство нам нужно: фермеры-хуторяне по Столыпину или общинники-артельщики по Сталину? Как человек своего класса, я выбрал бы первый вариант, а как государственный муж – второй.

– Почему же? – спросил Михаил. – Ведь и сейчас крупные хозяйства, которых у нас едва одна десятая, производят половину всего хлеба в России. Пусть их будет больше.

– Э-э, нет, – ответил ему я. – Если основная масса крестьянства нищая, то оно не покупает ничего из промышленных товаров, а это значит, что в России не выгодно строить новые заводы и фабрики. А нам в будущем нужна промышленность. Причем промышленность должна быть такой мощи, чтобы многократно превзойти все наши самые смелые мечты. И еще: нищий мужик – это не опора трона и порядка, а сухая солома для пожаров мятежей и революций. А нам нужно спокойствие в народе. Но как сохранить спокойствие, когда потребуется миллионами переселять мужиков на новые места? Откуда взять для этого деньги, и как всё организовать, чтобы наши чиновники-казнокрады всё не растащили. Не знаю…

Отец Иоанн, до того слушавший нас молча, перекрестил сначала меня, потом Михаила и Ольгу.

– Думайте, думайте, дети мои… Об одном только забыли вы – церковь наша православная погрязла в лени и самолюбовании. Христианские начала попраны, всюду разврат и блудодейство. Священники чиновниками стали и о душе совсем забыли. А задач у церкви не меньше, чем у государства, души ведь тоже надо обиходить, а не только тела. Великая Россия должна стать воистину самодержавной, воистину православной и воистину народной. Патриарх нам нужен, пастырь строгий, но справедливый… Но где нам взять такого?

Я взглянул на нашего духовника.

– Отец Иоанн, вы всё так хорошо объяснили нам, что я подумал о том, что лучше вас кандидата на патриарший престол нет… Единственно, вам нужно будет принять постриг, но я думаю, что с этим проблем не будет. Ну, а кто сейчас более авторитетен, чем вы, в делах духовных на Руси? И не надо отказываться, ведь как говорится в Евангелии от Луки: «И от всякого, кому дано много, много и потребуется; и кому много вверено, с того больше взыщут».

– Грех это смертный – гордыня, – замахал руками отец Иоанн. – Не искушайте меня, не достоин я патриаршего белого клобука.

Я покачал головой.

– Отец Иоанн, ведь вы сами говорили, что люди из будущего есть посланцы Божьи. Говорили? Да и сейчас от своих слов не отказываетесь… А слышали вы, какой ад нас ждет, если мы не будем делать всё возможное и невозможное? Каждый из нас – и я, и Михаил, и Ольга, и государь, и государыня Александра Федоровна, и государыня Мария Федоровна – как и многие другие, должен будет нести свой крест безропотно. Ибо, как гласит Евангелие от Матфея, «так будут последние первыми, и первые последними; ибо много званных, а мало избранных».

Для спасения нашей Родины и народа нашего мы, первые, готовы стать последними. Вы же, пастыри, должны вносить в общество гармонию, покой и благорастворение, а еще веру в то, что всё делается во благо.

Я подвел итог этого затянувшегося разговора:

– Отец Иоанн, я понимаю, что легко никому не будет, но выбора у нас нет. Мы можем надеяться только на чудо. А чудо происходит лишь тогда, когда человек верит в него. Ибо говорил Господь: «По вере вашей да будет вам…»

Отец Иоанн встал и широко перекрестился:

– Аминь! Если будет на то воля Господа нашего и решение государя о возрождении патриаршества, то я согласен. Иисус терпел и нам велел. Потерплю и я эту юдоль скорбей, – он по очереди перекрестил всех нас. – Благослови вас Господь!

От всего этого разговора у меня осталось впечатление, что мы еще слишком мало знаем о нашем будущем, чтобы принимать какие-то конкретные решения. Конечно, понятно, что так жить дальше нельзя. Но ведь разве ж не это понимание потом толкнуло многих уважаемых людей на заговор против государя? Разве не с самыми лучшими намерениями предъявляли они Ники свой ультиматум в феврале семнадцатого? А потом получили то, что заслужили, ибо хотели они сделать, как лучше, а вышло – черт те что… Поэтому нам надо учиться, учиться и еще раз учиться, чтобы вместо старых ошибок не наделать новых…

21 (8) февраля 1904 года, вечер. Где-то между Новосибирском и Омском, поезд литера А

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

Бесконечные таежные леса, засыпанные снегом кедры и сосны навевали на меня лирическое настроение. Половина пути осталась уже позади. Чем дальше на запад, тем более обжитые места мы будем проезжать. О, матушка Русь, ты и огромная, ты и пустынная. Лишь редкий хант или манси бродит по этим просторам с кремневым ружьем времен Наполеона, а то и с прадедовским луком.

Видимо, те же настроения обуревали и наших спутников. Вот смотрит задумчиво в окно Андрей Августович Эбергард. Быть может, эти бесконечные леса напоминают ему седую штормовую Атлантику. Пригорюнился у вагонного окна читающий электронную книгу ротмистр Познанский. Да, правы были древние: многия знания – многия печали.

«Мокрый прапор» Морозов тихонько терзает в углу расстроенную древнюю гитару, и выходит у него нечто длинное и заунывное, как песня казахского акына. Радости столько, что с ума сойти можно. Старлей Бесоев не выдерживает, отбирает у прапора гитару и забирает его на внеплановый обход постов. И снова наступила тишина.

Я знаю, какую книгу читает сейчас жандармский ротмистр, поскольку сам ее ему и дал. Прочтите и вы, советую: Елена Прудникова, «Битва за хлеб». Ужасное и леденящее душу повествование о бедственном существовании российского крестьянства и о тех методах, какими в нашей истории красный император Сталин решал эту проблему. И решил, по моему мнению, ровно на сорок лет, до левацко-идиотских экспериментов Хрущева, когда всё пошло вразнос. Мне было любопытно наблюдать за сменой эмоций на лице нашего милейшего жандарма. Не каждому дано узнать (слава богу!), в какую выгребную яму может провалиться Россия Серебряного века, если не принять экстренных мер. Правда, экстренные меры превратят Серебряный век в Век стали и электричества. При этом, возможно, удастся обойтись без стольких жертв, сколько их было в нашей реальности.

Жандарм осторожно отложил в сторону «читалку» и произнес:

– Господь Всемогущий, спаси и помилуй нас грешных! – ротмистр перекрестился и посмотрел на меня: – А вы-то, Александр Васильевич, что скажете?

– А что вам сказать, Михаил Игнатьевич? Вы не совсем корректно вопрос ставите.

Ротмистр вздохнул.

– Крамольная же эта книжка, Александр Васильевич, устои империи подрывает…

– Ну да, устои подрывает… – кивнул я, притворно соглашаясь. – Только учтите, что эти устои были давно уже подточены. Началось всё «Указом о вольности дворянства» 1762 года, а окончательно подкосила их проведенная через сто лет Крестьянская реформа 1861 года. Теперь эти самые устои прогнили настолько, что при малейшем толчке они рухнут, вместе со стоящим на них зданием российской государственности.

Конечно, кое-кто это понимает и пытается что-то сделать. К примеру, тот же Столыпин, нынешний саратовский губернатор, кстати, выдвиженец фон Плеве. Став премьер-министром России, он попытается подвести подпорки под покосившееся здание, но безуспешно. Точнее, кое-какие положительные результаты его реформа даст, но основного вопроса не решит. Основной же вопрос для нынешнего крестьянства – это выкупные платежи и безземелье. И как следствие – миллионы крестьян, которые из года в год не могут выплатить эти проклятые платежи и из-за этого живут буквально натуральным хозяйством, как в Средневековье. Какая уж тут механизация, какие удобрения? Всё мало-мальски накопленное уходит на оплату недоимок по выкупному платежу.

Общинные земли делятся на всё возрастающее количество хозяев, что приводит к тому, что крестьянский надел, в среднем составлявший в шестидесятых годах прошлого века 4,8 десятины на мужскую душу, нынче едва дотягивает до 2,8 десятины. А те, кто бросил свои наделы и подался в город на заработки, пополнил армию так называемых фабричных рабочих, которых нещадно эксплуатируют хозяева, а потом, когда выжмут из них все соки, выкидывают на улицу.

Я обратился к Познанскому:

– Господин ротмистр, вы хорошо знакомы с ситуацией, сложившейся в империи? Скажите мне, кто первый заводила при массовых беспорядках? Не те ли самые бывшие крестьяне, которые в городах растеряли все положительные качества, присущие российским крестьянам, но зато вобрали в себя все пороки городских босяков?

– Именно так, Александр Васильевич, – угрюмо ответил мне Познанский, – из этой категории так называемого пролетариата и выходят те, кто всегда готов участвовать и в погромах, и в бесчинствах, и в сопротивлении властям.

– А вы что предлагаете? – Андрей Августович Эбергард, заинтересовавшись нашей с ротмистром беседой, подсел к нам поближе.

– Господа, – я обвел взглядом своих собеседников, – согласитесь, что при огромности фактически незаселенных просторов России, слова о лишних людях звучат по меньшей мере издевательски. Вот Дмитрий Иванович Менделеев пророчил Российской империи к пятидесятому году миллиард населения, из которого ровно половину должны составлять великороссы, белорусы, малороссы. А вышло… Вышло так, что Сибирь и Дальний Восток так и остались малонаселенными. Не до того было людям, говорящим по-русски, всё это время они отражали вражеские нашествия или истребляли друг друга.

– Так всё же, – Познанский подпер щеку рукой, – есть ли выход из создавшейся ситуации? А если есть, то какой?

– Нет безвыходных положений, есть положения, в которые нет входа, – попробовал пошутить я. – Михаил Игнатьевич, в деревне, – кивнул я за окно, – из европейской России надо оперативно изъять те самые сорок миллионов «лишних» мужиков и переселить их за Урал вдоль Транссиба и КВЖД. Убрать всех голодных безлошадных, кому нечего терять, но кто еще готов впрячься в работу. Это даст облегчение ныне существующему в европейской части России сельскому хозяйству и подстегнет развитие промышленности.

Жандарм покачал головой:

– Позвольте вопрос, Александр Васильевич: а где же тут связь? Как уменьшение количества населения может улучшить хозяйство, да еще поднять промышленность?

– Господа, вы можете сами сделать выводы, – ответил я. – Сокращение крестьянских хозяйств в европейской части России увеличит наделы оставшихся. Отмена выкупных платежей и недоимок по ним стимулирует механизацию сельского хозяйства и применение минеральных удобрений (вот вам и стимул для развития соответствующих производств). Ну а государство должно бдительно отслеживать, чтобы этот спрос покрывался в основном за счет внутреннего российского производства, а не за счет импорта. Своего рода протекционизм, который подстегнет развитие отечественного производителя.

Насчет помещичьих имений. Большинство из них давно уже заложены и перезаложены, и являются таковыми лишь по названию. Государство должно выкупить их, и на базе этих имений основать то, что в нашем времени называлось совхозами. То есть государственное сельхозпредприятие, где работники получают твердую зарплату плюс премии за хорошую работу. Это не батрак, который отрабатывает взятое в долг.

Теперь, господа, вернемся на минутку на землю, то есть в деревню. Урожай сам-три, сам-четыре в крестьянских хозяйствах – это просто позор. Для сравнения. В той же Германии с применением удобрений и передовых агротехнологий урожаи выше на порядок. Но если даже направить в село достаточное количество агрономов и начать продажу удобрений, то вряд ли с ходу удастся переломить вековой консерватизм крестьянской общины. В то же время община может быть и полезна. Например, как база для создания коллективных крестьянских хозяйств, или кооперативов – тут важно не название. Эффективность подобных форм ведения сельского хозяйства доказали израильские кибуцы, которые признаны одним из самых удачных сельхозпредприятий.

Ну, и общины, ставшие колхозами, могут противостоять деревенскому кулаку-мироеду. Своего рода крестьянскому Шейлоку, который нещадно эксплуатирует своих же односельчан, давая им деньги в рост под большие проценты, продавая в сельской лавочке продукты с наценкой и скупая по дешевке выращенную другими сельхозпродукцию и продавая ее потом втридорога в городе. В этом отношении кулаку не дадут развернуться: сельпо – сельские потребкооперативы, крестьянский банк, который может ссудить крестьян деньгами под нормальные, не грабительские проценты, заготовительные конторы и прочие структуры, закупающие напрямую у производителей все, что они вырастят.

Я посмотрел на своих примолкших собеседников. Познанский иронически усмехался, а Эбергард задумчиво смотрел в окно.

– Хорошо, – сказал жандарм, – на словах всё это выглядит очень даже заманчиво. Только что вы с выселенными делать собираетесь? Ведь были уже программы переселения, но предложенного вами масштаба они ни в коем разе не достигали. Это надо же подумать – сорок миллионов!

– Да, но теперь у России имеется Транссибирская магистраль, стараниями князя Хилкова в стране строятся ежегодно сотни километров новых железных дорог. Теперь можно перевезти на восток всё необходимое для заселения Сибири и Дальнего Востока. Но одновременно с колонизацией, в Сибири и на Дальнем Востоке надо провести и индустриализацию.

Для новой переселенческой программы необходим целый комплекс подготовительных мероприятий. И прежде всего надо законодательно установить льготы для тех, кто намерен отправиться на освоение новых территорий. Подъемные, освобождение на определенное количество лет от налогов – это крайне необходимо для переселенцев. В Сибири крестьян лучше всего селить компактно. В тех суровых местах нужна взаимовыручка, помощь в обработке земли и строительстве села. Таким образом, через год-два сложится новая община. Привычка к совместной работе позволит крестьянам легче и безболезненнее объединиться в коллективное хозяйство. Государство же может поманить их туда и пряником: предложить по льготным ценам сельхозинвентарь, лошадей, молочный скот, птицу. Но тут же продемонстрировать и кнут – всё это продавать не по дворам, а на всю общину разом. И сразу же заключать с общиной договор о том, что первые пятнадцать или двадцать лет община работает как артель по совместной обработке земли и обязуется выполнять рекомендации агронома. Две трети посевных площадей засевать по государственному плану, одну треть – свободно. Госзаказ выкупается по твердой цене, также по твердой цене поставляются семена, племенной скот, удобрения и услуги машин. На уезд необходима одна машинно-тракторная станция и один племенной конезавод – для разведения рабочих пород лошадей, привычных к суровому сибирскому климату и более выносливых и работоспособных, чем нынешние крестьянские лошадки, которые и плуг-то не всегда могут потянуть.

Всё это должно стать основой для создания в Сибири мощной промышленности на новой технологической базе. В первую очередь селить переселенцев вокруг будущих промышленных узлов. Да, паи в артели должны быть неделимыми, следовательно, все сыновья крестьянина, кроме одного, должны заранее выучиться на разные специальности и найти себе работу в промышленности. Не обязательно в городе, на селе появится немало новых специальностей, которые там будут востребованы. Поэтому в новых местах сразу начинать вводить всеобщее четырехклассное, а потом и профессиональное образование.

– Уважаемый Александр Васильевич, а кто построит эти заводы? – спросил Эбергард.

– Вы имеете в виду тех, кто будет расчищать территорию под стройплощадку и копать землю под фундаменты? Это могут сделать сезонные рабочие, которые будут по мере надобности кочевать от одной стройки к другой. Местные крестьяне могут работать лишь в зимнее время, после окончания сельхозработ. Но зимой фундаменты не закладывают и деревья не корчуют. Ну, а возведение стен, установка станков и прочего оборудования – это дело профессионалов. Могу вам сказать, что в это время профессии каменщика, сварщика или монтажника станут самыми престижными и самыми высокооплачиваемыми.

– Нет, я спрашивал, откуда взять деньги на всё это?

– Ах, вы о деньгах? Мы тут после Байкала обменялись с наместником радиограммами и прикинули, что на два первых таких агропромышленных ядра на Квантуне и районе Фузана мы, скинувшись, денег наскребем. Призовые там, контрибуция с Японии и другие источники, о которых мы пока распространяться не будем.

Великий князь Александр Михайлович согласился войти в дело, он собирался и государя уговорить – миллионов десять личных денег вложить. ЗАО «Белый медведь» – как вам такое название? А потом, вы даже не представляете – насколько прибыльным может быть подобное высокомеханизированное вертикально-интегрированное производство по сравнению с местным. Дальше всё по законам бизнеса: прибыли вкладываются в развитие новых производств и привлекают новых пайщиков и новые деньги. Вложится в это дело казна – так вообще замечательно…

Но при этом вот что самое важное – порядок в управлении должен быть идеальный. Причина девяти из десяти всех провалов программ переселения и возмущения переселяемых заключалась в вороватости чиновников. Необходимо ужесточить нынешнее уголовное законодательство. За казнокрадство – или смертная казнь, или высылка за Урал. Чиновничеству надо накрепко вбить в голову, что красть у государства не только преступление против всех божеских и человеческих наставлений, но и смертельно опасное занятие.

– Не могу возразить, – кивнул жандарм, – иногда самому хочется всех этих мздоимцев и казнокрадов перевешать. Только как вы собрались охранять собственность? А, понял: в деле доля государя и казенная деньги! Тогда да, однозначно по указу Петра Алексеевича можно вешать и за копейку…

– Ну, за копейку как раз только высылать, – ответил я, – а вот если суммы большие или если через этого вора люди пострадали, то тогда вешать однозначно. Например, спер чинуша вспомоществование, выделенное переселенцам, и пытается им же продать эти продукты за деньги. В той истории такое частенько бывало. Вот с такими людьми можно даже на мыле экономить. Но это еще не всё… Хотя о порядках на заводах мы поговорим позже.

Вы мне пока на слово поверьте, что если с русскими людьми поступать как с человеками и братьями во Христе, а не как со скотом бессловесным, они и горы свернут, и море на их месте выроют. Недаром светлейший князь Потемкин-Таврический говаривал: «Деньги ничто, а люди всё». И ведь отстроил же Новороссию и Тавриду за те же десять лет. А ему сложнее было: ни тракторов, ни железных дорог.

Только всё это, господа, потребует высочайшей согласованности и упорядоченности, а еще концентрации всех сил России и того, что пока мы перестраиваемся, нас не втравили бы в новую войну… Вот так. Всё это надо еще раз продумать и прорабатывать, чтобы не сделать хуже.

– Александр Васильевич, – тихонько спросил меня Познанский, когда Эбергард, извинившись, ушел в свое купе, – а почему, по вашему мнению, вся новая промышленность должна быть за Уралом? Почему не Москва, не Петербург, не Киев и не Юзовка?

– Во-первых, Михаил Игнатьевич, про две мировые войны, что были в нашей истории, вы уже слышали. Дважды нам приходилось эвакуировать из европейской части России заводы и фабрики, часто под угрозой захвата противником, под артобстрелом и бомбежкой. Лучше уж создать несколько индустриальных центров за Уралом, подальше от европейских границ, откуда на нас столетиями нападали, и поближе к месторождениям полезных ископаемых, ныне пока не известных и открытых уже в наше время. Сибирь в двадцатом веке дважды спасала Россию.

В Великую Отечественную войну, когда на ее территории заработали и стали производить боевую технику эвакуированные из европейской части страны фабрики и заводы, а сформированные и обученные дивизии сибиряков сдержали натиск германцев на Москву, а потом разгромили их в жесточайшем сражении у стен Первопрестольной. Второй раз – после так называемой перестройки, когда лишившаяся значительной части своей территории наша страна напоминала Русь после нашествия Батыя. Сибирские нефть и газ позволили спасти российскую экономику и выжить.

Кстати, Сибирь спасла Россию и в семнадцатом веке, когда после Смуты государство лежало в руинах. Сибирская «мягкая рухлядь» – меха – стали универсальной валютой, на которую за границей закупалось оружие, новые передовые технологии, нанимались иноземные мастера. Наконец, взятки мехами помогали российской дипломатии решать многие сложные вопросы международной политики.

И вот в наше время за океаном находятся человекоподобные зверушки, заявляющие, что богатства Сибири должны принадлежать всему мировому сообществу… Если сибиряков будет не пятьдесят миллионов, а пятьсот, никто об этом и пикнуть не осмелится. Поверьте мне, там, в недрах Сибири, Дальнего Востока и российского Севера скрыты такие сокровища, с которыми не сравняться ни Клондайку, ни Австралии, ни алмазным копям Южной Африки…

– Охотно верю вам, – ротмистр встал. – Позвольте откланяться, надо еще раз поразмыслить над книгой и вашими словами. Только вот государь наш быстро загорается и, к несчастью, быстро перегорает…

– Знаю, – вздохнул я, – потому там, где товарищу Сталину можно было переть напролом, мы должны извращаться со всякими ЗАО… Но, надеюсь, Господь не оставит нас своими милостями.

– Бойтесь просить милостей Господних, – усмехнулся жандарм, – ведь вы можете их получить. Честь имею!

22 (9) февраля 1904 года, вечер. Берлин, кабинет морского министра Германской империи адмирала Альфреда фон Тирпица

В дверь кабинета тихо, бочком, вошел адъютант морского министра.

– Экселенц, – обратился он к своему начальнику, – в приемной ждет капитан цур зее фон Тротта. Он просит срочно принять его, у него для вас экстренное сообщение.

– Пусть войдет, – сказал адмирал Тирпиц. Тридцатишестилетний Адольф фон Тротта сравнительно недавно работал в министерстве и занимался деликатным делом – военно-морской разведкой. Он курировал Тихоокеанское направление. Оно было ему хорошо знакомо – всего несколько лет назад фон Тротта служил в Восточно-Азиатской крейсерской эскадре германского флота, командуя миноносцем.

Вошедший офицер после подчеркнуто четкого приветствия сразу же перешел к делу.

– Господин адмирал, сегодня утром поступила срочная информация от нашего агента в Британском Адмиралтействе. Ему удалось получить сведения, касающиеся одной тайной операции, которую корабли Ройял Нэви собираются провести против русских на Дальнем Востоке в непосредственной близости от нашей базы Циндао.

Фон Тирпиц прищурился.

– Докладывайте, Адольф, это очень важная информация. Запомните, всё, что касается происходящего в районе боевых действий у побережья Японии и Кореи, необходимо сообщать мне без промедлений. И еще этими событиями интересуется лично кайзер!

– Так точно, господин адмирал, я помню об этом, – фон Тротта кивнул. – Поэтому я направился к вам сразу же после получения шифровки от нашего агента, – капитан цур зее раскрыл папку. – Итак, агент сообщает о том, что штаб британского флота, получив указание от первого лорда Адмиралтейства и при личном одобрении премьер-министра Великобритании, начал разработку операции, заключающейся в провокации против одного из кораблей Российского Императорского военно-морского флота, осуществляющего контроль над судоходством в водах Желтого и Восточно-Китайского морей. Предположительно всё должно случиться в районе гавани Шанхая. При этом… – капитан цур зее замялся, – целью провокации будет не обычный русский крейсер или канонерка.

Фон Тирпиц насторожился.

– Провокация будет направлена против русского корабля, входящего в эскадру контр-адмирала Ларионова?

– Именно так, господин адмирал, – кивнул фон Тротта, – британцев интересуют только эти корабли. И они готовы на всё, чтобы захватить один из кораблей эскадры адмирала Ларионова и взять в плен членов его команды.

– Продолжайте, Адольф, – сказал фон Тирпиц, – и, ради всего святого, постарайтесь не упустить ни одной даже самой мельчайшей детали из сообщения нашего агента. Это очень важно для будущего Германской империи.

Фон Тротта продолжил свой доклад:

– Агент сообщил, что британцы собираются использовать весьма подлую тактику. Из Гонконга в направлении Шанхая выйдет обычный грузопассажирский пароход, который уже в море поднимет французский флаг…

– Ферфлюхтен швайне, – не выдержав, выругался фон Тирпиц, – эти джентльмены могут быть джентльменами только у себя на острове. В других местах они ведут себя как подлые обманщики, не имеющие понятия ни о правилах ведения войны, ни о чести и совести…

– Господин адмирал, – заметил капитан цур зее, – трюки с чужим флагом они проделывали уже не раз. К примеру, во время нападения на русский порт Петропавловск на Камчатке во время Крымской войны, британский военный пароход вел разведку русских позиций под флагом САСШ…

– Извините меня, Адольф, что я вас перебил, – сказал фон Тирпиц, – но я не смог сдержать свое негодование, услышав о подлых приемах, к которым прибегают эти лаймиз.

– На этом судне под флагом Франции, – продолжил свой доклад фон Тротта, – в трюмах и надстройках будут спрятаны британские морские пехотинцы. Англичане рассчитывают, что русские, осматривающие все суда, следующие в направлении Японии, на предмет военной контрабанды, захотят проверить и это судно. При приближении русского вспомогательного крейсера – в этом районе обычно находится один из двух их однотипных крейсеров, «Смольный» или «Перекоп», – британцы поднимут флажной сигнал: «Терплю бедствие! Нуждаюсь в помощи». И на реях черные шары. Словом, имитируют неисправность двигателя. А когда русский корабль сблизится с британским кораблем на минимальную дистанцию, дадут полный ход, максимально сблизятся со вспомогательным крейсером, после чего появившиеся на палубе и надстройках морские пехотинцы пойдут на абордаж…

– Ну, прямо как во времена Дрейка и Моргана, – заметил фон Тирпиц, – эти британцы всегда в душе остаются пиратами, даже в смокингах и цилиндрах. Похоже, что страсть к захвату чужих кораблей у них в крови.

– Для страховки, неподалеку от этого пиратского, как вы сказали, судна, – продолжил фон Тротта, – будет находиться британский крейсер «Тэлбот». Его команда и капитан, коммандер Бейли, уже имели дело с кораблями эскадры адмирала Ларионова. Они находились в Чемульпо во время рокового для адмирала Уриу боя с крейсером «Варяг». В случае необходимости крейсер «Тэлбот» поддержит абордажников. Или, в случае неудачи захвата, своими шестидюймовыми пушками расстреляет русский вспомогательный крейсер.

– Гм, подлый план придумали эти лаймиз, – сказал фон Тирпиц, задумчиво поглаживая свою роскошную бороду, – но, во всяком случае, он имеет немало шансов на успех. Все будет зависеть от внезапности нападения и храбрости британских морских пехотинцев. Ну, трусами их назвать было бы несправедливо, поэтому главное – внезапность…

– А вот с этим у них ничего не выйдет! – торжествующе сказал адмирал, взглянув на фон Тротта. – Не будет у них внезапности, потому что русских предупредят… – в ответ на вопросительный взгляд капитана цур зее, адмирал, хитро подмигнув, продолжил: – И предупредим их мы. Всю жизнь мечтал увидеть, как британского льва мокнут мордой в грязную лужу.

– Адольф, – твердым голосом человека, привыкшего отдавать приказы, произнес фон Тирпиц, – срочно подготовьте шифрованное сообщение для губернатора Циндао фон Труппеля. Изложите в нем всё то, о чем вы мне сейчас рассказали – не указывая, естественно, источник информации. Подтвердите лишь то, что он вполне достоверный. И передайте приказ фон Труппелю немедленно, сразу же после расшифровки сообщения, связаться с адмиралом Ларионовым и проинформировать его о готовящейся провокации. Продублируйте сообщение германскому консулу в Сеуле и вице-адмиралу Макарову в Санкт-Петербург.

– Но, господин адмирал, – подал было голос фон Тротта, – ведь эти русские…

– Никаких но, господин капитан цур зее! – строго сказал фон Тирпиц. – Эти русские могут оказать нашему рейху неоценимую услугу. После того как русские испортили отношения с Францией, наш кайзер решил взять курс на сближение с Россией. Вы даже не можете представить, какими просто фантастическими возможностями обладает эта эскадра! Союз с Россией сделает Германию непобедимой. И приказ оказывать им полное содействие – это даже не мое личное требование, а приказ его величества кайзера Вильгельма Второго. И мы, как его подданные, обязаны сделать всё, чтобы выполнить повеление нашего монарха.

К тому же лично мне не совсем нравится эта грязная провокация. От нее мерзко пахнет. Так что мы должны как можно быстрее и как можно точнее доложить контр-адмиралу Ларионову, с которым, как я понял, у фон Труппеля сложились неплохие личные отношения, о готовящейся британской подлости. Адольф, запомните, о русских говорят разное, но еще никто и никогда не называл их неблагодарными свиньями. Они умеют помнить добро, и эта маленькая услуга в будущем может принести нам немалые дивиденды.

Кроме того, русские помнят и зло, и в случае провала британцы окажутся в такой заднице, из которой им будет трудно выбраться. К тому же русские им не простят этой провокации. И создать коалицию России, Франции и Англии, которая острием своим будет направлена против нас, уже будет просто невозможно. Так что действуйте, Адольф, помните, что время не ждет. Чем быстрее контр-адмирал Ларионов получит наше предостережение, тем лучше он сможет подготовиться к британской подлости. И я не сомневаюсь, что русские морские пехотинцы, которые, как я слышал, есть на каждом их корабле, смогут дать достойный отпор своим английским коллегам. Во всяком случае, если верить фон Труппелю – а я склонен ему верить, – они подготовлены так, что вряд ли кто на свете сможет с ними тягаться.

Итак, Адольф, за дело! Я буду рад услышать в самое ближайшее время о том, как парни контр-адмирала Ларионова надрали задницу этим чопорным английским пиратам, которые возомнили, что им всё можно и что они самые лучшие моряки на свете!

23 февраля 1904, утро. Станция Мукден, поезд литера А

Великий князь Александр Михайлович

Через сутки мы будем на месте. Настало время собраться и поговорить. Стучат колеса на рельсовых стыках, всё ближе и ближе финиш нашей поездки. По прибытии откровенно разговаривать будет уже поздно. Все эти четыре дня мы сменяли друг друга у Ольгиного ноутбука. Вот и я «причастился» от источника знаний из будущего, перечитывая собственные мемуары, изданные в Швейцарии в тридцатых годах этого века.

Ужас и шок – вот что испытал я, как, впрочем, и каждый из нас, погружаясь в будущее, против которого сражаются наши потомки. И суть даже не в том ужасном конце, который должен постигнуть империю через тринадцать лет. Главное то, что эту катастрофу приближали, как могли, сотни и тысячи вполне воспитанных и образованных людей, среди которых были и члены императорской фамилии, крупнейшие фабриканты и банкиры, и агенты французской и британской разведок.

Кто-то из них хотел власти неограниченной, как у монарха, кто-то хотел барышей, а в некоторых просто кипел либерал-радикализмом. Ники своей политикой, внутренней и внешней, довел общество до такого состояния, что все хотели перемен, и никто не подал ему руку помощи. А противников и прямых врагов у него было хоть отбавляй. В оправдание ему можно отметить, что в истории государства Российского еще не было императора, на которого сваливалось сразу столько проблем. Хотя бы гемофилия у единственного сына чего стоит. Я думаю, Ники согрешил, когда выбрал себе неподходящую пару и умолял отца, уже лежащего на смертном ложе, благословить этот брак.

Потом случились Ходынка, Кровавое воскресенье, Цусима, эта инспирированная англичанами война с Германией… Кровью людей, пришедших приветствовать его, своего императора, началось царствование Ники – и закончилось оно реками крови в Гражданскую войну. Воистину Николай заслуживает прозвище Кровавого.

И что самое главное, из текста моих же мемуаров следует, что я несколько раз предупреждал Ники, но на свою беду он меня не послушал. Самое обидное в том, что новая мировая война, которая начнется в 1939 году, ровно через четверть века после начала первой, показала другой пример построения государства. Сталинский СССР, вооруженный «самым передовым и прогрессивным учением», подвергшийся вероломному нападению, несмотря на страшную силу, обрушившуюся на него, в итоге наголову разбил германскую военную машину. Сперва, правда, пришлось отступать до самой Волги, но зато потом русский солдат дошел до Берлина и Вены. И не говорите мне про помощь союзников, не надо меня смешить. В таком деле, как и во время войны 1812 года с Наполеоном, важны единство русского народа и вера в святость своего дела.

Сын грузинского сапожника Джугашвили сумел собрать из обломков Российской империи такое государство, которое по праву можно было бы назвать сверхдержавой. Это была Красная империя во главе с Красным императором. И ужасный конец той великой страны всё больше укрепляет меня в моих монархических убеждениях. Если бы Горец мог бы оставить страну своему сыну, не было бы тогда такого хаоса и сменяющих друг друга дилетантов на троне.

А сейчас, когда появится возможность, надо будет обязательно встретиться с молодым Джугашвили и поговорить с ним. Идея совместить положительные элементы Российской империи и сталинского СССР всё больше овладевает моим умом. Без этого России не выстоять против всего западного мира, стремящегося не просто ограничить ее рост, но поделить на части, выкроить из нее для себя куски пожирнее. От объединения Европы против нас пока спасает лишь перманентный, тлеющий уже четвертый десяток лет конфликт между Францией и Германией.

Но всё хорошее однажды кончается. Или Германия разгромит и расчленит Францию, или союзники по Антанте и САСШ сумеют разгромить Германию. И как в Версале после Первой мировой войны, они заложат бомбу, которая громыхнет через тридцать лет. Но в любом случае, как только в Европе появится неоспоримый гегемон, она дружно отправится походом против нас. И мы, Романовы, должны быть готовы к этому. Необходимо помнить об угрозе, исходящей с запада, и все наши дела должны быть направлены на предотвращение и отражение этой угрозы.

Вот в салон-вагон заходит Ольга, глаза заплаканные. Опять, наверное, смотрела какой-нибудь душещипательный фильм с трагическим концом. Ага, и Михаил вместе с ней, придерживает сестру под руку, значит, смотрели вместе, и что-то военное. Наш будущий «военный гений» мелодрамы про любовь на дух не переносит, просто убегает. А вот военные фильмы может смотреть часами. Есть в них нечто, что завораживает мужчин. Окошко в другой мир, яростный и беспощадный, ведущий борьбу не на жизнь, а на смерть. У Михаила вид, напротив, решительный – изменился мальчик за эти четыре дня, повзрослел.

– Доброе утро, Сандро, – звякнув шашкой, Михаил присел за мой столик. – Что такой невеселый? Мы ехали, ехали и наконец почти доехали. Уже через сутки будем в Порт-Артуре, а там уже и до Кореи недалеко. Я вот что подумал. Интересно, а почему Ники вслед за нами адмирала Макарова не послал, как в тот раз? Неужто на Алексеева надеется?

– Больше на Ларионова, – ответил я, отодвигая от себя чашечку кофе и делая стюарду знак, чтобы принес еще – мне и Михаилу с Ольгой. – Пойми, Миша, Ники совершенно прав. Тут на Дальнем Востоке управятся и без Макарова. А вот если англичане полезут к Петербургу, то в Кронштадте Макаров будет как раз на своем месте.

Михаил удивился:

– Ты полагаешь, англичане влезут в эту войну?

– Влезут или нет – это как Ники себя поведет, – ответил я. – Для того и армию перебрасывают не в Маньчжурию, как в тот раз, а в Туркестан. В Маньчжурии трудами адмирала Ларионова и его соратников нашим солдатикам уже и делать-то нечего. А из Туркестана рукой подать как до Персии, так и до Индии. Для того и Макаров на Балтике – встретить британские броненосцы на дальних подступах к столице, например в Датских проливах. Если Ники заручится еще и поддержкой кайзера Вильгельма, что почти неизбежно, то русско-германо-датский флот сумеет не пропустить бриттов в Балтику. Фон Тирпиц – это еще тот рыжий черт, и стоит нашего Макарова.

Я думаю, Миша, на войну они не решатся, это был бы самый простой выход. Тут от них мелких пакостей ждать надо. Революционеры-нигилисты-бомбисты и журналисты-либералы-масоны – вот каким будет их оружие в этой войне, а отнюдь не броненосцы. Ненавидят они нас люто еще чуть ли не со времен наполеоновских войн, но умеют эту ненависть затаивать и наносить удары из-за угла.

– Сандро, Миша, – подала голос Ольга, – ну что вы всё о войне да о войне. А без войн как-нибудь можно?

– Оля, – ответил я, – с времен Каина и Авеля сильный отбирал у слабого еду, одежду, дом, женщину. Если ты не хочешь, чтобы тебя ограбили и убили, ты должен быть сильнее своего обидчика. Англия поднялась как ведущая мировая держава с помощью пиратов, грабивших испанские галеоны с серебром и золотом. Эти повадки грабителей с большой дороги никуда не исчезли. Старого пирата не перевоспитаешь, его можно успокоить, лишь повесив на рее. И еще: для пиратов нет законов чести, для них, ради успеха, допустима любая подлость, любой обман. Бесполезно вести с ними дела, как с обычной нацией – к примеру, с французами или германцами.

– Но, Сандро, у французов верность слову и честность тоже не ночевала, – поправил меня Михаил. – Вспомни, как их император Наполеон завалил Россию фальшивыми деньгами, которые печатались в Париже. А сейчас они за нашей спиной договариваются с британцами. А еще союзники называются. Правильно их Ники осадил, должны знать свое место…

– Твои немцы тоже не сахар, – огрызнулся я. – Сегодня друзья, а завтра – нож в спину. Вспомни Берлинский конгресс, и чем за всё добро отплатила Германия твоему деду? Ты действительно думаешь, что дружба с Германией – это надолго? Стоит им подмять под себя Европу, так пойдут совсем другие песни. Сторону на войне они меняют с легкостью необычайной. Вспомни, сначала они воевали против Наполеона, и он разбил их при Йене. Потом пруссаки вместе с прочими немцами пришли с тем же Бонапартом к нам в 1812 году. Потом они же, вместе с русской армией, сражались против французов под Лейпцигом, Кульмом, и, скажу прямо, сражались неплохо.

Но опасаюсь я, Миша, таких союзников. Уж лучше по заветам твоего отца надеяться только на собственные армию и флот. Боюсь, что будет наихудший вариант – Россия против всей Европы. Выстоять-то мы выстоим, силой Россию еще никто не побеждал. Но столько крови прольется, что мне даже думать об этом страшно. Мировую войну можно только оттянуть, но не избежать, в этом я готов поверить потомкам. И к этой войне надо готовиться, готовиться каждый день и час.

Впрочем, ты ведь знаешь, как непостоянен Ники в своих пристрастиях. Страну надо поднимать на дыбы, как сделал это Петр Великий – может, тогда что-то и успеем. Только руки у нынешнего самодержца слабоваты. Во времена твоего папа́ всё было бы куда проще, да и в Европе с ним считались.

Михаил вздохнул:

– Очень жаль, что папа́ с нами нет. Так что нам придется справляться самим. И с Ники, Бог даст, всё образуется. Вроде он неплохо начал. Я о другом. Чтобы подготовить Россию к такой войне, надо многое менять. Мне кажется, что совершенно недопустимо, когда дворяне, опора монархии, увиливают от военной службы. Был бы я на месте Ники, я бы таких, простите меня, столбовых тунеядцев загонял в Тмутаракань сибирскую, невзирая на титулы и заслуги их отцов и дедов. И ведь подобных в нашем дворянстве половина, если не более.

– В нашем дворянстве хватает выходцев из гоноровой польской шляхты, – возразил я. – Многие из них честно служат России, но есть и такие, которые лишь мечтают нагадить клятым москалям при первом же удобном случае. Вспомните, как будущий диктатор Польши Юзеф Пилсудский сразу же после нападения японцев на Порт-Артур помчался в Японию, чтобы заручиться поддержкой у наших врагов, обещая им взамен проводить диверсии на Транссибирской магистрали и агитировать против России и царя. Ох, и не любят нас паны, мечтающие о возврате границ Речи Посполитой от можа до можа. Того и гляди, взбунтуются в очередной раз.

– Ну, значит, Магадан тогда заговорит по-польски… – усмехнулся Михаил и, видя мое непонимание, добавил: – Есть в этом чемоданчике – ноутбуке, книжка господина Ланцова «Александр». Она про то, как в нашего папа́ в раннем детстве вселился дух солдата из будущего. Знаешь, при жизни он был человеком, с которым соседним государям было непросто разговаривать. Но с этакой добавкой он стал для них смертельно опасным. Есть там несколько замечательных идей, к которым нам стоит прислушаться. Мы с Ольгой, считай, двое суток только и делали, что читали…

– А при чем тут Магадан и поляки? – не понял я.

– А при том, что когда в той книжке поляки устроили очередной свой рокош, наш папа́ сказал эту фразу и вывез всех шляхтичей в тот самый Магадан. Конечно, кроме тех, что служили империи верой и правдой… Ладно, Сандро, книжки книжками, но в государстве действительно черт знает что творится. Так нас скоро не только немцы с французами, а зулусы или папуасы завоевать смогут. Нужно что-то делать!

– Что-то или ты точно знаешь – что? – переспросил я.

– Точно сейчас никто не знает – ни ты, ни я, ни Ольга, ни Ники, ни даже наши пришельцы из будущего. Хотя они думают, что знают. Но их рецепты совсем для других условий. Что-то в них правильно, а что-то и нет. Я не знаю, что именно, но что-то надо делать, чтобы не допустить этих самых трех революций и гражданской войны. В такой войне нет победителей и побежденных, в ней неправы все.

Чтобы снять внутреннее напряжение в стране, наверное, в первую очередь необходимо переселить максимально возможное число народа на малозаселенные земли в Маньчжурии и по Амуру. Когда у мужика есть земля, есть хлеб, есть возможность досыта наесться и накормить свою семью – он не бунтует, а пашет… Да и окраины за собой можно закрепить только так, иначе не хватит никакой стражи и никаких казаков.

– Миша, смотрел я их расчеты, – вздохнул я. – Переселять надо сорок миллионов человек. Ты представляешь, как это будет выглядеть?

– Представляю, Сандро, но на войне, как на войне, – ответил Михаил. – Не хотелось бы, но возможно, придется заселять, как говорят наши потомки, добровольно-принудительно. А как Петр Великий заселял Петербург, а Екатерина Великая Тавриду? Ставки в этой игре огромные. Пойми, мы или сделаем это, или нас сожрут. Потом начнется то же самое с заводами – мы или построим их нужное количество, или нас сожрут. Потом армия и прочее…

– А кто против? – я посмотрел на Михаила с Ольгой. – Идите-ка вы, голубчики, в свои купе и ложитесь-ка спать. Глаза у вас красные, как у кроликов. Читали, небось, всю ночь? А на эту тему мы еще не раз с вами поговорим. Поймите, трудно сделать так, чтобы и овцы были сыты, и волки целы… Ну, вы понимаете, о чем я. Михаил, скажи своему денщику, пусть принесет ноутбук в мое купе, теперь я читать буду.

23 (10) февраля 1904 года, утро. Санкт-Петербург, здание МИД Российской империи у Певческого моста. Кабинет министра иностранных дел Петра Николаевича Дурново

Рано утром я был извещен о том, что в приемной моей аудиенции дожидается посол Великобритании сэр Чарльз Стюарт Скотт. Всего лишь только неделю назад мы с ним имели довольно трудную и напряженную беседу. Ситуация за это время совершенно не улучшилась, скорее даже наоборот. Контр-адмирал Вирениус, перегонявший на Тихий океан отряд кораблей в составе броненосца «Ослябя», крейсера «Аврора» и нескольких миноносцев, развернул в Красном море активную охоту на пароходы, перевозящие грузы для Японии. В числе задержанных судов, везущих контрабанду, были и британские. И если действия эскадр контр-адмирала Ларионова и наместника Алексеева в тихоокеанских водах довели русско-британские отношения до критической точки, то действия орлов адмирала Вирениуса вызвали у Владычицы морей самую настоящую истерику. И это при том, что наши моряки неукоснительно соблюдают все пункты Призового права.

Но я не угадал. Надутый как индюк джентльмен от имени своего правительства вручил мне для передачи государю ноту. Прочитав сей документ, я не поверил своим глазам. Нота была чрезвычайно грубой и оскорбительной по стилю и наглой по содержанию. В ней правительство короля Эдуарда V предписывало Российской империи: немедленно снять морскую блокаду с Японских островов; рассмотреть международным судом неправомерные действия командиров российских военных кораблей, занимающихся пиратством в международных водах (это о наших моряках – они совсем там с ума посходили на своих островах?!); при посредничестве европейских держав немедленно приступить к переговорам с правительством Японской империи о заключении вечного и справедливого мира.

Вот так вот – вечного и справедливого, не больше и не меньше. Не далее как три дня назад государь, встречаясь со мной, предупредил, что по имеющимся у него сведениям, в ближайшее время со стороны Британии может последовать довольно резкий дипломатический демарш. Но такой наглости, наверное, не ожидал даже он. Таким тоном дипломату невместно разговаривать даже с диким африканским вождем, не то что с императором Всероссийским. Внутренне я был просто взбешен такой наглостью, но как дипломат и министр иностранных дел огромной империи я не мог себе позволить проявить эмоции, которые меня переполняли.

Усилием воли я сохранил спокойное и невозмутимое выражение лица и спокойно сообщил сэру Чарльзу Скотту, что врученная им нота будет немедленно доведена до сведения государя, и ответ на нее в том или ином виде будет доведен до сведения британского кабинета министров. Скотт открыл рот, собираясь что-то сказать, но после такой ноты всякие разговоры были уже излишни, и я прервал его, заявив, что аудиенция окончена и я его больше не задерживаю. На лице посла не дрогнула ни одна мышца, и он, чопорно поклонившись, покинул мой кабинет.

Сердце у меня громко билось где-то под самым горлом. Полвека назад Британская империя в союзе с Францией уже нападала на Россию. Всё закончилось тогда гибелью Черноморского флота, захватом полуразрушенного врагом Севастополя и позорным Парижским миром. Никто не снискал большей славы, чем героические защитники Севастополя. Я был тогда совсем ребенком, но хорошо помню то горькое чувство бессилия и стыда, которое мы все испытывали тогда. Господь покарал нас за спесь и самодовольство, овладевшие нашими отцами и дедами после разгрома Наполеона и Венского конгресса.

И вот снова над нашими головами сгущаются тучи. Сможем ли мы достойно ответить на этот вызов и смыть позор полувековой давности? Позвонив в колокольчик, я приказал послать гонца в Зимний дворец с сообщением, что намереваюсь испросить срочной аудиенции у его величества по неотложному государственному делу.

Тот же день, около полудня. Санкт-Петербург, Зимний дворец

Министр иностранных дел Российской империи Петр Николаевич Дурново

Государь принял меня безотлагательно. Как я уже говорил, подобный демарш со стороны британцев не стал для него неожиданностью, но и он не мог себе представить всей беспрецедентной наглости британцев. Самообладание не изменило ему и на этот раз. Дочитав ноту, он аккуратно положил ее на стол.

– Ну, Петр Николаевич, что вы обо всем этом думаете? – голос государя был ровным и спокойным.

– Ваше императорское величество, мое мнение таково. Британия к войне прямо сейчас не готова, – ответил я, – в ноте нет никаких угроз применения силы или торговых санкций, а есть только голые требования. Расчет здесь на то, что мы испугаемся и хоть что-то из этого списка выполним.

– Может быть, – уклончиво ответил государь и усмехнулся в усы, – а что у них там с этим «Сердечным согласием»?

– Пока заминка, ваше величество, – ответил я, – сумятицу в переговоры внесла та выволочка, которую вы устроили месье Бомпару. Теперь франки и бритты торгуются между собой, как на восточном базаре. Видите ли, для Франции цена соглашения выросла и стала почти неоплатной, поскольку заключение союза с Великобританией теперь означает разрыв с Россией. Для Британии же, наоборот, ценность этого соглашения резко упала в связи с тем, что Франция вместе с собой не приведет в британские конюшни Россию, что лишает всю затею смысла. Что такое Франция сама по себе, мы видели тридцать пять лет назад: Мец, Седан и Парижская коммуна…

– Так вы считаете, что Британия еще не готова… – государь прошелся по комнате, – это очень хорошо. Это значит, что мы сможем подготовиться получше к возможному конфликту… И определиться с союзниками… Петр Николаевич, – обратился ко мне император, – я попрошу вас пригласить ко мне сегодня вечером посла Германской империи графа Альвенслебена. Я считаю, что нам будет о чем с ним поговорить…

Я понимающе кивнул. В последнее время в здравомыслящих кругах нашего общества авторитет государя, ранее, честно говоря, не очень высокий, резко вырос. Во-первых, это было связано с громкими победами в войне с Японией, а во-вторых, с теми изменениями во внешней политике, которые появились после демарша государя Франции по поводу готовящегося к подписанию ее договора о «Сердечном согласии» с Британией. Свою роль сыграла, несомненно, и отставка Витте, этого злобного интригана, который при каждом удобном случае старался поссорить общество с монархом и его семьей. Конечно, выйдя в отставку, Сергей Юльевич продолжил свое любимое занятие, но теперь ему труднее было это делать. Узнав о подлинном лице господина Витте, многие просто отказали ему от дома.

Ну а пока мы поговорили с государем о состоянии европейских дел. Мне было что ему рассказать. Надо отметить, что смена руководства МИДа положительно повлияла на его работу. Господин Ламсздорф, прекрасный дипломат и честнейший человек, был слишком мягок и бесхарактерен. В его ведомстве царили склоки и интриги, товарищи министра ненавидели друг друга, что не могло не сказаться на работе министерства. После отставки господина Ламздорфа я изрядно почистил его авгиевы конюшни. Кое-кто ушел в отставку, кто-то поехал усмирять свои амбиции в качестве послов в Южную Америку или еще куда подальше.

В первую очередь государя интересовало состояние франко-британских и австро-германских дел. Я понимал направленность его вопросов – если оторвать Австрию от Германии и толкнуть в объятия нарождающейся Антанты, то это закончится печально, в первую очередь для Австрии. Она лишится покровительства Германии, а новые союзники предадут ее при первом же удобном случае.

Так за деловым и весьма обстоятельным разговором подошло время, на которое была назначена аудиенция германскому послу фон Альвенслебену. Граф был по-немецки точен. Вошедший адъютант доложил, что посол Германской империи находится в приемной. Государь велел пригласить его.

– Ваше императорское величество, добрый вечер. Я рад видеть вас, хотя и не знаю, чем вызвано ваше столь внезапное и срочное желание увидеться со мной.

– И я рад видеть вас, граф, – кивнул в ответ государь. – Столь внезапное желание побеседовать с вами появилось у меня после утреннего визита посла Британии в российский МИД. Посол вручил господину Дурново ноту, которая, как мне кажется, войдет в учебники по истории дипломатии. В качестве примера того, как европейские государи не должны обращаться друг к другу. Вот посмотрите на некоторые перлы, извлеченные из этой ноты, – государь протянул фон Альвенслебену листок, где были выписаны некоторые требования, предъявленные нам Британией.

По мере чтения лицо графа стремительно меняло выражение – от изумления к негодованию, а потом к брезгливости. Закончив читать, он осторожно положил бумагу на стол и внимательно посмотрел на меня и на государя.

– Ваше величество, но ведь это можно считать объявлением войны?!

– Не думаю, – ответил император. – Британия сейчас не готова к полномасштабной войне с Россией. Вы ведь прекрасно помните слова вашего коллеги, покойного канцлера фон Бисмарка: «Британия может воевать лишь тогда, когда в Европе найдется простак, который будет готов подставлять свои бока за ее интересы». Таких простаков в Европе сейчас нет.

А вот нам с вашим императором стоит подумать над сложившейся ситуацией. Граф, я попрошу вас срочно сообщить кайзеру Вильгельму Второму о моем желании встретиться с ним. Я слышал, что он мечтает принять участие в охоте на медведя.

Граф Альвенслебен понимающе кивнул.

– Ваше императорское величество, я сегодня же отправлю соответствующие донесения кайзеру Вильгельму Второму. С вашего позволения, я сообщу ему о той возмутительной ноте, которую вы сегодня получили от Британского правительства.

Государь кивнул и стал прощаться с графом, которому, как я видел, не терпелось побыстрее попасть в посольство, чтобы сообщить своему монарху новость, которая, со временем, полностью поменяет расклад сил в Европе, да и в мире. Я прекрасно его понимал – такие звездные часы случаются в жизни не каждого дипломата.

23 (10) февраля 1904 года, вечер. Где-то между Челябинском и Уфой, поезд литера А

Ротмистр Михаил Игнатьевич Познанский

Весь день наш почтенный Александр Васильевич Тамбовцев ходил какой-то смурной. О чем он думал, мне трудно было понять. Можно было только догадываться. Иногда он останавливался у окна вагона и долго смотрел на бескрайнюю белую даль, на ели и сосны, засыпанные снегом.

Вечером, когда все собрались в салон-вагоне, прапорщик Морозов снова извлек свою легендарную гитару и что-то пытался на ней исполнить. Мрачно наблюдавший за его экзерсисами Тамбовцев отобрал у него гитару, побренчал немного, подкрутил колки, и инструмент стал издавать более-менее приличные звуки. Александр Васильевич вздохнул, прикрыл глаза и под стук колес своим хрипловатым баритоном запел:

Редко, друзья, нам встречаться приходится,

Но уж когда довелось,

Вспомним, что было, и выпьем, как водится,

Как на Руси повелось!

Пусть вместе с нами семья ленинградская

Рядом сидит у стола.

Вспомним, как русская сила солдатская

Немца за Тихвин гнала!

Сидевшая за столом наша всегда невозмутимая и даже немного чопорная Нина Викторовна вздохнула и стала подпевать Тамбовцеву красивым контральто:

Выпьем за тех, кто неделями долгими

В мерзлых лежал блиндажах,

Бился на Ладоге, бился на Волхове,

Не отступил ни на шаг.

Выпьем за тех, кто командовал ротами,

Кто умирал на снегу,

Кто в Ленинград пробивался болотами,

Горло ломая врагу.

Я с удивлением слушал эту песню. Из книг наших гостей из будущего я уже знал, что в их времени Ленинградом называли Санкт-Петербург. Слышал я и о той страшной осаде, в которой находился этот город во время войны с германцами в 1941–1945 годах. Но вот в словах этой песни я услышал нечто былинное, такое, что брало за душу. А Тамбовцев и Антонова продолжали дуэтом под гитару:

Будут навеки в преданьях прославлены

Под пулеметной пургой

Наши штыки на высотах Синявина,

Наши полки подо Мгой.

Встанем и чокнемся кружками, стоя, мы —

Братство друзей боевых,

Выпьем за мужество павших героями,

Выпьем за встречу живых!

Тамбовцев закончил петь и отложил гитару. Глаза у него подозрительно блестели. Обведя взглядом своих спутников, он сказал:

– Эх вы, господа-товарищи офицеры! Видать, вы забыли, какой сегодня день?

– Батюшки светы! – воскликнул поручик Бесоев. – Да ведь сегодня 23 февраля! Действительно, заработались, зарапортовались и о главном празднике всех мужчин и позабыли.

– Ну, не только мужчин, – вклинилась в этот разговор полковник Антонова, – а всех, кто носит погоны и защищает Родину.

– Простите, Нина Викторовна, – поспешил с извинениями Николай Арсеньевич. – Вы правы, это мужской шовинизм мне подгадил.

– Извинения приняты, – добродушно сказала Нина Викторовна. – Ну что, друзья-товарищи, может, по нашей старой традиции выпьем за наш день?

Возражений не последовало.

Капитан Тамбовцев, с любопытством посматривавший на меня, сказал:

– А вы, Михаил Игнатьевич, присоединитесь к нам? Я понимаю, что этот разговор для вас сплошная китайская грамота. Но поверьте, праздник, который мы хотим сегодня отметить, ничего крамольного в себе не несет. Это память о боях с германцами в 1918 году, а не кровавой междоусобицы. И так уж сложилось, что в этот день у нас в стране все, кто служил или служит, отмечали его как общий праздник.

– А что за песню вы пели вместе с Ниной Викторовной? – спросил я у Тамбовцева, когда коньяк уже был разлит по рюмкам и выпит.

– Эту песню, Михаил Игнатьевич, помнят и знают все те, кто жил, работал и умирал в блокированном немцами Ленинграде. В блокаду у меня в Питере погибла половина родни. И я еще маленьким запомнил слова этой песни, когда во время семейного застолья мои родители, тетка, бабки, оставшиеся вдовами, вспоминали войну. Это «Застольная Волховского фронта».

– Волхов – это река в Санкт-Петербургской и Новгородской губерниях, – вспомнил я, – неужели немцы дошли до нее?

– Дошли, Михаил Игнатьевич, до самого Тихвина дошли, – вздохнул Александр Васильевич. – Но были выбиты оттуда, – он посмотрел мне в глаза: – Эх, дорогой вы мой, вы даже представить себе не можете, как та война перепахала судьбы всех наших соотечественников! Какой кровью и какими страданиями далась та Победа! Спросите у любого из нас – кто у них погиб в войну. И каждый вспомнит своих дедов, прадедов, других родственников. Причем, Михаил Игнатьевич, германцы убивали не только солдат в бою. Из двух сестер и брата моей бабки, которые оказались под немецкой оккупацией в Белоруссии, в живых осталась лишь одна сестра. А остальных немцы сожгли вместе с их весками – селами по-белорусски. Каждый четвертый житель Белоруссии был расстрелян, повешен или сожжен заживо.

– Не может быть, – воскликнул он, содрогнувшись от услышанного. – Каждый четвертый! Так ведь это миллионы людей!

– Да, Михаил Игнатьевич, каждый четвертый, – угрюмо подтвердил слова Тамбовцева поручик Бесоев, давно уже прислушивающийся к нашему разговору. – Даже до моей Осетии дошли немцы. Есть такое место у нас – Майрамадаг. Немцы рвались к Владикавказу, и на пути их в узком горном проходе Гизель встали курсанты, по-вашему – гардемарины, военно-морских училищ. Почти все они погибли, но немцы и румыны не прошли. Среди погибших под Майрамадагом были и мои родственники.

– Михаил Игнатьевич, – обратился ко мне капитан Тамбовцев, – чтобы понять нас и наши поступки, вы должны знать, что память о той Великой войне живет в каждом из нас. Это самое святое, что у нас осталось в жизни.

Неожиданно Нина Викторовна осмотрела нас всех пронзительно трезвым взглядом и четко сказала:

– А корешки-то всего этого ужаса, господа-товарищи, здесь и сейчас, в Лондоне. Или мы их того… или всё начнется сначала!

– Правильно, – поддержал ее Александр Васильевич. – Этих упырей успокоит только осиновый кол. И пусть этой войны, как мы надеемся, и не будет в вашей истории, но мы всё равно будем о ней помнить и сделаем всё, чтобы ничего подобного не произошло. А пока, Николай Арсеньевич, налейте-ка еще по одной.

Весь вечер наши гости из будущего вспоминали своих родных, свой дом, пели песни, от которых у меня порой подступал комок к горлу. Как можно было без слез слушать «Темную ночь…», «Враги сожгли родную хату…», «С берез неслышен, невесом слетает желтый лист…»!

Особенно запомнилась мне бравая, с маршевым ритмом песня об артиллеристах, которым дал приказ Сталин. Мне показалось, что исполняя ее, гости из будущего посматривали на меня с улыбкой и каким-то вызовом.

Всё пояснил Александр Васильевич, который, наклонившись к моему уху, сказал:

– Уважаемый Михаил Игнатьевич, около месяца назад ссыльнопоселенец Иосиф Джугашвили бежал из места отбывания ссылки – села Нижняя Уда Балаганского уезда Иркутской губернии. Если бы мы выехали чуть раньше, мы могли бы встретиться с ним в пути. Этот ссыльнопоселенец и есть тот самый Сталин, о котором говорится в этой песне. Будущий глава Красной империи и Верховный Главнокомандующий в той войне. Я надеюсь, что в самое ближайшее время мы встретимся с ним, естественно, с помощью ваших коллег, Михаил Игнатьевич. Нам будет о чем с ним поговорить…

Увидев недоумение в моих глазах, Нина Викторовна добавила:

– Несмотря на то что шакалы от истории натаскали на его могилу кучи мусора, память народная о нем сохранилась и живет. Своими делами Иосиф Джугашвили-Сталин доказал, что он не против России, а против тех, для кого Россия – «охапка хвороста, брошенная в костер революции», или кормушка, из которой можно вкусно жрать, а потом туда же и гадить.

На приеме в Кремле в честь командующих войсками Красной Армии 24 сентября 1945 года Сталин сказал: «Я хотел бы поднять тост за здоровье нашего советского народа, и прежде всего – русского народа. Я пью прежде всего за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза».

Сталину удалось сделать то, что весь мир считал невозможным. У нас такая же задача, только ее надо выполнить на четверть века раньше. Я думаю, мы сумеем договориться, и такой боец в наших рядах не помешает. Вот узнаете его лично и сами всё поймете – воистину великий человек.

Потом, когда все разошлись, я попросил у Александра Васильевича книгу про Джугашвили-Сталина и читал до самого утра… Безотносительно к его политическим убеждениям, у меня сложилось впечатление, что это великий человек, который действительно сможет совершить невозможное. Но сумеют ли потом ужиться в одной берлоге два медведя? Не получится ли так, что после спасения России от всех ужасов наши друзья начнут поддерживать не государя-императора Николая Александровича, а своего кумира, товарища Сталина? Не выйдет ли из этого еще более страшная смута?

Но с другой стороны, действительно, Россия еще не спасена, и к ее спасителю надо присмотреться получше. А вдруг он действительно, как посадский человек Кузьма Минин, сумеет вовремя отойти в сторону и найти себе полезное дело, не претендуя на верховную власть? Впрочем, это еще всё впереди, в случае чего я предупрежден и сумею распознать опасность. С этой мыслью я и заснул.

24 февраля 1904 года, полдень. Квантунский полуостров, поезд литера А

Великий князь Александр Михайлович

Состав еле тащится, петляя между невысокими горами. Позади уже остался поворот на порт Дальний, любимую игрушку господина Витте. За окнами моросит мелкий дождь, временами переходящий в мокрый снег. Нахохлившиеся мокрые вороны на голых ветвях деревьев – типично питерский пейзаж за окном – время от времени скрывается за пеленой тумана. Природа мрачна и уныла.

Еще час-полтора пути, и мы будем в Порт-Артуре и, наконец, закончим это хождение через всю Россию, от которого все уже изрядно устали. Но все относительно, и даже наша усталость. А ведь каково было путешественникам в прошлом, когда еще не было железной дороги? И при Петре Великом и при Екатерине II, и при Николае I гонцы из Петербурга скакали на перекладных через всю Россию месяцами. Прогресс делает мир меньше, в этом наши потомки правы. С трудом, но могу себе представить путешествие из Петербурга во Владивосток в виде десяти-двенадцати часов комфортабельного полета над облаками. Но и тогда, наверное, по прибытии путешественники будут чувствовать определенную усталость.

Последний час пути – он самый тяжкий. Я, Михаил, Ольга – все приготовились к концу путешествия и немного взволнованы. Михаил, чисто выбритый, затянутый в мундир поручика кирасирского полка и трезвый как стеклышко. одну за другой нервно курит папиросы. Хрустальная пепельница в салон-вагоне вся заполнена окурками. Что у него сейчас перед глазами? Какие уроки он извлек из прочитанного и увиденного? Какие клятвы он дал себе?

Ольга, с простой прической и одетая в дорожное платье, невидящим взглядом смотрит в окно. Что она там видит – никто не знает. Не очень-то приятная судьба ожидала ее в том будущем. А самое главное, каково ей было быть последней из настоящих Романовых, заброшенной на старости лет в далекую Канаду? Я прочитал, что там она умирала в полном одиночестве. Мужа схоронила еще раньше, а дети ее, так никогда и не видевшие Россию и с рождения ставшие европейцами, бросили мать, забыв о ней. Как сложится ее судьба теперь – абсолютно неизвестно.

Может, она погибнет от бомбы террориста в самом расцвете сил, а может, сумеет внести свой вклад в историю Российской империи. Впрочем, сие известно лишь Господу Богу. Сейчас главный для нее вопрос – сумеет ли она, как и все мы, да как и вся Россия, перебороть свой рок. Не знаю. Перед каждым из нас стараниями потомков выставлены все наши скелеты, извлеченные из шкафов истории. Почему-то мысли об этом лезут в голову именно сейчас.

Отец Иоанн молится за Россию, чтобы расцвела и воссияла могучая держава, за которой будущее в веках и тысячелетиях. Молится за всех нас, чтобы выполнили мы всё предначертанное, уклонились от сетей дьяволовых и чтобы мы не расточили данный нам Господом шанс устроить всё наилучшим способом. Молится за Ники, чтобы у него хватило твердости и мудрости избежать искушений, не сорваться в грех отчаяния и неверия. Чтобы каждый свой шаг он сверял с внутренним чувством православного христианина, который должен прожить свою жизнь по совести. Нет ничего хуже для государя, чем наказание невиновных и награждение непричастных. А такое в нынешнее царствование, к сожалению, не редкость.

Вот под паровозный гудок поезд огибает Скалистый кряж. По левую сторону от нас на горе под дождем лениво ковыряются саперы, неспешно достраивая уже никому, наверное, не нужные сухопутные укрепления. Слишком близко от города они, опасно и бесполезно близко – из-за всё увеличивающейся дальнобойности осадных и полевых орудий. И особенно из-за стреляющих навесным огнем гаубиц. Прав был генерал Кондратенко, когда говорил, что Артур надобно оборонять еще на перешейках. Приедем, надо будет разобраться, почему работы не были прекращены ввиду бесполезности, да и ненужности сей затеи.

Железнодорожные пути снова повернули, и дорога пошла вдоль русла реки Луньхэ. Впереди, за завесой дождя, показались купола строящейся гарнизонной церкви, которую здесь громко называют городским собором. А прямо за ними серая гладь Западного бассейна. Оставляя собор по правую сторону, огибаем громаду Перепелочной горы, которая уступами возвышается слева над дорогой. Всё, почти приехали. Справа за Западным бассейном виден Новый город, частично построенный, частично только подготовленный к закладке фундаментов домов.

Прямо перед нами городской вокзал. Перрон застелен красной дорожкой, выстроен почетный караул, под дождем блестят начищенные до блеска медные трубы гарнизонного оркестра. Если бы выглянуло солнце, от бликов духовых инструментов можно было бы ослепнуть.

Приехали. Денщик подает адмиральскую шинель. Поезд снижает ход. Для машиниста сейчас главная задача – остановить наш вагон у специальной метки так, чтобы дорожка оказалась прямо напротив выхода. Не представляю, как можно добиться такой точности?! Только вот машинисты, которым доверяют водить поезда императорской фамилии, как правило, делают это легко, не задумываясь.

Поезд, лязгнув буферами, встал. Ковровая дорожка точно у двери салон-вагона. Напротив – встречающие.

Наместник Алексеев – борода лопатой, мундир полного адмирала. Среди встречающих он как Исаакиевский собор среди обывательских домишек. Оркестр играет «Боже, царя храни». Почетный караул. Солдаты пехотного полка, матросы, десяток спешенных забайкальских казаков, держащих в поводу низеньких мохнатых маньчжурских лошаденок. Коньки неказистые, но неприхотливые и очень выносливые, буквально двужильные. Есть мнение, что именно с этой породы сказочник Ершов списал своего Конька-Горбунка.

На противоположном конце строя знакомые лица. Темно-зеленая пятнистая униформа, черные береты. Под распахнутыми на груди кителями полосатые тельняшки. На руках белые перчатки. Поперек груди висят короткоствольные многозарядные карабины. Почти так же были экипированы и вооружены бойцы поручика Бесоева. Как я понимаю, мы имеем честь лицезреть морскую пехоту Российской Федерации при полном параде.

Выходим. Мы идем втроем рядом, можно сказать плечом к плечу. Ольга, только что ужасно смущавшаяся и кусавшая губы, сейчас движется с каменным лицом, выпрямив спину, будто аршин проглотила. Михаил, напротив, немножко расслабился. Только кирасирский палаш, обязательный по форме одежды, всё время хлопает по сапогу, сбивая с такта. Я знаю, что чуть сзади служка поддерживает под руку отца Иоанна. А над нами плывут звуки гимна: «Боже, царя храни…»

Наместник жмет мне руку:

– Ну, Александр Михайлович, с приездом. А мы вас заждались. Как доехали? Надеюсь, без приключений? А то у нас тут хунхузы пошаливают…

– Не извольте беспокоиться, Евгений Иванович, – отвечаю я. – Доехали нормально. Кое-что приключилось на Байкале, так то только на пользу дела. Нам с вами надо серьезно поговорить, так что давайте заканчивать с церемониями. Время не ждет.

Наместник нахмурил брови.

– Понимаю, Александр Михайлович, понимаю. Порт-Артур – городишко захолустный, скучный, одна церковь, и та не достроена, один приличный ресторан, театра нет, зато кишит китайцами и японскими шпионами. Так что поговорить нам лучше будет на борту вспомогательного крейсера «Ангара», который я оборудовал для своего скромного походного быта. Не откажите, воспользуйтесь гостеприимством. Всё равно в городе размещаться бессмысленно, послезавтра выходим в поход, будем сопровождать генерала Кондратенко с дивизией, выдирать у микадо последние перья из хвоста.

Вы ведь собирались идти с нами? Не беспокойтесь, вещи ваши на «Ангару» доставят попозже, – наместник посмотрел на отца Иоанна: – Отче, благословите наши начинания. С Божьей помощью началось всё удачно, так что надо попросить у Всевышнего, чтобы так же удачно всё и закончилось.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа… – Иоанн Кронштадтский троекратно перекрестил сначала наместника, потом нас, потом офицеров свиты, потом солдат и матросов почетного караула, – …и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.

– А куда поход-то, – проявил интерес Михаил, как только отец Иоанн закончил благословение, – надеюсь, в Токио?

Наместник Дальнего Востока бросил на наследника престола острый взгляд.

– А я, дорогой Михаил Александрович, и сам не знаю. Не доверяют мне союзнички, мудрят. Говорят, что в моем штабе завелся нехороший человек, который все наши планы японцам докладывает. Поймают, прикажу судить мерзавца и вздернуть его на виселице. Но не об этом сейчас разговор.

Наместник обернулся и кивком указал на офицера в шинели незнакомого покроя и с двухпросветными погонами при двух звездах:

– Ваши императорские высочества, позвольте представить вам капитана второго ранга Гостева Алексея Викторовича, можно сказать посла адмирала Ларионова при моем скромном дворе. Ему тоже желательно принять участие в нашем разговоре…

– Разумеется, – кивнул я. – Надеюсь, у вас есть постоянная связь с контр-адмиралом Ларионовым?

– Связь мы держим через крейсер второго ранга «Сметливый», – ответил наместник, – через наши радиостанции с ними не связаться. Если желаете…

– Пока рано, – я огляделся. – Где у вас тут катер? Не стоит мокнуть под дождем, тем более что с нами дама. Отправкой на вашу яхту наших вещей и сопровождающих будет заниматься мой адъютант, Карл Иванович Лендстрем. Вы там отдайте распоряжение, чтоб ему не чинили препятствий, и еще где-то в городе надо разместить сопровождавший нас в поездке взвод лейб-кирасир и взвод ахтырских гусар.

– Конечно, конечно, – наместник кивнул своему адъютанту, – вот лейтенант фон Бок, сделает всё в лучшем виде. А теперь прошу на катер, господа, дождь и в самом деле усиливается.

24 февраля 1904 года, ранний вечер. Внешний рейд Порт-Артура, вспомогательный крейсер «Ангара»

Великий князь Александр Михайлович

«Ангара» стояла на якоре неподалеку от Электрического утеса. В пяти кабельтовых от «Ангары» тихо покачивался на волнах крейсер 2-го ранга «Сметливый». Его низкий, устремленный вперед силуэт резко контрастировал с современными кораблями, имеющими высокие тонкие трубы и украшенный массивным шпироном нос. Как и во всем прочем – ничего общего.

На мой вопрос о шпироне командир «Сметливого» загадочно усмехнулся и ответил:

– Александр Михайлович, случилось так, что в 1866 году при Лиссе один итальянский дурак позволил другому дураку, только австрийскому, таранить свои корабли, будто в античной греко-персидской битве при Саламине. И после этого полсотни лет все военно-морские державы мира исправно украшали носы своих кораблей шпиронами. И за эти пятьдесят лет ни разу таран не применялся в морских сражениях. Зато своих кораблей отправили на дно во время столкновений немерено. Даже минные аппараты на броненосце или крейсере – архитектурное излишество. Ни один корабль не подпустит равного себе по классу на дистанцию пуска мины Уайтхеда. Оставьте тараны историкам, а минные аппараты миноносцам, подводным лодкам и минным катерам. Но всё равно – красавцы!

Стоя на палубе, мы с ним наблюдали за тем, как в море, за скалой Лютин Рок маневрировали пять броненосцев Тихоокеанской эскадры и броненосный крейсер «Баян». За ними стелился густой шлейф черного дыма. Время от времени гремели залпы орудий, и вокруг деревянных щитов вставали всплески практических снарядов. С началом войны эскадра наверстывала время, восстанавливая навыки, потерянные за время нахождения в вооруженном резерве.

– Не великовата дистанция для стрельбы, Евгений Иванович? – обратился я к стоящему рядом наместнику. – Там ведь кабельтовых двадцать пять – это не по наставлению?

Наместник усмехнулся:

– Так сначала наши друзья требовали вести стрельбы на дистанции до сорока кабельтовых. Именно на такую дистанцию учились стрелять японцы. Так ведь, Алексей Викторович?

– Так-то оно так, – прищурился кап-два Гостев, – только это не японский, а британский стандарт, и двенадцатидюймовые фугасные тонкостенные снаряды с удлинением в четыре с половиной калибра – это тоже их изобретение. Только начиняют они их не капризной шимозой, а спокойным тротилом. А в связи с напряженной международной обстановкой, Британия – наш следующий вероятный противник.

– Четыре с половиной калибра… – мне показалось, что я ослышался, – так ведь они…

– Кувыркаться будут? – переспросил Гостев. – Да, Александр Михайлович, они и кувыркались, чуть нарезы медью с поясков забьются, угловая скорость на выходе из ствола падает, и такой снаряд превращается в городошную биту. Крутится в полете и летит наугад – на кого Бог пошлет. Между прочим, снаряды эти видны в полете невооруженным глазом. Тоже, наверное, еще то зрелище.

Дискуссию прервал вахтенный офицер «Ангары», лощеный мичман, бесшумно появившийся за спиной наместника. Немного грассируя, он произнес:

– Ваше высокопревосходительство, лейтенант фон Бок просил передать, что в салоне всё готово. Стол накрыт.

Легким кивком наместник дал мичману понять, что его услышал. Потом Алексеев повернулся в нашу сторону:

– Прошу, господа, отведаем, что Бог послал.

Сегодня вечером наместнику Бог послал весьма разнообразную, хотя и чисто вегетарианскую пищу. Что поделаешь – Великий пост. Отец Иоанн прочел молитву, и мы приступили к трапезе. Между делом завязался легкий и вроде ни к чему не обязывающий, но очень важный разговор. Я понимал, что здесь, в этом роскошно отделанном салоне, представлены три силы, формально дружественные друг другу, но сейчас просчитывающие все варианты и прощупывающие почву для возможного союза.

Во-первых, мы – те, кого послал на Дальний Восток государь. И представляли, как выразился капитан 2-го ранга Гостев, Центр. Нашей целью было обращение всей этой ситуации к вящей славе России, расширению ее границ после поражения Японии. И, самое главное, предотвращение будущей катастрофы, которая ждет империю. Никто из нас, фигурально говоря, не хочет ни в Ипатьевский подвал, ни в парижские таксисты. Не хотим мы и кровавой смуты для России, которую Бог вручил однажды нашему общему пращуру Михаилу Федоровичу Романову.

Во-вторых, наш гостеприимный хозяин, адмирал Алексеев. Хоть он и является наместником Е.И.В. на Дальнем Востоке, но на его деятельность и дальнейшие планы в значительной степени влияют чисто местные соображения. Кроме того, он обижен на государя за ту безобразовскую интригу, что была разыграна за его спиной, и которая в конечном итоге и привела к войне. Имя государя невольно оказалось заляпано грязью, которая сопровождала всю деятельность этих господ. Каюсь, и я оказался тоже причастен к тому, что устроили Безобразов, Абаза и стоявший за их спиной Витте. Но у меня хватило ума вовремя оставить их гнусную компанию.

Кроме того, возможность поражения и последующей за ним катастрофы также волнует Евгения Ивановича. Но в значительной степени меньше, чем нас, поскольку у таких, как он, наместников существует иллюзия того, что, дескать, пока столица бунтует, они сумеют отсидеться в своей глуши.

В-третьих, здесь находится капитан 2-го ранга Гостев, представляющий контр-адмирала Ларионова. Это тоже сила, и еще какая! В считанные дни нанести поражение Японской империи на море и частично на суше, взять под контроль Корею и приступить к экономическому удушению Японских островов!

Сказать честно, мне такой человек, как адмирал Ларионов, нравится всё больше и больше. Приняв один раз решение, он дальше действует быстро и неудержимо, вкладывая в удар точно рассчитанную мощь. У него во всей этой истории есть одна основная и одна запасная цель. Первую нам ясно и недвусмысленно на Байкале высказали госпожа Антонова и капитан Тамбовцев. Это предотвращение Смуты и превращение Российской империи в самую мощную в мире державу. Достичь этой цели можно только при безоговорочном сотрудничестве с властями Российской империи, как они говорят, выполняя уже обкатанную программу «от сохи к атомной бомбе». Только на четверть века раньше, когда весь остальной мир еще не готов к таким рывкам.

Если же мы, Романовы, на такое сотрудничество не пойдем, то, во-первых, мы будем, как и в тот раз, прокляты в веках, а во-вторых, Ларионов и его компания здесь, на Дальнем Востоке, образуют мощное технократическое государство, которое сможет в случае Смуты восстановить порядок в империи.

А то, что такая Смута будет, не сомневается уже никто из посвященных. Слишком много горючего материала, слишком много инфантильных дураков, которым по недомыслию дали спички, и слишком много желающих устроить пожар, чтобы устранить конкурента.

В этом запасном варианте им и пригодятся хорошие отношения с наместником, ибо ресурсы только Кореи – это одно, а Корея с Дальним Востоком и Восточной Сибирью – совсем другое. Вот и думай тут объединить и соблюсти…

Хотя что тут думать, думал я уже об этом. Надо выполнять их «План А» и повторять всё, что делал господин Сталин, конечно, адаптируя к нашим условиям. Придется заняться искоренением казнокрадов, мздоимцев и жуликов всех мастей. Не стоит забывать о неистребимой породе интеллигентствующих болтунов, призывающих сделать в России всё «как у них». Для таких и солнце встает с запада. Эти особи мне тоже противны, хотя к таковым и принадлежат два моих родных братца. Увы, в семье не без урода, забыли они заветы родного деда о том, чем должен отплатить России человек, принадлежащий к дому Романовых.

Первой томительную тишину за столом нарушила Ольга. Отодвинув тарелку, она искоса взглянула на капитана 2-го ранга Гостева и спросила его:

– Алексей Викторович, скажите, вы женаты?

– Нет, Ольга Александровна, – аккуратно промокнув губы салфеткой, ответил тот. – Было в молодости такое намерение, но как-то не срослось… увы или к счастью – не знаю, но она ушла к другому.

Брови Ольги поднялись в изумлении. Было видно, что незнакомое в нашем времени словосочетание «не срослось» поставило ее в тупик. Потом в глазах у Ольги появилось понимание, и она кивнула.

– А скажите, неужели вы так и не нашли другой?

– Ольга! – с осуждением воскликнул Михаил. – Ты становишься бестактна. Неужели нельзя найти других тем для разговора за столом?

Ольга покраснела, а капитан 2-го ранга Гостев пожал плечами:

– Ну почему же, Михаил Александрович, можно и удовлетворить любопытство вашей сестры. Дело в том, что найти в наше время нормальную жену для такого человека, как я, было почти немыслимо. Не каждая могла выдержать жизнь с одним из тех, кого древние греки выделяли в особый вид. Помните, они делили всех на тех, кто жив, на тех, кто умер, и на тех, кто ушел в море…

Наступившая за этими словами пауза позволила Михаилу переменить тему:

– Скажите, – обратился он к Гостеву, – вы действительно считаете, что именно сейчас англичане ввяжутся в войну на стороне уже побежденной Японии?

– Мы не думаем, что это будет война со всеми ее атрибутами – наступлением, стрельбой и рукопашными, – ответил тот, – у британцев нет пока для этого возможности. Но вот всяческих провокаций с их стороны ждать следует, ибо ситуация для них сложилась просто невыносимая. Не в силах победить нас здесь – для англичан совершенно очевидно, что в случае прямого столкновения с нами их эскадра, базирующаяся в Вэйхайвэе, неминуемо разделит судьбу флота адмирала Того. Поэтому они обратят свои взоры на Санкт-Петербург.

Мы в курсе тех шагов, которые предпринимает государь, и они во многом отличаются от того, что происходило в нашей истории. Но мы боимся, что англичане поступят с ним так же, как и с вашим прапрадедом Павлом Первым в аналогичной ситуации. И, если не будут предприняты экстренные меры по охране императора, боюсь, что может случиться непоправимое. В России уже орудует маленькая, но свирепая армия бомбистов-террористов, которые с фанатичным упорством готовы убивать высших лиц государства, включая и членов правящей фамилии.

Если государь откажется от помощи и советов наших товарищей, тех, что уже выехали в Санкт-Петербург, то боюсь, ему не миновать судьбы императоров Павла Первого и Александра Второго. И тогда…

Михаил посмотрел прямо в глаза и твердо сказал:

– Алексей Викторович, после разговора с госпожой Антоновой и капитаном Тамбовцевым я твердо решил, что если так случится и трон перейдет ко мне, то я не отрекусь, и да поможет мне Бог!

Гостев склонил голову:

– Спасибо, Михаил Александрович, мы обязательно учтем ваши слова. Будем надеяться, что всё обойдется и ваш брат с помощью наших товарищей сумеет избежать всех угроз. А британцы, подстрекающие террористов, должны запомнить, что мы не останемся в стороне. Мы сможем адекватно ответить им ударом на удар.

На глазах у Ольги появились слезы.

– Бедный Ники, бедные девочки… Они ведь даже не подозревают о тех страшных опасностях, которые их подстерегают…

– К сожалению, государь довольно легкомысленно относится ко всем нашим предупреждениям, – сказал наместник. – По просьбе контр-адмирала Ларионова я несколько раз предупреждал его об угрозе, исходящей от террористов. Но его величество каждый раз отвечал мне, что принятие чрезвычайных мер безопасности стало бы признаком трусости, неуместной для помазанника Божия.

Капитан 2-го ранга Гостев мрачно кивнул.

– К сожалению, император Всероссийский пока не проникся всей серьезностью происходящего. Мы можем лишь надеяться на то, что всё обойдется. На всё воля Божья…

– Пути Господни неисповедимы, – подал вдруг голос молчавший отец Иоанн. Он перекрестил капитана 2-го ранга Гостева. – Я вижу ваше горячее желание помочь России и благословляю на это и вас, и ваших товарищей, и вашего командира. И ныне, и присно, и во веки веков. Аминь! И помните, что судьба каждого из нас в руце Божьей, и ничего еще не решено. И не плачьте об ушедших в Царствие Небесное праведниках, но радуйтесь, ибо они в раю, а нам еще предстоят труды и муки. Смерть за Россию смывает все грехи, ибо в Евангелии от Иоанна говорится: «Больше сея любве никто же имать да кто душу свою положит за други своя». Мученику суждено блаженствовать в раю, а его убийцы попадут в ад. Аминь!

Расстались мы в несколько мрачном расположении духа. Из нашей застольной беседы стало очевидно, что дело легким не будет. Сопротивление неприятелей России, понявших, что жертва выскальзывает из их удушающих объятий, будет нарастать с каждым днем. И с нашей стороны потребуются столь же яростные усилия, чтобы выиграть эту битву. Надеюсь, наших сил на это вполне хватит…

25 февраля 1904 года, утро. Внешний рейд Порт-Артура, вспомогательный крейсер «Ангара»

Великая княгиня Ольга Александровна

После вчерашнего ужина, завершившегося для нее некоторым афронтом, Ольга, немного погуляв по палубе в компании компаньонки, ушла к себе и долго плакала. Добрая Ирина утешала ее, как могла, но всё было бесполезно. Сегодня она впервые в жизни ощутила себя не великой княгиней, а просто женщиной, которой мужчины могут сказать не только «да», но и «нет». Капитан 2-го ранга Гостев искренне ей понравился. Алексей Викторович умен, импозантен, храбр и за словом в карман не лез. Попытавшись с ним вполне невинно пофлиртовать, она вдруг напоролась на каменную стену отчуждения, облитую ледяной вежливостью. Судя по всему, он был одним из тех командиров, которые женаты на своих кораблях.

Выплакавшись, она включила ноутбук и села читать случайно обнаруженный в библиотеке дамский роман «Саня, или Двойная свадьба» писательницы Марины Львовой из будущего. Первоначально намереваясь потратить на это дело не более четверти часа чисто для успокоения нервов, по ходу чтения Ольга увлеклась и в один присест проглотила роман до конца. Это было окно в другой мир. Люди в нем были чужды нынешней России, почти как марсиане Уэллса. Но при этом они оставались русскими людьми, об этом говорили все их мысли и поступки. Однако это были какие-то другие русские. Это было общество, уничтожившее сословные различия, общество, как ей показалось, равных возможностей. Главный герой Максим почему-то показался Ольге похожим на капитана 2-го ранга Гостева. Ну да, Максим же отставной офицер, возможно отсюда и сходство.

Посидев и поразмышляв еще немного, Ольга разделась и с головой нырнула под одеяло. Несмотря на сильную усталость, глаза ее не закрывались, и сон не шел. Потом, незаметно для себя, дочь Александра III провалилась в объятия Морфея. Сны Ольги Александровны были весьма далеки от снов Веры Павловны. Всю ночь она металась по постели, то обнимая несчастную подушку, то сжимая ногами скомканное одеяло. К утру перина выглядела так, будто на ней прошли учения эскадрона подшефных ей Ахтырских гусар, причем в конном строю. Неизвестно, что было тому виной: гормональная атака молодого организма, желающего выполнить, наконец, программу, заложенную в каждую женщину, – влюбиться, зачать от любимого и родить ему ребенка; или дамский роман с не самой скромной сценой в конце… А может, одно сложилось с другим… Ольга не знала точно. Но проснулась она вся мокрая, в ночной рубашке, задранной к подмышкам, и с сердцем, бухающим у самого горла. Одернув рубашку, она, как была, бухнулась на колени – замаливать свой грех. И тут посреди жаркой молитвы ей привиделся папа́ – император Александр III. Он положил свою огромную ладонь на голову непутевой дочери и сказал:

– Замуж тебя надо, доченька, за нормального человека, а не за это «облако в штанах». Муж тебе нужен такой, чтоб рука была тверда, глаз остер, а сердце верное. Ищи и сыщешь избранника божия. – Обернувшись, Ольга увидела, что кроме нее в каюте никого нет и быть не может, поскольку дверь заперта на защелку. Но она явственно помнила такое знакомое ощущение тяжелой и ласковой отцовской руки на своей голове, слышала его родной голос. Чудо, или выверты женского сознания, находящегося в фазе перегрева?

Наскоро умывшись из небольшого умывальника, Ольга колокольчиком позвала Ирину – одеваться.

Долго ли, коротко ли, но ее императорское высочество оделись, причем почти без посторонней помощи. Почти – это потому что белье и костюм знатной дамы того времени априори подразумевали, что надевать и снимать их хозяйка должна лишь с посторонней помощью. Управившись с платьем, девушка набросила на плечи дорожное пальто и поднялась на палубу подышать свежим воздухом.

Часовой у трапа отсалютовал ее императорскому высочеству, взяв винтовку на караул. Стояло раннее утро, воздух, казалось, остановился, ни дуновения ветерка. Огромное красное солнце только-только поднялось над горизонтом. Над поверхностью моря, как табачный дым в курительной комнате, слоями колыхался туман. Всё вокруг было покрыто мельчайшими капельками воды. Ольга не раз и не два ходила на морские прогулки на императорской яхте, сначала с отцом, а потом и с братом, поэтому картина была ей не в новинку.

В новинку было иное. На палубе стоящего неподалеку «Сметливого» происходило некое действо, походившее на обычную полковую утреннюю гимнастику примерно так же, как пляски папуасов киваи похожи на балет в Мариинском театре. Взгляд Ольги завораживали ритмичные движения, которые под гортанные выкрики производили раздетые до пояса мускулистые мужчины. Ольга торопливо достала из ридикюля маленький театральный бинокль, которым специально запаслась, готовясь в эту поездку. А то вдруг надо будет что-то разглядеть, а подойти ближе не получится. Вот и сейчас ближе подойти никак, только подплыть. Только вот зрелище дочери русского императора, барахтающейся в ледяной воде, не самое лучшее решение для роста престижа династии.

Ольга подняла бинокль к глазам. На нее снова нахлынуло ночное наваждение. Черные береты да заправленные в высокие ботинки пятнистые штаны были их единственной одеждой. Покрытые потом мускулистые тренированные тела – Ольга зябла в пальто, а этим парням, отрабатывающим блоки и удары, было жарко, будто в июньский полдень. Ольгу завораживала рельефная мускулатура бойцов, будто вышедшая из-под резца Микеланджело.

Великая княжна кое-что понимала в мужских телах, конечно теоретически. Это не были ни пахари, ни грузчики. Такой тип мускулатуры развивается после долгих занятий. Примерно так выглядели воины античности – щитоносцы и копейщики; таковы были викинги, посвящавшие войне и подготовке к ней всю жизнь. Занятиями руководил такой же мускулистый, как и бойцы, высокий офицер. Не спрашивайте, как Ольга это определила, она и сама не могла на это ответить. Только он командовал, а другие ему подчинялись. Именно поэтому Ольга и решила, что это командир – скорее всего, поручик-подпоручик, судя по тому, что она видела перед собой взвод. Он был красив какой-то дикой красотой, силен, интересен. Со вздохом Ольга опустила бинокль. Еще немного, и ее безликое ночное наваждение начнет обретать видимые контуры.

За завтраком стул, который вчера занимал господин Гостев, оказался пустым. Не успела Ольга удивиться, как в салон вошел высокий офицер, затянутый в черный мундир незнакомого покроя. Три маленькие звездочки на погоне с одним просветом выдавали его чин – поручик – и принадлежность к русскому воинству. На черном фоне кителя четко выделялся знак ордена Святого Георгия 4-й степени. Сняв свой черный берет, поручик склонил перед присутствующими коротко подстриженную голову.

– Ваши императорские высочества, ваше высокопревосходительство, прошу прощения за небольшое опоздание – задержался по делам службы.

Наместник Алексеев кивнул, давая понять, что молодой человек замечен и прощен.

– Ваши императорские высочества, – Алексеев посмотрел на Сандро, Михаила и Ольгу, – позвольте представить вам героя дела при Эллиотах поручика морской пехоты Никитина Сергея Александровича.

Сандро и Михаил по очереди пожали поручику руку. А вот когда он подошел к Ольге, та вздрогнула и как-то неловко подала руку для поцелуя.

– Ее императорское высочество сегодня утром наблюдала нашу разминку, – пояснил поручик, коснувшись губами воздуха над ее рукой, – и нечаянно увидела наше «Лицо, Обращенное к Врагам». Признаюсь, зрелище не для слабонервных. Но, надеюсь, я прощен?

– Да, – пробормотала Ольга и неожиданно для себя покраснела.

Дальнейший завтрак проходил для Ольги как во сне. Время от времени она поглядывала на сидящего напротив поручика и заливалась краской. А ведь было от чего: наместник Алексеев воспользовался случаем и, поглядывая на смущающуюся Ольгу, своими словами, но довольно близко к тексту, начал излагать боевое донесение командира крейсера «Баян» Роберта Петровича Вирена о деле при Эллиотах. Поручик Никитин в этом изложении выходил полубогом, а его бойцы – дружиной былинных героев, наполовину перебивших, наполовину пленивших вдесятеро превосходящий их японский гарнизон островов. Сам же поручик, при всех похвалах в свой адрес, делал каменное лицо и притворялся, что разговор вообще идет не о нем. Ольга, напротив, всё больше и больше смущалась.

Выручил ее Михаил. Едва дождавшись конца изложения военных подвигов, он вдруг сказал:

– Господа, я долго думал о своем положении среди вас. Я не дипломат, как Сандро, и не могу принести России пользы на этом поприще. Также, в отличие от моей сестры, я мужчина, и честь не позволяет мне находиться в стороне, когда идет война. Я не моряк, и не могу принести пользы на корабле… Возможно, мне однажды придется стать императором, но как я смогу командовать, если не умею подчиняться? Господин поручик, прошу взять меня на обучение в вашу часть.

В салоне повисла тишина. Ошарашены были все: и Сандро, и наместник, и в первую очередь Ольга. С лица поручика морской пехоты соскользнула маска вежливой любезности.

– Поздравляю вас, ваше императорское высочество, это шаг не мальчика, но мужа. Я конечно же доложу адмиралу Ларионову, но не вижу каких-либо причин, которые могли бы воспрепятствовать вашему желанию. Попрошу вас прибыть на «Сметливый» за час до полудня, там вас осмотрит корабельный врач и сделает некоторые анализы.

– Я абсолютно здоров, господин поручик, – вспыхнул Михаил.

– Это стандартная процедура, – успокоил его Никитин, – без этого мы не сможем разработать для вас индивидуальный курс подготовительных тренировок. Уж поверьте, вылепить из вас настоящего морского пехотинца будет стоить немалого труда, и в первую очередь для вас самих. Легко не будет, это я вам обещаю. Не надейтесь на то, что вы и так всю жизнь в строю. Ваши навыки кавалериста вам почти не пригодятся. Но зная ваше упорство и желание, думаю, что шанс у вас имеется, – поручик морской пехоты пожал руку наследнику российского престола. – Думаю, что в старости я буду гордиться тем, что когда-то был вашим наставником. Честь имею!

– Честь имею, господин поручик, – ответил успокоившийся Михаил. – Думаю, что ни я, ни вы не пожалеем об этом решении.

Остаток завтрака прошел почти в абсолютном молчании, даже наместник стал вдруг молчалив и задумчив. Как грозовая туча, на хрупкий мир накатывались грозные события, только вот никто не мог сказать – какие именно…

25 (12) февраля 1904 года, полночь. Тверь, поезд литера А

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

Вот так, с шутками и прибаутками, и доехали мы до Первопрестольной. Но в ней останавливаться не стали. Обогнув Москву по кольцу, наш поезд вышел на ветку, ведущую к Питеру, после чего бодро помчался к цели затянувшегося путешествия. Я стоял у окна и смотрел в ночную тьму. Почему-то вдруг вспомнилась поэма Некрасова, посвященная этой железной дороге. И слова:

Славная осень! Морозные ночи,

Ясные, тихие дни…

Нет безобразья в природе! И кочи,

И моховые болота, и пни —

Всё хорошо под сиянием лунным,

Всюду родимую Русь узнаю…

Быстро лечу я по рельсам чугунным,

Думаю думу свою…

Да, думы в голову лезут разные. Мы уже на финишной прямой. Еще немного, и мы в моем родном городе. Как там нас встретят? Не думаю, что плохо, но всё равно кошки скребут на душе.

Видимо, мое настроение передалось и Нине Викторовне. Она тихо подошла ко мне сзади и шепнула на ухо:

– Васильич, не волнуйся, всё будет хорошо! Ведь мы провалились на сто лет назад не для того, чтобы завалить свою миссию. Должна же быть во всем этом какая-то высшая справедливость!

Я покивал головой, соглашаясь со своей начальницей, и продолжал смотреть в окно. Поезд миновал Клин. Мелькнули тусклые станционные фонари, стоящий на перроне закутанный в башлык жандарм… И снова за окнами темнота. Опять вспомнился Некрасов:

Да не робей за отчизну любезную…

Вынес достаточно русский народ,

Вынес эту дорогу железную —

Вынесет всё, что Господь ни пошлет!

Вынесет всё – и широкую, ясную

Грудью дорогу проложит себе.

Жаль только – жить в эту пору прекрасную

Уж не придется – ни мне, ни тебе.

Отчего-то сжало сердце. Ох, и часто оно стало у меня шалить в последнее время. Вроде не старый еще, а вот…

Скоро Тверь. Здесь наш поезд постоит некоторое время в ожидании смены паровозов и проверки букс и колес. Бывал я и в советском Калинине, и в постсоветской Твери. Красивый город, и Волга в нем такая маленькая – маленькая, даже по ширине меньше нашей Невы.

Вот и бывший стольный город Великого княжества Тверского. Однако уже полночь. Поезд дал гудок и стал притормаживать. Перрон был пуст. Похоже, что к прибытию нашего «литерного» здешние полицейские и жандармы удалили всех припозднившихся пассажиров, дабы избежать каких-либо роковых случайностей. Да и лишние глаза, которые заметят нашу чудо-технику на платформах, тоже ни к чему.

Поезд остановился. Наши караульные уже привычно высыпали из своих теплушек и окружили состав. Постукивая молоточками по колесам и буксам, вдоль вагонов пошли осмотрщики.

Неожиданно на перроне появилась странная процессия. Впереди шел высокий и плотный мужчина лет пятидесяти – шестидесяти. Одет он был в долгополую медвежью шубу и купеческую шапку из бобра. За ним следовал жандармский унтер-офицер с большим чемоданом в руке. Сквозь оцепление эта сладкая парочка прошла легко, словно горячий нож через масло. Они явно направлялись к нашему салон-вагону.

– Нина Викторовна, к нам, кажется, гости, – негромко сказал я.

– Какие еще гости? – не поняла меня поначалу дремавшая в мягком кресле Антонова. Но тут же у нее сработал выработанный годами службы рефлекс. Наша бравая начальница мгновенно «навела резкость», и рука быстро скользнула в сумочку. Раздался едва слышный щелчок. Нина Викторовна сняла с предохранителя свой ПСМ. Я знал, что теперь в течение доли секунды она сумеет выхватить оружие и открыть огонь на поражение. Я погладил свою слегка оттопыривающуюся полу куртки. Мой ПМ висел на поясе в «облегченке». Достать его я сумею за пару секунд.

Словно из-под земли за нашими спинами выросла фигура старшего лейтенанта Бесоева. Он стоял, заложив руки за спину. И я был уверен на сто процентов, что в правой руке у него готовый к бою «стечкин».

Тем временем в тамбуре раздалось топанье. Незваный гость по-хозяйски сбивал снег со своих сапог. Потом послышалось вежливое покашливание, и в салон вошел уже освобожденный от шубы и шапки пожилой мужчина в партикулярном костюме. Но было видно, что ему привычней носить военную форму. Несмотря на его простецкий внешний вид, чувствовалось, что этот человек – начальник, причем большой.

– Господа, извините за столь поздний визит, – сказал незнакомец. – Но дела государственной важности заставили меня нарушить ваш покой.

Тем временем я лихорадочно вспоминал. Лицо этого господина было мне смутно знакомо. Вспомнил! Ого, вот так птица к нам прилетела! Считается с нами царь-батюшка, если прислал на ночь глядя такую важную особу…

– Ничего страшного, Евгений Никифорович, – сказал я господину в штатском, который обомлел, услышав мои слова, – служба есть служба… Господа, – повернулся я к своим спутникам, одновременно им подмигивая, – разрешите вам представить, – я снова повернулся к нашему гостю, – его превосходительство генерал-майор Ширинкин Евгений Никифорович, начальник Дворцовой полиции.

– Да, господа, – произнес пришедший в себя генерал, – не ожидал, не ожидал… Скажите, у вас меня до сих пор помнят?

– Помнят, но не все, а только те, кому по должности положено, – лаконично ответил я на вопрос Ширинкина. – Ваше превосходительство, позвольте представить главу нашего, так сказать, посольства – полковника Антонову Нину Викторовну и поручика Бесоева Николая Арсеньевича. Ну а я – капитан Тамбовцев Александр Васильевич.

– Ну, вот и познакомились, – довольно потирая руки, сказал генерал Ширинкин. – Давайте выпьем за знакомство, – он повернулся в сторону тамбура. – Эй, Павел, давай сюда быстро, накрывай на стол!

В салон вошел жандармский унтер. Он открыл чемодан и с ловкостью опытного халдея стал выкладывать на стол разные вкусняшки, салфетки, столовые приборы и тарелки с рюмками. В довершение всего на стол была водружена литровая бутылка «Смирновской».

– Господа, прошу к столу, – сказал генерал. – И оставьте, наконец, в покое ваше оружие – вы, мадам, и вы, молодой человек. Да и вы, господин капитан, снимите кобуру, она вам будет мешать за столом.

Оценив профессионализм Ширинкина, мы сели и налили по рюмке водки. По воспоминаниям современников я знал, что генерал был человеком хлебосольным и любил застолья. Но мои спутники поглядывали настороженно на начальника Дворцовой полиции и не спешили брать в руки рюмки.

Заметив это, Ширинкин усмехнулся и, произнеся краткий тост: «За знакомство!» – лихо опрокинул рюмку себе в рот.

– «Школа генерала Черевина», – вспомнил я. Бывший начальник Ширинкина, генерал-адъютант Петр Александрович Черевин, начальник охраны императора Александра III, славился любовью к зеленому змею.

– Господа, я совершил этот вояж совсем не из желания раньше всех познакомиться с вами, – неожиданно серьезно заговорил генерал Ширинкин. – Скажу прямо, по нашим агентурным данным, представители некоторых иностранных держав очень интересуются вами, а также теми образцами боевой техники, которые вы везете с собой. Более того, было предпринято несколько попыток совершить диверсии по пути вашего следования. Но коллеги из жандармского управления, сопровождавшие ваш путь, сумели предотвратить эти диверсии.

Хочу вас сразу предупредить: аналогичные попытки будут предприниматься и в дальнейшем. Так что, выполняя прямое приказание государя, я и мои подчиненные будем вашими ангелами-хранителями на протяжении всего пребывания в Санкт-Петербурге.

Я знаю, что ваши люди, Нина Викторовна, прекрасно стреляют и владеют приемами борьбы – как она называется, джиу-джитсу? Нет? Ну и ладно, в общем, это не имеет никакого значения. Но вы плохо знаете наши реалии и не знаете тех из опасных бомбистов, кто представляет наибольшую для вас опасность…

Заметив, что я хочу ему возразить, генерал Ширинкин остановил меня жестом и продолжил:

– Знаю, знаю… Вы обладаете огромной информацией о нашем времени. Но не в полном объеме. Вы не сможете действовать в толпе, не вызывая подозрений у окружающих, как мои подчиненные. Они натасканы на борьбу с террористами, и дело свое знают. Поэтому, господа, – закончил свою речь генерал Ширинкин, – выпьем еще по рюмочке и займемся делом. Будем прикидывать – как, не привлекая к себе большого внимания, попасть в столицу Российской империи и добраться до дворца великого князя Александра Михайловича. Кажется, именно там вы решили обосноваться?

26 (13) февраля 1904 года, утро. Внешний рейд Порт-Артура, СКР «Сметливый»

Великий князь Александр Михайлович

Уходящие в поход броненосцы Тихоокеанской эскадры – величественное зрелище. Правда, два самых новых и сильных из них – «Цесаревич» и «Ретвизан» – нуждаются в ремонте после вероломного японского нападения на Порт-Артур двадцать шестого января.

Вчера вместе с наместником мы побывали в порту. Сухой док сейчас занят крейсером «Варяг». Эту ценную боевую единицу флота можно быстро ввести в строй, и поэтому все силы мастеровых брошены на него. Для броненосцев же готовят кессоны. Говоря словами наших гостей из будущего, международная обстановка крайне напряженная, а потому необходимо скорейшим образом ввести корабли в строй. Очередность уже определена: «Варяг», «Ретвизан», «Цесаревич». О трофейных кораблях никто пока не задумывался. Повреждения у них большие, а на ремонт нет ни времени, ни сил.

Для бесхитростно прямого борта американца «Ретвизана» почти готов кессон. Изящные обводы француза «Цесаревича» заставляют людей, занимающихся изготовлением кессона, замысловато выражаться по-боцмански по поводу бурной галльской инженерной фантазии, подкрепленной неумеренным употреблением бургундского, кальвадоса и прочих коньяков.

Восстановительными работами на «Варяге» совместно занимаются старший офицер крейсера Степанов, старший механик Лейков и командир аварийно-спасательного судна «Алтай» капитан лейтенант Горелов. Настроение у команды такое, будто «Варяг» переживает вторую за свою бытность в строю российского флота битву не на жизнь, а на смерть. Повсюду змеятся шланги и кабели, воздух наполнен карбидной вонью и изощренными выражениями из неизящной словесности. Причем в этом преуспевают обе стороны – как предки, так и потомки. Кстати, благодаря помощи последних, крейсер будет введен в строй примерно через месяц. С оборудованием гостей из будущего некоторые тяжелые операции выполняются в разы быстрее.

Осмотрев порт и проинспектировав ремонтные работы, из Морского штаба я телеграфировал Ники о состоянии дел в Порт-Артуре, в том числе и о нецелесообразности немедленного восстановления «Паллады». Дело в том, что ее орудия и большая часть команды, возможно, понадобятся Тихоокеанской эскадре для восполнения боевых потерь. К примеру, на одном только «Варяге» в замене нуждаются три шестидюймовых и пять трехдюймовых орудий. Кроме того, необходимо пополнить команду на пятьдесят человек. Сама же «Паллада», как и ее систершипы «Диана» и «Аврора», более всего пригодна к роли учебного судна для тренировок гардемаринов и первоначальной подготовки нижних чинов. Часть экипажа «Паллады» планируется использовать для покрытия острой потребности в призовых командах, появившейся во время крейсерства. Первоначально был расчет на изъятие личного состава с устаревших крейсеров 2-го ранга «Разбойник», «Джигит», «Забияка» и минных крейсеров «Всадник» и «Гайдамак». Но потом эти планы пересмотрели. И для них этих корабликов времен моей юности нашлось дело.

Контр-адмирал Ларионов вспомнил, что сейчас в Охотском море пиратствует большое количество японских вооруженных шхун, которые хищнически истребляют тюленей и каланов. Даже поражение императорского флота не заставило их прекратить безобразничать в российских территориальных водах.

Командующим Охотским отрядом назначен капитан 1-го ранга Роберт Петрович Вирен. Командиром «Баяна» вместо него стал переведенный с «Паллады» капитан 1-го ранга Владимир Симонович Сарнавский. Ход вполне удачный – назначив Вирена на должность командира отряда устаревших судов, мы сможем оценить, стоит ли производить этого человека в адмиральский чин, или после войны лучше уволить на пенсию. А то, как сказал мне капитан 2-го ранга Гостев, участвовавший с Виреном в одном деле:

– Если ничего не изменится в его поведении, то этого человека убьют собственные матросы. В его подчинении должны быть люди, на которых невместно не только поднять руку, но и повысить голос, то есть командиры кораблей, капитаны 1-го и 2-го рангов. Сейчас на «Баяне» даже мичманы и лейтенанты запуганы им так, что стараются не попадаться на пути. Да и для Сарнавского «Баян» – это ступень для дальнейшего карьерного роста. Крейсер этот, несмотря на некоторые свои недостатки, несравним с устаревшей еще при рождении «Палладой».

Невольно вспоминаются слова Козьмы Пруткова: «Всякий необходимо причиняет пользу, употребленный на своем месте». Теперь Охотский отряд пойдет к Японии вместе с броненосцами. С ними же, в подкрепление сил, держащих в блокаде Цусиму, то есть «Корейцу» и «Маньчжуру», направляются и остальные мореходные канонерские лодки: «Сивуч», «Бобр», «Гиляк», «Гремящий», «Отважный». И это не считая грузовых пароходов, на которые уже грузится дивизия Кондратенко.

Еще вчера в Порт-Артуре было самое настоящие столпотворение. Но уже сегодня база останется на попечении только береговых батарей, крейсера «Диана» и миноносцев. Все остальные корабли вышли на внешний рейд и готовы к походу.

Вернувшись к вечеру на «Ангару», я узнал, что Михаила все-таки приняли на обучение в отряд морской пехоты. Врач дал добро, да и контр-адмирал Ларионов тоже не возражал. Имел честь полюбоваться на нашего красавца, обмундированного в полевую форму морского пехотинца XXI века. При сравнении с лейтенантом Никольским сразу видно, что Михаил надел всё это в первый раз. Но нас успокоили – физическая форма у наследника престола приемлемая, так что к новой службе он со временем привыкнет. Условия службы спартанские, можно сказать драконовские. Хотя это как посмотреть. Мне ли не знать, каким домостроевским образом воспитывали своих чад государь-император Александр III и императрица Мария Федоровна!

За ужином капитан 2-го ранга Гостев от имени контр-адмирала Ларионова официально пригласил меня, отца Иоанна Кронштадтского и Ольгу следовать далее на его корабле. Конечно, условия проживания на «Сметливом» несравнимы с обитанием в роскошных апартаментах на «Ангаре», но его дело предложить, а мы вольны отказываться в меру собственного разумения. Первой подозрительно быстро согласилась на предложение Гостева Ольга, сказав, что так она сможет приглядывать за своим любимым братиком. Ой, да за братиком ли?! Совершенно очевидно, что ее забота о брате не идет ни в какое сравнение с сердечным интересом к совсем другому молодому человеку.

Отец Иоанн воодушевился, увидев, как он выразился, «целое непаханое поле человеческих душ». Капитан 2-го ранга сообщил, что в свободное от несения службы время члены команды смогут встречаться с отцом Иоанном по одному и группами, и сам выразил желание первым побеседовать с нашим духовником наедине. Но, как сообщил нам кавторанг Гостев, случиться это может лишь после выхода в море. А сейчас все члены команды заняты подготовкой к походу.

После недолгого размышления принял приглашение и я. В конце концов, через всю Россию мы ехали навстречу гостям из будущего, а не для общения с наместником. Именно их мы должны узнать как можно лучше. Именно с ними нам, Романовым, придется решать проблемы нашей великой и многострадальной страны. Надеюсь, что капитан 2-го ранга Гостев не откажется побеседовать со мной тет-а-тет. Одно дело, сотрудники внешней разведки и жандармерии, из которых состояла группа, направленная в Санкт-Петербург к Ники, и совсем другое – моряки и армейцы…

Одинаково ли они смотрят на различные вопросы нашего бытия, и нет ли у них каких-либо противоречий? Потом, конечно, я непременно встречусь и с контр-адмиралом Ларионовым и с полковником Бережным, который командует у них сухопутными силами. Но начать составлять свое мнение надо все-таки снизу.

Каково было мнение наместника по поводу нашего решения? Не знаю, даже если он и был недоволен, то не подал виду. Что, конечно же, наводит на определенные размышления о наличии между ним и адмиралом Ларионовым каких-то особых договоренностей. Было бы желательно понять, что это за договоренности и каким образом я могу заключить такие же с адмиралом из будущего.

Всю ночь я размышлял об этом в маленькой, но уютной каютке «Сметливого». Для Карла Ивановича места не нашлось, и пришлось оставить его на «Ангаре». В то же время компаньонку Ольги – Ирину – приняли без возражений. Может, потому, что девушки заняли одну каюту на двоих.

Утром мне довелось лицезреть гимнастические упражнения морских пехотинцев. Михаил пока смотрится среди них как французская болонка среди своры гончих. Но я тоже думаю, что мускулатура – это дело наживное.

Вышли в море мы сразу после завтрака, часов в десять. Ну и армада, скажу я вам! Эскадра следует со скоростью десять узлов и построена в четыре колонны. В двух крайних – боевые корабли, броненосцы, канонерки и устаревшие крейсера; в двух средних – пароходы с войсками. Наш «Сметливый» вместе в «Ангарой» возглавляют походный порядок, следуя на пять кабельтовых впереди средних колонн. Как посмотришь на этот лес мачт и дымов, так сразу чувствуешь восторг и гордость за наш флот!

26 (13) февраля 1904 года, утро. Малая Вишера, поезд литера А

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

Беседа с генералом Ширинкиным затянулась далеко за полночь. Узнав о появлении большого начальства, в вагон-салон пришли ротмистр Познанский и майор Османов. Первый, правда, оробев при виде генерала, во время нашей беседы всё больше помалкивал. А Мехмет Ибрагимович внимательно слушал обсуждение вариантов нашей выгрузки, делая какие-то пометки в блокноте, и иногда задавал уточняющие вопросы.

Евгений Никифорович оказался настоящим профессионалом. В его обязанности входило обеспечение безопасности как самого царя, так и членов семьи самодержца. И если учесть, что своим нелегким делом генерал занимался без малого четверть века, то опыт у него в подобных делах был огромный. Во всяком случае, такого спеца с удовольствием бы взяли в свой штат сотрудники легендарной «девятки» – девятого отдела КГБ, занимавшиеся в СССР охраной первых лиц государства.

Для начала мы прикинули маршрут, по которому должен был следовать наш поезд, и место, где мы будем разгружаться. Решено было закончить наше путешествие на небольшой станции Пост Санкт-Петербург-2 (в наше время это станция Навалочная), расположенной на окраине города. Место глухое – сразу за Волковским кладбищем. Здесь можно выгрузить технику и под покровом ночи двинуться вдоль набережной Обводного канала. Доехав до Старо-Петергофского проспекта, свернуть на Старо-Калинкин мост, потом по Лоцманской улице – до набережной реки Пряжки, и следуя по ней, добраться до Матисова моста. Потом свернуть на набережную реки Мойки, ну а там – прямая дорога до дворца великого князя Александра Михайловича.

Преимущества этого маршрута заключались в том, что большей частью наш путь будет лежать через так называемую промышленную зону Санкт-Петербурга, где в основном размещаются склады и фабрики, и где в ночное время людей практически не бывает.

В процессе обсуждения мы то и дело заглядывали в карту Санкт-Петербурга, которую принес с собой генерал Ширинкин. Евгений Никифорович, в свою очередь, внимательно изучил карту Санкт-Петербурга образца 2012 года, которую перед отъездом в наше, как оказалось, межвременное путешествие зачем-то купила Нина Викторовна.

Генерал был поражен размерами Питера начала XXI века и не мог понять, как мы передвигаемся из одного конца города в другой. Пообещав позднее рассказать начальнику Дворцовой полиции о нашем общественном транспорте, я продолжил уточнять с ним порядок прохождения колонны нашей техники по улицам столицы Российской империи.

Окончательно мы согласовали наши предложения на подходе к Окуловке. Набросав что-то карандашом на листке бумаги, генерал Ширинкин вышел в тамбур, где передал записку сопровождавшему его жандармскому унтеру.

– Братец, выскочишь на ходу в Окуловке и по телеграфу передашь то, что здесь написано, дежурному Дворцовой полиции, – сказал генерал. Унтер, которого, если не ошибаюсь, звали Павлом, послушно козырнул и стал готовиться к «десантированию». Он застегнул шинель и накинул на голову башлык.

Отправив своего гонца с донесением, генерал Ширинкин вновь стал радушным и гостеприимным хозяином. Он снова предложил нам выпить «за удачу» и, приняв рюмку прозрачной, как вода горного ручья, «Смирновской», с аппетитом закусил ломтиком нежно-розовой ветчины.

– Александр Владимирович, – обратился он ко мне, – судя по всему, вы родились и выросли в Санкт-Петербурге. Во всяком случае, вы его неплохо знаете.

– Что есть, то есть, Евгений Никифорович, – ответил я, прожевав кусочек осетринки, – действительно, родился я в Питере, который, правда, тогда носил совсем другое имя. Детство провел на Кирочной улице. Мой дом стоял напротив здания госпиталя Преображенского полка. Знаете, перед ним есть такой садик.

Генерал Ширинкин утвердительно кивнул и разлил по рюмкам остатки «Смирновской».

– А в школу я ходил на Фурштатскую улицу.

– В «Анненшуле»? – спросил Евгений Никифорович.

– Нет, в другую, которая будет построена позднее, аккурат напротив здания Штаба Отдельного корпуса жандармов. Вы его хорошо знаете.

Генерал Ширинкин с интересом посмотрел на меня. В ходе этого блиц-допроса он убедился, что я действительно знаком с Санкт-Петербургом их времени. А посему мне известно многое о деятельности служб империи, которую эти самые службы предпочитали бы не афишировать.

Вскоре мы подъехали к Малой Вишере, где решили сделать остановку на несколько часов, дабы въехать в Санкт-Петербург глубокой ночью, когда все законопослушные обыватели спят у себя дома и не проявляют ненужного любопытства.

26 (13) февраля 1904 года, ближе к полуночи. Пост Санкт-Петербург-2, поезд литера А

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

Возвращение домой, а именно таковым я считал свое прибытие в Санкт-Петербург, пусть и 1904 года, прошло до удивления буднично. На Навалочной – так я по привычке называл Пост Санкт-Петербург-2, нас уже ждали подчиненные Евгения Никифоровича – жандармы, и рота 1-го Железнодорожного батальона, занимавшегося охраной царского поезда во время путешествий самодержца по просторам Российской империи.

Поезд отогнали в тупик. Жандармы быстренько образовали внешнее оцепление вокруг территории поста. Наши бойцы спецназа и уже получившие «начальное образование» матросы с «Паллады» создали внутреннее кольцо, окружив по периметру сам состав. А солдаты-железнодорожники у грузовой эстакады приготовились к разгрузке боевой техники. Ну, а поскольку наш багаж был давно упакован, мы вышли на перрон и стали ждать окончания этой эпопеи.

Погода стояла мерзкая, с неба сыпался мелкий снег, порывами задувал ледяной ветер. Родившийся где-то в районе Гренландии циклон ничего не жалел для русской земли. Тем лучше: чем хуже погода, тем меньше на улицах праздношатающегося народу. Технику нам сгрузили довольно быстро – пригодился байкальский опыт, да и солдаты железнодорожного батальона неплохо знали свое дело. Правда, до сих пор ничего подобного выгружать им не приходилось, но могу заверить, что скоро, лет через десять, такие операции станут для них привычным делом.

Ну вот, наконец, всё закончилось. Наша делегация и сопровождение расселись по машинам. В головной «Тигр», на почетное место рядом с водителем, мы пригласили генерала Ширинкина. Туда же сели я, старший лейтенант Бесоев и ротмистр Познанский. Нина Викторовна ехала в следующей машине, а майор Османов – в замыкающей колонну.

Евгений Никифорович с восхищением осмотрел салон «Тигра» и задал несколько профессиональных вопросов о бронезащите машины и ее проходимости. Узнав, что броня «Тигра» выдерживает огонь из всех видов тогдашнего стрелкового оружия, он завистливо посмотрел на меня и поинтересовался, не соблаговолят ли господа из будущего продать одну такую машину для нужд Дворцовой полиции. При этом генерал намекнул, что за ценой их ведомство не постоит. Я, сославшись на то, что не имею достаточных полномочий распоряжаться казенным имуществом, обещал направить соответствующее письмо с просьбой о продаже «Тигра» контр-адмиралу Ларионову.

Техника выгружена, походная колонна сформирована, все люди на своих местах. Конная жандармская команда, что будет сопровождать нас до места назначения, уже в седлах. Нина Викторовна по радио связалась с нами и испросила у генерала разрешение начать движение. Тот был весьма удивлен новым чудом техники, но команду начать движение дал. Короткое согласование с майором Османовым – и мы тронулись с места. Скорость движения колонны – двадцать километров в час, чтоб на рысях от нас не отстали конные. Но с учетом качества тогдашних питерских дорог, пожалуй, быстрее и не поедешь.

Зрелище было просто фантастическое. По темным, мощенным булыжником ночным улицам Санкт-Петербурга начала ХХ века с приглушенным урчанием двигалась боевая техника из века двадцать первого. Тьму черной, как смоль, зимней ночи рассекали лучи фар нашей бронированной машины. Правда, любоваться этой картиной нам с генералом Ширинкиным не было времени. Мы внимательно смотрели вперед, сверяясь с картой. Впереди двигалась головная группа конных жандармов, которые заворачивали попадавшихся нам навстречу ломовых извозчиков. Здоровенные битюги могли испугаться шума двигателей и перевернуть фуру, из-за чего возникла бы ненужная нам пробка. Сейчас ломовиков тут немало, ведь ночь – это их время. Именно по ночам тогдашние дальнобойщики доставляли грузы на склады и в магазины Санкт-Петербурга.

Добравшись до Старо-Петергофского проспекта, мы перемахнули через Старо-Калинкин мост. Еще немного, и мы уже движемся по набережной Мойки. Вот слева на другом берегу Мойки, мелькнули красные кирпичные корпуса Новой Голландии, а прямо перед нами яркие лучи фар высветили ажурные чугунные ворота с вензелем «КА».

Стоявшие у ворот жандармы распахнули ворота, и наш «Тигр» въехал в большой заснеженный сад, разбитый перед изящным двухэтажным особняком. Именно здесь жил великий князь Александр Михайлович с супругой, сестрой царя Николая II Ксенией Александровной, и всем своим семейством. Несколько окон в особняке были освещены. Похоже, нас тут уже ждали. По ступеням высокого крыльца сбежал какой-то человек, наверное управляющий. Я сунул руку за отворот шинели и нащупал во внутреннем кармане запечатанный сургучом конверт – письмо великого князя Александра Михайловича супруге. Надо поутру отдать его великой княгине Ксении…

Мы с генералом Ширинкиным вышли из машины. Евгений Никифорович пожал мне на прощание руку:

– Ну что, Александр Васильевич, вот вы и добрались до того места, куда так стремились. Пока отдыхайте, а завтра… А завтра день у всех нас будет хлопотный…

Часть 2. Лев готовится к прыжку

26 февраля 1904 года, поздний вечер. Лондон, Даунинг-стрит, 10. Резиденция премьер-министра Великобритании

Присутствуют: премьер-министр Артур Джеймс Бальфур, первый лорд Адмиралтейства Уильям Уолдгрейв и министр иностранных дел Британии Генри Чарльз Кит Петти-Фицморис, маркиз Лансдаун

Лондон утопал в проливном дожде, который совершенно некстати принес циклон из Атлантики. Потоки воды заливали мощеные тротуары британской столицы, сточные канавы переполнились до краев, унося в Темзу накопившуюся в них дрянь. Порой небольшая запруда могла подсказать инспекторам Скотланд-Ярда, где спрятан труп бездомного бродяги. Но инспектора сидят сейчас в пабах и тянут подогретое пиво с медом – лучшее лекарство от простуды, потому что в такую погоду хороший хозяин собаку на улицу не выгонит. Что тогда говорить о британском полисмене!

Розоватый свет газовых фонарей едва пробивается через дождевую муть. В Москве, Петербурге, Берлине уже наступил новый день, но Лондону до полуночи оставалось еще четверть часа. У подъезда резиденции премьер-министра на Даунинг-стрит, 10 стояли две кареты с гербами на дверцах. Аристократам такого уровня неприлично ездить на кэбах – это вам не сыщик-любитель Шерлок Холмс. Ну, а новомодные авто с вонючими бензиновыми двигателями здесь еще не прижились.

Пока же крепкая, удобная, затейливо изукрашенная карета да породистые кони отличают благородного аристократа от простого лондонского клерка. А господа, собравшиеся сейчас в резиденции премьер-министра, были аристократами еще старого замеса. Министр иностранных дел и первый лорд Адмиралтейства – это два человека, определяющие внешнюю политику Британской империи. Один из них заведует дипломатией, а второй обеспечивает силовую поддержку, ибо сила Британии не в армии, сила Британии во флоте.

Атмосфера в комнате с жарко горящим камином, в которой собрались эти уважаемые джентльмены, была такой же мрачной, как и погода за окном. Не помогал ни огонь ярко горящих поленьев, ни греющиеся на каминной полке кружки с ароматным глинтвейном. Причиной скверного настроения были грозовые тучи, сгустившиеся над Британией. Под угрозой оказалось само существование «империи, над которой никогда не заходит солнце».

Уже издавна, чуть ли не со времен Фрэнсиса Дрейка и Великой Армады, Англия не была так близка к краху. Пусть на сей день флот под флагом с крестом Святого Георга самый большой в мире, колонии во всех частях света самые обширные, а позиции фунта стерлингов на финансовых рынках самые неколебимые… Но всему приходит конец.

– Джентльмены, – сэр Артур обвел собравшихся угрюмым взором, – что вы можете сказать по поводу обстановки, сложившейся вокруг Японии? Кажется, месяц назад, давая японцам добро на начало войны против России, мы планировали нечто другое? Что вы скажете по этому поводу, сэр Уильям?

– Японский флот на дне, Япония разгромлена, – первый лорд Адмиралтейства мрачно смотрел на огонь, будто гадалка, старающаяся среди языков пламени узреть некие тайные знаки. – Блокада, установленная русскими кораблями, настолько плотная, насколько это вообще возможно.

Но хуже всего то, что моральный дух нашей эскадры в Вэйхавэе окончательно подорван. Русские вернули туда наших наблюдателей, которые находились на кораблях эскадры адмирала Того. Конечно, тех, кто выжил. Они рассказали, что многие корабли были уничтожены каким-то страшным оружием вместе с их командами. Это напугало всех: от командующего эскадрой вице-адмирала Джерарда Ноэла до последнего кочегара. Если мы попробуем послать эту эскадру против русских, то не исключен матросский бунт. Наши доблестные моряки не хотят разделить судьбу японцев и стать чем-то вроде боксерской груши для русских кораблей-демонов.

Министр иностранных дел Великобритании тяжко вздохнул:

– Джентльмены, если бы все наши неприятности ограничивались только Русско-японской войной… Все связанные с ней неудачи можно было бы списать в убытки и продолжать спокойно жить дальше. Со временем японцы выплатили бы долги нашим банкам, и всё вернулось бы на круги своя. Но к сожалению, это далеко не так.

Ситуация на Тихом океане крайне неприятно для нас отозвалась и на большой европейской политике. Русский царь, ощутив вкус «маленькой победоносной войны», стал чрезвычайно дерзок. Хуже всего, что мы не можем рассчитывать на применение против него силы. Мобилизация, объявленная из-за нападения японцев, не отменена и не приостановлена. Как удалось выяснить нашим агентам, теперь царские войска идут не в Маньчжурию или Корею, а в Туркестан, усиливая и так уже немаленький Туркестанский корпус. В любой момент русская армия, сосредоточенная у границы в районе Ашгабата, готова вторгнуться в Афганистан или Персию.

По нашим сведениям, каждый день в Туркестан по железной дороге прибывает артиллерия, кавалерия и пехота. Мы абсолютно бессильны что-либо противопоставить им. Есть сведения, что афганский эмир готов выставить в помощь русским пятьдесят тысяч всадников. В самой Индии сикхи и пуштуны ведут себя очень подозрительно, а колониальные войска, набранные из индусов, крайне ненадежны. Чисто английских частей там так мало, что их гибель в случае войны – это только вопрос времени.

Но хуже всего даже не это. Индия – это важно, но это еще не вся Британская империя. В конце концов, в дальнейшем, при нашей умелой и удачной политике, Индию можно будет вернуть обратно. В конце концов, можно, уходя, стравить тамошние народы в религиозной или межнациональной сваре, так что русские, пришедшие на наше место, просто захлебнутся в крови… – Лорды слушали руководителя Форин-офиса в гробовом молчании. – Но на горизонте объявилась угроза, которая превышает все остальные, вместе взятые. Царь Николай не просто дерзок с нами, он не просто в грубой и оскорбительной форме отверг нашу ноту о дальневосточных делах. Расходясь с Францией, Россия не собирается быть одинокой. Речь идет о Российско-Германском союзе – мы даже знаем название, которое русские и немцы планируют дать своему договору – Континентальный альянс. Джентльмены, помните Континентальную блокаду? Чтобы хоть частично уравновесить мощь стран на континенте, мы начали консультации в Вене, Стамбуле, Риме и Мадриде с предложениями о вступлении их в Антанту.

Лорд Бальфур яростно хлопнул по подлокотнику кресла:

– Джентльмены, когда сэр Генри сказал «Континентальная блокада», я тут вспомнил один поучительный случай из тех времен. Я говорю о скоропостижной кончине императора Павла Первого и воцарении его сына Александра. Как вовремя для Британии тогда всё произошло! Нет императора – и нет союза русских с Бонапартом… А потом те же самые русские своими собственными штыками раз и навсегда избавили нас от императора Франции и от самой Франции как нашего европейского конкурента.

– Сэр, – процедил сквозь зубы Генри Чарльз Лансдаун, – повторение той, весьма своевременной кончины русского царя сегодня просто невозможно. Император Николай Второй окружил себя преданными людьми. Сейчас, когда русская армия и флот, весь народ, от темных и забитых крестьян до сиятельных аристократов, все они обожают царя-батюшку и стоят за него горой. Кроме того, он крайне популярен из-за своих неожиданных и резких внешнеполитических шагов. Из-за наметившегося курса на сближение с Германией ярыми сторонниками царя Николая стали все русские немцы. А это ни много ни мало до четверти офицерского корпуса и примерно пятая часть гражданских чиновников.

– Немалая сила, – задумчиво пробормотал сэр Артур Бальфур. – Очень жаль, что наши соотечественники не изъявляли желания обосноваться в этой ужасной России, чтобы потом их потомки могли верой и правдой служить Британской короне. Кстати, – он посмотрел на первого лорда Адмиралтейства, – сэр Уильям, скажите, а как наши дела с той военной хитростью, которую мы собирались использовать против эскадры адмирала Ларионова? Ну, для того чтобы захватить один из их кораблей и пленных, которые могли рассказать нам много интересного. Мы ведь ничего не можем предпринять, не обладая точными сведениями. Даже та группа их людей, выехавшая из Порт-Артура на поезде, где-то в районе Екатеринбурга бесследно растворилась в русских просторах.

– Сэр Артур, – первый лорд Адмиралтейства кивнул премьер-министру, – ваше указание выполнено в точности. Пароход «Марокканка» и крейсер «Тэлбот» сегодня утром покинули Гонконг. На борту «Марокканки» батальон морской пехоты – отъявленные головорезы, сэр. «Марокканка» тихоходна, поэтому к зоне действия русской блокады они подойдут через четыре-пять дней. Чтобы лучше усыпить подозрительность русских, мы поднимем над пароходом флаг Красного Креста. Кроме того, мы оформили коносаменты на перевозку медикаментов для бедных, страдающих от нехватки лекарств японских раненых.

– Только не оставляйте живых свидетелей, – проворчал премьер-министр и вдруг спросил: – А что, японские раненые действительно страдают?

– Не думаю, – ответил сэр Уильям. – Если судить по действию оружия, которое применяют русские, японцы сразу же отправляются в храм Ясукуни, к своим предкам.

– Хорошо, – кивнул премьер, – пусть так оно и будет. О результатах докладывайте немедленно, это очень важно. Если вся эта история станет известна, то… Всем нам так просто не отделаться, поэтому…

Сэр Артур посмотрел на министра иностранных дел.

– Теперь вы, сэр Генри. Пусть ваши люди, там, в России, четко и недвусмысленно доведут до наших друзей, что Николай Второй должен умереть. Также крайне нежелательно воцарение его брата. Он солдафон, и сейчас находится среди офицеров победоносной армии на Дальнем Востоке. Там так легко заразиться идеями имперского величия! В случае если он всё же решится принять престол, то не должен доехать до Петербурга. Престол обязан достаться третьему в очереди престолонаследия, великому князю Владимиру Александровичу, или его сыну – Кириллу Владимировичу. В таком случае весьма опасная для нас императрица Мария Федоровна потеряет свое влияние и окажется на обочине придворной и политической жизни. Кирилл Владимирович воспитан в английском духе. Кроме того, он слаб волей, истеричен и склонен к выпивке. Просто идеальный царь для русских…

– Да, но как нам устранить Николая и Михаила? – пожал плечами сэр Генри. – Я, честно говоря, недопонял ваши намеки.

– А что тут понимать – со времен Петра Третьего русские цари, как правило, не умирают в своей постели. Тот же Петр Третий умер от удара вилкой, Павел Первый получил апоплексический удар табакеркой, Николая Первого отравили, Александра Второго взорвали, Александр Третий скончался вследствие контузии при взрыве царского поезда… Чем Николай Второй лучше своих предков? Русские так обожают убивать царей, что надо им просто в этом немного помочь.

Нам известно, что в России есть боевая организация – партия социалистов-революционеров, которая убивает царских министров и чиновников. Мы через наших русских друзей снабжаем ее документами, взрывчаткой, а главное – деньгами. Поэтому имеем возможность повлиять на выбор цели для теракта.

Наша разведка никоим образом не может быть замешана в этом деле, поскольку, если мы принесем эту дурную привычку убивать своих монархов в наш дом, то завтра могут взорвать и нашего короля. Люди почему-то плохому учатся значительно быстрее, чем хорошему. Кроме того, наше прямое участие в цареубийстве может вызвать крайне негативные внешнеполитические результаты. Ведь нам нужны русские, которые воюют для нас против немцев, а не русские, пусть и имеющие другого царя, но для которых Британия – злейший враг.

Поэтому-то, сэр Генри, я и не предлагаю вам самому бросить бомбу в царя Николая. Его должны убить сами русские, ну или почти русские – евреи или поляки – в конечном итоге это не так важно.

Джентльмены, время уже позднее, вам следует отправиться к себе и заняться вашими прямыми обязанностями. И пусть Боже хранит короля и нашу старую добрую Англию…

27 (14) февраля 1904 года, 02:05. Санкт-Петербург, дворец великого князя Александра Михайловича, набережная реки Мойки, 106

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

Генерал Ширинкин вежливо откланялся. По всей видимости, он спешил в Зимний дворец, чтобы побыстрее доложить царю о нашем прибытии и о первых впечатлениях от общения с нами. Генерал сел в свой возок и, сопровождаемый двумя конными жандармами, умчался в ночную тьму.

Ну, а нам пока надо было разместить во дворце всю нашу технику и людей. Хотя, как обещал великий князь Александр Михайлович, он передал по телеграфу супруге о скором прибытии не совсем обычных гостей. Да и мы из Малой Вишеры дали контрольную телеграмму. Но подготовился ли к встрече управляющий – этого мы пока не знали.

Матросам с «Паллады» в этом отношении будет проще – по указанию генерала Ширинкина они отправились в расположенные неподалеку от дворца Крюковы казармы на Большой Морской, у знаменитого Поцелуева моста. Там располагались 14-й и 19-й флотские экипажи. Их там уже ждали. Прапорщик Морозов повел туда своих орлов, оставив нам отделение, которое должно было в эту ночь нести караульную службу, охраняя периметр дворца.

Заспанный человек, спустившийся навстречу нам по высокой парадной лестнице в сад, оказался управляющим. Поняв, что приехали долгожданные гости, он с ходу стал бойко раздавать приказания служителям дворца, которые спросонья с трудом понимали, что они должны сделать. Но похоже, обязанности свои он знал неплохо, и наши «Тигры», пофыркивая двигателями, отправились в сторону дворцовых конюшен и каретных сараев, которые были заранее очищены и стали для машин чем-то вроде гаражных боксов. Бронетранспортеры, «Уралы» и автоцистерны с горючим загнали во внутренний дворик особняка, подальше от любопытных глаз, и зачехлили.

Ну а мы с Ниной Викторовной, майором Османовым и старшим лейтенантом Бесоевым вслед за управляющим отправились во дворец. Поднявшись по мраморной лестнице, мы вошли в просторный вестибюль. Управляющий принес план дворца и прилегающей к нему территории. Османов и Бесоев стали колдовать над ним, определяя – где и какие посты и секреты надо выставить. Кроме того, они разузнали у управляющего насчет мест, куда можно перенести наши грузы и багаж, а также разместить бойцов специального взвода.

Узнав, что во дворце имеются прекрасные сухие подвалы, которые сейчас как раз пустуют, Османов удовлетворенно кивнул и нарисовал на схеме кружок – эти помещения нужно будет взять под надежную охрану, а со временем оборудовать их системой охранной сигнализации. Там же, в отапливаемых помещениях, можно разместить и наших гвардейцев.

А я тем временем крутил головой, осматривая помещения дворца. Всё вокруг было знакомо и незнакомо. Мне приходилось в моем времени бывать в Институте физической культуры имени П. Ф. Лесгафта. Скажу прямо, нынешний вид дворца во много раз был приятней и симпатичней, чем тот, который мне довелось лицезреть в начале XXI века. Всё же казенный дом есть казенный дом. Нет в нем домашнего тепла и уюта.

Нина Викторовна, немного утомленная ночным путешествием, присела на мягкий диван и, кажется, задремала. Османов и Бесоев, закончив свою работу, попросили дать им сопровождающего и пошли расставлять посты. А я попросил управляющего предоставить нам комнаты для отдыха. Он сказал, что всё уже готово и господа могут отправиться почивать.

Я вошел в небольшую комнату с окнами, выходящими в сад, отдернул штору и посмотрел в окно. В саду было темно и безлюдно. Лишь время от времени по расчищенным от снега аллеям неспешно проходила фигура с винтовкой за спиной, в черной флотской шинели и с башлыком. Это был матрос с «Паллады», который нес караульную службу. Наши бойцы расположились в секретах на крышах дворца и осматривали территорию с помощью приборов ночного видения. Постояв немного у окна и полюбовавшись на сад, я почувствовал, что глаза слипаются. Я подошел к кровати, разделся, лег, точнее погрузился, как в ванну, в толстенную пуховую перину, выключил свет и через мгновение провалился в глубокий сон без сновидений.

27 (14) февраля 1904 года, утро. Санкт-Петербург, дворец великого князя Александра Михайловича, набережная реки Мойки, 106

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

Проснулся я от звука шагов и деликатного покашливания. С трудом оторвав голову от подушки, вылез из-под одеяла и прислушался. За дверью кто-то переминался с ноги на ногу. Быстро одевшись и сполоснув лицо в тазу с чистой водой, стоявшем на табурете в углу комнаты (ночью его не было!), я подошел к двери и рывком открыл ее. За дверью стоял человек в ливрее лакея, похожей на фрак, и с пышными бакенбардами.

– Господин Тамбовцев, – сказал он мне, – ее императорское высочество великая княгиня Ксения Александровна приглашает вас к завтраку. Я провожу вас в столовую.

Я попросил обождать меня немного и, вернувшись в комнату, достал из внутреннего кармана шинели конверт с письмом ее супруга. После чего отправился вслед за лакеем.

В столовой я увидел сидящих рядом за столом Нину Викторовну и женщину лет тридцати. Я сразу же узнал Ксению, сестру Николая II. Внешне она была очень похожа на свою мать, вдовствующую императрицу Марию Федоровну. Впрочем, в ее лице можно было увидеть и черты лица отца, императора Александра III. Может быть, именно поэтому она и была любимицей семьи. Женщины оживленно разговаривали о чем-то своем, о чем могут говорить лишь женщины. Много слов, и все о пустяках. В этом представительницы слабого пола начала ХХ века ничем не отличались от женщин века двадцать первого.

– Доброе утро, Александр Васильевич, – с очаровательной улыбкой поздоровалась со мной Ксения. – Как вам спалось на новом месте?

– Доброе утро, ваше императорское высочество, – ответил я, – спалось прекрасно. Я вижу, что вы уже успели познакомиться с Ниной Викторовной и нашли с ней общий язык?

– Мы, женщины, всегда поймем друг друга, – кокетливо улыбнулась Ксения. – Вы, наверное, проголодались? Я сейчас прикажу, чтобы подали на стол.

Завтрак был чисто английский: яичница с беконом, тосты и черный чай с джемом. За едой легкий, ни к чему не обязывающий разговор продолжился. Ксения интересовалась тем, как мы путешествовали, какая была погода, и жаловалась на неудобства, которые людям доставляет эта проклятая война.

Когда же завтрак закончился, прислуга убрала со стола и закрыла дверь столовой, Ксения замолчала и вопросительно посмотрела на меня. Я понял ее и, привстав, передал послание супруга. Извинившись, Ксения вскрыла конверт и стала внимательно читать. Прочитав первые несколько строчек, она удивленно посмотрела на меня с Ниной Викторовной, хотела что-то у нас спросить, но, видимо, передумав, продолжила чтение…

Несколько минут в столовой царила мертвая тишина. Наконец, дочитав письмо до конца, Ксения, положила его на стол и закрыла глаза. По ее щеке скатилась слеза. Великая княгиня всхлипнула… Потом, наверное, устыдившись своих чувств, она отвернулась в сторону, достала из кармана кружевной платочек и вытерла слезы. Собравшись, она снова повернулась к нам.

– Господа, я верю, что то, о чем пишет мой муж, полная правда. Но от этого она не кажется мне менее ужасной. Неужели через тринадцать лет монархия падет, семья моего брата будет зверски убита, а в России начнется смута и террор, который затмит кровавые деяния якобинцев?

– Именно так и было в нашей истории, ваше императорское высочество, – ответил я. – Но в вашей истории всё может быть иначе. Ничто еще не предрешено. Мы, пришельцы из будущего, сделаем всё, чтобы подобного не произошло. Я скажу вам так: пусть Господь даст нам сил изменить то, что изменить возможно, мужества – перенести то, что изменить нельзя, и мудрости – отличить первое от второго…

Ксения всхлипнула.

– Сила, мужество и мудрость… Этого так не хватает России. Ники, ой, простите, мой брат Николай начал проявлять эти качества лишь в последнее время, но мне всё равно страшно. Александр Васильевич, если это вам удастся, то я и мои дети будем благодарны вам всю оставшуюся жизнь. Да и брат мой, моя мать… Я постараюсь в самое ближайшее время дать вам возможность встретиться с ними. То, о чем вы им сможете рассказать, спасет не только наши, но еще и миллионы жизней.

Я склонил голову.

– Ваше императорское высочество, собственно говоря, именно для этого мы ехали сюда через всю Россию. Наши знания происходящего помогут государю избежать многих ошибок, – сказав это, я подумал, что избегая старых ошибок, император Николай Александрович умудрился наделать новых, угодив в самый эпицентр бури. Когда джентльмены начинают проигрывать, они забывают про правила игры, и только хороший удар подсвечником способен привести их в чувство.

В самый разгар нашей беседы дверь в столовую отворилась, и в нее вошел наш старый знакомый, управляющий. Он передал Ксении небольшой конверт. Она извинилась перед нами и вынула из него листок бумаги. Пробежав принесенную записку, Ксения сказала:

– Господа, курьер из Министерства иностранных дел принес послание от господина Дурново. Петр Николаевич хотел бы встретиться с вами сегодня в полдень. Вы не против?

Мы с Ниной Викторовной переглянулись и почти одновременно кивнули.

– Разумеется, не против. Петр Николаевич – один из тех людей, содействие которых будет очень важно для исправления сложившейся ситуации. Только пусть это будет оформлено как частный визит.

– Вот и отлично, – улыбнулась Ксения. – Я сейчас напишу господину Дурново, чтобы он в полдень подъехал ко мне. Я думаю, эта встреча будет полезна всем…

27 (14) февраля 1904 года, полдень. Санкт-Петербург, дворец великого князя Александра Михайловича, набережная реки Мойки, 106

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

Перед встречей с Петром Николаевичем Дурново наша команда собралась, чтобы, так сказать, сверить часы. Было решено, что на встречу с министром иностранных дел империи пойдем мы с Ниной Викторовной. Были определены узловые моменты российской внешней политики, на которые следовало бы обратить особое внимание нашего собеседника. Ну, и степень его допуска к информации о будущем. Я порылся в своем ноутбуке, сделал кое-какие выписки в блокнот. С нашего общего согласия было решено, что солировать в беседе будет Нина Викторовна, а я буду ей подыгрывать.

В полдень часовой со стороны Мойки сообщил, что к воротам подъехал возок. Из него вылез мужчина лет шестидесяти. Дворник, расчищавший в саду дорожки, увидев гостя, низко поклонился ему. Стало ясно, что прибыл именно тот, кого мы ждали.

Вскоре от великой княгини пришел посыльный с сообщением, что его превосходительство Петр Николаевич Дурново ждет в библиотеке великого князя. Лакей проводил нас туда.

У окна с Ксенией оживленно беседовал высокий седой мужчина в строгом костюме-тройке. Это был руководитель внешнеполитического ведомства Российской империи. Заметив, что мы вошли, он прервал беседу и с любопытством посмотрел на нас. Еще бы – не каждый день увидишь тех, для кого будущее – открытая книга. Гостеприимная хозяйка дома представила нас друг другу, после чего, сославшись на неотложные семейные дела, оставила втроем.

Петр Николаевич первым нарушил молчание:

– Господа, – сказал он, склонив голову в полупоклоне, – я хотел бы поблагодарить вас за ту информацию о тайных переговорах, которые наша союзница Франция вела за спиной России с враждебной ей и союзной Японии Великобританией. Еще немного, и мы бы оказались в политической ловушке. Нам пришлось бы в случае начала войны между Францией и Германией сражаться за абсолютно чуждые России интересы парижских ротшильдов. Какая мерзость! К счастью, своевременно получив эту информацию, государь сделал нужные выводы, и нам удалось избежать этого франко-британского капкана, попутно прищемив кое-кому вороватые пальцы.

Я понял, что Дурново имел в виду Витте.

– Ваше превосходительство, – очаровательно улыбнувшись министру, сказала Нина Викторовна, – к нашему большому сожалению, это была не единственная ловушка, приготовленная России ее «заклятыми друзьями». Британцы имеют большой опыт ведения тайных войн, где победа добывается не в открытом бою, а с помощью интриг, подлости и тайных убийств. Парадокс, но Англия, до мозга костей монархическая и консервативная дома, всегда во внешних своих сношениях выступала в качестве покровительницы самых демагогических стремлений, неизменно потворствуя всем народным движениям, направленным к ослаблению монархического начала. Во все времена так называемые борцы с тиранией постоянно находили в Лондоне самый теплый прием… – Мы с Ниной Викторовной переглянулись, на ум как-то сразу пришли такие фамилии, как Закаев, Березовский и Литвиненко, и его чай с полонием.

– Очень верно подмечено! – воскликнул Дурново. – Именно так эти островитяне и поступают, интригуя против правительств государств, являющихся для них соперниками, и укрывая у себя отъявленных смутьянов и закоренелых убийц.

– Между тем, уважаемый Петр Николаевич – позвольте мне вас так называть, – эти слова принадлежат вам. Точнее, это цитата из вашей памятной записки, которую вы написали в феврале 1914 года, незадолго до начала Первой мировой войны.

Нина Викторовна протянула текст записки ее будущему автору. Дурново, еще не придя в себя от удивления, взял несколько листков, отпечатанных на принтере, и стал их внимательно читать, напрягаясь и морщась от непривычной орфографии. Дочитав, вздохнул и вернул записку полковнику Антоновой.

– Значит, я все-таки предупреждал государя, но к моему предупреждению не прислушались? – удрученно спросил Дурново. – Французские кредиты оказались важнее, и русские послушно пошли умирать за французские и британские интересы?

– Именно так, Петр Николаевич, именно так, – сказала Нина Викторовна. – Армии Самсонова и Ранненкампфа спешно были брошены в Восточную Пруссию, чтобы спасти Париж. Они были разбиты, зато французы радовались «чуду на Марне», забыв, что это «чудо» было оплачено русской кровью. В то же время русские войска, которые в приграничном сражении наголову разбили австрийцев и уже двигались на Будапешт, были спешно отозваны по требованию французского генштаба. И всё для того, чтобы через три месяца полечь, штурмуя Силезский вал. А когда весной-летом 1915 года германцы прорвали фронт и нам потребовалась помощь союзников, они лишь разводили руками и сетовали, что, дескать, мы вам сочувствуем, месье, но мы еще не готовы… Мерзкая история. С такими союзниками и врагов не надо!

– Господа, разумеется, на этот раз подобное не должно повториться! – воскликнул Дурново. – Никакой Антанты, никаких жертв во спасение французских банкиров! Что там говорили британцы насчет постоянных друзей и врагов и постоянных интересов? То же самое должны помнить и мы. Как и слова покойного государя Александра Александровича о единственных союзниках России… У вас его помнят?

– Помнят, Петр Николаевич, даже очень хорошо, – вступил в разговор я. – Но у нас, русских, есть такая старинная привычка – мы каждый раз наступаем на одни и те же грабли.

– Наступать на грабли? – восхитился Дурново. – Я совсем забыл это прекрасное выражение из притчи графа Толстого. Надо почаще его вспоминать.

– Петр Николаевич, – сказал я тихо, – давайте сперва поговорим не о дальних рубежах, а о текущих делах. У нас как-никак война с Японией, и в любой момент может начаться война с Англией.

Так вот, на Дальнем Востоке наши дела идут неплохо. Япония практически разбита на море и на суше, полузадушена петлей блокады. Если будет еще одно крупное поражение, то микадо и совет Гэнро окончательно падут духом и станут морально готовы к началу мирных переговоров. Россия в ходе этих переговоров должна получить всё то, что ей необходимо, и сделать из Японии союзника.

О наших предложениях мы сообщили наследнику престола, великому князю Михаилу Александровичу, и великому князю Александру Михайловичу. Вот план мирного урегулирования с Японией после победы, – я протянул Дурново несколько листков. – Внимательно изучите наш план. В принципе, он тесно связан и с европейскими делами. Только мирные переговоры нужно вести безо всяких посредников и конференций с конгрессами. Вспомните наш конфуз в Берлине в 1878 году, когда русская дипломатия потерпела позорное поражение, и плоды нашей победы пожали другие…

– Нет, я никогда не повторю позора канцлера Горчакова! – воскликнул Дурново. – Я скорее пущу себе пулю в лоб! Вы правы, Александр Васильевич, всех этих «честных маклеров» нельзя и на пушечный выстрел подпускать к мирным переговорам!

Я переглянулся с Ниной Викторовной. Настала пора приступить к самой деликатной, но одновременно и самой важной теме нашей беседы. Первой ее коснуться должна была, по нашему мнению, полковник Антонова.

– Петр Николаевич, – начала она, – мы видим, что император Николай Александрович резко переложил руль корабля по имени «Россия» и изменил его внешнеполитический курс. Теперь он ведет более-менее правильную внешнюю политику. Но всё это вызвало, мягко говоря, бурное негодование Франции, а главное – Британии.

Вы спросите, почему я особо выделила Британию? Да потому, что слишком многое стоит на карте, а империя сия имеет скверную привычку избавляться от тех монархов, которые пытаются проводить самостоятельный, отличный от интересов Британии внешнеполитический курс. А русско-германский союз – это смертельная опасность для Британии, и на Даунинг-стрит это прекрасно знают.

Вспомните судьбу императора Павла Первого. У нас есть предположения, что англичане собираются повторить события марта 1801 года. Уж больно подозрительное затишье наступило в официальной дипломатии. Мы не знаем пока, как именно, но то, что такие попытки будут, нам точно известно. Вы как бывший директор Департамента полиции должны хорошо знать, на какие преступления пойдут господа-товарищи революционеры. Ну, а если к тому же за это будет хорошо заплачено их главарям…

– Уважаемая Нина Викторовна, – сказал внимательно слушавший ее Дурново, – я прекрасно понимаю, о чем идет речь. В бытность мою директором Департамента полиции, была обезврежена террористическая группа, готовившая в 1887 году покушение на государя Александра Третьего. Этих несостоявшихся цареубийц позднее судили и главарей их повесили. Вы, наверное, знаете – это дело «Второго первого марта»?

– Конечно, знаем, – снова вступил в разговор я. – Среди казненных был некий Александр Ильич Ульянов, старший брат Владимира Ульянова, который в наше время стал лидером революционной большевистской партии и первым главой Советского правительства. Только учтите, что тогда, Петр Николаевич, вы столкнулись с дилетантами, которые не имели навыков конспирации и имели смутное представление о том, как совершаются покушения на высших особ империи. К сожалению, нынешние террористы, и особенно боевики партии социалистов-революционеров, уже имеют и навыки, и опыт, и достаточное финансирование. По нашим данным, у них есть связи в департаменте полиции и в охранном отделении. К тому же к подготовке теракта, скорее всего, могут быть подключены и иностранные специалисты.

Так что хотелось бы, чтобы господин Плеве серьезнейшим образом отнесся к нашему предупреждению. Тем более что в нашей истории уже к восемнадцатому марта сего года у эсеров может быть всё готово к покушению на самого Плеве. Мы опасаемся, что услугами этой группы британцы воспользуются и для устранения государя.

Дурново хмуро кивнул и сделал какую-то пометку в своей записной книжке, лежавшей перед ним во время нашей беседы.

Итог нашей встречи подвела Нина Викторовна:

– Петр Николаевич, мы считаем, что наше знакомство и эта беседа были плодотворны и полезны для всех нас. Вам и нам есть о чем подумать. Мы будем рады вам помочь и готовы ответить на любой интересующий вас вопрос. В пределах возможного, разумеется. Многое уже изменилось, и более того – ситуация меняется каждый час и каждую минуту. Самая главная наша забота – не сделать хуже.

Министр поднялся из-за стола, галантно поцеловал ручку полковнику Антоновой и пожал мою.

– Господа, – сказал он, – не буду скрывать, что после нашей встречи я поеду не в министерство, а в Зимний дворец. Государь уже получил первую информацию о вас от генерала Ширинкина. И он с нетерпением ждет моего доклада. Скажу честно – он будет весьма благоприятным для вас. А пока позвольте откланяться.

С этими словами Дурново вышел из библиотеки. Мы с Ниной Викторовной переглянулись. Кажется, всё прошло именно так, как мы и планировали. Если и дальше всё будет идти по нашему сценарию, то к вечеру нас ждет встреча с самим царем Николаем…

27 (14) февраля 1904 года, вечер. Санкт-Петербург, дворец великого князя Александра Михайловича, набережная реки Мойки, 106

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

После ухода Дурново мы с майором Османовым обошли дворец, чтобы своими глазами увидеть, как устроили наших людей и как налажена охрана территории, примыкающей к дворцу.

В общем, устроились все нормально. Наши бойцы обживали подвальные помещения, выделенные им для ночлега. Хозяйственный управляющий даже где-то раздобыл железные кровати с панцирными сетками, матрасы, подушки и одеяла. Не хочу сказать, что кубрик спецназовцев выглядел, как номер в пятизвездочном отеле на Канарах. Но наши бойцы не были особо избалованы, и подобная обстановка их вполне устраивала. Питались они в другом помещении, где тот же управляющий приказал соорудить большой стол и лавки.

Бойцы вполне освоились, выглядели бодро. Свободные от караулов даже заигрывали с горничными и прислугой. Девицы кокетливо хихикали в ответ на их комплименты и стреляли глазками в сторону бравых молодцов в необычной форме.

Периметр охраняли моряки с «Паллады». Ночной караул сменился еще утром, и сейчас службу несли новые часовые. Я дал указание прапорщику Морозову, чтобы он ни в коем случае не включал в число караульных новых людей, даже если этого будут требовать вышестоящие начальники. И чтобы он сразу же связывался с нами в подобных случаях. Благо от Крюковых казарм до дворца было рукой подать. И вообще мы с майором всерьез подумывали о том, чтобы попросить здешнее начальство переподчинить команду «мокрого прапора» нам. Во избежание, так сказать…

За охрану самого здания отвечал старший лейтенант Бесоев. Они вместе с управляющим обошли все чердаки, даже забрались на крышу. Старлей прикидывал – где можно установить видеокамеры для обзора, а где стационарные посты для наблюдения из окон верхних этажей. На случай обороны были намечены позиции для снайперов и пулеметчиков. Не забыли и средства охранной сигнализации. Надо было сделать всё, чтобы ни один посторонний человек, даже случайно, не смог попасть во дворец. Особенно случайно, ибо сие есть наглядное доказательство некомпетентности охраны.

С управляющим, которого, как я узнал, звали Дмитрий Семенович, мы составили списки всех, кто работал во дворце: слуг, поваров, дворников. Я попросил управляющего кратко охарактеризовать каждого из них, на предмет благонадежности. Вроде бы потенциальных «кротов», по его словам, быть не должно, но ведь и желающих знать о том, что творится за стенами дворца великого князя, предостаточно. Поэтому я попросил Дмитрия Семеновича присматривать за своими подопечными и в случае, если их поведение начнет вызывать подозрение, немедленно сообщать об этом поручику Бесоеву. В дальнейшем я собирался установить жучки в помещении для прислуги. Как говорится, береженого и Бог бережет…

Потом настало время обеда, о чем нам напомнила служанка, посланная хозяйкой дома. Как прилежные школьники, мы отправились мыть руки, а потом послушно прошли в столовую. За обедом Ксения Александровна вела себя непринужденно, рассказывала разные смешные истории и слухи о жизни столичного бомонда. Правда, сама супруга великого князя Александра Михайловича в свет выезжала редко – все-таки она была многодетной матерью. Родила мужу пятерых детей, сейчас они мал-мала меньше: старшей, Ирине, было девять, а младшему, Ростиславу, всего два годика. Я знал, что в нашей истории через три года она родит еще одного сына – Василия, но говорить об этом Ксении я не стал. Зачем? Неизвестно, как еще жизнь повернется.

Когда обед закончился, и прислуга, убрав со стола, вышла и закрыла за собой дверь, Ксения, видимо, устав бороться со своим любопытством, засыпала нас с Ниной Викторовной вопросами об их будущем, а о нашем прошлом. Мы, как могли, отвечали. Больше всего ее интересовала – и это вполне естественно – судьба мужа и детей. Зная о том, что семейная жизнь их вскоре даст трещину и превратится во что-то кошмарное – дочь царя с любовником и ее законный муж с любовницей вчетвером весело проводят время на курорте, бр-р-р-р! – мы старались не касаться таких пикантных моментов и отделывались общими словами.

Мы рассказывали о грядущей мировой войне, о революциях – Февральской и Октябрьской, о последовавшей за ними Гражданской войне, интервенции, разрухе, НЭПе, индустриализации и о многом-многом еще. Ксения жадно слушала наш рассказ, охала, закрывала лицо руками – словом, весьма живо реагировала на события, которые еще не произошли и, даст бог, не произойдут.

Нашу оживленную беседу прервал управляющий, тихо вошедший в столовую. Он подошел к Ксении и, склонившись, что-то прошептал ей на ушко. Наша хозяйка вздрогнула, вскочила с места и, извинившись, вышла вместе с ним. Мы с Ниной Викторовной переглянулись. У нее в сумочке тихонько запищала рация.

– Похоже, что сейчас нам предстоит главный и самый важный разговор, – тихо сказала полковник Антонова.

И она оказалась права. Сообщение, переданное по рации, гласило, что во дворец приехал Николай II.

Там же. Двадцатью минутами позже

Дверь открылась, и в столовую вошел сам император Всероссийский, царь Польский, великий князь Финляндский, князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский… Словом, царь Николай II собственной персоной. Сзади шла смущенная Ксения. Мы с Ниной Викторовной встали, приветствуя Хозяина земли русской…

– Добрый вечер, господин капитан и госпожа полковник, – приветствовал нас Николай, – я очень рад видеть вас в столице Российской империи. Мне известно, что вы проделали огромный путь, чтобы увидеться с нами.

Во-первых, хочу поблагодарить вас и ваших собратьев за то, что вы уже сделали для России. Не буду скрывать, я был поражен тому, как вы легко и быстро разгромили эскадры адмирала Того, а также японские сухопутные части, которые пытались захватить Корею. Во-вторых, те сведения об англо-французском сговоре за спиной России, которые вы передали через наместника Дальнего Востока адмирала Алексеева, помогли раскрыть глаза на коварный обман, творившийся за нашей спиной. Мы вовремя предприняли необходимые меры и разрушили интриги врагов. Пока же дела идут самым лучшим образом.

Император вздохнул и сел на то место за столом, где совсем недавно сидела Ксения.

– Сестра, разговор, который сейчас состоится – не для женских ушей. Прошу тебя, оставь нас наедине.

Ксения не стала спорить и, скромно кивнув, вышла. Наступила гробовая тишина.

– Садитесь, господа, – сказал Николай II. – Похоже, что наш разговор будет долгим и, я надеюсь, откровенным. Мне уже известно, что все вы пришли в наш мир из будущего, отдаленного от нас почти на сотню лет. Но очень хотелось бы понять – зачем и с какой целью вы появились в нашем времени?

– Мы и сами хотели бы это знать, ваше величество, – сказала Нина Викторовна. – Но мы можем только предположить, что неким высшим силам захотелось помочь нашей державе избежать тех воистину ужасных крестных мук, которые выпали ей в двадцатом веке. Пути Господни неисповедимы…

Николай вздохнул и машинально стал поглаживать усы и бороду. Я вспомнил, что подобным образом он поступал, когда сильно волновался. В принципе, я понимал его. Интересно, как бы я сам чувствовал себя, когда передо мной предстали посланцы из нашего будущего?

– Значит, не знаете… – задумчиво сказал Николай. – Действительно, это, скорее всего, Промысел Господень, которое нам, грешным, знать не дано.

Господа, великий князь Александр Михайлович в общих чертах сообщил мне о тех муках и страданиях, которые ждут в самое ближайшее время Россию. Нельзя ли об этом узнать подробнее?

– Можно, ваше величество, – ответил я. – Сейчас принесут прибор, который мы обычно используем для просмотра полученной информации, и мы всё вам покажем.

Я достал из кармана портативную радиостанцию, вызвал старшего лейтенанта Бесоева и попросил Николая Арсеньевича принести мой ноутбук. Царь с любопытством наблюдал за моими манипуляциями. Когда я закончил разговор, он попросил посмотреть радиостанцию. Николай долго разглядывал ее, а потом, возвращая мне, спросил:

– Господин Тамбовцев, на каком расстоянии с помощью этого прибора вы можете связываться друг с другом?

– Это радиостанция небольшой мощности, ваше величество, – ответил я, – и радиус ее действия тоже сравнительно небольшой – всего несколько верст. Но мы привезли с собой более мощную радиостанцию, с помощью которой можно будет переговариваться с Порт-Артуром.

– Удивительно, – сказал император, – в самом деле можно будет из Петербурга переговариваться с Порт-Артуром, словно по телефону?

– Да, ваше величество, причем качество приема будет во много раз лучше, чем качество телефонного разговора. И другие радиостанции не смогут прослушать этот разговор.

В это время в дверь постучали. Получив разрешение, в столовую вошел Бесоев с ноутбуком под мышкой. Он с любопытством посмотрел на Николая II. Все-таки не каждый день можно увидеть живую легенду – последнего российского самодержца. Хотя последним он был у нас. А здесь еще ничего не предрешено, и монархия вполне может сохраниться в течение более длительного срока. Вручив мне ноутбук, он откозырял императору и, четко повернувшись через левое плечо, вышел из столовой.

Установив ноутбук на столе, я включил питание. Николай, с изумлением, словно ребенок, наблюдающий за выступлением фокусника-иллюзиониста, смотрел на загрузку ноутбука. Мы с Ниной Викторовной решили показать царю фильм, рассказывающий о трагической судьбе династии Романовых.

Николай уже был знаком с кинематографом. В Александровском дворце Царского Села даже был оборудован кинозал, где Николай со всей семьей смотрел незамысловатые сценки, снятые просто так, чтобы позабавить зрителей. Но то, что он увидел на мониторе ноутбука…

Фильм был смонтирован нашими умельцами с телеканала «Звезда». Ведущая, наша прекрасная Ирочка, профессионально поставленным голосом телерепортера рассказывала о том, как вызревала революция в России, как многие из высшего света Санкт-Петербурга буквально из штанов выпрыгивали, чтобы опорочить царскую власть, мечтая о свержении самодержавия. Вот пошли кадры (документальные и постановочные) о Февральской революции.

Ирочка голосом жрицы из древнегреческой трагедии вещала о предательстве командующих фронтами (в числе их был и великий князь Николай Николаевич) и о великом князе Кирилле Владимировиче, который с алым бантом на груди привел к Таврическому дворцу свой Гвардейский флотский экипаж, для того чтобы «встать на защиту революции».

Я посмотрел на Николая, который впился глазами в экран и, не отрываясь, смотрел на страшные для него кадры. Увидев, как торжествующие красногвардейцы прикладами сбивают с вывески одного из «поставщиков двора его императорского величества» двуглавого орла, он скрипнул зубами и что-то пробормотал под нос. Мне показалось, выругался. Такое случалось с ним нечасто.

Потом пошли кадры с Керенским, солдатами, братающимися с немцами и толпами дезертиров, бросивших фронт и разъезжающихся по домам. Тут же была вставочка с киношным Бумбарашем, который ехал на паровозе домой, напевая: «Наплявать, наплявать – надоело ваявать…»

Ирочка бесстрастным голосом рассказывала о ссылке царской семьи в Тобольск, о попытках Бонапарта российского розлива – генерала Корнилова – установить военную диктатуру, о Главноуговаривающем Керенском, который приложил все силы, чтобы окончательно развалить страну. В Киеве бесновались самостийники, в Гельсингфорсе – финские националисты, призывавшие выгнать русских со священной земли Суоми и резавшие глотки детям и женам русских офицеров.

Сказано было и о решении союзников по Антанте, которые втайне решили в случае победы не отдавать России Проливы и вообще за долги ввести что-то вроде «внешнего управления».

И как кульминация – Октябрь 1917 года, приход к власти большевиков. Смольный, Ленин, заявляющий о том, что «революция, о которой мечтал пролетариат, свершилась». В прокуренном зале Смольного всеобщее ликование.

Этими кадрами и закончилась первая часть фильма. Николай повернулся ко мне всем туловищем.

– Скажите, господин Тамбовцев, – хриплым голосом сказал он, доставая откуда-то из внутреннего кармана своего полковничьего мундира кривую пенковую трубку, – всё, что я сейчас увидел – правда?

– Истинная правда, ваше величество, – ответила царю Нина Викторовна. – Всё именно так и было в нашей истории. Крах государства, крах династии, полный распад когда-то единой державы.

– А что у вас во второй части? – поинтересовался Николай, вставляя в мундштук папиросу и прикуривая дрожащими руками.

– Ваше величество, – ответил ему я, – прежде чем мы покажем вам вторую часть, я хотел бы спросить – хватит ли у вас мужества и сил увидеть страшные для вас кадры?

Услышав это, император побледнел.

– А что, господа, было в нашей истории еще что-то более ужасное, чем то, что я уже увидел?

Мы с Ниной Викторовной переглянулись.

– Да, ваше величество, вы увидите самые страшные для вас кадры. Возможно, я буду слишком жесток, но должен напомнить вам ту истину, которой пренебрег злосчастный Людовик Шестнадцатый: корона самодержца, в отличие от шляпы, снимается только вместе с головой.

Николай побледнел, сделал глубокую затяжку, а потом сказал обреченно:

– Будь что будет… Господа, покажите мне вторую часть вашего фильма…

Немногие видели плачущего царя. Мы с Ниной Викторовной были среди этих немногих. Николай воспаленным взором впился в экран ноутбука, где эпизод за эпизодом разворачивалась трагедия царской семьи. Когда дело дошло до ее расстрела в подвале Ипатьевского дома, император схватился за голову и даже не сказал, а прорычал:

– Ради бога, прошу вас, остановите это!

Я щелкнул мышкой, залитый кровью подвал исчез, и на экране появилось изображение крейсера «Москва», идущего полным ходом. Аут, занавес!

Видимо, устыдившись проявления своих чувств, царь резко поднялся со стула, отошел к окну и долго смотрел в ночную тьму. Потом он вытер лицо платком, закурил папиросу и сосредоточено наблюдал за струйками табачного дыма. В черном стекле окна было видно яркое, как фальшфейер, отражение огонька тлеющей папиросы. По-видимому, успокоившись, Николай повернулся к нам.

– Господа, – сказал он, – этот день был самым страшным днем в моей жизни. Семья – это самое дорогое, что есть у меня. И вот такой конец… – он то ли вздохнул, то ли всхлипнул.

Нина Викторовна пошарила в своей сумочке и достала стеклянную баночку с таблетками валерианы. Она налила стакан воды из стоявшего на буфете графина и подошла к Николаю.

– Ваше императорское величество, – ласковым, почти материнским тоном сказала она, – вам нужно выпить успокоительное, тогда вам станет легче.

Николай не стал с ней спорить и послушно проглотил лекарство, запив его водой. Потом он с благодарностью посмотрел на Нину Викторовну:

– Благодарю вас, мадам. Даже монархи имеют право хоть немного побыть просто людьми. Вы женщина достойная, надо познакомить вас с Аликс. Она сейчас непраздна, и ей очень тяжело… Может, вы сумеете облегчить ее страдания, как духовные, так и телесные.

Мы догадались, что наместник уже успел сообщить о будущем недуге еще не родившегося ребенка, и это весьма огорчает царскую чету.

– Ваше императорское величество, – сказал я, – то, что вы сейчас увидели, это наше прошлое. Но это совсем не значит, что это ваше будущее. Ведь Господь не зря наделил нас свободой выбора. А это значит, что будущее можно изменить. Мы как раз и присланы к вам в ваше время для того, чтобы помочь вам избежать всего этого.

– Господа, – сказал Николай, – я готов выслушать вас. Понимаю, что вам, с расстояния в сотню лет, видны все наши ошибки и заблуждения. Да, царь – это помазанник Божий, но не Господь Бог. «Errare humanum est» – «Человеку свойственно ошибаться».

– Ваше императорское величество, – сказала Нина Викторовна, – вам досталось очень тяжелое наследство. Отставание в промышленном развитии, крестьянский вопрос, когда самое многочисленное сословие империи страдает от малоземелья и голода. Чиновничий аппарат погряз в мздоимстве и казнокрадстве. Словом, нерешенных проблем в государстве множество, и их необходимо срочно решать. Один человек не может взвалить на себя всю тяжесть управления таким огромным государством, как Россия.

– Вы считаете, что Российская империя должна обзавестись парламентом по европейскому образцу? – быстро спросил монарх.

– Нет, – я покачал головой. – Сословно-представительский орган России, конечно же, не помешал бы. Но он понадобится ей лишь тогда, когда государственная власть твердо будет держать в руках бразды правления. В наше же время парламент, или что-то ему подобное, станет рассадником смуты и местом, где ведется борьба с существующей властью…

Николай кивнул головой, а я тем временем продолжил:

– Вы видели в фильме, как в трудную для вас минуту вас предадут близкие вам люди. Ваш кузен, великий князь Кирилл Владимирович, который, как вы помните, год назад дал вам слово, что не пойдет против вашей воли и не женится на своей двоюродной сестре Виктории-Мелите… – Николай машинально кивнул, а потом, сообразив, с изумлением посмотрел на меня – такие подробности из жизни семейства Романовых знали немногие. – Так вот, – продолжил я, – ваш кузен через год нарушит данное вам слово и тайком, без вашего ведома и согласия, обвенчается с Викторией-Мелитой в маленькой православной церкви неподалеку от Мюнхена. Тем самым он нарушит не только ваш запрет, но и законы церковные, запрещающие браки между двоюродными братьями и сестрами. За что его потом изгонят из России, исключат со службы и лишат великокняжеского содержания. Государь, вы его великодушно простите, за что он отплатит вам черной неблагодарностью – первого марта 1917 года, еще до того, как вы подпишите отречение от престола, он приведет свой Гвардейский экипаж к Таврическому дворцу и заявит о верности новой власти.

А потом, уже после революции, оказавшись в эмиграции во Франции, Кирилл Владимирович в августе 1924 года провозгласит себя императором Всероссийским Кириллом Первым. Правда, ваш дядя, великий князь Николай Николаевич, так отзовется о новом «императоре»: «Кирюха есть всего-навсего предводитель банды пьяниц и дураков».

Император, услышав это сочное выражение своего дядюшки, старого кавалериста, улыбнулся. Потом он нахмурился и о чем-то задумался. Я понял, что Кириллу в этой истории уже ничего не светит. Такое Николай никому не простит.

– Господа, я понимаю, что даже среди царской фамилии есть недостойные люди, – сказал Николай. – Но где же, где же были верные слуги Отечества, которые должны были сделать всё, чтобы наша держава устояла под напором внешних и внутренних врагов?

– Ваше императорское величество, – сказала Нина Викторовна, – смею вам напомнить, что за ваше отречение выступили все командующие фронтами и флотами. Лишь двое из полных генералов попробовали уговорить вас не оставлять престол. Печально, что оба они не были русскими. Это командующий Гвардейским кавалерийским корпусом генерал Гусейн Хан Нахичеванский и командующий третьим конным корпусом генерал граф Федор Келлер.

Не последнюю роль во всем случившемся сыграло неблаговидное поведение некоторых членов императорской фамилии, высших чиновников и богатейших людей России. В нашем времени мы называли таких олигархами… Жажда прибылей и власти заставляла этих людей совершать преступления, граничащие с государственной изменой. Революция потом не пощадила и их. Многие из «хозяев жизни» лишились не только своего состояния, но и жизни.

– Да, только в такие трагические минуты можно узнать, кто верный слуга Отечества, а кто нет, – задумчиво сказал Николай, глядя в окно. – Господа, как же узнать, на кого можно положиться, кто не изменит Родине и присяге в трудную минуту?

– Государь, – сказал я, – прежде всего надо отделить зерна от плевел. Нужно избавиться от тех, кому доверять нельзя. В вашем распоряжении будут все знания о том, что происходило в нашем прошлом. Ну а потом, когда мусор отсеется, следует из тех, кто не запятнал себя изменой и сотрудничеством с врагами государства, выбрать достойных людей и дать им возможность проявить себя. При этом не нужно обращать внимания на происхождение и знатность. Ваш предок, император Петр Великий находил себе сподвижников не только в боярских теремах, но и в мужицких избах.

– Да, господа, – сказал Николай, – я сегодня узнал столько, сколько не узнавал за многие годы моей жизни. Я полагаю, что эта встреча у нас с вами не последняя. Думаю, что в самое ближайшее время я буду рад увидеть вас в Зимнем дворце. Пока же я бы хотел, чтобы вы поделились некоторыми своими знаниями о нашем будущем с теми, кто стоит на страже безопасности государства и трона: с министром внутренних дел Вячеславом Константиновичем Плеве и вашим знакомым – генералом Евгением Никифоровичем Ширинкиным. Я думаю, что им будет о чем поговорить с вами, господа. А теперь я вынужден покинуть вас.

С этими словами Николай кивнул нам и вышел из столовой. Мы с Ниной Викторовной переглянулись. Кажется, первый контакт с высшей властью Российской империи прошел удачно.

Ну, а завтра к нам наверняка нагрянут представители, как бы в будущем их назвали, силовых структур государства. С ними можно будет говорить напрямую – по своему опыту знаю, что во всех странах во все времена представители органов – люди деловые и в меру циничные.

28 (15) февраля 1904 года, утро. Желтое море, СКР «Сметливый»

Великий князь Александр Михайлович

За двое суток, несмотря на наш неспешный ход, мы дошли до пролива между островами Росс и Корейским берегом. Погода стала почти нормальная, ветер успокоился до умеренного. По крайней мере не штормило. «Сметливый» легко режет невысокую волну, качка почти не чувствуется. Эскадра под флагом адмирала Алексеева идет в точку рандеву с эскадрой контр-адмирала Ларионова. Густой дым из труб застилает горизонт. Дымят все: и броненосцы, и крейсера 2-го ранга, и канонерки. К нашему счастью, мы идем немного впереди и с наветренной стороны от извергающих дым кораблей. Скорей бы наш флот перешел на нефть и турбины! Я вспомнил броненосец «Ростислав», которым командовал на Черном море несколько лет назад. Половина котлов на нем работала на мазуте. Правда, устройство для распыления жидкого топлива всё время капризничало, и скептики поговаривали, что уголь в качестве топлива всё же лучше.

Находясь второй день на «Сметливом», я не перестаю удивляться этому кораблю. Вот сейчас я стою у второй дымовой трубы. Она втрое шире, чем у наших крейсеров, но и втрое короче. Этой трубе не нужно создавать тягу в топке, на всех кораблях эскадры из будущего применяется принудительный наддув. Труба отчетливо вибрирует, а если поднять голову, то видно марево раскаленного воздуха, вырывающегося из нее наружу. Эта машина дымит, а точнее парит, только когда не прогрета или проворачивается на малых оборотах. В крейсерском режиме она практически бездымна, за что японцы и прозвали эти корабли «морскими демонами». Из-за серой окраски вражеские сигнальщики замечают их лишь тогда, когда «корабли-демоны» открывают огонь. И тогда, как выражается капитан 2-го ранга Гостев, можно тушить свет.

Стою на полуюте и смотрю, как ниже меня на кормовой палубе происходит действо, завораживающее, подобно своего рода армейскому балету. Это поручик морской пехоты Никитин занимается гимнастикой со своими орлами. Рядом со мной, держась нежными руками за леера, за развертывающимся зрелищем наблюдают обе наши дамы. Ирина, как и положено компаньонке, всюду сопровождает Ольгу. Глаза у девушек блестят. Да, ни одна армейская гимнастика не способна произвести более сильное впечатление на нежные женские сердца, как эта.

Ольга откровенно влюблена, и почти не скрывает этого. Поручик же, напротив, ровен, выдержан и все силы отдает службе. Хотя видно, что Ольга ему тоже нравится. Но, очевидно, его несколько смущает происхождение Ольги и ее более чем двусмысленное семейное положение. Но поживем – увидим, всё у нас впереди. События скачут, как лошади на ипподроме, и трудно даже предположить – как и что будет дальше.

А пока, как я понимаю – специально для прекрасных дам, исполняется «смертельный» цирковой номер – ломание толстых досок руками и головой. Я проверял: в отличие от китайского цирка, тут всё без обмана, доски самые натуральные, не подпиленные и не гнилые. Цирк в разгаре – доски ломаются, девицы попискивают от удовольствия и страха – всё в порядке вещей.

А вот нашему Михаилу сейчас нелегко. Столкнувшись случайно со мной вчера вечером, он признался, что чувствует только две вещи – невероятную усталость и дикий голод. И это при том, что одной выдаваемой морским солдатам на обед порцией можно накормить до несварения желудка двух благовоспитанных аристократов. В частном порядке я переговорил с поручиком и корабельным доктором. Ведь все-таки Михаил пока еще наследник и младший брат царя, и потому его здоровье нам не безразлично. В ответ я получил заверения, что подобная картина вполне нормальна для новичка, и подобное будет продолжаться еще месяц-полтора. Потом молодой организм втянется – ведь Михаилу всего двадцать пять, – и он будет воспринимать как должное то, что сегодня считает невозможным. Будем надеяться, что если даже Михаилу и не бывать императором, то хороший командующий сухопутной армией из него получится. Человеку в его статусе должность командира Дикой дивизии жмет в плечах.

Но самое интересное бывает вечером, когда после ужина у солдат и матросов наступает свободное время. Тогда отец Иоанн приходит в один из матросских кубриков. Нет, проповедью это назвать нельзя, скорее беседой по душам. Народу тогда туда набивается до упора, поговорить с отцом Иоанном приходят и корабельные офицеры. Вчера, например, зашел сам командир «Сметливого».

Об Иоанне Кронштадтском у наших потомков осталась удивительно светлая и добрая память. Он тоже отзывается о своих собеседниках из будущего очень тепло. После первой такой вечерней беседы он сказал мне:

– Нет в них зла. Души чистые, но обожженные и закаленные в пламени адском. Козлищ нет, одни агнцы.

Тогда я спросил его:

– Отче, эти ужасные воины, по-вашему, агнцы? Или я что-то не понимаю в этой жизни?

Отец Иоанн вздохнул.

– Есть притча, в которой говорится о волках в овечьей шкуре. Здесь же наоборот – агнцы вынуждены стать волками, иначе в их страшном мире не прожить. Но в душе они остались теми же агнцами, не за чужим идут – свое защищают. Слабых не пожирают, но привечают. Силу черпают не в злобе, но в добре. Теперь понятно, почему агнцы? Не зря Господь избрал их для этого труда, ой, не зря. Осталось в них Слово Божье о том, что поступать надо по совести…

Я кивнул, признавая правоту отца Иоанна, а он добавил, завершая свою мысль:

– Воистину, сын мой, если мы ничего не изменим в нашем грешном мире, то аду на земле быть.

А я вдруг подумал, что не только этих юношей избрал Господь для свершения великих дел, но и всех нас. Меня, Ники, Михаила, Ольгу, отца Иоанна, адмирала Алексеева. Каждый, кто помогает отвести Россию от края пропасти, будет благ. Иные же, вроде господина Витте и некоторых моих собратьев великих князей, будут прокляты на веки вечные, ибо только их жажда власти и непомерная алчность ввергли в тот раз Россию в пучину бед и страданий.

А вчера с превеликим удивлением среди слушателей отца Иоанна я узрел Михаила. Нельзя сказать, чтобы Мишкин был атеистом – в Бога он верил. Но поскольку был изрядным шалопаем и повесой, вера эта была какой-то поверхностной. А сейчас вдруг простые слова начали проникать ему в душу. Я остановился за комингсом, чтобы послушать разговор. Беседа шла о Библии, точнее о Ветхом Завете, и в частности – о Книге Бытия. И тут я впервые понял, что значит всеобщее образование. Простые солдаты и матросы из будущего оказались как бы не лучше образованы, чем мы с Михаилом. Хорошо, что я оставил Карла Ивановича с наместником на «Ангаре». Я человек широких взглядов и, надеюсь, способен правильно оценить увиденное и услышанное, а вот для Карла Ивановича всё происходящее здесь было бы крушением основ.

Больше всего меня поразил вопрос одного матроса:

– А разве умаляет величие Господне тот факт, что сотворенная им Вселенная не помещается в тесном ящике и не плавает на трех китах, а настолько огромна, что у человека просто не хватает воображения осознать ее истинные размеры? Разве то, что процесс творения не завершился в шесть дней, а длится уже миллиарды лет, с учетом громадья сотворенного, как-то унижает Творца и делает его менее значительным? Разве всё это как-то влияет на ценность вечных истин и таких воистину священных слов, как отец, мать, брат, сестра, друг, товарищ? Разве не сказал Христос своим ученикам: «Господь дал иудеям закон, так как они непослушны, а вам, братья и сестры, он дарует свою любовь».

И знаете, отец Иоанн не нашел что ответить, да и наверное, не нужно отвечать на такие слова. Может быть, когда-нибудь, если вместо ада на земле нам удастся построить рай, ну, не совсем рай, но где будет не стыдно жить и все будут друг другу, как братья и сестры…

Пока же до этого далеко. Мы лишь в начале пути, и многое еще надо сделать, многому научиться. Но, Господи, позволь мне до конца жизни пронести в себе это высокое чувство сопричастности к этому миру. Сейчас всё зависит от нас. Завтра, около полудня, мы встретимся с эскадрой контр-адмирала Ларионова, и в моей жизни наступит новый, очередной этап.

28 (15) февраля 1904 года, утро. Санкт-Петербург, дворец великого князя Александра Михайловича, набережная реки Мойки, 106

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

Утро выдалось доброе, солнечное. Во дворе лежали пушистые сугробы, деревья были засыпаны снегом, величественная арка Новой Голландии, расположенная напротив дворца великого князя Александра Михайловича, серебрилась инеем. И лишь фигуры часовых, время от времени обходящие периметр дворца, напоминали, что мы находимся «на осадном положении». Об этом, кстати, говорили и камеры видеонаблюдения, зафиксировавшие какие-то подозрительные фигуры на набережной Мойки. Впрочем, это могли быть и агенты полиции, которые следили за нашей безопасностью.

После завтрака к нам опять нагрянули гости. В этот раз приехали два самых влиятельных силовика империи. Первый – генерал Евгений Никифорович Ширинкин, в представлении не нуждался. А вот второй – Вячеслав Константинович фон Плеве, с нами еще не был знаком. Точнее, знаком, но заочно. С действительным тайным советником – чином 2-го класса Табели о рангах, министром внутренних дел и шефом жандармов я встретился впервые. Я знал, что на него уже готовит покушение боевая организация эсеров. И 15 июля 1904 года у Варшавского вокзала террорист Егор Сазонов брошенной бомбой вдребезги разнесет карету фон Плеве. Сам министр будет разорван взрывом на куски. Кстати, покушение планировалось изначально на 18 марта, но по разным причинам несколько попыток убить фон Плеве оказались неудачными.

Я с жалостью посмотрел на 58-летнего (мой ровесник – мелькнуло в голове) статного сановника с благородными залысинами и седыми усами. Заметив мой взгляд, фон Плеве насторожился и что-то шепнул на ухо генералу Ширинкину.

– Уважаемый Вячеслав Константинович, – сказал Ширинкин, – здесь находятся люди, которым доверяет сам государь. Вспомните, зачем мы здесь. Кстати, Александр Васильевич, – обратился ко мне Евгений Никифорович, – у меня для вас записка.

Ширинкин протянул мне конвертик с вензелем Николая II. В нем лежал лист бумаги, на котором рукою императора было написано следующее:

«Господа!

Я помню о нашей вчерашней встрече. Податели этой записки, генерал Ширинкин Евгений Никифорович и министр внутренних дел фон Плеве Вячеслав Константинович, пользуются у меня полным доверием, и я бы хотел, чтобы вы поделились с ними информацией, которая поможет им успешней бороться с врагами нашей державы.

Николай».

Всё ясно. Сейчас начнется «обмен опытом». Впрочем, опыта у наших гостей и так предостаточно. Вот только они не знают многого, что знаем только мы.

– Евгений Никифорович, – сказал я, – готов оказать любую посильную помощь и буду бесконечно рад, если мы будем для вас полезны. С чего начнем?

– Господин Тамбовцев, – первым заговорил фон Плеве, – прежде всего нас интересуют террористы, которое в последнее время оживились и, по нашим данным, готовят ряд убийств высших сановников государства.

– Именно так, господин фон Плеве, – ответил я, – и номер один в их списке – вы. Первое покушение на вас должно произойти не далее как через три недели.

Услышав мои слова, Вячеслав Константинович побледнел. Но, надо отдать ему должное, он быстро собрался и сразу взял быка за рога.

– Господин Тамбовцев, какой партии будут террористы и кто ими руководит? – спросил он. – И почему мои подчиненные остаются в неведении о готовящемся теракте?

– Уважаемый Вячеслав Константинович, начну по порядку. Покушение на вас готовит БО – Боевая организация партии социалистов-революционеров. Лично руководит БО некто Евно Фишелевич Азеф. Помимо руководителя БО он является платным агентом Департамента полиции. По картотеке Департамента он проходит под псевдонимом Раскин. После того как в 1903 году вышел в отставку курировавший его жандармский полковник Зубатов, Азеф решил перейти к открытому террору и начать с вас, господин министр. Смертный приговор вам вынесли за то, что вы якобы инспирировали еврейский погром в Кишиневе в 1903 году. На самом деле заказчиком вашего убийства в наше время считается господин Витте, с которым вы, Вячеслав Константинович, находитесь в весьма неприязненных отношениях.

– Вот, значит, как, – задумчиво произнес фон Плеве, – глава террористов и агент полиции в одном лице. Продолжайте, Александр Васильевич, я вас внимательно слушаю…

– Следующими в списке приговоренных БО идут московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович, нынешний тамбовский губернатор и будущий санкт-петербургский градоначальник генерал Владимир Федорович фон дер Лауниц, нынешний прокурор Петербургского военно-окружного суда и будущий главный военный прокурор Российской империи Владимир Петрович Павлов. Все они будут убиты эсеровскими террористами, руководимыми агентом Департамента полиции Раскиным. Кстати, за его работу ему выплачивают немалое жалованье – 1500 рублей, столько, сколько платят министру.

– То, что вы говорите – ужасно! – воскликнул потрясенный фон Плеве. – Как же такое могло произойти?!

– Да, это ужасно, но самое ужасное заключается в том, что руку этого убийцы направляли высокопоставленные чины из Департамента полиции, руководимого Алексеем Александровичем Лопухиным. Своими реформами господин Лопухин фактически развалил структуру Департамента, из-за его «опоры на молодежь» ушли в отставку многие опытные сотрудники. К тому же Лопухин – и вы это прекрасно знаете, Вячеслав Константинович – всегда был завзятым либералом. А либерализм можно проявлять где-нибудь в закрытом клубе, но только не в таком учреждении, как Департамент полиции.

– Вы правы, Александр Васильевич, – с горечью подтвердил фон Плеве. – Не раз я одергивал господина Лопухина, услышав от него очередные прекраснодушные рассуждения, но как мы видим, на него мои замечания не действовали.

– Как позднее заявит один из политических деятелей России: «Что это – глупость или измена?» Я лично склоняюсь к последнему. Примечательный факт: накануне убийства великого князя Сергея Александровича господину Лопухину было прямо указано усилить охрану дяди царя, но он проигнорировал это указание. Кончилось всё тем, что после отставки господин Лопухин начал сотрудничать с теми же эсерами и разоблачил несколько агентов Департамента полиции, в том числе и Азефа-Раскина. За что был в 1909 году осужден на пять лет каторги.

– Да, Александр Васильевич! – воскликнул фон Плеве. – Вы меня просто ошарашили! Кто бы мог подумать – глава Департамента полиции якшается с террористами… Я полагаю, что вы нам поможете окончательно избавиться от предателей в нашем министерстве?

– Вячеслав Константинович, – продолжил я, – неладное творится и в Отдельном корпусе жандармов. И в Охранном отделении Департамента полиции тоже не всё благополучно. Словом, структуры, в чью обязанность входит охрана безопасности Российской империи, явно проигрывают в схватке с террористами всех мастей. Сейчас террор только начинается. Но когда он наберет обороты… – я достал приготовленную справку и зачитал ее своим гостям: – За три неполных года террора было убито 33 губернатора, генерал-губернатора и вице-губернатора; 16 градоначальников, начальников охранных отделений, полицмейстеров, прокуроров, помощников прокуроров, начальников сыскных отделений; 24 начальника тюрем, тюремных управлений, околоточных и тюремных надзирателей; 26 приставов, исправников и их помощников; 7 генералов и адмиралов; 15 полковников; 68 присяжных поверенных; 26 агентов охранного отделения. А сколько простого люда было убито – один Господь знает…

– Господа, – я внимательно посмотрел на моих собеседников, – перед Россией во весь рост встал классический вопрос, который задают сотрудникам служб госбезопасности: «Кто сторожит сторожей?» Система государственной безопасности России нуждается, во-первых, в серьезной чистке, в ходе которой из нее должны быть изгнаны все подозрительные и недобросовестные элементы, во-вторых, в реорганизации, чтобы она заработала эффективно и смогла бы противостоять натиску врагов государства.

Мы же, в свою очередь, готовы оказать вам помощь в этой работе. И информацией, и нашим опытом работы. Ведь и в нашем времени нам приходилось сталкиваться с подобными же проблемами.

Теперь должен заметить еще одну вещь. Поскольку и в корпус жандармов, и в структуры МВД проникли люди, использующие террористов в своих политических целях, то мы даже не можем арестовать тех преступников, чье местонахождение нам известно. Не можем мы и начать сбор сведений об изменниках, ибо тогда всё будет известно всем. Я бы осмелился предложить вам создать новую структуру, которая могла бы заняться вопросом борьбы с террором и очисткой органов власти от предателей всех мастей. У каждого из вас наверняка есть на примете честные и преданные государю сотрудники, а рядовые кадры можно привлечь из провинции. Также туда можно было бы снова призвать на службу и тех честных сотрудников, от которых избавился в свое господин Лопухин. Кстати, это хороший способ скрыть наши истинные намерения – не переводить сотрудников на новую службу, а сперва уволить их, а потом снова взять на работу. Наши противники будут только рады, что уходят люди, которые им мешают.

В качестве консультанта в этих вопросах могу предложить вам майора госбезопасности Мехмета Ибрагимовича Османова. Для успеха дела необходимо, чтобы об этой службе, кроме тех, кто в ней будет работать, ну и присутствующих здесь, знал лишь государь. Ему, господа, вы и будете лично отчитываться по проделанной работе.

– Занятно, – протянул генерал Ширинкин, – новая и абсолютно тайная служба, о которой знает только государь. У меня у самого есть несколько сотрудников, с которыми, несмотря на великую душевную боль, я смогу расстаться, – он посмотрел на Плеве: – А как вы, Вячеслав Константинович?

– Я тоже так думаю, – фон Плеве пожевал губами. – Александр Васильевич, а как вы предлагаете назвать эту новую службу?

– Могу предложить вам название одной из самых известных спецслужб мира в двадцатом веке. Это Комитет государственной безопасности, сокращенно КГБ.

– Хорошо, – кивнул фон Плеве. – Комитет – это, я понимаю, структура при МВД?

– Или при Службе охраны государя, – отпарировал генерал Ширинкин. – Не будем ссориться – Александр Васильевич прав, изначально эта служба должна оставаться тайной для всех. Что еще?

– Нам необходимо, Евгений Никифорович, помещение, точнее здание, в котором можно было бы поместить контору с невинной вывеской, к примеру: «Школа повышения квалификации полицейских чинов». Такая школа будет существовать официально, но кроме нее в здании должно быть место для содержания двух-трех десятков заключенных, помещения для допросов и размещения криминалистических лабораторий. Учтите, что всё происходящее должно происходить в полной тайне от посторонних.

– Александр Васильевич, есть такое место, совсем рядом. Новая Голландия как раз подходит под все ваши требования. Недельки через две мы очистим остров от его нынешних насельников – и можно приступать к работе. Вот только куда девать Опытовый бассейн, в котором господин Крылов занимается проблемами отечественного кораблестроения? Впрочем, мы что-нибудь придумаем. Людей мы тоже к тому времени собрать успеем, а вот до тех пор что вы предполагаете делать?

– Вячеслав Константинович, – обратился я к фон Плеве, – а вам бы я посоветовал усилить вашу личную охрану и почаще менять маршруты передвижений. Никто не должен знать, каким путем вы поедете и в какой карете. Если вы хотите, я могу откомандировать к вам на время нашего специалиста в этом вопросе, Николая Арсеньевича Бесоева.

Фон Плеве, внимательно слушавший меня, кивнул.

– Вам же, Евгений Никифорович, мой крик души: усильте охрану государя, насколько это возможно. В связи с победоносным началом войны с Японией и разрывом франко-русского союза, у некоторых европейских держав появилось сильнейшее желание увидеть государя мертвым. Банкирские кланы каждый день теряют миллионы фунтов и франков, военный союз России с Германией способен поставить крест на британских амбициях. Да и внутри государства, среди сильных мира сего, появилось немало обиженных и жаждущих смены монарха. Все эти силы сейчас не видят иного выхода, кроме как в смерти русского царя. А если учесть, что они и так находятся между собой в сговоре… – я сделал паузу, – то я думаю, что Евно Азеф уже получил новый заказ. Положение очень опасное, и усиливать охрану государя необходимо независимо от всех иных дел.

После моих последних слов наступила гробовая тишина. А я тем временем продолжил:

– В принципе, возможно, что мы и так уже безнадежно опаздываем, и в любой момент может произойти непоправимое. Слишком долго мы ехали через всю Россию, а ситуация тем временем стремительно осложнялась. Насильственная смерть царя может стать сигналом к дворцовому перевороту, и тогда…

Видимо, мои собеседники тоже озаботились всем мною сказанным, потому что, попрощавшись, быстро покинули дворец.

28 (15) февраля 1904 года, полдень. Санкт-Петербург, дворец великого князя Александра Михайловича, набережная реки Мойки, 106

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

После ухода генералов я еще раз обошел посты, проверил работу нашей видеоаппаратуры, установленной на мансарде, выслушал рапорты. Потом вышел в парк и с удовольствием прогулялся по его территории. «Тигры» стояли в каретных сараях, превращенных в импровизированные боксы, а «Уралы» и бэтээры, укрытые брезентом, после ночного снегопада стали похожи на снежные горки.

Напротив дворца великого князя Александра Михайловича краснела глыба Новой Голландии. Комплекс, построенный в конце XVIII века по проекту архитектора Саввы Чевакинского, раскинулся на двух островах в дельте Невы и занимал площадь около восьми гектаров. Сейчас его территория использовалась Морским ведомством. На западной стрелке острова располагалось здание морской тюрьмы – круглой формы, за которую острословы прозвали эту каталажку «бутылкой». Отсюда, между прочим, и пошло известное всем выражение загнать в бутылку.

Тюрьма имела около двух с половиной тысяч «посадочных мест». Я прикинул, что после передачи нам территории Новой Голландии обитателей «бутылки» надо отправить в другие остроги, а освободившееся помещение использовать для нужд новой спецслужбы. В общем, превратить во что-то вроде Лубянки. Надо будет обсудить это при новой встрече с фон Плеве. Я заметил, что Вячеслав Константинович уловил суть предлагаемой нами реформы и загорелся идеей побыстрее ее осуществить.

За оградой дворцового сада мелькали редкие прохожие. Я был уверен, что кое-кто из них является евстраткиными детками – филерами Службы наружного наблюдения Департамента полиции. Возглавлял ее Евстратий Павлович Медников – личность легендарная. По свидетельству современников, медниковские филеры отличались высоким профессионализмом, и по способности к конспирации не уступали профессиональным революционерам. Надо будет поближе познакомиться с этим человеком.

Нагулявшись, я возвратился во дворец. Там меня уже ждала служанка великой княгини Ксении Александровны с приглашением нас с госпожой Антоновой на утренний чай. Как все женщины, ее императорское высочество была любопытна, и, задавая мне вроде бы невинные вопросы, попыталась выведать – о чем мы разговаривали с нашими утренними гостями.

Мы с Ниной Викторовной решили говорить с Ксенией совершенно откровенно – ну, за исключением некоторых специальных вопросов, рассчитывая, что всё, сказанное нами, будет вскоре известно ее матушке, вдовствующей императрице Марии Федоровне. Умнейшая женщина, обладающая значительным влиянием в кругах высшей аристократии – если она поучаствует в нашем комплоте, это только добавит ему силы и влияния.

– Ваше императорское высочество, – начал я, – побывавшие здесь сегодня утром господа фон Плеве и Ширинкин пришли спросить нашего совета об улучшении работы их служб, дабы более тщательно охранять особу государя и его семью. Существует опасность, что террористы попытаются совершить на них покушение.

– Насколько серьезны ваши сведения? – спросила у меня побледневшая Ксения. – Ведь то, что вы говорите – это ужасно. Злодеи покушаются на жизнь брата! Неужели он может погибнуть, как мой дедушка?!

– Ваше императорское высочество, – попытался успокоить я запаниковавшую Ксению, – мы сделаем всё, чтобы этого не произошло. Но вы знаете, как трудно убедить вашего царственного брата, чтобы он был осторожен и слушался своих охранников. Я знаю только одного человека, который может хотя бы попытаться убедить государя прислушаться к нашим советам – это ваша матушка.

Ксения задумчиво теребила кружева на своих манжетах. Потом она взглянула на меня глазами, полными слез, и сказала:

– Я поговорю об этом с мама́. Ники слушает ее, хотя и не всегда.

Потом она, поняв, что сказала лишнее, покраснела.

Я сделал вид, что не заметил ее смущения, и завел разговор на вполне нейтральные темы. Ксения интересовалась судьбой ее родных и знакомых. Я старался отвечать на ее вопросы лаконично и неопределенно. В общем, я был своего рода пифией, которая вещала жутко, таинственно и непонятно.

Вскоре появилась наша уважаемая Нина Викторовна. Не знаю, почему, но Ксения немного побаивалась Антонову. Может, она чувствовала в полковнике командную жилку, и чисто женским взглядом за внешностью прекрасной дамы разглядела строгого начальника.

Но в этот день Нина Викторовна была в хорошем настроении. Она легко и непринужденно вошла в наш разговор, рассмешила загрустившую Ксению, рассказав несколько забавных случаев из своей богатой приключениями жизни. Антонова была хорошим психологом и легко умела управлять настроением людей, с которыми вступала в контакт. Работа у нее такая…

Ксения рассказала нам о железнодорожной катастрофе в Борках в 1888 году, когда царский поезд на полном ходу слетел под откос. Удар был такой силы, что проломило вагонную стенку, и в пролом выбросило на откос земляной насыпи малолетнюю великую княжну Ольгу. А маленького великого князя Михаила из-под вагонных обломков доставал сам император Александр III с помощью солдат. Во всем поезде уцелело только пять вагонов. Всего же при крушении поезда погиб 21 человек и 37 были ранены.

Мы с Ниной Викторовной сочувственно повздыхали, и «утешили» Ксению тем, что и в нашем XXI веке случаются подобные трагедии. Ну, а потом наступило время обеда, хозяйка дома отправилась к своему большому семейству, а мы с Антоновой стали прикидывать, что нам делать в самое ближайшее время. Как воздух нам нужна была связь с Дальним Востоком. Мы отправляли зашифрованные телеграммы во Владивосток и Порт-Артур, но этого было мало. С Ниной Викторовной мы решили, что нужно развернуть стационарную радиостанцию, а точнее полноценный радиоузел, чтобы поддерживать канал связи с эскадрой Ларионова. По моему мнению, лучшего места, чем Новая Голландия, не найти. Во-первых, рукой подать до дворца великого князя Александра Михайловича; во-вторых, место изолированное, и попасть на остров для посторонних будет затруднительно. Ну и в-третьих, первая мощная радиостанция в Петербурге была развернута именно в Новой Голландии. Произошло это событие накануне Первой мировой войны. Я решил, не откладывая дела в долгий ящик, и заняться решением проблемы связи.

Переговорил я и с управляющим дворцом Дмитрием Семеновичем, у которого поинтересовался насчет прислуги. Он сказал, что хотя кое-кто и ворчит от того, что с приездом гостей и введением некоторых строгостей и ограничений жизнь у них стала не такая вольготная, но в целом народ всё понял правильно. Новых контактов с людьми вне дворца не появилось, подозрительного в поведении кого-либо из прислуги не замечено. Я не стал говорить нашему милейшему Дмитрию Семеновичу, что в некоторых помещениях мы установили жучки и прослушиваем разговоры слуг великого князя. Ничего криминального в их разговорах мы не обнаружили, кроме факта кражи истопником двух бутылок вина из великокняжеского винного погреба.

А потом снова появилась Ксения и торжествующе заявила мне, что она связалась по телефону с Аничковым дворцом и попросила свою мать навестить ее. Мария Федоровна, уловив в голосе дочери тревогу, быстро согласилась и сегодня вечером обещала быть на Мойке. Я немедленно поставил в известность о предстоящем визите Нину Викторовну.

Разговор с вдовствующей императрицей мог быть для нас сложным. Дело в том, что, со слов Ксении, она отрицательно отнеслась к смене внешнеполитического курса своего коронованного сына. К Франции Мария Федоровна издавна относилась с симпатией. А вот к Германии – наоборот. Она не могла простить Пруссии унижение ее родной Дании. Кроме того, она покровительствовала Витте, которого Николай II отправил в отставку.

Так что беседу с Марией Федоровной надо вести тонко, найти чувствительную струнку в ее душе, чтобы она приняла нашу сторону. В противном случае вместо союзника мы можем получить недоброжелателя, к тому же обладающего немалыми возможностями сильно осложнить наше пребывание в Санкт-Петербурге.

Мы приняли единственно правильное в данном случае решение – давить на ее материнские чувства, рассказав о печальной судьбе ее детей, которые в нашей истории погибли из-за сделанных ими ошибок. Мы с Ниной Викторовной стали подбирать материалы и документы, которые могли бы нам пригодиться во время беседы. Естественно, был приготовлен и ноутбук – наш главный козырь.

28 (15) февраля 1904 года, вечер. Желтое море, СКР «Сметливый»

Великий князь Александр Михайлович

Всё, завтра утром наше плавание подойдет к концу. Эскадра хоть и плетется со скоростью черепахи, но каждое плавание когда-нибудь кончается.

Сегодня вечером, после ужина, мы с Ольгой и Михаилом вышли на палубу подышать свежим воздухом, где столкнулись с командиром «Сметливого» Алексеем Викторовичем Гостевым. Погода стояла просто замечательная, как сказала Ольга, «c предчувствием весны». Было не особо холодно, скорее свежо, и ветер не резал лицо, а ласкал его своими прохладными пальцами. Высокие перистые облака четко вырисовывались на фоне багрового заката, и вздымающиеся к ним угольно-черные столбы дымов следующей за нами эскадры напоминали стволы огромных деревьев. Насколько грозной силой кажутся нам пять броненосцев и броненосный крейсер в едином строю, насколько, наверное, убога эта картина для наших потомков.

Было видно, что каждый шаг давался Михаилу с трудом. Он уже шепнул мне, что у него болит всё тело. Но он понимает, что если так муштровать всю армию, от главнокомандующего до последнего кадета, то с Россией просто никто не решится воевать. А сейчас он немного отдохнет, подержится за леер и подышит свежим воздухом.

Кстати, я заметил, что в последнее время Михаил ест чуть ли не вдвое против обычного и, несмотря на пост, жареное и вареное мясо. Отец Иоанн на мой вопрос ответил, что разрешил его от поста как воина, находящегося в походе и выбравшего тяжкое служение, изнуряющее тело, но возвышающее дух. Ну а поскольку мы с Ольгой не в походе, а на прогулке, то извольте терпеть, дамы и господа.

Кстати, не только мы заметили прелести сегодняшней погоды. На корме отец Иоанн собрал вокруг себя морских пехотинцев и моряков со «Сметливого» на очередную вечернюю беседу. Были там не только рядовые бойцы и матросы, но и офицеры с мичманами. Туда-то и направился наш Михаил «подышать воздухом». А вслед за ним, бочком, бочком и Ольга с Ириной. Понятно, поручик Никитин тоже там, его трудно не узнать. Но Ирина, неужели и у нее тоже завелся предмет сердца? Не знаю, здесь все молодцы как на подбор, все красавцы удалые, все силачи, которые голыми руками ломают доски и крушат кирпичи. Все образованы минимум в объеме реального училища, а то и поболее того, и хорошо воспитаны. Все отмечены Господом и отважны. Что еще бедной девушке надо для счастья? Принцев мало, и на всех их не хватает.

«Как там без меня Ксения и дети? – подумал я. – Не успел муж и отец приехать из Франции, как снова улетел аж на другой конец света. Интересно, как там госпожа Антонова и компания, доехали ли они благополучно до Петербурга?» Я начал загибать пальцы, подсчитывая. Вроде должны были приехать еще вчера. Теперь все свои телеграммы я получу уже в Фузане или на эскадре адмирала Ларионова. Наберемся терпения и подождем до завтрашнего утра.

Пока Михаил и Ольга с Ириной слушают беседу отца Иоанна о высоком и духовном, я решил подойти к офицерам «Сметливого», которые собрались с подветренного борта ближе к носу. Видны дымки папирос, доносятся обрывки разговоров.

– Добрый вечер, господа офицеры, – поздоровался я. – Разрешите присоединиться?

– Добрый вечер, ваше императорское высочество, – за всех и безо всякого подобострастия ответил мне старший офицер, капитан 3-го ранга Ивлев Игорь Леонидович. – Присоединяйтесь, будем рады.

– Спасибо, – я взялся руками за леер рядом со старшим офицером. – Господа офицеры, только, пожалуйста, без титулов, вне строя я просто Александр Михайлович.

– Хорошо, – кивнул господин Ивлев. – Будем иметь в виду. Позвольте, так сказать, официально неофициально представить вам наших офицеров?

Я кивнул, и старший офицер продолжил:

– Командир боевой части номер один (штурманской) капитан третьего ранга Сергейцев Тимофей Петрович. Скажу вам, господин контр-адмирал, как военный моряк военному моряку, что напрасно вы так пренебрегаете штурманами. У нас командир штурманской части – третье лицо на корабле после командира и старшего офицера, ибо вне прямой видимости берега без него корабль обречен стать «Летучим Голландцем». Или, как в «Пятнадцатилетнем капитане» у господина Жюль Верна – плывем по компасу строго на восток, а уж Южная Америка от нас не увернется. Как все мы помним, пусть с посторонней помощью, но мимо Южной Америки они всё же промахнулись…

Я кивнул, признавая его правоту. Действительно, позор, когда сплошь и рядом штурманским делом у нас занимаются аж полковники по Адмиралтейству. А это значит, что под Шпицем их не признают за полноценных моряков, и относятся к штурманам как к бесплатному приложению к компасу.

Действительно, если ходить по Балтике и Черному морю вдоль берега, – как выражается господин Гостев, «аки пьяный вдоль стеночки» – то заблудиться трудно, и штурман не особо нужен, были бы карты с указанием мелей и банок. Но коль флот выходит в океан, тут Игорь Леонидович прав, в руках штурмана и корабль, и жизнь его команды. Недаром в британском и американском флотах, издавна бороздящих моря и океаны, командиром корабля может стать только офицер, имеющий штурманскую подготовку и выслуживший на этой должности определенный ценз. Да, заимствуем в Европе всякую дрянь вроде табака и парламентов, а про умные вещи как-то забываем.

Тем временем господин Ивлев представил мне командира ракетно-артиллерийской боевой части капитан-лейтенанта Андрея Алексеевича Карпова. О снайперской стрельбе скорострельных трехдюймовок «Сметливого» я наслушался еще в первый свой вечер, на яхте наместника. Конечно, и прицелы у него не чета нашим, и пушки получше орудий системы Канэ, но всё равно удивительно.

– Ничего удивительного, – смеется скуластый и невысокий старарт, – просто снаряды должны быть по весу одинаковые, и навеска зарядов тоже. Какая может быть точность стрельбы, если допуски по весу на десять процентов туда-сюда гуляют! Эдак и в стенку с трех метров не попадешь, а не только в корабль. Прицелы прицелами, но еще чутье иметь надо и тренировку, что прекрасно понимали японцы. В течение полутора лет готовясь к войне, они занимались на флоте только эскадренным маневрированием и артиллерийскими стрельбами. Ну, и результат до самого нашего вмешательства был налицо.

Комендоры «Варяга» показали преотменную храбрость и мужество – и преотвратительную меткость. Господам Витте и Коковцеву микадо по ордену Восходящего солнца или Священного сокровища дать должен был – за «вооруженный резерв», который победил русский флот. Но пожалел, однако, не дал.

И опять он прав. Этот «вооруженный резерв» был сущим нашим наказанием, из-за такой экономии потом выходят большие растраты. Например, сейчас – ради ремонта двух новейших броненосцев и одного никому не нужного крейсера. Интересные собеседники господа офицеры из будущего! А ну-ка спрошу я у Андрея Алексеевича про будущее развитие корабельной артиллерии…

– Обычное развитие, – вздохнул он. – У главного калибра линкоров как на дрожжах будет расти, прошу прощение за тавтологию, калибр и длина ствола. Причем всё это буйство развернется буквально вот-вот, в следующее десятилетие. Совершенно обычными будут орудия калибром в четырнадцать, пятнадцать и шестнадцать дюймов. Параллельно с калибром орудий будут совершенствоваться системы наводки и управления огнем. Возрастет и бронирование. Хорошим тоном будет считаться, если броня сможет защитить корабль от собственных снарядов.

Но потом появятся управляемые и самонаводящиеся ракеты, и пушки-монстры окажутся никому не нужными. Ракета и летит далеко, и бьет точно. Кроме того, уже родились злейшие враги линкора – субмарина и самолет. И гибли в сражениях нашего будущего линкоры не от огня себе подобных, а от торпед и бомб. Цена такой бронированной игрушки непрерывно росла, а ценность, наоборот, падала…

Потому-то мы с товарищами и любуемся вашими броненосцами. Грозные и блистательные, они еще способны породить следующее поколение огромных и ужасных монстров, но внуков, фигурально говоря, у них уже не будет – тупик.

– Кроме того, уважаемый Александр Михайлович, – вступил в разговор офицер, представленный мне как Василий Александрович Березин, главмех «Сметливого», – это последнее поколении боевых кораблей с паровой машиной тройного расширения. Мистер Парсон в Англии уже довел до ума свою трехступенчатую паровую турбину и вывел некоторые закономерности, позволяющие рационализировать мощность силовой установки. Паровая турбина, потом дизель, потом газовая турбина, как на нашем корабле, окончательно изменят облик флота. Могу сказать только одно – в гражданском судоходстве на Атлантике применение паровой турбины всего через несколько лет даст резкий рывок средней скорости с двадцати до тридцати двух узлов. Паротурбоходы в двадцать-тридцать тысяч тонн водоизмещением станут королями дальних пассажирских маршрутов.

Я аж присвистнул от удивления: тридцать узлов – это ведь скорость, за которую борются, и всё равно никак пока не могут достигнуть мелкие и шустрые, как блохи, малютки-миноносцы! А тут стремительно несущийся по волнам целый город, перевозящий несколько тысяч пассажиров. Удивительно!

С другой стороны, у России нет потребности поддерживать дальние пассажирские маршруты, и такие корабли для нашего Доброфлота были бы немыслимой роскошью. Разве что в военное время сии лайнеры могли быть переделаны в вспомогательные крейсеры… Нет, цена их слишком велика, и риск потери резко возрастает из-за размеров. Нам бы что-нибудь не такое большое и быстрое, зато экономичное и прагматичное, чтобы в мирное время перевозить грузы, а в военное перехватывать вражеские коммуникации и возить войска.

Немного подумав, господин Березин сказал:

– Тогда вам нужен дизель. Но у него есть два, точнее два с половиной, минуса. Во-первых, дизелю необходимо жидкое топливо. Годятся соляр, сырая нефть или мазут. Но беда в том, что во всем мире еще не существует заправочных станций – аналогов угольных станций – для таких кораблей. Они массово появятся позже, когда на жидкое топливо начнут переводить корабли с паротурбинными установками. Минус этот, как видите, устраним, но на это потребуется время. Но в наше время грузовой флот был почти на сто процентов оборудован дизельными двигателями. Между прочим, корабли водоизмещением по двести-пятьсот тысяч регистровых тонн, супертанкеры и суперконтейнеровозы…

Нет, господа, они окончательно хотят свести меня с ума! Пятьсот тысяч тонн – это как?! Это какая же махина должна быть, с какой осадкой? Понятно, что такая громадина ни в один Суэцкий канал не влезет, да и не через каждый пролив протиснется. Нет, такое для нас – это перебор. Хотя судя по всему, грузовой флот был самых разных размеров… О чем я и спросил своего собеседника.

– Да, – ответил Василий Александрович, – в наше время дизельные двигатели ставили на корабли всех классов, от аналогов ваших миноносцев водоизмещением в пятьсот тонн до кораблей, как я уже говорил, в тысячу раз крупнее. Но тут должен напомнить вам о втором минусе дизеля – это сильная вибрация. На артиллерийском корабле с дизельной силовой установкой вы сможете напрочь позабыть про точную стрельбу на больших оборотах. Всё дело в этой чертовой вибрации. Снаряды полетят куда угодно, только не в цель. Для уменьшения этой проблемы вам придется придумывать амортизирующие платформы для установки двигателей. А это стоит денег, и кроме того, отнимает у машинного отделения немалый рабочий объем.

Но и это еще не всё. Дизель, патентом на который сейчас владеет фирма Нобеля, совсем не похож на то, что мы называем этим словом. Скорее, ему соответствует патент на двигатель русского инженера Тринклера… С некоторыми пикантными дополнениями. Немцы пожадничали и не стали выкупать патент Тринклера. Просто они пригласили изобретателя к себе на службу. Самое главное, что дизель при равной мощности примерно вдвое легче, чем паровая машина, и в восемь раз экономичней.

Представьте себе, сколько в России судоходных рек, озер и прибрежных водоемов. Сколько грузов и пассажиров перевозится у нас по воде. Какой общий выигрыш может быть, если прожорливые паровые двигатели заменить экономичными дизельными. На железной дороге локомотив с дизельным двигателем – тепловоз – вполне может вытеснить нынешние паровозы…

Я представил. Голова закружилась сначала от затрат, а потом и от возможной прибыли. Это же Клондайк! О дизелях я слышал и раньше, только говорили, что это капризные, часто ломающиеся и ненадежные двигатели. Если же пришельцы из будущего владеют секретом надежной конструкции, то в доле с ними можно браться за дело. Перекупим этого Тринклера, приобретем его патент, наймем кучу адвокатов и докажем, что наша конструкция никакого отношения не имеет к их изделию.

Помнится, капитан Тамбовцев говорил, что в их самоходных повозках стоят тоже дизели. Возьму в долю гостей из будущего, все-таки образцы работающих дизелей у них. Кто осмелится копать под нас, если в пайщиках будет сам зять императора Всероссийского? Ну, а потом мы развернемся так, что чертям будет тошно. Куда там лесным концессиям на этой проклятой Ялу! Великий князь Александр Михайлович не вор какой-то. В отличие от иных, свои миллионы я зарабатываю с помощью ума и деловой хватки.

Вежливо попрощавшись со своими собеседниками, я ушел к себе в каюту осененный великой идеей, которая вполне соответствовала моей нынешней должности начальника торговых портов и мореплавания. Надо было многое обдумать. Я полагаю, что завтра адмирал Ларионов не откажет мне в любезности отправить со своего корабля несколько приватных телеграмм нужным людям в Европе.

8 (15) февраля 1904 года, вечер. Санкт-Петербург, дворец великого князя Александра Михайловича, набережная реки Мойки, 106

Капитан Тамбовцев Александр Васильевич

Вдовствующая императрица прибыла во дворец своего зятя скромно, без особых церемоний. Лишь наш наблюдатель сообщил, что к воротам сада подъехал крытый возок, из которого в сопровождении мужчины и женщины – должно быть, слуг – вышла скромно одетая дама лет сорока-пятидесяти. На самом деле Марии Федоровне было уже 58 лет (опять моя ровесница!), но выглядела она моложе своих лет. Несмотря на небольшой рост, она выглядела величественно и в то же время женственно. В ней была какая-то пикантность, которую так ценили и ценят в женщинах мужчины.

– Добрый вечер, господа, – входя в столовую, сказала она своим мелодичным, несколько низковатым голосом. – Я рада видеть людей, которые не жалея себя заботятся о безопасности моих детей и внуков. Я готова выслушать вас и буду очень счастлива чем-нибудь вам помочь…

Мы с Ниной Викторовной переглянулись. Как мы и договорились, первая беседу со вдовствующей императрицей начала Антонова. Чисто психологически женщинам легче понять друг друга. Тем более что Нина Викторовна принадлежала к той породе людей, внешний вид которых с первого взгляда внушает доверие.

– Ваше императорское величество, – сказала Антонова, – вы правы, мы действительно хотим помочь сохранить жизнь вашим самым близким людям. Дело в том, что мы прибыли издалека… – Нина Викторовна вопросительно посмотрела на Ксению, и та, уловив ее взгляд, едва заметно покачала головой.

Я понял, что рассказав о нас, Ксения не сообщила своей матери о самом главном – о том, что мы пришли в этом мир из будущего. Я вздохнул – придется снова начинать попаданческий ликбез для хроноаборигенов.

– Ваше императорское величество, – сказал я, – уважаемая Нина Викторовна хотела сказать, что мы прибыли не с другого конца земного шара, а из другого века. Мы из вашего будущего. В год одна тысяча девятьсот четвертый мы перенеслись из года две тысячи двенадцатого…

– Не может быть! – воскликнула изумленная Мария Федоровна. – Господа, да вы в своем ли уме?!

– Мама, это действительно так, – вступила в разговор Ксения. – Эти господа говорят чистую правду. И ты скоро в этом убедишься.

Мария Федоровна с удивлением посмотрела на дочь, потом на нас. Видимо, она еще не поверила в то, что мы действительно те, за кого себя выдаем. Пора убедить вдовствующую императрицу в нашем иновременном происхождении.

Нина Викторовна подошла к лежащему на столе ноутбуку и включила его. Появившаяся на экране заставка с крейсером «Москва» вызвала у Марии Федоровны возглас изумления. Она с опаской посмотрела на нас и побледнела. Я предусмотрительно пододвинул ей стул, на который она села, не сводя глаз с экрана.

Мы снова показали ей фильм, который произвел такое сильное впечатление на Николая II. Эффект и в этот раз был примерно такой же, только с учетом женской эмоциональности слез было на порядок больше. К концу фильма предусмотрительная Нина Викторовна приготовила стакан с водой, в который накапала настойку валерианы, а Ксения – носовой платок.

Надо сказать, что вдовствующая императрица довольно быстро привела себя в порядок. Успокоившись, она посмотрела на нас опухшими от слез глазами и спросила:

– Господа, неужели никак нельзя предотвратить весь этот ужас, сделать так, чтобы трон моего мужа не пал и Ники, Алиса и их девочки остались живы?

– Мы для того и прибыли сюда: чтобы свернуть Россию с ее гибельного пути, – сказала Нина Викторовна. – Мы поможем вам, чем сможем, но мы здесь чужие люди, и поэтому без помощи с вашей стороны нам не удастся предотвратить надвигающуюся катастрофу. Только общими усилиями – и никак иначе!

Мария Федоровна поднялась со стула и подошла к нам. Ее прекрасные глаза были полны решимости сражаться за жизнь детей и внуков. Я вспомнил, что в высшем свете у вдовствующей императрицы было прозвище Гневная. Теперь я понял, почему ей дали это прозвище.

– Господа, клянусь вам, если вы сможете сделать хоть что-то, что сохранит мир и спокойствие в государстве, что спасет от гибели моих подданных и мою семью, то я готова помогать вам любыми способами. Можете во всем рассчитывать на мое содействие!

– И на мое тоже! – пискнула оказавшаяся рядом с матерью Ксения. Мария Федоровна одобрительно и с нежностью посмотрела на дочь. Я понял всю мудрость Нины Викторовны, которая посоветовала мне сделать ставку не на мужскую часть семейства Романовых, а на представительниц его прекрасной половины. Ведь именно женщины с их материнским инстинктом готовы биться не щадя себя за жизнь своих детей.

– Ваше императорское величество, – сказал я, – мы очень рады, что вы готовы всеми возможными способами помогать нам. Прежде всего, нам хотелось бы, чтобы вы донесли до государя всю серьезность и опасность происходящего. Мы знаем, что если он и послушает чьего-то совета, то только вашего. Своими последними решениями он нажил себе смертельных врагов, которые предпримут все усилия для того, чтобы Россия перестала вести самостоятельную политику и действовать без оглядки французских шейлоков, которые с помощью господина Витте загоняли нашу страну в кредитную кабалу. Да и британцы, натравившие на Россию японцев, сделают всё, чтобы не дать нам победить в этой войне. Для покушения на жизнь государя они используют все доступные им средства, если надо – заплатят убийцам любые деньги. Ведь в противном случае будет подорвано их могущество, и они понесут огромные убытки. Угроза этого для них страшнее смерти. Ради своих корыстных целей они пойдут на всё.

Марию Федоровну передернуло.

– Я понимаю вас, господа, – тихо сказала она. – И я обещаю, что приложу все усилия для того, чтобы мой сын предпринял необходимые меры безопасности, дабы не свершилось непоправимое.

Поверьте мне, многие сановники моего покойного мужа будут рады выполнить любую мою просьбу. Всё, что будет не по силам лично мне, я сделаю с их помощью.

Господа, я присутствовала при последних минутах жизни моего свекра, императора Александра Второго, убитого террористами первого марта 1881 года. Поэтому я понимаю, какую опасность представляют безумцы, которые с помощью бомб пытаются изменить судьбу огромной страны. И я не хочу, чтобы мой сын принял такую же мученическую смерть, как и его дед.

После этих слов Мария Федоровна стала собираться домой. Я вызвался проводить ее до возка, ожидавшего вдовствующую императрицу у ворот дворца. Именно здесь, в садике, я и рассказал ей о том, что не знали ни Ксения, ни Николай. А именно: о том, что наследник престола, который должен вскоре родиться у ее сына, будет неизлечимо болен.

– Господин Тамбовцев, – воскликнула Мария Федоровна, – неужели это правда?! Сегодня вы во второй раз поразили меня прямо в сердце! Я слышала о так называемой болезни кесарей. От нее умер в 1884 году младший сын королевы Виктории Леопольд, герцог Олбани. В Каннах во время прогулки он поскользнулся и повредил колено. На следующий день его не стало.

– Ваше императорское величество, – сказал я, – эту болезнь в семью вашего сына принесла его супруга, Алиса Гессенская. А она получила ее, в свою очередь, от бабки – королевы Виктории. Дело в том, что гемофилия – это болезнь мужчин. Но носители этой болезни – женщины. Даже в наше время она неизлечима. Человек, больной гемофилией, может умереть от самой незначительной раны, и жизнь его – сплошное мучение для него самого и его близких.

– Вот, значит, как… – задумчиво сказала Мария Федоровна. – Теперь я понимаю, почему мое сердце так противилось этому браку. Из этого следует…

– Из этого следует, ваше императорское величество, что ваш младший сын Михаил будет всё время на положении своего рода «дежурного наследника престола». Сейчас он находится в действующей армии и, как в свое время ваш покойный супруг, император Александр Третий, лично принимает участие в боевых действиях. Мои друзья и коллеги наблюдают за тем, чтобы он смог научиться действовать самостоятельно и закалить свой характер, и в то же время, чтобы с ним не случилось ничего непоправимого. Я думаю, что при встрече вы не узнаете своего младшего сына.

– Большое вам спасибо, Александр Васильевич, – сказала мне вдовствующая императрица. – Я буду рада видеть вас в любое время у себя в Аничковом дворце.

Сказав это, Мария Федоровна легко и грациозно запрыгнула в теплый возок, подав мне на прощание руку для поцелуя.

29 (16) февраля 1904 года, утро. Восточно-Китайское море, СКР «Сметливый»

Великий князь Александр Михайлович

Никакой эскадры мы, конечно, не встретили. Это я говорю, потому что все корабли были в крейсерстве, и у точки рандеву возле западной оконечности острова Чеджу нас поджидали только флагманы соединенных крейсерских эскадр, крейсера «Москва» и «Аскольд». Бабахнули салютные пушки, по мачтам поползли вверх флаги расцвечивания. В ответ на «Петропавловске» тоже прогремела пушка, и корабли эскадры украсились флагами.

Даже трудно сказать, какой из кораблей красивее – «Аскольд» или «Москва». Для моего взгляда пока непривычны решетчатые мачты с антеннами и огромные трубы ракетных аппаратов вместо обычных орудий. На «Аскольде» же дымящая первая труба сразу портит всё впечатление. Дым жирными мазками пачкает жемчужно-белое небо, подсвеченное восходящим солнцем.

Мои размышления были прерваны деликатным покашливанием.

– Ваше императорское высочество, – обращение ко мне капитана 1-го ранга Алексея Викторовича Гостева было подчеркнуто официальным, – контр-адмирал Ларионов просит вас и ваших сопровождающих прибыть на гвардейский ракетный крейсер «Москва». Катер уже спускают на воду.

«Да, – подумал я, – вот и еще один этап нашего путешествия позади». По железной дороге от Петербурга до Байкала – это было одно путешествие, от Байкала до Порт-Артура – совсем другое, по морю от Порт-Артура сюда – третье. Теперь же начинается четвертый этап нашего похода. Надеюсь – последний, а пятый этап будет – наше возвращение в Питер. Именно сейчас для нас и начинается та работа, ради которой мы восемнадцать суток добирались сюда из столицы.

Пока я думал, матросы «Сметливого» спустили в катер мои чемоданы. Ни багажа Ольги, ни вещей Михаила не видно. Странно… С Михаилом как раз всё понятно. Он как лицо сопровождающее надеется подтвердить свой статус курсанта (вот еще одно новое слово) и остаться на «Сметливом», продолжая свои адские тренировки. Движется он уже почти нормально, не прихрамывая, правда продолжая жаловаться на боль во всем теле. Но, знаете, мне кажется, что это своеобразная игра, рассчитанная больше на любимую сестру, чем на других. Завтраки, обеды и ужины продолжают им поглощаться со страшной быстротой. Вот он идет под ручку с Ольгой. Это мне кажется, или его грудь обтянута шинелью, так что стесняет дыхание? Не знаю, не знаю…

А вот Ольга вполне заметно нервничает. Видно, каких усилий ей стоит наигранно-спокойное выражение лица. Ей так и хочется обернуться, поискать в группе провожающих кого-то взглядом, но – положение обязывает. Спина прямая, улыбка любезная, легкие кивки в ответ на приветствия. Весь наш путь через Желтое море она кружилась над своей жертвой, как пчелка над цветком. И никакого намека на то, что ее усилия приняты всерьез. Тишина.

Правда, я как бы случайно перекинулся парой слов с поручиком Никитиным. Не имея в виду Ольгу, а так, вообще. Ее наш разговор даже и не касался. Он мне показался вполне ответственным молодым человеком, с чувством собственного достоинства. После нескольких легких намеков я понял, что он очень уважает Ольгу и в чем-то даже жалеет ее. Но дальше этого его чувства не заходят. Такие люди, как он, не могут быть приложением к кому-то, они всегда сами по себе. И жениться он предпочтет на ровне, и в этом смысле Ирина – это совсем другое дело. Тем более что даже чисто внешне она для Сергея привлекательнее Ольги. Если дело дойдет до прямого скандала между девушками, то наша Ольга получит еще один шрам на сердце.

Надо бы поискать ей более подходящую партию, пусть даже снова среди пришельцев из будущего. Хотел было назвать их гостями, но понял, что они пришли к нам навсегда, и теперь это не только наш мир, но и их тоже. А потому и драться за него они будут по-настоящему. А насколько велики их силы, мне даже трудно представить. Во всяком случае, с Японской империей они справились довольно легко. Никто даже не может представить, каков будет размах их действий при конфликте, к примеру, с Британской империей. А вот это и есть один из важнейших вопросов. Ники своими неосторожными резкими действиями довел ситуацию до такого градуса кипения, что сейчас возможны даже совместные англо-французские действия против нас. И вообще, впервые за сто лет, прошедших со времен Наполеоновских войн, Англия выглядит растерянной. Рухнули все ее долгосрочные планы и в Европе, и в Азии. А постоянно усиливающийся Туркестанский корпус реально угрожает Индии. Надо ждать с их стороны какой-то пакости, но вот только пока непонятно, какой.

На палубе крейсера из будущего выстроен почетный караул. Сверкают начищенные бляхи, белые перчатки на фоне черных мундиров просто ослепительны. Короткие карабины, которые как я уже знал, назывались автоматами Калашникова, были непривычно для нас взяты на грудь.

Контр-адмирал Ларионов встречал нас у парадного трапа. Если это его парадный мундир, тогда по сравнению с нашими адмиралами их адмиралы могут служить образцом скромности и аскетизма. Наместник прибыл на «Москву» чуть раньше нас, и теперь, посмеиваясь, негромко переговаривался с Ларионовым. Ах да, они же знакомы! Уничтожать эскадру адмирала Того контр-адмирал Ларионов явился лично, тогда-то он и свел свое знакомство с наместником.

Еще на «Ангаре» я наслышался пропитанных щенячьим восторгом рассказов младших офицеров о том деле. Представляю, что расскажут своему начальству отпущенные восвояси выжившие британские советники… И кроме того, из услышанного на «Сметливом» можно было сделать вывод о том, что наместник оказывает пришельцам некоторые услуги и имеет за это долю в добыче с японского имущества, которое было захвачено в Корее, и с того, что добыто при крейсерстве.

А пришельцы, наводя на цель крейсера Тихоокеанской эскадры с помощью своих радаров, имеют долю уже с добытого ими. Потому-то так плотна и непроницаема блокада – джонка не проскочит, а грузы, отправленные в Японию, оказываются в Фузане или на морском дне. Но тсс…

Невидимый нам оркестр заиграл музыку, а такой же невидимый хор затянул «Боже, царя храни». Подтянулись все, даже наместник. Но Ларионов и его люди при звуках гимна Российской империи были вежливы, но не более того. Их эта музыка и эти слова не задевали. Интересно, каков же их гимн?

Стихли последние ноты имперского гимна, и наступила тишина. Все подтянулись. Вот над палубой поплыли первые ноты неизвестной музыки. «Союз нерушимый народов свободных сплотила навеки Великая Русь»… Я краем глаза успел заметить, как по щеке адмирала Ларионова скатилась слеза. И у меня тоже перехватило дух – и от слов, и от музыки. Умеют же потомки взять человека за душу. Надо у них этому поучиться.

Отзвучали последние ноты гимна, прозвучала команда «Вольно». Нам будто приоткрылась на мгновение дверь, за которой мы узрели нечто сокровенное. Я пожалел, что с нами не было отца Иоанна. Может быть, он и сумел бы разгадать эту загадку.

После торжественного приема мы не спеша проследовали в адмиральский салон, где уже всё было готово для долгого и серьезного разговора. Там нас ждал еще один офицер, на этот раз в пехотном мундире. Контр-адмирал представил нам его как полковника Главного разведывательного управления Бережного Вячеслава Николаевича. Это с его подчиненными мы встречались на Байкале.

Здесь полковник Бережной является главнокомандующим всеми наземными силами пришельцев. При малочисленности личного состава они сильны своей боевой техникой и вооружением. Дивизия же Кондратенко, предназначенная для десантной операции, как раз наоборот – велика числом, а вот по части техники и огневой мощи слабовата. Единственным средством артиллерийской поддержки для ее солдат являются сорок восемь трехдюймовых русских пушек образца 1902 года, «в девичестве» – французские трехдюймовые орудия Шнайдера. Это мой братец постарался, сосватал нашей армии такую уродину. Единственный снаряд, который имеется в ее боекомплекте, это шрапнель, тоже, кстати, французская выдумка. Фугасной гранаты не предусмотрено вообще. А если бы она и была, то ее мощи недостаточно даже для разрушения простейших полевых укреплений. Куда лучше в этом смысле выглядят наши 3,5 – и 4-дюймовые орудия образца 1877 года. Но у них уже явно недостаточная дальнобойность и скорострельность. Сейчас они уже сходят со сцены.

Но пока разговор не об этом. Вернусь в Петербург – выскажу братцу всё, что я думаю о нем и его французских друзьях. Правда, под ним и без того земля должна уже дымиться. С Францией мы теперь фактически больше не союзники.

– Господа, сегодня у нас на повестке дня два вопроса, – начал адмирал Ларионов, когда все расселись вокруг стола. – Первый из них – это десантная операция. С ведома Евгения Ивановича мы создали в морском штабе в Порт-Артуре утечку информации, согласно которой целью нашей десантной операции является остров Кюсю. Как вы знаете, Япония полностью отрезана от внешнего мира, и нам было интересно, каким образом англичане дадут знать японцам о том, что их ждет.

А оказалось всё довольно просто. Несколько дней назад в зоне внешней блокады вроде бы «заблудился» британский броненосец «Центурион». Подойдя к побережью Японии примерно на двести миль, он начал телеграфировать своей очень мощной станцией Маркони. Не знаю, что там услышали японцы, но на остров Кюсю уже стягиваются войска, и на всех пригодных для высадки местах строятся полевые укрепления. Таким образом, Кюсю превратился в еще один мешок, подобный Цусиме, куда влезла очередная японская армия. Теперь самое главное, – контр-адмирал обвел взглядом всех нас, – настало время сообщить цель десантной операции. Это крупнейший остров архипелага Рюкю Окинава.

Наместник Алексеев задумчиво пригладил свою бороду.

– А почему именно Окинава, позвольте вас спросить? – недовольно проворчал он. – Я-то думал…

– …о Токио? – подхватил его мысль контр-адмирал Ларионов. – Нет, Евгений Иванович, в Токио нам пока соваться рановато. Сил не хватает, да и опыта. Там у микадо гвардейские дивизии, лучшие из лучших. Нет, с Токио нам лучше не спешить. Вы же заказали в Дании по своим каналам пулеметы Мадсена с патронами? Заказали! Вот получим их, натренируем людей, откусим еще что-нибудь вроде Окинавы, например Курилы – для разминки, а потом можно будет и с гвардейцами императора Мацухито силами померяться.

Но я думаю, что до этого дело не дойдет. Японцы – люди здравомыслящие, пардону запросят раньше. У Окинавы же есть еще один плюс. Это, собственно, и не совсем Япония. Империя захватила независимое королевство Рюкю только в 1879 году, то есть четверть века назад, и даже этнически окинавцы не считают себя японцами. У нас есть все шансы прийти на остров как освободители и реставрировать древнюю династию. Это я говорю к тому, что освободителю требуется значительно меньше сил, чем оккупанту для удержания своего контроля над территорией.

Теперь о стратегическом положении Окинавы. Такая замечательная база позволит нам расширить крейсерские операции далеко на юг и юго-восток, на Филиппинское и Южно-Китайское моря.

– С положением всё понятно, – наместник сменил гнев на милость. – База для крейсерства, конечно, не сравнить с Порт-Артуром, или даже с Фузаном. Если бы там еще, как вы говорите, и после войны удалось бы зацепиться, то Англия с Францией желчью от злобы подавятся! Когда начнем?

Контр-адмирал кивнул:

– План такой: к полудню сюда подойдут угольщики – всё, что нам удалось отловить за последние десять дней плюс кое-что мы получили по бартеру в Циндао…

– Простите, – проворчал наместник, – получили по чему? Не понял я этого вашего словечка – бартер?!

– Бартер – это прямой обмен товарами без участия денег, – пояснил контр-адмирал. – Мы немцам арестованный по решению призового суда пароход с карболовой кислотой, сырьем для производства шимозы, а они нам – два парохода с кардифом и еще кое-какую мелочь… Шимоза немцам и вовсе не сдалась, они умные – тротилом пользуются, а вот дезинфицирующими средствами их колония обеспечена на десяток лет вперед, что, учитывая нездоровый тропический климат, крайне важно.

– Понятно, – кивнул наместник. – Хваткий вы, Виктор Сергеевич, завидую.

– Послужили бы вы в наши времена… В лейтенантские-то мои годы нам на флоте еще и не так крутиться приходилось, чтоб с голоду не помереть. Выжили, и даже силенок набрали… Но давайте продолжим… – контр-адмирал Ларионов расстелил на столе большую карту. Мы все склонились над ней. – Когда подойдут угольщики, начнем добункеровку, боевые корабли кардифом, пароходы с десантом – обычным углем. Как это водится на российском флоте, бункеровка у нас затянется ровно на сутки. Потом отпускаем угольщики – пусть катятся на все четыре стороны, и начинаем движение на восток в сторону острова Кюсю.

Не доходя до островов Гото, мы встретимся с группой из четырех десантных кораблей, а также эсминца «Адмирал Ушаков», сторожевика «Ярослав Мудрый» и авианесущего крейсера. С другой стороны туда подойдут «Рюрик», «Россия» и «Громобой», патрулирующие восточное побережье Японии. Расходимся из этой точки так: канонерские лодки и «Ярослав Мудрый» пойдут захлопывать мышеловку под Кюсю; корветы вместе с «Рюриком» пойдут на север вдоль тихоокеанского побережья Японии, заодно еще раз обнуляя тамошнее судоходство; а мы, то есть ваши броненосцы – крейсер «Москва», авианосец, «Адмирал Ушаков», пароходы с дивизией Кондратенко, наши десантные корабли, – мы поворачиваем на юг, и с максимально возможной скоростью движемся в сторону Окинавы. Какая там у вас эскадренная скорость получится, Евгений Иванович?

– Четырнадцать с половиной узлов, Виктор Сергеевич, – немного недовольно ответил наместник, – даже не пароходы с войсками подводят, а «Севастополь» – машины изношены, говорят.

Адмирал Ларионов пожал плечами:

– Я бы на вашем месте отстранил от командования Чернышева. «Севастополь» не единственный корабль этой серии в эскадре. Вот «Петропавловск», к примеру, сколько дает?

– Почти шестнадцать, – кивнул наместник. – Так на кого же его менять? Да и новый командир без капитального ремонта сразу не приведет броненосец в порядок…

– Поставьте Рейценштейна, – посоветовал Ларионов. – Евгений Иванович, если где будет нужно навести орднунг после безделия и расхлябанности, то туда нужно посылать немца. Отряду крейсеров сейчас командир нужен, как собаке – пятая нога. Во время войны они сами собой управляют, ибо ходят не эскадрой, а как волки-одиночки. Вы же Николая Карловича вместе со своим штабом привезли? Вот и назначайте – броненосец после бронепалубного крейсера – тоже ступень в карьере… – контр-адмирал вздохнул. – Но, в общем, это вам решать…

Наместник огладил бороду и кивнул.

– Виктор Сергеевич, я подумаю над вашими словами… – он оглянулся. – С походом на Окинаву нам всё понятно. А о каком втором деле вы собирались говорить?

Контр-адмирал Ларионов в раздумье провел рукой по подбородку, будто проверяя, хорошо ли он сегодня утром побрился.

– Понимаете, Евгений Иванович, несколько дней назад из Берлина через Циндао мы получили предупреждение от адмирала Тирпица. Да-да, немцы жаждут нашей дружбы и потому делают авансы. Германская военно-морская разведка получила достоверные сведения о том, что англичане готовят попытку силового захвата одного из наших кораблей. Способ, каким они собрались осуществить это авантюрное предприятие, указан не был, просто немецкому агенту удалось получить самые общие сведения… Место подготовки операции – Гонконг. Корабль-ловушка – трехмачтовая винтовая шхуна «Марокканка». Государство флага – Франция. Как нам удалось узнать уже самостоятельно, над шхуной дополнительно поднят флаг Красного Креста. Мне пока ничего не приходит в голову, но это дело пахнет какой-то мерзкой провокацией. Позавчера «Марокканка» вышла из Гонконга и взяла курс на север. Ее сопровождает наш старый знакомец, британский крейсер «Тэлбот».

Мы планировали использовать для проведения операции СКР «Сметливый» как сочетающий довольно безобидный вид и хорошее вооружение.

Адмирал Ларионов посмотрел на Михаила.

– Ваше императорское высочество, я знаю о вашем желании пройти подготовку морского пехотинца. Но в связи с возникшими обстоятельствами, не могли бы вы продолжить тренировки и обучение на каком-то другом корабле?

– Господин контр-адмирал, – вздохнул Михаил, – так дело не пойдет. У каких людей я начал учиться вашему боевому ремеслу, у тех и продолжу. А то ведь как получается: корабль в бой, а Михаил Романов – в кусты? Я сам себя после этого уважать не буду, – плотно сжав губы, он посмотрел на наместника: – Евгений Иванович, засвидетельствуйте перед моим братом, что это было мое, и только мое желание, – потом он перевел свой взгляд на меня: – И ты, Сандро, сделай то же самое… – Михаил было сел, но потом снова встал. – Где-то в моих вещах лежит брейд-вымпел наследника престола. Алексей Викторович Гостев просил не поднимать его над кораблем, поскольку не хотел афишировать наше присутствие. Но в данном случае будет полезно поступить как раз наоборот. Я думаю так, что их предприятие всё равно не удастся – я уже успел убедиться в силе и мужестве ваших людей и мощи вооружения. Но британцы об этом не ведают ни сном ни духом. Именно поэтому они и спланировали захват корабля.

Если они решатся напасть на корабль, на котором находится наследник российского престола, то, как говорят мои новые друзья, «у них сорвало башню и отъехала крыша», что означает крайнюю степень безумия на государственном уровне.

Тогда вы сможете дать знать Ники, что мы на грани войны, или, возможно, уже за этой гранью. Вот теперь действительно всё!

Пока Михаил говорил, стояла гробовая тишина. Потом контр-адмирал Ларионов и полковник Бережной молча кивнули, а побледневшая Ольга чмокнула его в щеку. По-моему, Мишкин даже засмущался, но что сделано, то сделано.

На выходе из адмиральского салона меня взял под опеку вахтенный лейтенант и показал мне мой, как он выразился, «президентский номер». Да, в те времена гвардейский крейсер «Москва» – флагманский корабль Черноморского флота, и на борту кто только не побывал. А еще меня обрадовали новостью, что уже после полудня ко мне сможет снова присоединиться мой адъютант Карл Иванович Лендстрем. Теперь моя следующая задача – как-нибудь невзначай переговорить с контр-адмиралом Ларионовым тет-а-тет.

29 (16) февраля 1904 года, утро. Санкт-Петербург, дворец великого князя Александра Михайловича, набережная реки Мойки, 106

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

А утром после завтрака к нам заявилась пропащая душа – жандармский ротмистр Познанский. Пришел он не просто так и не потому, что соскучился по своим новым знакомым. Михаил Игнатьевич принес нам весточку от своего самого большого начальника – министра внутренних дел Вячеслава Константиновича фон Плеве. Еще во времена нашего путешествия с приключениями мы ориентировали Познанского на розыск беглого ссыльнопоселенца Иосифа Джугашвили. Это именно он, обогнав нас на неделю-полторы, через Иркутск отправился в Батуми, где и объявился в начале февраля. Мы подсказали господам жандармам, где его искать, и те сработали на этот раз на отлично – задержали Сосо, о чем и сообщили в Санкт-Петербург.

Теперь его надо этапировать с берегов теплого Черного моря в зимнюю Северную Пальмиру. Обычным порядком нам это делать не хотелось. Было жаль времени, да и в типичной кавказской неразберихе его опять могли потерять. Ведь было же в прошлом такое, что по одним спискам он числился уже отправленным в сибирскую ссылку, а на самом деле Коба сидел в кутаисской тюрьме, где о нем совсем забыли. Дело кончилось тем, что его взяли да и объявили в розыск как побегушника. Потом, правда, разобрались и отправили в ссылку в Иркутскую губернию, откуда он почти сразу же удрал.

Мы посовещались с Познанским и Ниной Викторовной, и решили, что лучше будет, если за Сталиным поедет спецгруппа. Начальником группы назначим майора Османова, его помощником – старшего лейтенанта Бесоева, ну, и двух-трех наших бойцов в придачу в качестве силового сопровождения. И вообще это менее всего должно походить на обычное этапирование. Наш клиент имеет хорошую кавказскую память и никогда не забудет ни добро, ни зло. Не хотел бы я быть тем человеком, на кого Коба затаил бы обиду… А поэтому тщательнее всё надо делать, тщательнее. От Отдельного корпуса жандармов с нашими орлами в Батум отправится господин ротмистр. Тем более что он и сам, по его словам, не прочь поближе познакомиться с будущим «красным монархом».

Нина Викторовна по телефону созвонилась с фон Плеве и получила от него добро на эту операцию. Познанский отправился на Фонтанку в МВД, откуда привез грозный документ, подписанный Вячеславом Константиновичем, где нашей спецгруппе давались самые широкие полномочия – «задание чрезвычайной важности» плюс обязывали все местные власти содействовать, всячески помогать и не препятствовать. А если учесть, что губернаторы в России находились в подчинении МВД, то майор Османов с этой бумагой мог строить кого угодно.

Познанский взял на себя обязанность организовать спецвагон для путешествия на юг (он всё же как-никак был железнодорожным жандармом), ну а я с Ниной Викторовной тщательнейшим образом проинструктировал Мехмеда Ибрагимовича и Николая Арсеньевича.

Ведь мы посылали их не ради того, чтобы они с ветерком прокатились до Батума. Эта поездка нужна была, чтобы, сопровождая Сосо, Бесоев и Османов попытались установить с ним контакт, вызвать интерес и показать, что с ним едут не обычные жандармы, для которых арестованный просто политический преступник, а люди необычные, знающие столько, сколько ни один сотрудник охранки знать не может в принципе.

И еще. Будущий товарищ Сталин должен почувствовать доброжелательность, исходящую от наших людей. Особенно от Бесоева. Ведь он осетин, а Джугашвили – фамилия по происхождению осетинская. Во всяком случае, в наше время представители рода Джугоевых заявляли это вполне определенно. Да и по менталитету своему Османов и Бесоев были людьми восточными. Конечно, они давно уже обрусели, но в них всё же осталось кое-что от их южных предков.

Сборы были недолгими. К установленному сроку к воротам дворца великого князя Александра Михайловича подъехало трое саней в сопровождении пяти конных жандармов. Наши путешественники попрощались с нами и, усевшись в сани, тронулись на встречу с товарищем Сталиным.

29 (16) февраля 1904 года, ближе к вечеру. Спецвагон Николаевской железной дороги

Старший лейтенант Николай Арсеньевич Бесоев

Он сказал: «Поехали!» – он взмахнул рукой…

Он – это наш Дед, Васильич, Тамбовцев который. А поехали мы в сторону моего родного дома – Кавказа. Конечно, Батум не Малгобек, но всё же находится чуток ближе, чем Питер. Правда, я уже и забыл, когда последний раз дома был.

Наш жандарм раздобыл нам классный вагон – как в прямом, так и в переносном смысле. Такие вагоны изготовляли в Америке на заводах братьев Пульман. Их эксплуатировали на всех важнейших пассажирских маршрутах. Ехать в таких вагонах было одно удовольствие. Тем более что сейчас у нас не было настоящей работы. Спи сколько влезет, ешь от пуза и по возможности не теряй бдительности. Ну, и естественно, разговаривай. А разговаривать нам было о чем.

Михаил Игнатьевич рассказал, чем он занимался без нас. Да, ему не позавидуешь! Для начала ротмистра заставили писать наиподробнейший отчет о нашем путешествии. Причем сразу в двух экземплярах – один для Плеве, другой для генерала Ширинкина. И если министра интересовала чисто формальная сторона дела, то начальник Дворцовой полиции оказался более дотошным. Он хотел узнать о наших взаимоотношениях, привычках, вкусах, причем каждого в отдельности. В общем, пытался создать наши психологические портреты. Умен, генерал, ох умен!

Заинтересовал меня и еще один момент из рассказа Познанского. Он сообщил о планах возвращения из опалы Сергея Викторовича Зубатова. Причем эту мысль высказал не Плеве, а Ширинкин. Того самого Зубатова, который опрометчиво вступил альянс с Витте и начал интриговать против Плеве, был уличен в этом, с позором отправлен в отставку и выслан под надзор полиции во Владимир.

Плеве, естественно, ничего о Зубатове и слушать не хотел, а вот Ширинкин посчитал, что негоже разбрасываться в наше сложное время такими профессионалами, как Зубатов. К тому же Ширинкина потряс рассказ Тамбовцева о том, как третьего марта 1917 года, во время обеда Зубатову сообщили об отречении Николая II и его брата Михаила: Зубатов молча выслушал это сообщение, вышел в соседнюю комнату и застрелился. Я спиной почувствовал, что нам в самое ближайшее время предстоит встретиться с Сергеем Викторовичем. И не только встретиться, но и вместе с ним работать.

Мы же рассказали – естественно, в пределах дозволенного – о визитах во дворец на Мойку фон Плеве, Ширинкина и царя. О визите Марии Федоровны мы говорить не стали, потому что, как я понял, у Тамбовцева и Антоновой в отношении вдовствующей императрицы были какие-то свои расчеты.

Так, за разговорами, мы проехали Тверь, Москву. На стоянках Познанский выскакивал из вагона и закупал разные вкусняшки у местных жителей, торговавших прямо на перроне. Ну, и передавал листочки с донесениями, которые он тайком от нас писал. Один из наших бойцов застукал милейшего Михаила Игнатьевича за этим занятием. Но мы не были в обиде на ротмистра за это. Работа у него такая.

Рассказали мы ему и о ситуации, в которой оказался фигурант, за которым мы ехали в Батум. Дело в том, что товарищи по партии беглеца встретили отнюдь не с духовым оркестром. Кто-то из них, должно быть, желая подгадить неуемному и несговорчивому Сосо, распустил о нем нехороший слух. Дескать, в ссылке он стал работать на охранку и посему надо держаться от него подальше. Сталин почувствовал себя словно в вакууме. Даже старые его приятели старались не замечать его и при встрече переходили на другую сторону улицы. В наше время кое-кто из перестроечных историков вытащил на свет божий сплетню насчет Сталина – агента охранки.

С моей точки зрения, имело место любимое занятие интеллигенции, играющей в политику, называемое «найди стукача». Эту забаву обожают и в наше время либерасты и прочие «болотные хомячки». Но возможно, дело не только в этом. Как потом уже выяснили историки, всю кашу заварил некто Рамишвили, новый руководитель батумских эсдеков и личный враг Сталина. Дело дошло до того, что сей «князь», не желавший делиться властью с Сосо, приказал ему крова не давать, а кто это всё же сделает – пригрозил исключением из партийной организации. Грузинские эсдеки позднее показали себя во всей красе.

Ну а пока товарищ Коба находится в камере батумской тюрьмы в полном расстройстве чувств, проклиная царских жандармов и своих товарищей по партии, которые верят каким-то дурацким сплетням, а не ему, совершившему героический побег из глубины сибирских руд.

Познанский от души посмеялся над нашим рассказом, пояснив, что чаще всего такие вот сплетни в среду революционеров запускают сами сотрудники охранки. Расчет был простой – внести разлад и подозрения в среду противников самодержавия и направить их энергию на поиски платных агентов проклятого самодержавия. Вполне вероятно, что нечто подобное произошло и со Сталиным. Он, возмущенный выказанным ему недоверием, потерял осторожность и легко был выслежен и арестован охранкой. А мы ему рассказали, что и среди сотрудников охранки хватало типов, готовых за сумму малую отпускать виновных и хватать непричастных. И что зачастую непонятно, где охранка, а где революционеры. Веселье Михаила Игнатьевича сразу куда-то пропало. Счет стал один – один. Едем дальше.

29 (16) февраля 1904 года, вечер. Восточно-Китайское море, ракетный крейсер «Москва»

Великий князь Александр Михайлович

Интереснейшее зрелище – наша Ольга бунтует, не желая уходить со «Сметливого». В ход пошло и классическое топанье ножкой, и ослиное женское упрямство. Ее императорское высочество ничего не желает слушать. Почему Михаилу можно отправляться в это плаванье, а ей нет? Подозреваю, что дело не обошлось без Ирины, которая умело, тонкой струйкой подливает масла в огонь. В конце концов, даже контр-адмирал Ларионов устал от созерцания этой сцены. Как силой выселить с боевого корабля дочь императора Александра III, не нанеся ей при этом смертельного оскорбления? Слушать же разумные доводы наша капризная дама не желала совершенно.

Вспомнив восточную пословицу: «Кто спорит с женщиной – тот укорачивает свой век», – адмирал махнул рукой – пусть делает что хочет – и сказал мне в частном разговоре, что он разгромил японцев и, возможно, разгромит англичан, но справиться с женщиной, которая что-то вбила себе в голову, даже ему не по силам. Не зря же издавна считалось, что женщина на корабле – это к несчастью.

Теперь навстречу британской провокации отправляются сразу два члена Дома Романовых, любимые брат и сестра императора. И если с ними что-нибудь случится, то никто не сможет удержать Ники от объявления войны Британии. Тем более что Русско-японская война фактически завершена – Японию осталось только добить и заключить с ней выгодный для нас мир.

Вопрос, который продолжает меня непрерывно мучить – каким способом англичане собираются захватывать боевой корабль в открытом море. Как и под каким предлогом они думают проникнуть на борт, поскольку версия абордажа в стиле пиратских историй Дрейка и Моргана – это абсолютное безумие.

Германская военно-морская разведка или не сумела получить все подробности предстоящей провокации, или адмирал Тирпиц не счел необходимым нам их сообщать. Надеюсь, что капитану 2-го ранга Гостеву и поручику Никитину удастся переиграть англичан вчистую. В конце концов, авторы этой провокации не знают, что их замысел раскрыт, и на всем, что они придумали, стоит штамп «не верь глазам своим». А нам остается только молиться и сжимать кулаки на удачу, чтобы не случилось самого худшего. Что касается Михаила, то я знаю – он полезет в самый огонь и будет рисковать своей буйной головушкой.

На эту тему я решил срочно переговорить с контр-адмиралом Ларионовым. Мишкину жизнь нужно сохранить в целости и сохранности любой ценой.

Вахтенный офицер помог найти мне контр-адмирала. Они с полковником Бережным и отцом Иоанном беседовали о смысле жизни. Отец Иоанн выглядел как кот, который только что откушал миску сметаны. Как ни странно, предметом беседы было решение великого князя Михаила рискнуть своей головой. И Бережной, и Ларионов говорили то же, что нам уже сказал капитан Тамбовцев на Байкале.

Если Россия хочет сохраниться как империя, да еще преумножить свое могущество, то ее служивому сословию – дворянству – необходимо отказаться от завоеванных ими в борьбе с царизмом «вольностей дворянских». Не хочешь или не можешь служить – расставайся с сословными привилегиями и превращайся в обычного обывателя со всеми его атрибутами – налогами и повинностями. Родовой аристократии это касается вдвойне, а членов дома Романовых – втройне. Ушли в прошлое те времена, когда князья Юсуповы, Голицыны, Шереметевы, Ромодановские и прочие водили в бой полки и армии, возглавляли приказы и коллегии, строили города и побеждали в битвах. Нынче же всё измельчало. Господа аристократы презрели обязанности и предались безделью и сибаритству.

А многие, хуже того, нахватавшись отбросов с либеральных западных помоек, со старанием крыловской свиньи под дубом изо всех сил подтачивают корни российской государственности. Это же касается и дома Романовых. В нашей большой семье даже случилось такое немыслимое позорище, как пойманный за руку вор, укравший драгоценности из оклада фамильной иконы.

Но и это еще не самое страшное. Многие из нас служат России так, что лучше бы они этого не делали вообще. В их числе и мой брат Сергей, который на посту начальника ГАУ сосватал нам премерзкие образцы французской артиллерийской мысли. Но хуже всего оказался мой вечный недоброжелатель и старший кузен великий князь Алексей Александрович, до недавнего времени бывший генерал-адмиралом и регулярно запускавший руку во флотскую казну. Даже сейчас он не отставлен от дел, а всего лишь находится в бессрочном отпуске для поправки здоровья. Даже страшно подумать, что будет, если Ники взбредет в голову вернуть его обратно на этот пост. Мне ли не знать, что чинуши под Шпицем, присмиревшие при Макарове, опять начнут чудить и заниматься казнокрадством…

Все эти мысли молнией пронеслись в моей голове. Идеи с отменой дворянских вольностей были бы весьма полезными, если бы Ники возжелал бы их осуществить. Увы, бурно реагирующий на сиюминутные факторы император Всероссийский неспособен к ведению долговременной и последовательной политики. В этом я убеждался на протяжении всего его царствования. Идеальный второй, Николай Александрович Романов оказался никаким первым. Еще раз хочется сказать – увы. И тут мне пришла в голову мысль, от которой стало не по себе.

– Господа, – спросил я, – уж не планируете ли вы физическое устранение государя? На предлагаемые вами меры пошел бы скорее воскресший Петр Алексеевич, а не нынешний Хозяин земли Русской. Или вы рассчитываете, что бурно отреагировав на внешние факторы, император и дальше продолжит действовать в том же духе? Так нет, не продолжит.

Полковник Бережной посмотрел на меня, как на ребенка:

– Уважаемый Александр Михайлович, ну скажите мне, зачем нам устраивать в России цареубийство и тем самым толкнуть страну к Смуте и Гражданской войне, которой мы хотим избежать всеми средствами? Мы пришли спасать Россию, а не уничтожать ее.

Контр-адмирал Ларионов добавил:

– Ваше императорское высочество, должен заявить вам официально. По имеющимся у нас данным, в связи с резкими изменениями в европейской политике, британское правительство взяло курс на подготовку убийства императоров России и Германии. Данные об этом получены по каналам нашей миссии в Санкт-Петербурге, а также от наших немецких партнеров. Несмотря на то что русско-британские и германо-британские отношения дошли уже до точки кипения, отмечено резкое снижение активности по дипломатическим каналам.

В то же время не наблюдается переброски флота в метрополию, а также усиления его боевой подготовки. То есть Британия не собирается решать этот конфликт ни грубой силой, ни дипломатическими методами. Форин-офис как будто надеется, что в ближайшее время в Берлине и Петербурге сядут на трон новые монархи, которые отдадут им всё, что нужно Британии. Конкретные методы осуществления покушений нам пока не ясны, но то, что они готовятся – это точно. Если предупредить немцев, мы можем быть спокойны за жизнь Вильгельма. Мягкотелостью он никогда не страдал, а немецкая полиция славится своими опытными сыщиками. Так что немецкие заговорщики окажутся не в Потсдаме, а в Моабите.

Насчет вашего старого друга детства мы не можем сказать то же самое. Несмотря на многочисленность просьб наших посланцев усилить меры безопасности, император Николай Второй относится к ним, мягко говоря, легкомысленно. При наличии в стране разветвленной и имеющий опыт в совершении убийств высших сановников империи террористической организации, а также активной фронды среди жандармов, высших чиновников, аристократов и крупных буржуа, мы рискуем заполучить вполне успешный теракт против монарха.

Причем учтите, все эти категории противников нынешней власти способны координировать свои действия как между собой, так и с иностранными интересантами. Наш специалист в области безопасности майор Османов пишет, что у него волосы встают дыбом от той степени наэлектризованности, что чувствуется в Петербурге.

В этих условиях роль великого князя Михаила Александровича бесценна. Теперь он не только способен принять корону, чего не было еще тогда, когда вы выезжали в свой вояж. Теперь он многому научился и сильно повзрослел, стал каким-то упертым, что ли. Старший лейтенант Никитин сообщил мне о том, с каким остервенением его новый ученик вгрызается в нашу военную науку. Предполагалось, что ему всё это надоест уже на вторые сутки, но пока цесаревич недовольства не проявляет и продолжает свои занятия. Я думаю, что он не худший из возможных монархов, какие когда-либо были у России.

– И зная всё это, – взорвался я, – вы всё равно отправляете его на «Сметливом» навстречу явной угрозе его жизни и здоровью?!

– Он должен побывать там, – вместо Ларионова ответил мне Бережной, – чтобы закалиться духом и выйти из всего этого живым и невредимым. Во время миссии его будут страховать так же, как страхуют сейчас во время тренировок.

А контр-адмирал Ларионов добавил:

– Мы тайно посылаем за ними самый сильный корабль нашей эскадры – атомную подлодку «Северодвинск». Пусть даже англичане стянут туда Вэйхавэйскую, Гонконгскую и Сингапурскую эскадры, вместе взятые, против «Северодвинска» у них нет абсолютно никаких шансов уцелеть. Возможно, что всё обойдется, и Россия будет иметь хорошего Главнокомандующего сухопутными войсками. А если нет, то монарха, как и его отец, понюхавшего порох и видевшего своими глазами смерть, знающего, что такое война и почему солдаты льют кровь. Это был не наш выбор. Но если всё же Николай Второй будет убит, то за него надо будет отомстить. И кто сможет это сделать лучше, чем родной брат?

Покинув адмиральский салон, я в совершеннейшем расстройстве заперся в своей каюте. Возникло сильное желание напиться и забыться. А ведь контр-адмирал Ларионов прав – англичане и вправду готовят цареубийство. И никто не в силах помочь жертве, в силу того что сам Ники не желает, чтоб мы его спасали. Ах, Ники, Ники, и почему ты у нас такой глупый?

29 (16) февраля 1904 года, вечер. Санкт-Петербург, дворец великого князя Александра Михайловича, набережная реки Мойки, 106

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

Проводив «путешественников» на юга, я решил поплотнее заняться техническим оснащением дворца, который на время стал нашим штабом. С системой охранной сигнализации мы вроде бы разобрались. В специальной комнате, куда посторонним вход был категорически запрещен, у монитора сидел дежурный, наблюдавший с помощью видеокамер за подступами к дворцу и набережной. Туда же поступала информация от жучков, установленных в помещениях дворца.

Теперь можно было заняться установкой радиостанции для дальней связи с эскадрой адмирала Ларионова. В качестве узла связи мы решили использовать небольшую мансарду на крыше дворца. Ящики с радиоаппаратурой и комплектующими мы выгрузили из кузова «Урала» и с большим бережением подняли наверх. Наши «клоподавы» занялись монтажом и коммутацией. А я пошел к мастеру на все руки – Дмитрию Семеновичу, чтобы он помог нам развернуть антенну на крыше мансарды. Штыри, противовесы и изоляторы были у нас в комплекте, как и коаксиальный кабель. Нужно было найти растяжки нужной длины и грубую рабочую силу типа «круглое – катай, плоское – таскай». Семеныч всё это нам организовал в два счета.

Я не стал влезать с советами в работу специалистов, хотя сам в срочную был начальником радиостанции – КШМ с ЗАСом. Я пошел в нашу дежурку и стал наблюдать на мониторе, как прохожие реагируют на возню на крыше дома великого князя.

В общем-то, любопытные были, но чтоб особенного, как бы я назвал, квалифицированного любопытства замечено не было. Правда, с Новой Голландии полюбоваться на наших акробатов пришел заведующий Опытовым бассейном Алексей Николаевич Крылов. В нашей истории он стал академиком, известным кораблестроителем и Героем соцтруда.

Где-то к обеду наши «маркони» пришли уставшие, с исцарапанными руками, но довольные до невозможности. По их словам, еще пара часов – и можно будет выйти в эфир. Питание радиостанции будет осуществляться пока с помощью генератора, а потом наши умельцы обещали собрать трансформатор и работать от местной электросети.

Один из наших связистов сказал, что работать сейчас – одно удовольствие. Нет никакой сутолоки в эфире, помех от других мощных радиостанций, да и прослушать тебя никто не прослушает, потому что некому и нечем. Наспех пообедав, они снова умчались на мансарду – доводить дело до конца. Увлеченные ребята – ценю!

После обеда мы провели «производственное совещание» с Ниной Викторовной. Мы распределили с ней обязанности, и она вела «женскую линию» наших контактов с императорской фамилией. Полковник Антонова была не только очаровательной женщиной, но и хорошим психологом. Она уже стала лучшей подругой Ксении. Теперь на очереди была Мария Федоровна. Правда, насчет супруги царя Нина Викторовна гарантий дать не могла, уж очень своеобразным человеком была Аликс. Но попытка – не пытка, как говаривал Лаврентий Павлович. Посмотрим, может, что-нибудь и получится.

Пока мы с Антоновой вели умные беседы, наши связисты, наконец, закончили свою работу. Один из них, запыхавшись, прибежал к нам и с гордостью сообщил, что связь с «Адмиралом Кузнецовым» установлена. Причем качество вполне приемлемое. Твердая четверочка.

Мы с Ниной Викторовной поспешили обрадовать хозяйку дома. Ксения долго не могла нам поверить, что теперь она может, как по городскому телефону, поговорить со своим любимым мужем. Пришлось вести эту Фому неверующую в наш радиоузел. В дальнейшем связисты обещали протянуть провод в одну из гостиных и для удобства высокопоставленных персон установить там отдельный аппарат для переговоров. А пока всё есть как есть.

Радист связался с Дальним Востоком. С «Адмирала Кузнецова» нас перенаправили на крейсер «Москва», где нам подтвердили, что великий князь Александр Михайлович у них на борту. Еще минута томительного ожидания, и вот из динамика мы услышали сочный баритон хозяина дворца, того самого, из которого мы, наверное, впервые в этом мире проводили сверхдальний сеанс радиосвязи.

– Ксения, хэллоу, – на английский манер поприветствовал свою жену великий князь, – как ты меня слышишь, как дети? – потом, видимо услышав подсказку радиста «Москвы», добавил: – Прием…

Я показал изумленной и растерянной Ксении, куда говорить, как держать микрофон, после чего она дрожащим голосом ответила:

– Сандро, я слышу тебя хорошо, а как ты меня? Дети здоровы, слава богу, они очень по тебе скучают… – потом, вспомнив про наш инструктаж, сказала: – Прием…

Затем пошел разговор двух супругов, которые давно не виделись… Из деликатности я вышел из помещения радиостанции. Минут через десять оттуда же вышла совершенно обалделая и счастливая Ксения. Я намекнул ей, чтобы она не забыла сообщить о том, что связь с Дальним Востоком установлена, своему царственному брату. Ксения быстро-быстро, как китайский болванчик, закивала головой.

Потом мы с Ниной Викторовной побеседовали с адмиралом Ларионовым, вкратце рассказав обо всем, что произошло с нами за всё то время, пока мы добирались до Санкт-Петербурга. Развернуто доложили и о наших первых контактах и впечатлениях в столице Российской империи. Дело в том, что в короткие шифротелеграммы, которые мы посылали на Дальний Восток, невозможно впихнуть ничего, кроме самой необходимой информации. Ну а Виктор Сергеевич, в свою очередь, проинформировал о переговорах с великими князьями и о том, что он ведет объединенную эскадру к острову Окинава, чтобы высадить там дивизию генерала Кондратенко. Адмирал очень заинтересовался поездкой Османова и Бесоева в Батуми за арестованным Иосифом Сталиным. Похоже, что и ему очень бы хотелось побеседовать с товарищем Кобой. Первым лицом в государстве ему теперь не стать, но то, что этот человек не останется в безвестности, точно можно гарантировать.

Не успели мы закончить беседу с Ларионовым, как у меня в кармане запищал вызов портативной рации, и дежурный сообщил, что к дворцу подъехал возок, из которого выбрался сам Николай II. Похоже, что Ксения дозвонилась до брата, и государь, услышав об очередном нашем техническом чуде, примчался на Мойку, чтобы увидеть всё собственными глазами.

Я вышел из помещения радиостанции, чтобы встретить царя. Перехватил его я уже на лестнице. Он поднимался в сопровождении сестры и одного из наших бойцов. Зайдя в мансарду, Николай с любопытством посмотрел на приемник, передатчик, мигавший разноцветными лампочками, и хитросплетение проводов.

– Скажите, господин Тамбовцев, – спросил меня император, – я действительно могу прямо отсюда поговорить с великим князем Александром Михайловичем и своим братом?

– Можете, ваше величество, – ответил я. – Сейчас радист вызовет «Москву» и попросит, чтобы к микрофону – это вот та штука, куда нужно говорить – позвали великого князя и наследника.

– Ваше величество, – вступила в разговор Нина Викторовна, – адмирал Ларионов сообщил очень важную информацию. Его эскадра вместе с частью Порт-Артурской эскадры и десантом движется к японскому острову Окинава. Там адмирал собирается создать маневренную базу для продвижения крейсерских операций далеко на юг и юго-восток, на Филиппинское и Южно-Китайское моря.

– А как к этой идее отнесся адмирал Алексеев? – поинтересовался Николай.

– Положительно, – ответил я. – Впрочем, вы можете спросить об этом у самого наместника.

Тем временем радист связался с «Москвой» и попросил своего коллегу пригласить в радиорубку крейсера великого князя, цесаревича, наместника и адмирала Ларионова. Так начался импровизированный военный совет.

Великий князь кратко и четко обрисовал царю ситуацию, которая сложилась на данный момент на Дальнем Востоке. Я понял, что ему хотелось кое-что добавить и от себя, но присутствие наместника, а главное, адмирала Ларионова, помешало Александру Михайловичу быть более откровенным.

Наместник кратко отрапортовал императору о положении дел на эскадре и в Порт-Артуре, сообщив об интригах генерала Стесселя и попросив отозвать его в Россию. Я вспомнил, что мы в свое время рассказали Алексееву о роли Стесселя в сдаче крепости, и наместник решил избавиться от ненадежного генерала, пока тот не совершил очередной глупости (или предательства?).

Великий князь Михаил спокойно рассказал брату о том, что он теперь учится военной науке и тренируется вместе с морскими пехотинцами из будущего. Он надеется, что со временем, завершив подготовку, он будет полезен в деле перестройки русской армии по образцу этих умелых, грозных и бесстрашных воинов из будущего.

– Ники, – сказал он, видимо забывшись, – если мы будем так тренировать всю нашу армию, от кадетов и нижних чинов до генералов, то в мире снова вернутся времена Суворова и нашей с тобой праматушки Екатерины, когда ни одна пушка в Европе не могла выстрелить без нашего согласия. Не скажу за флот, но везде, куда наш солдат сможет дойти ногами, мы будем одерживать только победы.

Более предметным оказался разговор Николая II с адмиралом Ларионовым. Виктор Сергеевич кратко рассказал о своих намерениях в отношении Японии и о возможных провокациях со стороны англичан.

– Помните, ваше величество, – сказал адмирал, – что эти люди бывают джентльменами лишь у себя дома. За пределами же своего острова они способны на любую подлость, если она позволит этим лордам и сэрам получить для себя выгоду. Достаточно вспомнить 1801 год и судьбу вашего несчастного предка, императора Павла Первого. Его гибель полностью на совести британцев. Впрочем, совесть для них – это предмет, цены не имеющий, следовательно, не обязательный к употреблению.

Николай заверил адмирала, что охрана его усилена и многие опасные террористы уже арестованы. Не преминул он поблагодарить адмирала за те консультации, которые получил министр внутренних дел империи фон Плеве и начальник дворцовой полиции генерал Ширинкин от присланного им господина Тамбовцева.

Виктор Сергеевич заверил царя в том, что «господин Тамбовцев и далее приложит все силы для обеспечения безопасности вашего величества и Российской империи».

На этом радиопереговоры закончились. Царь подошел к окну и долго задумчиво поглаживал усы и бороду. Я уже знал, что это было знаком того, что Николай находится в раздумье и что-то очень сильно волнует его.

Потом, видимо что-то решив для себя, он повернулся ко мне:

– Скажите, господин Тамбовцев, что еще можно сделать для того, чтобы в нашей державе не произошли те страшные события, которые случились в вашей истории в 1917 году?

– Ваше величество, – ответил я, – многое будет зависеть от того, как скоро удастся, и удастся ли вообще, решить основные проблемы, стоящие перед Российской империей. И, как бы это сказать, проблемы должны решаться в комплексе, а то, отдав все силы народному благосостоянию, можно проиграть войну завоевателю, или, готовясь к войне, получить голодный бунт. Кроме того, еще Шекспир сказал, что не всё ладно в Датском королевстве. Оглянитесь вокруг и сами попробуйте понять, кто служит вам как самодержцу, не разделяя вас и Россию, а кто, как шакал, только ждет подачек с царского стола. Об этом и многом другом мне хотелось бы с вами поговорить в любое удобное для вас время и в более спокойной обстановке.

Николай задумчиво кивнул мне. Потом я проводил царя до возка и тепло с ним попрощался.

Часть 3. Русский с тевтоном – братья навек!

1 марта (15 февраля) 1904 года, утро. Санкт-Петербург, дворец великого князя Александра Михайловича, набережная реки Мойки, 106

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

Похоже, что Николай не выдержал и кое-что рассказал о гостях его сестры своей супруге, Александре Федоровне. Ну, а женщины, как известно, существа любопытные. Недаром из-за женского любопытства на земле начались все несчастья. Это я о гражданке Пандоре, которая совала свой нос туда, куда не следовало.

Скорее всего, именно изнывающая от любопытства императрица и заставила супруга прислать нам «частную повестку» с приглашением на чай. В бумаге, подписанной камер-фурьером, указывалось время и место, куда мы должны были прибыть. Царь изволил чаевничать в 17:00 (пресловутый английский файф-о-клок), и быть к этому времени мы должны были в Передней зале Зимнего дворца. Насчет формы одежды, которая обычно указывалась в «частной повестке», не было ни слова. Наверное, Николай знал о том, что мы прибыли совсем недавно и парадными костюмами и платьями просто не успели обзавестись.

По совету Ксении наши дамы подобрали в ее гардеробе платья, приличествующие визиту в царский дворец, а я взял напрокат у Дмитрия Семеновича его выходной костюм-тройку. Мы с ним были примерно одной комплекции и роста, так что выглядел я вполне презентабельно.

За полчаса до назначенного нам времени к дворцу великого князя Александра Михайловича были поданы два возка дворцового конюшенного ведомства. В первом разместились наши дамы, во втором – я с двумя бойцами нашей охраны. Сопровождаемые казаками из Собственного ЕИВ конвоя, мы отправились в гости к царю.

Нас высадили у так называемого Салтыковского подъезда (его еще называли подъездом его императорского величества) Зимнего дворца. Я оценил внимание императора – Салтыковская лестница вела прямиком в покои императора, которые находились на втором этаже северо-западной части дворца, от Малахитовой гостиной до угла фасада.

Пройдя мимо пожилого дворцового гренадера в высокой меховой шапке, мы взошли на крыльцо и вошли в высокую дверь. По красной ковровой дорожке поднялись на второй этаж. Десять лет назад Николай II, переехавший в Зимний после смерти отца, приказал по своему вкусу переоборудовать помещения второго этажа, которые ранее занимала жена Николая I, императрица Александра Федоровна. Главным дизайнером в этом переоборудовании стала сестра супруги императора Елизавета Федоровна. В результате получилось довольно неуютное жилище в стиле модерн.

В Передней зале нас встретил старый знакомый – генерал Ширинкин. Он сердечно поздоровался со мной и Ниной Викторовной и сделал комплимент Ирине. Евгений Никифорович пригласил нас пройти в столовую. Император Николай сидел за столом. Рядом с ним расположилась императрица Александра Федоровна и две старшие дочери – девятилетняя Ольга и семилетняя Татьяна. Две младшие – четырехлетняя Мария и двухлетняя Анастасия – отсутствовали.

Николай представил нас супруге и дочерям. Как я успел спросить у Ширинкина, царь не открыл своим близким наше иновременное происхождение, сказав лишь о том, что мы прибыли издалека. Но всё равно императрица, которая слышала о нас много интересного, с любопытством поглядывала в нашу сторону. Она была на третьем месяце беременности и, по всей видимости, мучилась токсикозом. Сидя за столом, она с явным отвращением смотрела на еду. Даже ее любимые горячие калачи, завернутые в салфетку, не вызывали у нее аппетита. Впрочем, от Ксении я слышал, что Александра Федоровна вообще ела мало и предпочитала, чтобы ей подавали еду отдельно ото всех. Сегодня она сидела за общим столом скорее всего потому, что это была ее затея, вызванная обостренным любопытством.

Чувствуя некоторую неловкость от поведения супруги, Николай старался развлечь нас, рассказывая забавные охотничьи истории. Наша многоопытная Нина Викторовна быстро уловила нить разговора, исправно поддакивала, смеялась там, где это было необходимо, и скоро за царским столом обстановка разрядилась. Девочки, слушая Антонову, звонко смеялись ее шуткам, а Ирина, преодолев некоторую скованность, тоже включилась в беседу.

Скоро разговор коснулся ее скромной персоны. Николай поинтересовался ее родителями. Ирина рассказала о своем отце, который был профессиональным военным, имел чин гвардии полковника и командовал десантно-штурмовым полком. Я хорошо знал эту часть – в 2000–2001 годах там же срочную служил мой старший сын. Дислоцировался этот полк в окрестностях Пскова. Десантники побывали в Чечне, где прославились своим мужеством и стойкостью.

Но всего этого я, естественно, Николаю рассказывать не стал. Тем более что царя больше заинтересовало название полка.

– Господин Тамбовцев, – спросил он, – а что такое «десантно-штурмовой полк»? В чем его отличие от обычных пехотных полков?

Как мог, я попытался объяснить императору Николаю боевые задачи воздушных десантников. Конечно, сначала ему было трудно понять такие вещи, как вертикальный охват, десантирование с воздуха и прочие премудрости, о которых здесь после полета братьев Райт только-только начинают догадываться.

Наконец, Николай, выслушав все мои объяснения, задумчиво произнес:

– Но, господин Тамбовцев, такие части, забрасываемые по воздуху во вражеский тыл, не могут быть особо многочисленны. Рота, может быть батальон, не более… Да и противник в своих тылах соберет превосходящие силы, и ваш так называемый десант погибнет в окружении.

– Бывает и так, ваше императорское величество, – кивнул я, – но чаще случается наоборот. Десантников заранее готовят к битве с превосходящим противником. Обычная задача десантно-штурмовой части – высадиться в тылу врага возле какого-нибудь важного объекта, например моста через широкую реку, горный перевал, узел дорог, захватить его штурмом и удерживать в своих руках несмотря ни на что – до подхода основных сил.

– Я вас понял, – кивнул Николай. – В нашей армии тоже есть целый корпус, именуемый Гренадерским и состоящий из подобных частей. Есть гренадерские полки и в составе Гвардейского корпуса. Вы говорите, что полк не только гренадерский, но еще и гвардейский? – Я кивнул, и император с одобрением посмотрел на Ирочку. – Мадемуазель происходит из очень хорошей семьи. Один такой полковник для нашей армии стоит больше трех заштатных генералов.

Тут я полностью был согласен с царем.

Поговорили и о моей скромной персоне. Я рассказал императору, что родился в Санкт-Петербурге на Кирочной улице. О своей работе в органах я распространяться не стал. Зато мои рассказы о путешествиях по свету очень заинтересовали царя и его семью. Даже Александра Федоровна на какое-то отвлеклась от своих мрачных мыслей и с вниманием слушала меня. Ну а девочки, те были просто в восторге. Я смотрел на них, и мое сердце сжималось от боли. Ведь через четырнадцать лет в Екатеринбурге, в ночь с 16 на 17 июля 1918 года, в подвале дома купца Ипатьева… Будьпрокляты те, кто поднял руку на невинных детей! Нельзя допустить, чтобы это повторилось и в нашей истории!

Наверное, нечто подобное почувствовала и Нина Викторовна. Она неожиданно поскучнела и с грустью посмотрела на царскую семью. Николай, почувствовав перемену в нашем настроении, поспешил закончить чаепитие и, извинившись, предложил супруге отправиться в спальню. Александра Федоровна попрощалась с нами, сказав, что ей доставило большое удовольствие общение с нами.

Ирина, которая не была опечалена, как мы, думами о том, что случилось в Екатеринбурге летом 1918 года, беззаботно болтала с Ольгой и Татьяной, сумев разговорить девочек. Она тоже поездила по свету, и ее рассказы о разных чудесных местах звучали для великих княжон как волшебная сказка. Глядя на нее, я почувствовал, насколько она сама еще молода.

Девочки, непосредственные, как все дети, буквально вешались на шею тете Ирен. Вернувшийся вскоре Николай с улыбкой смотрел на них.

– Мадемуазель, – сказал он, – вы понравились моим дочерям и супруге. Поэтому я попрошу бывать у нас почаще, и не в такой официальной обстановке. Но будьте осторожны, я страшно боюсь огорчить мою Аликс и не хочу пока рассказывать ей о тех ужасных событиях, которые могут ждать нас в будущем. Это мой, и только мой крест, и мне нести его в одиночку, – он посмотрел на нас с Антоновой. – Господа, прошу вас, если со мной и Аликс что-нибудь случится, то позаботьтесь о девочках, они-то уж точно ни в чем не виноваты. И еще: в ближайшие дни мы с вами встретимся и поговорим о тех делах, которые не обсуждаются при женщинах и детях. Думаю, что это будет где-то послезавтра.

«Эк его торкнуло, – подумал я, откланиваясь, – точно тут в воздухе витает нечто, словно миазмы смерти. Не у одного меня на душе скребут кошки. Но однако пора. Наше чаепитие в Зимнем дворце затянулось».

Мы тепло попрощались с царем, еще раз попросив его лишний раз не быть мишенью для террористов и, провожаемые генералом Ширинкиным, вышли из Зимнего дворца. Сев в возки, мы отправились в ставший нашим временным домом в Петербурге дворец на Мойке.

1 марта 1904 года, вечер. Лондон, Даунинг-стрит, 10. Резиденция премьер-министра Великобритании.

Присутствуют: премьер-министр Артур Джеймс Бальфур, первый лорд Адмиралтейства Уильям Уолдгрейв и министр иностранных дел Британии Генри Чарльз Кит Петти-Фицморис, маркиз Лансдаун

– Джентльмены, я собрал вас для того, чтобы сообщить о том, что наши дела не просто плохи, они ужасны, – премьер-министр его величества обвел взглядом своих коллег. – Если всё будет продолжаться и дальше подобным образом, то нас ждет позорная отставка и проклятие потомков.

Сегодня утром меня проинформировали о том, что русско-германский союз, который всегда был кошмаром для нашей старой доброй Англии, это уже фактически неизбежная реальность. Вчера кайзер прочел в рейхстаге громкую речь о «Союзе двух великих народов», а уже сегодня в Киле он должен быть на борту новейшего броненосного крейсера «Принц Адальберт», лишь два месяца назад вошедшего в состав кайзермарине. Как вы понимаете, эта морская прогулка должна закончиться в Кронштадте. К счастью для Англии, у нее много друзей во всех странах, включая Россию и Германию.

– Которым мы вынуждены приплачивать золотом за эту дружбу, – буркнул себе под нос маркиз Лансдаун.

– Ах, вы об этом, – отмахнулся лорд Бальфур, обладавший прекрасным слухом. – С тех пор как Британия начала блюсти только свои интересы, у нас не может быть никаких друзей, кроме платных. Пока мы самая богатая страна в мире, нам не о чем беспокоиться.

– Если наши дела и дальше пойдут так, как они идут сейчас, то мы можем перестать быть самой богатой страной, – проворчал глава Форин-офиса. – Кстати, джентльмены, что вам известно о передаче Германии острова Формоза?

– Ничего, сэр Генри, – лениво ответил лорд Бальфур. – Может быть, вы просветите нас с сэром Уильямом?

Маркиз Лансдаун открыл толстую папку из крокодиловой кожи и достал оттуда несколько листков.

– Итак, джентльмены, наши добрые друзья в Петербурге передали в наше посольство информацию, что в условия мирного договора с Японией будет входить передача острова Формоза в аренду Германии и России сроком на девяносто девять лет. За счет арендной платы Япония покроет свои долги перед германскими банками и контрибуционные выплаты России за вероломное и неспровоцированное нападение, – сэр Генри отложил в сторону один листок и взял следующий. – Так как России половина Формозы нужна примерно так же, как зайцу рыбий хвост, то уже следующее соглашение между Россией и Германией будет о передаче русской доли Германской империи. Взамен немцы выплатят часть суммы наличными, и это закроет русские долги перед французами. Кроме того, немцы построят в России несколько десятков самых современных заводов, обеспечат их инженерными кадрами и обучат местный персонал. Ничего личного, только бизнес.

– А вы уверены, что японцы сразу согласятся с условиями русских? – проворчал первый лорд Адмиралтейства.

– Вы не хуже нас знаете, что русские почти уже дожали японцев, и те опасаются, что в случае затягивания войны условия мирного договора будут еще тяжелее, – вместо сэра Генри ответил премьер-министр. – После этой войны Япония будет бедна, как церковная мышь, а нам они должны во много раз больше, чем немцам. Сэр Уильям, подготовьте план захвата острова Формоза нашим флотом. Сэр Генри, объявите всем, что это обеспечительная мера, гарантирующая возврат Японией предоставленных нами кредитов. С соответствующими процентами и пенями, разумеется. Мы не филантропы, готовые прощать долги. Кстати, сэр Уильям, как там ваша «Марокканка»?

Сэр Уильям Уолдгрейв утвердительно кивнул.

– Четверо суток назад «Марокканка» покинула Гонконг, имея на борту отряд морской пехоты под командованием майора Мак-Кейна. Морские пехотинцы отряда подготовлены для ведения рукопашной схватки в корабельных помещениях. Коммодор Левис Бейли сопровождает их на крейсере второго ранга «Тэлбот».

– Вы не могли бы рассказать об этом немного подробнее, – сэр Артур Бальфур скептически посмотрел на своего собеседника. – От идеи захватить неповрежденный боевой корабль противника в открытом море попахивает откровенной авантюрой.

– Это всё майор Мак-Кейн, – сказал сэр Уильям. – Как человек абсолютно лишенный сантиментов, он предложил свой план. Морские пехотинцы на «Марокканке» будут замаскированы под русских обывателей. После начала войны мы задержали несколько пароходов, принадлежавших Доброфлоту и КВЖД – под предлогом соблюдения нейтралитета. Русские же захватывают британские торговые суда. В ответ…

Премьер-министр покачал головой:

– Ответ заведомо неравноценен, сэр Уильям, сравните их торговое судоходство и наше. Тем более что теперь, когда достроена КВЖД, русские вообще перестали нуждаться в морских перевозках на Дальний Восток через Суэцкий канал и Индийский океан. Но это хоть что-то, так что продолжайте…

– Спасибо, сэр Артур, – кивнул первый морской лорд. – Итак, французская парусно-винтовая шхуна, зафрахтованная миссией Красного Креста, везет в Дальний русских некомбатантов, которых мы отпустили в знак доброй воли… При виде нужного нам русского корабля – тут свое слово должен сказать коммандер Бейли, который видел корабли эскадры Ларионова своими глазами, – при помощи сдвижного балласта в трюме имитируется смещение груза. Часть «потерпевших крушение» будет заранее находиться на борту «Тэлбота», и русским будет предложено принять участие в спасении соотечественников. У их командира просто не будет другого выбора, как начать поднимать людей со шлюпок к себе на борт. Уж они-то совсем не лишены сантиментов. И тут сработают люди майора Мак-Кейна…

– Не пойдет, сэр Уильям, – покачал головой сэр Генри. – Русские заметят, что в шлюпках одни лишь взрослые мужчины, ведь они же не совсем идиоты…

– Не совсем так, сэр Генри, майор Мак-Кейн подумал и об этом, и, между прочим, в первую очередь, – ответил первый морской лорд Великобритании. – Майор пятнадцать лет служит в Гонконге и прекрасно знаком с тамошними нравами. За небольшие деньги он купил два десятка китаянок и столько же их детенышей и, как мне доложили, прекрасно их выдрессировал. Как я уже говорил – майор совершенно лишен сантиментов.

– Он их купил? – чуть не поперхнулся маркиз Лансдаун. – Вы ничего не перепутали – сейчас какой век на дворе – шестнадцатый или двадцатый?

– Успокойтесь, дорогой сер Генри, – спокойно ответил сэр Артур Джеймс Бальфур, – у вас профессиональная деформация сознания. Неважно, что вы говорите на всяких там конгрессах и конференциях, всё это для обывателей, готовых слушать любую чушь. Важны лишь интересы британской короны. И вообще, китайцы – это почти обезьяны. И, сэр Уильям, телеграфируйте в Гонконг, что если этот майор настолько лишен сантиментов, то пусть сделает так, чтобы после этого дела вообще не осталось свидетелей! – премьер перевел взгляд на министра иностранных дел: – Сэр Генри, как ваши дела в Петербурге? Скоро ли мы узнаем имя нового русского монарха?

– Достаточно скоро, сэр Артур, – кивнул тот. – Через наших людей в охранном отделении мы связались с неким Евно Азефом, руководителем Боевой организации социалистов-революционеров, который уже давно сотрудничает с нами. Акция намечена на десятое апреля в день православной Пасхи.

– А почему так долго? – удивился лорд Бальфур. – Нельзя ли ускорить этот, гм, процесс? Мы каждый день несем потери, финансовые и моральные.

– Вы хотите просто убрать царя Николая, или заменить его устраивающим нас всех лицом? – вопросом на вопрос ответил сэр Генри.

– Я предпочел бы второе, – ответил британский премьер.

Министр иностранных дел Великобритании вздохнул.

– Тогда, сэр Джеймс, вместе с царем нужно убирать еще нескольких человек: министра внутренних дел фон Плеве, нового командующего гвардией великого князя Сергея Александровича, министра иностранных дел Дурново, начальника императорской охраны генерала Ширинкина, вдовствующую императрицу Марию Федоровну, – заметив скептическое выражения лица премьера, сэр Генри добавил: – Всё дело в последней. Мать нынешнего императора весьма умная и властная особа. Если она пока себя никак явно не проявляла, то это еще ничего не значит. У нее и так огромное влияние. А с помощью всех вышеперечисленных лиц она свободно сможет посадить на русский трон любого угодного ей человека.

Мои люди предполагают, что в первую очередь она попробует уговорить принять трон своего младшего сына Михаила. Правда, молодой русский принц отчаянно увиливает от самой этой идеи, но слово матери может побудить его изменить свое решение… В этом случае руками сына будет править сама Мария Федоровна. Запасным вариантом для нее может являться юный внук Марии Федоровны, сын ее дочери Ксении и великого князя Александра Михайловича. Тогда счастливый отец станет регентом до совершеннолетия сына. И тот, и другой варианты для нас скорее ухудшат, чем улучшат ситуацию.

– Кстати, сэр Генри, а вы знаете, где сейчас находятся великие князья Михаил Александрович и Александр Михайлович? – неожиданно спросил первый лорд Адмиралтейства.

– В Петербурге ходят слухи, что они вместе с великой княгиней Ольгой поехали в увеселительное путешествие на Кавказ, – ответил сэр Генри. – А в чем дело?

– По моим данным, уехали они вовсе не на Кавказ. Агентам военно-морской разведки удалось узнать, что 24 февраля поезд великих князей прибыл в Порт-Артур. На следующий день все они, включая принцессу Ольгу, вышли в море с русским броненосным флотом, который направился на рандеву с эскадрой нашего злого гения – адмирала Ларионова. Наши агенты считают, что великий князь Александр Михайлович уполномочен царем вести с Японией прямые мирные переговоры. А Михаил и Ольга там просто для отвода глаз.

– Тем более, джентльмены, – кивнул сэр Генри. – Мы должны быть уверены, что никто из друзей адмирала Ларионова не окажется вдруг на русском троне. Для нас это может означать катастрофу. Пока же наш кандидат – великий князь Владимир Александрович или его сын Кирилл Владимирович, а все остальные варианты должны быть исключены…

– Вы так и не объяснили, почему покушение должно произойти именно на Пасху? – проворчал премьер.

– Сэр Джеймс, пасхальные торжества для русских – это не только религиозный праздник, но еще и своего рода спектакль, начинающийся с вечера предыдущего дня, – начал объяснять сэр Генри. – Именно в этот день положение всех интересующих нас людей будет известно заранее с высокой точностью. Что поможет боевикам Азефа одновременно совершить несколько акций.

– Хорошо, джентльмены, – кивнул премьер, – только позаботьтесь, чтобы никто из великих князей или княгинь, находящихся сейчас подле мистера Ларионова, не смог добраться обратно в Петербург. Дело это имеет очень большое значение для Великобритании. Так что ставьте меня немедленно в известность в случае каких-либо изменений в обстановке. В случае нашей неудачи Англии неизбежно придется воевать с союзом России и Германии, имея в помощниках склочную Францию, дряхлую Турцию и, возможно, жадную и трусливую Австро-Венгрию. И это вместо того, чтобы в будущей войне добиться взаимного уничтожения Российской и Германской империй.

2 марта (18 февраля) 1904 года, утро. Восточно-Китайское море, СКР «Сметливый»

Капитан 2-го ранга Алексей Иванович Гостев

Не было у бабы печали, купила баба порося… Мы уже заканчивали последние приготовления к тому, чтобы сняться с якоря и, покинув эти гостеприимные воды, двинуться на юг, навстречу новым приключениям. Накаркал я, думая о приключениях. Одно из них свалилось мне на голову. Раздался гудок корабельного переговорного устройства, после чего прозвучало короткое сообщение командира наших морпехов, старшего лейтенанта Никитина, всё чаще именуемого на новый манер – поручиком.

– Алексей Иванович, тут товарищ контр-адмирал нам американского корреспондента прислал.

У меня при словах «американский корреспондент» реакция, сами понимаете какая – шерсть дыбом и пламень изо рта.

– Какого… товарищ поручик, еще… американский корреспондент?!

А дело было вот в чем. Его убивцы только что закончили последнюю генеральную репетицию по внезапному обезвреживанию поднимающихся на борт супостатов. Ведь диверсантам и террористам важно именно попасть на палубу, а трап – один из путей для этого. Теперь мы имеем нашу засаду внутри их засады. Сюрприз, короче. Для полной внезапности авангардная группа, в момент контакта находящаяся на палубе, будет одета в обычные матросские робы.

Так вот, тренировку убивцы закончили, а трап за собой поднять не успели… И тут подруливает к трапу катер с «Москвы», а по нему поднимается дядька в коричневом, видавшем виды костюме и мятой мягкой шляпе. И, лопоча по-нерусски, протягивает Никитину – углядел, зараза, офицера – адмиральскую записку. А там: «Податель сего Джек (Джон) Гриффит Лондон, американский писатель и журналист, ответственный за информационное обеспечение операции "Пендонг", прошу любить и жаловать».

Пришлось мне самому выйти к трапу, посмотреть на этого самого корреспондента Джека Лондона. Но сперва зашел в корабельную библиотеку… Ага, полное собрание сочинений, куда же без него в культурной жизни в отрыве от берега! Старенькое оно, правда, затертое, еще советских времен, но вот портрет классика на первой странице сохранился хорошо. Бумага мелованная стойкая.

Подхожу к собравшейся у трапа честной компании. Я глянул на фотографию в книге. Нет, документы можно и не проверять – это лицо крупной лепки, с характерными чертами, эти крупные мускулистые руки с мозолистыми ладонями труженика и авантюриста… Если в этом мире кто-то сможет подделать лицо Джека Лондона, то уж редакционное удостоверение для него – это раз плюнуть.

Пожимаю дорогому гостю руку:

– Good afternoon, Mr. London. I am captain of this ship, commander Alex Gostev. Welcome aboard.

Писатель, журналист и авантюрист сначала смотрит на меня, как на говорящего медведя, потом сжимает мою руку своей. Да больно же, черт возьми, пусть они лучше с Никитиным рукопожимаются – у того лапы накачанные, проверено, колоду карт на спор рвет. То, что он писатель классный, это мы все знаем, но как журналист он у нас малоизвестен. Хотя я и читал, что многие его рассказы из юконского и полинезийского циклов написаны с натуры во время командировок по заданию газет, с которыми он сотрудничал. Может быть, и путешествие вместе с нами подвигнет мэтра написать что-нибудь этакое…

Старший лейтенант Никитин тем временем забирает у меня книгу, смотрит на фото, потом на гостя, и многозначительно кивает. Понятно, Серега Никитин в детстве зачитывался «Морским Волком». Сам Джек Лондон – поклонник крутых парней, и сегодня на вечерней тренировке наша морская пехота будет пускать ему пыль в глаза. «Танцы с саблями», разбивание кирпичей и проламывание досок головой. Пусть знают иностранцы – кто круче яиц и выше звезд.

Тогда же на палубе «Сметливого»

Джон Гриффит «Джек» Лондон, корреспондент «Сан-Франциско Экзаминер»

Стоя на палубе этого корабля и пожимая руку его командиру, я вспоминал тот извилистый и опасный путь, который привел меня сюда и поведет еще дальше – к гибели или великой славе.

Впрочем, опасность меня всегда привлекала. И тогда, когда я отправился на Клондайк, и теперь, когда я вызвался поехать в Корею. Конечно, мне хотелось еще и уехать из Сан-Франциско, подальше от Бесси и всех дрязг, связанных с разводом. Впрочем, у нас с Бесси не заладилось с самого начала. Но ради двух моих любимых дочурок я долго пытался терпеть ее бесконечные истерики, скандалы, беспочвенные обвинения… Каждый раз, когда я возвращался домой из командировки, начинались вопли о том, что от меня пахнет духами проституток, и что я не иначе как заразился от них сифилисом или гонореей…

И уже давно – еще с того времени, как она забеременела маленькой Бекки, она не допускала меня до своей персоны, под тем же самым предлогом. Наконец, в июле прошлого года, я почувствовал, что больше не могу так жить дальше, и съехал на съемную квартиру. Но как мне не хватает моих маленьких Джоан и Бекки…

И началась свистопляска. Сначала я согласился на все требования Бесси. Но с каждым днем она требовала всё больше и больше, любые попытки добиться более или менее приемлемого соглашения переходили в истеричные вопли с ее стороны, а девочек моих мне видеть не разрешала.

И когда стало ясно, что вот-вот Япония объявит войну России, я предложил редактору «Сан-Франциско Экзаминер» отправить меня туда корреспондентом газеты. Всё, что угодно, только б не видеть это лицо ведьмы, некогда бывшей моей любимой женщиной…

Когда я приехал в Японию, то мне объявили, что ради безопасности журналистов тем предписывается не покидать Токио. Все новости будут им незамедлительно сообщаться официальными лицами. Некоторые обреченно согласились. Но мне рассказали, что Р. Л. Данн, мой старый знакомый и фотокорреспондент от «Коллиерс Викли», сразу отправился в Корею, минуя Японию, и, скорее всего, он уже на месте.

Отчаявшись получить официальное разрешение, я на трех рикшах отправился в Кобе, оттуда на поезде до Нагасаки. И когда я там попытался купить билет на пароход в Фузан, меня арестовали.

Я провел четыре дня в тюрьме в Кокуре. Кормили только рисом, было холодно и сыро – ведь окна у них здесь из промасленной бумаги. Потом меня все-таки выпустили, как я потом узнал, после вмешательства американского посла в Японии. Заставили, впрочем, заплатить штраф в пять йен, а вот фотокамеру мою не отдали. Тем не менее я смог тут же в порту зафрахтовать джонку и отправиться в Корею.

Не буду рассказывать про все мои тамошние злоключения, про то, как джонка чуть не пошла ко дну, про странствия по февральскому Желтому морю. Так мы и плелись на джонке из Кокуры в Чемульпо, не зная, что где-то совсем рядом происходят грандиозные события. Нам не было известно, что высадившиеся в Корее японские войска разбиты, а флот полностью уничтожен в двух сражениях под Чемульпо и Порт-Артуром. Объединенная крейсерская эскадра русских прошла мористее нас, когда мы были на траверзе Мок-по, и мы не увидали ее в тумане. А ей была совсем не интересна одинокая джонка, медленно ползущая по каким-то своим делам вдоль берега Кореи. Под натиском русских десантников пал Фузан, а мы всё плыли и плыли, и это промозглое путешествие всё никак не кончалось.

Но вот наступило 23 февраля. Еще одно серое туманное утро. Еще два-три дня, и мы должны будем прибыть в Чемульпо. Но судьба и русское командование рассудили иначе. Прямо на нас из утренней дымки двигался огромный корабль с горделиво задранным носом. Невиданное, огромное, как «Плавучий остров» мистера Жюля Верна, сооружение рассекало волны. Легкий восточный ветер трепал в вышине белое полотнище с диагонально перекрещенными синими полосами. Мне показалось, что этот левиафан пройдет прямо сквозь нас и не заметит. Тогда у меня была только одна мысль – откуда тут взялся этот корабль под Андреевским флагом? Ведь было очевидно, что Япония обречена на победу, потому что в этой борьбе ее поддерживает весь цивилизованный мир.

Мне уже казалось, что величественное видение пройдет мимо нас, лишь раскачав джонку на высокой волне. Но эта громадина была только первым кораблем в колонне. Следом за ним шли другие, такие же громадные призраки под андреевскими флагами. Несмотря на промозглую погоду, мне стало вдруг жарко. Слева от колонны прямо на нас шел еще один корабль, по всей видимости из бокового охранения. На вид он имел шесть-семь тысяч тонн водоизмещения и напоминал крейсер 1-го класса. Но рядом с левиафаном он выглядел мелким портовым буксиром. Он спустил катер, который понесся в нашу сторону подобно гигантскому жуку-плавунцу. Люди в катере были одеты в черную форму и ярко-оранжевые жилеты. Причалив к нашей джонке, они довольно бесцеремонно заставили нас перейти к ним на борт. Тогда мне оставалось только гадать – означает ли это, что мне несказанно повезло, и что я, наконец, увижу своими глазами один из таинственных русских кораблей. Или японцы всё же правы, и эти русские, чего доброго, пристрелят меня или упекут в свою Сайбирию, где, по рассказам, еще холоднее, чем на Юконе…

Катер несся по волнам, и усидеть на его банке было труднее, чем на спине бешено скачущего быка. Из чего только сделаны эти люди в черном, невозмутимые, и словно не чувствующие тряски? Наверное, они отлиты из самой лучшей стали!

Не успел я подняться на палубу, как меня вежливо, но решительно взяли с двух сторон под руки огромные ребята в странной черной форме, и на хорошем английском предложили пройти, потому что со мной хочет поговорить какая-то гэбня.

В маленькой каюте без иллюминаторов, ярко освещенной странными лампами, испускающими бело – голубой свет, я предстал перед с виду обычным русским офицером, не понимая, где тут эта самая ужасная гэбня. Я показал ему редакционное удостоверение вместе с командировочным предписанием от «Сан-Франциско Экзаминер». А что теперь? Еще раз в тюрьму? Еще один штраф в пять йен или пять этих… как там у них… рублей? Придется покупать еще одну камеру? Ну да ладно. Я стоял перед этим офицером, мокрый, продрогший и безразличный ко всему. Я устал и, махнув на всё рукой, решил – будь что будет.

А офицер еще раз заглянул в мое удостоверение, а потом что-то сказал в стоящий на столе прибор. Через пару минут матрос принес книгу. Я потом заметил у этих русских одну странность – как только кто-нибудь из них со мной знакомится, так сразу на белый свет является книга. Иногда меня даже заставляют подписаться под моей собственной фотографией в книге. Неужели я так популярен?

Ну а после того допроса строгий офицер отправил меня не в камеру, а в санчасть. Русский доктор не стал со мной церемониться. Горсть таблеток, литр горячего и сладкого чая, а сверху, со словами «с праздником!», еще и стакан водки. Как меня раздевали и укладывали на больничную койку – этого я уже не помню.

Когда я проснулся, то узнал, что проспал больше суток, что простуды удалось избежать, и что меня хочет видеть командующий русским флотом. Пока я спал, русские не только высушили, но даже и постарались выгладить мой безнадежно испорченный морской солью костюм. Перед посадкой в катер на меня надели такой же, как и у остальных, красный спасательный жилет. Наш путь лежал на тот самый корабль-левиафан, который напугал меня днем ранее. Я всё время вглядывался в горизонт – не покажутся ли японские корабли. Ведь они должны быть неподалеку, но, несмотря на улучшившуюся погоду, не увидел ни дымка. Тогда я еще не знал, что построенные в Британии и Германии грозные броненосцы и стремительные крейсера или покоятся на морском дне, или находятся в русском плену на отмелях вблизи Порт-Артура.

Знаете, господа, я смелый человек, но вот по прибытии на огромный русский корабль меня ожидало самое серьезное в моей жизни испытание. Палуба этого корабля оказалась плоской, подобно полю для игры в бейсбол. Тут и там на ней были расставлены странные аппараты, назначения которых я не понимал. Меня и двух сопровождающих посадили внутрь одного такого аппарата и заставили пристегнуться ремнем к сиденью. Неожиданно всё вокруг завыло, а тонкие лопасти наверху слились в прозрачные круги. Аппарат подпрыгнул, на мгновение завис в воздухе и полетел.

Эти русские – очень жестокие люди: предупреждать же надо! А я и не знал, что у них есть такая совершенная техника, причем совершенно не похожая на аппарат братьев Райт. Как потом выяснилось, про братьев Райт я погорячился, такая техника, причем фантастически совершенная, у них тоже была.

Наш полет на встречу с адмиралом продолжался примерно полтора часа. Внизу я увидел еще один корабль этой странной эскадры. Несмотря на странность форм, он был хотя бы нормальных размеров. Площадка, на которую должен был сесть наш аппарат, с высоты казалась меньше спичечного коробка. Но человек, который управлял этим аппаратом, мастерски опустился прямо в центре буквы «Н». Как ни странно, штаны мои остались сухими – видимо, я уже начал привыкать к русскому образу жизни. А то было бы как-то неудобно появляться перед адмиралом с подмоченной репутацией.

Контр-адмирал Виктор Ларионофф оказался подтянутым мужчиной, чуть старше меня. Преждевременная седина и загорелая кожа лица показывали, что свой чин он заработал не за канцелярским столом. Английский язык адмирала был вполне понятным для восприятия, и я почти не напрягался, пытаясь разобрать то, что он мне хотел сказать. Поскольку наша беседа была неофициальной, то тут же на столе появилось неизменное русское орудие пытки – самовар с чаем. Нам, американцам, помешанным на кофе, трудно понять склонность русских к чаю. Наверное, тут сказываются их азиатские корни – не знаю.

За те два часа, пока мы вместе с адмиралом и с еще одним сухопутным офицером, назвавшимся полковником Бережным, пытались выпить чай из этого чудовища, вмещавшего не меньше ведра, я узнал, какие именно события пропустил, пока тащился на джонке из Кокуры в Чемульпо. Это был полный крах, профессиональный позор и катастрофическая неудача. Если бы те японские придурки не арестовали меня тогда в Кокуре и я сел бы на пароход до Фузана, то…

Черт с ними, с теми пятью иенами и фотоаппаратом! Я имел все шансы девятого февраля быть в Чемульпо и лично наблюдать исторические события.

А в конце нашего разговора адмирал Ларионов поднял меня из глубин отчаяния к вершинам надежды. Русские не стали меня арестовывать за попытку проникнуть на фронт, как сделали бы японцы. Они даже пообещали, что если я соглашусь работать на их эскадре, дать мне возможность побывать в самых горячих местах. И все для того, чтобы я мог честно и правдиво информировать читателей моей газеты и весь мир о тех событиях, что происходят на этой войне. Мне была предоставлена возможность отсылать свои статьи и заметки посредством радио в Фузан, откуда их передавали по телеграфу в мою газету.

Но, к моему несчастью, Япония была уже блокирована, и у нас наступили дни затишья. Когда же я увидел прибытие русских броненосцев, то понял, что скоро предстоят большие дела – ведь просто так эти большие парни из базы не выходят. И точно, вчера вечером адмирал Ларионов пригласил меня к себе и предложил присутствовать при одной очень интересной операции русского флота. Корабль, который в ней задействован, не самый большой, но на нем находятся сразу два члена российской императорской фамилии. Британцы затевают против русских грязную провокацию. С провокаторами парни адмирала Ларионова справятся, но нужен честный и авторитетный журналист, который всем расскажет, как всё было на самом деле. Недолго думая, я согласился, потому что совсем отупел от безделья.

– Иес, мистер Ларионов. Нет проблем. Когда отбываем?

И вот я здесь, на этом корабле, среди людей, о которых мне предстоит писать. Крепкие парни – наверное, мы с ними сработаемся…

2 марта (16 февраля) 1904 года, полдень. Дворец великого князя Александра Михайловича, набережная реки Мойки, 106

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

Время идет, и мы потихоньку обрастаем нужными знакомствами в питерском высшем свете. Сегодня дворец великого князя Александра Михайловича посетил наш старый знакомый, министр иностранных дел Петр Николаевич Дурново, вместе с министром императорского двора бароном Владимиром Борисовичем Фредериксом.

Я много читал об этом почтенном и честном человеке, обладавшем огромным авторитетом у членов императорской фамилии. Если удастся с ним сработаться, то многие вопросы нам можно будет решать легко и безболезненно. Николай II и Александра Федоровна, а также вдовствующая императрица Мария Федоровна с уважением относились к барону Фредериксу, называя его Old gentleman.

Владимир Борисович, статный и высокий семидесятилетний мужчина с роскошными седыми усами, поздоровался со мной и первым делом попросил разрешения закурить. Я не стал возражать, и барон достал из кожаного футляра коричневую гаванскую сигару, которую он с удовольствием стал раскуривать.

А Петр Николаевич Дурново, на правах старого знакомого, стал излагать причину, по которой они с министром императорского двора решили нанести нам визит.

Дело заключалось в следующем. По дипломатическим каналам из Берлина пришла информация о том, что кайзер Вильгельм II и морской министр адмирал фон Тирпиц хотели бы посетить Петербург для переговоров с царем.

С одной стороны, учитывая родственные связи Гогенцоллернов и Романовых, в этом визите не было ничего необычного. Встретились кузены, поговорили о делах семейных и немного – о делах государственных, покрасовались на парадах, сфотографировались на память, да и разъехались по домам.

Но, учитывая то, что во внешней политике России произошли сильные изменения, такая встреча, несомненно, вызовет весьма бурную реакцию во Франции и Англии. И так уж подконтрольные британскому и французскому капиталу газеты словно с цепи сорвались. Они извергают потоки грязи на Россию, которая в их материалах выглядит настоящим исчадием ада.

По этой причине оба министра хотели бы обсудить со мной возможные меры противодействия той информационной войне, которую начали против России и Германии европейские СМИ. И не только европейские. Многие российские «прогрессивные» издания старались исподтишка лягнуть царя и его министров. А это уже касалось непосредственно барона Фредерикса, так как в его обязанности входила цензура всех публикаций, связанных с императорской фамилией.

– Скажите, Александр Васильевич, что можно противопоставить этой лавине инсинуаций, направленных на очернение государя и проводимой им политики? – спросил у меня Дурново. – Мы, конечно, можем арестовать тиражи некоторых газет, даже закрыть их, но ведь это не решение проблемы. Так мы лишь прорекламируем эти издания и вызовем дополнительный интерес к тому, что было опубликовано в арестованных номерах.

– Петр Николаевич, – сказал я, – газеты, или, как их еще называют, СМИ – средства массовой информации – это страшное оружие. Информационные войны зачастую бывают не менее опасны, чем войны с применением ружей и пушек. И, как в каждой войне, оборона – это вид ведения боевых действий, заведомо ведущий к поражению. Надо наступать на противника, проводить обманные маневры, воинские хитрости, словом – всеми доступными способами разгромить своего врага и заставить его перейти в глухую оборону. Я в самое ближайшее время набросаю небольшую инструкцию по ведению информационной войны и передам ее вам, Петр Николаевич.

– Спасибо, Александр Васильевич, – сказал Дурново, – буду вам за это премного благодарен. Действительно, нам пора воевать с обнаглевшими щелкоперами беспощадно и решительно. Рассчитываю в этом на ваше содействие. А что вы скажете по самому предстоящему визиту? Есть ли у вас на этот счет какие-либо соображения?

– Петр Николаевич, – ответил я, – полагаю, что сей визит всецело следствие того, что произошло на Дальнем Востоке после появления нашей эскадры. Из разговора с адмиралом Ларионовым я узнал о визите на его флагманский корабль губернатора Циндао фон Труппеля, который, ссылаясь на указания из Берлина, предлагал оказать любое содействие нашей эскадре в войне против японцев. И даже более того – фон Труппель передал адмиралу Ларионову конфиденциальную информацию о возможной провокации британцев против кораблей нашей эскадры.

– Даже так! – крякнул удивленный Дурново. – Я хорошо знаю немцев – без соответствующего указания из Берлина губернатор Циндао не пошел бы на такое тесное сближение с нашими военно-морскими силами. По всей видимости, включение в состав окружения кайзера адмирала фон Тирпица служит тому подтверждением. Корабли адмирала Ларионова произвели огромное впечатление на фон Труппеля, который как моряк оценил их возможности. А это значит, что кайзер, который ведет активное военно-морское соперничество с королевским флотом Великобритании, будет просить нашего содействия в совершенствовании вооружения крейсеров и броненосцев, строящихся на германских верфях.

– А что сие означает? – спросил я у Дурново. – Это означает, что по прибытии в Петербург сам кайзер и адмирал фон Тирпиц всенепременно пожелают встретиться с кем-либо из нас. Или со мной, или с Ниной Викторовной Антоновой. Скорее всего, со мной – я слышал об отношении Вильгельма к женскому полу. Он считает женщин глупыми и для них вполне достаточными три «К»: Kinder, Küche, Kirche… К тому же кайзер весьма не сдержан на язык, а посему беседовать с ним придется мне. Конечно, в первую очередь будет официальная встреча у государя, а потом уже неофициальная с нами. Петр Николаевич, – обратился я к Дурново, – нужно будет завести разговор о том, чтобы намечающиеся политический и военный союзы были дополнены еще и торговым. Причем торговать надо не сапогами и булавками, а заводами и электростанциями, которые у Германии наилучшие в мире. Они нам промышленность – мы им доступ к нашему сырью, которого им так не хватает. И еще одно. Немецкие инженеры и техники, приехавшие к нам строить заводы, как правило, женятся на русских и остаются в России. А их дети, выросшие здесь, будут уже русскими немцами.

Российскую индустрию надо всемерно укреплять, иначе нас рано или поздно сожрут, как какую-нибудь Бирму. Против объединенной мощи Британии и САСШ, без развития собственной индустрии до их уровня, не поможет даже военный союз с немцами. Кстати, тот же союз будет крепче, если обе стороны будут объединять не только сиюминутные политические, но и долговременные деловые интересы.

– Наверное, вы правы, Александр Васильевич, – подал голос барон Фредерикс. – Я постараюсь найти возможность и, не привлекая лишнего внимания, организовать вашу встречу с кайзером и его морским министром. Там вы и обговорите все насущные вопросы. О том, где и когда это произойдет, я сообщу вам отдельно. Также я доложу государю о ваших предложениях.

– А ведь французы так и поступали, – сказал я, – давали нам кредиты, но с условием, что мы будем защищать их интересы. Вроде помогали нам, а на деле – покупали со всеми потрохами…

– Эх, – закряхтел от досады барон Фредерикс, – как это подло! Во времена моей службы в Конном полку за такое можно было получить и вызов на дуэль. К счастью, государь круто поменял курс нашей внешней политики. В этом вопросе я полностью согласен с Петром Николаевичем. Будучи монархистом по своим убеждениям и свято веря в необходимость порядка и дисциплины, я считаю, что Россия должна поддерживать хорошие отношения с Германией. Эта страна, по моему твердому убеждению, служит последним оплотом монархической идеи – и мы нуждаемся в Германии не меньше, чем она в нас.

В свое время я допускал, что сблизиться с Францией Россию вынудила политика Берлина. Но наше сближение с республиканской страной имело целью заставить кайзера осознать недальновидность своей внешней политики. При этом я был убежден, что даже временный союз с Францией ни в коей мере не должен был ослаблять династические связи Берлина и Санкт-Петербурга.

Что же касается Британии, то она никогда не была и не будет верным союзником России. Цель англичан – вовлечь нас в войну с Германией, которая будет одинаково пагубна для обеих империй.

Следует также помнить, что вся антироссийская зараза попадает в нашу страну исключительно из Британии и Франции. Германия не позволяет нашим радикалам устраивать на своей территории сборища и создавать типографии, печатающие антиправительственные и антироссийские газеты и книги. При всех сложностях в наших взаимоотношениях с Германией, она никогда не опускалась до того, чтобы поддерживать тех, кто выступает за свержение самодержавия. А вот ни Франция, ни Англия на помощь нашей монархии не придут. Они будут только рады, если Россия станет республикой. Они прекрасно знают, что случилось с Самсоном, когда Далила его остригла.

Петр Николаевич Дурново, слушая эту пламенную речь министра императорского двора, согласно кивал. Потом он добавил:

– Борьба между Германией и Россией, независимо от ее исхода, глубоко нежелательна для обеих сторон. По моему глубокому убеждению, основанному на тщательном многолетнем изучении всех современных противогосударственных течений, в побежденной стране неминуемо разразится социальная революция, которая, силою вещей, перекинется и в страну-победительницу. Слишком уж многочисленны те каналы, которыми за много лет мирного сожительства незримо соединены обе страны, чтобы коренные социальные потрясения, разыгравшиеся в одной из них, не отразились бы и в другой. Что эти потрясения будут носить именно социальный, а не политический характер, – в этом не может быть никаких сомнений, и это не только в отношении России, но и в отношении Германии. Особенно благоприятную почву для социальных потрясений представляет, конечно, Россия.

Я с интересом слушал рассуждения двух царских министров, удивляясь их прозорливости и предвидению того, что в действительности произошло с Россией в 1917 году. К большому сожалению, Николай II не принял всерьез их предостережения. Чем и погубил себя, свою семью и империю. Будем надеяться, что в этом варианте истории России ничего подобного не произойдет.

Попрощавшись с Дурново и бароном Фредериксом, я отправился к Нине Викторовне, чтобы сообщить ей о том, что рассказали мне наши сегодняшние гости. Информация была интересной, и ее надо было тщательно обсудить.

3 марта (16 февраля) 1904 года, 07:15. Восточно-Китайское море, РК «Москва»

Контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов

Вчера исполнилось ровно три недели, как мы оказались в прошлом. Наделали дел тут, надо сказать, немало. Видимо, сказывается наша эпоха – время пятидневных и семидневных войн и возможных одномоментных ядерных апокалипсисов. Поэтому-то и противник всё время отстает от нас на несколько шагов.

Противником, кстати, мы считаем уже не Токио, а Лондон. Токио – уже не противник. Осталось лишь его немного дожать. Чем мы, собственно, сейчас и занимаемся. С большим трудом мне удалось унять мстительного Евгения Ивановича и убедить его в том, что не стоит возвращать Страну восходящего солнца снова в эпоху сёгуната. А ведь у него были такие планы. Так что пусть японцы трудятся, зарабатывают деньги, часть из которых пойдет нам в качестве контрибуции.

Вот ко мне на ГКП поднимается великий князь Александр Михайлович. Он не столь кровожаден, и кроме того, в годы лейтенантской юности прожил в Нагасаки два года. Тогда, десять-пятнадцать лет назад, отношения между империями были более чем теплыми. Когда бухта Золотой Рог была покрыта льдом, русский Тихоокеанский флот стоял на якорях в бухте Нагасаки. Временные японские жены русских офицеров, взятые на один сезон, дома из бамбука и бумаги, и прочая восточная экзотика… Александр Михайлович вздохнул, видимо вспомнив молодость. Пусть он и женатый человек, но все-таки что-то вызывающее ностальгию отложилось в его душе. Должно быть, на подобные мысли наводил багровый диск поднимавшегося над морскими водами солнца.

Но всё когда-нибудь кончается, и ровно в восемь ноль-ноль, по заранее согласованному графику, якоря пошли из воды. Броненосцы наместника уже развели пары из расчета экономического хода, и теперь в полном безветрии над ними висели грибообразные шапки черного дыма.

– С Богом, Виктор Сергеевич, – прокаркал динамик голосом наместника Алексеева.

– С Богом, Евгений Иванович, – ответил я и кивнул капитану 1-го ранга Василию Васильевичу Остапенко, командиру «Москвы».

Дело в том, что за время этой нашей якорной стоянки мы оборудовали флагманский ЭБР «Петропавловск» радиостанцией и навигационным радаром, снятыми с морского буксира МБ-304. Радиостанций и радаров также лишились буксир СБ-921 и танкеры «Лена» и «Дубна». Это оборудование было установлено на участвующие в блокадной завесе перед японскими островами крейсера Порт-Артурской эскадры «Аскольд», «Новик» и «Богатырь». На четвертый крейсер – владивостокский «Боярин», в нарушение всех действующих инструкций, радиостанцию собрали из имеющихся на кораблях ЗИПов. Из небоевых кораблей возможности связи остались у аварийно-спасательного судна «Алтай» и у танкера «Иван Бубнов», который был определен как эскадренный корабль снабжения. Вот он идет сейчас в кильватер «Москве», а вслед за ним все четыре наших БДК.

Остальные боевые корабли нашей эскадры распределились следующим образом. «Ярослав Мудрый», ставший лидером эскадры морских канонерок, направился к острову Кюсю для его блокады, маршал Ояма, которому была поручена оборона острова, остался без поддержки с Большой земли. Эсминец «Адмирал Ушаков» и БПК «Североморск», вместе с участвующими в блокадной завесе крейсерами русского императорского флота, должны свернуть завесу и прибыть к Окинаве самостоятельно. Всё равно вся крупная рыба уже поймана, и за последние трое суток в наши сети не угодило и завалящего каботажного пароходика.

СКР «Сметливый» имеет свое спецзадание. ПЛАРК «Северодвинск» скрытно его сопровождает, готовая в любой момент оказать помощь. ДЭПЛ «Алроса» заняла позицию напротив выхода из Токийского залива. В случае попыток иностранных, в первую очередь британских, боевых кораблей проникнуть в зону боевых действий, должна произойти ужасная трагедия. Но, господа, à la guerre comme à la guerre…

– А ведь это конец войны, Виктор Сергеевич, – внезапно проговорил стоящий рядом со мной Александр Михайлович. – Быстро у вас получается. В первых числах марта мы покончим с Окинавой, и Божественному Тэнно станет ясно, что не только петля захлестнулась на шее, но и табуретка уже шатается под ногами. Тогда японцы будут искать с нами мира на любых условиях.

– А ему, дорогой Александр Михайлович, это уже и так ясно, но развязавшие войну японские «ястребы» со дня на день обещают своему императору помощь могучего британского флота. Только вот не придут англичане, а если и придут, то не затем, чтобы помочь, а затем, чтобы урвать у побежденного кусок пожирнее для себя любимых. Вот тогда-то, ваше императорское высочество, «ястребам» придется приносить императору все положенные народным японским обычаем извинения, а те, кто изначально были против этой войны, к примеру маркиз Ито Хиробуми, начнут с вами и нами переговоры о мире.

– Виктор Сергеевич, – великий князь повернулся ко мне, – скажите, а ведь вы знаете что-то такое, что неизвестно мне?

– О чем-то мы знаем, о чем-то догадываемся, – усмехнулся я и вдруг ответил вопросом на вопрос: – Александр Михайлович, а как вы думаете, Российской империи нужен остров Формоза – он же Тайвань?

Великий князь пожал плечами.

– Зачем он нам, Виктор Сергеевич? У нас вся Сибирь в запустенье, Камчатка, Сахалин, Приморье. После войны государь, наверное, всё же присоединит Маньчжурию. Куда нам еще эта Формоза?

– А Германской империи Формоза нужна? – продолжал я гнуть свою линию.

Александр Михайлович глубоко вздохнул и опять пожал плечами.

– За кайзера Вильгельма я отвечать не могу, правитель он крайне импульсивный, может вдруг захотеть эту Формозу, как ребенок новую игрушку, но прямой необходимости для немцев в этом острове, по-моему, нет.

Я усмехнулся.

– А если британцы будут уверены в том, что эта Формоза так нам нужна, что мы и германцы спать без нее не можем?

– Ничего не понимаю, – проворчал Александр Михайлович. – Вечно вы загадками говорите.

– Прочитайте вот это, – я достал из кармана свернутый вчетверо листок. – В Фузане получено из Петербурга по телеграфу и передано нам через «Адмирала Кузнецова» по радио. Самое последнее известие. Этой бумаге положено быть горячей, как только что вытащенному из печи хлебу. Вчерашняя речь премьер-министра его величества короля Великобритании, сэра Артура Джеймса Бальфура перед обеими палатами британского парламента.

Великий князь Александр Михайлович развернул листок и углубился в чтение. Через несколько минут он, прочитав текст дважды, а возможно, даже и трижды, вернул мне эту бумагу со словами:

– Да уж, новость так новость! Они там что, в своем Лондоне, все с ума сошли?! Берут Формозу в залог для гарантии возврата японских долгов! И это союзники?! – он закашлялся. – Глазам своим не верю! Виктор Сергеевич, скажите, а ваши друзья, которые сейчас в Петербурге, к этому делу никак руку не приложили?

– Приложили, – с хитрым видом сказал я, – и руки, и головы. А еще в этом великом деле нам помогали Петр Николаевич Дурново, его германские коллеги и даже кайзер с государем Николаем Александровичем.

– Да, но как? – воскликнул великий князь. – Англичане – интриганы многоопытные, и так попасться?!

– Так получилось, – пожал я плечами. – Сначала одному чиновнику МИДа, ярому англофилу, подсунули для регистрации одну бумагу, другому, такому же любителю Туманного Альбиона – другую, государи обменялись парой официальных телеграмм с намеками на соглашение, германские коллеги у себя соответствующую работу провели, ведь и у них изменники водятся. Операция сия проводилась с ведома государя. Вот его собственные слова: «Двадцать лет я так не проказничал».

Результат, как видите, налицо. Все увидели, что алчный британский лев готов за долги отобрать у союзника собственность. И тем самым джентльмены публично плюхнулись в яму с дерьмом. Кто теперь поверит их сладкоголосому пению?

– Да… – только и мог сказать Александр Михайлович, повернувшись в сторону идущих параллельным курсом броненосцев Тихоокеанской эскадры. Некоторое время он созерцал это действительно впечатляющее зрелище, потом снова вернулся к разговору: – Конечно, после такого шага британцев и после захвата нами Окинавы у Японии, мягко выражаясь, не останется выбора. То есть выбор, конечно, будет, но не перед победой или поражением, а между капитуляцией и голодной смертью. Но, Виктор Сергеевич, вы уверены, что мы ничего не теряем, оттого что британцы приобретают Формозу?

– Абсолютно уверен, что мы ничего не теряем, – ответил я, – более того, после поражения интерес к ней должны потерять и сами японцы. Вот смотрите – для них Формоза служила ступенькой для дальнейшей колониальной экспансии в южном направлении. Сейчас, когда японский императорский флот фактически уничтожен, когда погибли не только корабли, но и большая часть обученного личного состава, эта экспансия, мягко говоря, под вопросом. Более того, я надеюсь, что Япония примет за основу интенсивный путь развития, примерно как в нашем прошлом после поражения во Второй мировой войне.

Огромная Российская империя сможет обеспечить маленькой Японии как защиту от внешних врагов, так и поставки необходимого сырья для промышленности. Вы не поверите, но в конце двадцатого века именно на таких условиях Япония стала второй экономикой мира – после огромных САСШ. Включить такой потенциал в свою сферу влияния – вполне достойная цель этой войны. В тот раз японскую экономику контролировали американцы.

Теперь давайте вернемся к Формозе. В стратегическом смысле остров годится как плацдарм для вторжения в материковый Китай. Но еще лет сорок-пятьдесят этот вопрос будет неактуален. В Китае сейчас дошла до полного маразма маньчжурская династия Цин, и страна находится на пороге революции, хаоса и гражданской войны. В нашей истории это состояние в Китае длилось почти сорок лет.

Но вы прекрасно знаете, что и сейчас администрация в Пекине почти ничем не управляет. Так что для вторжения в эту страну не нужны никакие плацдармы. Тем более Британии, которая уже имеет Вэйхавэй и Гонконг. Нет, пусть владеют, пусть тратят ресурсы на укрепление острова против мнимой русско-германской атаки, пусть воюют с китайскими повстанцами, которых мы будем снабжать трофейным японским оружием. Там, дорогой Александр Михайлович, таких забав минимум лет на десять – пятнадцать. В результате Британия никаких японских долгов не вернет, зато угробит зря кучу денег и людских ресурсов.

Великий князь задумался, потом спустился к себе в каюту – наверняка для того, чтобы приступить к составлению очередного послания царю. А объединенная эскадра шла через совершенно пустынные воды на восток, для того чтобы в конце концов поставить в этой войне жирную точку.

3 марта (17 февраля) 1904 года, 10:00. Восточно-Китайское море, СКР «Сметливый»

Джон Гриффит «Джек» Лондон, корреспондент «Сан-Франциско Экзаминер»

Как причудливо рушатся стереотипы. Для меня японцы всегда были этаким благородным народом, по-восточному таинственным, но заслуживающим восхищения. А русские были пусть и европейцами, но нацией отсталой, жестокой, в которой богатые помещики и фабриканты нещадно эксплуатируют несчастных рабочих и крестьян.

Мои злоключения в Японии развенчали первый миф. И, если судить по «Сметливому», то и миф о России заслуживает коренного пересмотра. Но может, это не те русские, может, настоящая Россия именно такая, какой ее описывали в нашей прессе? Что, если поговорить не с адмиралом Ларионовым, и не с другими членами команды корабля, а с кем-нибудь из эксплуататоров?

И тут мне снова улыбнулась фортуна. Меня представили ни больше ни меньше, как членам императорской фамилии – не только дяде императора, великому принцу Александру, но и младшей сестре царя, великой принцессе Ольге, и младшему брату Николая II великому принцу Михаилу.

Все они безукоризненно говорили по-английски, причем с классическим британским прононсом, таким смешным для американского уха. Оказалось, что они читали мои произведения – Александру больше нравился «Морской Волк», Ольге – «Зов предков», а Михаилу – «Юконские рассказы».

У великого принца Александра я брал интервью еще два дня назад, на крейсере «Москва». Адмиралы Ларионов и Алексеев от интервью отказались под предлогом того, что они люди военные и предпочитают интервьюировать противника с помощью артиллерии. Вспомнив, чем закончилось подобное интервью для адмирала Того, который до сих пор в крайне тяжелом состоянии находится в российском госпитале, я решил не настаивать на своей просьбе.

Зато великий принц Александр был, можно сказать, Романовым в квадрате. Будучи внуком императора Николая I, он, в свою очередь, был женат на сестре нынешнего императора великой принцессе Ксении.

Интервью началось со стандартного вопроса о роде занятий и семейном положении моего собеседника. Принц Александр посмотрел на меня, улыбнулся и сказал: «На самом деле не так уж это и интересно. Я, например, начальник Главного управления торгового мореплавания и портов. Могу вам немного про это рассказать, хотя это вряд ли будет интересно вашим читателям. Сюда я прибыл как личный специальный представитель его императорского величества Николая II, чьим безграничным доверием я, надеюсь, пользуюсь. Мне поручено на месте решить вопрос с условиями мирного соглашения с Японией, не прибегая к услугам международных посредников, которых лучше было бы назвать международными вымогателями».

Одно это заявление великого принца носило сенсационный характер и означало, что в отличие от пресловутого Берлинского конгресса, Россия решила сама определить итоги этой войны.

Перейдем теперь к личным вопросам.

– Сэр, а вы женаты?

На мгновение на лице великого принца появилось выражение тоски и беспокойства.

– Женат, и очень скучаю по любимой супруге и детям. Но мне по службе часто приходится отлучаться из Петербурга. Вот и сейчас, не успел я вернуться из одной поездки, как началась война, и мне срочно пришлось снова отправиться на другой конец света.

– А сколько у вас детей? – спросил я.

– Пятеро: старшей – восемь лет, младшему – полтора.

Я тоскливо подумал: вот так же и я далеко от своих доченек. Хотя и в Сан-Франциско их уже полгода как не видел. Как я ни умолял Бесси, она так и не дала мне возможности встретиться с моими крошками…

Перейдем к политике.

– Именно Япония напала на Россию? Ведь в наших газетах писали, что их к этому вынудила политика вашей страны. А что вы об этом думаете?

– Мистер Лондон, не следует верить всему, что написано в ваших или наших газетах. Лично я могу лишь сказать, что действительно Япония напала на нас, а не наоборот; и что именно Япония вооружалась до зубов на иностранные кредиты, тогда как российские корабли даже не проводили боевых маневров и стрельб. Так что про «вынудила» не может быть и речи.

Я уже много лет доказывал в Совете министров, что негоже нам прятать голову в песок и надо готовиться к любым сюрпризам. Живой пример этого – Испания, которая какие-то шесть лет назад подверглась нападению САСШ и потеряла Кубу, Пуэрто-Рико, Филиппины и Гуам. Причем перед вашей страной, если перефразировать одну из басен нашего поэта, Испания была виновна лишь тем, что САСШ хотелось кушать…

Я возразил:

– Но ведь испанцы подорвали наш броненосец «Мейн» в порту Гаваны…

Великий принц усмехнулся:

– И вы в это верите? Взрослый мужчина, и такой наивный. Об аннексии Кубы в САСШ поговаривали уже как минимум пятьдесят лет. И что ее формально не присоединили – сродни фиговому листочку, как и то, что война была якобы не ради территориальных приобретений. А насчет «Мейна» – вспомните латинскую максиму: cui prodest – кому выгодно? Именно САСШ был выгоден взрыв корабля, а никак не Испании.

Насчет же нашей политики по отношению к Японии… Я согласен, что были сделаны ошибки и с нашей стороны, как и то, что наша дипломатия оказалась не на высоте. Но это еще не повод начинать войну, тем более что другая сторона, чувствуя поддержку некоторых теневых игроков, вела себя весьма невежливо, что бы ни говорили о пресловутой японской корректности.

Тут я вспомнил про свои злоключения в Японии и подумал, насколько истинное лицо японцев оказалось непохожим на романтический образ из книг и газетных публикаций.

– Но японцы утверждают, что русские незаконно присоединили Маньчжурию и хотят то же самое сделать и с Кореей…

– А вы заметили, что в Японии любой инородец – человек второго сорта? Там же, где японцы успели побывать в Корее, мы нашли свидетельства необыкновенной жестокости по отношению к местному населению. Вы еще не успели побывать в России, – тут принц улыбнулся, давая понять, что он надеется, что это вскоре произойдет, – но обратите внимание на команду «Москвы». Тут не только матросы, но и офицеры самого разного происхождения: немцы, татары, кавказцы, и даже есть кореец.

Россия предложила Корее протекторат и покровительство, для нас местное население – не гайджины, а люди, заслуживающие уважения. И российский протекторат, смею надеяться, стал бы благом для народа Кореи. А если бы Корея превратилась в японскую колонию, то это было бы хорошо лишь для Японии.

– А что вы скажете про положение рабочих и фермеров в самой России?

Тут я подумал, что он начнет расписывать, как хорошо им там живется. Но принц сказал лишь:

– Это, конечно, сложный вопрос. У нас принято множество законов, дающих рабочим права, о которых пролетарии многих других стран могут лишь мечтать. Но часто они остаются только на бумаге. Мой царственный дядя не раз говорил, что эту ситуацию необходимо менять, и есть надежда, что вскоре будут проведены необходимые реформы. То же самое можно сказать и про наших крестьян. Но для этого нужны средства, и поэтому придется подождать до окончания войны.

Всё это настолько не вязалось с моими представлениями о русских и России, что я решил добыть для моих читателей дополнительную информацию. И вот я оказался на одном корабле сразу с двумя молодыми представителями династии Романовых.

Великому принцу Михаилу было двадцать шесть лет, а великой принцессе Ольге – двадцать два. Правда, для того чтобы переговорить с их высочествами сегодня утром, мне пришлось подождать, пока у великого принца Михаила закончатся занятия утренней гимнастикой. История о том, как великий принц приехал на войну и поступил волонтером в подразделение морской пехоты, заслуживает отдельного рассказа. Но я ничуть не пожалел об этой задержке, ибо подразделение морских пехотинцев, занимающихся своей гимнастикой, – зрелище, впечатляющее не менее, чем воины племени сиу, исполняющие боевой танец. Или, возможно, так выглядела фаланга древних греков, готовая в любой момент двинуться на врага в сокрушающем блеске своих бронзовых доспехов.

Два десятка обнаженных по пояс загорелых мускулистых тел, среди них только принц Михаил отличался отсутствием загара. Пятнистые свободные брюки и высокие, до середины голени, ботинки, именуемые берцы, составляли всю их одежду. Я думаю, что после того как «Сан-Франциско Экзаминер» напечатает мои фотографии, такой стиль одежды станет популярен в Америке среди людей, зарабатывающих на жизнь физическим трудом. Ведь это так по-нашему, просто и удобно. Правда, первыми этот наряд возьмут на вооружение люди, промышляющие не совсем законным ремеслом. Но такова наша Америка, увы.

Вот занятия закончились, и бойцы морской пехоты удалились смыть пот. Великий принц Михаил появился на палубе уже одетый в полный мундир морского пехотинца, вытирая на ходу коротко остриженную голову белым полотенцем. Великая принцесса Ольга шла рядом с ним. Встретив их специально выученным мною русским приветствием, я по-английски попросил у них интервью. Недолго думая, точнее сразу, они оба согласились. И когда я их заранее поблагодарил, Ольга с легкой улыбкой ответила, что они должны сказать спасибо, ведь их будет интервьюировать великий писатель.

После этого я понял, что уже поддался обаянию молодой принцессы, может и не красавицы, но женщины необыкновенного шарма и ума. Но было уже поздно, и я начал свое интервью с принца Михаила.

– Позвольте мне сперва задать вам вопрос личного характера. Ведь наши читатели ничего не знают про то, как живут люди в России, а тем более представители экспл… высших классов. Расскажите про вашу личную жизнь, пожалуйста.

Великий принц Михаил пожал плечами:

– Ну, я, как и любой русский дворянин, помнящий о своем долге перед Россией и государем, служу в армии. Я поручик лейб-гвардии Кирасирского полка. Поскольку мой полк не участвует в боевых действиях, то я испросил у своего брата разрешения отправиться на войну в частном порядке, сопровождая моего дядю, великого принца Александра Михайловича.

Здесь, на войне, я убедился, что появление скорострельной артиллерии и пулеметов поставили крест на лихих кавалерийских атаках в конном строю. Теперь, чтобы наброситься на противника с пиками и саблями, надо застать его врасплох, а это случается очень редко. Чтобы быть полезным своей стране, я поступил волонтером в подразделение морской пехоты, по образцу которой я буду рекомендовать своему брату перестроить всю нашу армию. Но прежде чем советовать, я решил изучить все эти премудрости на своей шкуре.

Великий принц наговорил много, но, к счастью, у меня с собой был русский прибор диктофон, на который можно было записать несколько часов речи, а потом не спеша переносить ее на бумагу. Очень удобно для журналистов… и шпионов. Адмирал Ларионов, который подарил мне этот прибор, сказал, что принцип действия диктофона похож на тот, что и у фонографа, только запись электрическая, а не механическая. Всё остальное – секрет фирмы, которая всё равно скоро начнет массовый выпуск этих аппаратов. Ну, ничего, вот тогда в лабораториях фирмы Белл и разберутся, что тут на что записывается. Этот же прибор я обещал вернуть после завершения путешествия на «Сметливом». Но пора переходить к теме личной жизни.

– Сэр Майкл, вы женаты? – спросил я.

– Пока нет, – ответил он, – и, сказать честно, до начала этого года я довольно легкомысленно относился к этому вопросу. Теперь же я всё чаще задумываюсь над необходимостью начать семейную жизнь. Браки персон моего уровня происхождения – это чистейшая политика на высшем уровне. Пока еще ничего не предрешено, но думаю, что моя будущая супруга будет претендовать на звание сенсации века.

Потом я переключился на принцессу Ольгу.

– Принцесса, а вы замужем?

– Да, замужем.

Тут я заметил, что по ее лицу пробежала тень. Похоже, что эта тема была ей явно неприятна. Тогда я задал свой следующий вопрос:

– А что вы думаете о войне между Японией и Россией?

Великая принцесса нахмурилась.

– Мистер Лондон, пока русские и японские солдаты убивают друг друга, а их матери седеют от горя, банкиры лондонского Сити подсчитывают свои прибыли. Так ведь и было задумано. Мы никогда не должны забывать о том, что у убитых нами японцев тоже есть матери, жены и дети. И что этих японцев, которым мы не сделали ничего плохого, послали против нас преступным приказом. Вся наша месть должна обратиться на тех, кто отдавал эти приказы, а еще больше на тех, кто оплатил эту войну и убийства. Мы, русские, всегда взыскиваем по своим долгам.

Принц Михаил добавил:

– Мистер Лондон, я полностью согласен с тем, что сказала моя сестра.

С позволения принца и принцессы, я сделал несколько фотографий, после чего тепло их поблагодарил, добавив, что был бы признателен, если бы мы могли вернуться к нашему разговору в будущем. Кажется, что теперь я должен поговорить с солдатами этого удивительного подразделения. Только вот кого бы попросить быть переводчиком?

3 марта (17 февраля) 1904 года, 13:00. Санкт-Петербург, Аничков дворец

Александр Васильевич Тамбовцев

За завтраком наша хозяйка сообщила, что ее мать пригласила меня и Нину Викторовну сегодня к обеду в Аничков дворец. Видимо, внимательно взвесив и обдумав после нашей позавчерашней встречи всё сказанное, Мария Федоровна решила переговорить с нами серьезно о том, что ждет Российскую империю в самом ближайшем будущем.

Вдовствующая императрица была женщиной умной и с большим влиянием в высшем обществе. Порой она могла поставить на место даже великих князей, перед которыми пасовал ее коронованный сын. Еще бы – для Николая великие князья были дядями и кузенами, а за Марией Федоровной маячила тень ее покойного супруга, которого все Романовы при жизни побаивались.

Да и в общении с вдовствующей императрицей было гораздо проще – она жила так называемым «малым двором», который привлекал гораздо меньшее любопытство, чем царский. Ведь каждый посетитель Зимнего дворца заносился в камер-фурьерский журнал, который не был секретным документом. И любой генерал-адъютант мог сунуть свой нос в этот журнал и узнать – кого изволил пригласить к себе государь.

В указанное нам время мы с Ниной Викторовной были на месте. Аничков дворец, в котором в мое время находился Городской дворец пионеров, был по-домашнему уютен и более приятен для взора, чем чопорный и наполненный придворными Зимний. Поднявшись по широкой мраморной лестнице, мы увидели ее величество вдовствующую императрицу Марию Федоровну. Она радушно поздоровалась с нами, протянув мне для поцелуя изящную ручку с тонкими пальчиками. Но я вспомнил, что эта дама, моя ровесница, каждый день по утрам обтиралась водой и делала физзарядку, обожала верховую езду, и когда ей было уже за сорок, освоила велосипед. На своих изящных ручках она могла сделать акробатическое колесо. Потому и выглядела она много моложе своего возраста. Я с удовольствием поднес к губам ее пальчики.

– Господа, – произнесла Мария Федоровна своим немного хрипловатым голосом, – я рада вас видеть. Проходите, чувствуйте себя свободно, если хотите курить – курите.

Узнав, что мы с Ниной Викторовной не курим, она заметно огорчилась. Будучи заядлой курильщицей, она рассчитывала подымить папироской вместе с нами.

Мы прошли в гостиную, обставленную мягкой мебелью. Стены гостиной были сплошь увешаны акварелями с видами загородных царских дворцов. Мария Федоровна, извинившись, вышла на несколько минут. Потом она вернулась, присела на уголок дивана, обитого плюшем, и, вздохнув, начала нелегкую для нее беседу.

– Господа, из всего рассказанного вами и увиденного, я пришла к выводу, что Российской империи угрожают неисчислимые бедствия. О причинах, которые подвели государство к краю пропасти, я попрошу рассказать позднее, – Мария Федоровна чуть улыбнувшись посмотрела на нас, – а сейчас, скажите, можно что-то сделать, чтобы избежать надвигающейся катастрофы? И если да, то что именно? Только я вас прошу, говорите мне правду, какая бы горькая она для меня ни была…

Мы с Ниной Викторовной переглянулись. Похоже, что настало время играть в открытую. С таким человеком, как вдовствующая императрица, хитрить и юлить не стоило.

– Ваше императорское величество, – начал я, – вы абсолютно правы, ситуация в государстве Российском, несмотря на внешнее благополучие, просто критическая. Революция неизбежна. Можно попытаться отсрочить ее, но вот избежать…

Знаете, как описывал революционную ситуацию один из будущих вождей Советского государства? Он сказал следующее: «Верхи не могут управлять по-новому, а низы не желают жить по-старому». Для того чтобы исправить положение, надо улучшить жизнь низов. И заставить верхи работать по-новому, именно работать, а не сибаритствовать, размышляя в свободное от развлечений время о благе простого народа…

– А как можно заставить верхи работать по-новому? – неожиданно раздался голос, от которого мы с Ниной Викторовной вздрогнули… В дверях гостиной стоял Николай II собственной персоной. И как он сумел так тихо войти, что ни я, ни Нина Викторовна не услышали его шагов? Наверное, это из-за толстых ковров, которыми был выстлан пол.

– Добрый день, ваше величество, – первой опомнилась Нина Викторовна, – мы рады видеть вас, хотя и не ожидали, что вы решите снова встретиться с нами.

– Господа, – царь подошел к Марии Федоровне и почтительно поцеловал ей руку, – я узнал от матушки, что вы будете сегодня у нее в гостях. И решил ее навестить, а заодно и встретиться с вами. Ведь Зимний дворец – далеко не самое подходящее место для неофициальных встреч. Слишком много там тех, кто не хочет или не умеет держать язык за зубами.

Мы с Ниной Викторовной понимающе переглянулись. По информации, которую нам сообщил Евгений Никифорович Ширинкин, кое-кто из служителей Зимнего стал проявлять ненужное любопытство, выясняя, что за таинственные незнакомцы были удостоены встречи с императором и его семьей. Да и вокруг дворца великого князя Александра Михайловича стали мельтешить подозрительные личности.

– Ваше величество, – сказал я, – вы абсолютно правы. И коль наша встреча состоялась сегодня, то мы готовы ответить на все заданные нам вопросы. Честно и откровенно, – я посмотрел прямо в глаза Николаю.

Император не отвел взгляда. Я понял, что начался тот самый разговор, ради которого мы, собственно, и проделали такой долгий путь из Порт-Артура в Петербург.

– Ваше величество, через несколько лет один из политических деятелей России скажет следующее: «Если вы шахматист, то должны знать, что иная шахматная партия бывает проиграна безнадежно ходов за тридцать до мата. С нами произошло то же самое. Ошибки и нерешительность Александра Второго, незаконченность его реформ, внутреннее противоречие между ними и его политикой сделали революцию неизбежной».

– А в чем, собственно, ошибки и нерешительность моего деда? – спросил Николай. – Ведь убитый злодеями помазанник Божий был освободителем. Во всяком случае, именно так называл его народ.

– Да, ваше величество, император Александр Второй в 1861 году освободил крестьян от крепостной зависимости. Но как бездарно это было сделано?!

Помещикам досталось больше половины пригодной для обработки земли. Остальное – крестьянам. Вместе с землей крестьяне получили на шею ярмо выкупных платежей. Срок их истекает в 1910 году, хотя выплаты по некоторым долгам должны были продолжаться аж до 1955 года! По разным оценкам, эти выкупные платежи с набежавшими процентами составляют от девяноста до ста десяти процентов дохода крестьян. То есть у крестьян нет денег для того, чтобы приобрести необходимый сельскохозяйственный инструмент, машины и удобрения.

Отсюда и такая низкая урожайность. Если в Европе нормальный урожай считался в полторы сотни пудов зерна с десятины, то в России даже в богатых хозяйствах он был около семидесяти пудов, а в бедных – от двадцати пяти до тридцати пудов. Это даже не бедность, а откровенная нищета. В России каждый год голодают по нескольку губерний, а по весне, когда заканчиваются продукты, впроголодь живет большинство крестьян.

– Но ведь это ужасно! – воскликнула Мария Федоровна, внимательно слушавшая наш разговор.

– Да, ваше императорское величество, – ответил я, – но дело обстоит именно так. Государь может вам подтвердить, в докладах ему губернаторы регулярно сообщают о недородах и голоде в их губерниях.

Николай II угрюмо кивнул, подтверждая мои слова… А я тем временем продолжил:

– А что помещики, которым досталась земля – причем самая лучшая – и деньги, полученные от государства в качестве выкупа – они стали жить богаче, а на их земле появились крупные хозяйства, производящие дешевое зерно? Как бы не так! К началу века из более сотни тысяч помещичьих хозяйств Европейской России лишь восемнадцать тысяч имели более пятисот десятин земли. А полсотни тысяч помещиков имели менее пятидесяти десятин, из них половина – менее десятка десятин, то есть они стали практически однодворцами.

– И какой же вы предлагаете выход из сложившейся ситуации? – спросил Николай II. – Как сделать крестьян богаче? Ведь нищета крестьян, которые составляют большую часть населения империи, это нищета и самой империи.

– Это так, ваше величество, – вступила в разговор Нина Викторовна, – и единственный способ – это тот, к которому прибегли в Советской России в начале тридцатых годов. Я имею в виду коллективизацию.

Для начала необходимо отменить выкупные платежи. На какое-то время это снизит напряжение в низах. Крестьянам надо дать возможность перевести дух. А потом, используя общину, начать кооперировать сельское хозяйство. На общинные деньги покупать сельскохозяйственное оборудование, локомобили, удобрения, сортовое зерно. Развернуть подготовку агрономов, ветеринаров, экономистов, которые помогли бы крестьянским кооперативам с большим экономическим эффектом вести свои дела.

– А как же помещики? – спросил царь. – Ведь они в таком случае могут лишиться своей собственности?

– Так за исключением абсолютного меньшинства помещичьих хозяйств, земли у них и так считайте что уже нет, – ответил я, – свои земли помещики промотали, проиграли в рулетку, сдали в аренду крестьянам – тем, кто побогаче. Если бы реформа случилась на сто лет раньше, когда помещики еще не обленились… Но что сделано, то сделано…

Земли помещиков давно уже заложены-перезаложены в банках, в том числе и в принадлежащем государству Дворянском банке. Если это и вызовет у кого-то неудовольствие, то не у помещиков, а у банкиров. Тем более что банки наши – далеко не наши. В основном они принадлежат иностранному капиталу. Вот там-то и начнут биться в истерике господа-банкиры, которые годами сосали соки из России. А те крупные помещичьи хозяйства, что сейчас производят основную часть товарного хлеба, так и будут заниматься этим делом, просто к ним добавится изрядное количество крестьянских артелей. Тогда появится смысл завести в России собственное производство минеральных удобрений и сельскохозяйственных орудий.

Еще один бич российского крестьянства – малоземелье. По данным статистиков, сейчас в России от двадцати до тридцати миллионов крестьян, которые едва сводят концы с концами. Надо предложить им переселиться на пустующие земли Сибири и Средней Азии, годные для ведения сельского хозяйства. Это тоже очень важное направление, которое позволит снять напряжение и избежать голодного бунта.

– А выдержит ли наш бюджет такие огромные затраты? – спросил Николай. – Ведь, как говорил господин Витте, мы и так вынуждены искать внешние займы для того, чтобы удержать на плаву нашу экономику.

– Этого мерзавца Витте следует… ну, скажем, повесить, – не выдержал я. – Государь, если бы вы знали, что он сделал с экономикой России…

– А вы, Александр Васильевич, расскажите мне, – неожиданно тихим, почти ласковым голосом сказал Николай. А глаза его в этот момент были… В общем, я бы не позавидовал этому Витте, если бы он сейчас оказался здесь, посреди гостиной…

– Хорошо, – я достал свой блокнот из кармана и, заглянув в него, начал: – В 1897 году господин Витте, желавший, по его словам, привлечь к нам иностранные инвестиции, убедил вас, государь, издать указ о свободном размене кредитных билетов на золото и о начале чеканки золотой монеты.

Для начала он провел девальвацию, снизив золотое содержание рубля на треть – по сути, в одночасье сделав всех ваших подданных на треть беднее. Далее он перевел с серебра на золото российские долги, что изрядно их увеличило. Потом был занижен обменный курс. Витте ограничил возможность наших промышленников конкурировать с европейскими. По его указанию отечественный Госбанк давал кредиты своим промышленникам только на два года, что для инвестиционных проектов не срок.

Узнав, насколько замечательный в России инвестиционный климат, европейские дельцы наперегонки побежали к нам со своими капиталами. Но ведь инвестиции приходят в одиночку, а уходят с прибылью! К 1902 году иностранных капиталов было ввезено на миллиард рублей, зато на протяжении пяти лет после начала реформы средний ежегодный вывоз составлял 648 миллионов. В 1902 году вывезли уже 783 миллиона, а в 1903 году – и вовсе 902 миллиона рублей.

Чтобы достичь такого «замечательного результата», надо было разорить свое население, фактически убив экономику на местах. Бумажных денег в обращении было крайне мало, падал спрос на товары, а потребление основных продуктов питания скатилось к уровню 1861 года – времени освобождения крестьян от крепостной зависимости.

«Расцвет промышленности», основанный на больших деньгах иностранцев и маленьких зарплатах русских, закончился в 1899 году: ценности, котировавшиеся на бирже на миллиард, сразу упали в стоимости на сорок процентов. После этого краха экономика вернулась к дореформенному состоянию, а иностранный капитал побежал прочь – но население уже успело обнищать до крайности. Вот так, ваше величество, страна на всех парах помчалась к революции.

Добавлю, что покровительствовал иностранным дельцам и банкирам господин Витте отнюдь не бескорыстно. Мы имеем информацию о его огромных вкладах в иностранные банки, которые он не смог бы заработать и за несколько сотен лет беспорочной службы. Это, так сказать, и есть те тридцать сребреников, за которые он превратил Россию в дойную корову французского и английского капитала.

– Каков мерзавец! – воскликнул Николай. – А ведь как он старался выглядеть честным и старательным министром, думающим лишь о благополучии и процветании нашей державы!

– Ваше величество, – вступила в разговор Нина Викторовна, – отправленный вами в отставку господин Витте – один из самых алчных казнокрадов, но он, к сожалению, не единственный. Александр Васильевич рассказал о его преступлениях лишь для того, чтобы вы поняли – сколько вреда может нанести даже один алчный человек, дорвавшийся до власти. А чтобы этого больше никогда не случилось, нужно полностью очистить весь государственный аппарат от людей, подобных господину Витте. И чем скорее вы это сделаете, тем лучше. Чистка должна быть беспощадная, как говаривал один наш государственный деятель, «до белых костей». Подобным образом от воров и изменников в свое время избавлялся царь Иван Васильевич Грозный, а в наше время – вождь Советской России Иосиф Сталин.

В противном же случае нет смысла затевать хоть какие-нибудь серьезные программы по развитию промышленности и сельского хозяйства. Разворуют всё. У нашей России в будущем уже есть такой печальный опыт. Как только государство начало богатеть, так сразу воровство достигло невероятных размеров.

Нельзя проявлять жалость. Самые зарвавшиеся вельможи и чиновники должны отправиться на эшафот. Если вам не хочется виселиц и расстрелов, то есть Сахалинская каторга и Горный Зерентуй с Нерчинском. Всю жизнь быть прикованным к тачке, даже спать рядом с ней. И никаких послаблений и амнистий!

Другие воры, калибром поменьше – должны быть изгнаны со своих должностей с волчьим билетом – без права занимать когда-нибудь хоть какие государственные посты. Получение взятки от иностранцев необходимо приравнять к государственной измене. Только так можно – нет, не искоренить казнокрадство и взяточничество, это практически невозможно, но ввести его в безопасные для государства рамки, когда чиновник будет трястись от ужаса, даже получая от обывателя в мокрую от пота ладонь мятый рубль.

– Господа, вы говорите ужасные, просто страшные вещи! – воскликнул царь. – Так же нельзя! Ведь меня назовут после этого кровавым тираном, а тех, кто будет бороться с врагами народа – новыми опричниками.

– Ваше величество! – воскликнул я. – Вспомните Святое Писание, Евангелие от Матфея. Ведь там сказано: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч». И означает сие: «Не для того пришел Я, чтобы примирить истину с ложью, мудрость с глупостью, добро со злом, правду с насилием, скотство с человечностью, невинность с развратом, Бога с мамоной; нет, Я принес меч, чтобы рассечь и отделить одно от другого, чтобы не было смешения». Поступая так, вы поступите по Заповедям Господним.

– Господи, помоги мне вынести тот крест, который Ты взвалил на плечи мои, – с горечью в голосе сказал Николай II. – Если так надо для того, чтобы спасти державу нашу и ее подданных, то я готов… Господь не по силам креста не дает…

Мы с Ниной Викторовной смотрели на бледное лицо Николая II. За то время, пока длилась наша беседа, царь, казалось, постарел на несколько лет. Лицо его осунулось, под глазами набрякли мешки, он как-то ссутулился и поник.

Мария Федоровна подошла к сыну и прижала его голову к своей груди. У меня сжалось сердце при виде этой картины. Советовать – это, конечно, легко. Гораздо проще советовать, чем взять на себя и без того страшный груз ответственности за огромную страну и ее народ. Неужели Николай сможет, как его предок Петр Великий, поднять Россию на дыбы и остановить ее на краю пропасти? Очень хотелось бы в это поверить…

3 марта (18 февраля) 1904 года, полдень. Либава, Курляндская губерния Российской империи, личный поезд русского императора

Кайзер Вильгельм II и адмирал Альфред фон Тирпиц

Известна была страсть кайзера к охоте и военной форме. Но самой большой его страстью всё же являлись путешествия. Подданные в насмешку называли своего монарха reisen kaiser – «путешествующий кайзер», а первую строчку национального гимна переиначивали: вместо Heil dir im Siegerkranz – «Слава тебе в венке победителя», пели: Heil dir im Sonderzug – «Слава тебе в спецпоезде». Одна из немецких газет подсчитала, что за год Вильгельм провел в поездках 199 дней и проехал по железной дороге около 30 тысяч километров.

Вот и сейчас кайзер был в пути. Приплыв в Либаву на броненосном крейсере «Принц Адальберт», он попрощался со своим новым любимым железным детищем и, сойдя на берег, сел на железнодорожной станции Либавы в царский поезд, который прислал ему Николай II. Вообще-то кайзер хотел пофорсить перед другом Ники своей новой броненосной игрушкой, но, как выяснилось, сейчас восточная часть Балтики была скована льдом, и пришлось отправиться в дорогу на поезде. Дело было срочное и важное. А о новейшем германском крейсере русскому императору всё равно доложат, и повод похвастаться будет. В этом кайзер был совершенно уверен.

События на Дальнем Востоке, столь неожиданные и удивительные, громыхнув на другом конце евразийского материка, растормошили весь полусонный европейский политический бомонд. Рушились одни союзы, создавались другие. Россия, ведущая победоносную войну с Японией, совершенно неожиданно разорвала складывающийся десятилетиями альянс с Францией и предприняла шаги по сближению с Германией. И обострились до критической отметки взаимоотношения России с Британией. Настолько обострились, что многие считали – следующий противник, с кем царь Николай в самое ближайшее время скрестит шпагу, будет король Эдуард VII. Некоторые, наиболее смелые политические предсказатели, говорили, что вооруженное противостояние между Россией и Британией начнется еще до окончания Русско-японской войны.

От германского посла в Санкт-Петербурге графа Альвенслебена кайзеру было передано пожелание царя о желательности углубления дружественных отношений между двумя империями. А с Дальнего Востока из Циндао тамошний губернатор фон Труппель сообщил о появлении на театре боевых действий таинственной эскадры адмирала Ларионова, которая, как оказалось, сумела молниеносно разгромить главные силы японского флота, захватить Корею и установить блокаду самих Японских островов.

В сообщении, присланном фон Труппелем из Циндао на имя адмирала фон Тирпица, сообщалось, что губернатор этой заморской колонии располагает такой информацией, которую он не рискнул отправить по телеграфу даже в зашифрованном виде. А потому фон Труппель испросил разрешения у кайзера отправиться в Берлин, дабы в личной аудиенции сообщить своему монарху полученные им сведения. После некоторых колебаний – события, происходящие в водах вокруг Японии, были настолько важными, что не хотелось бы, чтобы в такой ответственный момент губернатор Циндао покидал свою колонию, – но в конце концов, кайзер разрешил фон Труппелю выехать в Берлин. Причем через территорию России, так как это был самый короткий и быстрый путь.

От графа Альвенслебена также поступила информация о том, что в Петербург без огласки, почти тайно, прибыло посольство от адмирала Ларионова, которое разместилось во дворце великого князя Александра Михайловича. Тайным послам сразу же нанесли визиты новый министр иностранных дел Дурново и министр внутренних дел фон Плеве. По некоторым данным, с людьми адмирала Ларионова встречались вдовствующая императрица Мария Федоровна и даже сам российский император, что наводило кайзера и адмирала фон Тирпица на вполне определенные размышления.

В конце концов, Вильгельм, как натура импульсивная и решительная, решил взять инициативу в свои руки. Он через своего посла в Петербурге запросил российский МИД о возможности встречи с императором Николаем II. Вильгельм рассчитывал побеседовать в столице Российской империи не только с царем, но и с таинственными посланцами адмирала Ларионова. Примерно в это же время в Петербурге мог оказаться капитан цур зее фон Труппель, который доставил бы своему императору самую свежую информацию с Дальнего Востока. В зависимости от развития дальнейших событий, возникали весьма заманчивые перспективы… Например, возможность заключить союзный договор с Россией, который развязал бы руки Германии в Европе и позволил бы ей решить проблему Франции.

Вот обо всем этом сейчас и беседовали в салоне царского поезда император и его морской министр.

– Ваше величество, – рассуждал вслух фон Тирпиц, – я человек не азартный, но сегодня я считаю, что нам дан уникальный шанс разом решить все насущные вопросы. И этим шансом необходимо воспользоваться. Если мы им не воспользуемся, Германия нам не простит.

– Вы правы, Альфред, – задумчиво сказал Вильгельм, – мы видим, что Франция и Англия практически уже согласовали условия союзного договора. Сердечное согласие – звучит красиво, но это фактически сердечное согласие на войну против нашего фатерлянда. Однако без России такая война – смертный приговор для Франции. К сожалению для Франции, ее власти этого не понимают. Ну, а если нашим союзником станет Россия?..

Тут, Альфред, возникают такие возможности для нас, что просто дух захватывает. Мы получаем союзника, который обеспечит нам крепкий тыл в вероятной общеевропейской войне. Мы сможем тогда не бояться экономической блокады, которую сразу же установят британцы, чтобы лишить нас возможности получать из других стран товары, нужные нам для ведения войны. Русские смогут их получать и реэкспортировать нам. Кроме того, они многие из этих товаров производят, а значит, не будет нужды даже в реэкспорте. Я слышал, что Россия не в состоянии добыть на своей территории только три вида сырья: каучук, чай и кофе.

– Только каучук и кофе, ваше величество, – ухмыльнулся в бороду Тирпиц, – чай они уже начали недавно выращивать у себя на Кавказе.

– Тем лучше, мой друг, тем лучше, – воскликнул кайзер. – Конечно, британцы могут попытаться установить экономическую блокаду и Российской империи. Но это чревато для той же Британии большой войной с Россией, которую им трудно выиграть на суше. А вот Россия запросто может раздеть ту же Англию догола, ударив, например, через Афганистан по жемчужине Британской империи – Индии. Индия – это их кладовые и их кошелек. Я жалею только об одном, что не наши гренадеры, а русские казаки первыми дорвутся до этого сундука с сокровищами Британии.

– Ваше величество, – добавил фон Тирпиц, – обратите внимание на то, что несмотря на молниеносную победу над Японией, Николай не прекратил мобилизацию. Просто теперь все резервы направляются в Туркестан, усиливая тамошний корпус. А если при этом учесть эскадру адмирала Ларионова… Ведь она угрожает Вэйхавэю, Гонконгу и Сингапуру и способна разгромить британцев на море. Японские броненосцы и крейсера были построены в Англии, и японские моряки подготовлены там же. Капитан цур зее фон Труппель писал мне, что по его сведениям, в войне против Японии герр Ларионов и на четверть не использовал уничтожающую мощь своего соединения. Слишком уж быстро закончились японские броненосцы. Я думаю, что русский флот, да еще в союзе с нашим флотом, уничтожит морскую мощь Британии. А если потом будет установлена морская блокада Британских островов, такую же, какую сейчас установили русские для островов Японии…

– Тогда, Альфред, – воскликнул Вильгельм, – Британии придет конец. И пусть моим гренадерам не доведется побывать в Индии, зато к их услугам будут все богатства Лондона, банковской столицы мира. Да, я лишний раз убеждаюсь в том, что нам нужно предпринять все мыслимые и немыслимые усилия для того, чтобы наш союз с Россией был заключен. Мы должны оказать всю необходимую помощь русским, чтобы взамен получить возможность пользоваться их транспортными путями.

К примеру, Транссибирской железной дорогой. С тех пор как была построена эта дорога на Дальний Восток, морские пути из Европы в Японию, а главное – Китай, потеряли свое значение. Нет, конечно, с точки зрения экономической эффективности морской путь будет еще долго более выгодным, чем железнодорожный, но мечта Британии быть вечной хозяйкой на путях к Тихому океану становится просто фикцией.

– Да, ваше величество, – кивнул Тирпиц, – и мы сможем принять участие в дальнейшем строительстве Транссибирской магистрали и КВЖД. Ведь обе эти трассы пока одноколейные. Необходимо будет строить еще одну колею, мосты, станции, депо, города. Да, станция в чистом поле на оживленной дороге очень быстро способна обрасти городом, об этом нам говорит опыт Североамериканских Соединенных Штатов. А это – огромные заказы для наших заводов, и еще большие прибыли. И еще: я слышал о намерениях русских развивать движение торговых судов по Северному морскому пути. Русские имеют неплохой опыт плавания в тех водах. Если удастся установить сквозное движение по этому пути из Европы в Азию, то британцам со своим огромным военным флотом просто будет нечего делать. Недаром они планировали захватить Русский Север еще во времена Ивана Грозного…

– Альфред, я вижу такие перспективы для Германии, что у меня просто дух захватывает! – еще раз воскликнул кайзер. – Ты сто раз прав, говоря о том, что такой шанс, который появился сейчас у нас, бывает один раз в жизни. И мы им обязательно воспользуемся!

Кайзер позвонил в колокольчик. В салон вошел лакей.

– Два бокала шампанского, – сказал ему кайзер. А когда лакей через пару минут на серебряном подносе подал императору и его морскому министру по бокалу шипящего и искрящегося вина, Вильгельм провозгласил тост: – За то, чтобы наша поездка в Петербург оказалась удачной! Прозит!

3 марта (18 февраля) 1904 года, вечер. Восточно-Китайское море, СКР «Сметливый»

Великая княгиня Ольга Александровна

«Сметливый» шел на юг, к Тайваньскому проливу. Именно оттуда на север двигались судно-ловушка «Марокканка» и британский крейсер «Тэлбот». Следом за ними невидимой тенью кралась АПЛ «Северодвинск», при каждой возможности рассматривая и изучая их через свою мощную оптику. Высотный разведчик, пролетая в заоблачных далях, сделал несколько снимков британских кораблей камерой с высоким разрешением. Потом эти снимки внимательно разглядывали в разведотделе «Кузнецова». В эту экологически чистую эпоху незамутненной атмосферы кадры выходили лучше некуда. Если бы кто-нибудь догадался положить на палубу одного из кораблей автомобильный номер, то при расшифровке снимка его можно было бы легко прочитать.

Даже те отрывочные сведения, которые русское командование сумело получить из этих разведданных, говорили о том, что провокация англичанами задумана дерзко, цинично и подло. Спасибо безвестному германскому камраду, который первым забил тревогу.

Нельзя сказать, что на «Сметливом» царило шапкозакидательское настроение. Совсем нет, бойцы старшего лейтенанта Никитина усиленно тренировались, а капитан 2-го ранга Гостев приказал перед операцией раздать команде закрепленные за матросами акээсы и заблаговременно провести несколько учений по отражению попыток захвата корабля. Моряки – это, конечно, не тренированные спецы, но, подкрепленные морпехами, сумеют за себя постоять.

Впрочем, далеко не все в это время занимались подготовкой к отражению грядущей угрозы. В который раз Ольга прокляла себя за идиотский порыв пойти в этот поход на «Сметливом» в поисках приключений. Не думайте, что из-за опасности погибнуть или попасть в британский плен. Причина была в другом. Несмотря на все ее усилия, предмет ее сердца был с ней ровно-дружелюбным. И не выказывал никаких признаков влюбленности или, упаси боже, буйной страсти.

«Неужели я так дурна?!» – думала Ольга, вглядываясь в свое отражение в зеркале. Курносый нос пимпочкой, чуть раскосое плоское лицо, вьющиеся полукольцами рыжеватые волосы… Заперев дверь каюты на щеколду, великая княгиня стала рывками сдирать с себя одежду. Раздевшись догола, она пристально вгляделась в свое отражение. «Баба, воистину крестьянская баба – широкие плечи, довольно высокая грудь, впалый живот, широкие бедра и рыжеватый пух между… ой, стыдоба-то какая!» Упав на узкую койку и закрыв голову руками, она зарыдала.

Сказать честно, такая внешность досталась Ольге не от каких-то мифических мужиков. Последним русским предком по мужской линии у нее был император Петр Великий, от дочери которого, Анны, выданной замуж в Голштинию, и произошел царь-уродец Петр III. А уж от него пошли все нынешние Романовы. Именно он был курносым кучерявым шатеном. На него был похож его единственный сын Павел I, доказывая, что Сергей Салтыков там и рядом не стоял. А уж на Павле I семейное древо Романовых распустилось пышным цветом.

Так вот, в истории дома Романовых, начиная с Петра Великого, который развелся со своей русской женой Евдокией Лопухиной и женился на ливонской пленнице Марте Скавронской, и до Николая II, ни один цесаревич не брал себе супругу из русских девушек. Их невестами и женами в основном становились принцессы германских владетельных домов, исповедующих протестантизм. Строго говоря, русскими по крови ни Николай II, ни великая княгиня Ольга, ни великий князь Михаил не были. Но мы, русские, такой народ, у которого национальную принадлежность определяет не кровь, а дух. У нас даже крещеный эфиоп Абрам Ганнибал может стать русским, и дать начало славной династии верных сынов России.

Как следует выплакавшись, Ольга оделась, напудрилась, чтоб скрыть следы слез, и вышла на палубу. А там со стороны китайского берега, чуть виднеющегося темной полоской на горизонте, вовсю пылал багровый зимний закат.

Заметно потеплело, было градусов семнадцать по Цельсию – как-никак корабль все-таки шел на юг. Настроение Ольги немного улучшилась, и она, подойдя к борту и опершись на леера, стала наблюдать, как огромное багровое солнце тонет за горизонтом. И тут судьба нанесла еще один страшный удар.

Обогнув большой пятитрубный минный аппарат, в ее сторону направилась компания, состоящая из трех человек. Сердце у Ольги екнуло. В середине, между двумя мужчинами в форме офицеров морской пехоты, шла смеющаяся и веселая Ирина. Справа от девушки был брат Ольги – Михаил. Но не к нему было обращено ее лицо и не ему адресована ее улыбка, не его руку сжимала ее рука. Он здесь только для компании, чтобы злые языки не могли сказать ничего лишнего. Тот же, ради кого так светятся глаза Ирины, идет по левую руку от нее. Именно его рука, стальным хватом способная раздавить грецкий орех, нежно сжимает тонкие пальчики Ирины. Именно его ухо слышит ее серебряный смех. И это не кто иной, как человек, о ком Ольга мечтает, тот, кто стал целью ее тайных вожделений. Это Сергей, Серж, Сережа, поручик Никитин. Причина ее тайных горьких слез и горестных вздохов. Сейчас он идет под руку с другой, и та, а не Ольга, смеется его шуткам. И эта другая – ее собственная компаньонка, существо абсолютно ничтожное, как по происхождению, так и по богатству! Как эта змея только посмела!

В глазах у Ольги потемнело. Что было дальше, она не помнила. То ли она накинулась на обидчицу с кулаками, стремясь расцарапать ее наглую смазливую рожу, то ли просто грохнулась в обморок.

Очнулась она лежащей на своей койке, с мокрым полотенцем на лице, так приятно охлаждавшим ее разгоряченный лоб. Скинув его в сторону, Ольга увидела брата Михаила, сидящего на стуле рядом с ее постелью.

Когда она попыталась встать, Михаил удержал ее:

– Лежи, лежи, Оленька. Ты упала и сильно ударилась головой. Нельзя же быть такой нервной. Корабельный врач запретил тебе вставать как минимум до завтрашнего утра.

– Мишкин, я… – Ольга снова попыталась подняться, и Михаил снова удержал ее.

– Я знаю, – ответил он на ее невысказанный вопрос. – То, что ты, как пятнадцатилетняя девочка, влюблена в Сергея, мог не заметить только евнух или ребенок. Он и сам понимал, что долго так продолжаться не может. Он вообще мужчина своеобразный, с эдаким шармом дикого зверя, чуть обточенного цивилизацией, поэтому Ирина в него тоже втюрилась.

Я подозреваю, что если он появится в Питере, то наши дамы, светские и не очень, будут виснуть на нем, как гроздья винограда. Так что ты уж не переживай, ты не одна такая. Сам же он попросил меня, как друга, которым я, надеюсь, являюсь, объяснить тебе, что и у поручика Никитина тоже есть своя гордость. И он не может стать просто постельной принадлежностью для великой княгини Ольги Александровны. Пусть даже он добьется всего на свете сам, но наши придворные шептуны будут говорить, что он всё заслужил в твоей постели. А Ирина для него пара подходящая – молодой поручик и невеста-бесприданница. Если он дослужится до генеральских чинов, то никто не будет пенять ему, что он, дескать, господин Романов. – Михаил помолчал. – А он добьется. Как только закончится эта война, я буду настаивать перед братом на создании на Балтийском флоте лейб-гвардии бригады морской пехоты. Оказывается, таковая существовала при Петре Великом, и позднее, по великому скудоумию наших коронованных предков, была упразднена.

Быть мне императором или нет – то решать случаю и Господу Богу, но я хочу, чтобы всю жизнь меня окружали такие люди, как Серж Никитин. Простые, твердые, острые и прямые, как гвозди. Так что, милая сестрица, будь добра, пожалуйста, прости и отпусти и его и Ирину. Не судьба тебе с ним, не судьба. Найди себе человека, который и до встречи с тобой твердо стоял на ногах. Это тебе мой совет как брата. Наша семья и так виновата перед тобой, так что я не могу тебе указывать, а могу только просить. Оставь Сергея и Ирину в покое, забудь.

– Хорошо, Мишкин, я попробую, – Ольга отвернулась к стене. – А сейчас уйди, я буду плакать.

5 марта (20 февраля) 1904 года, 08:00. Восточно-Китайское море, СКР «Сметливый»

Великий князь Михаил Александрович

По старинному русскому обычаю, сегодня мы оделись во всё чистое. Чужие царапающие слова – контртеррористическая операция. Сухое клацанье вычищенного и почти в полном молчании собираемого перед боем оружия. Я живу вместе с этими людьми всего неделю, а кажется, что целую вечность.

Каждый день проходит для меня как историческая эпоха. Старшина, а по-нашему – фельдфебель, Филипенко, которого Сергей сделал моим партнером по тренировкам, говорил мне на третий день:

– Вы, Михаил, радуйтесь, что всё болит. Это значит, что вы живы и ваша сила увеличивается. В нашем деле, когда ничего не болит, это означает, что ты уже умер. Сила приходит только через боль.

Сейчас боли уже почти нет, но всё равно тяжело.

Мой полк, хоть и называется лейб-гвардии Кирасирским, но кирасы у нас скорее парадные, в современном бою – лишь обуза. Не придумано еще такой кирасы, чтобы защищала от винтовочной пули. Ну а пулеметы – это вообще кошмар. Так вот сейчас на меня надели армейскую кирасу из будущего, именуемую бронежилетом. Винтовочную пулю в упор она, конечно, не удержит, а вот шрапнель, осколки и револьверные пули – запросто. Теперь я понял, почему они столько времени отдают тренировкам. Ведь тяжело же, господи, в таком даже верхом воевать, а тут на своих двоих. Но я держусь, сказываются уроки папа́. Ему, кстати, всё это понравилось бы, эдакому медведю, и, надев подобную тяжесть на бедных солдатиков, он заставил бы их маршировать, бегать и прыгать. Хотя года через два-три… Батюшка был умный, не то что Ники, недаром его прозвали Миротворцем. Впрочем, папа умел и когда надо кулаком по столу стукнуть.

Как-то раз на большом обеде в Зимнем дворце сидевший напротив него посол Австро-Венгрии начал обсуждать докучливый балканский вопрос. Папа делал вид, что не замечает его раздраженного тона. Посол разгорячился и даже намекнул на возможность того, что Австрия мобилизует два или три корпуса. Не изменяя своего полунасмешливого выражения, батюшка взял вилку, согнул ее петлей и бросил по направлению к прибору австрийского дипломата: «Вот что я сделаю с вашими двумя или тремя мобилизованными корпусами», – спокойно сказал папа́.

Что бы он сделал, узнав, что грозит Российской империи в ХХ веке? Не знаю. Но вполне возможно, что создал бы самую лучшую в мире армию и принес бы в Европу мир, вечный мир. Под скипетром русского царя европейцев навсегда перестали бы мучить их мелкие склоки и вытекающие из этого войны. Но папа́ с нами нет, и приходится жить своим умом.

А самая лучшая в мире армия нам нужна хотя бы потому, что сегодняшняя дружба с Германией совсем не гарантирует нам отсутствия их будущего Drang nach Osten. Если сейчас Ники позволит немцам разгромить и поглотить Францию, то следующее поколение немцев будет смотреть уже в нашу сторону. Надо будет, чтобы их страх перед нами оказался больше их жадности.

Всю эту неделю в свободное от занятий время я смотрел кино про Вторую Отечественную войну, которую наши потомки называют Великой. Я старался впитать в себя ощущения той победоносной армии, что смогла разбить и уничтожить самую мощную в мире германскую военную машину. Теперь я знаю, какой должна быть новая русская армия, не только в отношении техники и оружия. Самое главное – это то, какие в ней будут солдаты и офицеры.

Почему-то всё это лезет в голову именно перед делом? Наверное, потому, что даже великий князь в бою не застрахован от шальной пули в голову. Именно так при местечке Йован-Чифтлик погиб мой двоюродный дядя Сергей Лейхтенбергский. Турецкая пуля в голову – и наповал! Было же ему тогда лишь чуть больше лет, чем мне сейчас. И был он такой же, как и я, старый холостяк, без жены и без детей.

Сегодня утром Ольге стало значительно лучше, и ее попутным вертолетом отправили на плавучий госпиталь «Енисей». Попутный вертолет случился в связи с новыми разведданными. Адмирал Ларионов решил усилить нашу команду еще одним отделением бойцов. Я сразу их узнал, с самого первого взгляда. Солдаты, превосходящие даже морскую пехоту, – «летучие мыши». Именно их сослуживцы охраняли миссию полковника Антоновой и капитана Тамбовцева. Вместе с ними прибыл их командир, полковник Бережной. Как мне тут же объяснил Сергей, это значит, что наше дело серьезней некуда.

Быстро поздоровавшись со всеми, полковник собрал в кают-компании миниатюрный военный совет. На всю жизнь я запомнил эти, вроде неторопливые, но такие целеустремленные и отлаженные действия.

– Товарищи, – полковник Бережной начал совет любимым словечком потомков, – и некоторые имеющиеся среди нас пока еще господа. Вот, – он выложил на стол несколько фотографий, – господа британцы репетируют.

Вот их шхуна на ровном киле, шлюпки подняты. А вот тут показаны все признаки крушения, корабль сильно накренился, половина шлюпок спущены на воду, а вот через два часа – обратно всё в порядке. Не говоря уже о том, как такое возможно, становится понятным, как они планируют проникнуть на борт. Противник будет маскироваться под потерпевших крушение.

– Согласно международным морским законам, мы обязаны принять на борт хотя бы часть терпящих бедствие, – капитан 2-го ранга Гостев пригляделся к фотографиям, – английский крейсер, наверное, тоже будет заниматься «спасением пострадавших», и под этим предлогом подойдет к нам на минимально возможное расстояние… А что касается искусственно создаваемого крена, то это возможно, если они смастерили установку, способную перемещать массивный балласт к борту и обратно.

– Понятно, – сказал полковник Бережной. – Мне кажется, что ударным отрядом противника будут те люди, которые первыми подойдут к вам на шлюпках. Именно им будет поручено уничтожить палубную команду и захватить центр управления, оружейку и машинное отделение. При данном уровне развития стрелкового оружия, в качестве орудия нападения, годного для скрытого ношения, враг может использовать только револьверы и автоматические пистолеты. В шлюпках второй волны атакующих и на борту крейсера скорее всего будут винтовки, и не исключены ручные пулеметы Мадсена.

– Кроме того, если крейсер действительно «Тэлбот», то на нем имеются пять шестидюймовых, шесть стодвадцатимиллиметровых, восемь трехдюймовых и шесть сорокасемимиллиметровых орудий, – заметил командир «Сметливого», – близкое соседство с ним будет весьма неприятным. Даже если британские комендоры совсем косорукие, то они с одного-двух кабельтовых уж всяко сумеют залепить в нас пару снарядов. К несчастью, в вооружении крейсеров этой серии возможна установка сразу трех штатных пулеметов «максим» на боевых формарсах. На «Тэлботе» вроде их не было, но если крейсер специально готовили к этой миссии, то могли догадаться об их необходимости и поставить.

– Понял вас, – полковник посмотрел на поручика Никитина, – товарищ старший лейтенант, выделите одного снайпера, пусть глаз не спускает с этого боевого формарса. По счастью, на этом крейсере он всего один. Кстати, Алексей Викторович, а зачем в обычном бою кораблям пулеметы?

Капитан 2-го ранга вздохнул.

– Ну если умные головы во всех военно-морских штабах чуть ли не до начала Первой мировой предполагали, что паровые броненосцы и крейсера будут таранить друг друга подобно древнегреческим триремам, то пулеметы, наверное, предназначались для уничтожения палубных команд противника при сближении перед тараном. О таранах забыли уже после того, как ни в Русско-японскую, ни в Первую мировую так и не было ни одного тарана, но и торпедной атаки одного крупного корабля другим одного с ним класса. Хотя торпедные аппараты на легкие крейсера лепили исправно еще довольно долгое время…

– Алексей Виктрович, – спросил я, – а почему на ваших кораблях, пусть и очень крупных, как крейсер «Москва», всё равно стоят минные аппараты, причем немалого калибра?

Капитан 2-го ранга уже было открыл рот, но его остановил полковник Бережной:

– Алексей Викторович, сейчас у нас нет времени отвлекаться на разговоры, не относящиеся к делу. Будем живы, потом объясните его высочеству всё, что касается нашего военно-морского вооружения. Оно ему может потом и пригодиться. А пока до появления неприятеля осталось хоть какое-то время, пойдемте – расставим людей…

5 марта (20 февраля) 1904 года, 10:05. Восточно-Китайское море, СКР «Сметливый»

Полковник ГРУ Вячеслав Николаевич Бережной

Британцы разыграли всё как по нотам. Тут была и угрожающе накренившаяся шхуна, и, чуть ниже бессильно повисшего французского триколора, болтающийся флаг Красного Креста. Британский крейсер, еле ползущий примерно на половине расстояния между нами и шхуной. И шлюпки… шлюпки… шлюпки… Толпа штатского с виду народа на палубе крейсера, их то ли поднимают со шлюпок, то ли спускают в них. Хотя, возможно, и то и другое: с обращенного к нам борта поднимают, а с противоположного – спускают, хитрость, известная еще с бог знает каких времен.

– У-у-у, англичане – дети гиены! Не знали бы мы обо всем заранее, так точно бы вляпались. Костюмированный бал, да и только! Только в очень сильный бинокль видно, что лица баб рязанских под надвинутыми на лицо платочками или далеко не славянские, или даже не женские. Ведь наш человек без задних мыслей бросится спасать утопающего, не думая, что у того за пазухой может быть припрятан нож.

С англичанина сигналят ратьером по международному коду. Взятый специально для такого случая сигнальщик с «Баяна» читает: «На борту шхуны русские некомбатанты: команды и пассажиры интернированных в Гонконге пароходов Доброфлота и КВЖД. Британское правительство направило их с миссией Красного Креста в порт Дальний. Просим принять на борт и доставить по назначению. Имеем распоряжение командующего эскадрой вице-адмирала Ноэла не входить в зону блокады Японских островов. Коммандер Левис Бейли».

Англичанин сигналит, а несколько шлюпок активно, как на соревнованиях по гребле, чешут прямо в нашу сторону.

– Ну, товарищи, приготовились, – говорю я в гарнитуру, и меня слышат все. И стоящий вместе с командиром корабля на крыле мостика великий князь Михаил, и каждый боец СПН ГРУ и морской пехоты, или команды корабля, занявшие свои посты согласно разработанному плану. Кто приник к оптике снайперских винтовок и пулеметов под брезентовыми чехлами, якобы прикрывающими оборудование. Кто приготовился встречать незваных гостей у трапа и отражать атакующих в других местах. Члены команды корабля заняли свои боевые посты у пультов управления 30 – и 76-миллиметровыми артиллерийскими установками. При первом же выстреле они должны подавить открыто расположенную артиллерию британского крейсера. Это необходимо для того, чтобы успеть развернуть и навести на цель торпедный аппарат. Командир АПЛ «Северодвинск» подтвердил готовность. «Тэлбот» у них на мушке, и по нашей команде он получит торпеду, которая разнесет небольшой бронепалубный крейсер – водоизмещение всего 5600 тонн – вдребезги. Кстати, командир минно-торпедной БЧ-3 «Сметливого» капитан-лейтенант Кириллов будет подстраховывать подлодку, и в случае непредвиденных обстоятельств добавить свои пять копеек – точнее, древнюю, как дерьмо мамонта, но проверенную практикой учебно-боевую парогазовую торпеду 53-К. Всё готово к бою.

Последнее резюме перед дракой – передаю его по прямому каналу связи адмиралу Ларионову:

– Бритты готовы на всё, их не остановило даже присутствие на борту членов царской семьи. Заболевшую дочь Александра Третьего, правда, уже отправили на плавгоспиталь «Енисей» на том же вертолете, на котором сюда прилетели и мы. Тогда я успел увидеть только ее бледное лицо. Брат Михаил лично проводил ее до машины. Вместе с великой княгиней улетела и ее компаньонка Ирина, девица весьма и весьма симпатичная. Говорят, что у нее завязывается роман со старшим лейтенантом Никитиным. Но это сейчас к делу не относится. Кавалер проводил даму до трапа, и адью. Но факт налицо – англичане совершенно сошли с ума и стали полностью неадекватны. Для международного скандала и казус белли более чем достаточно нападения на российский военный корабль, а уж если на нем вымпел наследника российского престола…

Если об этой мерзости станет известно, то у Николая не будет другого варианта, как объявить Англии войну или как минимум торговое эмбарго. Более того, год сейчас отнюдь не семнадцатый, и известие о такой подлости, вероломстве и нарушении всех правил ведения боевых действий отзовется в России взрывом народного гнева.

А ведь станет известно, ведь не зря же адмирал отправил в этот поход, может быть, лучшее англоязычное перо этого времени – товарища Джека Гриффита Лондона. Этот так распишет, что потом бриттам сто лет не отмыться. Вон он, тоже в матросской робе, под которую надет бронежилет, приготовился фиксировать этот день для истории. Надо будет потом подойти – взять автограф. Хрен с ним, если придется расплатиться, дав ему интервью, – так от меня не убудет.

Так, ребята опустили трап. Миниатюрная видеокамера, закрепленная у поручня трапа, показывает, что первая шлюпка уже подвалила, остальные на подходе. Командую:

– Товсь!

По трапу поднимается первый диверсант – здоровенный рыжий детина в матросской робе, чем-то похожей на ту, что носят матросы Доброфлота. Оглядывается, делает шаг в сторону, сует руку за пазуху и… Сбитый ударом по затылку, рыжий на какое-то время выпадает из реальности… Очухивается он уже полностью упакованным и годным к употреблению: руки за спиной схвачены пластиковыми стяжками, ноги – тоже. Один из морпехов отбрасывает за спину изъятый у пришельца револьвер. То же самое происходит со вторым незваным гостем. А вот третий и четвертый один за другим поднимаются уже с револьверами наголо. Похоже, лаймиз заподозрили что-то неладное. Командую:

– Третий – прикрой!

Парни у трапа, стоящие «на приеме», не успевают достать оружие и перекатом уходят с линии огня. Четко срабатывает подстраховка – второй эшелон из морпехов в матросских робах. Две двухпатронные очереди из АКСУ с ПБС-4 отправляют незадачливых потомков капитана Моргана в страну счастливой охоты. Еще несколько морпехов, подбежав к трапу, аккуратно опускают за борт, на головы ждущих своей очереди у трапа британцев, две «феньки». «Языков» уволакивают от греха подальше в подпалубные помещения. А мы готовимся ко второй фигуре марлезонского балета…

Дальше бой развивается по своим законам. Каждый делает то, что должен, оставляя меня в роли дирижера. Вот наблюдатель с мостика сообщает, что стволы орудий на «Тэлботе» подозрительно задвигались. Даю команду:

– С, работать! К, товсь!

Это команда командиру АПЛ уничтожить «Тэлбот», а каплею Кириллову быть готовым влепить торпеду в борт британского крейсера.

Приняв мой сигнал, на БИУСе продублировали его для командира «Северодвинска». Но инглизы нас чуть не переиграли – уж больно хитрые они, сволочи! «Тэлбот» со страшным грохотом взлетел на воздух – торпеда с АПЛ взорвалась под его днищем, превратив крейсер в кучу обломков. Но перед этим королевские комендоры успели выпустить два снаряда. И оба попали в цель! Позднее мы узнали, что для «Тэлбота» британское командование собрало с кораблей эскадры самых лучших наводчиков и комендоров, и что орудия крейсера были заранее заряжены фугасными снарядами.

Один 120-миллиметровый снаряд попал в носовую часть «Сметливого» рядом с якорем, проделав солидную дыру в борту. А второй, скорее всего шестидюймовый, взорвался неподалеку от меня. «Вот те раз!» – подумал я, взлетая в воздух. «Вот те два», – подумал я, приложившись спиной о палубу. Мир померк, всё в голове закрутилось, как в калейдоскопе. Очухался я после того, как корабельный фельдшер сунул мне под нос ватку с нашатырем. Первая мысль – как там великий князь Михаил? Ведь снаряд попал чуть ниже галереи, на которой он стоял…

А пока наблюдал за тем, что происходит за бортом. Там полная неразбериха. На том месте, где совсем недавно был британский крейсер, кольцами расплывается дым и пар. Шхуна-обманщица совсем уже легла на бок, и мачты ее стали параллельны воде. Оказывается, на этой лоханке было несколько замаскированных митральез. Из них инглизы успели дать очередь по надстройкам «Сметливого». Пули калибра 10,67 миллиметра зацокали по палубе нашего корабля. Две пули зацепили матроса и морпеха. В первом случае ранение было легким – сквозное в мякоть предплечья. Второе – хуже. Пуля прошла через бок и, похоже, задела почку. В ответ башенная установка АК-726 всадила несколько 76-миллиметровых снарядов в этот доморощенный британский Q-ship. Я очнулся тогда, когда с «Марокканкой» уже было покончено. Вскоре она перевернулась, и на днище стали выползать уцелевшие члены экипажа.

А у нас появилась проблема – огромная, ростом со слона… Британский снаряд, разорвавшийся чуть ниже ГКП, слава богу, был устаревшего типа, снаряжен черным порохом и с трубкой мгновенного действия. Капитан 2-го ранга и почти все офицеры, которые находились внутри ГКП, получили контузию. Сейчас они на время оглохли, кое-кто травит – похоже, что не обошлось без сотрясения мозга. Но это дело поправимое, доктор говорит, что скоро всё пройдет.

А вот с Михаилом хуже. Взрывная волна сбросила его с галереи на палубу. К счастью, сработал инстинкт старого кавалериста, и он как-то сумел сгруппироваться в полете. Но как сказал наш доктор, без госпитализации и общения с опытным травматологом ему не обойтись. Вот краткий список телесных повреждений и травм, полученных Михаилом в этом бою: контузия, общий ушиб тела, перелом трех ребер справа (под вопросом повреждения внутренних органов), открытый перелом правого луча, сложный перелом голени и в придачу ко всему – болевой шок.

С подобными травмами мне уже приходилось встречаться. И шутить с ними не советую. Без рентгена и УЗИ сложно сказать – пустяковая это штука или дело может закончиться летальным исходом. Так что нашему соратнику, великому князю, предстоит дорога дальняя в плавгоспиталь, где ему будет оказана вся необходимая помощь. Да и мне не мешало бы показаться эскулапам – похоже, что без трещин ребер не обошлось. При вздохе справа сильно побаливает, да и в глазах периодически темнеет и чуть подташнивает. Похоже, что и сотрясение головного мозга всё же имеет место быть.

Слух о наших раненых пронесся по кораблю. «Сметливый» лег в дрейф примерно в двух сотнях метров от сгрудившихся шлюпок и начал методичный отстрел лаймиз. Но мы же все-таки не звери. Я приказал щадить несчастных китаянок и китайчат, которых силой заставили принимать участие в этом фарсе. Когда в шлюпках не осталось никого, кроме фигур в платках и сарафанах и их пацанвы, китайцев стали поднимать на борт.

Как выуживали из воды остатки экипажа злосчастного «Тэлбота» и «Марокканки», я уже не видел. В глазах вдруг потемнело, меня вывернуло на палубу, и я выпал в осадок. Видимо, после контузии организм все-таки взял тайм-аут.

Уже когда за нами, ранеными и пленными, прилетел вертолет, я узнал, кто будет моими попутчиками кроме великого князя Михаила и одного тяжелораненого морпеха. Нашим орлам удалось выловить из воды старого знакомого, милейшего джентльмена Левиса Бейли. Пробковый жилет спас его никчемную жизнь. Хотя, наверное, его лондонские начальники предпочли бы, чтобы он утонул. А один из двух налетчиков, которых удалось повязать в самом начале, оказался почти моим коллегой – майором британской морской пехоты Эндрю Мак-Кейном. Это именно ему пришел в умную голову общий замысел всей этой провокации. Короче, в застенках кровавой гэбни уже калят клещи и греют масло. С господами британцами предстоит серьезный разговор.

Кстати, чуть позже должны прилететь еще две вертушки и забрать два десятка китаянок и пацанов. Только несколько из них немного лепечут по-английски, а остальные – ни в зуб ногой. Из наших никто китайского не знает. Ведь группу на турок и арабов натаскивали. Так что их тоже отправляют на плавгоспиталь, пусть потом у начальства голова болит, что с ними делать. А сам «Сметливый», кое-как залатав пробоины, идет в Шанхай. Именно оттуда мистер Лондон, который сейчас сидит в своей каюте и по свежей памяти кропает статью, и нанесет свой информационный удар.

5 марта (19 февраля) 1904 года, 01:05. Санкт-Петербург, дворец великого князя Александра Михайловича, набережная реки Мойки, 106

Александр Васильевич Тамбовцев

– Александр Васильевич, Александр Васильевич, проснитесь… – слышу я сквозь сон чей-то тихий голос и еще чувствую, что меня трясут за плечо. Кажется, меня будит дежурный старший смены охраны. – Радиограмма от контр-адмирала. Срочная!

– Вот черт! – вскакиваю с постели и первым делом смотрю на часы, которые показывают 01:06. Протягиваю руку за радиограммой: – Давай сюда!

Распечатанный на принтере бланк. Усилием воли заставляю себя сосредоточиться и сфокусировать взгляд. Наконец, читаю:

«Сегодня, примерно в 10:00 по местному времени, произошло неспровоцированное нападение британского крейсера "Тэлбот" и судна-ловушки "Марокканка" на наш сторожевой корабль "Сметливый". В результате боестолкновения тяжело ранен и контужен наследник российского престола великий князь Михаил, жизнь которого сейчас находится вне опасности.

Легкие ранения и контузии получили полковник Бережной, несколько бойцов отряда спецназначения, морских пехотинцев и членов команды "Сметливого". В результате скоротечного боя оба корабля противника потоплены. К нам в плен попали руководители британской провокации: коммандер Левис Бейли и майор морской пехоты Эндрю Мак-Кейн. Помимо них в плен попали матросы и офицеры из состава команды "Тэлбота". Раненые срочным рейсом вертолета отправлены на плавгоспиталь "Енисей", пленные доставлены на крейсер "Москва" для проведения следственных действий.

Контр-адмирал Ларионов Виктор Сергеевич».

«Сучий потрох! – выругался я про себя. – Почему, что бы мы ни делали, получается или задница, или автомат Калашникова? Теперь хочешь не хочешь, придется вставать, как-никак ЧП имперского масштаба!» – а вслух говорю:

– Товарищ сержант, немедленно будите Нину Викторовну и доложите ей обстановку. Только осторожней, а то товарищ полковник спросонья стреляет быстрее, чем соображает.

Быстро одеваюсь. Радиограмма, подобно гранате без чеки, лежит на столике. Так, нам, бородатым, бриться не обязательно, пойду гляну, справился ли сержант с побудкой полковника. Выстрелов вроде не было? Сую бланк во внутренний карман и выхожу из комнаты.

Точно, вот у дверей комнаты Нины Викторовны скучает искомый сержант.

– Товарищ полковник одевается, – сообщил он мне, – сказала, что сейчас будет.

И точно, распахивается дверь, и появляется Нина Викторовна, немного заспанная. Она замедленно движется, словно большое серое привидение без мотора. Отдаю ей радиограмму, пусть наслаждается. Отправляю сержанта на кухню – распорядиться насчет кофе, а сам иду к телефону. Надо срочно вызвать генерала Ширинкина.

Называю номер, барышня, позевывая, послушно соединяет. Сначала в трубке тишина, потом раздается недовольный голос генерала:

– Слушаю!

– Евгений Никифорович, это Александр Васильевич Тамбовцев. Необходимо срочно встретиться с вами. Дело важное и неотложное. Если можете, приезжайте на Мойку.

– А что, по телефону нельзя? – зевая, ответил мне генерал.

– Евгений Никифорович, дело неотложное и конфиденциальное. О нем должны знать я, вы и государь – император, – ответил я, – разговор по телефону, как я вам уже говорил, необходимой секретности не гарантируют. Если нехороший человек сумеет подключиться к линии, то о нашем разговоре станет известно тому, кому это не следовало бы знать. Потому-то я и настаиваю на личной встрече.

– Гм… – задумался Ширинкин. – Если вы так считаете… Ждите, я скоро буду.

Повесив трубку, я обернулся. За моей спиной стояла бледная как смерть великая княгиня Ксения, в халате, наброшенном прямо на ночной пеньюар.

– Александр Васильевич, ради бога, скажите, что произошло? – спросила она дрожащим голосом, вцепившись в мой рукав. – Почему среди ночи все на ногах? Что-то случилось с Сандро?

– Нет, Ксения Александровна, – ответил я, – с Александром Михайловичем всё в порядке, он жив, здоров и невредим, – Ксения облегченно вздохнула, но я продолжил: – Беда случилась с вашим братом Михаилом. На наш корабль, на борту которого он находился, вероломно напали англичане. Напали, несмотря на вымпел, указывающий на присутствие на борту наследника российского престола. Нападение отбито, но великий князь тяжело ранен, – Ксения снова побледнела и закрыла рот рукой, чтобы не закричать, – но не беспокойтесь, корабельный врач сказал, что жизнь вашего брата вне опасности. Он уже отправлен на наш плавучий госпиталь «Енисей» для продолжения лечения.

– Какой ужас! – только и смогла вымолвить Ксения. – Бедный Мишкин! Как эти мерзкие, подлые и гадкие англичане посмели поднять руку на моего брата и наследника российского престола?! – тут из состояния оцепенения она впала в противоположное состояние – гиперактивности. – Александр Васильевич, миленький, ведь надо срочно что-то делать! Ну скажите, что мне теперь делать?

– Ваше императорское высочество, – начал я успокаивать Ксению, – в самое ближайшее время ваш брат окажется в руках самых лучших врачей, каких только можно найти в этом мире. И поверьте, скоро он будет совсем как новенький, не останется и следа от всех его травм. И к тому же рядом с ним всё время будет ваш супруг. Как говорится, до свадьбы заживет.

– Ах, Александр Васильевич, – всплеснула руками Ксения, став на мгновение похожей на большую летящую чайку, – я так волнуюсь, так волнуюсь! Скажите, могу ли я чем-нибудь помочь?

– Разумеется, – сказал я, – о всем случившемся необходимо срочно поставить в известность вашего брата и вашу матушку. Государем-императором займемся мы с генералом Ширинкиным, а оповестить ее императорское величество Марию Федоровну я попрошу вас и Нину Викторовну. Надеюсь, она сможет найти правильные слова, чтобы утишить материнскую тревогу за младшего сына. Я, например, не уверен, что сумею это сделать.

5 марта (19 февраля) 1904 года, 02:25. Санкт-Петербург, дворец великого князя Александра Михайловича, набережная реки Мойки, 106

Александр Васильевич Тамбовцев

Прибывший Ширинкин, стряхивая снег со своей генеральской шинели, недовольно проворчал:

– Ну-с, Александр Васильевич, что у вас такого срочного и важного стряслось, что понадобилось посреди ночи вытаскивать из постели старика?

Вместо ответа я подал генералу копии двух поступивших за это время радиограмм. Кроме первой, в которой рассказывалось о самом сражении, четверть часа назад мы получили и вторую. В ней сообщалось, что великий князь Михаил Александрович благополучно прибыл на плавучий госпиталь «Енисей». После рентгена и УЗИ врачи установили, что серьезных повреждений, угрожающих его жизни, не обнаружено. Получив это известие, великая княгиня Ксения и Нина Викторовна выехали в Аничков дворец.

Пока генерал читал радиограммы, я со стороны наблюдал за изменением выражения его лица. Недовольство сменилось удивлением, потом яростью и гневом…

– Вот ведь мерзавцы! – воскликнул он, возвращая мне радиограммы. – Да как они посмели поднять руку на наследника русского престола! Подобное просто немыслимо! Вы, Александр Васильевич, были совершенно правы, когда опасались преждевременного разглашения всей этой истории. Да, кстати, чем я лично могу быть вам полезен во всей этой истории?

– Евгений Никифорович, – сказал я, – полезным вы можете быть не нам, а государю и России. Когда его императорское величество узнает о случившемся – а он непременно об этом узнает в самое ближайшее время, – то гневу его не будет предела. Это ведь не какие-то там бомбисты, связь которых с иностранными правительствами еще нужно доказать. Это военный корабль британского флота, который с заранее обдуманным намерением напал на русский военный корабль, не остановившись даже перед тем, что на борту того находится брат императора России. Какие, по-вашему, выводы может сделать государь, получив все подробности этой гнусной провокации?

– Э-хе-хе, – прокряхтел генерал, опускаясь в кресло, – да раньше хватило бы и меньшего повода для объявления войны. Да и теперь было бы не вредно привести британцев в чувство.

– Ну, Евгений Никифорович, до объявления войны пока дело не дошло. А вот дипломатические отношения, возможно, будут на время прекращены. Надо переговорить с господином фон Плеве, чтобы его ведомство установило контроль за контактами некоторых подданных империи с британскими дипломатами. Как говорили в нашем времени – взять их под колпак. И не только посольство, есть журналисты и представители крупных торговых фирм. Это тоже отличные «крыши» для британской разведки – везде ездят, всё видят. Кстати, ввиду возможной депортации или интернирования британских подданных, неплохо бы составить их списки. Особо стоило бы узнать – кто из высшего света получает субсидии от англичан. И решительно пресечь влияние этих лиц на политику государства.

А вас, Евгений Никифорович, я еще раз настоятельно прошу – усильте охрану государя. Я не верю в самодеятельность тех, кто устроил провокацию с нашим кораблем, в результате которой пострадал великий князь Михаил Александрович. Команду они наверняка получили от тех, кто стоит у руля британской политики. Не исключено, что в самое ближайшее время будут предприняты попытки покушения на государя. Англичане могут пойти ва-банк и начать действовать в духе истории с императором Павлом Первым, рассчитывая одним ударом решить все свои проблемы.

– Понятно! – ответил мне генерал Ширинкин и, немного подумав, спросил: – Но ведь вы не считаете, что в этом замешан король Англии?

– Скорее всего, нет, старина Берти органически на это неспособен, – ответил я. – Он больше увлечен картами или очередной любовницей. Скорее всего, это премьер-министр и первый лорд Адмиралтейства. Король в данном случае, полагаю, не был даже поставлен в известность о готовящейся провокации. Потому всякие идеи о нанесении ответного удара по династии Саксен-Кобург-Готских я считаю глупыми.

А теперь, Евгений Никифорович, нам с вами надо подумать, как побыстрее обо всем случившемся доложить государю? Вы ведь, кажется, имеете право доклада императору в любое время дня и ночи?

– Да, имею! – коротко ответил генерал и ушел звонить по телефону. Вернулся он через полчаса, когда я читал очередную радиограмму с Дальнего Востока.

– Государь только что выехал в Аничков дворец. Нам следует сделать то же самое, – коротко сказал мне генерал. – А вы что, получили новую телеграмму от великого князя Александра Михайловича?

– Да, это очередная радиограмма с Дальнего Востока, только на этот раз от контр-адмирала Ларионова, – ответил я. – Он сообщает о том, что на наш флагманский корабль прибыли германский представитель при нашей Тихоокеанской эскадре – что-то вроде военного атташе – и наместник Алексеев. В связи с экстраординарностью всего произошедшего, на допросах будут присутствовать не только наши специалисты в этой области, но и сам контр-адмирал Ларионов, а также великий князь Александр Михайлович, наместник государя на Дальнем Востоке адмирал Алексеев и представитель Германской империи. Кроме этого сообщается, что операция великого князя Михаила прошла успешно. Врачи надевают на его раздробленную голень аппарат Илизарова.

– Что-что надевают? – не понял генерал.

– Аппарат такой, – сказал я, надевая шубу. – Ваши врачи заковали бы великого князя в гипс минимум на полгода. Наши же наденут ему на ногу особую металлическую конструкцию, фиксирующую обломки костей. И через неделю-две великий князь будет ходить на собственных ногах.

– Невероятно! – воскликнул генерал, нахлобучивая папаху. – Хотелось бы увидеть подобное чудо собственными глазами!

– Евгений Никифорович, лучше с этими штуками вообще не встречаться, – сказал я.

Через пять минут мы уже мчались в генеральских санках по ночному Питеру в сторону Аничкова дворца.

5 марта (19 февраля) 1904 года, 03:45. Санкт-Петербург, Аничков дворец

Александр Васильевич Тамбовцев

В Аничков дворец мы подъехали почти сразу же за Николаем II. Дворец был ярко освещен и гудел, как растревоженный улей. Лакей у входа, узнав генерала Ширинкина, молча проводил нас до залы, где постепенно собирались высшие должностные лица Российской империи. Кроме Марии Федоровны, Николая II, Ксении и Нины Викторовны присутствовали также министр внутренних дел фон Плеве и министр иностранных дел Дурново. Лакей шепотом сообщил генералу, что из Кронштадта выехал вице-адмирал Макаров.

При нашем появлении Николай быстро обернулся. На его лице отразилась целая гамма чувств, от беспокойства до гнева. Не дожидаясь его вопроса, я подошел и вручил ему последнюю радиограмму. Император быстро пробежался по ней глазами. Потом, вздохнув с облегчением, он поднял взгляд и произнес:

– Господа, должен с радостью вам сообщить, что жизнь брата находится вне опасности. Сейчас его лечат врачи, равных которым нет ни в Германии, ни в Англии. Также стало известно, что в присутствии великого князя Александра Михайловича и наместника на Дальнем Востоке адмирала Алексеева начат первый допрос людей, руководивших злоумышленниками. Но уже сейчас понятно, что действовали они в соответствии с приказами, полученными свыше. Следствие еще должно установить, кто непосредственно виновен в этом ужасном происшествии – только ли первый лорд Адмиралтейства, сэр Уильям Уолдгрейв, или еще и его непосредственный начальник, премьер-министр сэр Артур Джеймс Бальфур.

Но это уже не важно. Даже просто нападение на корабль под Андреевским флагом может служить достаточным поводом для объявления войны. Но нападение на моего брата и наследника нельзя рассматривать иначе как преднамеренное оскорбление российского флага и достоинства нашей державы, за которое британцы должны ответить.

«О, черт! – подумал я. – Объявление войны сейчас совсем некстати…»

Но тут в разговор вмешался Петр Николаевич Дурново:

– Ваше императорское величество, я должен сообщить вам, что в настоящий момент объявлять Британии войну нецелесообразно и преждевременно. Завтра утром с визитом в Санкт-Петербург прибывает германский император Вильгельм Второй. А посему было бы желательно, чтобы в свете заключения Русско-Германского союза, вы провели консультации с кайзером. Кроме того, объявив сейчас войну, вы лишите вашего германского кузена удовольствия произнести несколько громких речей, до которых он такой большой охотник. Это может испортить его удовольствие от этого визита.

– Ну, да, – несколько смущенно сказал император. – Мой кузен Вилли весьма экстравагантен. А что вы конкретно предлагаете, Петр Николаевич?

– Во-первых, ваше императорское величество, необходимо выслать из Петербурга, Москвы и Киева всех британских дипломатов. Вячеслав Константинович знает, что дипломатические представительства Англии – это гнездо шпионажа и место, откуда субсидируются различные террористические группы.

Во-вторых, надо сегодня же отозвать из Британии наших дипломатов. В-третьих, желательно наложить арест на собственность, принадлежащую как самому Соединенному королевству, так и ее подданным. В-четвертых, интернировать на территории России всех их подданных до единого человека. В-пятых, необходимо полностью прервать с Британией торговые отношения. В-шестых, предупредить Британию, что дальнейшие недружественные шаги в отношении России и ее подданных станут поводом для объявления войны…

Пока Петр Николаевич излагал свой план, который от открытой войны отличался только необъявлением последней, я потихоньку подошел к хозяйке этого дома и шепнул:

– Ваше императорское величество, я крайне сожалею о случившемся и очень рад, что жизни Михаила Александровича уже ничто не угрожает…

– Спасибо, Александр Васильевич, – так же тихо ответила мне Мария Федоровна, – но Мишкин уже взрослый мужчина и офицер. Я думаю, он знал, что делал. Напротив, я так зла на старину Берти и мою сестрицу Александру, что нет слов. Как можно было допустить к управлению империей таких безответственных и подлых людей? Это всё слабость Ники. Пока был жив мой супруг, никто ничего подобного и подумать бы не смел. Но его с нами уже нет…

А тем временем Дурново продолжал:

– Необходимо мобилизовать и привести в боевую готовность Балтийский и Черноморский флоты. На Черном море считать поводом для объявления войны появление в Проливах британских боевых кораблей. На Балтике таким поводом могла бы стать попытка британского флота форсировать Датские проливы. Именно потому, что через эти проливы проходит путь британского флота на Петербург, я и хотел бы дождаться заключения Русско-Германского союза…

– Господин Дурново, – прервала его Мария Федоровна, – вы не забыли, что я еще и дочь короля Дании? Я сделаю всё, чтобы моя родина закрыла Проливы перед британскими военными кораблями. Если нашу маленькую Данию защитят объединенные флоты России и Германии, то британцы никогда не смогут войти в Балтику.

– Очень хорошо, – кивнул Дурново, – тогда нам будет легче защитить столицу империи. Остался Тихий океан, где британские корабли находятся в Вэйхавэе, Гонконге и Сингапуре. Вэйхавэй, между прочим, совсем рядом с Порт-Артуром и Дальним. Смею напомнить, что наши основные силы в том районе сейчас привлечены к операциям по блокаде Японии. Поскольку Англия не подписывала соответствующую Гаагскую конвенцию, то нельзя ли попросить адмирала Ларионова с помощью его летательных аппаратов уничтожать все британские корабли, выходящие из баз?

Я вопросительно посмотрел на Николая II, и тот одобрительно кивнул. Очевидно, после последней британской выходки его уже перестали беспокоить такие глупости, как Гаагские конвенции. А то, что англичане их не подписали, было совсем хорошо. Я тоже одобрительно кивнул, что было воспринято всеми вполне однозначно.

– Итак, господа, – стал подводить итоги император, который в этот момент больше всего походил на того царя-батюшку, которого так любит народ. – Петр Николаевич, вы в самое ближайшее время должны составить для меня проект Манифеста, в котором изложите всё то, что сейчас сказали. Естественно, в приемлемом для обнародования варианте.

И вот еще что, в самом конце добавьте, что в благодарность за чудесное спасение любимого брата я отменяю все выкупные платежи, а недоимки по предыдущим годам замораживаю на десять лет. И следите, внимательно следите за всем, что происходит в мире. Надо будет особо отметить тех, кто нам будет сочувствовать, и тех, кто просто промолчит.

Вячеслав Константинович и Евгений Никифорович должны заняться враждебными нам элементами, как отечественными, так и иностранными. Вы, Александр Васильевич, не откажите им в помощи.

Ну, а я, господа, сделаю всё, чтобы наша встреча с германским императором прошла успешно. Ну, на эту тему мы еще побеседуем. А сейчас, господа, займемся каждый своим делом.

Император повернулся к своей сестре:

– Ксения, за твоим домом будут закреплены два моих адъютанта. Александр Васильевич, Нина Викторовна, при всех известиях с Дальнего Востока я прошу тотчас информировать меня. Возможно, я посещу вас в течение дня. На этом всё.

Как не похож был этот Николай на вялого и унылого человека, который в феврале 1917 года подписал отречение от престола своих предков! Кто знает, может, и для него еще не всё потеряно…

5 марта (19 февраля) 1904 года, утро. Батум, городская тюрьма

Старший лейтенант Николай Арсеньевич Бесоев

До Батума мы добрались без приключений. Грозная бумага фон Плеве и форма жандармского ротмистра избавляли нас от многих хлопот. Правда, ехать пришлось кружным путем. Сначала через Дербент до Баку, потом на Тифлис, и оттуда уже на Батум. Так что мы, налюбовавшись морем Каспийским, теперь любовались Черным.

Батум был крупным городом. Год назад он выделился из состава Кутаисской губернии. Здесь было жандармское управление, куда сразу по прибытии в город мы и направились. Встретили гостей из столицы с подлинно грузинским гостеприимством, которое было дополнительно подогрето грозной телеграммой самого министра внутренних дел империи. Но «пить вино и кюшать шашлик» нам было некогда. Мы узнали, что интересующее нас лицо находится в городской тюрьме. Туда и направились. Сопровождал нас сам начальник Батумского охранного пункта ротмистр Рожанов. По дороге он жаловался на трудность работы. Личного состава не хватает, а эсдеки получают помощь из-за границы. Я очень удивился сказанному ротмистром. Но тот подтвердил, что деньги в стачечные комитеты и к местным революционерам поступают от француза Франца Гьюна, директора завода Ротшильда. Похоже, что революционное движение в России спонсировали не только англичане.

Батумская тюрьма была небольшой – всего на восемьдесят «посадочных мест». Содержание в ней было хорошее, хотя режим довольно строгий. Сталину уже довелось посидеть в этой тюрьме, поэтому он чувствовал себя в ней как дома. Кстати, в этот период он известен под псевдонимом Коба, а Сталиным станет лишь в 1912 году. Но мы называем его по старой памяти так, потому что в историю он вошел именно как Сталин.

В помещение для допросов к нам привели арестанта. Скажу сразу – молодой Сталин был мало похож на того, какого мы видели в документальной хронике и на портретах 30 – 40-х годов. Скорее, он смахивал на горячих мачо из мексиканских сериалов. Ему было всего двадцать шесть лет. Среднего роста (в учетной карточке Бакинского жандармского управления записано: «рост – 2 аршина 6 вершков – 169 см»). худощавый, глаза карие, лицо – заросшее модной в наше время недельной щетиной. Одет он был… Я бы назвал его верхнюю одежду обносками, которые не стали бы надевать у нас даже бомжи. Видно, перед арестом товарищу Сталину пришлось долгое время сидеть без денег.

После недолгих канцелярских формальностей нам передали арестанта. На тюремной карете с зарешеченными окнами товарища Кобу доставили к нашему вагону, стоявшему уже прицепленным к составу, направлявшемуся в Тифлис. Где жандармы и передали с рук на руки на попечение «мышек» «беглого ссыльнопоселенца Иосифа Виссарионова Джугашвили, уроженца Тифлисской губернии, Горийского уезда, православного, холостого, из крестьян, закончившего Горийское духовное училище и имеющего право работать домашним учителем».

Я подписал последние бумаги, и всё, дело было сделано. Любезные батумские парни также загрузили в вагон бутыль с вином и корзину с разными местными вкусняшками. Они очень были расстроены, что не сводили нас в какой-то знаменитый здешний духан, где мы съели бы настоящий шашлык по-карски, и не уговорили отведать того, что нам «не подадут ни в одном, даже самом лучшем ресторане Санкт-Петербурга». Зная грузинскую кухню, я был так же расстроен, как и наши гостеприимные хозяева.

Сталина, точнее товарища Кобу, мы поместили в отдельном купе под персональную опеку одного из наших бойцов. Сержант Герман Курбатов был вежливым, уравновешенным и культурным молодым человеком, совсем не похожим на профессионального головореза. Мне показалось, что общение российского гэрэушника из XXI века и товарища Кобы будет приятно и полезно обоим. Не знаю насчет перспектив выбиться в генералиссимусы, но уж простым обывателем товарищ Джугашвили не будет никогда – такой уж у него характер. Сказать по правде, я почту за честь быть его другом и очень не желаю, даже случайно, оказаться его врагом.

Ну вот, паровоз прогудел, вокзальный колокол прозвенел, сцепки лязгнули, и мы отправились в обратный путь в славный город Санкт-Петербург.

5 марта 1904 года, утро. Лондон, Даунинг-стрит, 10. Резиденция премьер-министра Великобритании

Присутствуют: премьер-министр Артур Джеймс Бальфур, первый лорд Адмиралтейства Уильям Уолдгрейв и министр иностранных дел Британии Генри Чарльз Кит Петти-Фицморис, маркиз Лансдаун

Беседу тех, кто ранним утром собрался в резиденции премьер-министра, начал хозяин этого кабинета:

– Уважаемые джентльмены, сэр Генри по какой-то, по всей видимости весьма важной, причине попросил нас собраться в столь ранний час…

Министр иностранных дел Британии маркиз Лансдаун прервал премьера, протянув ему два листа бумаги.

– Сэр, русские в Фузане распространяют по телеграфу эту информацию, подписанную известным американским писателем и журналистом Джоном Гриффитом Лондоном.

Сэр Артур Джеймс Бальфур прочитал вслух одну из поданных ему бумаг:

«5 марта 1904 года. От специального корреспондента "Сан-Франциско Экзаминер" Джона Гриффита Лондона, с борта русского военного корабля "Сметливый"

Я уже писал про то, что в эту поездку у меня резко изменилось представление и о японцах, и о русских. А сегодня, под свинцовым мартовским небом в Восточно-Китайском море, я увидел, что собой представляют современные британцы.

Мне говорили, что ожидается возможная провокация со стороны англичан. Но на нашем корабле присутствовал член русской королевской фамилии – кронпринц Михаил. Принцесса Ольга заболела и убыла на госпитальный корабль. Именно о них я писал в своей предыдущей статье. Никто не ожидал, что британцы нападут на корабль, над которым развевается вымпел, указывающий на присутствие на его борту столь важной персоны, как наследник русского престола. Это всё равно, что напасть на американский корабль, на борту которого находится вице-президент или многоуважаемый спикер Конгресса. Цивилизованные нации смывают такое оскорбление только кровью врага.

И вдруг перед нами показалась паровая шхуна La Maroccaine под французским флагом, ниже которого развевался флаг Красного Креста. Судно кренилось, и было похоже, что оно вот-вот затонет. Рядом с ним находился британский крейсер "Тэлбот", с которого ратьеровским фонарем передавали какое-то сообщение. Потом мне рассказали: передано было, что на шхуне члены экипажей интернированных в Гонконге русских судов и их семьи.

Команда русского корабля приготовилась встречать соотечественников, но по трапу стали карабкаться на "Сметливый" переодетые английские морские пехотинцы, которые сразу же открыли стрельбу из револьверов. Но команда русских с легкостью отбила нападение. Тогда "Тэлбот" начал обстрел "Сметливого", и два снаряда попали в борт корабля. Русские сразу открыли ответный огонь. Выпущенная в упор самодвижущаяся мина калибра двадцать один дюйм поразила "Тэлбот". Заряд взрывчатки, способный потопить броненосец, разломил легкий британский крейсер пополам.

Тем временем русские безо всякой пощады перестреляли всех английских диверсантов из шлюпок, после чего стали поднимать якобы членов семей. Это оказались китаянки и их дети, переодетые в одежду русских крестьянок и мастеровых.

Русские не потеряли ни одного человека убитыми, но тяжелые травмы при взрыве английского снаряда получили принц Михаил, командующий операцией полковник Бережной и еще несколько человек из команды корабля и морских пехотинцев. Меня заверили, что жизнь принца Михаила вне опасности, несмотря на то что у него сломано несколько ребер, лучевая кость на руке и голень. Также имеет место общая контузия. Боюсь себе даже представить, что бы случилось, попади он в руки наших врачей.

Русские захватили множество пленных, включая самого коммодора Льюиса Бейли, а также командира английских диверсантов. Интересно будет узнать, что же они расскажут на допросе, и как они объяснят свое подлое нападение, нарушившее все законы цивилизованного поведения. Русское командование заверило меня, что после завершения следствия я получу доступ ко всем его материалам, за исключением тех частей, которые будут считаться секретными.

Полковник Бережной, немного оправившийся от контузии, сказал мне, что он готов поставить тысячу долларов против одного цента, что британский премьер-министр, руководитель Форин-офиса и первый лорд Адмиралтейства отопрутся от всего, что произошло этим утром. И я с ним согласен – от британцев ничего иного и ждать не стоит. Неужели это и есть истинная сущность современной Британской империи?

05.03.04 “Сметливый”

Джек (Джон Гриффит) Лондон»

Тяжело вздохнув, лорд Бальфур положил на стол прочитанную статью американского журналиста и начал читать следующий лист:

«5 марта 1904 года. От специального корреспондента "Сан-Франциско Экзаминер" Джона Гриффита Лондона, с борта русского военного корабля "Сметливый"

Интервью с полковником Вячеславом Бережным

Никогда я еще не видел ни подлости, подобной британской, ни необыкновенной легкости, с которой русские уничтожили превосходящие силы англичан.

Пока я переваривал увиденное, ко мне подбежал русский матрос и попросил следовать за ним. Со мной хотел говорить сам полковник с труднопроизносимой для англосаксонского уха фамилией Бережной – командующий русской морской пехотой на Тихом океане, которая недавно наголову разгромила японцев, а только что столь эффективно отразила нападение англичан.

Полковник, с забинтованной головой, сидел на койке в лазарете корабля. Увидев меня, он приветливо улыбнулся.

– Садитесь, мистер Лондон, как говорят у нас в России, в ногах правды нет. У меня для вас всего лишь минут пять-десять, потом меня, увы, эвакуируют вместе с важными пленными и другими ранеными. Но я обещаю вам, что мы еще встретимся и поговорим обстоятельнее.

– Полковник, позвольте мне выразить свое искреннее восхищение действиями ваших солдат!

– Мистер Лондон, для этого они и тренируются каждый день, – ответил полковник. – Кроме того, мы знали, что провокация готовится, не знали только точно, каким именно образом. И мы надеялись, что они не позволят себе напасть на судно, на котором присутствует сам великий князь Михаил, наследник трона, то есть кронпринц Российской империи.

Увы, действия англичан были подлее, чем мы могли себе представить. Детали их плана были такими. На "Марокканке" присутствовали английские морские пехотинцы, переодетые в русских моряков, а также китайские женщины и дети, которые были одеты в европейскую одежду, и должны были изображать семьи этих моряков. Поднявшись на борт "Сметливого", они надеялись захватить судно. Когда это не получилось, "Тэлбот" начал стрелять по кораблю под российским флагом. К счастью, в наш корабль попало лишь два снаряда.

– Какие потери понесла русская сторона?

– У нас несколько раненых и контуженых, включая великого князя и вашего покорного слугу, – ответил мне полковник. – Хуже всего досталось, увы, великому князю. У него сломано несколько ребер, кость на руке и голень. Есть вероятность внутренних повреждений. Но, как мне сообщили наши врачи, его жизнь вне опасности, и они, хоть и с долей осторожности, надеются на полное выздоровление. Тяжело ранен и один из морских пехотинцев.

Когда вы закончите все свои дела на этом корабле, я приглашаю вас посетить наше госпитальное судно "Енисей", там вы сами сможете поправить свое здоровье и оценить искусство наших медиков.

– Интересно, как объяснит подобное нападение МИД Великобритании?

– Не знаю, но мне кажется, что они заявят, будто им ничего не было известно, и что это самодеятельность на местах. Или вообще – что это провокация русских против мирного французского корабля и сопровождавшего его корабля эскорта. Им, конечно, невдомек, что мы захватили и небезызвестного коммодора Льюиса Бейли, не только командующего их морской пехотой в этой операции, но и руководителя всей этой операции.

– Это очень важно и интересно, – сказал я. – Но, боюсь, моим читателям не доведется ознакомиться с их показаниями?

– А почему не доведется? – ответил мне полковник. – Мы вам дадим их почитать, кроме, конечно, тех тем, которые так или иначе придется засекретить. Да и вся операция была заснята на фотоаппарат и камеру синема. Я распоряжусь, и вы еще сегодня сможете посмотреть документальные кадры английской операции.

Тут в каюту вбежал матрос и что-то доложил по-русски. Полковник ответил ему на том же языке, после чего повернулся ко мне:

– Мистер Лондон, увы, мне пора. Надеюсь, что через два-три дня мы снова встретимся, тогда и поговорим более подробно. А сейчас, как говорят у нас – до скорой встречи!

05.03.04 “Сметливый”

Джек (Джон Гриффит) Лондон».

Дочитав обе бумаги до конца, премьер-министр медленно сложил их вдвое, с трудом сдерживаясь, чтобы не разорвать в клочья.

– Джентльмены, это настоящая катастрофа. За этот провал нам придется ответить, и мы можем лишиться не только своих постов. Вы представляете, какой вой подымут (если еще не подняли) петербургские и берлинские газеты?!

– Сэр, – твердо сказал министр иностранных дел, – русские и германские газеты – это сущая ерунда. Как вы уже поняли, эти два слабоумных подчиненных нашего дорогого первого лорда Адмиралтейства сэра Уильяма – коммандер Бейли и майор Мак-Кейн – не отменили операцию, даже когда поняли, что будут атаковать корабль, на котором путешествует наследник российского престола. Теперь русский царь имеет моральное право сделать с нами всё что захочет: выслать посла, объявить эмбарго, морскую блокаду или даже войну. Хорошо, что принц Михаил только ранен, а не убит – может, это удержит царя Николая от крайних мер.

Все подавленно молчали. Наконец, первый лорд Адмиралтейства неуверенно спросил:

– Э-э-э, джентльмены, а кто-нибудь знает этого американского писателя? А вдруг это не он?

– Он это или не он – это теперь уже абсолютно не важно, джентльмены, – вступил в разговор премьер-министр. – Важно то, что мы будем делать дальше, после этого, не побоюсь сказать, оглушительного фиаско? Тем более что всем всё известно, а это равноценно тому, как если нас застали днем посреди Трафальгарской площади со спущенными штанами.

Первый лорд Адмиралтейства набрался храбрости.

– Во-первых, мы можем, сказать, что всё это наглая ложь, и что никто на русских не нападал, и что это они сами внезапно напали на наш крейсер…

– Не годится, сэр Уильям, – оборвал его министр иностранных дел, – в руках у русских оказались оба ваших героя, а также множество наших моряков, которых вы попросту отправили на верную смерть. Русские быстро разоблачат эту ложь, а немцы, и даже американцы, им в этом помогут.

Кроме того, во Франции, с которой мы с таким трудом наладили союзнические отношения, еще очень сильны антианглийские и, соответственно, прорусские настроения. Вы в курсе того, что командир крейсера «Паскаль» Виктор Сенес во исполнение союзнического долга собирался выйти на своем крейсере в бой вместе с «Варягом»? И слава всем богам, что его начальство в Сайгоне это запретило. Русская пропаганда, объясняющая разрыв франко-русского союза, построена очень хитро. Вся вина возлагается на Ротшильдов и контролируемое ими правительство, а сам французский народ объявляется вершиной культуры и рыцарства. Глупый галльский петух просто раздувается от гордости, а наши планы по созданию Антанты находятся под угрозой, поскольку мы будем не в состоянии защитить Францию от возможного германского вторжения.

Если это правительство рухнет, то следующее, скорее всего, махнет рукой на Эльзас и Лотарингию и присоединится к русско-германскому союзу под гарантии сохранности всего остального. При этом «Сердечное согласие» в Европе если состоится, то уже без нас и против нас. И смею заметить, сэр Уильям, что объединенные флоты России, Германии и Франции численно превосходят британский флот, а их объединенные судостроительные мощности в ближайшее время позволят еще больше увеличить этот разрыв.

– Знаю, – буркнул в ответ первый лорд Адмиралтейства.

– Таким образом, – продолжил сэр Генри, – наилучшим выходом было бы объявить, что нападение на русский корабль – это частная инициатива господ Бейли и Мак-Кейна, за которую они, по законам Британской империи, должны быть приговорены к тому, что заслужили. Помните, как говорят в таких случаях: «Вас уведут отсюда, повесят за шею, и вы будете висеть, пока от сего не приключится смерть. Да помилует Господь вашу душу!»

В нашей истории множество адмиралов и генералов за самовольство были вздернуты высоко и коротко. Чем лучше их какие-то коммандер и майор? Мой дорогой сэр Уильям, надеюсь, вы не оставили для истории никаких письменных следов своего участия в этой операции?

– Нет, сэр Генри, – ответил первый лорд Адмиралтейства, – у меня всё чисто.

– И тем не менее, джентльмены, русские каким-то образом узнали о ваших планах. Вот и этот мистер Лондон пишет, что русские были заранее предупреждены о предстоящих событиях. Вам лучше поберечься, мой друг, в вашем ближайшем окружении может оказаться русский шпион.

– Итак, джентльмены, – подвел итог дискуссии сэр Артур Джеймс Бальфур, премьер-министр его величества, – поступим по тому варианту, который нам здесь изложил сэр Генри. В крайнем случае во всем будет виновен сэр Джерард Ноэл, командующий нашей эскадрой в тех водах. Крайним этот случай можно считать потому, что следующим на растерзание волкам придется отправить присутствующего здесь уважаемого сэра Уильяма, а я этого очень не хочу, потому что сэр Уильям, несомненно, утянет за собой в могилу и нас с сэром Генри.

– Разумеется, – кивнул сэр Ульям, – я не собираюсь в одиночестве быть козлом отпущения.

Премьер-министр послал первому лорду Адмиралтейства ответный поклон и продолжил свою мысль:

– Исходя из этого, для недопущения развития событий по негативному сценарию, мы должны немедленно ускорить все работы по устранению из жизни самой главной из помех нашим планам – императора России Николая Второго. Сэр Генри, как там у вас обстоят дела?

– Сэр Артур, – кивнул министр иностранных дел, – мои люди вышли на некоего Евно Азефа, самого именитого из бомбистов-революционеров. У него всё готово. Но дело в деньгах – это грязное животное просит у нас за работу два миллиона фунтов.

– Пообещайте ему четыре, сэр Генри. За срочность, – кивнул премьер-министр. – А когда он за ними явится, разумеется после дела, то передайте своим людям, чтобы они его пристрелили. Вряд ли он захочет с кем-нибудь делиться и придет за деньгами один. Так у нас останутся и наши деньги, и наши секреты.

Всё, джентльмены, за работу! Сэр Генри готовит устранение русского царя, сэр Уильям будет искать в своем хозяйстве русского шпиона, а я буду сидеть поверх всего этого бедлама, нюхать дерьмо и говорить всем, что пахнет розой!

Часть 4. Маски сброшены

БОЖИЕЮ ПОСПЕШЕСТВУЮЩЕЮ МИЛОСТИЮ,

МЫ, НИКОЛАЙ ВТОРЫЙ,

ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССИЙСКИЙ, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсониса Таврического, Царь Грузинский, Государь Псковский, и Великий Князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский; Князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогитский, Белостокский, Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных; Государь и Великий Князь Новагорода низовския земли, Черниговский, Рязанский, Полотский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, Витебский, Мстиславский, и всея Северныя страны Повелитель; и Государь Иверский, Карталинския и Кабардинския земли и области Арменския; Черкасских и Горских Князей и иных Наследный Государь и Обладатель; Государь Туркестанский; Наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг-Голстинский, Стормарнский, Дитмарсенский и Ольденбургский,

и прочая, и прочая, и прочая.

Объявляем всем Нашим верным подданным:

Вчера Нами было получено донесение о попытке захвата корабля Императорского военно-морского флота «Сметливого», произведенной кораблями Британского Королевского флота в Восточно-Китайском море, в нарушение мира между Нашей Державой и Британской империей. Попытка сия была произведена несмотря на вымпел, указывавший на присутствие на борту брата Нашего, Великого Князя Михаила, и в нарушение всех правил ведения войны, присущих цивилизованным державам, а также без всякого объявления войны. Нападение было отбито, оба корабля Британской империи потоплены, но несколько Наших верных моряков, а также и Наш брат были ранены.

Кроме того, Нам стало известно о помощи, выделяемой Британской империей лицам, занимающимся подрывной и террористической деятельностью, сеющим смуту среди наших подданных.

В наших заботах о сохранении мира в Европе, Мы решили не объявлять войну Британской империи в надежде о получении исчерпывающих объяснений от короля Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии и его правительства, а также твердого обещания впредь не предпринимать каких-либо действий, направленных во вред Нашей империи и Нашим подданным.

Но враждебные Нам действия Британской империи не могут оставаться без ответа. Посему мы повелеваем:

Ввиду того что поддержка подрывных элементов осуществляется под прикрытием дипломатических миссий Британской империи, все они должны быть немедленно закрыты, а весь их персонал должен покинуть Нашу территорию не позже двадцать третьего февраля сего года.

Дабы не подвергать персонал Наших дипломатических миссий на территории Британской империи опасности, они также подлежат немедленному закрытию, а персонал их должен немедленно вернуться в Наши пределы.

Все подданные Российской империи, находящиеся в Британской империи, призываются также немедленно покинуть пределы Британской империи, чтобы не подвергаться опасности и произволу властей Британской империи.

На всё имущество и все активы Британской империи и ее подданных, находящиеся в Нашем государстве, наложить арест, дабы сии средства не были использованы для поддержки подрывной деятельности в Нашей империи.

Все подданные Британской империи, кроме сотрудников дипломатических миссий, подлежат немедленному интернированию и аресту их имущества.

Торговые отношения с Британской империей также повелеваю немедленно прекратить, а выполнение существующих контрактов отложить до особого Нашего распоряжения.

Мы предупреждаем брата Нашего короля Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии Эдуарда VII и его правительство, что при любых дальнейших действиях во вред Нашей империи и Нашим гражданам у Нас не останется иного выбора, как объявить войну Британской империи.

Во хвалу Господу за чудесное спасение Нашего брата Великого князя Михаила и в благодарность Нашему народу за верность, стойкость и мужество, проявленные им при защите Отечества, повелеваю отменить все выпускные платежи, а недоимки за просроченные платежи не взыскивать в течение десяти лет и не начислять процентов и пеней по сим недоимкам.

Дан в Санкт-Петербурге в девятнадцатый день февраля в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четвертое, Царствования же Нашего в десятое.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано: НИКОЛАЙ

5 марта (19 февраля) 1904 года, около полудня. Железная дорога Батум – Баку, спецвагон

Старший лейтенант Николай Арсеньевич Бесоев

Часа через три после отправления поезда из Батума настало время обедать. За столом собрались все. Помимо меня, майора Османова, ротмистра Познанского, пригласили также спецназовцев: сержанта Германа Курбатова, рядового Игоря Палицына и, конечно же, товарища Кобу. Он был крайне удивлен нашим приглашением и тем фактом, что нижние чины садятся за один стол с офицерами, и поначалу долго отказывался, заявляя, что, дескать, он сыт и кушать не хочет. Но потом, унюхав запахи лаваша, чебуреков и прочих деликатесов, которыми снабдили нас в дорогу гостеприимные батумские жандармы, не выдержал и капитулировал. Голод – он, как говорится, не тетка.

Перед выходом к столу ребята переодели товарища Кобу, дав вместо тех обносков, что были на нем, новенькую форму без знаков различия, нашего образца. С непривычки пока на нем всё топорщилось. Игорь, который был штатным парикмахером в своем взводе, аккуратно подровнял прическу нашего новичка – результат внушал. Вместо недавнего заключенного бомжеватого вида, перед нами сидел типичный новобранец кавказской национальности.

За столом товарищ Коба поначалу чувствовал себя скованно, с подозрением поглядывал на жандармский мундир нашего любезного ротмистра Познанского. На нашу камуфлированную униформу, напротив, он смотрел с явным любопытством. А уж когда я обратился к Мехмеду Ибрагимовичу «товарищ майор», глаза у нашего подопечного полезли на лоб. Когнитивный диссонанс – он и у будущего товарища Сталина тоже когнитивный диссонанс. Лица наших спецназовцев были бесстрастны, Михаил Игнатьевич, напротив, сиял как медный таз, наслаждаясь классической итальянской комедией положений.

Чтобы разрядить обстановку, я решил наконец-то первым начать разговор с Кобой, чтобы он не дичился и почувствовал исходящее от нас доброжелательство и желание сотрудничать.

– Иосиф Виссарионович, – сказал я, передавая ему лаваш, – а ведь мы могли встретиться с вами, когда ехали в Петербург из Порт-Артура. Вы опередили нас на чуть-чуть, всего на какие-то две недели. Не могли подождать со своим побегом – сразу бы вместе поехали в Питер!

– А вы, Николай Арсеньевич, приехали прямо с фронта? – с удивлением спросил меня Сталин. – Вы там воевали, или… – он замялся, – были по жандармским делам?

– Жандарм у нас здесь только один – Михаил Игнатьевич, – я кивнул в сторону ротмистра Познанского, – а мы с майором Османовым проходим совсем по другому ведомству, к Корпусу жандармов отношения не имеющему. Мы к вам с товарищами проездом через Питер, прямо из самого Чемульпо.

– Я сразу понял, что вы не из жандармов, – ответил Сталин, – да и говор у вас какой-то… Не русский, скажем так…

– Так я и есть не русский… Я – осетин. А Мехмед Ибрагимович – так тот вообще турок. Сержант Курбатов – из Боровичей, отец русский, мама из тамошних карел. Рядовой Палицын – мордвин. Михаил Игнатьевич… – обратился я к Познанскому.

– Я из дворян Полтавской губернии, но род наш – из Ржечи Посполитой, так что у меня и польской, и литовской, и, говорят, татарской крови хватает, – с легким поклоном включился в разговор ротмистр.

– Вот видите, – продолжил я, – нас тут, как сказано в Писании, каждой твари по паре, а точнее по одной штуке, что, вообще-то, не мешает всем верно служить нашей общей Родине – России.

– Господа, я не хотел вас обидеть, – извинился Коба, – в данном случае я имел в виду лишь то, что ваш русский язык какой-то необычный, не такой, на каком обычно говорят в Российской империи.

– Ах, вы об этом… – я на мгновение задумался. – Сосо… можно вас так называть, ведь мы же с вами почти ровесники? А вы можете звать меня Нико, договорились? – Товарищ Коба кивнул, и я продолжил: – Сосо, вы знаете, ведь мы действительно не подданные Российской империи, но Россия для нас была и есть родная земля… Вот такой вот парадокс и загадка… Но что тут к чему, мы расскажем вам позже, договорились?

На этот раз настало время задуматься будущему товарищу Сталину. Он какое-то время помолчал, а потом сказал:

– Господа, если вы не хотите мне рассказать о том, откуда вы приехали и кто вы, то я не буду настаивать. Но очевидно издалека. Из Америки там, или из Австралии… У вас не только говор нездешний, но поведение и поступки.

– Отлично, Сосо! – я откинулся назад и побарабанил пальцами по столу. – Вы правы. Мы действительно попали к вам издалека. Именно попали, а не приехали, пришли, приплыли или прилетели. Не понимаете? Нет, мы расскажем вам об этом во всех деталях, но не сейчас, а чуть позже.

А пока, Сосо, разрешите прочесть вам стихотворение, написанное одним юным грузином. Правда, прочту я его не по-грузински, а в русском переводе, вы уж меня извините.

И я начал читать.

Ходил он от дома к дому,

Стучась у чужих дверей,

Со старым дубовым пандури,

С нехитрою песней своей.

А в песне его, а в песне —

Как солнечный блеск чиста,

Звучала великая правда,

Возвышенная мечта.

Сердца, превращенные в камень,

Заставить биться сумел,

У многих будил он разум,

Дремавший в глубокой тьме.

Но вместо величья славы

Люди его земли

Отверженному отраву

В чаше преподнесли.

Сказали ему: «Проклятый,

Пей, осуши до дна…

И песня твоя чужда нам,

И правда твоя не нужна!»

Едва я прочитал первые строки этого стихотворения, как товарищ Коба побледнел так, что стали заметны даже оспинки на его небритом лице. А к концу чтения был готов хлопнуться в обморок.

– Цминдао гмерто! (Святый Боже!) – воскликнул Коба. – Откуда вы знаете эти стихи? Господа, да кто вы?! – Похоже, товарищ Сталин был испуган не на шутку. Еще бы, непонятные люди в странной военной форме, прибывшие бог весть из какой дали, которые знают его стихи, написанные еще лет десять назад, в шестнадцатилетнем возрасте. И опубликованы они были лишь один раз под псевдонимом Сосело в малотиражной грузинской газете «Квали».

– Товарищ Сосо, что с вами? – спросил слегка перепуганный Мехмед Ибрагимович. – Николай Арсеньевич просто хотел напомнить вам о тех временах, когда вы, тогда еще учащийся Тифлисской духовной семинарии, мечтали о справедливости для всех людей и писали замечательные стихи. Нате вот, выпейте немного хванчкары – может, вам станет полегче…

И Османов протянул стакан с вином еще не пришедшему в себя будущему товарищу Сталину. Сосо схватил стакан и залпом выпил вино. Лицо его быстро приняло обычный цвет, и он, переведя дух, кивнул. Универсальный адаптоген – алкоголь – сделал свое дело.

– Господа или товарищи, – махнул рукой Коба, – я вам очень благодарен за то, что вы напомнили мне о моих юных поэтических опытах. Но откуда вы о них знаете?! Чем больше я нахожусь рядом с вами, тем больше чувствую исходящую от вас Великую тайну. Страшную тайну. Может быть, вы ангелы – посланцы Господа нашего… Или же вы явились из преисподней?

– Сосо, сын Бесо, – сказал я со вздохом, – вы и правы, и неправы… Господь, конечно, приложил свою руку к нашему появлению в этом мире, дав на дорогу отеческое напутствие – жить честно и поступать по совести.

А что касается ангельского чина, то на ангелов мы похожи довольно мало. А вот мир, из которого мы пришли – он всё больше и больше становился похожим на самую настоящую преисподнюю. А пришли мы из более далеких мест, чем даже Америка или Австралия, да и сам Господь вряд ли сумеет сделать будущее прошлым, и наоборот. Возможно, что всё рассказанное нами покажется вам сказкой, фантазией, мечтой… Но только всё это самая что ни на есть правда. Итак, слушайте. Это произошло сто девять лет тому вперед…

6 марта (21 февраля) 1904 года, 18:35. Восточно-Китайское море, плавгоспиталь «Енисей»

Великий князь Михаил Александрович

Сознание медленно выплывало из тумана. Первое, что я ощутил, когда очнулся, это была невероятная тяжесть, лежащая на груди, будто огромная чугунная плита. Хотелось столкнуть ее, но не было сил. Каждый вздох давался с трудом. Потом в оглушающей ватной тишине прорезались невнятные звуки. Я прислушался. Прямо над моим ухом что-то тикало и попискивало.

Так я и лежал, то частично приходя в себя, то проваливаясь в забытье. Думать совершенно не хотелось. Потом, во время очередного возвращения сознания, мне все-таки удалось разлепить слипшиеся веки. Я увидел белый потолок и льющийся с него неземной белый свет. Чуть опустив взгляд, я заметил, что возле моей постели, завернувшись в белый халат, накинутый поверх черного адмиральского мундира, сидит Сандро собственной персоной.

И тут я вспомнил всё. Корабль-ловушка, шлюпки, какие-то люди с оружием в руках, лезущие на борт «Сметливого». Крейсер под британским флагом, выстрел, взрыв, боль и темнота. Я еще подумал: «Наверное, я мертв и в раю. Вот ты и доигрался, мальчик, всё, больше у тебя не будет ничего».

Еще раз посмотрев на Сандро, я моргнул, думая, что от этого наваждение исчезнет. Ведь откуда в раю взяться живому и здоровому Сандро. Наваждение не исчезло, совсем наоборот – оно заметило мои моргания и приложило палец к губам:

– Тсс, – сказал призрак, – молчи, профессор сказал, что тебе вредно говорить.

И тут мне стало так обидно… Ну вот, думал, что отмучился, а теперь всё начинать сначала. А тут еще это ранение, месяцами лежать на койке, смотреть в потолок. Судя по тому, что я совершенно не чувствую своего тела, то приложило меня очень сильно. Может быть, я даже останусь парализованным на всю жизнь? Последняя мысль меня очень сильно напугала. Никому не хочется годами лежать бесчувственным бревном и ждать конца. Но если я в плавучем госпитале «Енисей» у пришельцев из будущего, то у меня есть шансы. Маленькие, но есть.

Сергей как-то рассказывал про пришитые руки и ноги, и про людей, которые стали ходить, после, казалось бы, безнадежных травм. Я решил отложить выяснение этого вопроса на потом. И обязательно надо будет переговорить с этим самым профессором. А как мне сейчас говорить, я кончиком языка пошевелить не смогу. Я закрыл глаза и снова провалился то ли в забытье, то ли в сон.

Два часа спустя, там же

Следующий мой приход в сознание уже больше был похож на полноценное пробуждение. Онемение почти прошло, и к своей огромной радости, я даже смог чуть-чуть пошевелить кончиками пальцев. Язык хоть и ощущался во рту раздувшимся вареником, но тоже начал понемногу шевелиться. Сандро по-прежнему сидел у моей постели. На этот раз он, видимо чтобы убить время, увлеченно читал какую-то затрепанную книгу. На обложке крупными буквами было написано «Порт-Артур». Именно так, без твердых знаков на конце. Я тихонько кашлянул, и Сандро перевел взгляд на меня.

– Ну, Мишкин, как ты себя чувствуешь? – спросил он.

– Живой пока, – прохрипел я, – как там наши дела?

Очевидно, он всё правильно понял, потому что ответил:

– Там – всё в порядке, иначе бы мы с тобой не говорили. Сейчас допрашиваем тех мерзавцев, что устроили эту провокацию. По счастью, людям полковника Бережного удалось взять живыми всех британских главарей. Открываются такие ужасные тайны, что мне приходится докладывать Ники даже не ежедневно, а чуть ли не ежечасно. Да, у нас новость – мы почти воюем с британцами.

– Что значит почти? – удивился я.

– Ники предупредил всех, в том числе и британцев, что если в любой точке мирового океана британский военный корабль подойдет к русскому военному кораблю на дистанцию артиллерийского выстрела, то наш командир просто обязан немедленно открывать огонь на поражение.

Здесь, на Тихом океане, британским кораблям под страхом немедленного уничтожения запрещено покидать свои базы. Вэйхавэй, Гонконг, Сингапур – под контролем. На Балтике «красная черта» – Датские проливы, тут мы едины с немцами и датчанами. На Черном море наш флот тоже готов вступить в бой при попытке британцев проникнуть в Черное море через Проливы.

Французы в панике, немцы торжествуют. У нас с Германией вот-вот будет союз, который решено назвать Континентальный Альянс. Австрия обиделась на Берлин, и теперь Вена ищет марьяжа на стороне. Союз с Лондоном будет для них чистым самоубийством, но как говорится, «кого Господь хочет наказать, того он лишает разума». Я уже предупреждал Ники, чтоб не лез в балканское болото. Уж больно там мерзкие черти водятся. Простой народ в Болгарии, Сербии, Черногории, Греции искренне стоит на нашей стороне, а вот знать и получившая образование в Европе интеллигенция – это есть наши самые злейшие враги.

– Хорошо, – прохрипел я, – как говорит поручик Никитин, лекцию о международном положении ты мне прочел. Спасибо. Приятно знать, что из-за тебя твой родной брат готов объявить войну самой могущественной стране мира. Теперь скажи мне, что там с Ольгой?

– С ней всё нормально, пьет микстуры, – ответил Сандро со вздохом, – дышит соленым морским воздухом, лечит расшатанные нервы. С Ириной она рассталась, теперь вместо той какая-то кореянка из нового персонала. Ходит за Ольгой, как за дитем малым. Профессор сказал, что это совсем не несчастная любовь к твоему Сергею, точнее не только эта любовь. Ей бы нормального мужа, чтоб делал ей по ребенку в год, и она была бы счастлива.

А от кузена Ольденбургского детей ждать бесполезно. Знаешь, этим случаем уже заинтересовались и Ники, и ваша мама. Дескать, не оскорбил ли чем твой боевой друг Сергей твою сестру. Только всё гораздо сложнее.

Мне профессор по секрету сказал, что наша Ольга, несмотря на ее замужество, до сих пор девственница. Этот ее, с позволения сказать, супруг всё больше с содомитами развлекается. Ну, а ты что скажешь? Только учти, что дело это почти государственное.

– Сергей – он гордый, – тихо прошептал я. – В смысле оскорбления, так там всё совсем наоборот было. Я видел. Это Ольга за ним бегала, а он с ее компаньонкой-бесприданницей сошелся. Говорит: «Моя фамилия Никитин, и я никогда не стану господином Романовым».

– Да-а-а, – протянул Сандро, – другие бы на его месте в лепешку разбились. Бедный поручик и царская дочь…

– Он не просто бедный поручик, – прошептал я, – не забывай об этом, Сандро.

– Да не забываю я, не забываю, – ответил он. – Как тебе такая новость: сегодня утром во время прогулки Ольгу видели мило беседующей с известным тебе полковником Бережным. А потом они завтракали за одним столиком.

– Сплетник, – сказал я. – А вообще-то Бережной – это тот, кем станет Никитин через пятнадцать-двадцать лет службы. Матерый волчара, Акела из сказки Киплинга. Он здесь второй человек после адмирала, крепко стоит на ногах. Кроме того, он не настолько стар и еще способен дать ей возможность прочувствовать себя женой и матерью. Но, Сандро, давай постараемся освободить Ольгу от пут прежнего брака и дадим ей право самой решать – выходить ли ей вообще замуж, и за кого.

– Ладно, – кивнул Сандро, – пусть решает сама. А тебе вот, – с этими словами он положил на мою грудь маленький эмалированный белый крест на черно-оранжевой георгиевской колодке. – Ники просил тебе торжественно вручить. Ты награжден за мужество и героизм, проявленные при отражении неприятеля. Только ты такое лицо не делай, мы знали, куда едем, а потому у меня целый чемодан крестов. Ники там указы подписывает, а я тут от его имени вручаю.

Ты не думай, за то дело не только тебя наградили, невместно это. Твоему другу Сергею вручили Золотое оружие «За храбрость». Полковнику Бережному – Георгия 3-й степени. Одного Владимира 4-й степени даже отправили в Германию, чтобы немцы потом вручили своему агенту, который первым сообщил о подготовке провокации. Капитану 2-го ранга Гостеву тоже дали Владимира 4-й степени с мечами. Всем рядовым и унтерам дали солдатские кресты, а офицерам «Сметливого» – по «клюкве».

В отличие от тебя, вручать будем торжественно, после того как «Сметливый» присоединится к эскадре, так сказать на виду у всех.

– Сандро, – спросил я, поморщившись от неловкого движения, – скажи, что говорит ваш профессор, долго я буду здесь лежать?

– Во-первых, это не мой профессор… – ответил Сандро.

– Ладно, не придирайся к словам, – поправился я, – так что сказал профессор?

Сандро пожал плечами.

– Профессор Сергачев сказал, что через неделю ты будешь уже ковылять на костылях, а через месяц бегать за молоденькими санитарками. Они заковали твою поломанную ногу в такую вот интересную штуку, вот смотри… – с этими словами Сандро откинул в сторону край одеяла. Я чуть приподнял голову и скосил глаза. Моя нога была заключена в странную цилиндрическую металлическую конструкцию из спиц, колец и штырей.

Сандро закинул одеяло обратно.

– Наши костоправы, скорее всего, заковали бы тебя в гипс и заставили бы месяцами лежать неподвижно.

– Да-а-а, – только и сумел сказать я, уставившись в потолок. Этот разговор меня изрядно утомил, а кроме всего прочего, я должен был заново обдумать все свои прошлые поступки и планы на будущее. Если мне суждено что-то сделать, то я должен сделать это хорошо. При первой же возможности я должен буду вернуться к начатым на «Сметливом» тренировкам.

И еще… Чего не хватает нашему гвардейскому корпусу, так это лейб-гвардии батальона Морской пехоты, шефом которого я собираюсь стать сам. И что бы там ни говорили, кандидат на должность его командира у меня уже есть. Как только я поднимусь на ноги, я буду просить Ники о создании такого батальона. Вряд ли он мне откажет. А адмирала Ларионова попрошу о том, чтобы он отпустил поручика Сергея Никитина и его людей со мной в Санкт-Петербург. И с кем бы ни свела меня судьба, я в первую очередь буду сравнивать этого человека с поручиком Никитиным, с полковником Бережным, с адмиралом Ларионовым. Это даст мне возможность отличать дурных людей от хороших.

С этой мыслью я снова погрузился в сон…

6 марта (21 февраля) 1904 года, раннее утро. Санкт-Петербург, Царский павильон Царскосельского вокзала. Прибытие личного поезда русского императора

Александр Васильевич Тамбовцев

Кайзера и фон Тирпица Николай встречал по первому разряду. В Царском павильоне, выходящем на Введенский канал, на перроне был построен почетный караул сводной роты гвардейских полков. Гуднув, окутанный дымом и паром локомотив плавно въехал под своды павильона и остановился у прочерченной мелом полосы. Ступени личного вагона царского поезда замерли напротив красной ковровой дорожки. Лишь только в проеме двери появилась фигура кайзера Вильгельма II, как духовой оркестр грянул гимн Германской империи: «Heil dir im Siegerkranz, Herrscher des Vaterlands! Heil, Kaiser, dir!» («Честь победителю, страны властителю! Кайзер, виват!»)

Вильгельм, услышав музыку, заулыбался и приложил к своей знаменитой каске с шишаком правую руку. Левую, с детства недействующую, он прижал к боку. Потом, когда он спустился по ступенькам на ковровую дорожку, оркестр заиграл «Боже, царя храни…» Кайзер снова взял под козырек.

Обменявшись приветствиями на государственном уровне, монархи перешли на личные. Вильгельм обнял Николая, и я расслышал, как он шепнул ему на ухо по-немецки:

– Ники, я так рад, что мы теперь станем настоящими друзьями! Теперь мы устроим для кое-кого настоящую королевскую охоту. Не всё же нам по косулям и кабанам палить!

«Гм, – подумал я, – кузен Вилли сразу берет быка за рога. Надо будет присматривать за ним, а то, поддавшись его напору и обаянию, Николай может наделать глупостей. Впрочем, вон как Петр Николаевич Дурново поглядывает на обнимающихся монархов. Если что, он переведет разговор на более нейтральные темы».

Ну, так и есть, поздоровавшись с Вильгельмом, он как бы ненароком спросил:

– Поздравляю вас с благополучным прибытием в Санкт-Петербург, ваше величество. Мы ждали вас еще позавчера, и были очень обеспокоены тем, что вы куда-то запропастились. Мы не знали, что уже и думать…

– Да! – подхватил тему Вильгельм. – Ники, у тебя совершенно ужасная страна. Здесь всё как на Северном полюсе. И как вы тут живете?! Больше суток мы простояли на каком-то полустанке в этой дикой Лифляндии. Неужели мои предки-крестоносцы потратили столько сил и крови, чтобы ее завоевать? Не стоила эта ужасная местность жизни даже одного германского рыцаря.

Так вот сначала нам пришлось ждать, пока не закончится эта ваша ужасная метьель, а потом, пока солдаты и местные жители, которые, как мне показалось, не понимают ни немецкого, ни русского языка и говорят на каком-то варварском наречии, деревянными лопатами не уберут снег с путей. Совершенно невозможно представить такое в нашей уютной Германии. Наш снег – когда он есть, конечно – по сравнению с вашим – это как домашний котенок рядом с диким тигром.

Я усмехнулся и посмотрел на свиту Николая. Рядом с мрачной фигурой фон Плеве, который уже успел прознать о готовящемся на него покушении, торчала роскошная борода управляющего морским министерством вице-адмирала Степана Осиповича Макарова. Кстати, на днях он должен стать полноправным министром – генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович как человек, который самоустранился от управления флотом, был отправлен в отставку, а его должность упразднена. Государственный совет принял решение о назначении морского министра. Кандидатура, несмотря на все интриги адмиралов под Шпицем, прошла рекомендованная нами. Правда, недовольные адмиралы готовились к фронде против «боцманского сына», так что на первых порах Степану Осиповичу будет трудновато. Я чувствую, что среди золотопогонной братии необходимо провести большую чистку. Засиделись, господа сухопутные адмиралы, отстали от жизни, пора и на покой.

А за спиной кайзера маячит внушительная фигура адмирала Альфреда фон Тирпица. Он чем-то похож на Степана Осиповича. Может, тем, что они оба влюблены в море и корабли, и делают всё возможное, чтобы флоты, находящиеся под их началом, были прекрасно оснащены и обучены.

Я невольно представил себе, как рядом с ними будет смотреться наш адмирал, Виктор Сергеевич Ларионов. У того, правда, с растительностью на лице победнее. Но мне кажется, он быстро бы нашел общий язык с Макаровым и фон Тирпицем.

Кстати, в наших планах есть и такой пункт, как приватная беседа адмиралов со мной и Ниной Викторовной. Адмирал Макаров еще не в курсе всех дел, происходящих на Дальнем Востоке, хотя о многом и догадывается. Пора, пора раскрыть перед ним карты. Он, несомненно, заслуживает этого.

Вон и Нина Викторовна стоит среди приглашенных на встречу кайзера. Они рядышком с великой княжной Ксенией Александровной. Императрицы на вокзал не приехали. Ныне царствующая – по состоянию здоровья, вдовствующая – из-за того, что с детства не переваривает пруссаков, и Вильгельма в особенности. Ей не нравятся его подчеркнутое солдафонство и плоские казарменные шуточки.

Однако кайзер, как мне было хорошо известно, обожал политические экспромты, чем немало озадачивал порой свое министерство иностранных дел. Все помнили, как в 1896 году кайзер послал поздравительную телеграмму Паулю Крюгеру, президенту бурской Южно-Африканской республики, на которую напал отряд англичан под командованием Джеймсона. Буры разгромили захватчиков, и кайзер поздравил их с победой. Это вызвало взрыв возмущения в Британии. Весь мир сочувствовал бурам. Однако публично высказался лишь Вильгельм.

Вот и сейчас чувствовалось, что кайзер вот-вот отмочит какую-нибудь шутку. Посол Германии в Петербурге фон Альвенслебен вырос за спиной своего монарха и приготовился отвлечь его какими-то расспросами о здоровье супруги и детей. Но Вильгельм, похоже, закусил удила.

Он снова обнял Николая, а потом, отстранившись, картинно положил руку на эфес своей сабли и громко, чтобы слышали все, прокричал:

– Как варварски и подло поступили эти неотесанные грубияны, живущие на своем ужасном острове и поедающие по утрам свою отвратительную овсяную кашу! Они посмели поднять руку на брата моего лучшего друга, императора России Николая! Этому бесчестному поступку нет прощения! Мой царственный брат, – Вильгельм повернулся к Николаю, – знай, что если дело дойдет до кровавой мести за обиду, нанесенную твоему брату и наследнику, то я буду сражаться вместе с тобой, – с этими словами Вильгельм выхватил правой рукой саблю из ножен и воздел ее над головой. – Боже, покарай Англию, – воскликнул он, – иначе мы это сделаем сами!

В толпе встречающих раздались крики восхищения. Но многие были шокированы такой воинственной речью, особенно представители дипломатического корпуса. Некоторые из них стали протискиваться к выходу. Похоже, что они спешили сообщить своим правительствам об экспромте Вильгельма на Царскосельском вокзале.

Царь и кайзер в сопровождении свиты направили к тому месту, где их уже поджидали придворные кареты.

А я остался на перроне. Один из слуг, обслуживавших пассажиров царского поезда, подошел ко мне и незаметно сунул в ладонь небольшую пластмассовую коробочку. Я усмехнулся. Надо будет, приехав во дворец великого князя Александра Михайловича, прослушать то, о чем говорили кайзер и адмирал фон Тирпиц. Наступили новые времена, и наша спецтехника должна помогать российским политикам и дипломатам с большим успехом отстаивать интересы России…

7 марта (22 февраля) 1904 года, 08:15. Восточно-Китайское море, плавгоспиталь «Енисей»

Великая княгиня Ольга Александровна, полковник Бережной

Рассвет уже окрасил небо в нежные розовые и голубые цвета. Самое время выйти, постоять одному на палубе и подышать морским воздухом. Я уже знаю, что чуть позже на палубу выйдет и принцесса Ольга, встанет рядом, взявшись руками в перчатках из тонкой черной кожи за холодные мокрые леера, и будет молчать. Когда мы вместе, мы в основном молчим, и даже за столом речь не заходит ни о чем большем, чем просьба передать хлеб или соль.

А о чем, позвольте, говорить? Бедную девочку, несмотря на то что она самая настоящая царская дочь, жизнь ломала, мяла и била с размаху об пол. И вот сейчас банальная несчастная любовь, а ее подруга – разлучница. Правда, у девиц в наше время такие приключения бывают еще в подростковом возрасте. Но там почти сто лет разницы, и надо учитывать те успехи, которых за эти годы достигли эмансипация с акселерацией.

Бедная девочка, я могу ее только жалеть, ведь мы с ней из совершенно разных миров. Нам, выходцам из XXI века, здесь делегированы полномочия демиургов. Мы кроем и шьем новый мир, имея в виду только одну цель и один лозунг – Россия превыше всего. Наши действия по всему миру уже отзываются судорогами военных приготовлений. Русско-японская война фактически завершена, Япония полностью разгромлена. Осталось только заявиться в Токийский залив и предъявить императору Мацухито ультиматум. Но всё же лучше, чтобы японцы сами пошли на переговоры о мире. Тогда этот мир скорее будет принят ими как справедливый.

Но на месте одной, почти законченной войны грозит вспыхнуть другая, уже с Англией. Состояние Николая Второго после британского нападения на «Сметливый» и ранения его брата можно охарактеризовать как тихая ярость. Перефразируя Троцкого, можно сказать, что между Россией и Британией сейчас ни мира, ни войны. И это при том, что в России полным ходом идет мобилизации, еще с начала Русско-японской войны. Правда, теперь повоевать солдатикам, скорее всего, придется в Афганистане и Индии против Англии, на Кавказе против Турции и, возможно, даже в Европе против Австрии. Назревает что-то вроде Первой мировой, только с совершенно другим коалиционным составом.

Да, работая демиургами, иногда нам приходится отрезать от мира лишнее и выбрасывать это лишнее в мусорную корзину. Лично я совершенно уверен в том, что мир прекрасно обойдется без лоскутного австро-венгерского одеяла. Вот уж где воистину тюрьма народов Европы!

Также необходимо избавиться от Оттоманской империи, самого настоящего зиндана народов Азии. Эту потерю мы тоже не будем особо долго переживать. А самое главное, нужно как можно сильнее урезать англосаксонского осетра. В этом корень всех мировых проблем! Но пока об этом думать еще рано, сейчас мы должны до конца разобраться с японской проблемой…

Высадка на Окинаву, состоявшаяся в течение этой ночи, судя по официальным сообщениям с борта «Москвы» и моему личному разговору с Виктором Сергеевичем, прошла до смешного легко. На острове фактически не было регулярных войск, одно ополчение, а германские береговые орудия, установленные на фортах, были выпущены в 1870–1880-х годах и фактически устарели на два поколения. Расчеты при них составляли береговые артиллеристы 3-го класса, то есть говоря по-русски, «Третий сорт – не брак». Русские броненосцы, подошедшие к Нахе перед самым закатом, бабахнули по фортам главным калибром, подняв над японскими укреплениями исполинские столбы дыма и земли. При попадании в плотный грунт срабатывают даже дубовые трубки новых русских снарядов.

Кроме всего прочего, огонь корректировался поднятым с «Москвы» вертолетом. Не дожидаясь второго и последующих русских залпов, японская орудийная прислуга покинула форты. И вовремя: если первый залп лег с небольшим недолетом, то после корректировки, второй и последующие накрыли японские позиции. Полчаса русская корабельная артиллерия главного и среднего калибров мешала японские укрепления с землей. Потом, уже в сумерках, в горло бухты под прикрытием «Североморска», «Адмирала Ушакова» и крейсера «Баян» рванулись все четыре БДК, вслед за которыми потянулись и пароходы с дивизией Кондратенко. Ошарашенные японцы почти не оказывали десанту сопротивления.

Первая волна морской пехоты на катерах взяла под контроль пирсы, а БМП-3Ф, лязгая гусеницами, поползли вверх по склону в город. Губернатор Окинавы просто не успел организовать хоть какое-то сопротивление. К полуночи Наха была уже в руках десанта, а к настоящему моменту то же можно было сказать и обо всем острове. В три часа ночи по местному времени великий князь Александр Михайлович, от лица императора Николая II, торжественно зачитал перед двумя десятками членов городского совета Нахи акт «О восстановлении суверенитета королевства Рюкю, под протекторатом Российской империи».

После этого ни о каком местном сопротивлении не могло быть и речи, Окинава пала в наши руки как перезрелый плод. Так что теперь ход за микадо и его правительством. Только я не представляю, с какими лицами эти господа, сами развязавшие войну, пойдут к нам на поклон. Не принято такое сейчас в Японии. Не знаю, не знаю…

Ольга появилась несколько позже, чем я ожидал. Тихо, как привидение, прошла по палубе. Тихо сказала:

– Здравствуйте, – и встала рядом. Опять она вся в черном, как вдова.

– Добрый день, ваше императорское высочество, – так же тихо ответил я.

И тут случилось неожиданное. Ольгу прорвало:

– Слава, – сказала она с каким-то особым бабьим придыханием, – скажи, а можно без императорских высочеств? Можешь ты называть меня просто Ольгой, Олей, Оленькой?! Или вы, господин полковник, предпочитаете, чтобы вас называли Вячеслав Николаевич?

«Вот те на?! – подумал я. – Если я сейчас брякну что-нибудь официозное, то Ольгу опять, блин, заклинит. И виноват во всем будет некий полковник Бережной, которому нет и не может быть прощения. Но и быть запанибрата с любимой сестрой императора, к тому же формально замужней, тоже не стоит. Надо выбрать средний путь».

– Уважаемая Ольга Александровна, на людях я могу называть вас именно так. А вы можете звать меня или господин полковник, или Вячеслав Николаевич. Как вам больше нравится. Наедине, если вам так угодно, я буду звать вас Ольгой, а вы можете называть меня Славой, или как вам будет угодно, – я сделал строгое лицо и добавил: – Но это только наедине!

– Правда? – чуть заметно улыбнулась она. – Большое спасибо, Вячеслав Николаевич. Наверное, нам и в самом деле не стоит слишком фамильярничать. Но ведь и это уже кое-что, правда?

Сказать честно, это была ее первая улыбка за несколько дней. Потом мы дышали холодным утренним воздухом моря, любовались на восход и молчали. А зачем что-то было говорить, если ее рука в перчатке легла поверх моей… Скажу честно, таких острых ощущений я не испытывал с подросткового возраста.

7 марта (22 февраля) 1904 года, 10:05. Япония, Токио, дворец императора «Кодзё»

Присутствуют: император Мацухито, премьер-министр Кацура Таро, министр иностранных дел Дзютаро Комура, министр армии Тэраути Масатакэ, министр флота Ямамото Гомбей, политик, дипломат и экс-премьер маркиз Ито Хиробуми

Речь императора перед своими верноподданными была крайне лаконичной.

– Господа, два месяца назад четверо из здесь присутствующих убеждали меня, что война против России будет короткой, победоносной и принесет Стране восходящего солнца невиданное процветание и уважение соседей. Мы предпочли это решение мирному разрешению спора, которое нам предлагал советник императора Николая статс-секретарь Александр Безобразов.

И что же? Каков результат? Месяц назад эта война началась внезапным, еще до объявления войны, нападением нашего флота на русские корабли в Чемульпо и Порт-Артуре, в результате чего японцы тут же прослыли варварами, не умеющими соблюдать цивилизованные правила ведения войны. Вот вам и уважение соседей.

Но, господа, главное не в этом. Неуважение соседей можно было бы пережить, если бы мы победили, а они проиграли. Главное – результат. А он таков, что меньше чем через месяц после начала войны наш флот частью потоплен, частью пленен… Наши храбрые моряки в плену! Вице-адмирал Хейхетиро Того из русского госпиталя просит нашего разрешения провести обряд сэппуку…

Да, господа, русские доставили нам письма пленных японских моряков и солдат к своим родным, а также полные списки военнопленных. Кроме флота потерпела поражение и наша армия в Корее. Если вы не знаете, то слушайте: неделю назад ее последние остатки были частью уничтожены, частью взяты в плен. Результатом вашего самонадеянного решения стала полная блокада наших островов. Это значит не только то, что в наши порты не приходят иностранные корабли с необходимыми нам грузами, но и то, что наши рыбаки не могут выходить на свой промысел. Страна на пороге голода.

Премьер-министр Кацура Таро, низко поклонившись своему императору, сказал:

– Божественный Тэнно, во всех наших бедах и поражениях виновны корабли-демоны, которые были призваны русскими…

– Призваны русскими? – император вопросительно приподнял одну бровь на тяжелом малоподвижном лице. – Или вызваны из неведомых бездн вашим вероломным нападением на русский флот? Есть свидетельства, что эти корабли появились только после того, как контр-адмирал Уриу сделал свой первый выстрел по русскому крейсеру «Варяг».

В этом случае русские проявили себя как истинные самураи, которым не престало жаловаться на остроту своего меча. Они вступили в бой с многократно превосходящим противником безо всякой надежды на победу, из одного лишь желания защитить честь своей страны и своего императора. Русский царь может гордиться, что ему служат такие воины.

Мы приняли решение: за проявленное мужество наградить капитана 1-го ранга Руднева орденом Восходящего Солнца 3-й степени. Хотя он заслуживает награждения высшим орденом нашей империи – орденом Хризантемы.

А вот наши моряки – наоборот, совсем не покрыли себя славой в том бою. Да и много ли славы напасть вшестером на одного? Такие подвиги более пристали вакоу (морским разбойникам), чем отважным самураям, – император Мацухито нахмурился и кивнул какой-то своей внутренней мысли. – Итак, господа, я крайне разочарован результатами вашей политики, и сейчас мне нужны не объяснения, а принесенные извинения. Если вы всё еще настоящие японцы и истинные самураи, то прекрасно поняли. Можете идти, все свободны. В ближайшее время будет назначен новый кабинет министров, которому и будет поручено хотя бы частично исправить содеянное вами.

Потом император Мацухито спокойно, безо всякого выражения на лице, посмотрел на Ито Хиробуми.

– А вы, дорогой маркиз, пожалуйста, останьтесь. Сказанное ранее к вам совсем не относится, – император дождался, пока бывшие члены кабинета вышли из залы. – Маркиз, я знаю вас много лет. Вы были моим советником и наставником. Вы как наш верный слуга отговаривали меня от потворства этой авантюре. Теперь я намерен поручить вам исправить обрушившиеся на нашу страну несчастья. Вы в своем лице пока совместите все четыре поста.

Сейчас это не сложно, поскольку у нас практически не осталось флота, а почти вся армия блокирована на острове Кюсю. Я понимаю, что это трудно в вашем возрасте, но вы сможете это сделать для того, чтобы спасти честь нашей страны. Конечно, исправление несчастий должно производиться в той мере, в какой это вообще возможно. Даже демоны, насколько мне известно, не умеют оживлять убитых. В первую очередь нам нужен мир с Россией и снятие морской блокады.

– Божественный Тенно, – склонился в поклоне маркиз Ито, – разъяренные нашим неожиданным нападением победители потребуют от нас тяжелых и унизительных уступок.

– Сейчас, дорогой маркиз, я вам покажу одну бумагу, – император ударил молоточком в серебряный гонг, – прочитав ее, вы поймете, насколько сложная задача стоит перед вами.

Молчаливый секретарь внес на позолоченном подносе простой почтовый конверт. Император дождался, пока слуга, встав на колени, поставит поднос на столик и удалится со всеми положенными церемониями, а затем продолжил:

– Это письмо написано личным представителем императора России, хорошо вам известным великим князем Александром Михайловичем, которому и поручено проведение этих мирных переговоров. Письмо написано по-английски, так что берите, читайте…

Вздохнув, маркиз с поклоном взял в руки конверт, вытащил письмо и углубился в чтение. Несколько минут спустя он осторожно, будто вкладывая острую катану в ножны, опустил письмо в конверт.

– Ваше величество, – заявил он, – я думал, что всё будет значительно хуже.

– Маркиз, – кивнул император Мацухито, – условия мира, изложенные в этом письме, названы предварительными. Чем больше мы медлим – тем хуже будет наше положение. Вы должны найти способ немедленно вступить в переговоры с великим князем Александром Михайловичем. Указ о вашем назначении на все посты уже подписан.

– Божественный Тэнно, – опять поклонился маркиз Ито, – три недели назад в Военно-морском арсенале в Куре введен в строй новый крейсер «Цусима». Если прямо сейчас дать телеграмму о снятии замков с орудий и выгрузке боезапаса, то я успею прибыть в Куре на курьерском поезде как раз к моменту завершения работ. После Чемульпо и Порт-Артура русские не рискнут допустить к себе близко японский военный корабль, способный вести бой. Как только всё будет готово, я немедленно выйду в море на поиски русской эскадры.

– Дорогой маркиз, – кивнул император, – скорее всего корабли-демоны найдут вас первыми. Наши военные моряки уже не один раз испробовали эту их способность на своей шкуре. Ступайте, и да прибудет с вами милость богини Аматерасу Омиками. Она вам понадобится, поскольку на переговорах вы встретитесь не только с великим князем Александром Михайловичем, но и с вождем демонов, именующим себя адмиралом Ларионовым. А это противник куда серьезнее, не мне вам говорить, что таким созданиям открыты и прошлое, и будущее, а также их совершенно невозможно обмануть.

Сразу скажу, что только из-за его участия в этом деле я согласен на все условия, изложенные в этом письме. С демонами не спорят, как не спорят с тайфуном, землетрясением или цунами. Если ваш дом смыт в море гигантской волной, то виновны только вы сами, что построили его в таком опасном месте. Так что передайте великому князю, что мы согласны признать православие второй государственной религией и выдать за принца Михаила нашу юную дочь Масако, отдав за ней в приданое Курильские острова.

То, что этот молодой человек, младший брат императора, в первый же день добровольно отправился на войну, делает его достойным звания самурая и жениха моей дочери, хотя мое сердце болит от того, что ей придется уехать в эту северную страну. Также мы согласны сдать России в аренду остров Цусима для устройства там военно-морской базы, и вновь признать независимость княжества Рюкю, под протекторатом России. У русских есть хорошая поговорка, как раз подходящая к нашему случаю – снявши голову, по волосам не плачут.

«К тому же, – подумал маркиз Ито, – как я слышал, у русского императора Николая и императрицы Александры нет сыновей, и наследовать им будет либо сам принц Михаил, либо его старший сын. Божественный Тенно умен. Он заглядывает не только в завтрашний день, но и на годы вперед. Если его мысль верна, то выигрыш превзойдет все ожидания от этой злосчастной войны. Надо будет немедленно распорядиться выпустить из тюрьмы русского священника Николая, проповедующего в Токио, и взять его с собой на переговоры, вдруг пригодится… И надо будет не забыть надеть русский орден Святого Александра Невского, которым наградил меня русский император в 1896 году…»

Еще раз низко поклонившись монарху, маркиз покинул залу приемов, оставив императора наедине со своими мыслями.

7 марта (20 февраля) 1904 года, 10:05. Санкт-Петербург, дворец великого князя Александра Михайловича, набережная реки Мойки, 106

Александр Васильевич Тамбовцев

Сегодня утром курьер из Адмиралтейства известил хозяйку дома о предстоящем визите двух адмиралов: русского – Степана Осиповича Макарова – и немецкого – Альфреда фон Тирпица. Визит должен быть неофициальным, но до предела деловым. Забегали, захлопотали слуги, готовя для встречи гостиную. Мы с Ниной Викторовной тоже прифрантились и стали ждать дорогих гостей.

Ровно в десять часов к парадному подъезду дворца подкатили сани, из которых вышли два адмирала, похожие, как два брата-близнеца, своими роскошными бородами. У Степана Осиповича она была раздвоенная, пегая с проседью, а у Альфреда фон Тирпица такой же формы, но ярко-рыжая. Я прикинул, что сейчас Тирпиц даже моложе меня на три года. Но жизненный опыт у нас хоть и сопоставим по объему, но совершенно разный, а значит – потягаемся.

На дисплеях камер наружного наблюдения было видно, как поднявшиеся по лестнице адмиралы вошли в здание. Значит, и нам с Ниной Викторовной тоже пора выходить на «исходные». Встретились мы с гостями на парадной лестнице, хозяйка дома быстро представила нас друг другу, проводила в гостиную, предназначенную для переговоров, и откланялась, сославшись на домашние дела.

Гостиная была оформлена в стиле а-ля рюсс, и самой заметной деталью обстановки был водруженный на стол здоровенный никелированный тульский самовар, изготовленный торговым домом братьев Шемариных. Он только что вскипел, и еще время от времени побулькивал, показывая, что внутри его семь литров кипятка. Прочие предметы чайного обихода, как-то: чашки, блюдца, заварочные чайники, сахарницы, розочки с вареньем и конфетами – были изготовлены Императорским фарфоровым заводом. На них были рисунки на военно-морскую тематику.

После того как все предварительные ритуалы были закончены, мы вчетвером уселись вокруг стола и стали наливать в чашки ароматный, свежезаваренный чай.

– Господа, – прокашлявшись, начал Степан Осипович, – вчера я имел доверительную беседу с государем, в которой он раскрыл мне вашу главную тайну и просил, чтобы вы, в свете намечающегося подписания союзного договора между Россией и Германией, поделились со мной и нашим гостем из Германии имеющейся у вас информацией.

Кроме того, вполне вероятно, что в ближайшее время нам плечом к плечу придется сражаться с британским флотом. Между прочим, я с самого начала подозревал, что ваша эскадра – это нечто большее, чем кажется с первого взгляда. Я читал рапорт капитана первого ранга Руднева о деле при Чемульпо, а также донесение наместника Алексеева государю о разгроме японского флота у Порт-Артура. В первом случае я вообще ничего не понял. Как писал Всеволод Федорович, японские крейсера по непонятной причине вдруг стали взрываться один за другим. Уже потом появились ваши корабли, высадили десант и выбили японцев сначала из Чемульпо, потом из Сеула. Кстати, адмирала Тирпица весьма заинтересовала конструкция ваших десантных кораблей, да и нам на Черном море было бы неплохо обзавестись подобными новинками. Но с огорчением должен сказать, что самого главного я в тех событиях так и не понял.

– Неудивительно, Степан Осипович, – кивнул я, – японцы, которые, в отличие от вас, присутствовали при сем, тоже в них ничего не поняли, что было куда важнее. А поразило их корабли ракетное оружие, которое опережает ваше время на сотню лет.

Я достал справку, приготовленную для меня на эскадре.

– Японский крейсер «Асама» был поражен ракетой «Вулкан» российского производства. В полете ракета в два и восемь десятых раза обгоняет звук, что примерно соответствует скорости облегченного бронебойного снаряда у уреза канала ствола, – Нина Викторовна вполголоса переводила фон Тирпицу мои слова на немецкий, – но по своим прочим характеристикам она весьма далека от такого снаряда. Стартовый вес этой ракеты – триста семьдесят пять пудов, боевая часть весит шестьдесят три пуда или одну метрическую тонну, что примерно соответствует снаряду шестнадцатидюймового орудия. Но если в артиллерийском снаряде взрывчатое вещество занимает от трех до десяти процентов объема, то в боевой части «Вулкана» его ровно половина, – адмирал Макаров непроизвольно присвистнул, потом, опомнившись, извинился за бестактность.

– Да, господа, это так. А применил наш Виктор Сергеевич этот ужасный снаряд всего лишь против броненосного крейсера, и лишь потому, что избиваемый превосходящими силами противника «Варяг» нужно было срочно спасать, что и было проделано со всей возможной эффективностью. Ракеты, атаковавшие японские бронепалубные крейсера, были совершенно другого класса. Не вдаваясь в особые технические подробности, могу только сказать, что они предназначены для уничтожения небронированных кораблей водоизмещением до пяти тысяч тонн. Японские крейсера-«собачки» как раз вписывались в этот стандарт. А потом, действительно, явилась наша эскадра, вся в белом, и начала наводить порядок уже на берегу…

– Теперь всё понятно, – кивнул Степан Осипович, – то есть понятно как раз далеко не всё, но я надеюсь, что позднее мы поговорим об этом более подробно. Вон адмирал Тирпиц собирается для установления полного понимания, воспользовавшись услугами нашего Транссиба, отправиться на Дальний Восток и лично познакомиться с победителем адмирала Того и его замечательной эскадрой.

– Ja, ja! – закивал фон Тирпиц, после того как Нина Викторовна закончила перевод сказанного адмиралом Макаровым.

– Кстати, – продолжил Степан Осипович, – а вы не можете сказать, какое секретное оружие использовала ваша эскадра в деле при Порт-Артуре? Там вы вроде не применяли ничего нового, только пятидюймовую артиллерию. И в то же время малыми силами сумели разгромить одну из сильнейших эскадр в мире?

– Степан Осипович, – сказал я, – всё дело в нескольких преимуществах, которые наши артиллерийские системы имеют над японскими: скорострельность, кучность, точность, дальность. Еще сыграли свою роль фугасные снаряды с замедлением подрыва и тактика стрельбы на недолетах при атаке противника с кормовых углов, – сказать честно, готовясь к подобному разговору, я очень долго учил правильно произносить эти слова. Ну почему мы не взяли с собой в Питер ни одного военного моряка!..

– Как это – стрельба на недолетах? – оживился Макаров.

Я взял со стола бумажную салфетку и достал из кармана карандаш. Макаров и Тирпиц придвинулись поближе, понимая, что сейчас, в отличие от информации о ракетах, будет то, что они сами смогут использовать на практике.

– Итак, – начал я, – обычно точка прицеливания устанавливается в середине борта корабля противника. Тогда, при настильной стрельбе, снаряды бьют прямо в самую защищенную часть корабля, укрытую бронепоясом. Те же из них, кому суждено дать перелет, свистят между мачтами. А недолеты падают в воду, что верно для бронебойных снарядов, или же рвутся на поверхности моря, что верно для фугасов с взрывателями мгновенного действия.

У нас картина должна быть несколько иной. Во-первых, взрыватель на фугасном снаряде срабатывает не сразу, а с замедлением, в результате чего снаряд, нацеленный с недолетом, падает в воду, продолжая свое движение в сторону корабля. Погружается, и только потом взрывается, зачастую уже под корпусом. И если учесть, что обстрел велся со стороны кормы, причем массированный, то десятки взрывов бьют по винтам, перу руля, расшатывают и рвут клепаные швы. Обращаю ваше внимание, что единичный снаряд не может нанести кораблю серьезные повреждения, а вот несколько десятков таких взрывов превращают в беспомощного калеку грозный боевой корабль, не имеющий ни одного повреждения в надводной части.

Что же касается уничтоженных броненосцев, то могу сказать, что это было сделано мощными, быстроходными и дальнобойными самодвижущимися минами. При скорости такой мины в двести узлов и дальности хода семьдесят кабельтовых ни у одного корабля нет шансов на спасение, – я посмотрел на адмиралов. – Но, господа, давайте закончим этот чисто специальный разговор и поговорим о насущных проблемах.

– Одной из главных насущных проблем у нас является ожидаемая война с Англией? – спросил Макаров.

– И это тоже, – сказал я, – но не только. В нашей войне с японцами в числе подстрекателей к ней, кроме англичан, были еще и американцы. Так что не исключен вариант, когда на море вам с адмиралом Тирпицем придется сражаться против объединенных флотов Англии, Франции и САСШ.

А наши корабли в это время будут на другой стороне земного шара, и ничем не смогут помочь в этом сражении, которое, скорее всего, произойдет в Северном море или на Балтике. И оно, более чем вероятно, будет сугубо оборонительным.

Поэтому первая наша задача – не допустить противника на Балтику, ради чего Германии придется найти взаимоприемлемое соглашение с Данией и включить ее в оборонительный союз. Вдовствующая императрица Мария Федоровна сказала, что возьмет этот вопрос на себя. Оборона Датских проливов на заранее выставленной минной позиции, прикрытой береговой артиллерией, сведет на нет все попытки прорыва, а если наши противники всё же на нее решатся, то для них это закончится кровавой мясорубкой, в которой прорывающиеся будут нести огромные и неоправданные потери.

Ни Англия, ни САСШ не обладают значительными сухопутными армиями, а значит – на суше Германии придется иметь дело только с французами. В нашем прошлом Германия трижды воевала с Францией. Два раза, в 1869 и 1940 годах, один на один. И оба раза Франция терпела страшное поражение. Лишь один раз, в 1918 году, Германия была побеждена, и то лишь потому, что половину немецких сил отвлекали на себя русские армии.

Но это так, сведения на всякий случай… К серьезной же войне Англия сейчас не готова, в том числе и из-за перспективы получить удар по своим дальневосточным владениям на море и по Индии со стороны суши. Англичане убеждены, что как только на Хайберском перевале блеснут пики наших казаков, то тут же в Индии полыхнет восстание в сто крат страшнее Великого Сипайского, о котором они до сих пор вспоминают с ужасом.

Поэтому и в России и в Германии необходимо готовить все имеющиеся в наличии быстроходные торговые корабли к роли вспомогательных крейсеров. Обучать команды, готовить места под установку орудий и минных аппаратов. То есть то, что делается у нас в Добровольном флоте. И эта армада по первой же команде должна выйти в море и начать истреблять британскую торговлю.

Что же касается чисто военного флота, то необходимо быстро достраивать уже заложенные корабли и обучать их команды. Брать на вооружение, Степан Осипович, не только облегченные бронебойные снаряды для стрельбы на ближней дистанции, но и утяжеленные фугасы, несущие максимальное количество взрывчатки для стрельбы на предельную дальность. Для бронебойных снарядов вводите ваши колпачки из мягкой стали, в этом тоже есть польза. Чем лучше, господа адмиралы, вы подготовитесь к вероятному конфликту, тем менее вероятным он окажется.

Так что единственный совет, который мы с Ниной Викторовной можем вам дать, это срочно начать обучение и тренировку личного состава флотов. Маневры в открытом море и орудийные стрельбы, торпедные стрельбы и дальние походы – другой панацеи нет.

И вот еще что… Снимайте срочно с броненосцев и крейсеров минные аппараты. Где это возможно – заменяйте дерево на металл. Сразу после начала войны перед выходом в море сдавайте на берег деревянные шлюпки – всё равно в условиях реального боя они не помогут спастись команде…

Адмирал Макаров кивнул:

– Я это уже понял, прочитав рапорт Всеволода Федоровича Руднева. Он пишет, что осколки японских снарядов в первые же минуты боя превратили корабельные шлюпки сначала в решето, а потом в щепу – пищу для огня, – Макаров повернулся к Тирпицу. – Альфред, очевидно, придется признаться в том, что если в современном бою корабль тонет, то он тонет вместе со всей командой. Особенно это актуально для северных морей, где бесполезны пробковые плотики и жилеты.

На что германский адмирал ответил, что военные моряки вообще-то выходят в море не ради спасения своей жизни, а ради службы своему отечеству. И каждый из них должен понимать, что спастись он сможет только вместе со всеми остальными и самим кораблем, а в противном случае ему и жить-то незачем.

Потом мы снова отдали долг прекрасному китайскому чаю. Размякшего фон Тирпица наша Нина Викторовна отвела в сторонку и, нежно воркуя, стала увлекать его предложением совместить морскую карьеру с карьерой политического деятеля.

– Альфред, – голосом обольстительной русалки Лорелеи обволакивала она суровое сердце германского моряка, – из вас получится превосходный канцлер. Если кайзер Вильгельм предложит вам эту должность, не раздумывайте, соглашайтесь…

А я, пользуясь тем, что внимание германского гостя отвлечено нашей матерью-командиршей, передал светочу русской военно-морской мысли большой плотный пакет с посланием адмирала Ларионова, составленным как раз для такого случая. Пусть немцы и союзники нам, но всего им знать не обязательно.

Разошлись мы уже после полудня, довольные друг другом. Как шепнула мне Нина Викторовна, она, кажется, уломала фон Тирпица, и он будет не против того, чтобы возглавить правительство Германской империи. Осталось дело за малым – убедить кайзера сделать своему адмиралу это предложение. Эту задачу Нина Викторовна взяла на себя.

Ну а мне предстоит большая работа со Степаном Осиповичем Макаровым и Алексеем Николаевичем Крыловым. Кстати, надо вместе с адмиралом нанести визит нашему знаменитому ученому – ведь Опытовый бассейн, где проводятся исследования корпусов новых проектируемых судов, всего в двух шагах от дворца великого князя Александра Михайловича. Знаю только, что работы всем будет непочатый край. В условиях новых политических реалий нужно определить параметры большой кораблестроительной программы и начать создавать новый флот, наибольшим образом соответствующий этим новым условиям.

8 марта 1904 года, утро. Китайская провинция Шаньдун, немецкое колониальное владение Циндао, кабинет губернатора капитана цур зее Оскара фон Труппеля

Губернатор германской колонии Циндао Оскар фон Труппель выглянул в окно своей резиденции, из которого хорошо просматривалась гавань. На внутренний рейд медленно входил корабль непривычных очертаний, на мачте которого развевался Андреевский флаг. Сердце генерал-губернатора забилось чаще. Это был один из тех самых кораблей. Схватив лежащий на рабочем столе бинокль – вещь, без которой не мог обходиться ни один моряк, Оскар фон Труппель направил его на русский корабль. Точно, боевые повреждения, пробоина в рубке и брезентовый пластырь на левой скуле, наверняка прикрывающий дыру от снаряда. Больше ничего, но для такого корабля и этого много. Капитан цур зее терялся в догадках, как могло случиться, что такой совершенный корабль подпустил противника на дистанцию артиллерийской стрельбы.

– Наверняка опять какое-то чисто азиатское коварство, – пробормотал себе под нос Оскар фон Труппель и начал собираться, чтобы нанести традиционный визит вежливости.

Личный катер губернатора всегда находился под парами, в полной готовности к выходу в море. Так что стоило коляске фон Труппеля подкатить к пристани, как на мачте поднялся губернаторский вымпел, и, пачкая бледно-голубое небо жирным угольным дымом, катер сорвался с места. Вздымая перед носом белопенный бурун, он понесся навстречу русскому кораблю.

Сорок минут спустя СКР «Сметливый» уже ошвартовался правым бортом к причальной стенке. Почти сразу же на него поднялась бригада немецких рабочих, обслуживающих корабли Восточно-Азиатской крейсерской эскадры. Кстати, возглавлял их инженер, представленный как Макс Шмидт, подозрительно похожий на флотского офицера, полчаса назад надевшего рабочий комбинезон. Старший офицер «Сметливого», капитан 3-го ранга Ивлев, на это только пожал плечами. Ничего другого от немецких камрадов он и не ждал. Дружба дружбой, а служба – службой…

Скорее всего, герр Шмидт был старшим механиком на одном из дислоцированных в Циндао крейсеров. Не теряя времени даром, немецкие специалисты приступили к осмотру повреждений. Особенно плохо дело было с пробоиной в борту. «Сметливому» повезло, что пока он шел к Циндао, погода стояла хорошая, и волнения на море практически не было. Достаточно было даже не очень сильного шторма, чтобы у экипажа начались большие неприятности.

Больше всего гостей поразил сварной корпус корабля. Совершенно не годился стандартный для этих времен метод ремонта, когда рабочие, срубая заклепки, удаляли поврежденные листы обшивки, а потом на их место заново приклепывали новые. Дыру в борту предстояло заваривать, что приводило немцев в определенное возбуждение.

Тем временем губернатор Циндао, сидя в капитанской каюте «Сметливого», прихлебывал из фарфоровой чашки обжигающий чай и с ужасом и восхищением выслушивал от капитана 1-го ранга Гостева историю, которой знаменитому писателю Карлу Маю хватило бы на пару приключенческих романов.

«Жизнь, если захочет, как бык овцу кроет самую бурную человеческую фантазию, – думал он. – Кто мог подумать, что томми выдумают такой изощренно-коварный ход, чтобы подобраться поближе к грозному врагу! И самое главное, если у них хватило нахальства проделать всё это с русским кораблем, то чего же тогда ждать от них нам, бедным немцам?»

Попутно Оскар фон Труппель познакомился с всемирно известным американским писателем Джеком Лондоном, который, как выяснилось, тоже оказался свидетелем тех событий. Американец воспользовался случаем и попросил губернатора переправить вместе с дипломатической почтой в Европу и Америку несколько плотных пакетов со статьями и фотографиями. Между прочим, один из пакетов был адресован германской газете «Берлинер Цайтунг».

Душа губернатора Циндао возликовала: Британия теперь может получить крупные неприятности, а ее репутация на мировой арене после подобной выходки должна быть сильно подмочена.

Потом разговор зашел о текущей военно-политической ситуации на Дальнем Востоке, где боевые действия между Англией и Россией могли начаться в любой момент.

8 марта (23 февраля) 1904 года, 08:05. Япония, Куре, крейсер «Цусима»

Политик, дипломат и премьер-министр маркиз Ито Хиробуми

Как, должно быть, унизительно для японских военных моряков выходить в море не под родным «восходящим солнцем с лучами», а под белым флагом мира и капитуляции! Впрочем, гордые самураи тешили себя, что это флаг парламентеров. Но замки с орудий были сняты, а боезапас полностью выгружен.

Команда крейсера и персонал базы в Куре без устали работали почти целые сутки. Но зато когда премьер – министр и личный представитель императора маркиз Ито Хиробуми вышел из вагона спецпоезда, на «Цусиме» уже были разведены пары, а команда готова к походу. На берегу оставили всех артиллеристов и минеров – зачем они нужны на фактически разоруженном корабле? Зато из берегового экипажа базы взяли двойной комплект кочегаров и механиков, чтобы как можно дольше держать пар на марке и идти полным ходом.

Крики чаек над серо-стальной водой, и такие же крики провожающих на берегу. «Цусима» идет в свой первый поход, по странному стечению обстоятельств – в поисках не войны, а мира. Те, кто месяц назад начал ее на этих берегах, вынуждены сегодня кланяться вчерашнему врагу и извиняться за вероломное нападение…

Последний раз бросив взгляд на удаляющийся в туманной дымке берег, маркиз Ито зябко закутался в теплый плащ и удалился в свою каюту. Примерно через пару часов крейсер выйдет из вод Внутреннего моря. А там дальше, отрезая остров Кюсю от остальной Японии, крейсируют русские канонерки во главе с одним из кораблей-демонов. Сколько ни пытались японские миноносцы прорвать блокаду, всё заканчивалось одинаково. Каждый раз их расстреливали из скорострельной четырехдюймовки, невзирая на кромешную тьму и густой туман. Тут и в самом деле поверишь во всевидящих демонов.

Маркиза мучили вопросы, на которые он не находил ответа. Что будет, когда «Цусима» встретит русский флот? Даже если всё пройдет мирно, и переговоры начнутся, то что ему скажет великий князь Александр Михайлович, и что – князь демонов адмирал Ларионов? Не придется ли и ему после заключения мира совершить ритуал сэппуку из-за непереносимого позора? Чем еще кроме потери территорий и приравнивания православных к синтоистам грозит Японии новый мирный договор? Какова будет величина и срок выплаты контрибуции, и какую армию и флот Япония сможет позволить себе после этого поражения?

Чтобы подготовить душу к неизбежному, маркиз сначала погрузился в чтение лучших образцов японской классической поэзии хокку и танка. А от него перешел к долгой беседе с русским священником отцом Николаем, пытаясь понять загадочную русскую душу и дальнейшую судьбу своей страны.

А оно, неизбежное, было уже совсем рядом. Около полудня, когда зимние облака почти совсем рассеялись, над палубой «Цусимы» разнесся крик марсового. Высоко в небе, ярко блестя металлом, разматывала за собой белоснежную нить следа сверкающая точка.

«Этот летающий демон нас заметил, – подумал маркиз, – вот только заметил ли он белый флаг, или считает нас безумцами, вышедшими в море, чтобы найти свой неизбежный конец?»

Но его тревоги были напрасны. Еще через час над японским крейсером появился странный аппарат с двумя винтами наверху, который сбросил на палубу оранжевый пенал с письмом внутри.

Командир «Цусимы» капитан 1-го ранга Сэндо Такетеру прочел лаконичную записку на английском и с поклоном обратился к маркизу Ито:

– Мой господин, нам приказано следовать строго на юг. Там мы найдем то, что ищем…

Заголовки французских газет

«Фигаро»: Кайзер угрожает Британии! Россия и Германия готовы выступить в поход в одном строю! Смертельная угроза нависла над Францией!

«Пти Паризьен»: Британия поставила Европу на грань войны! Что станет с нашей милой отчизной?

9 марта 1904 года. Французская республика

Известия о событиях, происходящих на Дальнем Востоке, всколыхнули всю Францию. Сначала они взволновали французов, а потом – ужаснули. Нападение британских абордажников на русский военный корабль и тяжелое ранение брата императора Николая II, последующие грозные заявления царя и неожиданный визит кайзера Вильгельма в Санкт-Петербург, не на шутку напугали обитателей Елисейского дворца и Кэ д’Орсэ. Президент Франции Эмиль Лубе в панике вызвал к себе министра иностранных дел Теофила Делькассе и потребовал добиться от российского императора гарантий выполнения условий договора об оборонительном союзе, подписанного в 1893 году.

Между тем неспокойно было и в Бурбонском дворце. Члены Национального собрания Франции потребовали провести парламентское расследование о подготовке подписания договора о «Сердечном согласии» с Британией. Больше всего депутатов беспокоило резкое ухудшение отношений с Россией, которая была для Франции противовесом Германской империи, мечтавшей повторить триумф Меца и Седана.

«Если Россия не будет сдерживать своей мощью бошей, то что станет с нами?» – вопрошали простые французы. У дипломатического представительства Британии в Париже прошла демонстрация протеста. В ней действия королевского флота прямо называли пиратскими и подлежащими расследованию международного суда. Большинство французских газет перепечатали репортаж североамериканского журналиста Джека Лондона, который был очевидцем тех событий и обещал дополнить свой материал прекрасно сделанными фотографиями, подтверждающими коварство англичан. Нужно только время, чтобы их привезли из такой дали.

Демонстранты несли плакаты с надписями: «Помним о судьбе Орлеанской Девы!», «Подлость и коварство – вот суть истинных джентльменов!», «Британия – поджигатель войны!».

Контрдемонстрация в поддержку Англии, устроенная на деньги британского посольства в Париже русскими эмигрантами, была разогнана самими парижанами. Полицейским с трудом удалось спасти демонстрантов от самосуда. В общем, в воздухе явственно запахло порохом, и состоятельные французы от греха подальше выехали «на отдых» в Швейцарию.

Эмиль Лубе и Теофил Делькассе поняли, что дальнейшее развитие событий грозит падением кабинета министров. Нужно было принимать контрмеры. Британскому правительству было заявлено, что подписание договора о «Сердечном согласии» откладывается на неопределенный срок. Заявление это вызвало эффект разорвавшейся бомбы. Теперь и в Лондоне начались демонстрации против обманщиков-лягушатников, которые готовы предать свою союзницу в минуту опасности. Примечательно, что лондонская полиция не допустила никаких акций протеста у российского и германского посольств. Премьер-министр Артур Джеймс Бальфур понимал, что необходимо сделать всё, чтобы не дать главам двух европейских империй дополнительного повода для начала боевых действий. Тем более что и без того подобных поводов было предостаточно. А воевать с Германией и Россией одна Британия не могла. Франция же в самый последний момент вывернулась из британских объятий. Других же желающих подставлять свои бока под пинки сапог кайзера и царя в Европе не находилось.

В состоянии тихой паники пребывал и клан парижских Ротшильдов. И на это были свои причины. К концу XIX века мир был почти весь поделен между могущественными кланами финансистов. Свободных ресурсных территорий практически не осталось. Единственной огромной территорией с почти неосвоенными неисчислимыми богатствами – источниками сырья и огромным населением, потенциальный рынок сбыта – оставалась Россия. Разговоры о том, что Россия несправедливо владеет такими богатствами в одиночку, начались в конце XIX века.

Еще в 1884 году на конференции в Берлине западные державы приняли решение: те страны, которые сами не могут освоить свои ресурсы или делают это слишком медленно, должны «открыться миру», а если они не хотят сделать это по доброй воле, то их следует принудить к такому шагу. Формально было заявлено, что речь идет об Африке, но Африку не надо было «открывать» – ее уже и так «открыли», без всяких специальных решений. На самом деле это была черная метка России.

Однако император Александр III продемонстрировал выдержку и не испугался. Тогда западный капитал пошел другим путем. С помощью своей агентуры влияния (прежде всего Сергея Витте, связанного с Ротшильдами и другими представителями британского и французского капиталов) ему удалось посадить Россию на финансовую иглу, стремительно ускорить рост ее финансовой зависимости от международного капитала, жестко пристегнув к французским, а затем к британским внешнеполитическим интересам. Ресурсы России начали постепенно переходить в руки иностранного капитала, а страна – превращаться в сырьевой придаток Запада, проигрывая ему и политически.

Золотой стандарт Англии был навязан Ротшильдами, которые очень сильно обогатились на наполеоновских войнах, и одной из форм такого обогащения явилась концентрация золота в их руках. Тогда и появилась идея, что необходимо подсказать властям соответствующих стран, чтобы они вводили золотой стандарт в золото-денежное обращение. Соответственно, для того чтобы поддерживать это золото-денежное обращение, будет существовать постоянный спрос на желтый металл, а Ротшильды готовы будут оказывать услуги по предоставлению недостающего желтого металла на условиях золотых кредитов. То есть не продавать, а давать на время, получая в дальнейшем проценты от золотых кредитов, таким образом ставя в долговую зависимость от себя не только какие-то частные лица, но целые государства. Витте сумел навязать России золотой стандарт. Это так называемая «денежная реформа» Витте 1897 года. После нее задолженность, и особенно внешняя задолженность, России начала стремительно расти.

И вот теперь Витте вышвырнули из русской политики, и Россия, которая уже была «взвешена и поделена», уплывала из жадных ручонок. Кагал Ротшильдов был в состоянии, которое называется на идише шухером. Многолетние труды ее агентов могли пойти в тухес.

Посол Франции в Петербурге Морис Бомпар обивал пороги здания у Певческого моста, умоляя русского министра иностранных дел Петра Дурново, чтобы тот доложил императору Николаю II о его просьбе о срочной аудиенции. Но в ответ следовал неизменный ответ министра:

– Государь занят… Государь занимается делами, связанными с войной на Дальнем Востоке.

Выглядело это как вежливое и дипломатичное отправление к чертовой матери. Бомпар унижался, пробовал выйти на императора через великих князей, но результат был тот же.

– Месье Дурново, – почти со слезами умолял министра посол, – я прошу передать государю, что президент Французской республики месье Лубе готов сразу же после получения приглашения от вашего императора прибыть в Россию для ведения переговоров. Он даже готов прибыть с неофициальным визитом.

Дурново, наблюдая за унижениями когда-то гордого галла, думал о том, что Россия снова стала играть первую скрипку в мировой политике. Да что там первую скрипку, Россия играла соло, пока все остальные ей внимали с почтением и вниманием. И всё благодаря Чуду, которое, теперь он уже в этом не сомневался, совершено по Промыслу Господню. А кто еще мог послать эту эскадру Ларионова?

10 марта (23 февраля) 1904 года, 08:05. Санкт-Петербург, дворец великого князя Александра Михайловича, набережная реки Мойки, 106

Александр Васильевич Тамбовцев

Наша команда, ездившая в Батум за молодым Кобой, наконец благополучно вернулась в Санкт-Петербург. Хотя какой он молодой? Двадцать шесть лет всего, но почти всё уже было в его жизни. И в семинарии Сосо Джугашвили учился, и в революционной деятельности участвовал. За организацию забастовки он был арестован, сидел в тюрьме, потом ссылка в Сибирь, откуда Коба и совершил невероятный по своей дерзости побег.

Вернувшегося в Батум беглеца ждали порочащие слухи, предательство товарищей и новый арест. И вот из камеры тюрьмы его вытаскивают жандарм Познанский, майор Османов и старший лейтенант Бесоев. Жизнь Кобы снова круто поменялась, только он пока и не догадывается, насколько круто. Теперь мне необходимо закончить ту работу, которую наши товарищи офицеры начали в дороге. Кстати, они уже должны подъехать к дворцу с вокзала. Конечно, не на автомобиле, а на любезно предоставленных нашей хозяйкой санях.

По заботливо очищенным дворником от снега ступенькам парадного крыльца поднялись пять человек, одетых в одинаковые теплые спецназовские бушлаты и шапки-ушанки… И не разберешь отсюда, кто из них кто. Хотя нет! Коба вон тот, который пониже остальных и чувствует себя в форме несколько неловко. Вряд ли в вагоне ему пришлось носить бушлат.

Кстати, зная о привычке государя Николая Александровича лично примерять образцы военной формы и снаряжения, мы презентовали ему один из запасных комплектов его размера. Типа пусть немного пофорсит перед кайзером на охоте. Шутка удалась. Охота состоялась позавчера, и как, посмеиваясь, рассказывал генерал Ширинкин, кайзер, впитавший милитаризм с молоком матери, всю охоту жестоко завидовал русскому императору. И поделом, нечего было шашкой размахивать, когда его не просят.

Шаги по коридору и стук в дверь. Входит старший лейтенант Бесоев, а с ним молодой человек кавказской национальности. Сейчас в нем почти невозможно признать будущего вождя народов – если бы у меня в ящике стола не лежала фотография из полицейского архива.

Жму руку сначала Николаю Бесоеву, потом молодому товарищу Джугашвили, попутно быстро заглядываю ему в глаза. Так, кажется, у ребят получилось то, что я просил – завоевать доверие будущего товарища Сталина. Сейчас он расслаблен и не ждет подвоха. В его глазах я прочитал лишь любопытство.

– Садитесь, товарищ Коба, – пригласил я, указав на стул возле стола. – Меня зовут Александр Васильевич Тамбовцев, для своих – просто Дед. Как мне доложили, вас уже посвятили в некоторые особенности нынешней международной обстановки, а также в события, происходящие на Тихоокеанском театре военных действий сразу же после нападения Японии на Российскую империю.

– Да, господин Тамбовцев, – осторожно ответил Коба, – известие о чудесном спасении «Варяга» подошедшей на выручку русской эскадрой и удивило и обрадовало меня. А еще меня возмутило, что шесть японских кораблей храбро напали на два русских…

Тут я вспомнил историю о том, что в детстве юному Сосо также в одиночку доводилось отбиваться от компаний уличных обормотов. С тех пор он обостренно воспринимал всяческую несправедливость и научился никогда и ни при каких условиях не сдаваться.

– Даже так, – я сел напротив Кобы. – Скажите, молодой человек, а что вы думаете о перспективах рабочего движения в России вообще и о возможности социалистической революции в самое ближайшее время в частности? Можете отвечать общими словами, меня не интересуют адреса, пароли, явки, я все-таки не жандарм, прохожу по иному ведомству. Меня интересуют не какие-то подробности, а просто ваша оценка ситуации.

– Хорошо, господин Тамбовцев, – кивнул Коба, – попробую ответить на ваши, скажу прямо, непростые вопросы. Самодержавие сейчас сильно, как никогда. Победы над японским флотом, антифранцузский и антианглийский манифесты царя, да еще, на сладкое, отмена выкупных платежей и замораживание на десять лет недоимок по ним сделали царя-батюшку самым популярным в народе персонажем. Я имею в виду крестьян, которых в России девять десятых всего населения. Думаю, что мои товарищи сейчас находятся в печали и унынии…

Я продолжил расспрашивать своего собеседника.

– Скажите, а почему вы считаете, что эти манифесты, направленные против французского и английского капиталов, так подействовали на народ?

– Так ведь, господин Тамбовцев, – отвечал мне Коба, – русский мужик больше всего не любит бар. А худшие из бар – это иностранцы. Сейчас через победы нашего флота над японским и через эти свои манифесты царь-батюшка стал искренне любим простым народом. Как я понимаю, даже либеральная пресса несколько умерила свой тон?

– Хорошо, – продолжал я, – и как вы думаете, англичане и французы смирятся с таким положением дел? Я уж не говорю про ваших товарищей, или почти товарищей.

– Почти товарищи – это социалисты-революционеры? – вопросом на вопрос ответил Коба. Я кивнул, и он продолжил: – Я думаю, что иностранцы не смирятся. Я устроил на заводе Ротшильда забастовку, и меня упекли в Сибирь. Русский царь вообще отобрал у них все заводы и заморозил долги. Если бы я смог сделать что-то такое, то меня бы не стали отправлять в Сибирь, а просто убили бы. Я не знаю, как это возможно сделать в этот раз, но англичане уже два раза убивали русских царей.

– А так же, как и тогда, – вздохнул я, – или заговор приближенных царя со смертельным исходом – так было с Павлом Первым; или же банда отморозков с бомбами – так случилось с Александром Вторым. Но подробности этих историй не входят в наш сегодняшний разговор. Вы, товарищ Коба, выказали изрядные способности к анализу текущей ситуации, и потому мы хотим предложить вам сотрудничество.

– Кто это – вы? – довольно резко спросил Коба. – И в каком деле сотрудничество?

– Вы прекрасно знаете, кто мы такие, – ответил я. – Мы – это люди, которые были заброшены в ваше время из далекого будущего с задачей сделать жизнь в Российской империи лучше. Даю слово офицера, что вы сможете покинуть нас, если поймете, что мы стали действовать во вред народу. А вообще, то, на что мы намереваемся подвигнуть государя-императора, может с полным правом называться революцией, только совершенной сверху.

– Даже так? – скептически прищурил один глаз Коба. – И каково же будет это мое задание?

– Для начала, – я встал из-за стола, – вы должны учиться, учиться и еще раз учиться. У вас есть талант и великолепные природные способности. Теперь к ним необходимы знания. Нужные книги вам предоставят. Если что будет не понятно, обязательно спрашивайте, причем неважно кого. Любой из нас направит вас к специалисту по этому вопросу. Считайте, что вам предстоит экстерном окончить университет, уложив всю программу за несколько месяцев. Но мы знаем, что вы на это способны. Мы знаем, что вы закончили с отличием духовное училище в Гори. Да и в духовной семинарии вы учились хорошо.

За дверью вас ждет провожатый, который покажет – где вы будете спать, питаться, и обеспечит вас всем необходимым. Всего наилучшего и успехов в учебе, товарищ Коба, – кивнул я. – Вы свободны.

11 марта (26 февраля) 1904 года, 10:15. Тихий океан 25° с.ш. 132° в.д. Крейсер «Цусима»

Политик, дипломат и премьер-министр маркиз Ито Хиробуми

Трое суток, следуя полученным указаниям, крейсер «Цусима» на экономической скорости продвигался в южном направлении. Команда пребывала в чрезвычайном напряжении. Эти воды, всегда оживленные, теперь казались вымершими. На горизонте ни дымка, ни одинокого паруса. «Цусима» шла в полном одиночестве, оставляя за собой жирный черный шлейф дыма.

Всё время, которое занял этот путь в никуда, маркиз Ито Хиробуми проводил в беседах с православным священником Николаем, которого он выбрал себе в спутники при выполнении этой миссии. Сразу после начала войны, когда Японию начали преследовать поражения, на русскую православную миссию, ее главу и на всех православных японцев обрушились потоки злобы и клеветы. Звучали обвинения в шпионаже и настойчивые призывы к уничтожению православного собора и всех его прихожан. Что удержало руку безумцев – то ли то, что православные японцы так же тщетно молились за победу Японии, как и все остальные, то ли страх возмездия, этого никто не знает. Но достоверно известно, что истерика стихла на второй день после того, как над Токио на большой высоте прошел высотный разведчик, похожий издали на маленький крест.

Несмотря на это, за отказ возносить молитвы за победу японского оружия, в связях со злыми духами обвинили уже самого отца Николая. Ровно четыре недели провел он в камере токийской тюрьмы, откуда был освобожден лишь для того, чтобы принять участие, говоря вычурным японским литературным языком, в «путешествии к демонам за миром». Правда, сам отец Николай пока отказывался вести с маркизом какие-либо разговоры на тему о демонах.

– Недостоин я, грешный, судить о Промысле Божьем, – заявил он маркизу Ито. – Вот узрею я твоих демонов – может, что мне и откроется.

Зато, к своему изумлению и удовольствию, маркиз Ито Хиробуми узнал, что отец Николай в совершенстве владеет японским литературным языком, хорошо знает японскую историю и культуру, даже лучше иных японцев. Его научный труд «Сегуны и микадо» не утратит актуальности еще много лет.

Маркиз Ито Хиробуми, выяснив о своем собеседнике и, можно сказать, напарнике такие подробности, почти сразу же спросил:

– В чем причина столь неожиданного внимания к обычаям и культуре чужого и далекого для вас народа?

На что получил ответ русского священника:

– Чтобы проповедовать учение Христа, надо, во-первых, понимать этот народ, а во-вторых, любить его всей душою. А чтобы полюбить, тоже сначала надо понять.

Услышал это маркиз – и задумался.

Русские появились внезапно. Только что горизонт был абсолютно чист, и вот уже крик впередсмотрящего с вороньего гнезда:

– Корабли-демоны!

Матрос кричал почти радостно, как будто увидел долгожданный берег. Но все на «Цусиме» понимали, что именно сейчас решится вопрос – жить им всем или умереть. А потому его столь неожиданной радости не разделяли.

Заслышав крик сигнальщика, маркиз Ито Хиробуми выбежал на бак. Примерно в семидесяти кабельтовых справа по курсу океанскую волну легко резали два корабля непривычных очертаний и раскраски. Трепещущие на ветру андреевские флаги не вызывали сомнений в том, что это именно те самые корабли, которые нанесли Японскому императорскому флоту столько досадных поражений. Командир «Цусимы» капитан 1-го ранга Сэндо Такетеру с поклоном обратился к маркизу Ито:

– Мой господин, старший демон выбросил флажный сигнал по международному коду. Нам приказано немедленно лечь в дрейф.

– Вижу, – лаконично отозвался маркиз Ито, который по совместительству был адмиралом флота, – выполняйте их распоряжение.

Корабли-демоны совершили маневр расхождения и легли в дрейф в пятидесяти пяти кабельтовых по правому борту от замершей на воде «Цусимы». Это расстояние было ровно на пять кабельтовых больше предельной дальнобойности ее орудий. Несколько минут ничего не происходило, потом старший демон выбросил новый флажной сигнал: «Приготовиться к приему досмотровой партии». А с его борта на воду стали спускать катер.

Маркиз приготовился к долгому ожиданию, как-никак расстояние между кораблями было почти шесть миль. Но катер демонов показал неожиданную прыть и рванулся по поверхности воды с невиданной скоростью, подобно лебедю разбрасывая в стороны два белопенных крыла. Чуть попозже с кормы «младшего демона» в воздух поднялся аппарат, похожий на тот, что три дня назад доставил на «Цусиму» послание. Забирая в сторону кормы, он начал облетать японский крейсер по кругу. Тем временем катер, пожирая кабельтов за кабельтовым, стремительно приближался к «Цусиме», с борта которой матросы уже торопливо начали опускать трап.

Маркиз Ито рассматривал приближающийся катер через бинокль, любезно поданный капитаном 1-го ранга Такетеру. Летающую каракатицу он пока игнорировал, насмотревшись вдоволь на такую же в прошлый раз. Люди в катере были одеты в зеленую военную форму, покрытую какими-то пятнами, и в странные черные жилеты. Картину дополняли стальные с виду и округлые шлемы. Вооружены демоны были короткими карабинами с длинной изогнутой коробкой под ложем, а карманы жилета топорщились от снаряжения.

– Сэндо-сан, – маркиз Ито опустил бинокль и повернулся к командиру «Цусимы», – распорядитесь, чтобы сюда пригласили русского священника. Возможно, что он нам понадобится в качестве переводчика, поскольку русские офицеры редко владеют английским, не говоря уже о японском языке. В основном из иностранных языков они знают немецкий, и реже – французский. Не будем рассчитывать на то, что у демонов как-то иначе.

Вскоре катер ошвартовался у трапа, и демоны по одному начали подниматься на палубу. Летающая каракатица, кружащая в воздухе подобно назойливой и смертельно опасной осе, немного действовала маркизу Ито на нервы.

«Мы это заслужили, – подумал он, – после того, что наши адмиралы натворили в Чемульпо и под Порт-Артуром, даже демоны относятся к нам с подозрением».

Первым на палубе оказался русский поручик… гм, немного азиатской внешности. Переводчик не понадобился. Безошибочно определив старшего среди японцев, русский офицер козырнул маркизу и представился на почти правильном английском языке:

– Старший лейтенант Аскеров, сэр. Имею приказ моего командования произвести досмотр вашего корабля на предмет его соответствия статусу парламентера.

– Господин поручик, – вступил в разговор командир «Цусимы», – я, капитан первого ранга Сэндо Такетеру, командир этого корабля. Вы можете сами убедиться, что замки с орудий сняты, а боезапас из погребов выгружен. Единственное оружие, имеющееся на борту этого корабля, это револьверы и сабли господ офицеров.

– Господин капитан первого ранга, – кивнул офицер-демон, – выделите нам сопровождающего и помогите в осмотре корабля.

– Сигемицу, – окликнул командир крейсера одного из молоденьких свежепроизведенных мичманов, – иди и покажи господину русскому офицеру всё, что он попросит.

– Ну что, священник, – тихонько сказал маркиз Ито отцу Николаю, когда старший лейтенант Аскеров удалился вместе с мичманом Сигемицу, оставив, правда, у трапа двух солдат, – скажи мне, кто они – люди или демоны?

– Не знаю, – ответил отец Николай, – но на обычных русских солдат они похожи не больше, чем самурай похож на крестьянина из глухой деревни.

– Я тоже это заметил, – кивнул Ито. – Но ты мне не ответил на вопрос: демоны они или нет?

– Я же говорю, что пока не знаю, – смиренно произнес отец Николай, – но есть в них что-то такое… Возможно, и нечеловеческое. Мне показалось, что они живут быстро, считают время не сутками и часами, а минутами и секундами. Скажу одно, господин Ито, я не чувствую в них зла. Но бойтесь разозлить их – последствия могут быть ужасны.

– Я это знаю сам, – вздохнул Ито, – но знай, старик, что смерть легче пера, а долг тяжелей горы. Каждый должен делать свое дело наилучшим образом. Японии нужен мир, и я его добуду.

– Я буду совершенно искренне молиться за ваш успех, – ответил отец Николай, – без мира Япония погибнет. Пусть будут прокляты те, кто начал эту войну.

– Они уже принесли императору все положенные в таких случаях извинения, – сказал маркиз Ито Хиробуми, – значит, в глазах твоего бога, который не признает святости ритуала сэппуку, они уже в аду. А за молитвы спасибо, священник, я каждый день молюсь богине Аматерасу за успех нашего предприятия, ибо в деле с демонами нам понадобится поддержка любых высших сил. Может, ваш бог заберет обратно то, что он соизволил наслать на наши головы?

– А вот на это надеяться не стоит, – сказал отец Николай, – они здесь навсегда.

Некоторое время все стояли молча, ожидая конца досмотра, и при этом каждый думал о своем.

Час спустя, та же точка мирового океана, ракетный крейсер «Москва»

Великий князь Александр Михайлович

Известие, переданное мне Виктором Сергеевичем Ларионовым три дня назад, из которого следовало, что японцы выслали к нам корабль под белым флагом, поначалу привело меня в состояние шока. Да, я написал японскому императору неофициальное письмо, в котором напомнил о нашей встрече полтора десятка лет назад, когда я простым офицером корвета «Рында» прожил больше года в Японии. В послании я изложил возможные общие контуры мирного соглашения между Россией, Кореей и Японской империей. Условия эти были довольно жесткими, и я даже сам не верил в то, что микадо способен их не то что принять, а даже элементарно рассмотреть.

Сам факт посылки парламентеров был поразителен. Он говорил о том, что дела японцев были совсем скверны, а тактика наших друзей из будущего доказала свою эффективность. Оказывается, Япония умирала, примерно так же, как умирает преступник, на шее которого уже затянулась петля.

И тут, уже сегодня, я получил еще одно удивившее меня известие. Оказывается, японскую делегацию возглавляет мой старый приятель, единственный человек, которого можно было бы назвать другом России, маркиз Ито Хиробуми. Да что там возглавляет – оказывается, микадо, раздосадованный ходом войны, приказал всему кабинету министров покончить жизнь самоубийством, а маркиза Ито временно назначил сразу на все ключевые должности, рассчитывая сформировать нормальное правительство уже после заключения мира. Так что вся японская делегация была крайне компактна и включала в себя двух человек: отца Николая и самого маркиза. Можно сказать, что это пример утилитарности. Хотя так договориться, наверное, будет легче.

Очень хорошо, что, даже не зная обо всей серьезности этой миссии, я попросил отца Иоанна Кронштадтского сопутствовать мне на борту «Москвы». Пока мы, дипломаты, будем решать вопросы войны и мира, священники смогут переговорить между собой о спасении душ, русских и японцев.

Предельно скромный адмиральский салон «Москвы» меня когда-то шокировал стилем модерн, с его подчеркнуто прямыми углами и отсутствием украшений. Ну, а маркизу Ито он, кажется, больше пришелся по душе. Мне ли, прожившему в Японии два года, не знать, насколько лаконична обстановка в японских домах.

За простым черным полированным столом сидят пять человек. Условия, которые мы с адмиралом Ларионовым готовы официально огласить маркизу Ито Хиробуми, весьма жестки. Виктор Сергеевич говорит, что они один в один списаны с тех условий, которые Японии пришлось принять в их истории после поражения во Второй мировой войне.

Маркиз выслушивает их в гробовой тишине, и они звучат как смертный приговор. Японии запрещено иметь: колонии, вооруженные силы – за исключением полиции и пограничной стражи, флот – за исключением береговой охраны. По итогам войны восстанавливается независимость архипелага Рюкю во главе с Окинавой, который переходит под протекторат России. Курильские острова станут приданым принцессы Масако, которая выйдет замуж за великого князя Михаила. Уравнивание православия в правах с синтоизмом на фоне всего перечисленного казалось ничего не значащей мелочью.

Выслушав все эти условия, маркиз Ито с горечью сказал, что если Япония выполнит всё это, то японцы умрут с голода. Просто это случится чуть позже, чем если мир не будет заключен вовсе.

– Не совсем так, – вступил в разговор Виктор Сергеевич, которого маркиз, как мне показалось, откровенно побаивался. – Точнее, совсем не так. Вас так очаровала громоздкая британская колониальная модель, требующая для своего поддержания огромного флота и не менее громоздкого аппарата колониального насилия! Можете мне поверить, в самое ближайшее время они тоже рухнут. Их флот будет разгромлен, все колонии разбегутся, а сама метрополия останется маленьким нищим государством, обремененным огромными долгами. Девятнадцатый век закончился, господин Ито, и Япония опоздала к дележу пирога. Начинается век двадцатый, век интеллектуальной и индустриальной мощи. Александр Михайлович, – сказал он, – огласите весь список, пожалуйста.

– Уважаемый маркиз, – вступил я, – то, о чем я говорил сначала, было наказанием Японии за вероломно развязанную войну и предупреждением другим странам, которые рискнут повторить подобное. Но не желая гибели древнего народа, мы предлагаем Японии путь, по которому она может пойти в своем развитии как мировая промышленная держава.

И я начал зачитывать перечень пунктов, при виде которых еще недавно союзная нам Франция просто удавилась бы от зависти.

Беспошлинная торговля, поставка из России продовольствия, руды, угля, леса, нефти. Приоритетное приобретение Российской империей японских товаров, особенно произведенных по особым технологиям (переданным им из будущего). Военный союз, обеспечивающий неприкосновенность Японских островов и прилежащих к ним вод от военных притязаний каких-либо стран. Вряд ли найдется самоубийца, в ближайшие полвека рискнувший воевать с Россией.

Если этот план будет выполнен, то Япония превратится в одну сплошную фабрику, производящую товары преотличного качества, и при этом целиком и полностью зависимую от России. Адмирал Ларионов заверил, что эта фабрика будет весьма процветающей, ибо в его время по соотношению цена – качество японцев могли заткнуть за пояс только китайцы. Но если Китай предлагал своим покупателям дешевое барахло, то Япония – отличные вещи по вполне умеренным ценам.

Маркиз Ито в гробовом молчании выслушал и эти условия, подумал и сказал, что в таком виде мирный договор нравится ему гораздо больше, но сам он, без соизволения императора, не вправе принимать или отвергать такие неожиданные условия.

Тогда адмирал Ларионов ответил, что эта проблема вполне решаема. Если маркиз согласится стать гостем «Москвы» на несколько дней, тогда «Цусима» сможет вернуться в Токийский залив в сопровождении крейсера 1-го ранга «Адмирал Ушаков», через который микадо сможет отдавать маркизу свои мудрые указания так, как будто маркиз стоит перед ним на расстоянии вытянутой руки.

Немного подумав, Ито Хиробуми согласился, и уже через час два корабля скрылись за горизонтом на предельной для «Цусимы» двадцатиузловой скорости. А маркиза Ито Хиробуми оставили наедине с собой и с ворохом информации обо всем том, что произошло в мире за те три недели, пока Япония томилась за непроницаемым занавесом информационной блокады. Компанию ему составил только пожилой немногословный камердинер, при виде которого у каждого контрразведчика на загривке шерсть вставала дыбом. По возрасту и поведению угадывался даже чин этого господина в структуре военной разведки – никак не ниже полковника. Но у особистов свои заботы, а у политиков свои. Между прочим, это не помешало нашпиговать жучками как каюту маркиза, так и одежду самого посла и его помощника.

11 марта (24 февраля) 1904 года. Санкт-Петербург, Дворцовая набережная, 26, дворец великого князя Владимира Александровича

Последнее время Флорентийский дворец – такое прозвище получил дворец великого князя Владимира Александровича за схожесть с итальянскими палаццо – напоминал содом и гоморру. Хозяйка дворца, великая княгиня Мария Павловна, до замужества носившая титул принцессы Мекленбург-Шверинской, просто рвала и метала. Прожженная интриганка, она еще при жизни императора Александра III жаждала власти и почестей, причем не великокняжеских, а царских. Мария Павловна, получившая в императорской семье пренебрежительное прозвище Михень, во время пребывания с мужем в Виленском крае требовала, чтобы на воинских смотрах полки приветствовали ее как коронованную особу.

Ну, а когда российский престол занял племянник ее мужа, слабый и невзрачный Ники, Михень от зависти просто была сама не своя. Как же так, ведь не он, не сын этого неотесанного грубияна Александра, должен был занять трон, а ее муж Владимир. Или как минимум ее «дорогой мальчик», ненаглядный сынок Кирилл.

Но если Ники Михень просто недолюбливала, то Аликс – супругу императора Александру Федоровну – она ненавидела горячо и страстно. И с первых же дней пребывания Аликс в России Михень сделала ее предметом постоянных насмешек и сплетен.

На Руси недаром говорят: «Муж да жена – одна сатана». Симпатии и антипатии своей супруги полностью разделял и великий князь Владимир Александрович. Именно с подачи его и Михень в Петербурге была запущена довольно скользкая тема «не о том царе» и «не о той царице». Дело доходило до того, что великий князь Владимир вообще плевать хотел на прямые распоряжения монарха.

В 1897 году дело кончилось грандиозным скандалом. Царь с царицей посетили спектакль в Мариинском театре, а затем, как это часто бывало, отправилась поужинать в своих апартаментах при театре. И вот, когда на стол уже подали десерт, туда без разрешения и без предупреждения ввалились «дядя Владимир» с «тетей Михень» в сопровождении каких-то незнакомых императорской чете обормотов. Мало того, вконец обнаглевшая Михень пригласила их к царскому столу. Это было возмутительным нарушением всех традиций и придворного протокола. Николай и Александра были оскорблены и возмущены до глубины души. Они демонстративно покинули застолье.

Великий князь Владимир Александрович и его супруга почему-то считали, что они и их дети заслуживают исключительного отношения, на которое иные члены династии рассчитывать не могли. Михень откровенно злорадствовала, когда у Николая и Александры рождались только девочки. Злоречивая и расчетливая Михень строила грандиозные планы. Она тешила себя надеждой увидеть на российском престоле своего старшего сына Кирилла.

Впрочем, некоторые основания у нее для этого были. После воцарения в 1894 году Николая II великий князь Кирилл Владимирович оказался четвертым по родовому старшинству членом императорской династии – после братьев царя Георгия и Михаила. А когда в 1899 году скончался великий князь Георгий, Кирилл стал третьим в очереди на царствие.

И вот теперь, похоже, все расчеты Михень на воцарение ее мужа или сына могут рухнуть. Откуда-то черти принесли в Петербург таинственных гостей великого князя Александра Михайловича. Про них рассказывали самые невероятные истории. Эти таинственные незнакомцы в самое короткое время сумели завоевать сердца не только министров иностранных дел и императорского двора, но и самого царя, этой надутой Аликс, и даже вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Царь, очарованный некими господином Тамбовцевым и госпожой Антоновой, принимает чудовищные решения. Он решительно разорвал союз России с Францией, начал сближение с германским кайзером Вильгельмом и окончательно испортил отношения с Британией.

Правда, не всё было так плохо. На днях произошло событие, весьма порадовавшее Михень. На Тихом океане эти варвары из эскадры некоего адмирала Ларионова напали на мирные британские суда, потопили их, зверски уничтожив английских моряков и пассажиров. Но при этом – какая радость! – был тяжело ранен великий князь Михаил Александрович. Как рассказал Михень ее британский знакомый, мистер Уайт, Михаил находится в тяжелом состоянии и вряд ли выживет. И тогда…

Сердце Михень начинало бешено стучать в груди. Надо только убрать с дороги Николая и его противную Аликс, и тогда ее муж Владимир, а потом и сын Кирилл на вполне законных основаниях займут российский трон.

Во Флорентийский дворец засновали британские дипломаты, которые уговаривали Михень действовать решительно, не бояться крови и быть готовой к смене династии. Плохо было лишь то, что сын Кирилл в это время отсутствовал в Петербурге. Он прохлаждался на Лазурном берегу со своей возлюбленной и двоюродной сестрой Викторией Мелитой. Кирилл мечтал жениться на ней. Его не останавливало даже то, что она была разведенной и его кузиной, что по закону было препятствием для брака.

Через своих знакомых в царской свите Михень была неплохо осведомлена о происходящем в Зимнем дворце. Благо Флорентийское палаццо находилось буквально в двух шагах от царской резиденции, и тайные клевреты Михень шныряли туда-сюда.

Мистер Уайт, ставший почти своим человеком во дворце великого князя Владимира Александровича, требовал от Михень сообщать ему обо всех передвижениях царя, об охране Николая и о его ближайших планах.

Михень была женщиной вздорной, но неглупой. Она прекрасно понимала, зачем мистеру Уайту нужны эти сведения. Но застарелая зависть и жажда власти заставляли ее закрывать глаза на возможное цареубийство.

В последнее время мистер Уайт стал каким-то суетливым и нервным. Он требовал, чтобы Михень сообщала ему о передвижениях царя не раз в день, как обычно, а через каждые три часа. Рядом с ним стали появляться какие-то подозрительные личности. Несколько раз во Флорентийское палаццо люди мистера Уайта привозили какие-то свертки, которые потом забирали другие, не менее странные люди.

С замиранием сердца Михень ждала развязки. То, что она приближается, великая княгиня прекрасно понимала, даже без разъяснений мистера Уайта. Михень было жутко и в то же время радостно на душе – еще немного, и ее муж, а может быть, и чудо-ребенок Кирилл станут императорами, а она поставит на место всех прочих членов императорской фамилии. И уже никто не посмеет смотреть на нее косо…

11 марта (24 февраля) 1904 года, за несколько минут до полуночи. Кафешантан «Аквариум». Каменноостровский проспект, 10

Глава Боевой организации партии социалистов-революционеров Евно Фишелевич Азеф

Евно Азеф любил совмещать приятное с полезным. Даже встречи со своими кураторами он проводил в ресторанах, где можно было поговорить о серьезных делах, попутно наблюдая за соблазнительными танцовщицами кабаре, высоко задирающими стройные ножки в огненном канкане.

Вот и сегодня он встречался со своим старым знакомым мистером Уайтом, который, впрочем, был ему знаком еще под несколькими разными фамилиями. Только дело не в фамилиях – этот мистер исправно платил ему, главе Боевой организации эсеров, снабжал его подлинными британскими документами, оружием и взрывчаткой. Правда, не так давно англичане разрешили ему поработать и на союзников – японцев. Военный атташе Японии в Стокгольме Мотодзиро Акаши пообещал Боевой организации неплохие деньги и оружие для финских и кавказских националистов.

Но всё же главное, на чем делал свой основной гешефт Евно Азеф, были террористические акты. Молодого и алчного парня, сына еврея-портного из черты оседлости в Гродненской губернии, сбежавшего в Германию после того, как украл у одного купца-соплеменника восемьсот рублей, в Карлсруэ заметили «мистеры». Они снабдили шустрого юношу деньгами для учебы в местном политехническом институте и «попросили». Долго уговаривать Евно им не пришлось. Молодой человек хотел две вещи – много денег и полную приключений жизнь. Его новые друзья обещали ему и то, и другое. И не обманули.

По их совету Евно стал платным агентом охранки, освещая русских политэмигрантов, живущих в Германии и Швейцарии. Одновременно он внедрился в группы тех, кто называл себя социалистами-революционерами.

Евно с помощью своих британских друзей стал набирать авторитет как среди революционеров, так и среди служащих охранного отделения. Первым он помогал деньгами и информацией, вторым время от времени сдавал мелкую рыбешку, которую никому не было жалко.

Но в 1901 году, когда один из лидеров эсеров Герш-Исаак Гершуни в Женеве объявил о создании партии социалистов-революционеров, Евно получил задание от британцев пробиться в верхушку Боевой организации вновь образованной партии. Для этого ему было разрешено всё. Евно сдал охранке весь первый состав ЦК партии эсеров и чуть позднее выдал самого Гершуни, которого суд приговорил за организацию убийства министра внутренних дел Сипягина, покушения на обер-прокурора Синода Победоносцева и убийства уфимского губернатора Богдановича, к смертной казни через повешение. Правда, царский суд, самый гуманный суд в мире, заменил Гершуни виселицу вечной каторгой, с которой тот вскоре благополучно бежал.

Но как бы то ни было, а главой Боевой организации стал Евно Азеф, и денежки от британцев теперь напрямую текли в его бездонные карманы.

У алчного и склонного к плотским утехам Евно, что называется, «от радости в зобу дыхание сперло». Деньги были не просто большими, а огромными! Правда, и задание, которое ему было поручено, тоже не было простым. Террористы Боевой организации партии социалистов-революционеров должны были убить самого царя! И, по возможности, с монархом на тот свет должна была отправиться вся его семья.

Но зато какой куш – четыре миллиона фунтов стерлингов! Конечно, какую-то часть денег придется потратить на то, чтобы беспрепятственно унести ноги из России, после успешной акции. Да и надо предусмотреть возможность того, что британцы могут просто-напросто убить его, чтобы не платить деньги и понадежней спрятать концы в воду.

Но Евно тоже не дурак. Он потребовал деньги сразу, и все. В кармане его сюртука лежат документы на имя Эужена Перье, гражданина одной из южноамериканских республик.

Сегодня вечером, точнее уже ночью, Евно должен встретиться с мистером Уайтом, чтобы окончательно обговорить все детали предстоящего покушения. Здесь же, в зале кафешантана, британец должен передать ему большую часть обещанных денег.

Мистер Уайт появился точно в условленное время. Внешность его была заурядная, черный фрак, котелок, светлые усики, трость – Евно знал, что внутри нее спрятан острый клинок. Словом, обычный буржуа, который раз в месяц позволяет себе посетить ресторан с девочками, чтобы полюбоваться их ножками и фривольными позами. В руках у мистера Уайта, кроме трости, не было ничего! Евно насторожился.

Британец вежливо поздоровался с сидящим за отдельным столиком Евно и попросил разрешения подсесть к нему. А потом, отказавшись от предложенной рюмки коньяка, сразу же приступил к делу.

– Мистер Азеф, судя по выражению вашего лица, вы встревожены отсутствием у меня обещанный суммы. Но вы должны понять меня – четыре миллиона фунтов стерлингов, даже в купюрах по сто фунтов – это здоровенный баул, который, согласитесь, в ресторане будет выглядеть неуместно. Ведь вся сумма вам нужна наличными, а не в виде чека одного из британских банков?

Евно согласно кивнул и сделал из хрустального бокала глоток мадеры.

– Мистер Уайт, деньги мне действительно нужны наличными, часть из них должна быть в купюрах по пять и десять фунтов. Если я их от вас не получу, то мероприятие, о котором мы с вами договорились, не состоится. Так что – деньги вперед!

– Мистер Азеф, у меня нет причин вас обманывать. Деньги вы получите в полном объеме и в оговоренный срок. Если мы сегодня обсудим все подробности, то завтра же вместе с вами и вашими сопровождающими, которые сейчас страхуют вас, – мистер Уайт кивнул на соседний столик, за которым сидели четверо членов Боевой организации, изредка бросавших настороженные взгляды на Азефа и его визави, – и там получите всю сумму.

– Гм, разговор, достойный деловых людей, – сказал Евно. – Я полагаю, что мы сегодня обо всем с вами договоримся.

– Итак, мистер Азеф, – сказал британец, – взрывчатка для проведения акции доставлена и спрятана на складе одного нашего коммерсанта. Сейчас, после того как русский император выслал из страны всех британских дипломатов, работать стало очень трудно. Да и агенты Охранного отделения и Дворцовой полиции активизировались. Только им до нас трудно добраться. Наша перевалочная база – дворец великого князя Владимира Александровича. На пороге жилища дяди царя все ищейки начальника Санкт-Петербургского охранного отделения Кременецкого и Дворцовой полиции Ширинкина застывают как вкопанные. Им туда ходу нет.

Я слышал, что люди, прибывшие недавно с Дальнего Востока и остановившиеся во дворце великого князя Александра Михайловича, начали собственное расследование. И довольно успешно. За некоторыми моими агентами было установлено наблюдение. Но их мало, и действовать они могут лишь через официальные каналы. А те не рискуют связываться с царскими родственниками. К тому же царь Николай оказался слишком щепетилен. Когда люди из дворца великого князя Александра Михайловича попробовали прямо сказать царю об опасности, грозящей ему от семьи его дяди, он вспылил и довольно резко выговорил этим людям, предупредив их, чтобы они больше не смели соваться в его семейные дела.

– Да, он об этом еще пожалеет, но будет слишком поздно, – задумчиво сказал Евно. – Итак, где и когда?

– Когда – чем скорее, тем лучше. Раньше мы планировали это мероприятие на Пасху, когда русские будут беспечны, празднуя свой церковный праздник, и ослабят бдительность. Но мы не можем больше ждать. Обстановка становится всё более напряженной, и голова русского царя нужна нам немедленно. Вас сразу известят, как только представится подходящий случай.

И вот что еще. Конечно, не мне вас учить, как организовывать подобные мероприятия, но я бы посоветовал вам продублировать бомбометателей. Царь Николай должен быть достоверно убит. И желательно вместе с царицей и дочерьми. Потом, для того чтобы наш человек смог беспрепятственно сесть на трон, ваша организация должна будет уничтожить вдовствующую императрицу Марию Федоровну и командующего гвардией великого князя Сергея Александровича. Дополнительной оплаты за них не будет, четыре миллиона фунтов и так огромные деньги, – Евно Азеф вскинулся, но мистер Уайт, покачал пальцем перед его носом: – Учтите, деньги мы вам платим наличными, но если что, у его величества длинные руки, мы можем найти вас хоть в Бразилии, хоть в Сиаме. И не беспокойтесь вы так, после убийства царя начнется хаос, и вы запросто сможете выполнить всё задуманное и скрыться. Это я вам обещаю.

– Хорошо, мистер Уайт, – сказал Евно Азеф, – но я всё же хотел бы получить все деньги вперед. А то знаю я вас, мы свое дело сделаем, а потом вас ищи-свищи.

– Даю слово джентльмена – никакого обмана не будет! – сказал британец. Он взял со стола налитый ему бокал и чокнулся с Евно. – За удачу, мистер Азеф!

– За удачу, мистер Уайт, – поддержал Азеф и поднес бокал с кроваво-красным вином к своим толстым вывороченным губам…

12 марта (28 февраля) 1904 года. 09:05. Санкт-Петербург. Дворец великого князя Александра Михайловича. Набережная реки Мойки, 106.

Александр Васильевич Тамбовцев

За окном истошно воет одна из последних в этом году метелей. Но здесь, в натопленной гостиной дворца совершенно не чувствуется ее ярости. Вчера вечером позвонил генерал Ширинкин и сообщил, что все обитатели «Бутылки» – тюрьмы в Новой Голландии – уже переведены в другие места заключения, и мы можем приступать к обустройству своей резиденции и новой спецслужбы Российской империи. Наконец-то наша гостеприимная хозяйка избавится от нашего присутствия. Она, конечно, не показывает, что мы ей уже порядком поднадоели, но нельзя же вечно жить в гостях. Рано или поздно необходимо обзаводиться и своим домом.

Ну а сегодня наконец-то на завтрак собралась вся наша честная компания: Нина Викторовна, майор Османов, старший лейтенант Бесоев, Ирочка и я… Кроме того, мы решили пригласить на завтрак товарища Кобу. Пора понемногу приучать его к нахождению в так называемом обществе. Выдержки у него хватит на троих, надо только преподать некоторые правила поведения и снять первоначальное смущение.

Опекать молодого человека мы поручили Ирине Владимировне. Тут она ему почти ровесница, всего-то на год младше. Вон как над ним хлопочет – словно классная дама над институткой-смолянкой. Только и слышен ее полушепот: «Сосо, выпрямитесь… Сосо, не кладите локти на стол…» Она чем-то напомнила мне Мальвину, воспитывающую сорванца Буратино. Как-то так сразу он у нее стал Сосо, а не Иосиф, и не товарищ Коба. И если в начале этого мероприятия товарищ Коба слегка робел и смущался под строгим взглядом Нины Викторовны, то уже к концу завтрака вел себя вполне естественно, не допуская особо грубых косяков.

Разговор, поначалу нейтральный, довольно быстро перешел на политику. Конечно же, тему начал товарищ Коба, за что мы ему были благодарны.

– Товарищи, – сказал он, отложив в сторону вилку, – конечно, разгром Японии – это замечательно. Но он ни на йоту не улучшит положения простого народа Российской империи. Все выгоды, как всегда, опять загребут себе купцы и помещики. Для русской торговли станут доступными новые транспортные пути в Азию, и господа купцы получат новые прибыли. В аннексированной Маньчжурии откроются новые должности для десятка крупных и нескольких сотен мелких чиновников. А затем всё вернется на круги своя: одни как голодали, так и будут голодать, другие же – как воровали, так и будут воровать. Своей победой, скорее всего, вы только отдалили установление в России справедливого общественного устройства с равными возможностями для всех.

Мы переглянулись. Чувствовалось депрессивное влияние небезызвестного Ильича с его лозунгом: «Чем хуже, тем лучше». Но и такая точка зрения тоже имела место в рядах нынешней революционной интеллигенции.

– Ну как же, уважаемый товарищ Коба, «ничего не изменилось», – хмыкнула Нина Викторовна, – выкупные платежи отменили и недоимки на десять лет заморозили. Не без нашего, между прочим, влияния. И не забывайте про госмонополию на торговлю хлебом и прекращение платежей по французским кредитам, которые в основном разворовывались приближенными царя, а проценты по этим кредитам, как водится, платил народ. Тут мы, сказать откровенно, сыграли Николая Александровича втемную, ничего не объясняя, а просто предоставляя ему соответствующую правдивую информацию, исходя из которой он просто не мог поступить иначе.

Коба немного помолчал, собираясь с мыслями, потом обвел всех нас взглядом.

– Но, товарищи, если положение крестьян улучшилось, то положение заводских и фабричных рабочих остается совершенно неудовлетворительным. Тяжелые, зачастую опасные условия работы, при нищенской зарплате. Исключением из этого правила является только тончайший слой высококвалифицированных рабочих, так называемой рабочей аристократии…

Старший лейтенант Бесоев промокнул губы салфеткой и спросил:

– А разве вас не возмущает тот факт, что строевой обер-офицер в войсках, прапорщик или поручик жалованья получает меньше, чем тот самый рабочий аристократ, и ест досыта не каждый день? И при этом он наравне с солдатами идет в атаку и подставляет грудь под вражеские пули. И рискует даже больше нижних чинов. Ведь когда цепь под вражеским огнем залегает, командир командует либо стоя на одном колене, либо в полный рост.

И за всё это он получает презрение либералов и ненависть революционеров. А то как же – опора реакционного режима! И так будет всегда, при любом политическом строе и форме собственности. У справедливости, мой дорогой земляк, много граней, и не все они сияют чистым светом.

Я кивнул.

– Правильно. Товарищ Коба, послушайте товарища Бесоева. При всем богатстве вашего жизненного опыта, он сможет открыть вам немало такого, о чем вы не знали. А солдаты и офицеры будут нужны России и после установления в ней справедливых порядков. Ибо жадность иностранных дельцов к нашим национальным богатствам совершенно не зависит от установленной в России формы правления. Даже наоборот: в случае успешного осуществления в России революции – неважно, сверху или снизу – к обоснованию агрессии добавятся еще и идеологические мотивы. Они и сейчас усердно помогают борьбе с «кровавым царизмом». А уж когда публично будет заявлено, что, мол, русская революция совершенно неправильная и теперь на наших просторах необходимо установить особую демократию с человеческим лицом, с передачей управления всеми нашими богатствами некоему мировому сообществу, только сильные вооруженные силы, поддержанные всем народом, способны будут охладить пыл любителей чужого добра.

Коба обвел всех настороженным взглядом.

– Товарищи, я уже много слышал о ваших планах. Но при нынешнем государственном устройстве они мне кажутся неосуществимыми. Конечно, я бы тоже хотел, чтобы у вас всё получилось – без лишней крови и насилия. Но император Николай – это совсем не тот человек, который будет заботиться о благе своих подданных. Стоит вспомнить только одну Ходынку или постоянно голодающие то одну, то другую губернии. Только по вашей подсказке запланировано создание хлебного резерва для помощи голодающим…

– Когда-то хранилища с такими резервами уже были – и в Древнем Китае, и в средневековой Византии. Ведь так? – вопросом на вопрос ответил я. Коба кивнул, и я продолжил: – Так вот, такие резервы в крупных империях прошлого действительно существовали. Но вы знаете, что через год хранения только половина хлеба была пригодна в пищу и на посев, а всё остальное оказывалось попорчено грызунами, сыростью и плесенью, возникшими как от общего небрежения хранителей своими обязанностями, так и от отсутствия необходимых для хранения технологий.

Создание хлебного фонда должно быть начато со строительства оборудованных по последнему слову науки крупных государственных элеваторов в хлебопроизводящих губерниях. А это дорого, и станет возможным, только если на это выделят значительные средства. Нынешний указ о хлебной монополии, он ведь лишь часть мер, предусматривающих введение госмонополии на торговлю всеми стратегическими товарами и уводящих денежные потоки из жадных лапок дельцов в государственную казну. России надо не меньше тратить, России надо больше зарабатывать.

Конечно, и среди чиновников есть свои воры. Но они способны украсть только часть от целого. То есть казна оказывается заведомо в выигрыше. – Я немного помолчал. – Кроме того, товарищ Коба, других царей для нас у Всевышнего нет, и из желания не навредить своей стране, нам придется работать с тем императором, который правит в данный момент.

Нина Викторовна вдруг неожиданно спросила:

– Товарищ Коба, скажите, вы катались когда-нибудь на карусели?

– Было дело, товарищ Антонова, катался пару раз, – кивнул Коба, всем своим видом показывая непонимание, как этот вопрос относится к теме разговора.

– Так вот, – продолжила Нина Викторовна, – высшая власть – это и есть этакая карусель, когда катание сначала доставляет удовольствие. Все оказывают тебе почтение и уважение, а ты знай себе сиди на троне и подписывай бумажки.

– А разве это не так? – спросил Коба.

– Это так, – ответила Нина Викторовна, – но только в том случае, когда правителю наплевать на то, что страна с достигнутых его предшественником вершин катится под откос. В противном случае, если надо тащить государство из пропасти, пусть даже не к сияющим вершинам, а всего лишь на ровную дорогу, то управление государством – это тяжкий труд, сравнимый только с работой галерного раба.

Так вот, Николай Александрович желает прославить свое имя как успешного правителя. А значит, Россия на дне пропасти его совсем не устраивает, но и работать, как раб, он тоже не умеет. Он всего лишь человек, чье призвание быть городским обывателем, любить жену и детей, в будние дни ходить на службу, а в воскресные в церковь. Работа с надрывом, как у Петра Великого или его отца, Александра Александровича, совсем не для него.

А государственная карусель кружится всё быстрее и быстрее… И тошнит, и хочется спрыгнуть, а некуда. План императорской отставки – он, знаете ли, дурно пахнет. Да и кому оставить трон? Младшему брату Михаилу, который настолько не в восторге от этой идеи, что даже до сих пор не женился на особе, приличествующей для члена императорской фамилии? Или третьему в цепи наследования – Владимиру Александровичу, или его сыну Кириллу Владимировичу, который в нашем прошлом, будучи уже в изгнании, сам назначил себя императором Всея Руси и обрел прозвище «царь Кирюха» – подразумевая и второй смысл этого слова, обозначающий в народе беспросветного пьяницу-алкоголика.

– А почему бы, товарищи, вам не учредить республику? – спросил Коба. – Если уж с императорами всё так плохо.

Наш смех после этих слов был горьким, как хинин. Старший лейтенант Бесоев, просмеявшись, сказал немного обидевшемуся Кобе:

– Вы уж нас извините, товарищ Коба, смеемся мы не над вами. Просто мы, в отличие от вас, знаем о нескольких попытках учредить в России республику. Каждый раз к власти приходили такие проходимцы и жулики, рядом с которыми окружение нынешнего императора выглядит чуть ли не ангелами. Республика – это путь вниз, к неуправляемому хаосу и анархии. Напротив, на вершину успеха нашу с вами общую страну поднимали лидеры авторитарного толка, которые совершенно четко знали, чего они хотят добиться. Комитет – это форма жизни с множеством ног и совсем без мозга. Всегда и во всем нужен человек, который берет на себя ответственность за работу и ее результаты. Так что будем делать то, что должно, и да свершится то, что суждено.

– Хорошо, товарищи, – кивнул Коба, – ваше дело мне кажется безнадежным, но вы не сдаетесь, и мне это нравится. Только скажите, чем именно может вам помочь бедный, малообразованный грузинский социал – демократ?

– Товарищ Коба, – сказал я, закрывая дискуссию, ибо в кармане у меня запищал прибор, сигнализирующий о приближении к гостиной посторонних, – о бедности говорить не будем, а малообразованность – порок устранимый, особенно при ваших талантах. Товарищ Андреева, – обратился я к Ирочке, положившей подбородок на кулачки, – назначаю вас персональным наставником товарища Кобы. А теперь тихо, к нам идут.

Тревога оказалась напрасной. Это был слуга, который передал мне записку, присланную генералом Ширинкиным, где сообщалось, что послезавтра после полудня на нашу новую базу в Новой Голландии прибудут императоры Николай II и Вильгельм II. Речь на встрече пойдет о новом мироустройстве, которое возникнет с заключением русско-германского союза, и о взаимовыгодном трехстороннем техническом сотрудничестве. Чувствую, что в ближайшие двое суток нам будет не скучно…

14 (1) марта 1904 года, 12:05. Санкт-Петербург, Зимний дворец

ЕИВ Николай Второй и императрица Александра Федоровна

С самого утра император Всероссийский находился в приподнятом настроении. Он не прогадал, когда послушал пришельцев из будущего. Союз с императором Вильгельмом, названный Континентальным Альянсом, получился нацеленным против Великобритании, являвшейся общим врагом и России и Германии, а оттого был действительно прочным.

Французская республика, ради своих колониальных иллюзий изменившая дружбе с Россией, перед лицом единства двух монархий снова завиляла хвостом, как побитая собака, и всеми своими телодвижениями выражала желание на любых условиях присоединиться к русско-германскому альянсу. Австрия же, наоборот, откалывалась от Германии и вместе с Турцией дрейфовала в сторону Англии.

Старого маразматика Франца-Иосифа настолько возмутил неожиданный вояж Вильгельма в Россию, что он отправил ему крайне резкую телеграмму. Всё бы ничего, в узком кругу королей и императоров бывало и не такое. Но каким-то образом текст сей пропитанной желчью и ядом эпистолии попал в немецкие газеты, и вся Германия встала на дыбы. Николай был доволен.

Не менее хорошие вести приходили с Дальнего Востока. Мир с Японией был уже предрешен. После молниеносного и сокрушительного разгрома, когда надежда на британскую помощь оказалась пустой, самураям стало просто некуда деваться. Конечно, сначала император Николай II хотел отомстить японцам сразу и за всё. Загнать Японию обратно в средневековье, или даже в пещеры. Отомстить и за удар саблей по голове тринадцатилетней давности, и за нынешнее вероломное нападение на российские корабли в Чемульпо и Порт-Артуре. Но, слава богу, его отговорили от этих намерений, разъяснив, что вчерашний враг теперь станет союзником, а признание православной церкви равной синтоизму открывает дорогу к крещению целой страны. И всё это будет связано с его, императора Николая II, именем.

А сейчас он вместе с кайзером Вильгельмом отправится в Новую Голландию, где и будет окончательно закреплен их союз с пришельцами из будущего. Особенно германского императора заинтересовали всякие технические новинки, которые могли бы вывести германскую промышленность на новый, совершенно фантастический уровень. Он так возбудился, что Николаю пришлось остудить пыл своего германского кузена. Разговор происходил, когда они в крытом санном возке возвращались с охоты.

– Знаешь, Вилли, – задумчиво сказал император Всероссийский, глядя в сгущающуюся за окном темень, – а ведь немцев наши потомки любят немногим больше, чем англичан. Там Германия и Россия дважды воевали, причем во время второй войны немецкая армия сначала дошла до Царицына, Москвы и Петрограда, потом была вышвырнута обратно, к развалинам Рейхстага и Бранденбургских ворот. Стоит их хоть немного разозлить, и эти господа вспомнят про пятьдесят миллионов убитых немцами русских, причем погибшие по большей части были некомбатантами. Вспомнят про то, как ваша армия осадила Петербург и два года морила его жителей голодом, вспомнят и про многое другое. Сейчас с тобой они разговаривают только потому, что всего этого еще не случилось, а сотни тысяч немцев верой и правдой служат России.

– Но, Ники! – воскликнул обиженный Вильгельм. – Неужели ты…

– Вилли, – вздохнул Николай, – нельзя дать им усомниться в дружелюбии Германии. В противном случае ты сможешь навсегда забыть о нашем с тобой союзе. Запомни, для меня как для императора Всероссийского в первую очередь важны интересы России, а уже потом Германии.

Немного помолчав, русский император добавил:

– Будь терпелив, и твоя доля мимо тебя не пройдет, это мне обещали твердо. Условие передачи технологий только одно, и оно очень простое: если Крупп или Сименс строят завод для выпуска новинок в Германии, то точно такой же завод должен быть построен ими в России. Я их в этом, знаешь ли, поддерживаю. Нам, Вилли, тоже нужна промышленность, и чем больше, тем лучше. И, кроме того, именно на нас с тобой, русском и германском императорах, лежит ответственность перед Богом и нашими народами за то, чтобы не повторился весь тот ужас, который уже один раз произошел в их мире. Вилли, ты можешь себе представить, чтобы у тебя в Германии был не герр канцлер, а фрау канцлерин, толстая и глупая баба? А любого немецкого политика, просто заикнувшегося про то, что у Германии тоже есть интересы, ждет немедленная отставка со всех постов и всеобщий остракизм. Ибо Германия в том мире – это всего лишь верная служанка Североамериканских штатов.

Германский император после этих слов надулся и не разговаривал с Николаем почти до самого Петербурга, но на следующее утро вроде бы отошел. Ну да, никому не приятно слушать про себя такое, но эти пришельцы из будущего, надо отдать им должное, воевать умели. Всего за месяц, малыми силами, они уделали Японскую империю, как бог черепаху. Такой стиль ведения боевых действий кайзеру Вильгельму импонировал, и он завидовал своему кузену, что именно тому пришла такая подмога. Теперь же, когда стало понятно, что в будущем немцы стали не те и допустят к власти жирных баб, место которым на кухне – варить селедочный суп и не совать нос в политику, – нет уж, увольте от таких помощников.

Кроме того, германские промышленные воротилы были уже готовы носить своего императора на руках, даже за одну только отмену запрета немецким концернам открывать в России свои филиалы и строить заводы. Этот запрет в свое время был пробит небезызвестным господином Витте – с целью облегчить жизнь французскому капиталу.

Всё готово. Ну, с богом! Уже собранный и одетый для выезда в открытых санях, царь остановился на лестнице, чтобы попрощаться с супругой.

– Дорогой Ники, – сказала Александра Федоровна мужу, поправляя ему воротник бекеши, – как бы я хотела поехать туда вместе с тобой и хоть одним глазом взглянуть на все эти чудеса! Наши девочки тоже очень скучают по милой Ирен.

– Милая Аликс, – ответил русский император, – ты же знаешь, что в твоем положении тебе нельзя ездить на санях. Не дай бог, если их занесет или они опрокинутся. К тому же эта поездка вряд ли доставит тебе удовольствие. Я прекрасно знаю, что тебе не нравится мой кузен Вилли и его казарменные шуточки. Да и он к тебе относится соответственно. Нет, милая Аликс, оставайся лучше дома, а я там шепну пару слов госпоже Антоновой, и завтра с утра вы съездите туда вместе с девочками без всякой помпы и суеты, тихонечко, без всякого риска. Договорились?

– Договорились, – кивнула Александра Федоровна и провела кончиками пальцев по щеке мужа. – Только ты возвращайся скорей, а то мне без тебя как-то страшно.

– Я вернусь, – сказал Николай и, поцеловав сухие тонкие пальцы жены, круто развернулся и сбежал вниз по лестнице.

Императрица еще некоторое время смотрела ему вслед, потом вздохнула и медленно пошла к себе. А ведь ей действительно тоже так хотелось поехать в эту Новую Голландию и хоть одним глазком посмотреть на чудеса из будущего!

«Но Ники прав, – подумала она, – лучше действительно сделать это завтра вместе с девочками и без лишнего шума. Так что как-нибудь в другой раз».

Царский кортеж отъехал от парадного крыльца Зимнего дворца ровно в двенадцать десять. Скрипел снег под полозьями саней, гикали терские казаки Собственного его императорского величества конвоя, в своих ярких черкесках с серебряными газырями, летели во все стороны комья из-под копыт. Назначенная в эскорт полусотня взяла наметом, и кавалькада стремительно понеслась по Дворцовой площади к арке Генштаба.

Неприметный господин в клетчатом костюме, смотревший на отъезд царя из окна дома номер один по Невскому проспекту, в котором находилось Акционерное общество Артура Коппеля, подошел к телефонному аппарату и снял трубку:

– Алло, барышня, ресторан «Кюба», будьте любезны, – и, дождавшись ответа, продолжил: – Милейший, будьте любезны, передайте господину Раскину, абонировавшему столик справа у оркестра, что тот господин, с кем он должен сегодня встретиться у вас, уже выехал.

Повесил трубку и снова подошел к окну. Он ждал грохота взрывов и взметнувшейся выше крыш стаи испуганного воронья. На душе его было и тревожно и радостно. И неудивительно, ведь за участие в этом деле ему были обещаны такие деньги, о которых он даже и мечтать не мог. Но если дело не выгорит, тогда его ждет или виселица, или пожизненная каторга – третьего не дано…

Мир царя Михаила

Пролог

Все пошло не так. Британская империя, над которой никогда не заходит солнце, рассчитывая чужими руками нанести поражение Российской империи, на этот раз просчиталась. Миллионы фунтов стерлингов, которые в виде кредитов получила Япония, и на которые был построен Объединенный флот, пошли на дно вместе с этим флотом. И виной всему стала таинственная эскадра адмирала Ларионова, невесть откуда появившаяся в Тихом океане.

И похоже, что не без помощи людей с этой эскадры Россия, у кормила власти которой стоял нерешительный и мягкотелый император Николай II, неожиданно сменила свой внешнеполитический курс и стала вести самостоятельную политику. В отставку был отправлен премьер Витте, посадивший Россию на иглу французских займов, а главам правительств Британии и Франции было заявлено, что вот-вот готовая к появлению на свет Антанта может не рассчитывать на вхождение в этот «Сердечный союз» Российской империи.

Николай начал сближение с Германией. И, как ни странно, с побежденной Японией. Уже были обсуждены и в целом одобрены основные положения мирного договора, который подведет черту в истории нелегких взаимоотношениях двух стран-соседей и начнет ее с чистого листа.

Для прямого контакта с пришельцами из будущего, в Порт-Артур из Петербурга была отправлена делегация, в состав которой вошли великий князь Александр Михайлович, брат царя Николая II Михаил и сестра Ольга. Помимо них на Дальний Восток отправился и подвижник Земли Русской протоиерей Иоанн Кронштадтский. Он должен был определить, появление таинственной эскадры – это чудо, посланное Всевышним, или наоборот, сатанинские происки.

Из Порт-Артура в Петербург выехала делегация людей XXI века. Возглавила ее полковник Антонова, которой придется в Питере века двадцатого решать непростые вопросы и распутывать узлы внешней и внутренней политики Российской империи. На берегах Байкала две делегации встретились. Это был шок. Члены царского семейства были потрясены. Только тогда им стало понятно, на краю какой глубокой пропасти оказалось государство, и какие кровавые времена могут наступить в самом ближайшем будущем.

В Петербурге пришельцев из будущего встретил император Николай II и высшие сановники России. Все вместе они начали работу по спасению страны от надвигающейся катастрофы. Из батумской тюрьмы в Петербург был доставлен беглый ссыльнопоселенец Иосиф Джугашвили, еще не успевший стать Сталиным. Из Берлина для подписания договора о союзе между Россией и Германией прибыл кайзер Вильгельм с адмиралом Тирпицем.

Но враги России не собираются складывать оружие. Попытка по-пиратски захватить один из боевых кораблей эскадры Ларионова сорвалась. При этом был ранен великий князь Михаил Александрович. Британский крейсер «Тэлбот», рискнувший вступить в артиллерийский бой с кораблем из будущего, был потоплен.

А в Петербурге глава боевой организации партии социалистов-революционеров Евно Азеф (по совместительству – агент охранки) принял от сотрудника британской спецслужбы заказ на убийство российского императора. Недовольные начавшимися реформами и подстрекаемые родственниками царя, «Владимировичами», готовят дворцовый переворот с целью возведения на российский престол нового царя, который будет удобен всем – и новым российским капиталистам, и старым чиновникам-казнокрадам, и главное, правительствам Англии и Франции.

Россия оказалась на развилке, где одна дорога вела ее в ад Смуты и Гражданской войны, а вторая – в будущее, где не будет ни Кровавого воскресенья, ни трех революций, ни Первой мировой войны, ни братоубийственной Гражданской войны с белым и красным террорами… Но ничто еще не предопределено…

Часть 1. Цареубийство

14 (1) марта 1904 года, 12:15. Санкт-Петербург, Большая Морская улица

В накинутой на плечи роскошной шубе, кайзер Вильгельм с адмиралом Тирпицем в окружении адъютантов и секретарей вышли на крыльцо германского посольства. С низкого неба сыпал мелкий снежок. Он тонкой простыней укутывал начавшие уже таять лужи. Вильгельм почему-то подумал, что в Берлине сейчас, наверное, все совсем не так. Вместо белого снега сыпется с неба мокрая каша или дождь, превращая землю в противную жидкую грязь.

Царский кортеж должен был с минуты на минуту показаться из-за изгиба Большой Морской улицы. Кайзер уже было повернулся к Тирпицу, собираясь сказать, что русский царь немного запаздывает, как вдруг в той стороне, откуда ожидалось появление кортежа, грохнул страшной силы взрыв, а за ним еще несколько. В небо взмыли стаи растревоженного воронья, а из-за угла особняка князя Львова поднялись клубы черного, как смоль, дыма. Мгновением позже до Исаакиевской площади докатилась ударная волна.

На верхних этажах посольства и в соседних домах с жалобным треньканьем вылетели стекла, а с карнизов крыш на тротуары разом посыпались сосульки. Закричали порезанные осколками стекла и ушибленные сосульками люди. Недалеко от посольства ледяная глыба, рухнувшая с крыши, разбила голову нарядно одетой дамочке, пришедшей посмотреть на встречу двух монархов. Возле ее неподвижного тела жалобно визжала и скулила маленькая болонка. В мирный Петербург нагрянула смерть.

Вильгельм так и остался стоять с раскрытым ртом, растерянно глядя туда, где только что произошло ужасное. Мгновение спустя вышедшие из ступора адъютанты подхватили под руки императора, адмирала Тирпица и, прикрывая их своими телами, поволокли внутрь посольства в комнаты, не имеющие окон, выходящих на улицу. Вильгельм пытался вырваться, но молодые и крепкие офицеры, отвечающие за его безопасность, были явно сильнее своего монарха.

Участок Большой Морской у ресторана «Кюба» напоминал поле боя. По обеим сторонам улицы взрывом вынесло все стекла, кое-где вместе с рамами. От открытых саней, в которых ехал император со своим адъютантом, остались лишь дымящиеся головешки. Террористы хорошо видели свою цель, и сумели взять верный прицел. Прямым попаданием мощной бомбы, упавшей чуть ли не на колени императору, сидящих в санях разнесло в клочья. Еще несколько бомб разорвалось поблизости, и теперь в торцевой мостовой зияли уродливые закопченные воронки. Воздух был наполнен криками раненых и предсмертным ржанием лошадей.

Полусотню терских казаков конвоя разбросало по сторонам. Часть станичников, тех, что были ближе всего к императору, погибла сразу же. Другие получили многочисленные ранения, ожоги и контузии. Помимо членов царского кортежа, много жертв было и среди обывателей, стоявших на тротуаре или сидевших в ресторанной зале, куда картечью хлестнули осколки выбитых взрывной волной толстых стекол.

Министру иностранных дел Петру Николаевичу Дурново повезло. Его санки следовали в некотором отдалении от царских. Кучер вовремя увидел падающие сверху предметы, и резко натянул вожжи, пытаясь развернуть сани поперек улицы. Этого у него не вышло, но в результате все получилось даже лучше, чем он хотел. От резкого разворота сани опрокинулись и легли набок поперек улицы, подставив взрывной волне и осколкам дно, сколоченное из толстых дубовых досок. В результате сам Петр Николаевич, его секретарь и спасший их кучер были лишь выброшены на мостовую, контужены и отделались легким испугом, чего нельзя было сказать о других участниках этой драмы, включая террористов.

Двоих из них взрывная волна буквально сдула с крыши ресторана. Еще двое получили сильнейшую контузию. Привыкшие начинять свои снаряды всякой взрывчатой дрянью, большей часть изготовленной в домашних условиях, эсеровские боевики щедро нафаршировали бомбы полученным из британского посольства тротилом. На то и был сделан расчет коварных англичан, в своих инструкциях втрое занизивших фугасное действие новой взрывчатки. Если бы бомбометание производилось, как обычно, с тротуара с расстояния пятнадцать-двадцать метров, то в живых не осталось бы ни одного бомбиста.

Когда ударная волна докатилась до Зимнего и жалобно зазвенели дворцовые стекла, Александра Федоровна, в раздумьях медленно поднимавшаяся по главной лестнице, сразу все поняла.

Развернувшись, она с безумным криком: «Ники!!!» бросилась вниз к выходу из дворца, готовая бежать туда, где только что был злодейски убит ее супруг. Высокий каблук туфли царицы подвернулся на ступеньке, и она, не удержав равновесие, покатилась вниз, чудом не сломав себе шею. Прибежавшие на шум слуги подхватили ее обмякшее тело и понесли в императорские покои. Подоспевший к августейшей больной лейб-медик констатировал перелом лучевой кости левой руки, вывих стопы, множественные ушибы и сотрясение мозга, не опасные для жизни императрицы.

Но для будущего наследника российского престола, так и не рожденного цесаревича Алексея, все было кончено. Через полчаса измученный травмами и стрессом организм матери преждевременно выкинул плод.

В тот самый момент, когда воздух над Санкт-Петербургом испуганно вздрогнул, в Новой Голландии кроме пришельцев из будущего, ожидая визита двух монархов, находились командующий Балтийским флотом Степан Осипович Макаров, министр внутренних дел Вячеслав Константинович фон Плеве и генерал Евгений Никифорович Ширинкин. Они беседовали во внутреннем дворе Новой Голландии с Александром Васильевичем Тамбовцевым и полковником Антоновой. Чуть в стороне стояли и разговаривали майор Османов, старший лейтенант Бесоев и ротмистр Познанский.

Тут же, для демонстрации высочайшим особам своих возможностей, находились с прогретыми двигателями два «Тигра», «Урал» и БТР со спецназовцами ГРУ в полном боевом облачении. Неподалеку у стены, в ожидании личного награждения царем Георгиевскими крестами за отражение налета хунхузов, переминались с ноги на ногу матросы с «Паллады», под командованием прапорщика Морозова. Возможно, что именно все это и решило судьбу заговора Владимировичей.

Когда до Новой Голландии докатился грохот взрыва, генерал Ширинкин сразу все понял. Сбылись самые дурные предсказания господ из будущего. Сплюнув на снег, генерал тоскливо посмотрел на министра внутренних дел и коротко бросил:

– Обосрались, мы с тобой, Вячеслав Константинович, как детишки несмышленые, – потом перевел взгляд на Тамбовцева и спросил: – Ну-с, Александр Васильевич, каюсь, не принимал всерьез ваших предупреждений. Ну, и что вы теперь нам посоветуете в сей гнуснейшей ситуации?

– Во-первых, Евгений Никифорович, – быстро ответил Тамбовцев, – надо срочно выяснить – что произошло на самом деле. Во-вторых, спасти трон для императора Михаила и одновременно обезвредить заговор. Это если вы завтра не хотите кланяться британской марионетке – царю Владимиру или отпрыску его Кириллу.

– Вы уверены, что это англичане? – спросил генерал Ширинкин.

– Больше некому, – ответила Антонова, жестом подзывая Османова, Познанского и Бесоева. – Именно они, и связанные с ними великие князья, которым император недавно сильно придавил хвост. Не стоит забывать и про господина Витте, который хоть и отправился в Америку, но креатур у него тут осталось – хоть отбавляй. Добавьте к этому эсеровских боевиков, их «крышу» в жандармерии и охранке, и вы получите тот самый клубок змей, который нам с вами в ближайшее время предстоит уничтожить.

– Что вы конкретно предлагаете? – нетерпеливо спросил генерал Ширинкин, который уже взял руководство всеми делами по подавлению мятежа на себя.

– В первую очередь, нужно обеспечить безопасность вдовствующей императрицы Марии Федоровны, командующего гвардией и Петроградским гарнизоном великого князя Сергея Александровича, великой княгини Ксении, императрицы Александры Федоровны, а также всех их детей. Для этого лучше всего собрать их вместе. Например, здесь.

– Мехмед Ибрагимович, – обратилась Антонова к стоящему рядом майору Османову, – контртеррористическая операция – по вашей части. Берите руководство в свои руки.

– По моей, – коротко сказал майор, – Слушаюсь, товарищ полковник. Значит, так. Срочно едем к вдовствующей императрице Марии Федоровне. Евгений Никифорович, где сейчас может находиться великий князь Сергей Александрович?

– В своем дворце, – ответил генерал Ширинкин, – это напротив Аничкова дворца, на другом берегу Фонтанки.

– Тогда так, – сказал майор Османов, повернувшись к полковнику Антоновой, – Нина Викторовна, отправляйтесь на «Тигре» по правому берегу Фонтанки в сторону Аничкова дворца. Там вы заберете Марию Федоровну, потом Сергея Александровича с супругой, и по левому берегу вернетесь сюда. В качестве силового прикрытия мы пошлем с вами БТР с десантом.

Старший лейтенант Бесоев на втором «Тигре» с двумя бойцами выдвигается в сторону Мойки, 106, – продолжил ставить задачу майор Османов. – Вы забираете оттуда великую княгиню Ксению с детьми, нашу Ирину, и возвращаетесь назад. Желательно всех троих предупредить по телефону, чтоб они были готовы.

Самую сложную и тяжелую работу по обнаружению и обследованию места террористического акта я бы поручил ротмистру Познанскому. В качестве транспорта выделяем ему один «Урал», а в качестве силового обеспечения – матросов с «Паллады» под командованием прапорщика Морозова. Ротмистр, вам будет необходимо выдвинуться по пути предполагаемого следования царского кортежа, найти место, где произошли взрывы, и связаться с нами по имеющейся в машине рации. В критической ситуации – действовать по обстановке.

Я остаюсь на месте и координирую действия всех групп. При мне резервная группа. В случае необходимости будет выслано подкрепление.

– А вас, Александр Васильевич, – Османов повернулся к Тамбовцеву, – я попрошу быть на связи и анализировать поступающую информацию. Вы знаете лучше меня город, обстановку, исторические реалии, так что вам и карты в руки.

– Интересно, где же все-таки произошел теракт, – немного погодя задумчиво произнес Османов.

Фон Плеве, внимательно слушавший распоряжения майора и одобрительно при этом кивавший, сказал:

– Судя по всему, взрывы были где-то в районе Исаакиевской площади… Или на Большой Морской? Ну, а насчет ваших распоряжений, так считайте, что я дал на них добро как министр внутренних дел. Не так ли, Евгений Никифорович? – Плеве повернулся к генералу Ширинкину.

– Думаю, что все равно мы сейчас ничего лучше не придумаем, – ответил тот. – Пусть отправляются немедленно. И будем надеяться, что самого худшего все же не случилось.

Несколько минут спустя по мосту, ведущему из Новой Голландии, в город вырвалось несколько невиданных механических экипажей, и на огромной скорости, распугивая извозчиков и обывателей воем сирен и гудками клаксонов, ринулись каждый к своей цели.

Тем временем генерал Ширинкин, дозвонившись до Мойки, 106, Аничкова и Сергиева дворцов, поднял на ноги своих орлов из Дворцовой полиции, Императорский конвой и Дворцовых гренадер. Все его разговоры слышали телефонистки, существа женского полу, а потому любопытные и болтливые. Город, и без того взбудораженный непонятными взрывами, испуганно замер, придавленный самыми невероятными слухами. Часть информации успела дойти и до заговорщиков, но транспорт будущего оказался быстрее.

14 (1) марта 1904 года, 12:25. Санкт-Петербург, Аничков дворец, Невский проспект, 39

Полковник Антонова Нина Викторовна

Завывая двигателем и отчаянно сигналя, БТР несся по Невскому проспекту с невероятной для того времени скоростью – под сорок километров в час. Следом за ним мчался «Тигр». Завидев колонну невиданных огромных машин, извозчики испуганно прижимались к обочине, а прохожие застывали, не веря глазам своим. Только что прогремели непонятные взрывы в центре города, а тут еще и это…

Мы успели вовремя – еще чуть-чуть, и было бы поздно. Группа военных в офицерской форме атаковала Аничков дворец. Одни – с территории садика, примыкающего к дворцу со стороны Александрийской площади, другие – убив городового, стоявшего у моста через Фонтанку, и часового у будки у входа во дворец со стороны Невского. Те, кто был в садике, приставили привезенные на пожарных телегах лестницы к стенам дворца, выбили стекла и пытались проникнуть в окно на первом этаже здания.

Но, похоже, что они не застали обитателей Аничкова дворца врасплох. Едва первый из офицеров попытался влезть в окно, как изнутри комнаты прогремел выстрел, и нападавший, взмахнув руками, рухнул вниз. Судя по звуку, стреляли из охотничьего ружья. БТР резко притормозил у распахнутых настежь ворот садика. А «Тигр», в котором была я и еще два спецназовца, проехал чуть вперед и остановился. Мы выскочили из машины и бросились к парадному входу в здание. В руке у меня был АПС, а вместо длинного драпового пальто я, прямо поверх платья, надела броник.

Офицеров, штурмовавших дворец, было четверо. Один из них, похоже, был подранен часовым или полицейским. Он прижимал ладонь к окровавленному правому боку и держался в стороне от своих товарищей. А те, с упорством, достойным лучшего применения, остервенело ломились в мощные дубовые двери парадного входа, пытаясь их выломать и ворваться внутрь.

Они явно не ожидали нашего появления и заметили нас лишь тогда, когда «спецы» открыли огонь на поражение из своих АК-9. Мятежники даже не успели удивиться, перед тем как умерли. Я едва успела крикнуть бойцам, чтобы они живьем взяли раненого офицерика. Тот и не думал сопротивляться. Он переводил полный удивления и ужаса взгляд с меня на моих «терминаторов». Скажем прямо, выглядели они, действительно, настолько непривычно и грозно, что и в наше время террористы при виде их не выдерживали и расслабляли сфинктер.

Пленного обезоружили и связали. В саду раздалось несколько выстрелов – похоже, что стреляли из нагана, потом десятка полтора коротких очередей из «калаша». Окончательно поставила точку в этом деле очередь из КПВТ.

Наступила тишина. В рации, лежавшей в кармашке моего броника, прозвучала условная фраза:

– Фея, я Пятый, у нас все окей. Шесть «двухсотых», два «трехсотых». Еще двоих слепили теплыми. С нашей стороны без потерь. Охраняем дворец со стороны Катькиного садика и Невского. Как меня поняли? Прием.

Я ответила:

– Пятый, Фея на связи. Оставьте двух человек в садике и доложите обо всем в штаб Османову. Бэтээр подгоните к Сергиевскому дворцу. Похоже, что эти уроды могут и туда сунуться. А я буду выводить Гневную. Как меня поняли? Прием.

Получив подтверждение, я осторожно подошла к дверям дворца. Они были изрядно покоцаны пулями, но назначение свое выполнили – выдержали натиск нападавших.

В окнах первого этажа я увидела испуганные и бледные лица дворцовых слуг. Они, поняв, что опасность миновала и нападавшие обезврежены, по всей видимости, доложили об этом Марии Федоровне.

Вскоре звякнули дверные засовы, дверь медленно отворилась, и в ее проеме появилась гигантская фигура камер-казака вдовствующей императрицы Андрея Кудинова. Пожилой, но еще крепкий урядник в шубе, крытой темно-зеленым сукном, и в высокой смушковой шапке выглядел весьма импозантно. В одной руке он держал обнаженную шашку, а в другой – громадный револьвер «Смит и Вессон». За его широченной спиной я заметила Марию Федоровну – в шубейке, накинутой на плечи, в зимней шапочке и с двуствольным охотничьим ружьем в руках. Увидев меня и моих спутников, она с облегчением вздохнула:

– Слава богу, эти негодяи получили то, что заслужили. Я видела, Нина Викторовна, как ваши люди перебили мятежников, которые пытались забраться к нам через окна, выходящие в садик. Мне даже пришлось в них несколько раз выстрелить, – она воинственно взмахнула ружьем, а я поняла, кто именно так храбро защищался от офицеров-верхолазов.

– Ваше императорское величество, – ответила я, – вынуждена сообщить вам тяжелую весть. Ваш сын, император всероссийский Николай Александрович, погиб в результате взрыва, устроенного террористами-бомбистами… Похоже, что мы имеем дело с заговором, и кое-кто из власти предержащих тоже принял участие в этом деле…

Услышав о страшной смерти сына, Мария Федоровна побледнела и едва не лишилась чувств. Она оперлась на руку своего телохранителя. Казак как-то по-домашнему прижал к себе маленькую и хрупкую женщину и, яростно сверкнув глазами, посмотрел на пленного, которого повели к воротам спецназовцы. Рука его, сжимающая шашку, напряглась. Я предупреждающе подняла руку:

– Стой, Андрей, не надо… Это наш «язык». Думаю, что он расскажет нам о том, кто толкнул его на мятеж против священной особы императора.

Тем временем Мария Федоровна пришла в себя. Вдовствующая императрица хорошо знала меру своей ответственности перед страной. В данный момент, до прибытия в Петербург ее младшего сына Михаила, именно она могла стать представительницей законной власти в империи. Ведь недаром мятежники попытались захватить или уничтожить ее почти сразу же после убийства императора.

Усевшись на заднее сиденье «Тигра», между могучим спецназовцем и не менее могучим камер-казаком, она тут же стал лихорадочно соображать – какие именно части в столицы привлечь к восстановлению законности и порядка.

А со стороны Сергиевского дворца, который располагался на Невском сразу за Аничковым мостом, задним ходом навстречу нам двигался БТР, грозно поводя вдоль улицы стволом крупнокалиберного пулемета. По рации нам сообщили, что все в порядке: великий князь Сергей Александрович и его супруга с ними, а несколько бунтовщиков, которые, угрожая оружием швейцару, требовали, чтобы тот впустил их во дворец, при виде двигавшейся в их сторону огромной бронированной машины пустились наутек.

Я приказала водителям «Тигра» и бэтээра развернуться и ехать обратно, в Новую Голландию.

– Нет, дорогая Нина Викторовна, – остановила меня Мария Федоровна, – везите лучше нас с Сергеем Александровичем прямо в Зимний дворец. Там центр власти, там хранятся императорские регалии, и сейчас, для того чтобы наилучшим образом подавить мятеж, нам надо быть именно там.

И передайте господам Плеве и Ширинкину, что их место тоже в Зимнем дворце. Во всяком случае, до прибытия в Петербург моего сына Михаила. До этого момента я принимаю на себя обязанности по управлению империей. Необходимо срочно ввести в стране положение об усиленной охране, а в столице, как это там у вас называлось – чрезвычайное положение. Требуется срочно поднять по тревоге преданные нам полки, восстановить порядок и предотвратить дальнейшее распространение мятежа. России совсем не нужна еще одна Сенатская площадь…

14 (1) марта 1904 года, 12:30. Санкт-Петербург, Новая Голландия

Капитан Тамбовцев Александр Владимирович

Когда группы, возглавляемые полковником Антоновой, старшим лейтенантом Бесоевым и ротмистром Познанским, уехали, майор Османов посмотрел на нас, криво улыбнулся и сказал:

– А теперь, господа, давайте подумаем – кто это мог быть, и какими силами цареубийцы могут располагать? А также какие воинские части мы можем немедленно привлечь для подавления мятежа?

– Перво-наперво, Мехмед Ибрагимович, надо поднять в ружье и вызвать в Новую Голландию моряков, – сказал адмирал Макаров. – В двух минутах ходьбы отсюда, в Крюковых казармах находится 2-й Флотский экипаж. Я сейчас пошлю туда своего адъютанта, чтобы он привел роту в полном вооружении – это около ста пятидесяти штыков.

Потом я пошлю записку в Гвардейский Флотский экипаж, его командиру, контр-адмиралу Константину Дмитриевичу Нилову. Это на Екатерининском канале, верстах в двух отсюда. Думаю, что еще роту-две он сюда пришлет. Шефом Гвардейского экипажа является вдовствующая императрица Мария Федоровна. Моряки ее любят и будут защищать до последней капли крови, не щадя живота своего.

– Добро, – сказал майор Османов, – зовите флотских… Моряки должны стать нашим резервом. Степан Осипович, действуйте!

Когда Макаров ушел, Османов повернулся ко мне и к Ширинкину с Плеве:

– Евгений Никифорович, как вы считаете, кто стоит во главе заговора? Ведь вы же не будете возражать, что все произошедшее – именно заговор?

– Нет, Мехмед Ибрагимович, не буду вам возражать, – хмуро сказал генерал Ширинкин. – это самый настоящий заговор, а убийство помазанника Божьего – просто одна из составных его частей. Полагаю, что в нем замешаны Владимировичи. И великий князь Кирилл Владимирович играет в этом деле одну из первых ролей. Надо обязательно заняться этим змеиным гнездом. Вячеслав Константинович, а вы как считаете? – обратился Ширинкин к фон Плеве.

– Евгений Никифорович, – сказал министр внутренних дел, – я полностью согласен с вами. И полагаю, что надо послать верные нам части к дворцу великого князя Владимира Александровича, чтобы блокировать его. Никого оттуда не выпускать. А кто будет пытаться скрыться, задерживать, и помещать под стражу в Охранном отделении на Гороховой.

– А как насчет войск? – спросил майор Османов. – Нужны верные части, которые могут взять под охрану важнейшие объекты в столице империи.

Генерал Ширинкин на мгновение задумался.

– Можно использовать расположенный поблизости от нас лейб-гвардии Конный полк. Я хорошо знаю его командира, генерал-майора Евгения Александровича Гернгросса. И надо срочно позвонить командиру лейб-гвардии Кавалергардского полка генерал-майору Владимиру Михайловичу Безобразову. Полк стоит на Захарьевской, а его шефом является вдовствующая императрица Мария Федоровна. Кавалергарды горой станут на ее защиту. Думаю, что уже через час они будут здесь…

В этот самый момент заработала рация и голосом Нины Викторовны произнесла:

– У нас в Аничковом и Сергиевском дворце все в порядке. Была попытка захвата, но нападавшие уничтожены, а трое взяты в плен. В ходе экспресс-допроса выяснилось, что это офицеры Преображенского полка…

Услышав это, генерал Ширинкин выругался, а потом извинился перед нами за несдержанность.

– И еще, – продолжила полковник Антонова, – по требованию вдовствующей императрицы Марии Федоровны и великого князя Сергея Александровича, мы доставили их в Зимний дворец. Уже подняты в ружье дворцовые гренадеры. Хотя их всего полторы сотни, но старички бодры, и каждый из них – георгиевский кавалер. Скажите Евгению Никифоровичу, что для охраны дворца я привлекла и чинов Дворцовой полиции… Но нам нужно подкрепление, тем более что, если верить показаниям пленных, преображенцы, чьи казармы находятся на Миллионной, весьма ненадежны.

Ширинкин, внимательно слушавший доклад Нины Викторовны, сказал:

– Передайте госпоже Антоновой, что я разрешаю ей использовать моих людей для охраны Зимнего дворца. А насчет подкреплений, сообщите, что скоро подойдут кавалергарды и павловцы. – Заметив мой удивленный взгляд, Ширинкин пояснил: – Я знаю лично командира лейб-гвардии Павловского полка генерал-майора Дмитрия Григорьевича Щербачева. Это верный человек. Я свяжусь с ним и дам соответствующие распоряжения.

– Так, господа, – добавил майор Османов, – необходимо немедленно взять под охрану телефонные станции, телеграф, а также вокзалы. Можно использовать для этого наши резервы. Кстати, судя по голосам на улице, подошли моряки из 2-го Флотского экипажа. Надо будет срочно сформировать из них группы и направить их на Невский, 26, где находится городская телефонная станция, и на Почтамтскую, где расположен телеграф. Без санкции уважаемого Вячеслава Константиновича из города не должна уйти ни одна телеграмма. А телефонистки пусть отключат связь с дворцом великого князя Владимира Александровича и Преображенским полком… – Он немного подумал. – А также с Британским посольством. Как говорили в подобных случаях старики-римляне, quo prodest – ищи, кому выгодно.

– К охране вокзалов можно привлечь собственный его императорского величества Железнодорожный батальон, – сказал генерал Ширинкин. – Они люди опытные, и знают, что делать. Да и силы у них немалые.

В комнату вошел старший лейтенант Бесоев.

– Товарищ майор, ваше приказание выполнено. Великая княгиня Ксения Александровна с детишками доставлена. Все обошлось без происшествий. По дороге видел колонну флотских, которые шли сюда. Жду дальнейших приказаний.

– Ну что, господа, – майор Османов повернулся к присутствующим, – вам лучше сейчас с подкреплениями отправиться в Зимний дворец. Там вас с нетерпением ждет Нина Викторовна и вдовствующая императрица Мария Федоровна. И возьмите с собой великую княгиню Ксению Александровну с детьми. В Зимнем дворце им будет гораздо комфортнее.

Мы же с Александром Васильевичем пока побудем здесь. Связь с нами держите через рацию Нины Викторовны. Мы немедленно известим о случившемся сегодня его императорское величество Михаила Александровича, великого князя Александра Михайловича и адмирала Ларионова. Надо вместе как следует обдумать создавшуюся ситуацию и составить план дальнейших действий.

14 (1) марта 1904 года, 05:35. Тихий океан 25° с. ш., 132° в. д. Гвардейский ракетный крейсер «Москва»

Контр-адмирала Ларионова разбудил ранний телефонный звонок. Ровным спокойным голосом командир БЧ-4 зачитал ему только что полученную из Петербурга радиограмму. Нельзя сказать, что Виктора Сергеевича потрясло известие о смерти Николая II. Как сообщала ему находящаяся в Петербурге дипломатическая миссия полковника Антоновой, в последние дни царь откровенно нарывался. Это надо же – так наступить на хвост англичанам, французам и части российской верхушки, и не усилить мер личной безопасности! В той истории его не убивали только потому, что он вообще никому не был нужен. А тут все переменилось.

Но, черт возьми, как все это не вовремя! В любой момент англичане могут на полезть на Тайвань, то бишь на Формозу… А тут еще и цареубийство. Конечно, за всеми этими событиями стоят англичане, выбравшие для себя подходящую фигуру и начавшие активно двигать ее во власть. Скорее всего, это всепьянейший царь Кирюха. Его папаша сейчас вне Петербурга, в Средней Азии, и, похоже, там и останется навеки. А вот если вспомнить поведение Кирилла во время Февральской революции, можно сделать далеко идущие выводы. Такой персонаж и без всякой войны подготовит условия для очередной «бархатной» революции.

Хорошо, что Тамбовцев и полковник Антонова догадались временно подсадить на опустевшее место царя вдовствующую императрицу Марию Федоровну. Это, конечно, избавляет Россию на какое-то время от Смуты и возможной гражданской войны. Но в то же время перед ним, контр-адмиралом Сергеем Викторовичем Ларионовым, встает непростая задача – как можно быстрее доставить нового императора Михаила II в Питер. Желательно, конечно, с молодой женой, ибо император неженатым быть не должен. Переговоры с японцами в самом начале, и бог его знает, как там оно все обернется…

Быстро одевшись, контр-адмирал направился в каюту новоиспеченного императора. Стрелки часов показывали пять часов сорок две минуты. До команды подъем оставалось еще восемнадцать минут.

– Ваше императорское величество, вставайте, – адмирал Ларионов потряс за плечо Михаила.

– Какое еще величество? – с трудом разлепил веки Михаил Александрович. – А, это вы, Виктор Сергеевич… С чего это вдруг вам с утра пораньше захотелось надо мною подшутить?

– Нет, друг мой, – ответил адмирал, – мне совсем не до шуток. Примерно сорок минут назад, в результате покушения, устроенного эсеровскими боевиками, погиб ваш старший брат, император всероссийский Николай Второй. Как сообщают наши люди, выехавшие на место преступления, бомбу, скорее всего, закинули прямо в царские сани. Вашего брата и его адъютанта буквально разорвало на части. Также погибло много казаков конвоя и мирных обывателей.

– О, черт! – Михаил вскочил с постели и тут же вскрикнул от боли в раненой руке. – Бедный Ники! Царствие ему Небесное! Как это все скверно… – Помолчав немного, Михаил сказал глухим голосом: – Надеюсь, что брат умер быстро, без страданий.

Но, Виктор Сергеевич, при чем тут ваше величество? В любом случае еще жива Алиса, то есть императрица Александра Федоровна, которая беременна будущим наследником престола. А сие значит, что я всего лишь регент при сыне Ники, а не император… Хотя один черт, это еще лет двадцать как минимум. Или Алиса тоже?..

Адмирал Ларионов замялся.

– С ней, в общем, все нормально… почти. Врачи обещают, что она поправится. А вот сына у вашего брата уже не будет. При известии о гибели мужа у императрицы случился выкидыш. Так что извините, Михаил Александрович, но вы теперь император всероссийский, и никуда вам от этого не деться…

– О, черт! – еще раз с горечью воскликнул Михаил. – А я ведь так этого не хотел!

– Мы знаем об этом, – подтвердил адмирал. – Но есть такое слово: надо! Вы думаете, мне очень хочется вертеть царствами и сокрушать империи?..

– Понимаю, – обреченно сказал Михаил. – Хоть я и боюсь этого до жути, но придется. Виктор Сергеевич, дайте мне, пожалуйста, одеться, и еще – известите о случившемся отца Иоанна и Сандро. Я буду готов через десять минут.

– Не бойтесь, ваше величество, – остановившись в дверях, сказал адмирал Ларионов, – мы тоже впряжемся в эту лямку, и будем рядом с вами, чтобы вытянуть Россию из болота. А наша помощь дорогого стоит.

– Да знаю я, – вяло махнул рукой Михаил. – Только давайте без этой, как ее… атомной бомбы. Воистину, эта штука – дьявольское творение. Воплотить мечту господина Циолковского о полете в космос мне было бы как-то больше по душе…

Полчаса спустя, гвардейский ракетный крейсер «Москва», адмиральский салон

Российский император Михаил II, контр-адмирал Виктор Ларионов, отец Иоанн Кронштадтский, великий князь Александр Михайлович

– Итак, господа, – император обвел взглядом присутствующих, – случилось самое мерзкое из всего, что можно было ожидать. В Петербурге заговор, в котором замешаны бомбисты – социал-революционеры, банкиры-космополиты, шпионы французские, шпионы британские и даже некоторые великие князья. В результате этого заговора мой брат погиб, как солдат на поле боя. Хочу сразу сказать – я не прощу виновных в смерти брата, кто бы это ни был, и где бы он ни находился. Но дело не только в этом. Люди, бросившие бомбу в помазанника Божьего, целились не только в него, но и в Россию. Мирового господства им захотелось! Это я о британцах говорю.

А вот хрен им по всей морде, как говорят мои новые друзья. Для защиты моей страны от наглых нападений я готов воспользоваться всей той мощью, что любезно готов предоставить в мое распоряжение уважаемый Виктор Сергеевич. Вы все знаете, как я не хотел короны моего брата. Но в настоящее время отказ от престола был бы равноценен измене Родине. Я только могу надеяться, что с помощью всех моих друзей я справлюсь с той ношей, которую возложил на меня Господь. Теперь, господа, давайте обговорим текущие дела. Сандро, что у нас с мирными переговорами?

– Через маркиза Ито Хиробуми мы передали наши предложения японскому императору Мацухито, – сказал великий князь Александр Михайлович. – Но ответа пока нет. С одной стороны, наши условия довольно тяжелы для японского самолюбия. Но с другой стороны, следует учитывать тот факт, что японский флот потерпел полное поражение, а японская армия, приготовившаяся отражать наше мнимое вторжение на Кюсю, отрезана от остальной Японии и ничем не может помочь столице. По некоторым сведениям, в провинциях формируются отряды самообороны из крестьян и мелких феодалов. Но единственное их оружие – это немного старинных ружей и бамбуковые копья. В общем-то, мы не требуем ничего невозможного, и даже готовы поддержать Японию экономически, если она решит пойти на союз с Россией.

– Ну-ка, ну-ка, Сандро, – заинтересовался Михаил, – с этого места, если можно, поподробнее. Что за союз, с чего это японцам на него идти, и для чего он нужен нам? А то пока я лежал в госпитале, несколько отстал от жизни.

– Э-э-э, – растерянно протянул Александр Михайлович, – в условиях установления в Японии равноправия между синтоизмом и православием, мы прорабатывали возможность брака старшей дочери японского императора Мацухито и младшего брата русского царя…

– Так, – покачал головой император, – все-таки решили меня женить. Я помню разговор об этом. Только как на это посмотрит мама́? Она ведь подыскивала мне невесту исключительно в Германии, и все кандидатуры почему-то были похожи на унылых кобыл или коров с альпийских лугов. Впрочем, если это надо для России… Сандро, расскажи мне о моей будущей невесте – сколько ей лет, и хороша ли собой?

Александр Михайлович собрался с мыслями.

– Как ты помнишь, она дочь японского императора, и зовут ее Масако. Ей шестнадцать лет, телосложения пропорционального, роста среднего, для японки на лицо совсем не дурна…

– А ладно, – махнул рукой Михаил, – главное, как я успел уже узнать, японские женщины послушны, почитают мужа за хозяина в семье и не лезут без спроса в его дела. Вот это мне нравится. – Император прошелся взад-вперед по салону. – К тому же я прекрасно понимаю ваш, Виктор Сергеевич, замысел. Россия и так уже слишком тесно связана с германской и англосаксонской Европой. Несмотря на все наши брачные союзы и торговые связи, нам больше ни на шаг не удастся расшириться в сторону Европы. Если сказать честно, нам там и делать-то нечего.

К тому же в Европе царит какая-то иррациональная ненависть к России и всему русскому, что в будущем делает почти неизбежными ужасные войны между нами.

Мой покойный брат был прав, Россия должна повернуться лицом на Восток, и этот брак с японской принцессой покажет азиатам, что мы видим в них не диких макак, а таких же людей, как и мы. Кроме того, когда я лежал в госпитале, то побеседовал с одним умным человеком, доктором с «Енисея». Дому Романовых нужна свежая кровь. За двести лет мы уже перероднились со всей Европой, и теперь пожинаем плоды этих близкородственных браков.

Так что, Сандро, Масако так Масако. Все дело за будущим тестем. В прочие инструкции, данные тебе покойным Ники, я вмешиваться не буду. С Японией нам надо как можно скорее мириться. Пообещайте им что-нибудь еще – ну, например, что Россия возьмет на свое попечение вдов и сирот японских военных моряков, погибших во время этой войны.

И не делай такие глаза – конечно же, после принятия ими православия и переезда их на наши незаселенные земли. У нас тут сто тысяч холостых солдатиков, которых после окончания службы можно женить на японских вдовушках и осадить на земле в Маньчжурии. Но это все потом. А теперь о наших британских «друзьях». Виктор Сергеевич, чем они у нас там сейчас занимаются?

– Авиаразведка докладывает, что из Сингапура в Гонконг переброшены дополнительные силы. Броненосцев нет, в основном это крейсера и транспортные пароходы. На базе Вэйхавей наблюдается массовая погрузка угля на корабли эскадры и прочая нездоровая суета. В течение суток или двух предполагается выход в море всего британского флота…

– А у нас в Порт-Артуре только береговые батареи, броненосцы-подранки и тетушка «Диана», – сказал Михаил. – Виктор Сергеевич, я не могу вам приказывать, я вас прошу – при первом же подозрительном движении британцев в нашу сторону, разнесите это осиное гнездо с воздуха вдребезги и пополам. Надо обезопасить наши тылы. Черт с ними, с этими конвенциями, которые подписал мой брат. Я их подписывать уж точно не собираюсь, так же, как их не собираются подписывать и британцы.

Как поступать с Гонконгской эскадрой в случае обострения, решите вместе с Евгением Ивановичем – вы моряки, вам и карты в руки. Требование лишь одно – в случае покушения британцев на нападение, ни одной посудины под их флагом не должно остаться в море до самого Сингапура. Это будет урок и для наших хитромудрых бывших французских союзников.

Теперь, господа, вопрос последний, и самый важный. Мне как можно быстрее необходимо попасть в Санкт-Петербург… Виктор Сергеевич, это опять к вам.

– Я посоветовался с полковником Бережным, – сказал адмирал Ларионов. – Он категорически не советует вам ехать поездом. Англичане и их агенты сделают все, чтобы император Михаил Второй так никогда и не попал в свою столицу. По железной дороге он рекомендует послать отвлекающую группу, а вас мы планируем переправить подо льдами Арктики на атомной подводной лодке «Северодвинск». Это быстро, безопасно, и к тому же этот подводный боевой корабль может сразу же сломать англичанам все стратегические расчеты на Атлантическом ТВД. У меня все.

– Очень хорошо, – кивнул император Михаил, – а теперь, отец Иоанн, давайте помолимся за моего погибшего брата и его верных слуг, убитых злодеями…

14 (1) марта 1904 года, 19:00. Санкт-Петербург, Зимний дворец

Полковник Антонова Нина Викторовна

Как это часто бывает в подобных случаях, события понеслись вскачь, словно взбесившийся мустанг. Я нахожусь сейчас в Зимнем дворце, в кабинете покойного императора Николая Александровича. Прибыв сюда из Аничкова дворца со вдовствующей императрицей Марией Федоровной, я вместе с ней собрала все бумаги со стола царя и убрала их в секретер. А затем, в присутствии приехавшего из Новой Голландии начальника Дворцовой полиции генерала Ширинкина, я опечатала и секретер, и ящики стола.

Потом мы развернули в кабинете императора и его библиотеке что-то вроде временного штаба по подавлению мятежа. К тому времени Вячеслав Константинович фон Плеве, прибывший вместе с генералом Ширинкиным, развил бурную деятельность. Он поднял по тревоге всех жандармов и полицейские участки, приказал начать непрерывное патрулирование всех основных магистралей столицы Российской империи и вокзалов.

Прибывшие вскоре на Дворцовую моряки из Гвардейского флотского экипажа, павловцы и кавалергарды заняли позиции вдоль ограды Зимнего дворца и наглухо блокировали все входы и выходы из дворца великого князя Владимира Александровича и казармы Преображенского полка на Миллионной. Эксцессов при этом практически не было. Лишь во время блокирования преображенцев несколько гвардейских офицеров попытались было прорваться через флотское оцепление, угрожая морякам всеми карами небесными. Но имеющие четкое указание поступать решительно и жестко, матросы разоружили размахивающих револьверами преображенцев и сдали буянов прибывшим по вызову жандармам, которые тут же отправили их на Гороховую. Пусть там пока охолонут, а уж потом следственная комиссия, которая, кстати, уже начала свою работу, определит, что стало причиной такого неадекватного поведения офицеров – обычная гвардейская фанаберия или что похуже…

А Мария Федоровна тем временем вызвала духовника ее покойного мужа и сына отца Иоанна Янышева, который начал в соборе Спаса Нерукотворного Образа, в Зимнем дворце, приводить к присяге новому императору Михаилу II придворных и командиров гвардейских полков.

Сенаторы, министры и командиры частей, расквартированных в Санкт-Петербурге, приходили во дворец в полном смятении. Еще бы – через двадцать три года император российский в очередной раз стал жертвой цареубийц. Сначала дед, а потом его внук. В этом чувствовалось какое-то мистическое совпадение.

Генерал Ширинкин обратил мое внимание на то, что не все представители дома Романовых поспешили в Зимний, чтобы присягнуть новому императору. Некоторые, до этого интриговавшие против Николая и Аликс, сказались больными и не приехали. Таких мы с Евгением Никифоровичем брали на заметку. Надо будет заняться ими, но попозже.

Сейчас к нам в штаб прибежал дежурный офицер-павловец и показал нам листовку, которую распространял один субъект в студенческой шинели среди солдат, стоявших в оцеплении. Вот ее текст:

«Товарищи солдаты и матросы!

Сегодня революционерами в центре Петербурга принародно казнен тиран и душегуб – царь Николай Кровавый. Он ответил за все совершенные им преступления против своего народа. И такая судьба ждет всех российских царей. Пора народу подняться и сбросить с себя цепи самодержавия.

Солдаты! Вспомните, что вы все вышли из народа, и что ваши братья и сестры, матери и отцы страдают под игом царя и помещиков. Поднимайтесь и присоединяйтесь к революционерам, и гоните в шею своих командиров.

Вместе с вами мы построим свободную республику, где каждый крестьянин получит землю и волю, а каждый рабочий – право на восьмичасовой рабочий день и на достойный заработок. Помните, что лишь в борьбе вы обретете право свое.

ЦК партии социалистов-революционеров».

– Ну вот, получен привет от эсеров, – сказала я генералу Ширинкину, прочитав это послание. – Надо заняться поиском господина-товарища Евно Азефа. Чует мое сердце, все произошедшее сегодня на Большой Морской – это его рук дело. Есть у нас кое-какие намеки по поводу того, где он может находиться. Но тут важна осторожность, если этого зверя спугнуть, он заляжет на дно, и ищи его потом. Он-то наверняка должен знать как непосредственного заказчика, так и тех лиц, кто за ним стоял. Взрывчаточка при покушении использована нехарактерная для эсеров. В самом деле, откуда у этих самодельщиков тротил?

– Полностью согласен с вами, Нина Викторовна, – буркнул Евгений Никифорович. – Без этого мерзавца точно не обошлось… Эх, голубушка, промедлили мы, не отловили его вовремя, сплоховали, и вот теперь… – Ширинкин скрипнул зубами. – Не уйду в отставку до тех пор, пока сей прохвост и все его покровители не угодят на виселицу…

Я не удивилась активности эсеров. Но меня тревожило то, что не подавали признаков жизни люди из окружения великого князя Владимира Александровича. Правда, его отправка в Туркестан во многом спутала карты заговорщиков. Но его сын, будущий «царь Кирюха», а также сверхактивная супруга Михень находились в настоящее время в Питере. Возможно, что их напугало то, как мы быстро и решительно пресекли все попытки захватить Марию Федоровну и великого князя Сергея Александровича, а затем блокировали их собственное логово… Но не может же быть, что они так легко сдались…

И словно в подтверждение моих мыслей, еще один офицер, на этот раз кавалергард, принес нам обращение к гвардейцам, подписанное великим князем Кириллом Владимировичем, которое передал ему знакомый преображенец. Кирилл призывал всех, кому дорога судьба России, присягнуть его отцу, который, узнав о трагической гибели своего племянника, срочно выехал из Ташкента в Петербург.

Далее в обращении говорилось, что «великий князь Михаил Александрович погиб на Дальнем Востоке, но известие о его гибели скрывается от народа вдовствующей императрицей Марией Федоровной, которая хочет, в обход действующего Закона о престолонаследии, короновать своего зятя, великого князя Александра Михайловича».

В общем, суть всего изложенного заключалась в следующем: присяга императору Михаилу II считалась незаконной и недействительной, а настоящим императором должен стать Владимир I, который, взойдя на престол, дарует всем свои подданным долгожданные свободы, представительные органы, Конституцию – словом, кучу всего того, что так жаждут получить любители поиграть в парламентаризм.

Господа либералы жаждут порулить, не неся при этом никакой ответственности за результаты подобной «рулежки». Народу русскому обещались тоже много чего. Словом, типичная предвыборная агитка – в свое время мне пришлось их видеть немало, когда еще в девяностые годы разного рода радетели за общечеловеческие ценности под радостный визг лохов охмуряли электорат. Потом эта песня перестала прокатывать, но и здешняя мелодия узнавалась очень легко. Господа денежные тузы возжелали порулить страной из-за спины парламента и слабого императора? Ну-ну, мы еще посмотрим, кто кем порулит.

В этом свете фраза: «Новый император будет верен союзным договорам, подписанным еще его братом и отвергнутым племянником под влиянием авантюристов и темных сил, погубивших великого князя Михаила Александровича», – выглядела вполне логичной. Уж очень многих богатых и влиятельных прижала та история с французскими займами. Угу… Вот оно, оказывается, ради чего загорелся весь этот сыр-бор.

Я пометила это место желтым маркером и передала сей «Манифест царя Владимира I» генералу Ширинкину. Тот внимательно прочитал его, дошел до помеченных мною строк и хмыкнул.

– Знаете, Нина Викторовна, – сказал он, – а я ведь ни минуты не сомневался в том, что где-нибудь высунутся уши наших зарубежных «друзей». И хотя государя убили и подданные Российской империи, но оплачено цареубийство было французским и британским золотом, и преследовало иностранные интересы. Уж слишком многим успел насолить покойник за последний месяц. И про вас, Нина Викторовна, здесь тоже не забыли – ведь некие «темные силы» – это вы и ваши коллеги из будущего. – Милейший Евгений Никифорович на последних словах улыбнулся.

Но мне было не до смеха. Если эсеровская пропаганда имела мало шансов на успех, то смута, которая началась в благородном семействе, могла привести к тому же, что произошло на Сенатской площади в декабре 1825 года. А вот это России в данный момент было совсем ни к чему. Надо было срочно вытаскивать в Петербург с Дальнего Востока императора Михаила. Малейшее промедление могло закончиться катастрофой. И возможно, что кое-кто из великих князей повторит судьбу царевича Алексея Петровича. По-иному эта история закончиться никак не может. Любой другой исход будет воспринят как непозволительная слабость власти.

О своих мыслях я рассказала генералу Ширинкину. Он кивнул мне, и сообщил, что полностью со мною согласен. К сожалению, фактор времени работал против нас. При теперешнем состоянии железнодорожного транспорта путешествие из Порт-Артура займет слишком много времени. Морским транспортом – еще больше. Гражданской авиации же еще не было и в помине. И лишь в одном он меня успокоил: у дворцовой охранки не было никакой информации о посланной в Ташкент телеграмме. А значит, сообщение о «выехавшем великом князе Владимире» было или блефом, что уже хорошо, или он участвовал в заговоре и заранее знал время покушения.

Вот это было бы совсем скверно. Истинность этой информации жандармы брались проверить в течение двенадцати часов. В крайнем случае можно будет направить навстречу Владимиру Александровичу жандармов и перехватить его в Вышнем Волочке или Бологом, где и взять под арест. Но в любом случае император Михаил II был нужен в Петербурге как воздух.

И тут, как посланец судьбы, в кабинет постучался и вошел дежурный радист. Он протянул мне бланк радиограммы, полученной только что от адмирала Ларионова. В нем было написано следующее:

«Полковнику Антоновой Н. В.

Личный состав Российского флота на Тихом океане и сухопутные войска в Порт-Артуре и Дальнем присягнули государю-императору всероссийскому Михаилу II. Сам он немедленно отбывает на АПЛ “Северодвинск” через Северный Ледовитый океан в Санкт-Петербург. Ожидаемое время в пути до Копенгагена – восемь с половиной суток, до Санкт-Петербурга – десять с половиной суток.

Командующий объединенной эскадрой контр-адмирал Ларионов В. С.

Наместник Е. И. В. на Дальнем Востоке адмирал Алексеев Е. И.

Представитель Е. И. В. по особым поручениям великий князь Александр Михайлович».

– Ну вот, Евгений Никифорович, – сказала я, показав бланк радиограммы Ширинкину, – скоро вы своими глазами увидите императора. Надо немедленно доложить об этом вдовствующей императрице Марии Федоровне. Пусть готовится встречать сына и предупредит своих датских родственников, чтоб не чинили ему препятствий. А нам с вами к его прибытию надо будет навести порядок в столице. Времени у нас мало, так что трудиться придется не покладая рук…

14 (1) марта 1904 года, 19:15. Санкт-Петербург, Исаакиевская площадь, 11, посольство Германской империи

День этот был ужасен. Весть о смерти кузена Ники привела кайзера сначала в ужас, потом в ярость. Печальную новость принес ему адъютант Тирпица, сбегавший туда, где был совершен теракт. По его словам, все дома в эпицентре взрыва стояли без стекол, а ресторан «Кюба» полыхал ярким пламенем, но его никто даже не пытался тушить. Вокруг черного горелого пятна в беспорядке валялись трупы и туши коней. Казалось, что в мирный город пришла война.

О гибели русского царя он узнал у обывателей, чудом уцелевших и теперь спешащих покинуть это проклятое место. Среди очевидцев было и несколько немцев – потомки тех, кто осел в Петербурге чуть ли не со времен царя Петра. Они-то и рассказали соплеменнику о страшной трагедии. Решив осмотреть ближайшие окрестности, адъютант быстро прошел по Гороховой улице к Адмиралтейскому проспекту. Там было все тихо. Адъютант решил вернуться в посольство и рассказать об увиденном своему начальству.

Но не успел он сделать и нескольких шагов, как навстречу со стороны Конногвардейского бульвара с диким воем вылетели и пронеслись в сторону Дворцовой площади несколько выкрашенных темно-зеленой краской автомобилей. Изделия господина Даймлера по сравнению с этими машинами казались детскими игрушками. Первой ехала машина на восьми огромных, чуть ли не в человеческий рост колесах, внешне похожая своей формой на гроб. Кроме всего прочего, машина была вооружена длинной малокалиберной пушкой или тяжелым пулеметом, расположенным в маленькой башенке. Солдаты, в стальных шлемах и в чем-то вроде кирас темно-зеленого цвета, сидели поверх корпуса, сжимая в руках оружие. О таких машинах немецкий офицер краем уха слышал от адмирала Тирпица, когда тот обсуждал с кайзером донесения, полученные от губернатора Циндао. Адмирал сказал, что такие бронированные машины, кроме всего прочего, способны сойти в воду с корабля, плыть по морю и выйти на берег.

Следом за броневиком проскочила еще одна машина – поменьше, и явно предназначенная для важных пассажиров. А за ней прогудел настоящий великан, в кузове которого было полно вооруженных матросов. Кто бы ни устроил этот теракт, он явно растревожил осиное гнездо.

Набравшись впечатлений по самые уши и поняв, что больше ничего интересного уже не произойдет, адъютант поспешил обратно в посольство. Такие вот они немцы, орднунг – значит, орднунг.

На фасаде здания посольства не осталось ни одного целого стекла. И это посреди русской зимы. Хорошо, что русские стекольщики быстро исправили положение, хотя и взяли за свою работу немалые деньги. Накинув на плечи шубу, кайзер выслушал новости посланца, а потом разразился длинной речью, полной проклятий и угроз убийцам его кузена.

Тем временем на улицах Петербурга появились конные и пешие патрули. Около трех часов дня мальчишки-газетчики на улицах стали бесплатно раздавать прохожим воззвание вдовствующей императрицы Марии Федоровны к подданным Российской империи о восшествии на престол императора Михаила II:

О призыве всех верных подданных к служению верою и правдою Его Императорскому Величеству и Государству, к искоренению гнусной крамолы, к утверждению веры и нравственности, доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения, к водворению порядка и правды в действии учреждений России.

МЫ, БОЖЬЕЙ МИЛОСТЬЮ, ВДОВСТВУЮЩАЯ ИМПЕРАТРИЦА МАРИЯ ФЕДОРОВНА

Объявляем всем верным подданным Государя нашего Михаила Второго.

Богу, в неисповедимых судьбах Его, благоугодно было завершить славное Царствование Возлюбленнаго сына Нашего мученической кончиной.

В страшный час всенародной скорби и ужаса, пред лицем Всевышняго Бога веруем, что Он не оставит Нас Своею всесильною помощью.

Низкое и злодейское убийство Русскаго Государя, посреди вернаго народа, готоваго положить за Него жизнь свою, недостойными извергами из народа, – есть дело страшное, позорное, неслыханное в России, и омрачило всю землю нашу скорбию и ужасом.

Но да ободрятся же пораженныя смущением и ужасом сердца верных подданных, всех любящих Отечество и преданных из рода в род Наследственной Царской власти. Под сению Ея и в неразрывном с Нею союзе земля наша переживала не раз великия смуты и приходила в силу и в славу посреди тяжких испытаний и бедствий, с верою в Бога, устрояющаго судьбы ея.

Призываем всех верных подданных Государю Михаилу Второму и Государству верой и правдой:

– к искоренению гнусной крамолы, позорящей землю Русскую;

– к утверждению веры и нравственности;

– к доброму воспитанию детей;

– к истреблению неправды и хищения;

– к водворению порядка и правды.

С.-Петербург, в 1-й день Марта, в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четвертое.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества Вдовствующей Императрицы рукою подписано: МАРИЯ».

Выслушав перевод и возблагодарив Господа за то, что в России еще остались разумные люди, кайзер Вильгельм тут же написал русской правительнице короткое послание с выражениями соболезнования, искреннего сочувствия и готовностью «подставить плечо в трудную минуту», с надеждой на грядущее плодотворное сотрудничество. Он отправил с ним в Зимний дворец все того же адъютанта.

Когда начало темнеть, на улицах, как обычно, зажглись газовые и электрические фонари, под которыми, как ни в чем не бывало, прогуливались обыватели. Стало понятно, что порядок в городе понемногу восстанавливается, но все-таки в душах петербуржцев оставалось какое-то тревожное ощущение, которое разделялось и иностранными посольствами. По слухам, австрийское, британское и французское дипломатические представительства были наглухо заблокированы солдатами гвардейских полков, которые никого не впускали и не выпускали без разрешения министра внутренних дел Российской империи фон Плеве. То же самое было и с дворцом великого князя Владимира Александровича, а также еще некоторых высокопоставленных сановников.

Войска, находящиеся у других посольств – датского, шведского, черногорского, греческого, итальянского, ну и возле германского – напротив, выглядели, скорее, как почетный караул. Постоянно сменяющие друг друга солдаты одним своим видом поддерживали порядок, ни в чем не стесняя обитателей и не мешая входу и выходу посетителей.

Узнав об этом, кайзер Вильгельм лихо подкрутил усы – расчетливый политик стремительно сменил в нем скорбящего кузена.

– О, господа, – сказал он, – замечательно! У лягушатников и этих проклятых британцев, кажется, появились огромные проблемы. Зато наши акции на местной бирже пошли на повышение. Восточный колосс разворачивается лицом к трудолюбивой и честной Германии и показывает зад жадным и лживым лондонским и парижским банкирам…

Неизвестно, чего бы он еще наговорил – кайзер имел такую слабость: закатывать длинные речи перед своими министрами – но в это время у подъезда посольства остановился автомобиль, из которого вышли министр иностранных дел Российской империи Петр Николаевич Дурново и уже знакомый кайзеру и Тирпицу Александр Васильевич Тамбовцев. Лицо Петра Николаевича было украшено многочисленными царапинами и синяками, обильно смазанными йодом и зеленкой. При ходьбе он заметно прихрамывал и время от времени хватался за правый бок. Похоже, что во время террористического акта досталось и ему. Но все равно старый дипломат старался делать вид, что он бодр, здоров и готов к любому серьезному разговору.

Подпрыгивающий от нетерпения кайзер приказал немедленно пригласить к нему гостей. Раскланявшись с присутствующими, Петр Николаевич тут же вручил Вильгельму II копию Манифеста о восшествии на престол императора Михаила II и объявил, что завтра этот Манифест будет опубликован во всех утренних столичных газетах, зачитан в храмах и передан по телеграфу во все губернские города.

ВЫСОЧАЙШИЙ МАНИФЕСТ

О мученической кончине Государя Императора Николая II и о восшествии на прародительский престол Государя Императора Михаила II.

БОЖИЕЮ МИЛОСТИЮ

МЫ, МИХАИЛ ВТОРОЙ,

ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССИЙСКИЙ, ЦАРЬ ПОЛЬСКИЙ, ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ ФИНЛЯНДСКИЙ

и прочая, и прочая, и прочая

Объявляем всем нашим верноподданным.

Господу Богу угодно было в неисповедимых путях Своих поразить Россию роковым ударом и внезапно отозвать к Себе ея благодетеля, Государя Императора Николая II. Он пал от святотатственной руки убийц, покусившихся на Его драгоценную жизнь. Они посягали на сию столь драгоценную жизнь, потому что в ней видели оплот и залог величия России и благоденствия русскаго народа. Смиряясь пред таинственными велениями Божественнаго Промысла и вознося ко Всевышнему мольбы об упокоении чистой души усопшаго Брата Нашего, Мы вступаем на прародительский Наш престол Российской империи и нераздельных с нею царства Польскаго и великаго княжества Финляндскаго.

Подъемлем тяжкое бремя, Богом на Нас возлагаемое, с твёрдым упованием на Его Всемогущую помощь. Да благословит Он труды Наши ко благу возлюбленнаго Нашего Отечества и да направит Он силы Наши к устроению счастия всех Наших верноподданных.

Мы призываем Наших верноподданных соединить их молитвы с Нашими мольбами пред Алтарем Всевышняго и повелеваем им учинить присягу в верности Нам.

Занятые ратными заботами по отражению вероломного нападения на Наши Дальневосточные пределы, Мы в кратчайшие сроки собираемся прибыть в С.-Петербург для восприятия на Себя всей полноты власти. До той поры призываем всех Наших верноподданных неукоснительно выполнять все распоряжения Нашей матери, Вдовствующей Государыни Марии Федоровны, и всецело полагаемся в деле управления государством на Ея мудрость и государственный ум.

Любой же Наш подданный, кто в этот тяжелый для Нашей Родины час будет призывать к смуте, мятежу и неподчинению власти, будет считаться мятежником и бунтовщиком и должен будет ответить за свои дела перед Богом и людьми.

Дан с борта крейсера “Москва” в составе Тихоокеанской эскадры Русского Императорского флота в 1-й день марта в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четвертое, царствования же Нашего в первое.

На подлинном Собственною Его Императорскаго Величества рукою подписано: Михаил.

Прочитав кайзеру манифест вслух и кратко переведя то, что в нем было озвучено, Петр Николаевич передал на словах, что император Михаил II продолжит курс, взятый его злодейски убитым братом, на дружбу и союз с Германской империей. Такому союзу не страшен ни один противник в мире. В случае же их вражды, победителей не будет. Точнее, будут, но ни Германии, ни России среди них не окажется. Конфликту между империями будут рады только англосаксы и французы.

Глава российской дипломатии добавил также, что переговоры о союзе между Россией и Германией будут продолжены сразу же после того, как Михаил II прибудет в Санкт-Петербург. Ну, а пока его величеству императору Германии предлагается обсудить несколько меньший по формату, но не менее важный документ, регламентирующий торговлю и мореплавание на Балтийском море. Для того чтобы только что созданная Антанта не смогла вмешиваться во внутренние дела Балтийских стран, необходимо официально закрыть туда доступ ее военным кораблям без разрешения стран Балтийского бассейна, и сделать невозможным давление на любую из стран – участниц этого договора, под угрозой совместного выступления против нарушителей договора. Гарантами должны стать Россия и Германия.

– Вы прекрасно понимаете, ваше величество, что таким договором будет недовольна Британия, – добавил Дурново, – но к этой стране у нас свои счеты. Есть все основания предполагать, что за убийством императора Николая II стоят в первую очередь британские, а уж затем французские интересы.

На вопрос кайзера, почему господин Дурново думает именно так, ответил Александр Васильевич Тамбовцев:

– Ваше величество, – сказал он, – Империя, над которой никогда не заходит солнце, не терпит конкурентов – ни русских, ни немцев, ни тех же японцев, ни кого-либо еще. Они, и только они, по их мнению, должны властвовать над миром. И британцы стремятся к этому изо всех сил.

А поскольку подлость их не имеет границ, то в этой войне за мировое господство пользуются любыми, даже самыми грязными методами. Подкуп, обман, убийство, разбой, шантаж – все эти «достижения цивилизации» были ими продемонстрированы миру в последние годы. Вспомните про недавний геноцид буров в Южной Африке. Женщины и дети, погибшие в британских концентрационных лагерях от голода и жажды, были виновны лишь в том, что их мужчины не признавали над собой власть британской короны.

Бандит наглеет от безнаказанности. Через три года англичане натравили на Россию Японию, сами при этом оставаясь в стороне. Япония разгромлена, но будьте уверены, британские лорды найдут, как и из этого, казалось бы, невыгодного для них положения извлечь выгоду.

В их интересах было и убийство вашего кузена. Вместо него британцы хотели посадить на российский трон свою марионетку. Пока у следствия нет стопроцентных доказательств этого. Но будьте уверены, британский след в этом деле виден даже невооруженным взглядом.

Мы не знаем, каким будет их следующий ход, но хочу предостеречь ваше величество – опасайтесь британских козней. В Германии немало англофилов и достаточно революционных радикалов. Если они не добились своей цели в России, то могут попробовать повторить тот же сценарий на немецкой земле.

– Благодарю вас за предупреждение, господин Тамбовцев, – кивнул кайзер, – только я не несчастный Ники, который несколько легкомысленно относился к личной безопасности. Мы будем начеку, и, надеюсь, нам удастся избежать наихудшего варианта развития событий…

В этот момент кайзер ощутил себя машинистом на развилке. Перед ним было два пути. Один из них вел в тупик, где Германию ждало неизбежное крушение. А другой путь вел далеко на юг, к пальмам, к теплым морям и прочим радостям, которые расхватала жадная Британская империя и не желала делиться с трудолюбивыми и аккуратными немцами.

Союз с Россией – правильный выбор? Скорее всего, правильный, решил кайзер, поскольку альтернативный ему союз с Британией, которая привыкла обманывать союзников, отстаивая свои вечные интересы, не принесет Германии ничего хорошего. Завтра он лично поедет в Зимний дворец и будет разговаривать с вдовой императора Александра III, матерью убитого императора Николая II и нового императора Михаила II. После злодейского убийства русского царя Германия будет готова, в случае необходимости, вступить в европейскую войну на стороне России. Только желательно это делать, имея под рукой хоть какой-то договор…

15 (2) марта 1904 года. Санкт-Петербург, Садовая улица, дом 53. Меблированные комнаты

Глава Боевой организации партии социалистов-революционеров Евно Фишелевич Азеф

В этот приезд в Санкт-Петербург я остановился не в шикарной гостинице, как обычно, а в скромных меблированных комнатах на Садовой, которые сдавала уроженка Эстляндской губернии Елизавета Перно. Все удовольствие стоило 75 копеек в сутки.

Я не случайно выбрал это скромное и ничем не приметное жилище. Уж очень оно было удобно расположено. До Исаакиевской площади и Большой Морской, где должно было произойти убийство царя, было рукой подать – всего минут пятнадцать-двадцать неспешным шагом. Недалеко были Балтийский и Варшавский вокзалы, куда можно было бы отправиться сразу же после совершения теракта. Конечно, многие потом попеняли бы мне за то, что я сбежал в самый решительный момент, фактически бросив на произвол судьбы исполнителей акта возмездия над царем, но я бы сумел оправдаться – мне это было не впервой.

Ну, а если совсем будет скверно и жандармы будут дышать мне в спину, то можно будет укрыться в Коломне, в еврейском квартале. У меня там было много знакомых, которые могли бы на время укрыть меня, а потом переправить из этого проклятого города. С теми деньгами, которые заплатили британцы за убийство императора, можно будет уехать на другой конец света, чтобы весело проводить время. Хватить должно было надолго. Документы на имя жителя одной южноамериканской страны, где всегда тепло и женщины любят ласковых и щедрых мужчин, у меня уже готовы.

Только вот, боюсь я, что не выдержу и снова ввяжусь в какую-нибудь авантюру. Для меня главное даже не деньги, и не власть, а то непередаваемое ощущение, которое испытываешь, когда лишь ты один решаешь – жить этому человеку или умереть. Когда посылаешь боевика на смерть, и он благодарит тебя за оказанное доверие. Это ощущение слаще любви женщины, крепче вина. Это как наркотик, и от него так же трудно отвыкнуть, как от ежедневного укола морфия.

Я стоял в начале Вознесенского проспекта рядом с Мариинским дворцом в тот момент, когда позвучал первый, самый мощный взрыв у ресторана «Кюба». На Исаакиевской, у входа в германское посольство, находилось несколько человек. Судя по одежде, это были высокопоставленные чины. Услышав взрыв, они в панике заметались, а потом скрылись в дверях посольства. Я злорадно ухмыльнулся: будут и у вас в Берлине взрывы, господа германцы, и до вашего кайзера мы с нашими немецкими камрадами непременно доберемся.

По Вознесенскому я отправился к дому мадам Перно. Мимо, по направлению к Мариинскому дворцу, проскакало несколько конных жандармов, пробежали городовые, смешно прижимая к бедру свои нелепые сабли-«селедки». Работы у них сегодня и во все последующие дни будет немало. А мне надо было думать – как побыстрее выбраться из Петербурга.

В меблированных комнатах жили в основном земляки хозяйки – эстонцы, приехавшие по своим делам в столицу. Не все они достаточно хорошо знали русский язык, да и особо разговорчивыми их было трудно назвать. Поэтому я не стал их расспрашивать о слухах, которые ходят по городу. Чтобы отвлечься от дурных мыслей, я привел вечером в свой номер проститутку, которую нашел тут же, у входа в дом мадам Перно. Хозяйка меблированных комнат, похоже, была и заодно и бандершей, предоставляя клиентам не только нумера, но и девиц легкого поведения.

До самого утра я развлекался с ней. По своему опыту скажу, что сразу после очередного теракта, когда испытываешь ни с чем не сравнимый азарт, особенно хочется женщину, причем такую, с которой можно делать все, что придет в голову. Конечно, если потом хорошо заплатишь.

Утром, выпроводив проститутку и позавтракав тем, что осталось от вчерашней трапезы, я решил выбраться ненадолго в город и узнать последние новости. В нумере я сменил внешность – надел дешевый костюм, поношенное пальто и потрепанную шляпу. Посмотрев на себя в зеркало, увидел, что в этой одежде стал похож на небогатого обывателя, которых в районе Сенного рынка хоть пруд пруди. Нацепив очки в простой стальной оправе, я вышел на улицу и побрел в сторону Сенной. Как известно, все городские новости и сплетни можно узнать именно на рынке.

Бродя по рядам и прицениваясь к продуктам и прочим товарам, я слушал, о чем болтали продавцы и покупатели. А новостей было много. Царь Николай II убит, и с ним вместе погибло несколько всадников конвоя и городовых. Во время взрыва пострадало еще множество зевак. Убиты и мои люди, непосредственно участвовавшие в теракте. Это хорошо. Плохо другое…

Как все-таки здорово, что я вчера сразу же не бросился на вокзал, чтобы взять билет и уехать из Петербурга. Оказывается, власть в городе недолго была в растерянности после гибели царя, и быстро стала принимать меры по наведению порядка и розыску тех, кто организовал покушение.

С шепотом и оглядками, один еврей, торговавший на рынке поношенной одеждой и обувью (как я понял – крадеными), рассказал мне о каких-то невиданных ранее людях в пятнистой форме, разъезжающих по улицам столицы на огромных автомобилях. Именно они перебили офицеров-преображенцев, попытавшихся взять штурмом Мариинский дворец и захватить мать царя, вдовствующую императрицу Марию Федоровну.

– Вы бы видели их лица, – закатывая к небу глаза, сказал мне торговец, – это самые настоящие головорезы, для которых убить человека проще, чем моей Хайке съесть картофельный кнейдлах! Бац-бац – и в саду у Аничкова дворца остались лежать на снегу одни лишь трупы. – Торговец в ужасе посмотрел на меня и добавил: – Если бы вы, ребе, слышали, что они говорили о тех, кто убил царя! Ох, не хотел бы я быть на их месте…

Кстати, жандармы и военные взяли под контроль все вокзалы и заставы на выезде из города, и теперь все отъезжающие должны не только предъявить документы при покупке билетов на поезд, но и обратиться в полицию, где желающему покинуть Петербург выдадут на то специальное разрешение.

После этой беседы настроение у меня стало совсем скверным, и я, пообедав в кухмейстерской неподалеку от рынка, побрел в меблированные комнаты. Надо было думать – как мне выбраться из всей этой заварухи. Судя по всему, город заперт так же тщательно, как клетка канарейки на окне у сапожника. Утешало лишь одно – во время теракта погибли его исполнители, и о моем участии в нем практически никто не знал. Мистер Уайт, или как там его на самом деле, наверняка уже был за пределами Российской империи, а знатные особы, имеющие отношение к убийству царя, не знали – кто именно его организовал.

Главное, что дело было сделано, а деньги мною получены. К господину Алексею Александровичу Лопухину – директору департамента полиции, одному из тех немногих, кто хоть что-то знал обо мне, я обращаться не буду. Надо, чтобы он совсем обо мне забыл. Чутье подсказывало, что именно с него в первую очередь начнут эти, вдруг откуда-то взявшиеся «пятнистые», а также рыскающие по городу жандармы, которые сейчас просто землю роют в поисках членов боевой организации партии социалистов-революционеров. Будь я на их месте, я бы точно так и сделал, а значит, будем держаться от департамента полиции подальше. И вообще, у того, кто прячется – сто дорог, а у того, кто ищет – только одна. Успокоив себя такими рассуждениями, я двинулся по Садовой.

Войдя в дом мадам Перно, я стал подниматься по лестнице. Чувства мои обострились, как у загнанного зверя. Но ничего подозрительного я не заметил и, достав из кармана пальто ключ от нумера, открыл им дверь.

Неожиданно кто-то сильно ударил меня в солнечное сплетение, мир вокруг перевернулся, и я на какое-то время потерял сознание. Очнулся от того, что чья-то рука довольно сильно шлепала меня по щеке. Я почувствовал, что лежу на полу лицом вниз, а руки связаны за спиной. Первое, что я увидел, открыв глаза, это высокие, шнурованные сбоку то ли ботинки, то ли сапоги. Кряхтя, я приподнял голову повыше.

На старом венском стуле напротив меня сидел молодой мужчина с ярко выраженной внешностью уроженца Кавказа, одетый в военную форму странного покроя – мешковатую и покрытую разводами черного, темно-зеленого и коричневого цветов. Он нехорошо смотрел на меня и улыбался.

– Очухался, гнида, – сказал он даже как-то ласково, – вот и пришла пора тебе ответить за все твои подлые делишки… Александр Васильевич, – обратился он к кому-то, кто, как я понял, стоял позади меня, – вот, полюбуйтесь, сам Евно Азеф, в полном своем непотребстве. Сопротивления не оказал, хотя и держал при себе в кармане браунинг, – после этих слов «пятнистый» достал из своего кармана мой пистолет. – Но от полноты впечатлений при нашей с ним встрече он даже как-то обоссался.

Только сейчас я почувствовал, что лежу я в луже чего-то теплого. За моей спиной раздался хрипловатый баритон:

– Да, Николай Арсеньевич, это он самый, главный злодей, собственной персоной. Евно Фишелевич Азеф, он же – Иван Николаевич, он же – Валентин Кузьмич, он же – Толстый. – Перечислив все мои партийные псевдонимы, невидимый мне Александр Васильевич, к моему ужасу, продолжил: – Он же – Раскин, высокооплачиваемый агент охранки и, по совместительству, агент британской разведки, завербованный англичанами еще в бытность его учебы в Карлсруэ. Не так ли, уважаемый ребе? – похоже, что знающий всю мою подноготную человек просто надо мною издевался.

– Золстлэбм – обэрнитланг, – сказал я, неожиданно вспомнив ругательство своей далекой молодости. В переводе с идиша оно означало: «Чтоб ты жил, но недолго!» Каково же было мое удивление, когда неизвестный ответил мне на моем же родном языке:

– А богегениш золстн хобн мит а козак («Чтоб ты повстречался с казаком»), – и добавил немного погодя: – С казаком тебе вряд ли придется встретиться, но я думаю, что наши ребята вполне сумеют заменить тебе это удовольствие. Ладно, товарищ старший лейтенант, – сказал он «пятнистому», – хватит тут упражняться в остроумии с этим шлимазлом. Давайте, для полного потрошения везите его к нам на базу, там мы с ребе Азефом сможем поговорить не торопясь и более предметно…

От слов «товарищ» и «потрошить» я на какое-то время впал в полный ступор. Но тут по лестнице прогремели чьи-то шаги, на мою голову и плечи набросили плотный мешок из черной ткани. Потом неизвестные подхватили мое упакованное, как у мумии фараона, тело и потащили его, то есть меня, в неизвестном направлении.

15 (2) марта 1904 года, 8:05. Тихий океан, 25° с. ш., 132° в. д. Гвардейский ракетный крейсер «Москва»

Ранним утром посыльный принес маркизу Ито короткую записку. В ней сообщалось, что глава русской делегации великий князь Александр Михайлович хотел бы видеть его в адмиральском салоне для того, чтобы сделать экстренное сообщение.

Теряясь в догадках, маркиз поспешил одеться и проследовал туда, где он ежедневно встречался с главой русской делегации, работая над текстом трехстороннего российско-корейско-японского мирного договора, где Российская империя и Корея, перешедшая под протекторат адмирала Ларионова, были победившей стороной, а Япония – побежденной.

Отдельными строками в договоре – на это пришлось согласиться – было прописано восстановление суверенитета архипелага Рюкю и острова Окинава и придание православию статуса второй официальной религии Японской империи. Тем более что на божественное происхождение микадо русские не покушались.

Цусимский архипелаг считался арендованным на 99 лет под военно-морскую базу Тихоокеанского флота. Курильская гряда пошла как приданое принцессы Масако и должна была стать ее личным владением, находящимся под совместным управлением Российской и Японской империй.

К Российской империи эти острова должны были отойти лишь в случае, когда прямые потомки императора Мацухито взойдут на российский престол. В противном случае право владения должно было передаваться в роду по старшей мужской линии.

Копий по этому вопросу было сломано много, но японский император, смирившийся со всеми остальными потерями, твердо стоял на своем. Его дочь, выданная замуж в далекий «варварский» Петербург, должна иметь свой, особый статус правящей хоть небольшой территорией владетельной персоны, подразумевающий отношение к ней с максимальным уважением. Еще в договоре упоминалось о компенсации, которую Япония должна была уплатить за вероломное нападение на Корею и Российскую империю.

Денег у Японской империи для выплаты контрибуции не было, но решение этой проблемы все же нашли. Договорились о том, что Япония продаст или сдаст в аренду Германии остров Формоза, доставшийся ей после победы над Китаем в войне 1895 года. Вот эти-то деньги и будут выплачены России и Корее в качестве компенсации.

При этом и великий князь Александр Михайлович, и адмирал Ларионов заверили маркиза Ито, что как минимум половина этой суммы вернется в Японию в качестве заказов, размещенных на ее промышленных предприятиях. Другим путем, ввиду недостаточной пропускной способности Транссиба, ускоренную индустриализацию российского Дальнего Востока, Кореи и Маньчжурии провести было просто невозможно.

Был в договоре пункт и о том, что Российская империя и Корея являются гарантами территориальной целостности Японии, лишенной права иметь вооруженные силы, за исключением пограничной охраны и полицейских сил местной самообороны. Вышеперечисленные державы берут ее под свою охрану. Любое государство, совершившее акт агрессии в отношении Японии, автоматически будет считаться находящимся в состоянии войны с вооруженными силами Российской империи и Кореи.

В общем, текст договора был практически готов, вчерне согласован с обоими императорами. Оставалось лишь официально его подписать, при этом от лица японского императора свою подпись должен был поставить премьер-министр и министр иностранных дел маркиз Ито Хиробуми, а от лица российского императора – его специальный представитель великий князь Александр Михайлович. Поэтому, входя в адмиральский салон, маркиз Ито до последнего момента не подозревал, что именно ему хотели ему сообщить российские представители в столь ранний час.

В адмиральском салоне японского дипломата встретили адмирал Ларионов, великий князь Александр Михайлович и великий князь Михаил Александрович. Все трое с траурными черными повязками на рукавах. Маркиз Ито продолжал теряться в догадках до тех пор, пока великий князь Александр Михайлович с печалью в голосе не сообщил ему:

– Господин Ито, с глубоким прискорбием я должен сообщить вам о том, что двенадцать часов назад был злодейски убит император Николай Второй. Он стал жертвой террористического акта, совершенного по наущению агентов некоторых иностранных государств. Подданные великой Российской империи преисполнены глубочайшей скорби. В государстве объявлен траур. Поскольку погибший император Николай не имел наследника мужского пола, то на престол Российской империи взошел его младший брат Михаил. – И великий князь с полупоклоном указал маркизу на стоящего в салоне бледного и осунувшегося брата покойного русского владыки.

Сделав паузу, для того чтобы японец мог осмыслить все сказанное, великий князь Александр Михайлович зачитал маркизу Ито оригинал Манифеста императора Михаила II о восшествии на престол.

Придя в себя от столь неожиданной новости, маркиз низко склонился перед Михаилом:

– Ваше императорское величество, народ Японии вместе с народом России также искренне скорбит о кончине русского императора, а японское правительство надеется, что виновные в этом злодеянии будут достойно наказаны. Возмездие обязательно должно настигнуть злодеев, где бы они ни находились.

– Мы тоже так считаем, ваша светлость, – ответил Михаил, – и я уже дал клятву найти и покарать всех, кто имел отношение к смерти моего брата. Но не будем сейчас говорить об этом. Следствие только началось, и вообще, месть – это блюдо, которое подается в холодном виде.

Также хочу заверить вас, что не изменю ни одной буквы в договоре, который был согласован с моим покойным братом, и готов лично подписать его вместе с вашим императором, совместив это с церемонией моей помолвки с его дочерью. Сделать это надо как можно быстрее, поскольку мне необходимо немедленно отбыть в Санкт-Петербург для принятия в свои руки всей власти в государстве.

Маркиз Ито сокрушенно подумал о том, что похоже, теперь Курилы будут навсегда потеряны для Японии. Хотя с другой стороны… Появляются реальные возможности хоть как-то компенсировать ущерб, который нанесла Японии эта идиотская война. В конце концов, теперь японская принцесса станет не женой одного из правнуков императора Николая I, которых в России уже несколько десятков, а царствующей императрицей, что даст ей совершенно другой статус. Теперь уже точно никто не посмеет напасть на Японию, где правит тесть русского царя.

Как политик и дипломат маркиз Ито мгновенно просчитал все плюсы и все минусы и решил выжать максимум из сложившейся ситуации. Еще раз низко поклонившись новому русскому самодержцу, маркиз Ито сказал:

– Если мне будет предоставлена возможность, то я немедленно сообщу об этом моему императору, назначив встречу вашего корабля с крейсером «Цусима» ровно через сутки в пятидесяти милях восточнее Иокогамы. Мы знаем, что у вас очень быстроходные корабли, так что, я полагаю, ваше величество успеет встретиться с моим повелителем.

– Подождите, – остановил его Михаил, – передайте моему царственному брату, императору Мацухито, чтобы он усилил охрану и позаботился о безопасности своих родственников и моей будущей супруги. Пусть следствие по делу о покушении на моего брата только началось, но британский след в нем просматривается явственно. Договор, который мы завтра должны подписать, крайне невыгоден Британской империи, ну, а эти джентльмены привыкли не стесняться методов, с помощью которых они убирают тех, кого считают своим врагами.

– Действительно, – поддержал русского царя великий князь Александр Михайлович, – «Война года Дракона» закончилась тридцать пять лет назад, и еще живы безумцы, готовые отомстить победителю. Нам совсем не хочется увидеть на островах державы Ямато повторение той давней бойни…

Маркиз Ито склонил голову и тихо спросил:

– Ну, а если в результате такой войны ваш император станет полным господином моей родины?

– Даже в этом случае мы будем против, – вместо Александра Михайловича ответил император Михаил, – тем более что наша вера прямо запрещает братоубийство, а люди, совершившие таковое, считаются проклятыми. Я буду готов вмешаться в события на Японских островах только в том случае, когда ваш народ сам попросит меня уберечь его от смуты. Но если ваше правительство выполнит свои обязанности надлежащим образом, то этот разговор о повторении «Войны года Дракона» останется лишь разговором.

– Благодарю, ваше величество, – поклонился Ито, – я понял вас и с благодарностью принимаю как ваше предостережение, так и добрые слова о моем народе и моей стране. Что еще передать моему монарху?

– Соединенная британская эскадра, находящаяся сейчас в Гонконге, – сказал адмирал Ларионов, – в любой момент готова выйти в море. Согласно данным нашей разведки, англичане собираются захватить остров Формоза в качестве залога по кредитам, выданным Японской империи для строительства флота, и для подготовки войны с Россией. Как только ваш император подпишет договор с нами, то русская эскадра, после передислокации с Окинавы на Формозу, сумеет отразить нападение англичан. Но, господин Ито, нам надо поспешить, время не ждет.

– Спасибо за предупреждение, – мрачно отозвался Ито Хиробуми, – ваши «призраки» лишили нас связи с материком, и мы сейчас в Токио едва ориентируемся в том, что происходит вне Японских островов. Полагаю, что как только боевые действия будут прекращены, вы поможете нам восстановить связь Японии с внешним миром? – Маркиз Ито обвел присутствующих взглядом. – Надеюсь, господа, что это была последняя новость для моего императора?

– Да, ваша светлость, – кивнул император Михаил, – последняя. Передайте вашему повелителю мои пожелания крепкого здоровья и долгих лет жизни. И скажите ему, что для Японии ничего еще не кончилось, а напротив – все только начинается.

– Я запомню эти слова, ваше величество, – с поклоном ответил маркиз Ито, – а теперь разрешите мне уйти, чтобы я мог составить донесение для моего императора.

Спустя пятнадцать минут после завершения этой беседы из морских глубин в кабельтове от «Москвы» всплыла атомная подводная лодка «Северодвинск». Ее команда начала погрузку на свой борт запасов продуктов и всего необходимого для перехода на Балтику подо льдами Северного Ледовитого океана. Задача, мягко говоря, была нетривиальная даже для такого совершенного корабля. В советское время за такой переход командир лодки получал звание Героя Советского Союза, как за полет в космос. Но нетривиальное не значит невозможное.

Капитан 1-го ранга Верещагин по поводу этого перехода особо не переживал. Самым узким местом для его «Северодвинска» должно было стать лишь форсирование Берингова пролива в зимнее время. Но в этом ему должно было помочь теплое течение, проходящее через пролив из Тихого в Северный Ледовитый океан. Эта настоящая река теплой воды гарантировала по маршруту следования чистое дно и сравнительно небольшую толщину плавучих льдов. Ну, а за проливом, где это течение исчезало, глубины были уже приемлемыми для безопасного следования крейсерским ходом через Северный полюс…

15 марта (2 марта) 1904 года, вечер. Япония, Токио, дворец императора «Кодзё».

Заседание Гэнро Мацухито – император Японии, Ито Хирабуми – представитель Японской империи на переговорах с Россией, Ямагата Аритомо – начальник Генерального штаба Японии, Мацуката Масаёси – бывший премьер и бывший министр финансов Японии, Иноуэ Каору – бывший министр внутренних дел Японии

Заседание Гэнро – наиболее приближенных к трону и наиболее уважаемых руководителей правительства Японии – проходило во дворце сто двадцать второго императора страны Ямато. Вопрос сегодня решался поистине судьбоносный – быть или не быть империи.

Маркиз Ито Хирабуми, прибывший с переговоров о мире на летающей по воздуху машине пришельцев из будущего, проинформировал членов Гэнро о мирных предложениях русских. После того как японские вельможи ознакомились с текстом предлагаемого мирного договора, наступила, как любят писать литераторы, оглушительная тишина. Император и его самые верные соратники, которым микадо был обязан не только троном, но и жизнью, тщательно обдумывали то, что предложили им русские.

Узнав от маркиза Ито об убийстве российского императора Николая II, члены Гэнро поначалу воспряли духом. Они рассчитывали, что в начавшейся смуте победителям будет не до побежденных, и Стране восходящего солнца удастся выйти с честью из сложившейся катастрофической ситуации. Но Ито Хирабуми заверил их, что новый русский император, как истинный самурай, смел, решителен и умен, и в критических случаях беспощаден. В случае отказа принять его предложения, он готов довести начатую в правление его покойного брата войну до победного конца.

Так что лучше согласиться на все те условия, которые сейчас выдвинули сынам богини Аматэрасу эти гейджины. Япония не могла вести войну против них, а уж тем более победить, поскольку воевать с ними такое же бессмысленное занятие, как сражаться с тайфуном, землетрясением или цунами. Воинам микадо противостояла неодолимая сила.

Маркиз Ито рассказал о том, что он видел сам, побывав на двух «кораблях-демонах», которые в случае продолжения боевых действий не оставили бы храбрым морякам императорского военно-морского флота никаких шансов не только на победу, но и просто на выживание.

Ямагата Аритомо, как начальник Генерального штаба, прямо заявил, что императорская армия полностью деморализована и боевые действия вести не может. Она готова жертвенно умереть за императора, но в победу уже никто не верит. К тому же наиболее боеспособные части пленены русскими в Корее или блокированы на островах Цусима и Кюсю и не смогут помешать русским войскам, уже захватившим Окинаву, высадиться на любом из островов Японии. Зато они, если захотят, могут высадиться хоть на причалах Иокогамы. Про то, что осталось от императорского флота, лучше вообще не вспоминать – его фактически нет.

– Подведя итог всему сказанному, – поклонился Ямагата Аритомо присутствующим, – скажу лишь одно: воевать Япония не может, и единственным спасением ее от вражеского нашествия может стать немедленное подписание мирного договора с Российской империей, а если мы не хотим разбиться вдребезги, как кусок яшмы, то мы должны покориться неодолимой силе.

Император, с лицом, не выражающим никаких эмоций, слушавший выступление человека, который в 1877 году подавил восстание неистового Сайго Такамори и фактически спас страну от затяжной гражданской войны, помрачнел. Он хорошо знал графа Ямагата, и ценил его не только как храброго военачальника, но и как тонкого политика. И если даже этот человек не видит выхода из создавшегося положения, значит, надо срочно соглашаться с предложениями русских.

Мацуката Масаёси, в свое время занимавший пост министра финансов и бывший основателем государственного банка Японии, был тоже настроен пессимистически. Он прямо заявил, что сношения с внешним миром прерваны, казна пуста, новых займов Японии уже никто не даст, и денег на закупку вооружения и сырья для производства военного снаряжения и боеприпасов тоже нет. Если же Россия потребует у побежденных возместить нанесенный ей ущерб или, что еще хуже, контрибуцию, то Японская империя может тут же объявить себя банкротом.

– Предложение сдать в аренду Формозу может стать для нас спасением, – сказал Мацуката Масаёси, – и хотя эти деньги будут тут же переданы России, но, как сообщил нам уважаемый маркиз Ито, русские направят их снова в Японию, простимулировав тем самым нашу отечественную экономику. То есть они фактически останутся в стране и помогут избежать нам послевоенной разрухи. Это просто замечательно!

– Я полностью согласен с уважаемым Мацуката-сан, – сказал граф Иноуэ Каору, который в кабинете маркиза Ито был министром внутренних дел. Помимо этого он был основателем концерна «Мицуи» и занимался в императорском правительстве вопросами промышленности. – Запрет на вооруженные силы и военно-морской флот позволит нам сократить до минимума военные расходы и направить высвободившиеся деньги на развитие промышленности. Войны выигрываются и проигрываются, а жизнь тем временем продолжается.

Россия обеспечит нас заказами, наши заводы и фабрики будут интенсивно трудиться, что позволит обеспечить работой десятки тысяч японцев. А русское сырье для наших предприятий?!.. Господа, я бы не стал драматизировать создавшуюся ситуацию. В ней есть немало и того, что пойдет на пользу нашей стране. Если русским нужна наша промышленность, то этим надо воспользоваться.

Император Мацухито начал свою речь в тишине, сгустившейся после выступления графа Иноуэ Каору, а это значило, что японский монарх уже пришел к определенному решению:

– Конечно, мы потеряем Корею, Формозу, Окинаву, архипелаг Рюкю и Курильские острова. Это плохо. Но все могло быть гораздо хуже, окажись нашими победителями не русские, а допустим, те же англичане. Пример Китая, который британцы и примкнувшие к ним другие европейские стервятники после Опиумных войн обглодали, как раненого оленя, перед глазами. Да, мы проиграли войну, зато мы обрели Россию.

Микадо, заметив недоуменные взгляды некоторых членов Гэнро, пояснил свою позицию:

– Собственно, территория Японии осталась фактически неприкосновенной. Зато мы получили доступ к промышленности и богатствам огромной России. Ведь, как я понял из сообщения уважаемого маркиза Ито, нам будет разрешено основывать фирмы и строить фабрики и заводы на территории Российской империи. Это так?

– Именно так, ваше величество, – почтительно ответил Ито Хирабуми, – при условии, естественно, соблюдения нашими предпринимателями российского законодательства и выплаты всех положенных налогов и отчислений.

– Вот и отлично, – кивнул император, – пусть наши промышленники блюдут российские законы и платят налоги. Зато по построенной русскими Транссибирской магистрали японские товары смогут беспрепятственно продвигаться в Европу, завоевывая новые рынки, а японские финансисты с помощью иены будут проникать туда, куда никогда не смогли бы проникнуть солдаты нашей доблестной армии.

Мацуката Масаёси и Ионуэ Каору дружно закивали, поддерживая слова императора. Финансы и промышленность требовали долгого и крепкого мира. Но у графа Ямагата было несколько иное мнение.

– Но ведь живя за пределами Японии, – сказал он, – и подчиняясь российским законам, находясь в окружении русских, японцы быстро забудут об обычаях своих предков, и через несколько поколений превратятся в русских… Нет ли в этом опасности для всей нашей нации?

– Возможно, что такая опасность и существует, – задумчиво сказал император, – но ведь наши подданные и без того в поисках работы каждый год тысячами уезжают в другие страны. Вы знаете, что не всегда их там встречают как желанных гостей.

А в России, стране, где мало внимания обращают на цвет кожи и разрез глаз, наши люди займут достойное место среди местных жителей. Тем крепче будет связь между нашими странами, и тем доброжелательней будут взаимоотношения между нашими народами. Ну, а насчет опасности для нации… Ведь на саму Японию эти русские не покушаются, не так ли, маркиз Ито?

– Именно так, ваше величество, – ответил Ито Хирабуми, – кроме требования считать православие такой же официальной религией в Японии, как и религию Синто. Но я полагаю, что в православии, которое является одним из направлений христианства, в отличие от прочих ее ветвей, не приветствуется насильственная христианизация. Так что, заняв определенную нишу в сознании японского народа, православие вряд ли вытеснит религию наших предков. Ведь буддизм, пришедший к нам сотни лет назад из Кореи, не сумел вытеснить из сознания японцев культ Синто. Думаю, и православие прекрасно уживется с ним. Равноправие – это не доминирование. И самое главное, русские совсем не покушаются на принцип божественного происхождения микадо, а значит, между Синто и православием отсутствует принципиальный конфликт.

– И последнее… Это то, что касается предложения о женитьбе нового русского императора на моей дочери Масако, – сказал микадо. – Мне нелегко расстаться с нею, отдавая ее в жены человеку, пусть и владеющему одной пятой мира, но чуждому нам по вере и обычаям. Никогда замуж за иностранцев еще не отдавали девушек, в чьих жилах течет кровь Дзимму, потомка богини Аматерасу и первого императора страны Ямато.

Но все меняется в нашей стране. Не так давно мы носили кимоно, а теперь мы надели европейские мундиры. Япония меняется на наших глазах, и мы меняемся вместе с ней. Поэтому пусть будет так, как должно быть. Напав на Россию, моя страна совершила ошибку, и я приношу в жертву миру между русским и японским народами собственную дочь – самое дорогое, что у меня есть. Да будет так…

Моя дочь, став женой русского императора, родит ему сына, а мне – внука. Однажды он взойдет на императорский трон в Петербурге, и вся Япония вместе со мной будет гордиться тем, что потомок легендарного Дзимму правит не только маленькой Японией, но и огромной Россией.

Вместе с моей дочерью ко двору русского царя попадут и знатные молодые люди из благородных японских семей. Как я слышал, русские, в отличие от прочих европейцев, не страдают расистскими предрассудками и принимают, как равных, представителей иностранных дворянских фамилий?

– Да, ваше величество, – ответил Ито Хиробуми, – я знаю, что потомки азиатского властителя Чингисхана считаются среди российской аристократии даже выше потомков Рюрика, от которого вели свой род первые русские цари.

– Вот и отлично, – сказал император Мацухито, – будет замечательно, если отпрыски японских знатных фамилий займут достойное место среди российских вельмож.

– Значит, решено, – император встал, подводя итог заседанию Гэнро. – Маркиз Ито, я поручаю вам завтра в полдень подписать от моего имени мирный договор между Российской и Японской империями. А также я попрошу заменить меня при передаче моей дочери Масако в руки ее русского жениха. Скажите русскому императору, что мы понимаем всю спешку, которая делает невозможным соблюдение многих необходимых при этом формальностей, и благодарим русских друзей за предупреждение о коварных замыслах британцев…

16 (3) марта 1904 года, утро. Санкт-Петербург, Новая Голландия, Главное управление государственной безопасности

Бывший глава Особого отдела Департамента полиции Зубатов Сергей Васильевич

Моя жизнь в очередной раз круто изменилась. Еще сутки назад, утром второго марта, ничего не подозревая, я тихо и мирно завтракал, прихлебывая чаек на своей съемной квартире во Владимире. Но тут, с весьма огорчившим меня известием об убийстве государя, ко мне на квартиру явились люди, посланные начальником Дворцовой полиции генералом Ширинкиным. И довольно грубо предложили мне следовать с ними в Санкт-Петербург в качестве свидетеля по делу о покушении на государя. При этом они обращались со мной, словно я был подозреваемым в цареубийстве.

Двое агентов Дворцовой полиции были на удивление молчаливы и словно не слышали меня, не ответив ни на один мой вопрос. Такими же нелюдимыми оказались и трое сопровождавших их армейских чинов во главе с унтером. Весьма странная, скажу я вам, компания.

На двух извозчиках мы доехали до вокзала, где сели в поезд, следовавший в Москву. При этом агенты Евгения Никифоровича меня сразу предупредили, что бегать от моих сопровождающих в странных пятнистых мундирах не стоит. Люди они молодые, специально тренированные, и шутя догонят такого, как я, тем более мне через три недели должно исполниться сорок лет.

Вздохнув, я смирился, ведь, сказать по правде, не видел смысла бежать. Да и куда убежишь-то? Моя ссора с господином Плеве не оставляла мне никаких надежд, я знал, что человек он мстительный и злопамятный и никогда не забудет мне того комплота, в котором я неосмотрительно принял участие, и который должен был закончиться отставкой министра. Будь проклят этот интриган Витте, который втравил меня в придворные дрязги, поставившие крест на моей карьере.

Правда откуда ж мне было тогда знать, что и сам Витте скоро свернет себе шею, заигравшись с участием во французских займах, и будет объявлен чуть ли не государственным преступником.

Помню тот самый день, когда покойный государь объявил свое решение о французских займах и об отставке Витте. Город ликовал, люди самых разных сословий поздравляли друг друга, точно на светлый праздник Пасхи. Только тогда я понял, насколько народ ненавидел того, в чью пользу я интриговал. И поверьте моему чутью полицейского, царя, скорее всего, убили именно из-за денег, в смысле из-за всей этой истории с займами.

Я был возмущен до глубины души. Подумать только, какая низость – Шейлоки приказывают террористам убить русского самодержца!

Время подумать обо всем случившемся у меня было. Вагон, в который мы сели на вокзале во Владимире, был самый обычный, просто я и мои сопровождающие заняли целое купе. Не знаю, что они сказали проводнику, но до самого Курско-Нижегородского вокзала в Первопрестольной нас никто не беспокоил. В Москве все повторилось снова – два извозчика довезли нас до Николаевского вокзала, где ожидал специальный вагон, затребованный Дворцовой полицией у Министерства путей сообщения для перевозки особо опасных преступников. Позднее я узнал, что вместе со мной в Петербург отправили некоторых высокопоставленных московских чиновников, которые оказались под подозрением в деле о цареубийстве. Именно в этом вагоне в Петербург привезли небезызвестного жандармского полковника Джунковского, приговоренного позже к десяти годам каторги.

На Николаевском вокзале сопровождающие позволили мне купить целый ворох газет, и я почти всю дорогу провел за чтением. Новости удручали. Вдовствующая государыня Мария Федоровна до прибытия в Петербург императора Михаила II взяла на себя всю полноту власти. И теперь эта власть свирепствовала, хватая всех подозрительных – вроде меня. Воистину эту женщину не зря за глаза называли Гневной.

Господин Плеве, наверное, был рад, сводя счеты со своими старыми врагами. В проправительственных «Санкт-Петербургских ведомостях» все это было названо «Большой уборкой». К тому же после убийства государя в Российской империи появилось еще одно подчиненное только новому государю ведомство, занимающееся преступлениями против безопасности государства – Главное управление государственной безопасности. Этими четырьмя буквами – ГУГБ – пестрели газетные листы, причем отзывались о нем в самых превосходных степенях.

Именно их специальный отряд вырвал матушку нового государя и петербургского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича прямо из рук гвардейских офицеров-заговорщиков. Именно они управляли верными правительству отрядами солдат и матросов, восстанавливая в порядок и спокойствие в столице империи.

Прочитав обо всем этом, я догадался о том, откуда мои «пятнистые» сопровождающие. Конечно же, это были гугэбисты, если даже агенты Дворцовой полиции поглядывают на них с некоторой опаской. И тут мне стало немного не по себе – неужто меня действительно считают причастным к заговору и убийству государя? Ведь сие ведомство в настоящий момент занимается только этим делом. Вот, значит, какую свинью подложил мне господин Плеве, из низменного чувства мести отправив меня прямо в жернова нового Тайного приказа.

В ту ночь, пока поезд шел из Москвы в Петербург, я о многом передумал и во многом раскаялся. Только в одном я остался уверен – чисто репрессивными методами, без улучшения жизни простого народа Россию не спасти от новой пугачевщины. И для того, чтобы не вспыхнул бунт, «бессмысленный и беспощадный», надо срочно принимать превентивные меры.

Ранним утром третьего марта наш поезд прибыл на Николаевский вокзал столицы. Когда большая часть прибывших покинула поезд, пассажиров нашего спецвагона по одному стали усаживать в подогнанные к самому перрону тюремные кареты. Окна их были завешаны плотными занавесками, и поэтому я не мог понять, куда меня везут. Вроде не в Петропавловку и не в Кресты, и уж тем более не в Шлиссельбург.

Наконец, карета остановилась. Я вышел из нее и осмотрелся, сразу узнав место, в котором очутился. Это была Новая Голландия – логово того самого ГУГБ, о котором так много писали газеты. Значит, я не ошибся, определяя принадлежность моих «пятнистых» сопровождающих. Доставившие меня агенты Дворцовой полиции получили расписку о передаче меня с рук на руки «опричникам» из ГУГБ и, попрощавшись с ними, покинули эту юдоль скорбей. А я остался и был вынужден проследовать вслед за подошедшим ко мне охранникам.

Почти сразу же, не дав мне отдохнуть после дальней дороги, меня повели на допрос. Ну, прямо как у Грибоедова – «с корабля на бал». В небольшом полутемном кабинете я увидел того, кто будет заниматься моим делом. Невысокий седобородый мужчина лет шестидесяти, как мне показалось, одетый в пятнистый мундир с обер-офицерскими погонами, попросил меня присесть на стоящий у стола табурет и посмотрел на меня каким-то хитрым и добрым взглядом. Только от всего этого мне стало почему-то не по себе, и я вдруг вспомнил свои гимназические времена, когда мне доводилось стоять перед преподавателем и что-то лепетать ему о невыученном уроке.

– Ну-с, – сказал седобородый, – давайте познакомимся. Я капитан Тамбовцев Александр Васильевич, исполняю в этом бедламе обязанности следователя по особо важным делам и буду в дальнейшем заниматься вашей судьбой и возможным трудоустройством. А то что ж такое получается? – продолжал он, постукивая пальцами по столу. – Сыщик от бога, отменный руководитель охранной структуры, и вдруг оказывается в компании отъявленных негодяев, замешанных в убийстве помазанника Божьего. А ведь вам сам Господь велел быть на стороне закона. Как же это так? – капитан Тамбовцев склонил свою лобастую голову и укоризненно посмотрел на меня. Потом немного помолчал и спросил: – Что вы желаете рассказать нам?

– А что вас интересует? – с трудом выдавил я, ошеломленный всем сказанным.

– В первую очередь следующее, – сказал капитан Тамбовцев. – Покушение на государя, к несчастью удавшееся, организовал завербованный вами агент охранного отделения, известный под кличкой «инженер Раскин», он же Евно Фишелевич Азеф. Среди партии социалистов-революционеров он известен также как Иван Николаевич, Валентин Кузьмич, а также Толстый. Тертый калач, опытный конспиратор, но нам все же удалось его поймать. Также взят под арест и его нынешний начальник, директор Департамента полиции Алексей Александрович Лопухин. Он вам прекрасно знаком. Личность, мягко говоря, скользкая.

Ну, да бог с ним. Вернемся к Азефу. Сей господин на следствии показал, что заказ на убийство государя он получил от некоего англичанина. А до этого указания убить того или иного высокопоставленного чиновника империи, с поступлением соответствующего денежного вознаграждения, к нему поступали как раз от чинов департамента полиции, и потом он уже сам организовывал убийства указанных лиц. Так вот, я бы хотел у вас узнать – знали ли вы, что ваш подопечный Азеф работал также и на британские спецслужбы?

Я молчал. Да и что я мог сказать этому человеку? Все факты были против меня. Действительно, этот проклятый Азеф был моим агентом. Но я никогда не предавал Россию и государя, и лишь старался принести ей пользу всеми доступными для меня способами. Возможно, что я был порой слишком неосторожен и не всегда понимал того, что мой агент одной рукой мог сдавать мне своих товарищей, а другой злоумышлять против государя. Если все обстояло именно так, и это чудовищное преступление совершил мой агент, то я стал его соучастником, и мне нет прощения.

Там временем господин Тамбовцев встал из-за стола и, внимательно поглядывая на меня, прошелся по кабинету.

– Молчите? – спросил он меня. – Ну и молчите. В общем, мы уже достаточно знаем о вашем сотрудничестве с Азефом. А вот еще один наш общий знакомый, некто поп-расстрига Георгий Гапон, интересует нас куда больше. С его участием готовилась провокация, способная потрясти основы империи.

– Гапон – болтун и самовлюбленный позер, – сквозь зубы процедил я, – и вовсе он не моя креатура, а скорее, петербургского градоначальника Клейгельса. Я бы этого дурака к своей организации и на пушечный выстрел не подпустил.

– Очень хорошо, – кивнул Тамбовцев, – а хотите я вам расскажу, что должно было случиться через год после вашей отставки? Этот, как вы изволили выразиться, дурак собрал бы тысяч пятьдесят рабочих и повел бы их к Зимнему дворцу для того, чтобы вручать царю петицию собственного сочинения. С царскими портретами, иконами, хоругвями, пением «Боже царя храни» и церковных гимнов.

А вместе с этой толпой пошли бы и революционные боевики с бомбами и револьверами, и полиция об этом тоже бы знала. Да и трудно не знать, если одновременно с работой на полицию Гапон состоял еще и членом одной из самых революционных радикальных организаций. Гнусная провокация получилась – ведь нельзя было допускать такую огромную толпу к Зимнему дворцу. А не пускать – тоже нельзя. Тут или вооруженные боевики убьют царя, или войска будут вынуждены стрелять в неуправляемую и взвинченную агитаторами толпу.

Кстати, если царя и не убьют, то войска все равно будут обязаны стрелять. В результате были бы разрушены все три столпа, на которых держится государство Российское. Вы помните знаменитую формулу графа Уварова – «Самодержавие, православие, народность»? И вот все это летит псу под хвост. Начинается так нелюбимая вами пугачевщина, которую опять придется усмирять железом и кровью.

Мы знаем ваше отношение к рабочему вопросу, господин Зубатов, и потому разговариваем с вами сейчас не как с человеком, подозреваемым в цареубийстве.

Сергей Васильевич, если нам удастся найти общий язык, то вы можете снова вернуться к своему любимому делу и принести немало пользы Отечеству. От такого неожиданного перехода в сердце моем вновь вспыхнула надежда, что все образуется. Ведь один раз я уже становился из подследственного сотрудником полиции, и, стало быть, мне не привыкать к подобным переменам.

Я поднял голову и посмотрел в глаза капитану Тамбовцеву.

– Скажу вам честно: на священную особу государя я никогда не злоумышлял. Все остальные дела, инкриминируемые мне, есть обычные просчеты, неизбежные в любом деле, а отнюдь не злой умысел. И я готов искупить свою вину, если таковая и есть, длительной и преданной службой нашему новому государю. Скажите, что я должен буду делать?

– Очень хорошо, – кивнул Тамбовцев, – скажу вам сразу, работать будете, как и прежде, по линии рабочих организаций. Правда, выходить с территории Новой Голландии вам не рекомендуется. Если Вячеслав Константинович увидит вас где-нибудь вне этих стен, то вы сами понимаете, чем может закончиться для вас подобная встреча…

Я понимающе кивнул головой, а капитан, усмехнувшись, продолжил:

– На днях я сведу вас с одним интересным человеком, недоучившимся семинаристом. Ну, а пока вам отведут отдельную комнату, а вы посидите тут и подумайте, как можно без особого шума и скандала отстранить Гапона от руководства «Собрания русских фабрично-заводских рабочих». Убийство в подворотне не предлагать. Его авторитет, заработанный безграничной демагогией, должен будет плавно перейти к новому руководителю…

Я внимательно посмотрел на господина Тамбовцева и спросил:

– Скажите, Александр Васильевич, а какова цель всего этого предприятия?

– Заинтересовались моим предложением? – усмехнулся он. – Тогда слушайте. В одной стране существуют правительство, промышленники и народ. Вы хотели, чтобы всем было хорошо, но такого не бывает. Каждый тянет одеяло на себя. Промышленники безжалостно грабят народ, тот голодает, а правительство, не получая налогов ни с богатых промышленников, ни с нищего народа, вынуждено брать займы за границей. Причем чем больше голодает народ, тем сложнее с ним управляться правительству. Если хорошо правительству, то иностранные займы берут уже промышленники, а народ снова голодает. Кончается это обычно тем, что приходит тот, кому должны промышленники, и забирает все себе, ибо за такое правительство народ воевать не будет. Еще вариант – когда хорошо народу. А народ у нас щедрый, он и с правительством поделится, и с промышленниками, и тогда хорошо будет всем. И воевать за свое правительство он тогда будет так, что любой завоеватель сто раз подумает, прежде чем решится на войну с нами. Потому что государственная система будет находиться в состоянии равновесия.

– Да вы самый настоящий социалист! – задохнулся я от удивления.

– Угу… Еще какой! – хохотнул капитан Тамбовцев. – На сегодня все, Сергей Васильевич, идите и хорошенько подумайте над тем, о чем мы с вами говорили…

16 (3) марта 1904 года. Заголовки мировых газет

Французская «Пти Паризьен»: Убийство в центре Петербурга. Императора Николая II взорвали так же, как его деда 23 года назад!

Американская «Вашингтон пост»: Кровь на улицах и смута во дворцах. Царь убит, народ в смятении, а недовольные штурмуют дворец его матери.

Английская «Дейли телеграф»: Быть царем в России – опасная профессия. Британия считает, что император стал жертвой недовольных его политикой.

Итальянская «Стампа»: Гибель императора. Кто направлял руку террористов? Скоро все тайное станет явным.

Германская «Норддойче Альгемайне»: Чудовищное преступление в Петербурге. Русский император был убит на глазах у нашего любимого кайзера!

Австрийская «Винер цейтнунг»: Злой рок русских монархов: второй раз за двадцать три года кровь венценосцев обагрила улицы столицы России.

Шведская «Свенска Дагбладет»: Взрыв, потрясший Россию. Социалисты-террористы не промахнулись – царь убит!

Японская «Ници-Ници»: Злодейское убийство русского царя. Недостойные подданные подняли руки на священную особу императора.

Греческая «Акрополис»: Трагедия в Петербурге. Кто стоял за террористами, убившими русского императора?

Датская «Юланд постен»: Русский трон опустел. Дворец матери убитого царя штурмуют мятежники, а новый император лечится от ран в Порт-Артуре.

16 марта 1904 года, полдень. Лондон, Даунинг-стрит, 10. Резиденция премьер-министра Великобритании

Премьер-министр Артур Джеймс Бальфур, 1-й лорд Адмиралтейства Уильям Уолдгрейв и министр иностранных дел Британии Генри Чарльз Кит Петти-Фицморис, маркиз Лансдаун

– Джентльмены, – начал свою речь британский премьер-министр, – в этой чертовой России всегда все идет кувырком. Император Николай успешно убит террористами, но можно также констатировать, что наш изначальный замысел полностью провалился. Вместо Владимира Первого на российский трон готовится сесть Михаил Второй. Сэр Генри, объяснитесь, пожалуйста.

– Э-э-э, сэр Артур, – замялся шеф британского МИДа, – насколько мне известно, все пошло не так почти с самого начала. Во-первых, досадная случайность позволила выжить во время покушения моему русскому коллеге Петру Дурново. Сам по себе он не является знаковой фигурой, но настроен крайне антибритански, и, войдя в новое русское правительство в своем прежнем качестве, он сделает его внешнюю политику враждебной Соединенному королевству. Но и это еще не все. Сразу после убийства русского царя в Санкт-Петербурге начали необычайно активно действовать пришельцы с Дальнего Востока, являющиеся, как мы предполагаем, эмиссарами той силы, которая так легко разгромила Японскую империю. Заговорщики в первые же минуты после устранения русского императора должны были нейтрализовать и его мать, вдовствующую императрицу Марию Федоровну…

– Нейтрализовать – это означает убить? – задумчиво промычал Первый лорд Адмиралтейства.

– Естественно, – кивнул сэр Генри. – Вдова императора Александра Третьего – волевая и весьма решительная женщина, крайне опасная для наших планов. Она никогда не простит нам смерть сына, и если дать ей волю, то еще лет двадцать сможет серьезно осложнять жизнь Британской империи.

– Вы так прямо и говорите, – сэр Уильям Уолдгрейв прошелся по кабинету, – здесь нет газетчиков, перед которыми стоило бы скрывать наши подлинные мысли.

Так значит, вы поручили заговорщикам убить мать русского царя, и, как я понимаю, они с позором провалили это задание?

Сэр Генри недовольно поморщился:

– Джентльмены, по сообщению моего агента, наблюдавшего со стороны за попыткой захвата Аничкова дворца, в котором проживала вышеозначенная мать покойного русского императора, сначала заговорщикам оказали вооруженное сопротивление придворные и слуги вдовы русского царя. Охотничьи ружья, заряженные картечью, на близком расстоянии оказались опасным оружием, тем более что у наших людей были лишь револьверы.

Потом явился отряд пришельцев с Дальнего Востока на боевой машине и буквально смел нападавших. Джентльмены, мой человек – опытный в военном деле, он служил в Индии, прошел бурскую войну, был два раза ранен. Поэтому если он говорит, что у заговорщиков не было ни единого шанса на успех, значит, так оно и было. Их перестреляли менее чем за минуту, как беззащитных кроликов.

– Сэр Генри… – начал было Первый лорд Адмиралтейства, но министр иностранных дел довольно резко прервал его:

– Джентльмены, – сказал он почти шепотом, – то, что мне сообщили сегодня утром, совершенно меняет всю картину происходящего. Если бы эта информация была у меня хотя бы неделю назад, то я ни за что не дал бы свое согласие на устранение русского императора.

– Даже так? – заметил британский премьер. – Сэр Генри, а вам не кажется, что вы интригуете нас, не объяснив толком, что имеете в виду?

– Совсем нет, сэр Артур, – ответил маркиз Лансдаун, – я отвечаю за свои слова, а если вы мне не верите, то я в любой момент могу подать в отставку…

Артур Джеймс Бальфур и Уильям Уолдгрейв переглянулись. Потом премьер министр кивнул:

– Продолжайте сэр Генри, надеюсь, что полученная вами информация действительно настолько важна, что мы обязаны учитывать ее в своих дальнейших планах.

– Успокойтесь, джентльмены, – сказал сэр Генри, – а вы, сэр Уильям, присядьте – такие вещи лучше слушать сидя, Так вот, информация, которой я не могу не доверять, получена нами из Германии, где у нас есть довольно много добрых друзей…

– …которым вы, конечно, платите британскими фунтами, – заметил сэр Уильям.

– Это не имеет к делу никакого отношения, – отрезал маркиз Лансдаун, – какая вам разница, чем я им плачу – фунтами, долларами или марками…

– В общем, вы правы, – примирительно сказал Уильям Уолдгрейв, – не важно, чем мы им платим – главное, чтобы они отрабатывали эти деньги. Так что там ваши люди узнали в Германии?

Сэр Генри вздохнул.

– Сэр Уильям, помните тот таинственный русский корабль, который ваши люди попытались захватить в Восточно-Китайском море, и при этом поставили нашу империю в ужасно глупую и неудобную ситуацию? Так вот, нам удалось установить, что и этот корабль, как и вся так называемая эскадра адмирала Ларионова, никогда не была построена ни на одной верфи на этой планете, а прибыли к нам прямиком из другого мира. Во всяком случае, так мне доложили, и при некоторых раздумьях я пришел к выводу, что именно так оно и есть…

Совсем недавно наш агент получил доступ к расшифрованным телеграммам губернатора Циндао, который вел переговоры с этими пришельцами, направленными в германский Главный морской штаб. Об этом, кстати, сэр Уильям, следовало бы в первую очередь знать вашим людям, а не моим. Именно в Циндао русский корабль под названием «Сметливый» проходит доковый ремонт после боя с нашим крейсером. Насколько мне известно, этот корабль и по сей день находится в этом немецком порту. Так вот джентльмены, каким-то образом капитан цур зее Оскар фон Труппель, губернатор Циндао, установил, что эти русские корабли явились к нам из будущего, отделенного от нашего времени более чем столетним интервалом, о чем он и доложил в Берлин.

Именно эти пришельцы через фон Труппеля убедили сперва адмирала Тирпица, а потом и кайзера Вильгельма, что будущее Германии – в союзе с Россией. Именно они раскрыли перед императором Николаем всю информацию о готовящимся нашем договоре с Францией и, одновременно, пикантные подробности о французских займах. Кроме того, они также убедили русского царя в необходимости разрыва франко-русского союза. Именно они уговорили Николая отправить в отставку нашего друга Витте и посодействовали тому, что великий князя Владимир уехал в Туркестан, а генерал-адмирал и великий князь Алексей Александрович был отправлен в отставку.

Кроме того, их командующий, адмирал Ларионов, вступил в довольно тесные отношения с наместником русского царя на Дальнем Востоке адмиралом Алексеевым, великим князем Александром Михайловичем и младшим братом Николая, а ныне новым русским царем Михаилом Александровичем, слухи о смерти которого были слегка преувеличены…

Да-да, джентльмены, его императорское величество Михаил Второй в самое ближайшее время покинет Дальний Восток и отправится в Санкт-Петербург, где сейчас власть держит в своих руках его мать. Он поклялся жестоко покарать всех, кто был причастен к смерти его брата, включая и присутствующих в этом кабинете. Его манифесты расклеены в России на каждом заборе, и сдается мне, что Михаил Второй войдет в историю России с прозвищем Грозный. Помните, джентльмены, что у русских уже был один такой царь?

На этом у меня все, джентльмены. Как видите, мы сами, своими руками, сменили относительно безвредного для нас императора Николая на его воинственного и энергичного младшего братца Михаила, который к тому же находится под полным влиянием этих русских пришельцев из будущего.

Британский премьер задумчиво пожевал губами.

– Насколько я понимаю, сэр Генри, этот новый русский император еще не прибыл в свою столицу?

– Да, сэр Артур, – ответил британский министр иностранных дел, – путь по железной дороге из Порт-Артура в Петербург занимает от двух до трех недель. Проблемой при этом может стать переправа через Байкал, если лед на озере начнет вскрываться раньше обычного. Тем более что, насколько нам известно, Михаил еще даже не в Порт-Артуре, а находится вместе с русским флотом в окрестностях Окинавы – а это еще от трех до пяти дней пути.

– Очень хорошо, джентльмены, – кивнул сэр Артур. – Нам нужно приложить все усилия для того, чтобы император Михаил Второй так никогда и не добрался бы до своей столицы. Делайте, что хотите: посылайте наемных убийц, платите любые деньги революционерам – террористам, устраивайте крушение царского поезда – но этот человек не должен попасть в Петербург и сесть на трон своего брата.

Вы же, сэр Генри, со своей стороны, предъявите русским ноту, в которой будет сказано, что поскольку у нас есть сведения о том, что великий князь Михаил Александрович умер в русском госпитале от лихорадки, а под его именем делает громкие заявления самозванец, то британское правительство признает законным русским императором только великого князя Владимира Александровича, или его сына Кирилла.

Я прекрасно понимаю, что это игра на грани фола, но помните, что это мы – британцы – устанавливаем правила игры, а весь остальной мир им лишь следует. Если мы в этом деле начнем соблюдать какие-то дурацкие условности, то об нас скоро начнут вытирать ноги.

Действуйте же, сэр Генри, действуйте! Интригуйте, обманывайте, подкупайте… И помните, что в случае неудачи висеть мы с вами будем на одной веревке. – Британский премьер повернулся к Первому лорду Адмиралтейства: – Теперь вы, сэр Уильям. Свяжитесь с военным министром и совместно продумайте план демонстрации России нашей военной мощи. Для этого можно использовать корабли, дислоцирующиеся в Средиземном море. Ваша задача – в самый короткий срок сформировать сильный отряд наших броненосцев и броненосных крейсеров, которые в случае, если русские не образумятся и не выполнят наши требования, смогут войти в Финский залив и артиллерийским огнем разгромить этот мерзкий Кронштадт и столицу северных варваров. И запомните, мы не воюем с русскими, мы лишь наказываем их. Надеюсь, сэр Генри, что вашими стараниями к нам присоединится и остальной цивилизованный мир.

– Сэр Артур, – озабоченно произнес Первый лорд Адмиралтейства, – все дело в том, что навигация в акватории Финского залива начинается только в конце апреля – начале мая. А до этого момента наш флот просто не сможет пробиться сквозь лед.

– Хорошо, сэр Уильям, – устало сказал британский премьер, – делайте все, что сможете. Тем более что сэр Генри мне уже докладывал о подготовке русскими некоего Балтийского союза. Так что проблемы у вас могут возникнуть еще в Датских проливах. Эти датчане, быстро забывшие о том, как наш славный адмирал Нельсон с помощью своих пушек показал им, кто хозяин в европейских морях, слишком много себе позволяют. Если это так, то пусть эти дикари из Петербурга для начала полюбуются на развалины Копенгагена.

Вы меня поняли, сэр Уильям? К первому, максимум десятому апреля наш флот должен подойти к Копенгагену. И горе тем датчанам, которые рискнут встать на нашем пути!

– А как насчет других датских городов? – осторожно спросил сэр Уильям. – Надо ли их жителей научить хорошим манерам?

– А почему бы и не поучить? – ухмыльнулся британский премьер. – Чем хуже Копенгагена такой город и порт, как Эсбьерг, Скаген или Орхус? Пусть ими займутся наши крейсера. На побережье Ютландии есть где положить десяток-другой крупнокалиберных британских снарядов. Датчане так никогда и не будут любить нас, так пусть просто боятся – нам этого будет вполне достаточно. Думаю, что их пример послужит хорошим уроком для тех, кто не будет уважать военную мощь нашей империи…

Ну, а теперь, джентльмены, идите. Мне еще раз надо будет подумать над тем, о чем мы только что с вами говорили, и решить, что именно мне сказать его величеству. Если будут какие-либо изменения в планах, то вам своевременно сообщат. Все, джентльмены, все свободны.

16 (3) марта 1904 года, вечер. Санкт-Петербург, Зимний дворец, кабинет Е.И.В.

Полковник Антонова Нина Викторовна

Мы, пришельцы из будущего, привычны ко всему. Беспрецедентно наглое британское заявление нас возмущает, но не удивляет. Видали мы и не такое. Мадлен Олбрайт, Кондализа Райс и Хиллари Клинтон закалили нас в идеологических боях. Напротив, местные, привыкшие к обтекаемой вежливости XIX века, были не столько возмущены, сколько шокированы беспардонностью британского заявления.

– Это истерика, ваше величество, – стараясь быть спокойной, сказала я Марии Федоровне, прочитав текст британской ноты, – а значит, признак слабости. А еще это добровольное признание вины в цареубийстве и попытке насильственного свержения законного государя Михаила Александровича. Партию свою они проиграли, и теперь джентльмены банально пытаются блефовать, угрожая России.

– Уж очень вы спокойны, мадам, – сухо заметила Мария Федоровна, забирая у меня бумагу. – Неужели вам совсем не страшно?

– Не вижу причин для паники, – ответила я, – сейчас позиции России достаточно сильны, а Британии, наоборот, ослаблены. Нас пытаются запугать повторением истории с Крымской войной, но сегодня Британия одна, а в одиночку она не привыкла сражаться с сильным противником. Тем более что гордые бритты ухитрились испортить отношения и с Германской империей. А это уже для нее опасно. В настоящий момент британская дипломатия может попытаться сколотить антироссийский альянс только из тех европейских государств, которые являются историческими врагами России.

Кроме самой Британии, таковыми можно считать еще две империи: Австро-Венгерскую и Турецкую. Причем, в отличие от императора Франца-Иосифа, султан будет очень осторожен. В прошлом все русско-турецкие войны заканчивались военной победой России. К тому же внутреннее положение Турции нынче таково, что война с внешним противником может закончиться для нее внутренней смутой. Ну, а насчет Австро-Венгрии… Вот тут, ваше величество, как раз важна позиция Германии. Если мы сумеем заключить с германцами договор о создании Континентального альянса, то это можно считать крушением всех британских планов, что ослабит нарождающуюся Антанту и поставит под угрозу мировое доминирование Империи, над которой никогда не заходит солнце.

Наступила гнетущая тишина.

– Германия, говорите? – Мария Федоровна достала из изящной шкатулки на столе тонкую дамскую папироску, прикурила ее, затянулась, а потом сказала: – Этот несносный германский император Вильгельм, к которому, к моему величайшему сожалению, так хорошо относился мой бедный Ники… Так вот, он должен быть здесь, в Зимнем дворце, с минуты на минуту, вместе со своим любимчиком адмиралом Тирпицем. Поймите меня, мадам, конечно, как настоящая датчанка я не перевариваю этих надменных и самодовольных прусских солдафонов, – императрица немного помолчала, затянувшись табачным дымом, – но сейчас уже прекрасно понимаю, что датская принцесса Дагмара должна стать Всероссийской императрицей Марией Федоровной, для которой хорошо то, что хорошо для России. Именно я убедила моего покойного мужа заключить русско-французский союз, и знаете, я уже не уверена, что это было правильным политическим решением.

Я с удивлением посмотрела на эту сильную женщину. Наверное, такое признание далось ей нелегко. Все мы делаем ошибки, но не каждый может в них сознаться даже перед самим собой, а уж тем более перед посторонними.

– Думаю, что ваш покойный супруг руководствовался какими-то своими соображениями, – спокойно заметила я. – Пока Австрия была союзником Германии, Россия оказывалась третьей лишней. Империя Габсбургов боялась потерять влияние на Балканах и соперничала с Россией, у которой там тоже были свои интересы. Австро-прусский союз, устроенный Бисмарком, являлся противовесом Российской империи. И лишь потом ваш супруг стал искать союзников в Европе, забыв при этом свои собственные слова о том, что единственными союзниками России являются лишь ее армия и флот.

Я оглянулась на входную дверь.

– Ваше величество, пока император Вильгельм еще не пришел, я скажу вам то, что вы обязательно должны иметь в виду во время этого разговора. Германия – это единственная страна в Европе, с которой у нас могут быть спокойные, деловые союзнические отношения, построенные на голом прагматизме и взаимной выгоде. Да, большой любви между нашими странами не будет, но мы и не ожидаем какой-то особой иррациональной ненависти и снобизма по отношению к России, какая существует со стороны англичан, французов или австрийцев. В конце концов, немцы это доказали, приезжая в Россию и живя среди русских на протяжении веков. Именно немка София-Фредерика Ангальт-Цербстская смогла стать великой русской императрицей и встать в один ряд с Петром Первым и другим, еще неизвестным вам человеком. Ни одна другая европейская нация не могла больше повторить это, и потому мы считаем, что именно немцы наиболее подходят нам для союза, а не французы или англичане. Эти продадут и предадут при первой же возможности, реализуя свои неизменные интересы – купить подешевле, а продать подороже.

– Я вас поняла, – кивнула Мария Федоровна, – и постараюсь сдержать свои эмоции. Скажите, уважаемая Нина Викторовна, ведь в вашем прошлом между Россией и Германией уже было такое, после чего слово «немец» стало синонимом слов «зло» и «враг». Неужели вам самой не страшен союз с этой страной?

Я вздохнула.

– Простите меня, ваше величество, нынешняя Германия совсем еще не та страна, которая сумела залить весь мир кровью… Я и мои товарищи бьемся не только за Россию, но и за Германию, чтобы Второй рейх никогда не стал Третьим. При этом мы знаем, что в австрийском Линце сейчас уже живет пятнадцатилетний мальчик по имени Адольф…

Фигуры на доске расставлены и партия началась. Скажу честно, Континентальный альянс, в который могут и должны вступить Россия и Германия, это единственный путь для того, чтобы случившееся в нашем мире не повторилось здесь. Для вас, возможно, это только слова, а для нас еще и величайшая ответственность перед тем, кто отправил нас сюда, перед будущими поколениями и, наконец, перед самими собой.

– Я вас понимаю, – сказала вдовствующая императрица, – и будем надеяться, что дело не дойдет до самого худшего. Мужчины обожают всякую внешнюю мишуру. Они понимают только военные союзы, громады броненосцев, блеск парадов и бравурную музыку духовых оркестров. Но мы, женщины, понимаем, что Россия в первую очередь должна укрепиться изнутри.

– Вы правы, ваше величество, – ответила я, – со слабыми не договариваются, слабым диктуют свои условия. Но для того чтобы укрепиться изнутри, нужно выигрывать время, заключая союзы, с помощью военных парадов демонстрируя окружающим несокрушимую мощь и ведя на периферии локальные войны, которые позже не очень умные историки назовут «ненужными».

У нас, у вас, у вашего сына Михаила впереди огромный, поистине адский труд по укреплению России и превращению ее в одну из великих держав двадцатого века. По сравнению с этим наша общая победа над Японией – это просто детская игра, не более того.

– Я знаю, – просто ответила Мария Федоровна, – Мишкин телеграфировал мне, что с вашей помощью он полон решимости сделать Россию величайшей империей мира, и именно она будет памятником несчастному Ники. Я понимаю, что побывав на краю смерти, он переменился, и надеюсь, что к лучшему…

Полчаса спустя. Санкт-Петербург, Зимний дворец, кабинет Е.И.В.

Германский император бравым шагом вошел в кабинет царя, блистая торчащими вверх набриолинеными усами и бряцая множеством орденов и медалей. Фат и позер, он еще не испытал разочарования от потери всего, что имел, и находился сейчас на вершине славы. Адмирал Тирпиц скромно задержался в приемной, дабы не мешать своему монарху и без свидетелей перекинуться парой слов с полковником Антоновой.

– Ваше величество, – воскликнул император, остановившись перед маленькой, одетой в черное женщиной, – вся Германия скорбит вместе с вами. Мы потрясены ужасной гибелью вашего возлюбленного сына, и все мы, немцы, до глубины души возмущены тем наглым ультиматумом, который предъявила вам Британия. Нам ли не знать, что ваш младший сын Михаил находится сейчас в добром здравии и скоро явится сюда, чтобы сесть на престол своих предков и покарать всех виновных в смерти его брата. Знайте же, если вам придется обнажить меч против тех, кто угрожает вам, то немцы почтут за честь быть с вами в одном строю.

Мария Федоровна спокойно выдержала весь этот бурный тевтонский натиск, а когда император Вильгельм выдохся, произнесла ровным голосом:

– Мы благодарны вам и вашим подданным за то участие, которое они принимают в делах нашего богоспасаемого Отечества. Многие наши адмиралы, генералы и офицеры, являются немцами по крови, но тем не менее русскими по духу. Многие корабли нашего флота, по праву считающиеся лучшими, построены на немецких верфях руками немецких инженеров и рабочих. Хочу повторить вам слова, один раз уже сказанные вам моим несчастным сыном: в войне между русскими и немцами обязательно победят британцы…

– Воистину это вещие слова! – воскликнул германский император. Он прошелся по кабинету широкими шагами из конца в конец. – Эта островная империя, опираясь на свою морскую мощь, держит за горло весь мир, и победить ее не удалось даже великому Наполеону. Кто контролирует моря, тот контролирует мировую торговлю. Кроме того, дешевое сырье из колоний дает британской промышленности неоправданные преимущества перед честными и трудолюбивыми немцами. Вот откуда в этих британцах столько беспардонной наглости и злобы?

– Морские коммуникации крайне уязвимы, ваше величество, – с легкой улыбкой сказала Мария Федоровна, жестом предложив присесть своему гостю, – недавно наш флот доказал это на примере Японии, полностью прервав торговлю этой островной страны и поставив ее на грань экономической катастрофы. В противоположность этому протянутые по суше железные дороги не в пример надежны, и прервать их не смогут ни крейсера, ни броненосцы. Вы это прекрасно знаете. Если Россия и Германия заключат союз, то их будут связывать не ненадежные морские пути, а проложенные по земной тверди линии железных дорог. Кроме того, почти все морские перевозки между нашими странами идут по Балтике, которую, при соответствующей договоренности с Данией, можно закрыть от присутствия военных кораблей других держав, и никакая британская блокада будет не в силах помешать нашим связям.

Остановившись, Вильгельм обернулся в сторону приоткрытой двери в приемную, где адмирал Тирпиц вполголоса о чем-то беседовал с полковником Антоновой.

– Альфред… Господин адмирал, – окликнул адмирала германский император, – извинись перед дамой, в которую Всевышний, несомненно, по ошибке вселил душу настоящего полковника, и подойди вместе с ней к нам. Кстати, о чем вы там оживленно беседовали?

– Госпожа Антонова только что пообещала вызвать на дуэль всех ваших и моих адъютантов, – посмеиваясь в рыжую бороду, сказал Тирпиц.

– Что?! – воскликнул кайзер, взмахивая от удивления здоровой рукой. – Фрау Антонова, в чем провинились эти мальчики?

– Герр Тирпиц шутит, – вежливо сказала Нина Викторовна, – мы условились сходить завтра в тир и пострелять по мишеням… Если хоть один из ваших мальчиков сможет отстреляться лучше, чем я, то я подарю им всем по бутылке настоящего армянского коньяка. Если выиграю я, то до конца вашего визита они будут обращаться ко мне, как к полковнику, в строгом соответствии с германскими уставами.

– О! – воскликнул заинтригованный кайзер. – В таком случае я тоже поучаствую в вашем пари. Если выиграют немецкие офицеры, то все они получат повышение в звании, а если вы, фрау Антонова, то тогда, надеюсь, вы не откажетесь принять из моих рук орден Красного Орла.

Но к делу, господа. – Вильгельм посмотрел на Тирпица. – Альфред, скажи, что сейчас может предпринять против нас Британия, если Германия и Россия заключат между собой союз?

– Ровным счетом ничего, ваше величество, – ответил германский адмирал, – возможны вооруженные демонстрации или акции устрашения. В качестве мальчиков для битья могут быть выбраны какие-нибудь маленькие страны, лояльно относящиеся к России или Германии. Ее величество Мария Федоровна права, и Транссибирская магистраль изменила мир не меньше, чем в свое время плавание Магеллана или прокладка Суэцкого канала. Мы должны со всей ответственностью подходить к таким изменениям и использовать их на пользу рейха, пусть это и не понравится кое-кому в Лондоне. Единственная наша заморская территория, которая может попасть под удар англичан – это Германская Юго-западная Африка, но кому нужен этот кусок безводной африканской пустыни? Впрочем, я сомневаюсь, что британцы влезут в нее, ведь еще тлеют угольки сопротивления на территории бывших бурских республик, и начало боевых действий против Германии может раздуть эти угольки.

Кайзер с удивлением посмотрел на Тирпица, но потом кивнул и не спеша ответил:

– Альфред, я понимаю, что Транссибирская магистраль очень многое меняет в мировой стратегии, но эти изменения нам еще надо до конца осознать. И я согласен с тем, что с тех пор, как паровозы сменили верблюдов и мулов, наземные перевозки получили возможность на равных конкурировать с морскими путями.

– Ваше величество, – вступила в разговор полковник Антонова, – многие забывают еще об одном морском пути, пока еще не освоенном, но в нашем мире уже играющем большую роль в развитии как России, так и Европы. – Увидев недоуменный взгляд своих собеседников, Нина Викторовна пояснила: – Речь идет о Северном Морском пути. Мы поговорим об этом отдельно, но вы должны представить, какие перспективы открываются у России и ее союзников. Ведь морской путь из Санкт-Петербурга во Владивосток сокращается на десять тысяч миль, причем это если проходить через Суэцкий канал… А вокруг мыса Доброй Надежды…

Кайзер и Тирпиц переглянулись. Перспективы, открывшиеся им, ошеломляли. Антонова же вернула всех к текущим проблемам:

– Что мы можем противопоставить британскому ультиматуму? – обратилась она к кайзеру.

– Мы в Германии давно считаем, что пора положить предел неограниченному господству Британии на морях, – задумчиво произнес Вильгельм. – Думаю, что сделать это мы сможем только вместе с Россией, – он повернулся к Тирпицу: – Альфред, как ты думаешь, что именно сейчас предпримут британцы?

Адмирал на минуту задумался.

– У них всего два пути к территории России. Южный путь, через Босфор и Дарданеллы, и северный, через Датские проливы. В южный путь я не верю. Султан будет осторожничать и не пропустит британские броненосцы в Черное море, пока в противостоянии между нами не определится победитель. К тому же Петербург куда более привлекательная цель, чем Одесса или же Севастополь.

Повторю еще раз, я не верю, что Британия может начать сейчас сколь-нибудь серьезную войну. На это у них просто нет сил. Их флоты разбросаны по всему миру, сухопутной армии как реальной силы не существует, а морская торговля уязвима для действий крейсеров-рейдеров. Для подготовки к большой войне и сколачиванию необходимой для этого коалиции у Британии уйдет не меньше года. Но поскольку угроза уже высказана, то совсем ничего не делать они не могут. На месте британских морских лордов, я бы наказал родину ее величества. Дания – маленькая страна, и не сможет дать достойный отпор британским морским разбойникам.

Кайзер Вильгельм задумчиво произнес:

– Я тоже так думаю, Альфред. Если англичане окажут достаточно жесткое давление, то датчане, как это было уже не раз, пропустят британский флот в Балтику. А это все равно, что показать лисе дорогу в курятник. Датское королевство и, желательно, шведское должны подписать с Российской и Германской империями договор о Балтийском союзе. Только тогда мы с полным правом сможем их защитить от британцев. Мы, немцы, не можем поступить иначе, потому что чувствуем, что будем следующими. – Неожиданно он повернулся к скромно стоящей у стены Нине Викторовне: – Фрау полковник, вы согласны со мной? Балтийский союз в наших общих интересах, и должен быть заключен прежде всех остальных соглашений!

– Полностью согласна с вами, ваше величество, – ответила Антонова. – Если датчане будут чувствовать себя под надежной защитой, то это сорвет все планы британцев. Посмотрим, что тогда будут делать они и их возможные союзники.

– Данию, господа, – величественно кивнула Мария Федоровна, – я возьму на себя. Ведь я не только всероссийская императрица, но и датская принцесса. Завтра же утром наш министр иностранных дел Петр Николаевич Дурново отправится в Копенгаген с моим письмом к отцу, датскому королю Христиану Девятому. Надеюсь, что его германский коллега составит ему компанию в этом небольшом, но очень важном путешествии. Второго «копенгагирования» не должно быть! – Вздернув подбородок, вдовствующая русская императрица посмотрела на кайзера Вильгельма: – Ради будущего мира, немцам и датчанам надо о многом забыть и многое друг другу простить, не так ли, ваше величество?

16 (3) марта 1904 года, вечер. Санкт-Петербург, Новая Голландия Капитан Тамбовцев Александр Васильевич

После убийства царя и попытки государственного переворота, все вокруг помчалось вскачь, и у меня катастрофически не хватало времени на многие другие важные дела. Следствие, переговоры, допросы, уговаривание, утешение… А ведь жизнь этим не заканчивалась. К примеру, необходимо было найти возможность побеседовать по душам с товарищем Кобой.

Мне доложили, что после того достопамятного разговора во дворце великого князя Александра Михайловича, Сосо с жадностью набросился на книги по истории России и СССР, которые мы ему дали для изучения. Беглый ссыльнопоселенец тщательнейшим образом проштудировал всю доступную литературу, в том числе и написанный в 1938 году им же самим «Краткий курс истории ВКП(б)». Читал он яростно, отрываясь от книг лишь на прием пищи и отправление естественных надобностей, оставляя себе в сутки всего два-три часа на сон. Я стал было опасаться за душевное здоровье товарища Сосо, но он оказался крепче, чем мы думали, и как-то все обошлось.

Вчера же мне сообщили, что будущий «лучший друг советских физкультурников» сидит за столом и, обложившись блокнотами и книгами, что-то вдохновенно пишет. Наверное, какую-то работу о рабочем движении… Или о строительстве партии нового типа… Интересно. Надо будет потом попросить его, чтобы дал почитать.

А вот сегодня вечером у меня как раз появилось окно в два-три часа. С трудом сдерживая себя от желания завалиться в свою комнату и просто полежать на кушетке, отдохнуть, забыть о суете и интригах, я решил наконец побеседовать начистоту с товарищем Кобой. Ведь как говаривал один умный человек, мы ответственны за тех, кого приручили.

Скажу сразу, внешне Сосо за эти дни сильно изменился. Видимо, сказались хроническое недосыпание и тяжесть новых знаний, в одночасье обрушившихся на его голову. Он сильно осунулся и похудел, глаза запали, а в густой шевелюре появились первые седые волосы.

Да, подумал я про себя, правильно говорится в Книге Экклезиаста: «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания – умножает скорбь»…

– Присаживайтесь, товарищ Коба, – предложил я своему собеседнику, – извините, что я не мог так долго найти время для беседы с вами. Наверное, вы уже слышали, что произошло несколько дней назад?

Коба хмуро кивнул.

– Александр Васильевич, – он зашарил рукой по столу в поисках пепельницы, – только мне не совсем понятно, кто же все-таки убил царя? Эсеры, анархисты или просто люди, подосланные агентами других государств?

– Товарищ Коба, – вздохнул я, – тут нельзя сказать однозначно. В покушении на Николая Второго участвовали и эсеры, которых наняли англичане, и агенты других государств, а само цареубийство сопровождалось заговором родственников царя, к тому же руководил покушением платный агент охранки. Полный винегрет по причине совпадения желания самых разных лиц увидеть русского царя мертвым. Одни пошли на это из-за денег, другие – по идейным соображениям, у третьих были политические мотивы, а четвертые просто захотели посидеть на троне. Дескать, пора и честь знать, другим тоже хочется корону на голове поносить.

– Да, как густо тут все замешано, – покачал головой Коба, затягиваясь папиросой, – ну, насчет эсеров я понимаю – в их боевой организации собрались такие головорезы, что им море по колено. Убить генерала, министра или великого князя – для них что барана зарезать… А уж царя…

Но вот про английских агентов и сотрудников охранки… Александр Васильевич, у вас насчет них абсолютно точные сведения? Вы не ошибаетесь?

Я опять вздохнул и, молча достав из своей рабочей папки распечатки протоколов допроса Азефа и того английского агента, который был на связи с террористами и обеспечивал их сведениями о передвижении царя и взрывчаткой, протянул их Кобе.

Внимательно все прочитав, мой собеседник удивленно хмыкнул, а потом осторожно положил бумаги на стол.

– Да, Александр Васильевич, – произнес он, – вот оно как все, оказывается, было на самом деле!

– Именно так оно и было, – сказал я, – и, по моему скромному мнению, когда это дело будет закончено, то в числе убийц и их сообщников будут фигурировать как имена родственников царя, так и имена тех, кому он полностью доверял… Но я хотел бы услышать ваше личное мнение обо всем этом.

– Что я могу вам сказать? – произнес Коба, чиркнув спичкой о коробок и неспешно раскуривая папиросу «Герцеговина Флор». – Наша партия не считает террор против представителей правящего класса именно тем инструментом, с помощью которого можно бороться за права трудящихся.

В проекте нашей партийной программы написано буквально следующее: «По нашему мнению, террор является в настоящее время нецелесообразным средством борьбы, и партия (как партия) должна отвергнуть его (впредь до изменения условий, которое могло бы вызвать и перемену тактики), сосредоточив все свои силы на укреплении организации и правильной доставке литературы».

Ну, а мое личное мнение: террор – это вспышкопускательство. Мы намерены бороться с несправедливым режимом, но не лично с царями. Что может изменить смерть одного монарха, и замена его другим? Последующий после цареубийства полицейский террор и усиление репрессий против революционеров могут лишь, наоборот, отбросить нас на десятилетия назад.

Вспомните убийство Александра Второго… Он ведь был взорван народовольцами именно в тот момент, когда ехал рассматривать предложенный Лорис-Меликовым документ, который можно было бы назвать протоконституцией. И что последовало дальше? Манифест Александра Третьего «Об укреплении самодержавия» и закручивание гаек… Нет, повторю еще раз, террор – это не наш метод…

– А каким образом лично вы сами теперь собираетесь бороться за народное счастье? – спросил я его напрямик. – Вы ведь читали в тех книгах, которые мы вам дали, о том, что в нашем прошлом произошло в 1917 году в России. Ведь скольких бессмысленных жертв стоила эта борьба, в которой, между прочим, вы приняли самое непосредственное и активное участие… А сколько всякой мрази, ничуть не лучше того же Азефа, примазалось к идейным борцам, чтобы иметь возможность безнаказанно убивать и грабить?

– Александр Васильевич, – улыбнулся Коба, – я внимательно прочитал те книги, которые вы мне дали. Спасибо вам большое за то, что вы познакомили меня со своей историей. Очень был удивлен, что моя скромная особа оказалась в центре всех происходящих событий.

Мнение же мое таково: власть в стране в конце концов должна повернуться лицом к народу, иначе ее ждет то, что случилось у вас в России в 1917 году. Можно менять одни личности на другие, но ход истории не изменишь, и законы диалектики не отменишь. Но готовы ли нынешние правители России к этому повороту? А так называемое высшее общество? Николай Второй только чуть-чуть пошел навстречу «мужику», как тут же был убит. И вы видели кем – дворянско-чиновничьей камарильей.

Сосо потушил папиросу в пепельнице и пристально посмотрел на меня. Нет, как бы то ни было, но такая яркая личность, как товарищ Коба, всенепременно должен стать одним из правителей России. Вот только как совместить революционную энергию будущего Сталина с монархическими идеями ныне правящего императора Михаила? В наше время, пусть и в порядке бреда, но обсуждалась идея Советской Социалистической Российской империи, объединяющей в себе «самодержавие, православие, народность» и идею социальной справедливости. Реализовать такой гибрид будет крайне трудно, но если кто и сможет это сделать с нашей помощью и при обещанной поддержке Михаила II, так это сидящий сейчас передо мной молодой человек. Попытка, говорят, не пытка…

– Товарищ Коба, – осторожно сказал я, – я знаю, что вы начали писать какую-то свою программу о реформировании социал-демократической партии в свете полученных от нас новых знаний и нашего опыта. Могу ли я с ней ознакомиться? Может быть, я смогу помочь вам своими советами?

Товарищ Коба внимательно посмотрел на меня, а потом покачал головой.

– Александр Васильевич, – ответил он, – вы только не обижайтесь, но я не могу вам показать свои заметки. По крайней мере пока. Во-первых, они еще не дописаны, а во-вторых, с точки зрения партийной дисциплины, требуется, чтобы в первую очередь с ними ознакомился Центральный комитет нашей партии. Вы не поможете мне отправить их товарищу Ульянову? Я сейчас не могу сказать, где он точно находится, но скорее всего, он в эмиграции. Думаю, что по своим каналам вы его легко найдете…

– Товарищ Коба, – сказал я с легкой улыбкой, – а вы сами не желаете лично съездить к Владимиру Ильичу и переговорить с ним? Расскажете ему о наших делах, о существовании такого нового фактора, как пришельцы из будущего, ну и, конечно, покажите свои записки.

Коба удивленно посмотрел на меня.

– Александр Васильевич, вы, наверное, шутите? Ведь я же беглый ссыльнопоселенец. Кто меня выпустит из России? Нет, это же просто невозможно!

– Как вы уже успели убедиться, Иосиф Виссарионович, – пошутил я, – для нас в этом мире нет ничего невозможного. Мне важно получить ваше согласие. Остальное, что называется, вопрос техники…

Поймите, ваша поездка – это вопрос государственной важности. Наши товарищи там, на Дальнем Востоке, уже убедили нового монарха в том, что без радикального улучшения положения народа, России никогда не стать великой. Или мы сейчас все вместе, включая меня, вас, царя Михаила, Владимира Ильича, навалимся на стоящие перед страной проблемы, или наша история в двадцатом веке повторится, со всеми ее ужасами и миллионами погибших в Гражданской войне, умерших от голода, оказавшихся в эмиграции.

Мы, к примеру, чувствуем свою ответственность перед страной, – я помолчал, глядя на собеседника, – а вот вы, товарищ Коба, что чувствуете?

– Ну, Александр Васильевич, вы меня опять удивляете, – произнес Коба, глядя на меня с некоторым недоверием. – Конечно, я знаю, что вашему слову можно верить, и я с радостью воспользуюсь вашим предложением. Разумеется, понимаю, что вы потребуете, чтобы я дал слово вернуться потом в Россию. Да, я такое слово вам дам. Но чтобы вы не переживали, я готов ехать к Владимиру Ильичу с вашим сопровождающим. Только не надо того симпатичного жандарма, с которым мы ехали из Батума. Меня могут неправильно понять мои товарищи по партии.

– А против поручика Бесоева вы не возражаете? – спросил я. – Я думаю, что с Николаем Арсеньевичем вы уже нашли общий язык. Тем более что вы с ним почти земляки.

– С ним я с радостью отправился бы в путь, – с улыбкой ответил Коба, – он прекрасный человек и надежный товарищ. К тому же в беседе с ним Владимир Ильич быстрее поверит в то, что он один из пришельцев из будущего.

– Вот и отлично, – кивнул я, – и, если вы не против, то возьмите с собой и нашу очаровательную Ирочку. Она, между прочим, журналистка и будет очень рада написать серию статей о том, как реагируют жители европейских стран на известия о наших победах на Дальнем Востоке, и о цареубийстве.

Глаза у Сосо радостно блеснули, он с готовностью кивнул. Я пришел к выводу, что насчет нашей Ирочки он ничего против не имеет. Скорее, даже наоборот…

Часть 2. Орел и Хризантема

17 (4) марта 1904 года, утро. Тихий океан, 33° с. ш., 138° в. д., АПЛ «Северодвинск», глубина 200 метров, скорость 28 узлов, курс норд-ост

Император Михаил II, адмирал Ларионов и великий князь Александр Михайлович

– Итак, господа, мы вполне вовремя управились с Японией, – сказал император Михаил, когда принесший кофе вестовой вышел из каюты. – Разбираться с Британией нам будет куда сложней. – Михаил вздохнул. – Видит Бог, я не хотел этой работы, но если Он так решил, то я пойду до конца. Как работал мой предок царь Петр на Саардамских верфях и на Полтавских полях, до пота, до крови. Да и мой прадед Николай Первый называл себя порой «каторжником Зимнего дворца».

После некоторого молчания император сменил тему:

– Но, господа, теперь, давайте поговорим о деле. Виктор Сергеевич, скажите, почему именно сейчас британцы пошли на это преступление? Мама телеграфировала мне, что созданное вашими товарищами Главное управление госбезопасности уже поймало всех руководителей заговора. Британский след в деле о смерти моего брата настолько отчетлив, что нет сомнения в их участии в этом деле. У моего дяди Владимира Александровича и кузена Кирилла Владимировича, конечно, рыльце тоже в пушку, но в этом деле они марионетки, которыми управляли другие люди, предпочитающие оставаться в тени.

Я хочу знать, зачем британскому правительству вдруг срочно понадобилось убивать моего брата, не колеблясь при этом заявить о своей поддержке мятежникам. Я уже знаю, что в вашем прошлом, в ужасном семнадцатом году, Британия фактически руководила заговором против Ники, а когда он попытался спасти свою семью от расправы, англичане отказалась принять его на своей территории, понимая, что тем самым они обрекают всех Романовых на неминуемую смерть. Но даже тогда они предпочли остаться в тени, официально осудили это преступление, а всю грязную работу поручили своим тайным агентам среди революционеров. Что вы скажите, Виктор Сергеевич?

Адмирал Ларионов кивнул:

– Все довольно просто, Михаил Александрович. Это обычная истерика. У джентльменов сдали нервы. Нечто подобное было и в наши времена. Например, после поражения Франции в 1940 году англичане, панически боясь, что французский флот достанется германцам, напали на своих союзников и не дрогнув расстреляли французские корабли прямо в Оранской бухте. Погибли сотни французских моряков. А ведь французы накануне этого предательского нападения твердо обещали своим бывшим союзникам, что ни один их корабль не достанется немцам.

Теперь вы видите, что наши действия здесь, на Тихом океане, и решения, принятые вашим братом, сорвали британские планы, составленные с учетом ближней, средней и дальней перспективы. Огромная Россия должна была потерпеть поражение от маленькой Японии, и после такого унижения потерять остатки своего авторитета среди ведущих стран мира. Наше своевременное вмешательство предотвратило подобный исход войны, и японцы вместо победителей оказались побежденными. Одним из побочных эффектов нашей победы стало предынфарктное состояние британской финансовой системы, вследствие ожидаемого дефолта Японской империи по кредитным обязательствам перед английскими банками. Рассчитаться с англичанами японцы могли, лишь ограбив в случае победы захваченные ими Корею и Южную Маньчжурию.

– Так вы, Виктор Сергеевич, считаете, что причиной всему были деньги? – задумчиво спросил Михаил. – Как-то низко и пошло для серьезных политиков.

– Не просто деньги, – сказал контр-адмирал, – а очень большие деньги. Политика, особенно англосаксонская, очень круто замешана на деньгах. Тем более что в нашей истории, по результатам Русско-японской войны и связанным с ней кредитам, британцам и французам все-таки удалось оттянуть очередной экономический кризис с 1904 на 1908 год. От настоящей добротной паники европейские, а особенно английские биржи спасает только изоляция нашего с японцами переговорного процесса от внешнего мира. Как только мы опубликуем условия мирного договора, начнется такое…

Тут уж, Михаил Александрович, вы должны проявить стойкость и не слушать советы тех, кто будет подкидывать вам с идеи нового Берлинского конгресса и какого-либо международного посредничества в наших взаимоотношениях с Японией. Будьте уверены, Северо-Американские Соединенные Штаты, в лице их президента Теодора Рузвельта, вместе с англичанами поспешат «спасать японцев» от наших «варварских статей мирного договора». «Голуби мира», мать их…

При упоминания англичан у царя нервно дернулась щека. Ничем больше не выдав свое волнение, он сказал:

– Я все прекрасно понимаю, Виктор Сергеевич. Будьте уверены, всех советчиков я пошлю… Ну, в общем, вы знаете куда… К сожалению, я не могу объяснить эту дорогу лучше, чем когда-то это делал мой батюшка… Мама́, правда, почему-то запрещала мне повторять его слова…

Усмехнувшись, адмирал Ларионов продолжил:

– Если сказать честно, то к разгрому Японии ваш покойный брат имел весьма опосредованное отношение. Да и англичанам не впервой бросать на произвол судьбы своих союзников. Даже в той ситуации, когда Россия оказалась победительницей, они, скорее всего, как-то выкрутились, продолжая стравливать между собой Россию и Германию. Рано или поздно это закончилось бы большой войной между двумя континентальными державами.

План создания Антанты и последующее втягивание в нее нас посредством франко-русского союза, я считаю, при положительном для нас исходе войны, потребовал бы от англичан минимальной корректировки. Все издержки должны были достаться побежденным японцам, но как говорят в тех же Северо-Американских Штатах, проблемы индейца шерифа не волнуют. Кому интересно, что там думают какие-то узкоглазые дикари в какой-то там Японии…

И тут ваш брат с нашей помощью ловит французов на двурушничестве и расторгает франко-русский договор. Все, ради чего, собственно, и создавалась Антанта, мгновенно обесценивается. Ибо французы были ценны для англичан лишь тем, что тянули за собой, как на буксире, Россию. Без этого Париж для Лондона только обуза, которую к тому же надо защищать от агрессивных поползновений кайзера Вильгельма. Более того, с благословения вашего брата, который был дружен с кайзером, началась подготовка к заключению широкого русско-германского союза, больше известного теперь как Континентальный альянс. Я думаю, что в Лондоне совершенно правильно посчитали эту бумагу смертным приговором своей империи, и постарались сделать все, чтобы он никогда не был подписан.

Ваш брат был убит еще и потому, что до кайзера было куда тяжелее добраться, ибо германские спецслужбы свое дело знали, а ваш брат почему-то упрямо отказался усиливать меры своей безопасности.

Мы, правда, сперва ожидали угрозы войной и шантаж, для противодействия чему посоветовали вашему брату собрать силы в Туркестане. Но англичане сразу решили пойти по стопам своих предшественников, подобным же способом решивших все свои проблемы. Я имею в виду случай с вашим прапрадедом, русским императором Павлом Первым.

Результат налицо. Несмотря на успех покушения, заговор провалился. На троне, вместо их марионетки, сидите вы. Благодаря активной позиции кайзера Вильгельма, будущий союз с Германией будет заключен еще быстрее, чем мы ожидали, он еще больше углубился, и в нем будут некие секретные статьи. Ну, а британское влияние в России подорвано, причем теперь быть англофилом просто неприлично и опасно.

Вот тут-то и лордов и сэров сдали нервы. Ведь все, что они во время этой компании ни сделали бы, все оборачивалось против них. В шахматах есть такое понятие, как цугцванг… – Увидев непонимание на лице Михаила, Ларионов пояснил: – Это когда любой ход игрока ведет лишь к ухудшению его позиции. Мне было бы интересно понаблюдать – до каких вершин идиотизма сможет дойти Туманный Альбион в своем стремлении хоть чем-то уязвить Россию, в то время как мы, не доводя дело до войны, будем проводить свою политику отказа от уступок.

– Виктор Сергеевич, вы абсолютно правы, – задумчиво сказал Михаил. Потом он встрепенулся и, с надеждой посмотрев в глаза адмиралу, спросил: – Я хотел бы услышать ваш совет. Как человек, знающий нашу историю, и как старший по возрасту, более опытный – скажите, что мне делать дальше?

Ларионов ответил:

– Вы, Михаил Александрович, и Россия в вашем лице всегда можете рассчитывать на нашу помощь не только советом, но и силой оружия. Думаю, что еще не раз нам придется бросать свой меч на весы истории. А насчет того, что вам делать, то тут двух мнений быть не может. Международные союзы – дело хорошее. Они должны помочь нам избежать ненужных войн, ну или хотя бы закончить их быстро и без большого кровопролития. Но в первую очередь вы должны обратить внимание на саму Россию, на ее укрепление и усиление. В той России, что осталась вам в наследство от отца и брата, работы, что называется, непочатый край. Нужно укрепить роль служилого сословия, провести крестьянскую реформу, ликвидировать неграмотность и начать индустриализацию страны.

– Ну, с крестьянской реформой, ликвидацией неграмотности и индустриализацией мне понятно, – задумчиво сказал Михаил, – но в чем вы видите укрепление служилого сословия? Ведь и так на его права никто вроде бы не покушается? После введения тридцать лет назад всеобщей воинской повинности, на службу призываются молодые люди всех сословий, достигшие двадцати лет. Хотя обычно на службу призывалось не более четверти призывников. Призыву не подлежали лишь единственный сын у родителей, единственный кормилец в семье, а также если старший брат призывника отбывает или отбыл службу. Взятые на службу числятся в ней в сухопутных войсках пятнадцать лет – шесть лет в строю и девять лет в запасе, во флоте семь лет действительной службы, и три года в запасе. Для получивших начальное образование срок действительной службы сокращается до четырех лет, окончивших городскую школу – до трех лет, гимназию – до полутора лет, а имеющих высшее образование – до полугода.

– Я считаю, – сказал адмирал Ларионов, – что это все правильно, но все равно как-то неприлично, что из двух миллионов мужских душ потомственных дворян военнообязанного возраста в том или ином качестве на гражданской или военной службе пребывают не более ста тысяч. Служилое сословие нужно России при любом правителе и любом социальном строе. Сейчас русское дворянство почти утратило эту роль, превращаясь в класс бездельников, живущих за счет заслуг своих предков.

– Я вас понимаю, – вздохнул Михаил, – и сам не люблю подобных бездельников. По завету нашего великого предка Петра Великого, который говорил: «В службе честь!», мы, Романовы, все служим своей Отчизне. Но вы представляете, какой поднимется вой по поводу ущемления свобод, хотя честные служаки, скорее всего, будут довольны.

– Помилуйте, ваше величество, – шутливо воскликнул Ларионов, – пусть себе бездельничают и дальше. Но только, чур, находясь в мещанском сословии, и не пользуются больше привилегиями и льготами дворянства. Зато офицерский корпус и честные чиновники будут понимать, за что они тянут свою лямку, служа государю и России. По подвигу, Михаил Александрович, и награда будет.

Родственники вашей будущей жены говорят, что «долг тяжелей горы, а смерть легче перышка». Конечно, вносить в российское служилое сословие такое отношение к жизни было бы перебором, но укрепить чувство долга среди наших дворян следовало бы. Тем более что время сейчас суровое. Или мы сумеем укрепить Россию, или нас сомнут и слопают, и даже не подавятся…

Михаил посмотрел на сидящего рядом великого князя Александра Михайловича:

– Сандро, а ты что скажешь?

– Мишкин, – ответил тот вопросом на вопрос, – ты же хорошо знаешь моего папеньку? Бездельник – это самое страшное его ругательство, у него даже мой легкомысленный братец Миш-Миш был вынужден начать военную карьеру. Я думаю, что отец как Председатель Государственного Совета всецело поддержит тебя в этом начинании.

– Очень хорошо, – кивнул Михаил, – я все хорошенько обдумаю и чуть позже приму окончательное решение. Может быть, Виктор Сергеевич, вы еще хотите мне что-то сказать?

– Да, наверное, – ответил Ларионов. – Поймите, Михаил. Глава государства – это, как правило, не один человек, это команда, которая особенно необходима, если впереди столько дел, сколько будет у вас. Члены этой команды могут работать либо рядом с государем, либо на местах по всей России. Но всегда должен быть человек, на которого руководитель сможет опереться, как на свое второе я. Я имею в виду должность главы правительства и премьер-министра, на которую предлагаю вам назначить присутствующего здесь великого князя Александра Михайловича. Я думаю, что не пожалею, рекомендовав вам его, поскольку на этого человека можно навалить вагон и маленькую тележку дел, и он их потянет. Ну, и матушку свою не забывайте. Она женщина деятельная и умная. Возможно, ей тоже придется взять шефство над каким-нибудь немаленьким делом.

Император задумчиво посмотрел на сидящего рядом Александра Михайловича:

– А что, Сандро, думаю, Виктор Сергеевич абсолютно прав. Вот ты, друг мой, и попался. Это тебе не управлением торгового мореплавания руководить… Ты, помнится, в свое время «снял с Витте порты», то есть забрал у него в свое ведомство все морские порты в империи. Теперь взвалишь и его обязанности. Так что, Сандро, пойдешь со мной в Питер, разгребать тамошние авгиевы конюшни. А тут, на Дальнем Востоке и в Корее, наместник Алексеев с контр-адмиралом Ларионовым сами прекрасно управятся. Селяви, как говорят наши бывшие союзники, французы…

17 (4) марта 1904 года, утро. Токио, дворец Мэйдзи

Император Японии Мацухито

Итак, сегодня я попрощаюсь навсегда с моей дочерью Масако. Нет, это совсем не значит, что я ее больше не увижу. Вполне вероятно, что она навестит еще свою родину. Но это будет уже женщина с чужим именем и чужой верой. Хотя в жилах ее и ее детей будет течь божественная кровь потомков богини Аматерасу. Горько с ней расставаться, но ведь все равно когда-нибудь это пришлось бы сделать. Я хотел выдать ее замуж за принца Такэда Цунэхиса, достойного человека с прекрасной репутацией. Но даже я, чья власть безгранична, должен выполнить свой долг перед Родиной. Если брак Масако с новым русским императором спасет нашу страну от разгрома и позора, то так тому и быть.

За моей дочерью будет дано богатое приданое. Но и мы получим немалые выгоды от союза с Россией. Как глупо мы все недавно поступили, попытавшись решить спор между нашими государствами с помощью оружия! Надо было искать мирное решение всех противоречий между нами. А как мерзко выглядят эти проклятые англичане, которые втравили нас в эту войну? Боги наказали их – как рассказал маркиз Ито, Британия в самое ближайшее время ощутит горечь поражения и будет унижена так же, как Япония сегодня. Только, как мне кажется, русские поступят с ними не так благородно, как с нами.

А Масако… Она не должна считать, что я с ней поступил жестоко. Я читал, что Россия – огромная страна, и люди, населяющие ее, с уважением относятся к монархам и членам их семей. Моей дочери будут оказываться подобающие ее сану почести, ну, а сын ее, а значит, мой внук, станет когда-нибудь правителем этой могучей страны. А если что случится с мужем Масако…

Ведь недаром ей в детстве читали наши исторические хроники о женщинах-императорах, таких, как Суйко, дочери императора Киммэя, или Дзито, жены императора Тэмму. А императрица Го-Сакурамати, которая занимала Хризантемовый трон сто лет назад? Все в этом мире возможно, ведь и в истории России были императрицы, которые правили страной не хуже императоров-мужчин. Одну из них, которая, кстати, тоже была когда-то и просто супругой русского царя, ее подданные назвали Великой. И хотя она и была иностранкой, но все русские относились к ней, как к родной матери, так и называя ее – матушка.

Все. Пора. Пойду, попрощаюсь с Масако. Надо дать ей несколько добрых советов, которые помогут моей дочери быстрее стать своей среди чужих ей людей. Хорошо, что ей поможет в этом русский священник, которые вот уже почти три десятка лет проповедует в Японии. Говорят, что за это время он стал бо́льшим японцем, чем многие из тех, кто был рожден на священной земле Ямато.

Тогда же. Неподалеку от побережья острова Сикоку

Владелец рыболовной шхуны «Адзи-мару» Номура-сан

Вчера, когда я в Такамацу пытался узнать от своих знакомых купцов хоть какие-то новости, на стене здания городской администрации я увидел бумагу, в которой объявлялось, что война с русскими закончилась и со дня на день будет подписан мирный договор. До сведения всех владельцев торговых и рыболовных судов доводилось, что теперь они могут безбоязненно выходить в море. Русские корабли их не тронут.

Подумав, я решил рискнуть и на следующий день попытаться наловить хоть немного рыбы. Из-за того, что рыбная ловля в прибрежных водах была связана с огромным риском, цены на рыбу выросли, и купить ее мог далеко не каждый. Может, попробовать? Конечно, я рисковал потерять свою шхуну, но в случае удачи прибыль будет немалая, и я смогу наконец рассчитаться с долгами.

С утра на море был туман, и я обрадовался этому. Проклятым кораблям-демонам будет трудно нас обнаружить. Хотя, как рассказал мне один раненый морской офицер, которого я встретил в Осаке, от этих русских кораблей-демонов не спрячешься ни в тумане, ни в ночной мгле. Я не поверил ему, и, как оказалось, зря.

Где-то после полудня мой впередсмотрящий увидел странный корабль, вынырнувший из тумана. Тот словно птица летел над морем. Похоже, что это был один из кораблей-демонов. Иначе как объяснить, что из низкой и широкой трубы этого русского крейсера – а по размерам этот корабль был не иначе как крейсером – не валил густой черный дым, а скорость его была просто огромной.

Мы уже приготовились к смерти. Ну, или в лучшем случае к тому, что мы потеряем нашу кормилицу – «Адзи-мару». Но удивительно – русские не тронули нас! Чуть сбавив ход, корабль-демон прошел на расстоянии полета стрелы от нас. Я видел на его палубе русских моряков, которые махали нам руками и что-то кричали. Судя по их улыбающимся лицам, они не собирались делать нам ничего плохого.

Корабль-демон пронесся мимо и скрылся в тумане как наваждение. Мы все облегченно вздохнули и переглянулись. Похоже, что действительно наступил мир. А это значило, что нам, рыбакам, предстоит теперь много работы, по которой мы так стосковались…

17 (4) марта 1904 года. Борт АПЛ «Северодвинск»

Великий князь Александр Михайлович

– Дал мне Господь радость великую – дожить до сегодняшнего счастливого дня, когда прекратилось кровопролитие и восторжествовала любовь, – эту фразу произнес епископ Николай, когда я прочитал ему телеграмму о том, что условия мира, которые мы предложили японцам, приняты императором Мацухито, чья дочь вскоре отправится в Россию, чтобы принять крещение и стать российской императрицей.

– А ведь совсем недавно, – продолжил епископ, – японцы смотрели на иностранцев как на зверей, а на христианство как на злодейскую секту, к которой могут принадлежать только отъявленные злодеи и чародеи. Теперь же дочь самого микадо станет женой русского императора и примет православие.

А как трудно было мне после начала войны! Я тогда отправил всей своей пастве «Окружное письмо», в котором благословлял японских христиан исполнить свой долг верноподданных, но напоминал: «Кому придется идти в сражения, не щадя своей жизни сражайтесь – не из ненависти к врагу, но из любви к вашим соотчичам… Любовь к отечеству есть святое чувство… Но кроме земного отечества у нас есть еще отечество небесное… Это отечество наше есть Церковь, которой мы одинаково члены и по которой дети Отца Небесного действительно составляют одну семью… И будем вместе исполнять наш долг относительно нашего небесного отечества, какой кому надлежит… И вместе с тем будем горячо молиться, чтобы Господь поскорее восстановил нарушенный мир…»

И вот, мои молитвы дошли до Господа – долгожданный мир настал. Хвала Всевышнему. И вам хвала, дети мои, ибо в Святом Писании говорится: «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими».

– Аминь, – осенил себя крестным знамением император Михаил. – Пора подвести черту под всем случившимся. Окончательно мы поставим крест на нашей вражде с Японией после моего брака с дочерью императора Мацухито. Я попрошу вас, ваше преосвященство, как следует подготовить мою будущую супругу к принятию таинства крещения и начать обучение ее русскому языку. А когда я наведу порядок в своей столице и провожу в последний путь брата, то по окончании траура мы и подумаем о свадьбе.

– Сандро, – обратился ко мне Михаил, – что еще слышно в мире? Когда мы будем в точке рандеву с «Цусимой» и «Адмиралом Ушаковым»?

– Ваше величество, – ответил я, – пришли отрадные новости из Кореи. Из Фузана в Нагасаки вышли два парохода с рисом, захваченные ранее в ходе проведения блокады Японских островов. Пусть подданные вашего будущего тестя почувствуют, что война закончилась. Через желудок благие мысли порой лучше доходят до ума. Надо подкормить изголодавшихся японцев.

– А тебе, Мишкин, – уже неофициально обратился я к царю, – надо подумать о европейских делах. Они, пожалуй, будут потруднее, чем дела тихоокеанские. Там придется действовать без опоры на эскадру адмирала Ларионова. И противник наш будет хитрее и коварнее, чем сыны Страны восходящего солнца. Ну, впрочем, и с этими справимся. Как говорил Петр Великий, «природа произвела Россию только одну, она соперницы не имеет!»

17 (4) марта 1904 года, полдень. Тихий океан, 20 миль восточнее входа в Токийский залив. Борт АПЛ «Северодвинск»

Великий князь Александр Михайлович

Мы подошли к точке рандеву. Сигнал о появлении крейсера «Цусима» должен был нам подать эскадренный миноносец «Адмирал Ушаков». Хотя какой он миноносец – по водоизмещению будет, пожалуй, поболее некоторых наших крейсеров. А уж по вооружению и огневой мощи, это как «Новик», «Богатырь», «Боярин», «Аскольд» и «Варяг» вместе взятые…

На «Цусиме» должны находиться японская невеста Мишкина и ее духовник, епископ Николай. Именно он будет в пути готовить принцессу Масако к таинству крещения. Епископ прекрасно знает японский язык, знает характер и душу японцев, и ему будет легко склонить дочь японского императора сменить древнюю веру предков на православную.

Очень важно, чтобы приобщение будущей императрицы российской к новой для нее жизни прошло мягко, без нажима и насилия. Хотя японские женщины приучены с детства к тому, что мужчина – глава семьи, и долг супруги – выполнять все пожелания мужа. В этом есть определенная прелесть, но я неплохо знал японских женщин, которые порой, при внешней покорности, держат своих непутевых мужей в ежовых рукавицах.

Мне вспомнилась молодость. Служил я тогда на корвете «Рында». Во время нашей стоянки в Нагасаки я обзавелся «временной женой» из японской деревеньки Инасса. Она не чаяла во мне души, называла меня «Сан» – сокращенно от имени. «Сан» по-японски означает «господин». Я и был ей господином. Свое особое почтение ко мне она стала оказывать тогда, когда ей наши офицеры рассказали о том, что я родственник русского императора и приглашен в гости к самому «божественному Тэнно».

Кстати, моя «временная супруга» научила меня немного разговаривать по-японски. Правда, во время приема у императора, когда я сидел за столом по правую руку от супруги микадо, я набрался храбрости и попытался заговорить с ней на ее родном языке. Сперва она выглядела чрезвычайно удивленной. Я повторил сказанную мною фразу. И императрица неожиданно для меня рассмеялась. Тогда я счел наиболее уместным выразить ей по-японски мое восхищение по поводу достигнутых Японией успехов.

После этого императрица издала странный горловой звук. Она перестала есть и закусила нижнюю губу. Ее плечи затряслись, и она начала истерически смеяться. Японский принц, сидевший слева от нее и слышавший наш разговор, опустил в смущении голову. Крупные слезы катились по его щекам. В следующий момент весь стол кричал и смеялся. Куда только подевалась хваленая японская сдержанность! Я очень удивился этой веселости, так как в том, что я сказал, не было и тени юмора. Когда смех немного утих, императрица подала знак принцу, и он обратился ко мне ко мне по-английски:

– Позвольте узнать, где ваше императорское высочество изволили научиться японскому языку? – вежливо спросил он с глазами, полными слез.

– А что, разве я говорю плохо? – спросил я.

– Совсем нет! Вы замечательно говорите, но видите ли, вы употребляете особый местный диалект, который… Как бы вам это объяснить… Можно узнать, как долго вы находились в Нагасаки и не проживали ли вы в округе Ионассы?

Тут настала моя очередь засмеяться. Я понял, что те слова, которым меня научила «временная жена», был, гм, весьма специфическими…

Я улыбнулся, вспоминая те давние счастливые годы. Но тут раздался голос командира атомной подводной лодки капитана 1-го ранга Верещагина: «Приготовиться к всплытию…»

Там же, тогда же. Борт крейсера 1-го ранга «Цусима»

Маркиз Ито Хирабуми

Несколько часов назад мы вышли в море. В точке рандеву, неподалеку от входа в Токийский залив, нас поджидал «корабль-демон», русский эскадренный миноносец «Адмирал Ушаков». Именно там и должна была произойти встреча нового императора России с принцессой Масако. На душе у меня была гордость и грусть. Гордость – из-за того, что дочь нашего божественного императора станет женой русского императора. А грусть, потому что фактически ее брак – уступка побежденных победителю. Сказать честно, при других обстоятельствах подобный брак был бы невозможен.

«Корабль-демон» мы увидели почти сразу же после того, как вышли из Токийского залива. Я знал, что он увидел нас гораздо раньше. После своего полета на чудесном воздушном корабле русских, я уже ничему не удивлялся. Но, как оказалось, зря. То, что я вскоре увидел, поразило меня до глубины души.

Когда наш крейсер приблизился к «Адмиралу Ушакову», мы увидели, что русский корабль стоит неподвижно, словно ожидая кого-то или чего-то. И тот, кого они ждали, пришел…

Море рядом с нами неожиданно вскипело, расступилось, и из его глубины всплыло… Я даже не нашел слов, чтобы описать это… Оно было похоже на Аякаси – морское чудовище, живущее в пучинах океана. Помню, как моя почтенная матушка пугала меня, когда я был совсем несмышленым мальчишкой, рассказывая страшные истории об этом гигантском морском змее, который топил лодки рыбаков.

Видимо, такие страшные истории в детстве слышал не только я. Один из моряков, стоявший рядом со мной, побелел, как снег на вершине Фудзиямы, и истерично завопил, глядя на существо, всплывшее рядом с крейсером:

– Аякаси! Он нас сейчас всех потопит! Спасайтесь!

Но я вдруг понял, что никакое это не чудовище, а военный корабль. Он был веретенообразной формы, с хвостовым плавником, похожим на рыбий, словно подводный корабль капитана Немо, описанный французским писателем Жюлем Верном. На боевой рубке этого удивительного корабля был изображен Андреевский флаг, какой-то герб и летящая над волнами чайка.

Вскоре в рубке открылась дверь, и оттуда появились несколько человек, одетых в оранжевые жилеты. Я взял из рук подошедшего ко мне офицера бинокль и стал рассматривать тех, кто приплыл на этом чудесном подводном корабле. К своему удивлению, я узнал императора Михаила, адмирала Ларионова, русского священника Николая и своего старого знакомого великого князя Александра Михайловича.

От «Адмирала Ушакова» отчалил быстроходный катер, который подскочил к борту подводного корабля. Приплывшие перебрались на катер, и он стремглав помчался к трапу, спущенному с правого борта русского эскадренного миноносца.

Минут через пятнадцать тот же катер был уже у борта «Цусимы». С крейсера был спущен трап, по которому на борт нашего корабля поднялся великий князь Александр Михайлович.

– Коничива, Ито-сан, – поздоровался он со мной.

– Коничива, ваше императорское высочество, – ответил я ему. – Со мной принцесса Масако и сопровождающие ее дамы. Я почтенно прошу вас, чтобы вы также позволили сопровождать ее двум самураям самого высокого рода. Они дали клятву нашему Божественному Тэнно, что будут верно служить вашему императору и его супруге. Если нужно, они тоже примут вашу веру. Кстати, все они неплохо говорят по-русски.

Я же, передав принцессу с рук на руки августейшему жениху, прошу вашего разрешения сопроводить ее до Владивостока, где она на поезде отправится в Петербург, на свою новую родину…

– Самураи… Владивосток… Поезд… – задумчиво протянул великий князь. – Маркиз, хочу вас огорчить, но все будет немного по-другому. По данным русской разведки, подтвержденным нашими немецкими друзьями, недоброжелатели России и Японии, пытающиеся сорвать наше сближение, готовятся совершить ужасное преступление. Они собираются напасть на поезд, в котором государь будет возвращаться в Петербург вместе со своей невестой, и всех убить. Мы, конечно, приложим все усилия, чтобы сорвать эти коварные замыслы, но ведь все может быть…

Поэтому, не желая подвергать риску августейшие особы, мы решили, что в Петербург наш император и его невеста отправятся на «Северодвинске», – великий князь указал рукой на качающийся на волнах подводный чудо-корабль. – А вместо них на поезде из Владивостока в Петербург должны отправиться одна из фрейлин ее императорского высочества, одетая в кимоно принцессы, и один из наших молодых офицеров, внешне немного похожий на государя императора Михаила. Им, разумеется, тоже будет обеспечена достойная охрана.

Я задумался. Я и сам подозревал, что наши бывшие английские друзья сделают все, чтобы сорвать подписание мирного договора. Знал я и то, что ради достижения своих целей они готовы на самые гнусные преступления. Поэтому предложение великого князя мне понравилось.

– Хорошо, ваше императорское высочество, – сказал я, – пусть будет так. Я понимаю, что те, кто будут изображать принцессу и вашего императора, крупно рискуют, но я уверен, что они с радостью отдадут за них свою жизнь.

– Тогда, уважаемый маркиз, – сказал великий князь, – попросите ее императорское высочество принцессу Масако собираться в дальнее и увлекательное путешествие. Я думаю, что оно запомнится ей на всю жизнь…

17 (4) марта 1904 года, вечер. Вена, дворец Шенбрунн

Император Австро-Венгрии Франц-Иосиф и министр иностранных дел империи Агенор Мария Адам граф Голуховский-младший

За окнами дворца уже было темно. Семидесятитрехлетний император Двуединой империи был мрачен и хмур. Дела внешние шли так, что хуже было некуда. Доклад министра иностранных дел графа Голуховского не способствовал хорошему настроению. Похоже, что Тройственный союз, с таким трудом созданный в 1882 году, разваливается на глазах. Ладно, если бы из него вышла Италия, от которой пользы было, как от козла молока. К тому же макаронники, терпевшие огромные убытки от таможенной войны с Францией, уже начали вести свою политику, подписав в 1902 году с Францией договор, по которому обязались соблюдать нейтралитет в случае нападения на Францию Германии.

Ведущим партнером в Тройственном союзе всегда была Германская империя, являвшаяся для Австро-Венгрии залогом безопасности в случае возникновения конфронтации с Россией. И вот теперь уже Германия начала заигрывать с Россией…

Император тяжело вздохнул. Получалось так, что Двуединая империя может теперь оказаться один на один с империей Российской, которая, несмотря на то что после убийства русского царя в ней началась какая-то смута, все еще оставалась опаснейшим противником. Примером стал молниеносный разгром Японии, которая на свою беду решила напасть на Россию.

– Ваше величество, – осторожно сказал граф Голуховский, прерывая тяжкие думы своего монарха, – если у нас не осталось старых союзников, то, наверное, нам надо поискать новых. В конце концов, если Берлин считает возможным начать тур вальса с Петербургом, то мы вправе пригласить на танец Лондон, а может быть, и Париж… – министр вопросительно посмотрел на императора.

Франц-Иосиф вздохнул и кивнул:

– Граф, я с вами полностью согласен. Как там в Британии говорят про постоянные интересы? Мы ведь тоже вправе при выборе союзника думать прежде всего о себе. Нас в первую очередь интересуют Балканы и наше доминирование там. С Британией нам там делить особо него, и противоречия могут возникнуть лишь после раздела наследства «больного человека на Босфоре» – Турции. Но до этого еще далеко. С Францией сложнее. В той же Сербии очень сильно финансовое влияние Франции. Но перед лицом русской опасности мы имеем шанс найти с ней общий язык. Впрочем, возможны компромиссы, причем за счет третьих стран – к примеру, той же Италии.

– Ваше величество, – сказал граф Голуховский, – от Британии и Франции поступили обнадеживающие сигналы, свидетельствующие о том, что эти страны уже созрели для начала переговоров с нами. В частности, О’Коннор, британский посол в Вене, и личный представитель французского президента Эмиля Лубе Жан Маршан попросили о личной встрече с вашим величеством. Я взял на себя ответственность и пригласил их приехать сегодня в ваш дворец. Время не ждет, и потому надо ковать железо, пока оно горячо.

– Граф, – встрепенулся император, – вы поступили абсолютно верно. Как только эти господа прибудут во дворец, я прошу немедленно пригласить их ко мне.

Министр иностранных дел поклонился своему монарху и вышел в приемную. Не прошло и пяти минут, как граф Голуховский вернулся в кабинет императора вместе с британским и французским дипломатами. О’Коннор и Маршан почтительно приветствовали императора Франца-Иосифа.

– Господа, – немного шепелявя, начал свою речь двуединый монарх, – я понимаю всю необычность и чрезвычайность нашей встречи. Но обстановка в мире сейчас такова, что нужно принимать меры, иначе в Европе может произойти катастрофа. Вы, конечно, знаете, что опасно усилившаяся Российская империя решила заключить политический и, как я узнал, военный альянс с Германской империей. Да, я вижу в ваших глазах вопрос – ведь Австро-Венгрия входит в Тройственный союз, и потому Россия, вступив в альянс с Германией, должна автоматически стать полноправным участником этого союза.

Но это не так, господа. Германия ясно сказала нам, что теперь интересы ее нового союзника будут для нее выше, чем интересы Австро-Венгрии. То есть Тройственного союза де факто уже нет, хотя де юре он пока существует. Вместо него появился так называемый Континтальный альянс. Как мне донесли, девизом этого странного и противоестественного союза является фраза: «Единая Европа от Страсбурга до Владивостока». Так что еще немного, и окончательный разрыв между Веной и Берлином станет свершившимся фактом.

– Ваше величество, – первым обратился к Францу-Иосифу британский посол, – вы абсолютно правы. Россия в союзе с Германией может стать страшной опасностью для всей Европы. Да что там Европы – всего мира. Подобным альянсам можно противостоять альянсами же. Вас, ваше величество, граф Голуховский уже, наверное, проинформировал о проекте военного и политического союза, который мы собираемся заключить. К нему должна была присоединиться и Россия. Острие этого союза было направлено против Германии и, извините, ваше величество, против вашей империи.

Но как вы знаете, Россия и Германия вдруг резко изменили свои политические курсы и сблизились между собой. В свою очередь, как вы сами сейчас сказали, Германия де факто уже вышла из Тройственного союза. Напрашивается вывод: не подумать ли нам о заключении нового альянса, острие которого будет направлено теперь против России и, возможно, Германии?

– Да, ваше величество, именно так, – поддержал выступление британца представитель французского президента. – Мы полагаем, что противоречия между нашими странами не настолько неразрешимы, чтобы они могли помешать нам в самом ближайшем будущем заключить новый Тройственный союз или, как мы уже успели назвать еще не подписанный союз между Францией и Британией, l’Entente cordiale – «сердечное согласие».

– Господа, – задумчиво произнес император, – сама идея присоединения к вашему союзу мне нравится. Конечно, трудно так сразу менять внешнеполитический курс, но если жизнь заставляет это сделать…

Так же нелегко будет и вам, месье Маршан, переменить настроение в вашей стране, которая всегда с большой симпатией относилась к России и с явной антипатией к Австро-Венгрии. Мы, помнится, даже с вами воевали в 1859 году. И у нас хорошо помнят поражения, которые потерпела Австро-Венгрия при Мадженте и Сольферино. Впрочем, и с нашей недавней союзницей, Германией, нам тоже приходилось сражаться – и мы помним несчастное для нас сражение при Садовой. Видите, господа, как причудливо складываются дела политические. Сегодня противники, завтра – союзники…

– Да, ваше величество, – сказал британский посол, – общая смертельная опасность порой заставляет бывших соперников объединяться, чтобы противостоять угрозе. Именно так и обстоят сейчас дела в Европе. Россию и Германию необходимо остановить. И чем быстрее мы это сделаем, тем лучше. Надеюсь, что все присутствующие здесь разделяют это мнение?

Не сговариваясь, австрийский император, граф Голуховский и представитель президента Франции закивали.

– Господа, – подвел итог беседы император, – мы обозначили наши позиции и обнаружили, что они во многом совпадают. Это меня радует. Самое главное, что мы едины в понимании опасности, которая угрожает нам в результате создания русско-германского союза. Мы пришли к выводу, что противоречия, которые нас когда-то разделяли, вполне преодолимы. И все три наших страны в принципе готовы к созданию нового альянса, целью которого будет нейтрализация угрожающего сложившемуся в Европе равновесию союза России и Германии. То есть имеется основа для дальнейших переговоров о заключении нашего будущего союза. Не так ли, господа?

– Именно так, ваше величество, – сказал представитель французского президента. Его британский коллега подтвердил кивком слова месье Маршана.

– Тогда, господа, – Франц-Иосиф устало опустился в мягкое кресло, – я думаю, что вы немедленно должны доложить своему руководству, президенту Французской республики и премьер-министру Британии о нашем сегодняшнем разговоре. Самое главное мы уже с вами обговорили. Ну, а все нюансы будущего союза вы можете согласовать позднее с графом Голуховским. А я, прошу меня извинить, немного устал. Болезни, возраст… Могу сказать вам одно, господа, доведите до своих правительств, что мы остановили Россию в 1856 году, в 1878 году – и должны сделать это сейчас. Другого выхода у нас нет, иначе континентальная Европа будет начинаться не в Страсбурге, а прямо во французском Бресте. Поверьте старому человеку, господа, я знаю русских и знаю пруссаков: если мы не остановим их сейчас, то не остановим никогда. Все, господа, до свидания.

18 (5) марта 1904 года, утро. Тихий океан, 43° с. ш., 150° в. д., траверз о. Шикотан. АПЛ «Северодвинск», глубина 100 метров, скорость 28 узлов, курс норд-ост

Император Михаил II, великий князь Александр Михайлович и кап-1 Верещагин

Михаил II отставил в сторону чашечку с кофе и посмотрел на сидящего напротив командира АПЛ «Северодвинск».

– Владимир Анатольевич, я как человек сугубо сухопутный в ваших морских делах до сего момента совершенно не разбирался. Но теперь должен разбираться, поскольку положение к тому обязывает. Одно дело быть младшим братом императора, человеком без особых обязанностей и хлопот. И совершенно другое – когда эта каменная плита, именуемая властью, ложится тяжелым грузом тебе на плечи, и ты понимаешь, что только ты и никто другой ее не удержит. Вы меня понимаете?

– Абсолютно, ваше величество, – кивнул капитан 1-го ранга, – как и любой из тех офицеров флота российского, кто хоть когда-нибудь стоял на командирском мостике. Вы ведь знаете, что после того, как корабль покинул базу, командир на нем становится абсолютным монархом, «первым после Бога», и только на нем лежит ответственность – вернется ли корабль в родную базу или ляжет на дно морское. Командир вправе принимать решения, карать и миловать. Но зато и ответственность за все лежит только на нем.

– Мишкин, капитан первого ранга Верещагин прав, – добавил свои пять копеек великий князь Александр Михайлович, – ни один армейский полковник не имеет таких прав, какие есть в море у флотского лейтенанта, командующего заштатным номерным миноносцем. Любое другое положение дел грозит бедою и кораблю, и его команде.

– Ах, да, – отозвался император, – понимаю и сочувствую вам, господа моряки. Но все же, если нам, то есть России, придется в союзе с Германией выступить против Британии, то вопрос нашего флота видится мне первоочередным.

– А что с ним не так, Мишкин? – встревожено отозвался Александр Михайлович, – мы же вроде победили?

– Победили не мы, – назидательно сказал император, – а наши союзники из будущего. Мы же, со своим «вооруженным резервом», чуть было не оказались в полном дерьме. Прибуду в Петербург, еще поспрашиваю господина Коковцева на предмет того, кто его на такую хитрость надоумил. Брат мой и в той истории не сумел раздать всем сестрам по серьгам, слишком добрый был. Но будьте уверены, я это сделаю обязательно. Сорную траву среди высшего чиновничества будем выпалывать с корнем. Господа либералы еще узнают, что это такое – настоящий «тиран и деспот». Но это так, господа, к слову пришлось. Теперь, Сандро, давай все-таки поговорим непосредственно о флоте…

– Хорошо, Мишкин, – кивнул Александр Михайлович, – поговорим. Но позволь мне все-таки узнать, что же у нас не так с флотом, за исключением, конечно, «вооруженного резерва» дяди Алексея и министра Авелана?

– А все не так, Сандро, – спокойно ответил император, – совсем все. С точки зрения человека далекого от морских дел, вместо флота Российская империя имеет сейчас бессистемный набор военных кораблей, построенных в меру наличия денег и разумения отдельных начальников. И построенных большей частью, кстати, на иностранных верфях. А то, что строится в самой России, ни в какие ворота не лезет – ни по цене, ни по качеству.

Возьмем хотя бы крейсера «Диану», «Палладу», «Аврору». Скажи мне, Сандро, кому в наше время нужны бронепалубные крейсера, которые не смогут убежать даже от медлительных броненосцев, и от которых, в свою очередь, легко смогут удрать современные грузовые пароходы? Но бог с ними, с этими «сонными богинями». Их, по крайней мере, легко переделать в учебные суда. Но что делать с нашими броненосцами, которые через три года должны полностью утратить свою боевую ценность из-за появления дредноутов, и с крейсерами, которые не смогут противостоять их турбинным собратьям следующего поколения? По сути, Сандро, уже сейчас надо думать о том, что флот наш необходимо строить заново. Весь вопрос в том, где строить, и корабли каких типов. – Император посмотрел на капитана 1-го ранга Верещагина: – А вы что скажете, Владимир Анатольевич?

Командир «Северодвинска» вздохнул:

– Для ответа на ваш вопрос надо в первую очередь знать, какие именно задачи будут стоять перед Россией хотя бы в ближайшие четверть века. И кто будет ее противниками? Флот – это очень длительное и затратное дело. По сути, у России есть несколько основных направлений.

Во-первых, это Черноморский флот, задачей которого должен быть прорыв в Проливы, захват Константинополя и их долговременная оборона – от турок, англичан, и вообще от кого угодно. Так вот, если вы собираетесь реализовать эту задачу в самое ближайшее время, то ничего особо в корабельном составе Черноморского флота менять не надо. Тем более что поскольку Болгария – союзник Германии, которая в свою очередь становится нашим союзником, то штурм Проливов можно провести комбинированным способом – ударом одновременно с моря и суши, после чего Черное море станет внутренним морем России, а Черноморский флот – Средиземноморским. Для более успешного проведения десантной операции можно будет усилить вспомогательный состав большим количеством десантных транспортов и мониторов, способных оказать огневую поддержку десантникам, ну и передать флоту несколько стрелковых полков, научив их действовать как морская пехота. Инструкторами мы вас обеспечим. А решив главную задачу, можно будет думать, что делать с этим флотом дальше. Вопрос, станет ли Россия лишь оборонять захваченные Проливы, или будет бороться за господство на Средиземном море, можно отложить на потом. Но поверьте мне, это задача не завтрашнего, и даже не послезавтрашнего дня, поэтому сейчас решать ее пока преждевременно. Хотя планы на будущее можно и делать. Ясно одно – Проливы, и превращение Черного моря в чисто русское море – так оно, кстати, и называлось в глубокой древности – это ключевая задача по обеспечению безопасности России на юге.

На Балтике все одновременно и проще, и сложнее. После подписания соглашений о Балтийском союзе и Континентальном альянсе, Балтика естественным путем превращается во внутреннее море, и нынешние базы флота на ее берегах во многом утрачивают свое значение. Для совместной с Данией и Германией обороны Датских проливов, нашему флоту в военное время надо базироваться не на Кронштадте, Ревеле или Гельсингфорсе, а на одном из портов Дании или Норвегии. Но в общем, можно считать, что в случае войны с Англией этот флот будет блокирован противником, а потому никаких особых крейсерских сил в своем составе Балтийский флот иметь не должен. Только грубая сила линейных эскадр, необходимая для отстаивания Датских проливов от британских посягательств, а также большое количество минных заградителей и тральщиков.

Крейсерам, предназначенным для прерывания британской торговли, лучше всего базироваться на севере, там, где в наше время был построен незамерзающий порт Мурманск. Таким образом, Российская империя должна, наконец, обзавестись Северным флотом, который, с одной стороны, должен защищать ее пределы в Арктике от посягательств соседних держав, а с другой стороны, нести Британии угрозу от действий дальних рейдеров. Кроме того, если Мурманск будет соединен железной дорогой с центральной Россией, то у нас появится круглогодичный незамерзающий торговый порт, не ограниченный в своем действии режимом каких-либо проливов. Вдобавок к этому учитывайте и особые рыбные богатства Баренцева моря, продовольственный вопрос в будущем станет тоже очень важен. Короче, на Мурмане есть чем заняться, и есть что защищать. Поэтому Северный флот должен стать для России одним из самых сильных. Это в европейской части.

На Тихом океане задачи те же самые. Только, после разгрома Японии, соперники тут расположены на значительном удалении. Но надо готовиться к тому, что когда американцы в самом ближайшем времени достроят, наконец, свои трансконтинентальные железные дороги и пророют Панамский канал, то на Тихом океане станет, мягко говоря, тесновато. Нашим основным соперником там станут Северо-Американские Соединенные Штаты, и никто иной. Их основные базы: Сан-Франциско, Гонолулу, Гуам, Манила.

В первую очередь надо будет озаботиться созданием на Дальнем Востоке собственной судостроительной и судоремонтной базы. Невозможно строить и ремонтировать флот Тихого океана на Балтике. Основными передовыми базами должны стать Петропавловск-Камчатский и Фузан, соответственно для северной и южной части Тихого океана. В качестве тыловых баз, с развитым судоремонтом, лучше использовать Владивосток и Порт-Артур.

Теперь по корабельному составу. Вопрос о том, нужны ли России дредноуты и мичиганы, неоднократно поднимался и в наше время. Должен напомнить, что линейные корабли – это очень и очень дорогое оружие, рассчитанное на длительную эксплуатацию. Ясно лишь одно – боевые корабли в двадцать, тридцать, пятьдесят тысяч тонн когда-нибудь строить придется. Поэтому соответствующие судостроительные мощности иметь надо. Но без фанатизма, поскольку одними линкорами боевая мощь флота не исчерпывается. А построить такой флот, который завтра смог бы сойтись с британцами лоб в лоб, мы просто не в состоянии. Тут их численному перевесу можно противопоставить только качественное превосходство и отличную выучку команд.

Наши корабли должны быть вооружены более дальнобойными орудиями, комендоры должны стрелять точнее, а скорость полного хода должна позволять даже одиночным нашим кораблям отрываться от противника. Потому к проекту русского линкора нужно подойти с особым тщанием. Тут вы, опять же, можете рассчитывать на то, что русским инженерам не придется терять время, действуя методом проб и ошибок. В нашей истории линкоры уже прошли весь свой путь, от рождения до смерти.

Две другие важные составляющие в ударной силе флота – это быстроходные турбинные крейсера с большим радиусом действия и вооружением, размещенным в башнях, а также подводные лодки. Сама концепция дальнего крейсера, наверное, не умрет никогда. Поэтому с их проектированием промахнуться сложно. Мощная силовая установка, позволяющая развивать крейсерскую скорость в тридцать, а если надо, то и сорок узлов. Бронирование без фанатизма, только самых важных агрегатов. Вооружение – три-четыре трехорудийные башни, единым калибром в семь-восемь дюймов. Главным для этих кораблей должна стать скорость и огневая мощь. Они должны иметь возможность уничтожить слабого противника и легко уйти от сильного.

Помощникам им должны стать дальние подлодки крейсерского типа, о которых надо говорить долго и отдельно, и любимые уважаемым Александром Михайловичем вспомогательные крейсера. Это для того, чтобы защитники торговли не знали, с чем они встретятся завтра – со вспомогательным крейсером или с полноценным ударным прерывателем. Тогда можно будет посмотреть, как господа британцы начнут снаряжать в сопровождение к транспортным караванам драгоценные линкоры, сжигая топливо и ресурс их машин. Ибо без коммуникаций между метрополией и колониями, Империи, над которой никогда не заходит солнце, просто не выжить.

Капитан 1-го ранга Верещагин вздохнул:

– Примерно как-то так. Но имейте в виду, что без индустриализации всея Руси и ликвидации в ней нынешней нищеты мои слова навсегда останутся словами, ибо ударный океанский флот – это удел богатых и промышленно развитых держав.

18 (5) марта 1904 года, вечер. Санкт-Петербург, Новая Голландия. Главное управление государственной безопасности

Капитан Тамбовцев Александр Васильевич

Двое дюжих бойцов ввели в мой кабинет самого известного российского провокатора ХХ века. Мало кто в нашей истории удостоился столь мрачной славы, а точнее бесславия, как человек, носящий имя Георгия Гапона.

В принципе, почти все участники той январской драмы уже находятся в наших руках или мертвы. Отдельные камеры, с разной степенью комфорта, в нашем «богоугодном заведении» занимают Евно Азеф, полковник Зубатов, бывший директор департамента полиции господин Лопухин.

И вот теперь в качестве подследственного передо мной стоит сам Георгий Аполлонович Гапон. Для полного счастья и завершенной коллекции террористов-бомбистов и их сообщников нам не хватает только одного уникального экземпляра – убийцы, авантюриста и писателя в одном флаконе. Да, да, это я о Борисе Савинкове. Такой кадр – он будет как вишенка на торте. Одно ясно точно, сотрудничать мы с ним не будем, клоуны – это, господа, в балаган.

А вот с господином Гапоном – почему бы и не поработать. Тем более что у человека за спиной такой ценный ресурс, как новоучрежденное Собрание русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга – первая легальная рабочая организация в Российской империи. И пусть это детище господина Зубатова, но идея сама по себе хорошая.

Россия давно уже нуждается в сильных и независимых от политиканов профсоюзах. Но в данном случае мы-то хорошо помним, чем все это закончилось в прошлый раз. Все было как всегда – стреляли в империю, а попали в Россию. Так что никакой художественной самодеятельности нам не надо, тем более с эсеровским оттенком.

– Тэк-с, господа-товарищи, – промолвил я, разглядывая туго упакованного веревками поверх рясы Гапона, на голову которого был наброшен плотный черный мешок, – Снимите с него все это. Хочется полюбоваться на светлый лик столь выдающегося деятеля российского рабочего движения.

Арестовывали наши оперативники этого «борца за интересы пролетариата» тайно, можно сказать проще – похитили, дабы не заполучить сюда, под стены Новой Голландии, толпу возмущенных рабочих, требующих вернуть их любимого пастыря. Охранники сноровисто усадили Гапона на табурет, потом сдернули с его головы черный мешок и в дополнение ко всему энергично, с хряском, оторвали кусок скотча, которым был заклеен его рот. Садисты! У него же борода, а скотч из нее волосы с корнем рвет. Сидит Гапон на табурете, моргает, лицо перекосил, небось скотч изрядный клок волос из бороды вырвал.

– Явление первое… – я машинально постучал карандашом по столу. – Будем знакомиться. Я капитан Тамбовцев Александр Васильевич, следователь по особо важным делам Главного управления государственной безопасности. Наслышаны, небось? Сейчас вынужден копаться во всем том дерьме, которое наворочено вокруг убийства государя императора Николая Александровича.

И среди всех этих фекалий и вы, отче. Итак, Гапон Георгий Аполлонович, тысяча восемьсот семидесятого года рождения, вдовец, отец двоих детей, настоятель церкви Святого Благоверного князя Михаила Черниговского при Санкт-Петербургской городской пересыльной тюрьме?

– Да, – прокашлявшись, хрипло произнес Гапон, ерзая худым задом по прибитой к полу табуретке. Видно было, что он растерян и изрядно напуган.

– Очень хорошо, – сказал я. – Хотя, если честно сказать, ничего хорошего я в вашем положении не вижу. По политическим убеждениям вы, господин Гапон, типичный толстовец, а по сущности своей натуры – самовлюбленный карьерист, талантливый демагог и интриган, считающий, что общество недостаточно оценило ваши способности. И это ваше Собрание русских фабрично-заводских рабочих – всего лишь способ самоутвердиться, занять в обществе место, более соответствующее вашим амбициям.

И если для господина Зубатова, который, кстати, тоже находится тут, у нас, по соседству, первоочередными в его деятельности были социальное спокойствие в империи и удовлетворение первоочередных нужд рабочих, то для вас главной целью была личная слава и успех. Ведь так? Вы бы и бомбу в царя, наверное, самолично кинули, если бы, конечно, после сего героического акта можно было остаться в живых и воспринять одобрительные аплодисменты либеральной публики.

Гапон угрюмо молчал, не пытаясь ни оправдываться, ни опровергать мои слова, а как говорится, молчание – знак согласия.

– Итак, отсюда, из Новой Голландии, у вас только два выхода. Время сейчас военное, суровое. Посему или вы выйдете отсюда ногами вперед и встанете на «мертвый якорь» в Финском заливе… Знаете, в морской пучине холодно, мокро, корюшка объедает утопленников, да и оваций никаких, ведь никто не узнает, где нашел свое последнее пристанище отец Георгий. Или…

– Я согласен, господин Тамбовцев, – торопливо сказал Гапон, вздрагивая и суча ножками по полу, – не надо на «мертвый якорь». Я все подпишу…

– Э, нет, – сказал я, – так дело не пойдет. Мы же хорошо знаем, что эсдекам вы говорите одно, эсерам – другое, бундовцам – третье, анархистам – четвертое, полицейским – пятое, ну а рабочим – шестое. А еще священник, который должен говорить людям только правду! И не последователь Христа вы получаетесь, а сторонник Князя тьмы. Мы-то знаем, что и десять расписок не сможет удержать вас от обмана…

– Что вы хотите от меня? – почти простонал Гапон.

– Ну, ваши деньги нас точно не интересуют, ибо невместно. Будет достаточно если все «нажитое непосильным трудом» вы переведете на счет своей рабочей организации. Да-да, именно так, мы совершенно не собираемся распускать ваш Союз фабрично-заводских рабочих. По нашему мнению, это крайне полезная затея. Нас только не устраивают несколько моментов, которые могут похоронить эту идею на корню.

Мы не хотим, чтобы сия рабочая организация стала инструментом в конкурентной борьбе между промышленниками. И не делайте удивленные глаза, про забастовки, начатые по прямому заказу конкурентов, нам стало известно не вчера. Были-с прецеденты. Кроме того, никаких забастовок не должно быть на государственных предприятиях или частных заводах, выполняющих оборонный заказ, а также работающих в сфере транспорта. Пусть война и закончилась победой, но мы совершенно не желаем ставить под угрозу безопасность государства Российского. Механизм урегулирования экономических споров на таких заводах должен быть совершенно отличным, без забастовок и локаутов.

Нас не устраивает также узконациональный характер вашей организации. В Российской империи кроме русских проживает еще две сотни различных национальностей. И все рабочие, имеющие российское подданство, должны иметь право быть членами вашего Союза, вне зависимости от национальности и вероисповедания.

Ну, и не дело департамента полиции курировать подобные организации. В то же время мы считаем крайне полезным шефство над рабочим движением кого-нибудь из высших должностных лиц империи. К примеру, возможно, это будут или матушка прошлого и нынешнего императоров, вдовствующая императрица Мария Федоровна, или ее младшая дочь, великая княгиня Ольга Александровна. С такими шефами к интересам рабочих будут прислушиваться куда внимательнее, да и фабричная инспекция, возможно, наконец-то начнет заниматься тем, что ей положено. А не начнет, так мы разберемся, что это – глупость или преступный умысел, оплаченный фабрикантами и заводчиками. И в этом случае с ними поступят по всей строгости закона, ибо непорядки с положением рабочих в империи начинают угрожать государственной безопасности.

И последний пункт. Возможно, для вас самый важный. Вы, отец Георгий, аккуратно и тихо передадите руководство указанному нами человеку, а сами спокойно, не спеша, уедете отсюда куда-нибудь подальше, например, в Маньчжурию или в Корею. Там тоже есть паства, которая нуждается в окормлении и духовном руководстве. И запомните, с нами шутки плохи. Шаг вправо, шаг влево – попытка побега, прыжок на месте – попытка улететь. Достанем вас хоть в Америке, хоть в Австралии. Будете же вести себя хорошо, так проведете жизнь, полную славы, а также увлекательных, но безопасных приключений, и помрете в весьма преклонном возрасте и в своей постели. Кстати, как вам нравится ваш новый знакомый, Пинхас Рутенберг? Хороший человек, не правда ли? Ну, это я так, к слову… В общем, вы поняли меня?

– Так точно, господин Тамбовцев, – ответил Гапон. – Я… я согласен…

– Очень хорошо, – прервал я его. – Сейчас вы отправитесь в одиночную камеру, так сказать, со всеми удобствами. Там вам дадут перо и бумагу. Вы должны будете написать письма господам… к примеру, Варнашеву и Карелину о том, что семейные дела вынудили вас срочно уехать на родину в Полтавскую губернию, и что вернетесь вы в Петербург недели через три. Дело в том, что наш человек, который должен сменить вас у руля Собрания фабрично-заводских рабочих, сейчас находится в отъезде. Вот когда он вернется, тогда снова и встанет вопрос о вашей жизни или… Ну, вы понимаете меня… Это очень уважаемый нами человек, действительный борец за права рабочего класса. И если вы бросите на него хотя бы тень подозрения, тогда пеняйте на себя…

Гапон сглотнул и судорожно кивнул. Я взял колокольчик – что делать, электрический звонок еще не успели провести – и вызвал конвой.

– Этого господина в тринадцатую. Режим содержания – толерантно-щадящий. Постельное белье, ну и все такое… Пусть ему принесут ужин, а также перо и бумагу. Все написанное передайте лично мне. Все, товарищи, можете уводить подследственного…

Когда Гапона увели, я еще раз просмотрел на экране монитора записанный на видео допрос «пролетарского пастыря» и усмехнулся. Записи, обязательства – это хорошо. Но видеоматериал надежнее. Случись чего, посмотрит тот же Рутенберг все это, и отправится в Озерки с намыленной веревкой в руках. Ну, не в Озерки, так в другое место… Гапону ведь от этого уже будет ни жарко ни холодно…

19 (6) марта 1904 года, утро. Санкт-Петербург, Зимний дворец, покои вдовствующей императрицы Александры Федоровны

Полковник Антонова Нина Викторовна

Все шесть дней, прошедшие с момента покушения, врачи боролись за жизнь новой вдовствующей императрицы. Дочерей Николая отправили в гости к великой княгине Ксении Александровне, чтобы девочки не путались под ногами во дворце, фактически превращенном в штаб по подавлению мятежа и розыску виновных в смерти царя. Ну, и они, вместе с детьми Александра Михайловича, будут находиться в Новой Голландии в полной безопасности. Наверное, это место сейчас самое безопасное в Российской империи.

И вот, кажется, у врачей что-то получилось. Сегодня утром Александра Федоровна вышла из беспамятства и почему-то в первую очередь захотела видеть меня. Не скажу, что я была рада этому. «Шесть дней, которые потрясли мир» довели меня до полного изнеможения. Зимний дворец сейчас немного смахивает на Смольный образца семнадцатого года, а Мария Федоровна по своим морально-деловым качествам и по работоспособности ничуть не уступит Владимиру Ильичу. Да и обстановка тоже похожая: министры, которые изобличены в участии в заговоре, сейчас находятся в тюрьме, другие, хоть и ни к чему противозаконному не причастны, глупы, и посему удалены от управления государством. Временной главе государства приходится опираться лишь на армию и спецслужбы.

И вот тут очнулась Александра Федоровна. Конечно, трагедия перевернула всю ее жизнь и поставила крест на честолюбивых замыслах вдовы царя Николая.

Я вошла в спальню императрицы. Бледная, как мел, Александра Федоровна полусидела в кровати, опираясь спиной на пышно взбитые подушки.

– Здравствуйте, ваше императорское величество, – поздоровалась я. – Как вы себя чувствуете?

– Ой, госпожа Антонова, оставьте, – слабо возразила мне Александра Федоровна, – какое я сейчас величество? Ведь Ники уже нет. – Потом она немного поворочалась, устраиваясь поудобнее, и неожиданно спросила: – Скажите, он не страдал?

Я сразу поняла, о ком это она.

– Все произошло мгновенно, – ответила я, – в таких случаях человек даже не успевает испугаться. Бомба террористов упала прямо в сани. Смерть Николая Александровича, его адъютанта графа Гейдена и кучера была мгновенной.

– Ах, бедный Ники, – Александра Федоровна побледнела, хотя, казалось бы, куда ей еще больше бледнеть, и закрыла глаза. – Зачем мне теперь жить? – устало пробормотала она.

– Будьте мужественной, ваше величество, – сказала я. – Николай Александрович погиб на своем посту, как его венценосный дед, как настоящий офицер на службе Российской империи, павший на поле боя. Вечная ему память!

А у вас остались четыре любящих вас дочери. Что они будут делать, если вы оставите их полными сиротами? Ольге девять лет, Татьяне – семь, Марии – четыре, и Анастасии – три. Кроме того, у вас есть Россия, для которой вы еще можете сделать немало полезного. Вспомните, чем занялась ваша свекровь, вдовствующая императрица Мария Федоровна. Она тратила все свое время и силы для помощи больным и бедным, она патронирует дома призрения, приюты, богадельни. Она заслужила любовь тысяч своих подданных. Поступите так же, как она, и вы скоро почувствуете, что то, что вы делаете, понравилось бы вашему покойному супругу.

– Вы так считаете? – щеки Александры Федоровны чуть порозовели.

– Да, – сказала я, – именно так я и считаю. И возьмите на попечение вдову и сирот несчастного кучера, погибших вместе с вашим супругом. У него их осталось трое: десяти, шести и двух лет от роду. Мне кажется, что так будет правильно и справедливо…

– Наверное, – пробормотала императрица и вдруг спросила: – Скажите, вы говорили с моим супругом о пророчестве преподобного Серафима Саровского?

– Говорила, и не только о нем, – ответила я, – с вашим супругом мы были полностью откровенны. Мои друзья передали ему несколько книг, в которых подробно описывалась трагедия России в начале двадцатого века и связанная с ней трагедия вашей семьи. Государь знал во всех подробностях, чем закончится его царствование, если он позволит себе плыть по течению и все оставит как есть. Но со стороны нам было видно, что Николай Александрович, зная свои силы и возможности, изнемогал под тяжестью ноши. Вы извините, но царская мантия его великого отца оказалась слишком тяжела для него. Ваш супруг и при куда менее трагических эпизодах нашей истории неоднократно порывался отречься от престола.

Но после знакомства с нами Николай Александрович узнал, что один раз его отречение уже поставило страну на грань катастрофы. Тогда рухнула империя, и погибли в кровавой междоусобице миллионы людей. И ваша семья, кстати, тоже.

Я думаю, он сознательно пренебрег мерами безопасности, желая вызвать огонь на себя и принести свою жизнь в жертву неумолимому року. И спасти тем самым свою семью, страну и свой народ. Другого выхода у него не было. Как написал в свое время граф Алексей Толстой в романе «Петр Первый», «Корона, в отличие от шляпы, снимается только вместе с головой». Мы старались предотвратить подобный исход, но невозможно спасти того, кто сам не хочет спасения.

– Наверное, – пробормотала Александра Федоровна, а потом переспросила, словно стараясь отвлечься от тягостной для нее темы: – А какой это Толстой? Я не знаю такого писателя, да и романа такого не читала.

– Вы его действительно еще не знаете, – ответила я, – сейчас Алексею Николаевичу должно быть двадцать два года, и он – студент Петербургского Технологического института. Это потом, через два десятка лет, он станет автором нескольких толстых романов, в числе которых и тот самый «Петр Первый». В нем господин Толстой воспевает тиранию Петра Великого во имя прогресса России. Отчасти он прав, великую страну не построить в бархатных перчатках…

Александра Федоровна вздохнула:

– Наверное, это так. Вам лучше рассказать то, что вы сейчас мне сообщили, новому императору. Господи, поверить не могу – маленький Мишкин на троне. Он же такой несерьезный…

– Говорят, в последнее время, побывав в бою и увидев рядом с собой смерть, Михаил Александрович сильно изменился, – сказала я, – да и ужасная гибель брата его сильно потрясла. Встретив его, вы, наверное, не узнаете в нем того былого Мишкина. А каким он будет императором, покажет время. Ясно лишь одно – у императора Михаила Второго совершенно иной характер, чем у его покойного брата, и возможно, в некоторых случаях его стоило бы даже придерживать от принятия поспешных решений.

– Вы его тоже посвятили во все подробности вашей истории? – спросила Александра Федоровна. – Я, конечно, ценю ваше стремление уберечь меня от тяжелых потрясений, но хотя бы скажите, что я должна или не должна делать, чтобы все не испортить?

– Ваше императорское величество, – сказала я, – для начала будьте заботливой и любящей матерью для ваших дочерей. И постарайтесь быть в стороне от политики. Это грязное и опасное дело.

– Наверное, вы правы, – вздохнула Александра Федоровна, явно утомленная этим нелегким для нее разговором, – я попробую. Но скажите, почему вы посоветовали Мишкину жениться именно на японке? Это ведь ваша затея, или Сандро постарался?

– Ну, принцесса Масако соответствует всем условиям для невесты императора, – сказала я. – Она не была замужем, происходит из правящего рода и согласна принять православие.

А потом, она молодая, здоровая и привлекательная девушка, способная продолжить династию Романовых и родить для своего мужа здоровых и крепких детей. В результате браков между родственниками европейские монархи стали вырождаться. Нужна новая кровь, пусть даже и не венценосных особ. В мое время князь Монако женился на актрисе, наследник испанского престола – на профессиональной спортсменке, а британский принц – на продавщице. Решение императора Михаила не противоречит законам Российской империи и будет полезно с точки зрения государственных интересов.

Я имею в виду то, что подобным образом мы смогли смягчить японцам боль от нанесенного нами поражения. Ведь несмотря на все их успехи в деле модернизации своей страны, многие на западе не воспринимают их как равных себе. А они в ответ называли всех европейцев западными варварами и делали вид, что такое признание им не очень-то и нужно.

Брак принцессы Масако и императора Михаила даст нам возможность постепенно вовлечь самураев в орбиту русской цивилизации. А это уже козыри высшего порядка. Нам мало было просто победить Японию. Надо было сделать ее своим надежным партнером и союзником. Кажется, это удалось. И кстати, этот брак планировался еще при жизни вашего супруга, и Николай Александрович как глава правящего дома дал на него свое согласие.

– Понятно, – Александра Федоровна закрыла глаза, – извините, но что-то я устала, и меня клонит в сон. Не могли бы мы продолжить наш разговор чуть позже? И попросите Ксению завтра привести ко мне дочерей. Я по ним очень соскучилась…

19 (6) марта 1904 года, вечер. Царство Польское, купе поезда Варшава – Женева

Старший лейтенант Бесоев Николай Арсеньевич

До Варшавы мы добрались на поезде Петербурго-Варшавской железной дороги. В столице Царства Польского, или как его сейчас было принято называть, Привислянского края пересели на поезд компании «Kaiserliche General-Direktion der Eisenbahnen», следующий по маршруту Варшава – Женева. Как и в российском поезде, чтобы не брать попутчика, я выкупил купе – четыре места.

И вот мы тронулись, бывшая столица гоноровой шляхты осталась позади. Впереди была Европа. Кстати, интересное наблюдение – когда вчера вечером наш поезд делал остановку в Гродно, то еще была зима. Лежали обильные, хоть и подтаивающие в полдень сугробы, с крыш свисали плачущие горючими слезами сосульки. А утром в Варшаве нас встретила уже весна, зеленая трава и чирикающие птички. Климатически Варшава – это уже Европа, и в ней редко бывает холодная и снежная зима.

Вот и сейчас за окнами были видны деревья, подернутые первым весенним зеленоватым пухом распускающихся почек, и до неестественности ярко-зеленые поля.

Проводник, проводивший нас в купе, с уважением посмотрел на мой офицерский мундир и новенький крест ордена Святого Георгия четвертой степени. Уж кому-кому, а немцам почтение к военному мундиру прививают на генетическом уровне.

– Герр офицер был на войне? – на довольно хорошем русском языке спросил проводник.

– Да, – коротко ответил я, – под Чемульпо.

– О! – воскликнул немец, поглаживая свои лихо закрученные усы а ля кайзер. – Да, Чемульпо! «Варяг»! Очень хорошо! Мы, немцы, хотели победы русским. Вы быстро победили этих… – немец пощелкал толстыми, как сосиски, пальцами, – этих макак! Я рад, что теперь Германия и Россия союзники. Когда мы вместе, нас не победит никто!

Я, улыбнувшись, посмотрел на этого проводника-милитариста и подтвердил ему, что, да, действительно, если русские и немцы будут биться спина к спине, то они будут непобедимы.

– Я, я, натюрлих! – довольно закивал немец, – вы, герр офицер, правы – вместе мы непобедимы. Германия не хочет воевать, но если воевать придется, то лучший друг – это Россия. – Проводник склонил голову так, что стал виден его тщательно расчесанный пробор и маленькая плешка на макушке, и щелкнул каблуками: – Если вам что-то надо, то зовите меня, Фриц Баум к вашим услугам. Приятного путешествия, герр офицер, приятного путешествия фройляйн, приятного путешествия герр… – Фриц вопросительно посмотрел на Кобу.

– Иосиф… – спокойно сказал Сосо, с усмешкой посматривая на проводника.

Когда немец вышел, Коба посмотрел на меня, потом на Ирину и удивленно пожал плечами:

– Что это с ним?

Первой ему ответила сидящая у окна Ирина:

– Сосо, понимаешь, немцы в большинстве своем просто помешаны на милитаризме. Ну, природа их такими создала. Для них маршировка гренадер во время развода караула в Потсдаме – зрелище, равное балету.

– У каждого народа свои странности, – задумчиво сказал Коба, – и с этим ничего не поделаешь. Вот возьмите, к примеру, поляков. Вы видели, товарищ Бесоев, как некоторые в Варшаве смотрели на ваш мундир?

– Видел, – ответил я, – мягко говоря, без особой любви. Ну и что? Почему поляки должны с умилением относиться ко мне, русскому офицеру?

– В общем, да, – согласился Коба, – только вот мне приходилось в ссылке встречаться с товарищами из Царства Польского, и никаких недоразумений у меня с ними не было.

– Ну-ну, – осторожно сказал я, – а не доводилось ли вам встречаться там с неким революционером из Польской Социалистической партии Юзефом Пилсудским? У него еще была партийная кличка Дзюк… Не слышали? Кстати, в молодости он проходил по одному делу со старшим братом товарища Ленина. Ну, знаменитое дело «Второго Первого марта». Тогда по молодости лет он получил пять лет каторги…

– Я что-то о нем слышал, – наморщив лоб, задумчиво произнес Коба, – только лично с товарищем Пилсудским мне не довелось быть знакомым.

– Ну, и хорошо, – ответил я, – так вот, сейчас товарищ Пилсудский находится в Японии и пытается быть полезным японскому Генеральному штабу, за деньги обещая шпионить в России. Только нашим бывшим врагам он уже не интересен. По всей видимости, он будет вскоре выдан нам, и за свои художества получит лет десять каторжных работ.

– Гм, – задумчиво сказал Коба, – вот, значит, как… А к чему вы, товарищ Бесоев, рассказываете все это?

– А к тому рассказываю, уважаемый Сосо, – улыбнувшись, ответил я, – что в нашем будущем вам пришлось встретиться лицом к лицу с этим соратником по борьбе с проклятым самодержавием. В одна тысяча девятьсот двадцатом году товарищ Пилсудский командовал всеми вооруженными силами буржуазной Польши – государства, созданного на территории оккупированного немцами Царства Польского. И этот бывший член Второго Интернационала повел, как это было во времена Смуты, своих жолнежей на завоевание Советской России – первого в мире государства рабочих и крестьян. И плевать было товарищу Пилсудскому на пролетарский интернационализм. Он хотел, чтобы Польша, как во времена Речи Посполитой, была «от можа до можа».

Ну, а вы, товарищ Коба, воевали с этим бывшим социалистом, будучи членом Реввоенсовета Юго-западного фронта, которым командовал, кстати, бывший подполковник царской армии Александр Ильич Егоров.

– И чем же закончилась та война? Я как-то пропустил этот момент, когда читал ваши книги, – с интересом спросил у меня Коба.

– Поражением советских войск под Варшавой, – ответил я, – поляки отобрали у Советской России Западную Украину и Западную Белоруссию… А своих «братьев по классу», русских рабочих и крестьян, поляки морили голодом в концлагерях, забивали до смерти, убивали просто так… Историки считают, что палачи товарища Пилсудского уничтожили около восьмидесяти тысяч красноармейцев…

После этой беседы Коба замкнулся и до самой границы о чем-то размышлял, лежа на верхней полке. Пересекли мы границу без особых трудностей. Русским чинам пограничной стражи был предъявлен документ, выданный нам самим Вячеславом Константиновичем фон Плеве. Ну, а для немецких пограничников мы припасли документ, полученный в посольстве Германской империи в Санкт-Петербурге. Так что наш уважаемый Сосо зря переживал – беглый ссыльнопоселенец оказался за границей России, что называется, «не замочив ног».

Уже после того, как все пограничные формальности были закончены, мы продолжили с Сосо деликатную и весьма актуальную беседу о национальном вопросе.

– Товарищ Бесоев, – спросил меня Коба, – как вы полагаете, что нам следует делать для того, чтобы из моих товарищей по партии не выросли такие вот… – Сосо замолк, подыскивая подходящее слово, – ну, в общем, Пилсудские.

– Странно слышать это от будущего наркома национальностей, – попробовал я пошутить, но увидев укоризненный взгляд своего собеседника, поправился: – Извините, товарищ Коба, действительно, вопрос, который вы мне задали, очень серьезен, и зубоскалить тут не следует.

Скажу сразу, рецептов готовых тут нет. Возьмем ваших хороших знакомых, грузинских социал-демократов. Уже при Советской власти они в Грузии установили такие порядки, что хоть святых выноси…

Я полез в карман и достал записную книжку, куда записывал для себя некоторые интересные факты. Коба с любопытством смотрел на меня.

– Итак. – Я начал читать: – «Национал-уклонизм представлял собой довольно разностороннюю систему националистических меньшевистских взглядов. Известно, что грузинские уклонисты пытались провести декрет «о разгрузке» Тифлиса, осуществление которого означало бы изгнание инонациональных элементов, и в первую очередь армян.

Известен также факт «дикого» декрета о кордонах, которыми Грузия огораживалась от советских республик, а также декрета о подданстве, по которым грузинка, вышедшая замуж за инонационала (не грузина), лишалась прав грузинского гражданства».

Вот эти документы:

Тридцать первого марта тысяча девятьсот двадцать второго года, за подписью председателя ЦИК тов. Махарадзе и зам. пред. Совнаркома тов. М. Окуджава, посылается следующая телеграмма: «От сего числа границы Грузии объявляются закрытыми, и дальнейший пропуск беженцев на территорию ССР Грузии прекращен…

Лица, получающие разрешения на право въезда в пределы Грузии своих родственников, платят за выдаваемые им разрешения пятьсот тысяч рублей.

Правительственные учреждения, возбуждающие ходатайства о выдаче разрешения на въезд лицам, кои по своим специальным познаниям необходимы, платят пятьсот тысяч рублей…

Лица, после тринадцатого августа тысяча девятьсот семнадцатого года прибывшие в пределы Грузии и желающие получить право на постоянное жительство в Грузии, в случае удовлетворения их просьбы, платят за выдаваемые им разрешения один миллион рублей…»

– Вот так-то, Сосо, – сказал я, – эти товарищи по партии совсем нам не товарищи…

– Ужасно, – сказал Коба, – и как долго продолжалось это безобразие?

– Закончилось лишь тогда, когда большевистскую организацию в Закавказье возглавил один ваш помощник, человек молодой, но энергичный и нетерпимый к этим националистическим извращениям…

– Это не Лаврентий Павлович? – спросила меня внимательно слушавшая нашу беседу Ирина.

– Он самый, – ответил я, – к сожалению, он сейчас еще совсем мальчишка. Но имя его запомнить стоит. А вы, товарищ Коба, подумайте над тем, что услышали от меня. Внимательно подумайте. Национальный вопрос – это вещь, о которой следует всегда помнить и учитывать в управлении государством. Уж очень потом дорого обходится пренебрежение этим вопросом.

20 (7) марта 1904 года, утро. Санкт-Петербург, Зимний дворец, личные покои вдовствующей императрицы Марии Федоровны

Вдовствующая императрица Мария Федоровна, саратовский губернатор Столыпин Петр Аркадьевич, полковник Антонова Нина Викторовна

Войдя в кабинет и оказавшись наедине с двумя женщинами, Саратовский губернатор Петр Аркадьевич Столыпин был несколько смущен и раздосадован. Опять ничего не спросив, его жизнь ломали в третий раз, и как он понял, на этот раз окончательно. Сначала было нежданное-негаданное губернаторство в Гродно. Потом так же неожиданно его перевели в Саратов. И вот, не прошло и года, как его зовут… Нет, ему приказывают перебираться в Петербург на министерскую должность. Повышения по службе они, конечно, приятны, но и ответственность тоже возросла во много раз.

А министр земледелия, должность которого ему только что предложила вдовствующей императрица – в сферу ответственности попадают девять из десяти российских подданных, – это должность похуже губернаторской, и даже страшнее премьерской. Поработав в Гродно и Саратове, Петр Аркадьевич воочию убедился, как запущенны в империи дела, связанные с взаимоотношениями крестьянства и государства, крестьянства и помещиков.

– Ваше императорское величество, – Столыпин поклонился Марии Федоровне, – конечно, я благодарен вам за высочайшее доверие, но я считаю себя недостаточно подготовленным к столь высокой должности. Кроме того, мои личные и семейные обстоятельства…

– Оставим это, – сказала Мария Федоровна. – Прежде всего нам важны лишь ваши деловые качества. Мы уверены, что вы справитесь с такими задачами, с какими не справятся другие. Ну, а если уж и вы не справитесь… – тут Мария Федоровна развела руками, словно показывая, что тогда уже ничего нельзя будет поделать. – Скажу только, что работы вам будет много, очень много.

Услышав первые слова, обращенные к нему, Столыпин вздрогнул. Почти то же самое сказал ему министр внутренних дел Плеве, переводя из Гродно в Саратов. Похоже, что капризная судьба снова решила дать ему шанс – или вознестись к вершинам власти, или загреметь в тартарары. Но если вино налито, то оно должно быть выпито.

– Я согласен, ваше императорское величество.

– Ну, вот и прекрасно, – ответила Мария Федоровна. – Сейчас наступили такие времена, когда нельзя отсиживаться на тихой и спокойной должности. Хотя губернаторскую должность таковой назвать трудно.

Россия находится на грани великих перемен. Мы во многом отстали от других государств, и если за ближайшее десятилетие нам не удастся пробежать тот путь, какой другие державы проходили в течение столетий, то нас просто сомнут.

– Вы зря так скептически улыбаетесь, Петр Аркадьевич, – заметила Антонова, – культура сельского хозяйства и орудия труда подавляющей части российского крестьянства остались такими же, как во времена Бориса Годунова. Но даже тогда, чтобы на Руси наступил голод, потребовалось три абсолютных неурожая подряд. А сейчас Россия, являющаяся крупнейшем в мире экспортером хлеба, постоянно находится на грани голода. Как вы считаете, в чем здесь причина, Петр Аркадьевич?

– Э-э, госпожа Антонова, – замялся Столыпин, – одну из причин, причем несомненную, вы уже назвали. Это устаревший, не побоюсь этого слова – архаический инвентарь наших мужиков. А еще значительное увеличение населения без увеличения общего количества пахотной земли.

– В общем-то, да, – кивнула Антонова, – только можно еще добавить то, что при Борисе Годунове Россия хлеба за границу почти не вывозила, а в настоящее время это чуть ли не главная статья нашего экспорта.

– Все дело в том, – ответил Столыпин, – что товарный хлеб на экспорт производит относительно небольшое количество крупных хозяйств, использующих вполне прогрессивные европейские технологии. Вот у них как раз все нормально и с урожайностью, и с получаемой прибылью.

– Помещики? – заинтересованно спросила Антонова.

– Не только, – ответил Столыпин, – есть и отдельные разбогатевшие мужички и мещане, а также купцы, берущие в аренду целые поместья…

– Вот, вот, – сказала Антонова, – крупные хозяйства, несомненно, выгодны, но большая часть крестьянства в них задействована в лучшем случае как наемные работники. А следовательно, их наделы остаются заброшенными, и из года в год нищают. Они не производят достаточного количества зерна, которого им не хватает даже для собственного пропитания. Все эти безлошадные и однолошадные хозяйства являются тормозом для подъема экономики России.

– Да, но причем тут это… – начал было Столыпин, но его прервала вдовствующая императрица Мария Федоровна:

– Петр Аркадьевич, голубчик, будьте добры, послушайте госпожу Антонову. Она хорошо знает, о чем говорит. Поверьте мне, в крестьянской массе зреет такой социальный взрыв, что даже Пугачевский бунт не сможет с ним сравниться. Пожалуй, это будет страшнее даже Французской революции. К тому же и Робеспьеры свои у нас уже есть, и Дантоны с Маратами.

А причиной всему этому – крайняя нищета большей части нашего крестьянства. Именно она толкнет мужиков на бунт, «бессмысленный и беспощадный».

Я слышала о ваших мыслях по поводу возможной аграрной реформы. Только, как мне кажется, вашими хуторами да отрубами эту давно запущенную болезнь не решить. Тут другой подход нужен.

Артели в нашем народе весьма хорошо себя показали, но только в отходных промыслах. А надо это полезное дело внедрять, как говорит Нина Викторовна, и в сельском быте. Если мужики смогут хорошо зарабатывать, будут сыты, то они о всяких революционных идеях и думать забудут. Кроме того, наша российская промышленность не может развиваться, пока большая часть жителей России вообще не в состоянии покупать никаких товаров и живут натуральным хозяйством, как во времена Киевской Руси. Заводам и фабрикам нужно не только сырье, станки и работники, им нужны и покупатели. А пока таковых нет, наша промышленность будет развиваться медленно, и мы останемся аутсайдерами.

Вместе с тем, с изменением форм хозяйствования, повысится производство хлеба, а значит, увеличится доход государства. И не нужно будет постоянно помогать голодающим, за отсутствием таковых, – Мария Федоровна вдруг закашлялась и посмотрела на полковника Антонову.

– Есть еще и другие соображения, – снова вступила в разговор Нина Викторовна. – Только крупные хозяйства будут в состоянии приобретать современный сельхозинвентарь, без которого эффективное производство просто невозможно. Что вы, Петр Аркадьевич, слышали, например, о тракторах?

– О паровых? Впрочем, я читал в газетах, что несколько лет назад в САСШ начали выпускать колесные тракторы с двигателем внутреннего сгорания, – ответил Столыпин.

– Похвально, Петр Аркадьевич, что вы следите за новинками техники, – ответила Антонова, – так вот, поверьте мне, трактор перевернет все сельское хозяйство, сделает его рентабельным, ибо механическая обработка земли перестанет зависеть от лошадиного поголовья. Но для работы тракторов нужны большие поля и грамотные работники-механики.

– Возможно, возможно, – задумчиво сказал Столыпин, – я готов вам поверить. Но ведь не все мужики согласятся идти в эти артели. Кроме того, в центральных российских губерниях и в Малороссии мужиков просто слишком много для артельного хозяйства, а переселяться на другие территории, где есть свободная, годная для запашки земля, хотят немногие. Община – это капкан, из которого трудно вырваться тем, кто хотел бы начать жизнь на новом месте.

– Это не совсем так, Петр Аркадьевич, – сказала Антонова, – один умный человек сказал: «кто нам мешает, тот нам и поможет». Именно общину надо сделать центром формирования сельскохозяйственных артелей, и переселять в новые края надо тоже с помощью общины. Хотите вы или нет, но какое-то крестьянское сообщество на новом месте все равно образуется.

Знаете, то, что мы предлагаем, можно сравнить с размножением, к примеру, амебы. Отделившуюся часть общины, вместе со старостой, батюшкой, новым учителем и фельдшером, можно направлять, к примеру, из Полтавской губернии в Омскую. Или вообще в Маньчжурию. Мы не требуем поголовного охвата ни в деле создания артелей, ни в переселении. Если вместо восьмидесяти процентов хозяйств, находящихся сейчас на грани нищеты, через десять лет останется двадцать, то и это будет блестящим результатом. Остальные должны стать или членами артелей, или переселенцами.

По самым скромным оценкам, чтобы ослабить социальную напряженность в европейской части России, в течение десяти лет надо будет переместить на Восток не менее десяти миллионов семей с живым скотом и необходимым для ведения сельского хозяйства инвентарем. Огромные пустующие земли просто требуют, чтобы их распахали и засеяли. А обратно, по Транссибу, надо будет наладить транспортировку в Европу продуктов их труда – хлеба и продуктов животноводства. Покойный государь Николай Александрович не зря издал указ о государственной монополии во внешней торговле хлебом. Так что вопросами экспорта тоже придется заниматься вам.

Кроме того, на всех крупных железнодорожных станциях в хлебопроизводящих губерниях нужно будет построить большие элеваторы, чтобы без потерь можно было на случай войны или неурожая хранить запас хлеба, не менее чем годовой. Понятно, что задача тяжелая, работы много, но мы уверены – вы справитесь.

– Я тоже так считаю, – поддакнула вдовствующая императрица, – а если что, то обращайтесь к нам, мы вам поможем.

20 (7) марта 1904 года, полдень. Копенгаген

Министр иностранных дел Российской империи Петр Николаевич Дурново

Путешествие по Балтике на крейсере 1-го ранга «Светлана» порадовало мою душу. Вспомнилась молодость. Тогда я, молодой мичман, только что закончивший Морской кадетский корпус, ушел в свое первое дальнее плавание к берегам Китая. Плеск морских волн и качка доставили мне ни с чем не сравнимое удовольствие. Все-таки восемь лет, причем самых лучших, я посвятил российскому флоту.

Когда «Светлана» пришвартовалась к причалу копенгагенского порта, я тепло попрощался с ее командиром, капитаном 1-го ранга Сергеем Павловичем Шеиным, и стал ждать, когда матросы опустят трап. На пристани меня уже ожидали посланник Александр Петрович Извольский, и оба его секретаря в расшитых золотыми позументами придворных мундирах и белых штанах.

При виде нашего посланника я поморщился. Извольский был известен как ярый сторонник союза России с Антантой и откровенный англофил. Человек с подобными взглядами на такой должности, да еще там, где сейчас завязывался тугой антибританский узел, был явно лишним. Я про себя решил, что Александра Петровича надо будет срочно переместить из Копенгагена в какое-нибудь другое место. Допустим, посланником в Сиам. Или еще куда подальше.

В этот же день в Копенгаген поездом в качестве обычного пассажира прибыл германский министр иностранных дел Освальд фон Рихтгофен. Договоренность об этом визите была озвучена еще во время пребывания кайзера в Санкт-Петербурге. Ну, а неофициальность была связана с приватностью предстоящих переговоров, которые должны были пройти в Копенгагене. В них я должен был сыграть роль ангела-миротворца. Мне предстояло весьма сложное дело – стать связующим звеном между двумя странами, давно уже враждебно настроенными по отношению друг к другу. Но искусство дипломата и заключалось в том, чтобы мирить народы и заключать альянсы, причем часто совершенно невероятные.

Как было уже предварительно оговорено, господин Рихтгофен прибыл в наше посольство на Брэдгадэ-сю, где он и я привели себя в порядок после путешествия. Там мы стали готовиться к трудному разговору с королем Кристианом IX, и еще с некоторыми особами, которые фактически и определяли политику Датского королевства.

Аудиенция нам была назначена на два часа пополудни в особняке Шак – одном из четырех, входивших в комплекс датского королевского дворца Амалиенборг.

В назначенное время нас там уже ждали – сам король, его наследник, принц Фредерик, министр иностранных дел Дании граф Раабен-Леветцау и Енс Кристенсен, глава правящей в Дании политической партии «Венстре».

Когда я и господин Рихтгофен вошли в зал, где должны были проходить переговоры, в нем повисла напряженная тишина. Енс Кристенсен, высокий и бодрый старик с характерным вздернутым чубом седых волос, воинственно посмотрел на германского министра иностранных дел. В его глазах полыхнуло пламя сражений при Дюббеле и Фредерисии, прогремевших пятьдесят лет назад. Но Кристенсен сумел сдержаться и поздоровался с нами. Со мной – тепло, с Рихтгофеном – сухо и официально.

Министр иностранных дел Дании граф Раабен-Леветцау, седой и моложавый старик, больше похожий на богатого помещика, чем на дипломата, на хорошем французском языке приветствовал гостей.

Король, кивнув нам, предложил садиться. Когда все участники встречи расселись вокруг большого круглого стола, я встал и передал королю письмо от его дочери, вдовствующей императрицы Марии Федоровны.

Кристиан, по-стариковски щурясь, прочитал послание своей любимой Минни, после чего еще раз кивнул мне. Потом он обратился к присутствующим:

– Господа, – сказал он, – мы собрались здесь, чтобы принять важное решение. Возможно, одно из самых важных за время моего правления. Как я уже говорил, это будет связано с особым режимом прохождения военных кораблей через Датские проливы, и с присоединением нашего королевства к союзу Российской… – он пристально посмотрел на фон Рихтгофена, – и Германской империй.

– Господа, – продолжил король, обращаясь к Раабен-Леветцау и Кристенсену, – вы понимаете, что я не могу единолично принять решение о присоединении Дании к этому Союзу. И потому прошу вас приложить все силы для того, чтобы добиться одобрения в фолькетинге моего решения.

– Все это замечательно, ваше величество, – нарушил немного затянувшееся молчание Енс Кристенсен, – но Дания – маленькая страна, и в случае нашего присоединения к союзу двух великих европейских монархий, на нас может обрушиться третья, не менее великая монархия, с примкнувшей к ней республикой. Что тогда будет с нашим королевством, ваше величество?

– Да, об этом надо хорошенько подумать, – подал голос граф Раабен-Леветцау, – тем более что в начале прошлого века корабли этой островной монархии дважды нападали на Копенгаген и громили орудиями своих линейных кораблей кварталы нашей столицы.

– Гм, – впервые обозначил свое присутствие на данном совещании германский министр. Потом он встал и, достав из кожаной папки лист бумаги, с поклоном передал его королю Кристиану. – Это послание моего императора вам, ваше величество, – сказал фон Рихтгофен. – В нем он дает гарантии полной безопасности для Датского королевства в случае нападения на нее любой из европейских держав. Подчеркиваю – любой! – министр иностранных дел Германской империи пристально посмотрел в глаза королю.

– Мы когда-то воевали с вами, – сказал он чуть погодя, – но война та уже стала достоянием истории и историков. Пора жить не прошлым, а настоящим. Лишь тогда у нас всех появится шанс на счастливое будущее.

– Ваше величество, – прервал я немного затянувшуюся паузу, повисшую после слов германского министра, – Россия тоже станет гарантом вашей безопасности. Вы можете быть абсолютно спокойны. Два флота – российский и германский, наши сухопутные части, которые в самое короткое время будут в случае опасности переброшены в Данию, наконец, мощные береговые батареи и мины, которые будут выставлены нашими минными заградителями – все это позволит сохранить Данию от угрозы нападения какой-либо другой державы.

– Если это так, – задумчиво сказал Енс Кристенсен, – то тогда есть смысл одобрить в фолькетинге предложение вашего величества. Дания должна перестать быть мальчиком для битья, когда в любой момент могут напасть эти наглые британцы.

– Только, господин министр, – обратился он к Освальду фон Рихтгофену, – прежде чем заключить договор о присоединении к вашему альянсу, хотелось бы получить письменные гарантии неповторения тех пагубных для нашего королевства событий, которые произошли пятьдесят лет назад. Вы понимаете, о чем идет речь?

Это был более чем прозрачный намек на войну между Данией и Пруссией, которую поддержала Австро-Венгрия. В ходе той войны Датское королевство лишилось Шлезвига, Гольштейна и Лауэнбурга.

– Мой император готов дать подобные гарантии, – отчеканил фон Рихтгофен, – а следить за их выполнением будет Российская империя. Мой уважаемый коллега это подтвердит, – и германский министр кивнул в мою сторону.

Видя, что разговор пошел в благоприятном для нас направлении, я решил подсластить пилюлю:

– Ваше величество, – сказал я, – хочу добавить, что присоединение к нашему альянсу может дать Датскому королевству не только безопасность, но и вполне материальные выгоды. Я имею в виду финансовые, экономические и торговые преференции, а также возможность получать крупные заказы от российского военного ведомства. Например, на пулеметы Мадсена. Крупную партию их мы уже недавно закупили. Будут и новые заказы на строительство кораблей для российского флота. Мы помним, что в составе Тихоокеанской эскадры прекрасно показал себя крейсер «Боярин», который был построен на датской верфи «Бурмейстер ог Вайн».

Глаза у Енса Кристенсена заблестели, и он переглянулся с графом Раабен-Леветцау, на лице которого появилась довольная улыбка. И я понял, что теперь договор о присоединении Дании к Альянсу пройдет в фолькетинге без особых затруднений.

– Господин Дурново, господин фон Рихтгофен, – обратился к нам король Кристиан, – нам надо будет еще раз, как следует, обдумать ваше предложение. Но я думаю, что решение по нему будет благоприятным.

Мы с фон Рихтгофеном раскланялись и вышли из кабинета.

– Господин Дурново, – обратился ко мне германский министр, – а не отметить ли нам сегодняшнюю беседу в ресторане?

– А почему бы и нет, – сказал я, снова вспомнив свою лихую флотскую юность. – Я тут знаю одно хорошее местечко…

21 (8) марта 1904 года, утро. Санкт-Петербург, Варшавский вокзал

Инженер и изобретатель Тринклер Густав Васильевич

Петербург встретил меня звонкой капелью, осевшими сугробами и громкими писком драчливых весенних воробьев. В Германии, которую я покинул три дня назад, получив телеграмму с приглашением прибыть от самого Степана Осиповича Макарова, уже вовсю зеленела трава и светило солнце. Там весна уже была в разгаре, а тут только начиналась.

Но за год моего отсутствия Петербург сильно изменился. Он стал каким-то напряженным и нервным. Главной приметой нового времени стало военное положение, о котором свидетельствовали патрули на вокзале, встречавшие каждый прибывающий в столицу империи поезд. В Петербурге после убийства императора Николая II начались волнения, даже мятеж, который был подавлен быстро и жестоко. Во всяком случае, об этом писали в германских газетах. Писали там и об установленном в городе особом порядке управления, и о стремительных и безжалостных действиях новой русской спецслужбы ГУГБ, в считаные дни переловившей убийц и заговорщиков. Сказать честно, читать такое было немного страшно. Но я все равно поехал, поскольку адмирал Макаров настоятельно телеграфировал мне о том, что русский флот крайне нуждается в моем изобретении.

Выйдя из вагона, я огляделся. Большая часть прибывших попадала в город беспрепятственно. Но некоторых пассажиров после проверки документов фельдфебелем – старшим вокзального патруля – солдаты отводили в стоящую на площади большую черную карету. Но вот дошла очередь и до меня. Мысленно прочитав молитву, я протянул фельдфебелю свой паспорт.

Взяв его в руки, тот прочитал вслух:

– Тринклер Густав Васильевич, инженер, – оторвавшись от чтения, он поднял голову и посмотрел мне в глаза.

– Да, – ответил я, – вы не ошиблись. Я инженер Густав Васильевич Тринклер. А в чем, собственно, дело?

– Оч-чень хорошо, – кивнул фельдфебель и взял из рук у одного из солдат плоскую доску с прикрепленной к ней хитрым зажимом стопкой бумаг, которые тут же начал листать. Я ощутил острый приступ инженерного любопытства и какой-то даже зависти. Такой штуки я ранее нигде не видел, а как она должна быть удобна инженеру, мне стало понятно сразу. Бумажки-то, небось, пружинка прижимает. И такое остроумное изделие человеческой мысли служит лишь для того, чтобы грубый вояка хранил в нем свои проскрипционные списки! А тут, как выходишь в цех из кабинета, ворох бумаг из карманов торчит. А если что записать надо прямо на месте или эскизик набросать, так целая проблема выходит.

– Тринклер, Тринклер, Тринклер… – бормотал тем временем фельдфебель, шурша своими бумагами. – Так, а вы у нас, уважаемый, по особому списку проходите…

У меня похолодело внизу живота. Никаких особых грехов я за собой не знал и проблем при проверке документов не ожидал. Мелькнула мысль: а что если вдруг кто-то из террористов воспользовался моей фамилией, и теперь…

– Да что это с вами? – удивленно воскликнул фельдфебель. – Вы, главное, не пугайтесь. Ни в чем предосудительном вы не замечены. Просто вас срочно требуют для одного очень важного разговора. – Он повернулся к одному из солдат: – Степан, отведешь господина Тринклера к авто и сразу возвращайся назад, – вернув мне паспорт, фельдфебель потерял ко мне интерес и стал рассматривать документы следующего пассажира.

– Ну что, пройдемте, – сказал мне Степан с сильным малороссийским акцентом, когда я, наконец, смог дрожащей рукой спрятать паспорт во внутренний карман пальто. – Та вы не беспокойтесь, – добавил он, поправляя висящую на спине винтовку, – тут совсем недалече.

Мы прошли по перрону и, миновав помещения вокзала, вышли на Знаменскую площадь. А там, – я чуть не воскликнул от удивления и восхищения, – чуть в стороне от того места, где обычно останавливаются извозчики, ожидающие прибывших на поезде пассажиров, стояло зеленое и приземистое, на широких дутых колесах, авто, не похожее ни на одно, которое мне доводилось видеть. На изделия господина Даймлера это походило не более, чем современный крейсер похож на ладью викингов. Небольшое окно на переднем месте слева было приоткрыто, а сидевший внутри человек курил папиросу. Степан одернул шинель и, подойдя к авто, склонился к окошку:

– Господин сержант, – сказал он, – вот, Никодим Ефимыч человека к вам послали. Нерусский, Тринклером его зовут, Густавом Васильевичем…

– Хорошо, Степа, – ответил человек, которого солдат назвал сержантом. – Тринклер – это хорошо.

В авто что-то щелкнуло, и с противоположной стороны открылась передняя дверь.

– Густав Васильевич, – сказал мне сержант, – вы машину обойдите и присаживайтесь. А ты, Степа, что скажешь, – обратился он к моему сопровождающему, – будет еще кто или нет?

– Та не, вряд ли, хотя бис его знае… – ответил солдат. – Вроде господин Тринклер – они из последних были.

– Ну, тогда, Степан, можешь быть свободен, – сказал сержант, – и передавай привет Никодим Ефимычу. А мы поехали.

Я обошел авто, втиснулся внутрь, захлопнул за собой дверцу, и теперь старался поудобнее устроиться на сидении. Получалось это у меня с непривычки плохо.

– Вы это, саквояжик на колени можете поставить, – подсказал мне человек, сидевший за рулем, и поворотом какой-то ручки завел мотор.

– А куда, собственно, мы едем? – спросил я, когда авто тронулось.

– В Новую Голландию, – ответил мне мой спутник. – Там вас уже ждут.

Тут мне опять стало нехорошо. Название этого места, штаб-квартиры ГУГБ, знал каждый образованный европеец. Я решительно не понимал – чем именно я мог провиниться перед хозяевами этого зловещего места. Но надеялся, что недоразумение разрешится благополучно, и имя Степана Осиповича Макарова, телеграмму которого сохранил, поможет мне. Но, как говорится, действительность превзошла все мои, даже самые смелые ожидания.

Свернув с Невского на Адмиралтейский проспект, а потом с Исаакиевской площади на Конногвардейский бульвар, наше авто подъехало к красным кирпичным стенам Новой Голландии.

Приняли меня там не как государственного преступника, а скорее, как дорогого гостя. Из разговора с господином Тамбовцевым, умнейшим человеком, прекрасно разбирающимся в современной технике, я узнал, что государственная безопасность, если трактовать ее расширительно, включает и поиск таких как я молодых и перспективных инженеров. И что мой «тринклер-мотор» исключительно важен для будущего России. А с господином Смирновым, изгнавшим в свое время меня с Путиловского завода, уже разговаривают совсем другие, куда менее вежливые люди.

– Вот вы, Густав Васильевич, – сказал мне господин Тамбовцев, – даже не можете себе представить – какие огромные возможности и перспективы у вашего изобретения. Моторы вашей конструкции, мощные, легкие, экономичные, можно использовать везде и всюду. И на кораблях, и на авто, на тракторах, и даже на железных дорогах. Локомотивы с моторами вашей конструкции со временем должны заменить паровозы. Конструкция вашего двигателя куда более прогрессивная, чем у господина Дизеля, что сулит фирме братьев Нобелей значительные убытки от конкуренции. Но нас это не волнует. Так что, Густав Васильевич, мы готовы помочь вам в вашей работе на пользу России всей, так сказать, мощью нашей организации. Патент ваш у братьев Кертлинг мы выкупим, вы не беспокойтесь. А пока будете работать у Степана Осиповича Макарова в Кронштадте на Пароходном заводе. Да и сам он должен подъехать сюда с минуты на минуту – ему тоже есть, что вам сказать, и что предложить. Привыкайте, ведь с этой минуты вы не просто инженер Тринклер, а человек, который может принести огромную пользу нашему государству.

21 (8) марта 1904 года, вечер. Перегон между Нюрнбергом и Карлсруэ

Старший лейтенант Бесоев Николай Арсеньевич

Мерно стучат колеса вагона, наш поезд движется по Германии. После того, довольно резкого разговора о социализме с национальным уклоном, Сосо долго молчал. Время от времени он выходил из купе в проход покурить, и по часу стоял там, пристально вглядываясь в проносящиеся мимо нас типично немецкие пейзажи.

Утром, проснувшись, он снова стал прежним Кобой, разговорчивым, улыбчивым. Только к той проклятой теме мы по негласному уговору больше не возвращались. Разговор теперь шел о местах, где нам пришлось побывать. Причем не только по своей прихоти. Коба путешествовал под конвоем, я – в служебных командировках, часто на военном борту, где по чисто техническим причинам любоваться окрестностям не было возможности. Ирина же тоже, к нашему удивлению, несмотря на свой сравнительно молодой возраст, немало попутешествовала по белу свету. Сначала вслед за отцом, которого вышесидящее начальство гоняло по дальним гарнизонам, а потом уже по работе, ведь журналист – это турист поневоле. Он не выбирает себе маршрут, бегает, как наскипидаренный, вслед за дебилами-политиками, выслушивает часами ахинею, которую они несут с трибун. На пресс-конференциях приходится задавать им идиотские вопросы, получая взамен не менее идиотские ответы. Правда, бывали и интересные поездки.

Подведя итоги, мы выяснили, что побывали чуть ли не во всех частях света. Только в Антарктиде оказаться не сподобил нас Господь. Да и то, если все дела в России утрясутся, надо будет отправить туда экспедицию и застолбить целый материк. Ведь мы его открыли, мы его и будем осваивать. А то англичане Скотт, Шеклтон и Уилсон уже начали его втихаря обкладывать. А мы возьмем, да и обгоним того же Скотта и Амундсена. Воткнем российский флаг на Южном полюсе.

Посмеявшись над этими рассуждениями, мы стали разглядывать живописную местность за окном поезда. Мы уже миновали Баварию и двигались по территории королевства Вюртемберг.

– Богато и хорошо живут здесь люди, – сказал со вздохом Коба, рассматривая уютные немецкие городки с непременной кирхой или католическим собором на главной площади.

– Хорошо там, где нас нет, – философски заметила Ирина, с трудом подавляя зевок – похоже, что ночами не высыпалась, и теперь ее укачало и клонило ко сну.

– Ирина, а ты разве здесь уже бывала? – спросил с усмешкой Коба, незаметно подмигивая мне. Похоже, что он решил немного подразнить нашу красавицу, чтобы разогнать ее тоску-печаль.

– Да была я здесь, была, отстань, окаянный, дай человеку хоть немного вздремнуть! – Ирина, уже не стесняясь, зевнула, прикрыв для приличия свой изящный ротик с накрашенными губками узкой ладошкой с длинными пальцами.

– Ну и как здесь живется? – спросил Коба. – «Ладно за морем иль худо, и какое в свете чудо?..»

Ирина, поняв, что вздремнуть ей так и не дадут, в свою очередь решила немного поэпатировать будущего генсека:

– Знаешь, Сосо, мне что-то не очень здесь понравилось, – сказала она, – а чудес было – хоть пруд пруди. Тут и негры с арабами и турками, слоняющиеся по улицам без дела, словно здесь не Германия вовсе, а Багдад какой или Каир. Ну и на гей-парад посмотрела – тьфу, омерзительнее зрелища я не видела еще в своей жизни!

– Ирина, ты меня обманываешь? – недоверчиво спросил Коба. – Откуда здесь, в центре Европы, турки, арабы и негры? Чего им тут делать? Кстати, а что такое гей-парад?

– Гм… – Ирина густо покраснела, теперь только поняв, что ей придется объяснять человеку, не понимающему реалии XXI века, то, о чем в веке двадцатом приличные люди стараются не говорить вслух. Она умоляюще посмотрела на меня. Придется выручать Иришку, подумал я, ей трудно будет объяснить Сосо, почему люди, в их времени прятавшие от других свои противоестественные наклонности, в наше время выставляют их напоказ.

– Видишь ли, – начал я осторожно, – в будущем, из которого мы прибыли сюда, в Европе царит, не к ночи будет сказана, толерантность и политкорректность. Сие означает, что капитализм достиг высшей точки своего развития, успел совершенно разложиться, и теперь любой извращенец может гордо демонстрировать окружающим его людям свои пороки. Гей-парад – это торжественное шествие по главной улице с оркестром толп содомитов, зоофилов и лесбиянок. Ирина права – для нормального человека, наверное, нет зрелища омерзительней.

У Кобы от удивления даже челюсть отвисла.

– Шени деда… – пробормотал он. Потом, видимо вспомнив, что как минимум один из присутствующих здесь понимает по-грузински, оторопело спросил: – Вот так прямо и идут содомиты, заявляя всем, что они… – тут он посмотрел на красную как рак Ирину и закашлялся.

– Именно так, генацвале, – сказал я. – Теперь ты понимаешь, что эта Европа совсем не похожа на ту Европу. И она вряд ли может понравиться нормальному человеку.

– Да как же они живут-то, – все еще не оправившись от удивления и возмущения спросил Коба, – дети-то у них откуда берутся?

– А детей для них рожают другие, – сказала Ирина, – а содомиты воспитывают приемных детей по образу своему и подобию.

– Какой ужас, – тихо сказал Коба, – как вы только там живете, с такими вот?

– Ну, в России с этим как бы вроде все в порядке, – сказал я, – у нас не дают подобным извращенцам голову поднять, за что весь просвещенный Запад обзывает нас дикарями и отсталым народом.

– Ну, и слава богу, – сказал Коба. При этом он с интересом посмотрел на Ирину. А я сделал зарубку на память – похоже, что он положил глаз на нашу красулю. С одной стороны, дело молодое, тут мы все грешны… А с другой стороны, как найдут общий язык люди, которые выросли в разное время, в разных странах, и по своим взглядам на жизнь и на мир, который их окружает, так непохожи друг на друга?

Впрочем, пусть будет то, что должно быть. Вот, кстати, и Ирина, как я успел заметить, постреливает глазками в сторону Сосо. А что, он мужчина яркий, выразительный, самобытный, чем-то похожий на мачо из мексиканских сериалов. И рост у него нормальный – врут историки-либерасты, в полицейском розыскном деле он точно указан – тридцать восемь вершков, или «на наши деньги» – 170–175 см. А это даже в наше время считается средним ростом.

Имея дело с нами, Сосо пообтерся и даже приобрел некоторый лоск, который, скорее всего, был у него прирожденным. Ну не на пустом же месте возник Красный император, о котором так много писали в наше время. Умел он нравиться людям, которые если и не боготворили его, то считали вполне надежным и приятным в общении товарищем.

Надо помнить и о том, что летом 1917 года Сталин оставался чуть ли не единственным высокопоставленным большевиком, не севшим в тюрьму и не ушедшим на нелегальное положение. Он вполне находил контакты и со своими, и с чужими. Так что, имея перед собой носителя харизмы такой силы, Ирина и вправду может не устоять перед натиском кавказского джигита.

Но, может, это и к лучшему. Ведь кто знает, каким бы стал Сталин, если бы на протяжении своей жизни не потерял одну за другой двух любимых женщин. Может, им с Ириной и впрямь стоит попробовать начать все с чистого листа?

Я решил дать им возможность побыть одним и, сказав, что хочу сбегать в вагон-ресторан, вышел из купе. Уже темнело. В сумерках мелькали тусклые огни немецких городков и станций. В соседнем купе кто-то на губной гармошке выводил незамысловатую мелодию. Получалось у музыканта, кстати, неплохо. Трогательно даже.

Мне вдруг стало грустно. Вспомнился покинутый нами навсегда мир, родная Алания, Владик и Терек с его мостом и старой кирпичной мечетью на левом берегу. Сердце защемило. Надо будет, когда вернемся назад, в Питер, отпроситься у Деда, и хотя бы на пару деньков съездить во Владикавказ. Конечно, в начале ХХ века он мало похож на тот, который я видел в конце того же века. Но все же…

Сосо и Ирина в купе подозрительно молчали. Гм, надо бы мне нарушить их уединение. Далеко ли до греха. Ведь Ирина – девица молодая, романтичная, ну а Сосо – тот человек восточный, горячий… Земляк…

Я вежливо постучался в дверь и, дав двум нашим голубкам минуту на то, чтобы надеть на лица скучающе-безразличное выражение, отодвинул дверь купе… Но, клянусь Святым Георгием, что-то между ними уже началось.

22 (9) марта 1904 года, утро. Берингов пролив, АПЛ «Северодвинск», позиционное положение, скорость 14 узлов, курс норд

Император Михаил II, принцесса Масако, епископ Николай и капитан 1-го ранга Верещагин

Восточная часть Берингова пролива, через которую проходит теплое течение, несущее свои воды из Тихого в Северный Ледовитый океан, полностью не замерзает даже в суровую зиму. Во избежание навигационных рисков и ускорения форсирования пролива, капитан 1-го ранга Верещагин поднял свой атомоход в позиционное положение. То есть у «Северодвинска» из воды выступала только рубка. Лет через пятьдесят или сто такое зрелище в этих краях вызвало бы нездоровый ажиотаж на американском берегу. Но сейчас все было тихо и мирно. Никого, включая северных медведей и моржей, а также регулярно охотящихся на них чукчей из России и эскимосов из Аляски не заинтересовала скользящая между льдин черная рубка «Северодвинска». Дальше на север, когда глубины станут больше, а полынья превратится в редкие разводья, «Северодвинск» погрузится подо льды Арктики, для того чтобы, миновав Северный полюс, ровно через неделю всплыть уже по ту сторону океана, в Баренцевом море.

Ледовая пустыня, непреодолимая для обычных морских кораблей, для подводного атомного крейсера является надежной торной дорогой. Именно по этой причине капитан 1-го ранга Верещагин, как гостеприимный хозяин, пригласил своих высокопоставленных пассажиров выйти на свежий воздух и полюбоваться на берега пролива, разделяющего Азию и Америку. Следующей сушей, которую они смогут увидеть, будут скалы в районе Осло-фиорда.

Из всех присутствующих на борту ВИП-персон, один лишь великий князь Александр Михайлович отказался от прогулки на «свежем воздухе». Обязанности, которые собирался возложить на него новый император, требовали знаний, знаний, и еще раз знаний. Когда в империи, наконец, разберутся в том, что именно произошло, то все станут тянуть одеяло на себя. Армейские потребуют аэропланы, скорострельные карабины и бронеходы. Флотские станут требовать строительства могучих многобашенных линкоров и невидимых с поверхности моря подводных лодок.

Помещикам, крестьянским артелям и отдельным зажиточным мужикам потребуются трактора, а железнодорожники захотят получить мощные и экономичные локомотивы с двигателями дизеля-тринклера.

Словосочетание «Большой скачок» Александр Михайлович не знал, но о смысле его инстинктивно догадывался. Только вот надо было помнить о том, что, учитывая крайнюю слабость российской промышленности, главное не надорваться, пытаясь поднять заведомо непосильный груз.

Поэтому, чтобы не наступить на кем-то уже опробованные грабли, великий князь Александр Михайлович заперся в своей каюте с букридером и покидал эту спартанскую обитель только ради посещения кают-компании и походов в гальюн.

К концу путешествия, то есть ровно через одиннадцать дней, он должен будет представить императору Михаилу II доклад о том, что, когда и как он предполагает делать с российской промышленностью и наукой. Да ведь и самому интересно это понять, черт возьми!

Итак, оставим ВКАМа, увлеченного чтением, в его каюте и поднимемся на самый верх рубки, на мостик, где, открытые всем ветрам, стояли особо важные пассажиры «Северодвинска». Погодка, надо сказать, была так себе, температура воздуха – минус пять градусов по Цельсию, ветер два метра в секунду, восточный. Из низких серых туч сыпалась мелкая снежная крупка. Видимость была не более километра-двух, и азиатский, и американский берега Берингова пролива скорее угадывались в серой хмари, чем были отчетливо видны.

Колорита этой картине добавляли плавучие льды, стремящиеся вместе с течением достичь Северного Ледовитого океана и вмерзнуть в его монолитную ледовую шапку. Ни один командир российского, да и японского императорского флотов не решился пройти через пролив в такую погоду. Но у командира «Северодвинска» и его штурмана, в дополнение к собственным глазам и подробной лоции, имелись еще сонар, радар и подробнейшая трехмерная рельеф-карта морского дна, что позволяло уверенно двигаться, обходя относительно толстые полуметровые льдины и размалывая в кашу тонкий молодой ледок.

Шестнадцатилетняя принцесса Масако с раскрасневшимися от холода щеками стояла на мостике, одетая в так называемый матросский костюм, весьма популярный в конце девятнадцатого – начале двадцатого века, как спортивный и неофициальный наряд высшей аристократии Европы. Во время так называемой «модернизации Мейдзи» эта мода была перенята и японской императорской семьей. Множество принцев и принцесс, князей и княгинь, графов и графинь были смолоду знакомы с этими костюмчиками в стиле тогдашнего «милитари», и считали их чем-то самим собой разумеющимся. Поверх матросского костюмчика на принцессе был надет теплый подплавовский бушлат и зимняя шапка.

Стоявший рядом с невестой император был одет в черный мундир, весьма напоминавший повседневную форму морских пехотинцев, такой же теплый бушлат, какой был на принцессе, и шапку. У епископа Николая, который в этом походе выполнял обязанности наставника и опекуна принцессы, такой же бушлат был накинут на плечи поверх рясы.

Пока «Северодвинск» скользил вперед, с легким шелестом раздвигая рубкой ледовую кашу, на мостике шел негромкий разговор. В основном говорили между собою император Михаил и кап-раз Верещагин. Темой, естественно, был Северный морской путь и налаживание по нему регулярного торгового сообщения.

Во-первых, до Дальнего Востока, хотя бы и из Архангельска, это все равно было вдвое короче, чем переход через Суэц. А во-вторых, этот путь проходит исключительно в российских территориальных водах и не может быть перехвачен вероятными противниками.

Конечно, существует еще и Транссибирский путь. Но не все грузы можно отправить по железной дороге. Да и надо по возможности сокращать те океанские маршруты, которые находятся под контролем этих наглых британцев.

Вдруг принцесса запрыгала, захлопала в ладоши и, лопоча что-то по-японски, стала показывать куда-то в сторону азиатского берега. А там, в кабельтове или полутора от «Северодвинска», на массивной плавучей льдине, как будто так и положено, разлеглось стадо моржей. Клыкастый глава семейства наконец заметил приближающийся непонятный предмет, пусть и не похожий на длинные лодки чукчей и эскимосов, но вероятнее всего, все же опасный, и издал тревожный протяжный рев. По его сигналу все моржихи встрепенулись, заворочали могучими телесами и одна за другой рыбками стали бросаться в воду. Последним свой пост покинул могучий патриарх, еще раз, для порядку, рявкнув в сторону приближающегося неведомого врага. Не прошло и минуты, как льдина опустела. Чуть поодаль на соседней льдине показался раздосадованный белый медведь, который подкрадывался к моржовому стаду.

– Испортили мы охоту мишке, – капитан 1-го ранга Верещагин показал на могучего полярного хищника, – еще чуть-чуть, и умка был бы с добычей.

– Может, подстрелить его? – задумчиво сказал Михаил. – А шкуру невесте подарить…

Но, словно услышав размышления императора, медведь быстро подошел к ближайшей полынье и нырнул в нее.

– Ушел, бродяга! – махнул с досады рукой Михаил, а потом засмеялся: – Каким шустрым оказался, плакала Машкина шкура, – и уже спокойным и деловым голосом продолжил: – Владимир Анатольевич, помнится, вы как-то говорили о ледоколах? Зверобойный промысел в северных краях он, конечно, нашей стране важен, но транспортный путь через Арктику – еще важнее. Без него все промыслы в этих краях всего лишь баловство, смысла не имеющее. А с Северным путем мы вполне можем стать независимыми от наших заклятых друзей… – стало ясно, что Александру Михайловичу добавится еще одна головная боль – ледоколы.

Или не добавится, поскольку за этот вопрос со всей своей энергией мог взяться Степан Осипович Макаров, который был ярым фанатом освоения Арктики. Не утонувший на «Петропавловске», он сейчас был живее всех живых и вполне был готов стать адмиралом Русской Арктики.

Разговаривая с императором, капитан 1-го ранга Верещагин вдруг заметил, что Михаил то ли специально, то ли неосознанно копирует манеры одного человека, портрет которого висит в кают-кампании, и который в этом мире еще не родился, да и вряд ли уже родится. Короткая стрижка рыжеватых волос, прищуренный взгляд водянистых глаз, сардоническое выражение лица, появившееся у младшего Романова сразу после ранения.

Валяясь на больничной койке, сразу же, как только Михаил пришел в себя, он попросил принести к нему планшет, в который было бы загружены все имеющиеся видео – и фотоматериалы по этому человеку. И просматривал их часами, пытаясь понять его сущность.

Если его брат сумел ввергнуть внешне благополучную страну в бездну разрухи, то этот человек делал все наоборот, он попытался полуживой развалине вернуть статус мировой державы. И ведь вполне удалось. Он тоже не хотел власти, но не бежал от нее, а принял на себя как тяжкий крест.

А там, в Питере, встречи с ним ждал еще один – сын грузинского сапожника, которому тоже удалось нечто подобное. Михаил помнил слова своего деда, императора Александра II, что посредственному правителю нужны умные и волевые помощники. Но, черт возьми, рядом с такими людьми рубака-кирасир должен соответствовать хотя бы внешне!

22 (9) марта 1904 года, полдень. Токио, дворец императора «Кодзё»

Контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов

Вот и свершилось. Пару часов назад в Токио был подписан мирный договор между Японией и Россией. Произошло то, о чем я мечтал, будучи еще зеленым курсантом. Как мне тогда хотелось переиграть Русско-японскую войну! Чтобы и «Варяг» уцелел, и «Рюрик», и «Петропавловск», и «Стерегущий»… Чтобы Порт-Артур устоял, а наш флот победил в Цусимском сражении.

И теперь мои мечты сбылись. На этот раз Япония признала себя побежденной, а мирный договор подписан не в Портсмуте, под бдительным оком американского президента Теодора Рузвельта. Вместо Витте нашу делегацию возглавлял великий князь Александр Михайлович, а японскую – вместо Комуры Дзютаро – маркиз Ито. Но обе участвовавшие в мирных переговорах стороны прекрасно понимали, что мир этот не был бы подписан, если бы не наша эскадра, ворвавшаяся, словно цунами, на просторы Тихого океана. И вполне закономерно, что и мы стали одной из договаривающихся сторон.

С Российской империей мы узаконим взаимоотношения позднее, когда новый император Михаил Второй наведет порядок в Петербурге и после коронации станет полноправным монархом – самодержцем. А с Японской империей наши переговоры еще не закончены. Мы оставили за собой Корею, и теперь надо договориться об эвакуации японских войск на территории империи, о японских предприятиях в Стране утренней свежести, о статусе подданных микадо, живущих в Корее, и еще о многом другом. Ломать через колено японцев мы не собираемся, и, как я обещал маркизу Ито, все вопросы будем решать полюбовно. В конце концов, нам нужны лояльные, трудолюбивые и законопослушные граждане, а не злобные апатриды, готовые при первой же возможности вонзить вам нож в спину.

А пока мы направляемся на аудиенцию к самому Божественному Тэнно. Ну, или проще говоря, императору Японии Мацухито. Я совсем не удивился тому, что он передал мне через маркиза Ито просьбу о встрече. Правда, чтобы не было лишних разговоров, одновременно со мной был приглашен и великий князь Александр Михайлович. Но Мацухито раньше уже с ним встречался, а вот со мной пока нет… Тем более что микадо наверняка очень хочет лично увидеть командующего теми самыми таинственными и страшными «кораблями-демонами», эскадра которых играючи расправилась со всем японским флотом.

Мацухито с детства был человеком любопытным, жадно впитывающим все достижения так называемой мировой, а на самом деле европейской цивилизации. Мне этот человек тоже был очень интересен как властитель, железной рукой сумевший вывести свою страну из Средневековья и сделать ее в течение сравнительно небольшого времени одной из ведущих держав мира.

Маркиз Ито, сопровождавший нас, шепотом сказал, что император просит считать эту встречу неофициальной, а посему можно при разговоре с ним обойтись без обязательных дворцовых церемоний.

– Тэнно прекрасно понимает, с кем он имеет дело, – сказал маркиз, – и желает, чтобы разговор шел на равных. Он хочет лично выразить вам свое извинение за то, что начал эту войну, и поблагодарить вас за то, что вы предупредили нас о коварных замыслах наших бывших союзников.

Вот мы, наконец, входим в помещение, где нас встречает пожилой и грузный человек с бородкой и усами. Он одет в военный мундир европейского образца, но с золотым шитьем в виде традиционных японских узоров. Чтобы показать свое расположение к нам, император надел цепь и знак ордена Святого Апостола Андрея Первозванного, которым наградил его еще в 1879 году император Александр II.

Когда мы с великим князем подошли поближе к микадо, я обратил внимание на внешность Мацухито. Лицо его было грубоватое, нижняя губа чуть выступала вперед, а густые брови нависали над слегка раскосыми глазами. Вид у японского императора был болезненным. Я вспомнил, что он страдает диабетом и нефритом. Последнее заболевание в нашей истории свело его в могилу в 1912 году. Надо будет ему посоветовать – неофициально – посетить наш плавучий госпиталь «Енисей». Возможно, пройдя там курс лечения, он проживет еще лишний десяток лет. Ведь теперь Японии предстоит еще одно превращение: из колониальной империи британского типа в небольшую страну, живущую исключительно за счет собственной высокотехнологической промышленности, и таланты императора Мацухито еще долго будут нужны его стране.

Император лишь скользнул взглядом по великому князю, после чего с любопытством посмотрел на меня. Наши взгляды встретились. В глазах японского императора я заметил усталость и печаль и подумал, что этому пятидесятидвухлетнему утомленному властью и серьезно больному человеку сейчас очень нелегко. Он искренне старается, чтобы его страна заняла достойное место среди мировых держав. А сейчас, после оглушительного поражения, она снова рискует оказаться среди обычных азиатских государств, которые становятся объектами колониальной экспансии европейских держав. Надо бы его хоть немного взбодрить.

Мацухито кивнул вошедшим и поприветствовал нас глухим монотонным голосом. Говорил он по-японски, а маркиз Ито переводил сказанное на немецкий язык, которым я и Александр Михайлович владели достаточно хорошо.

– Я рад видеть столь славных воинов, – сказал японский император, – которые показали доблесть и храбрость на поле боя. Поэтому мы не испытываем чувства стыда, оказавшись побежденными. Скрестить с вами мечи для нас было большой честью.

– Ваше величество, хотя мне и пришлось большую часть своей жизни носить военный мундир, – ответил я ему, – но все же для меня приятней было бы встретиться с таким уважаемым мною человекам, как вы, ваше величество, при других обстоятельствах. И мне искренне жаль храбрых японских воинов, погибших во время этой бессмысленной и никому не нужной войны.

– Адмирал, – ответил император, – смерть на поле боя – это лучшее, что можно пожелать воину. Хотя я согласен с вами, нашим странам лучше дружить, чем воевать. Надеюсь, что теперь, когда мир между нашими империями подписан, и моя дочь вскоре станет супругой вашего монарха, нам больше никогда не доведется скрестить мечи.

– Надеюсь, что так оно и будет, ваше величество, – ответил я, – только спокойно нам жить все равно не дадут. Одна страна, весьма огорченная тем, что состояние войны между нами прекращено, попытается снова нас поссорить, а если это ей не удастся, то она нападет на Японию, хотя не так давно она клялась вам в вечной дружбе.

Мацухито понимающе кивнул:

– Я понял, о ком вы сейчас говорите. Маркиз Ито уже передал мне ваши предостережения. Я полагаю, что эта страна такой же враг и вам. Ведь вы не простите Британии подлое нападение на ваш боевой корабль, во время которого чуть было не погиб мой будущий зять. Так что, вполне возможно, что мы, бывшие враги, вместе будем сражаться против страны, которая всего месяц назад была нашей союзницей.

– Мы не исключаем подобное развитие событий, – ответил я японскому императору, предварительно обменявшись взглядами с великим князем. – Вы, ваше величество, как всегда правы – ничто так не скрепляет дружбу между двумя народами, как кровь, пролитая в совместных сражениях с врагом. Поверите мне, Россия, пожалуй, единственная европейская страна, которая искренне желает успеха и процветания Стране восходящего солнца. Могу вас заверить, что любое нападение на вашу страну мы воспримем как нападение на нас, и тогда наши «демоны» снова вырвутся на свободу.

Должен сказать вам, ваше величество, что в боях против доблестного японского флота мы использовали едва ли одну треть своих возможностей. Обещаю вам, что по отношению к европейским державам мы не будем столь скупы и застенчивы. Их ждет еще много удивительных открытий.

Император Мацухито улыбнулся. Лицо его при этом преобразилось, став из хмурого и озабоченного добрым и мягким.

– Адмирал, – сказал он, – я очень рад, что такой достойный противник, как вы, волею богов превратился в хорошего друга. Я уверен, что после того, как мы подпишем с вами договор о Корее, наши дипломаты начнут работу над новым договором – о дружбе и союзе с государством, которое вы хотите создать на территории Корейского полуострова. Я обещаю, что моя страна будет вам надежным союзником. Мы сможем существовать рядом, не вступая друг с другом в конфликты и решая все возникшие между нами недоразумения исключительно мирным путем.

Думаю, – тут Мацухито повернулся к великому князю Александру Михайловичу, – что и Российская империя будет придерживаться такой же внешней политики. Тем более что мы с вашим монархом теперь родственники. Значит, и наши страны должны жить между собой дружно…

Еще раз хочу высказать сожаление о том, что чужая злая воля и цепь роковых случайностей привели к этой ненужной и бедственной для нас войне. А теперь, господа, я вынужден с вами попрощаться. Всего вам наилучшего.

Уже когда мы в сопровождении маркиза Ито покинули зал для аудиенций, я по-немецки негромко сказал японскому вельможе:

– Маркиз, примерно через неделю, в знак нашей доброй воли, в Токио с дружественным визитом придет наш плавучий госпиталь «Енисей». Мы знаем о тех недугах, что мучают вашего императора. Посоветуйте ему инкогнито посетить наших врачей. Даю вам гарантию, что наши врачи, своими познаниями не уступающие нашим военным, облегчат страдания вашего монарха. Он еще нужен Японии.

– Спасибо вам, адмирал, – маркиз Ито поклонился мне, – я передам ваши слова его величеству.

22 (9) марта 1904 года, полдень. Кронштадт

Инженер и изобретатель Тринклер Густав Васильевич

Кронштадт – колыбель и цитадель русского флота, здесь его начало и исток, отсюда русские корабли уходили на все славные битвы прошлого, и именно здесь скрыто его не менее славное будущее. Вчера, как выяснилось, Степан Осипович не смог побывать в Новой Голландии, и поэтому мне самому пришлось нанести ему визит. Добравшись на пригородном поезде до Ораниенбаума – Рамбова, как звали его моряки, – я пересел в сани, которые с ветерком помчали меня к Кронштадту по льду Финского залива.

Сейчас тут затишье, но скоро портовые суда начнут проламывать своими мощными форштевнями подтаявший весенний лед для того, чтобы вывести к чистой воде могучие броненосцы и крейсера. Во всех газетах, как русских, так и германских, пишут, что в воздухе пахнет войной. Британия угрожает покарать тех, кто бросил вызов ее морскому могуществу, и похоже, что вскоре немцам и русским предстоит плечом к плечу отражать натиск англичан.

Правда, добрейший Александр Васильевич все же успокоил меня, сказав, что угрозы угрозами, а к настоящей большой войне с Континентальным альянсом Британия сейчас не готова. Флот ее разбросан по всему миру, сухопутной армии как таковой, считай, что и нет. Ну, а союзники находятся в состоянии мучительного осмысления своего положения. Так что если такая война и случится, то не сейчас, а лет так через пять-шесть, да и то лишь в том случае, если британцам удастся сколотить какой-никакой союз в противовес Континентальному альянсу.

Ведь морская мощь – это, конечно, весомый аргумент, но как говаривал в свое время светлейший князь Горчаков, «Каракумов броненосцами не завоевать». Тот, кто хочет победить союз России и Германии, должен сойти на грешную землю и проливать кровь на полях сражений. А британцы делать этого не любят. Им бы хотелось, чтобы кто-нибудь другой умирал за них, а они сами, сидя на своем острове, наблюдали за кровопролитием. Поэтому пока такие простаки не будут найдены, никакой войны не будет. В крайнем случае произойдет парочка инцидентов со стрельбой, после которых наши отношения официально станут «недружественными».

– Но, – сказал мне господин Тамбовцев, – поскольку основными противниками России в ближайшие полвека будут морские державы, то современный флот необходим нашей стране как воздух. Если, конечно, мы действительно хотим, чтобы она осталась мировой державой. Поэтому вам, Густав Васильевич, в первую очередь сейчас придется поработать со Степаном Осиповичем Макаровым. Паровая машина тройного расширения уже устарела, и нашему флоту нужны новые, более современные, мощные и экономичные двигатели. В общем, я в этом вопросе не специалист, и адмирал Макаров лучше меня сможет поставить перед вами задачу.

Воодушевленный такой речью, я и прибыл в Кронштадт, где меня уже ждал адмирал Макаров, один из лучших наших флотоводцев. Из-за широкой окладистой бороды и прищуренных глаз у него был вид доброго дедушки. Но я слышал, что Степан Осипович, если нужно, может быть жестким и требовательным.

– Здравствуйте, здравствуйте, Густав Васильевич, – встал он навстречу мне из-за стола, заваленного какими-то чертежами и схемами, – вы, как я понимаю, только что прибыли прямо из Германии?

– Да, господин адмирал, – ответил я, – как у вас, моряков, говорят, «с корабля на бал».

– Э, нет, Густав Васильевич, – махнул рукой Макаров, – оставьте вы эту официальщину. Вы человек штатский, инженер, поэтому зовите меня просто – Степан Осипович.

– Хорошо, Степан Осипович, – согласился я, пожимая руку адмиралу.

– Ну, вот и замечательно, – сказал Макаров, подводя меня к столу. – Видите ли, Густав Васильевич, вы приехали вовремя. Внезапно выяснилось, что весь наш флот, даже те корабли, которые еще и не спущены со стапелей, необратимо устарел. И для того, чтобы исправить эту ситуацию, нам понадобится ваша помощь.

– Господин Тамбовцев сказал мне, что паровая машина уже не подходит для современных кораблей, – заметил я, – только вот не понимаю, чем могу быть вам полезен – ведь мой двигатель не предназначен для установки на морские корабли, а уж тем более военные.

– Густав Васильевич, – всплеснул руками Макаров, – вы заблуждаетесь. Двигатели, по своей конструкцией подобные изобретенному вами, можно устанавливать почти на все типы боевых кораблей и вспомогательных судов. Почти на все – вы понимаете? Варьируется только потребная мощность и размер. На данный момент двигатель Тринклера – это самый совершенный двигатель в соображении соотношения собственного веса, мощности и расхода топлива. Единственным недостатком, делающим невозможным его применение на крупных артиллерийских кораблях, является сильная вибрация при работе на полную мощность. Но мне кажется, что и с эти можно бороться, если установить ваш двигатель на фундамент с амортизаторами…

– Э-э-э… – только и смог я сказать. – Степан Осипович, скажите, а откуда это вам все это известно?

– Известно, и все, – загадочно ответил мне Макаров, – вы, Густав Васильевич, не о том спрашиваете…

– А о чем я должен спрашивать? – поинтересовался я. Честно говоря, этот разговор начал уже сбивать меня с толку.

– А вот о чем, – Степан Осипович развернул передо мной один из чертежей, – люди, которые посоветовали мне обратиться к вам, также просили показать вам вот это…

Я вгляделся в чертеж и спросил:

– А что это такое? Похоже на какой-то насос.

– Это не просто какой-то насос, – ответил мне Макаров, – это топливный насос высокого давления. Как меня уверили, при применении этой штуки КПД вашего двигателя поднимется с двадцати восьми процентов до сорока. Сравните это с пятью процентами КПД паровой машины тройного расширения, и вы увидите, какой плюс получит наш флот при использовании вашего двигателя.

– Наверное, – немного неуверенно пробормотал я, – надо сначала попробовать…

Адмирал Макаров огладил свою знаменитую бороду.

– Я тут вчера радио-депешу от государя получил. Принято окончательное решение осваивать Северный путь в Азию. Теплые моря, как вы понимаете, пока контролируются англичанами. Будем строить для Арктики специальные корабли-ледоколы. Вот на них и попробуете свой двигатель. За основу возьмем мой проект ледокола «Ермак». Работать будем с вами вместе – вы по машине, я по кораблю. Строить будем на Балтийском заводе. Потребная мощность силовой установки не менее девяти тысяч лошадиных сил. Договорились, Густав Васильевич?

Я не знал, что и сказать. Такое предложение было крайне неожиданным для меня. И в самом деле с корабля на бал. С другой стороны, при поддержке адмирала Макарова, это действительно может стать прорывом, и я никогда себе не прощу, если не сумею воспользоваться предоставленным мне шансом.

– Э, да… – только и смог вымолвить я. – Степан Осипович, я согласен. И для начала мне хотелось бы знать, должна ли это быть одна машина на девять тысяч лошадиных сил, или можно использовать две машины, каждая в половину требуемой мощности?

– Желательно, чтобы была одна, – ответил мне адмирал. – Два винта слишком уязвимы для обломков льда, затягиваемых при движении под корпус. Если вы согласны, то рабочее место для постройки и испытания вашей машины мы готовы предоставить вам прямо тут в Кронштадте, на Пароходном заводе. И кланяйтесь добрейшему Александру Васильевичу. Как только вы скажете, что согласны, он обеспечит вас всем необходимым для инженерной работы.

– Да, Степан Осипович, – кивнул я, – считайте, что я полностью согласен. Где-то после Пасхи представлю вам переделанный под ваши требования проект тринклер-мотора с этим вашим насосом высокого давления.

Лицо Макарова сразу стало серьезным.

– Ну, Густав Васильевич, тогда начнем помолясь. И запомните, раскачиваться нам некогда.

Адмирал взял со стола колокольчик и позвонил. В дверях появился адъютант.

– Гриша, – сказал Макаров, – распорядитесь там, чтобы нам с Густавом Васильевичем принесли чаю. Мы еще с ним немного посидим, так сказать, приватно. Сделай так, чтобы нам никто не мешал.

Часть 3.Из искры возгорится пламя

23 (10) марта 1904 года, утро. Женева, улица Давид Дюфур, 3

Ирина Андреева, журналистка и просто красавица

К товарищу Ленину мы отправились вдвоем с Сосо. Я все время улыбаюсь, когда так обращаюсь к будущему генералиссимусу и «отцу народов». Сосо. Только когда он еще станет знаменитым товарищем Сталиным! А сейчас я иду по весенней Женеве рядом с молодым и обаятельным человеком, которого зовут просто Иосифом. Насколько я помню, «стальной» псевдоним у него появится только лишь через девять лет. А почему мы идем к Ленину вдвоем? Ну, тут все просто. Заваливаться толпой в небольшую двухкомнатную квартирку на улице Давид Дюфур было как-то… Ну, в общем, не удалось бы толком поговорить. А главное – на Николае Арсеньевиче был русский военный мундир. Это сразу насторожило бы Владимира Ильича, и как всякого российского интеллигента, ввело бы в ступор, и тогда разговор с ним у нас вряд ли бы получился.

А вот появление товарища по партии, пусть и не известного лично – Коба и Ленин были знакомы лишь по переписке, – да еще с представительницей прекрасной половины рода человеческого, вряд ли должно было насторожить Ильича. Со старшим лейтенантом Бесоевым Ленин поговорит после, когда мы выложим на стол все карты. Если, конечно, он еще захочет с ним говорить. Ну, поживем – увидим.

Вот мы и пришли. Сосо старался меня развлечь, рассказывая по дороге разные смешные истории времен своей учебы в Тифлисской семинарии, у двери квартиры Ленина вдруг замолк и стал серьезным. Он даже немного оробел. Потом, видимо, собравшись с духом, дернул за веревочку дверного молоточка.

Через минуту дверь открылась, и в проеме появилась фигура этого невысокого плотного человека с маленькой рыжеватой бородкой, круглым лицом и большой залысиной, открывавшей огромный лоб. Он проницательно посмотрел на нас и, видимо, сразу понял, что перед ним стоят соотечественники.

– Вы откуда, товарищи?

– Товарищ Ленин, – сказал Сосо, приподнимая шляпу, – мы из России. Вы должны меня помнить – вы посылали мне письмо в Иркутскую губернию в декабре прошлого года. В нем вы давали советы о том, чем наша партия должна заниматься в самое ближайшее время.

Ленин на минуту задумался, а потом, рассмеявшись заразительным, чуть гортанным смехом, воскликнул:

– Постойте, постойте, вы – товарищ Коба. Помню, как же, помню. Только вам в ссылке в вашей Сибири еще сидеть и сидеть… Так значит, вы сбежали? Ай, да молодец…

Потом он повернулся и крикнул куда-то вглубь квартиры:

– Надюша, Наденька, посмотри, кто к нам пришел! Еще один сибиряк добрался до нас. Помнишь, я тебе рассказывал про товарища с Кавказа. Его сослали в Иркутскую губернию, если я не ошибаюсь… – тут Ленин задумался на мгновение, – в Балаганский уезд. Смешное название, помнишь, мы еще с тобой над этим от души хохотали…

Потом, спохватившись, Владимир Ильич пригласил нас пройти в квартиру. Хоромы у него были, конечно, не боярские. Обычная двухкомнатная квартира, в которой в здешних местах жили рабочие или мелкие клерки. В каждой комнате по небольшому окну, маленькая кухня – в общем, что-то вроде нашей хрущевки. Обстановка в доме тоже была скромная – в одной комнате, по-видимому спальне, которая одновременно служила чем-то вроде гостиной, стояла железная кровать с тощим матрасом, рядом с ней небольшой столик и три стула. В соседней комнате, как я поняла, жила мать Надежды Константиновны, Елизавета Васильевна, тихая симпатичная старушка. Выйдя из комнаты и увидев, что к дочери и зятю пришли гости, она, ни слова не говоря, отправилась на кухню, чтобы, по русскому обычаю, поставить чайник.

Сосо, немного освоившись, представил хозяевам меня: «наш товарищ из Петербурга». Ленин галантно со мною раскланялся, а Крупская скользнула острым взглядом, словно провела ножом по тарелке. Я даже вздрогнула. Ну, да и бог с ней – когда она узнает, с чем мы к ним пришли, ей будет не до ревнивого разглядывания незваной гостьи.

– Вам, товарищи, очень повезло, – сказал Ленин, предложив нам присесть, – еще бы полчаса, и вы бы меня уже не застали. Я собрался поработать сегодня в местной общественной библиотеке. Ну, да и ладно!

Азартно потирая руки, он спросил нас:

– Рассказывайте скорее, что там сейчас происходит в России. Мы здесь в Швейцарии ничего толком понять не можем. Какие-то странные сообщения с Дальнего Востока, странный быстрый разгром Японии, это убийство царя, мятеж гвардейцев… Сумасшедший дом какой-то!

Мы с Сосо переглянулись, и тот, вздохнув, начал свой рассказ с того момента, как прибывшие из Петербурга неизвестные люди вызволили его из Батумской тюрьмы.

Поначалу Ленин и Крупская слушали с иронической усмешкой и плохо скрываемым недоверием. Но потом мало-помалу недоверие сменилось удивлением. Окончательно добили их прекрасные цветные фотографии, на которых были изображения наших бронетранспортеров, стоящих у Зимнего дворца, «спецов» в боевой раскраске с приборами ночного видения на шлемах, и несколько фото с Тихого океана, на которых были запечатлены вертолет, взлетающий с палубы «Москвы», тонущие броненосцы адмирала Того и ведущий на полном ходу огонь по противнику эсминец «Адмирал Ушаков».

Когда же Коба впервые упомянул о нашем вневременном происхождении, его рассказ неожиданно был прерван звоном стекла. В дверях стояла бледная, как полотно, Елизавета Васильевна, а на полу лежал поднос, разбитые стаканы и рассыпавшееся из блюдца печенье.

– Господи Иисусе, спаси и сохрани, – бормотала, крестясь, старушка, – да как же это – из будущего провалиться в прошлое? Не иначе это козни врага рода человеческого…

– А может быть, и божий промысел, – сказал Сосо, – или каких других сил, которые наша наука еще не открыла. Но в то, что это факт, вы, Владимир Ильич, можете поверить. Вот Ирина прямо оттуда…

– Да, – добавила я, – ведь не может враг рода человеческого сказать: «поступайте по совести». Как вы считаете, товарищ Ульянов?

Только тут до Ленина и Крупской дошло, что девица, сидящая перед ними и меланхолично слушавшая рассказ Кобы, и есть гостья из будущего.

– Ирина… простите, как вас по батюшке? – неожиданно охрипшим голосом спросил у меня Ильич. – Вы действительно из века двадцать первого?

– Действительно, – улыбнулась я, – прямиком из будущего. По батюшке же меня именовать не стоит, ибо я еще даже не родилась. А появилась я на свет в одна тысяча девятьсот восемьдесят пятом году. В городе Ленинграде…

Увидев изумленные глаза будущего вождя пролетариата и его супруги, я не удержалась и рассмеялась. Потом извинилась:

– Ой, Владимир Ильич, простите… Да-да, родилась я именно в Ленинграде. Так в вашу честь, товарищ Ленин, переименуют бывшую столицу Российской империи, нынешний Санкт-Петербург.

– А почему бывшую? – тусклым голосом спросил Ленин, опустившись на стул.

– Дело в том, – ответила я, – что в нашем времени столицей России станет Москва. По вашему же, между прочим, указу. А Питер превратится, как писали у нас в газетах, в «великий город с областной судьбой». Это он потом снова станет Северной столицей, и то не до конца.

Чувствуя, что товарищ Ленин полностью сбит с толку и находится в смятении, а значит, надо ковать железо, пока оно горячо, я расстегнула свой ридикюль и достала оттуда старую потрепанную книгу, которую я специально припасла для Ильича.

– Вот, товарищ Ленин, это вам, – я протянула книгу Ильичу, – так сказать, «Хроники ХХ века» в популярном изложении. Отнеситесь к этому серьезно, это не сказка и не обман – это было!

Книга была школьным учебником истории СССР для высших учебных заведений, изданным еще в доперестроечные времена. Каким чудом этот экземпляр сохранился в одной из корабельных библиотек – бог весть. Но она нам очень пригодилась. Мы решили, что не стоит вываливать на Ильича всю информацию сразу. Хотя он в данное время человек физически крепкий и здоровый, не подверженный хворям, но чем черт не шутит… Рассказать ему про то, что происходило у нас в стране в лихие девяностые – и не выдержит у него сердечко. Это хорошо, если инфаркт, и без мучительств. А если инсульт, и парализует, как в тот раз? Предрасположенность-то есть. Нет, не стоит рисковать. Правду надо преподносить дозированно.

Дрожащими пальцами Ильич листал страницы учебника, разглядывая рисунки, карты и диаграммы. У него был такой вид, будто я со всей дури огрела его этой книгой по голове. Он бормотал, читая заголовки: «Коллективизация», «Гражданская война и интервенция», «Военный коммунизм», «Брестский мир»…

Через его плечо в учебник заглядывала Надежда Константиновна, окончательно утерявшая свою выдержку и важность и превратившаяся в обычную снедаемую любопытством женщину.

Я посмотрела на Сосо. Он понял меня и, кивнув, сказал хозяевам, которые совершенно забыли о своих гостях:

– Гм… Владимир Ильич, Надежда Константиновна… Мы, с вашего позволения, пока выйдем, прогуляемся часик-другой по Женеве. А потом снова вернемся. Вы не возражаете?

Ильич в ответ промычал что-то невразумительное, лихорадочно перелистывая страницу за страницей, а Надежда Константиновна лишь досадливо отмахнулась от нас.

– Идемте, голубчики, – дребезжащим старческим голосом сказала нам Елизавета Васильевна, – видите, им сейчас не до вас. Приходите через час, я свежего чаю заварю. – В дверях, она незаметно – во всяком случае, ей так показалось – дотронулась до моего плеча, словно стараясь убедиться – призрак ли я, или человек во плоти.

Оказавшись на лестнице, мы переглянулись с Сосо и дружно, не сговариваясь, рассмеялись.

– Пойдемте, Ирочка, – сказал мне Коба, – прогуляемся в парке. Помните, мы его видели, когда шли сюда. Это недалеко. Товарищу Ленину еще часа два будет не до нас. Вы не против?

Конечно, я была не против…

Два часа спустя. Там же, те же

Ирина Андреева, журналистка, спортсменка, да и просто красавица

Два часа пролетели незаметно. Сосо пытался шутить, но у него это получалось как-то натужно, без того искрометного юмора, к которому я уже успела привыкнуть. Чувствовалось, что мыслями он был сейчас не со мной, а там, в квартире на улице Давид Дюфур.

В очередной раз плоско пошутив, он засмеялся деревянным голосом, а потом, взглянув на мое напряженное лицо, вздохнул и спросил:

– Ирочка, как ты думаешь, что сейчас там происходит?

Я только пожала плечами. Было понятно лишь одно – у такого цельного и страстного человека, каким является Ленин, сейчас должна происходить коренная переоценка ценностей. Одно дело – работать во имя какой-то абстрактной «мировой революции», и другое дело – прочитать о том, чем закончилась эта самая революция – войной всех против всех, сотнями тысяч убитых и изгнанных с родной земли, разрухой и всеобщим одичанием.

Но с другой стороны, большевикам в нашей истории удалось важное – они спасли страну от иностранной колонизации, где все ее богатства достались бы европейским хозяевам, а местное население, изрядно сокращенное и прореженное, вкалывало бы в качестве белых негров. Я знаю, что товарища Кобу уже ознакомили с соответствующими документами, где четко и подробно расписывалось, кто и что получил в поверженной России, и что сотворили демократические деятели с его любимой Грузией.

– Знаешь, Сосо, – грустно сказала я, – Владимир Ильич, конечно, самый настоящий революционер, и то, что мы ему сегодня сообщили, несомненно, подействует на него не самым лучшим образом. Но с другой стороны, может, его гибкий и аналитически мыслящий ум подскажет ему, какую новую тактику надо избрать социал-демократам, точнее большевикам, в этой новой ситуации. Вот только какую? С нашим прибытием мир изменился радикально, и товарищ Ленин должен найти для себя новое место в этом новом мире.

– Не знаю, – печально сказал Сосо, – ведь я знаком с ним только заочно. И по себе знаю, что известие о том, что произошло или должно произойти в будущем, действует на человека подобно удару молнии.

– Ирина, – сказал он после недолгого молчания, – посмотри, пожалуйста, сколько времени прошло? Не пора ли нам возвращаться?

Я бросила взгляд на свои часики и увидела, что время, данное нами чете Ульяновых-Крупских на размышление, уже истекло. Мы развернулись и отправились снова на улицу Давид Дюфур.

На стук дверного молоточка нам открыла мать Крупской, Елизавета Васильевна. Она испуганно посмотрела на нас, словно перед ней стояли какие-то исчадия ада.

– Идите быстрее, – шепнула она нам, – там такое…

Похоже, что за время нашего отсутствия между Лениным и его супругой произошел весьма нелицеприятный разговор. Лицо Ильича было хмуро, а у Надежды Константиновны – заплакано. Злосчастный учебник истории лежал на столе. Из него во все стороны торчало множество закладок.

– Присаживайтесь, товарищи, – попытался изобразить гостеприимство Ленин. Потом, видимо, не сумев сдержать эмоции, он с досадой взмахнул рукой: – И принес вас черт на мою голову… Как все было хорошо, все точно и ясно…

Мы с Сосо лишь переглянулись. Но промолчали – а что мы могли сказать ему в ответ? А Ильич, немного успокоившись, каким-то жалобным голосом спросил у нас:

– Товарищи, что же теперь нам делать-то?

Я первая не выдержала и ответила ему:

– Трудиться надо, товарищ Ленин, на благо своего народа и своей страны. Ну а что касается мировой революции, то можете о ней забыть… Люди и народы все разные, и тех же англосаксов вы никогда не заставите жить социалистическим общежитием. Как ни прискорбно, но это факт.

– Да, товарищ Андреева, – сказал печально Ильич, – я это уже понял – прочитал в вашей книге. Но ведь так, как сегодня живут крестьяне и рабочие в России, жить нельзя!

– Помнится, в одна тысяча тринадцатом году, товарищ Ленин, – сказала я, – вы написали, или еще напишете, в одной своей работе: «Революционная ситуация – это когда низы не хотят жить как прежде, а верхи не могут хозяйничать и управлять как прежде»…

– Это я у вас написал? – удивленно спросил вождь мирового пролетариата. – А что, очень интересная мысль и верно подмечено… Революция как функция экстремума социальных противоречий. Только к чему вы это все мне говорите?

– А к тому, Владимир Ильич, – сказала я, – что если верхи и так не любимое вами самодержавие захотят и смогут изменить правила игры, пойдя навстречу требованиям трудящихся низов, то революционной ситуации уже не будет… Кажется, это называется «революцией сверху» – истории известно несколько таких случаев… Следовательно…

– Вы полагаете, что наши российские верхи, буржуазия и царское правительство готовы пойти навстречу? – удивленно спросил Ленин. – Нет, я категорически отказываюсь поверить в эту благоглупость. Товарищ Андреева, этого не может быть!

– «Этого не может быть никогда, потому что если бы люди жили на луне, то заслоняли бы для нас магический и волшебный свет ее своими домами и тучными пастбищами», – процитировала я незабвенного Антона Павловича Чехова. Потом подумав, добавила:

– Товарищ Ленин, мы уже поняли, что вам будущая история нашей страны совершенно не понравилась. Но еще меньше она пришлась по душе так нелюбимому вами самодержавию. Необходимо признать, что если состояние народа не улучшится радикально, то эта история повторится вновь, с неизбежностью падающего вниз ньютонова яблока. Революция и гражданская война в России – это дикая смесь Великой Французской революции и бунта Емельки Пугачева. Предотвратить случившееся в нашей истории можно, только вытащив русский народ из нищеты.

Есть и еще одна причина. Всеобщая нищета является главным препятствием для развития в России индустрии. Нищие не покупают товаров. И это факт. Поэтому мы убедили верхушку дома Романовых, что нужно провести в России такие реформы, которые дали бы тот же результат, что и победившая социалистическая революция.

– Кстати, вы уже слышали об отмене покойным императором Николаем Александровичем выкупных платежей для крестьян? – Ленин удивленно покачал головой. – И насчет десятилетнего замораживания недоимок по этим платежам? – Изумление Ильича достигло точки кипения.

– Ну, а насчет верхов… – продолжила я, – вот товарищ Коба может вам рассказать об одной встрече с руководителями нашей делегации в Санкт-Петербурге. И знаете, где произошла эта встреча? Во дворце великого князя Александра Михайловича. А наши товарищи встречались с высшими лицами государства Российского и убедили их начать реформы, которые облегчили бы жизнь пролетариата и крестьянства.

Мы все-таки представляем не кучку мечтателей, а какую-никакую силу, кроме того, многие наши политические противники оказались замешаны в попытке государственного переворота и покушении на государя Николая Александровича, и теперь вместо интриг общаются со следователями Главного управления госбезопасности.

Всем же революционерам, не замешанным в терроре и считающим, что они смогут достичь своих целей чисто политическим путем, объявлена полная амнистия, и их выпускают из тюрем и ссылок. Уж мы-то знаем, кто есть кто. Как вы полагаете, скоро ли возникнет в России революционная ситуация после проведения подобных реформ?

Вы, кстати, тоже можете вернуться в Россию в любой момент, и ни один жандарм вам даже слова дурного не скажет.

Ленин, задумчиво слушавший мою речь, нахмурился и на последний мой вопрос отрицательно покачал головой. Потом подумал немного и сказал:

– Товарищ Андреева, как революционер я огорчен происходящим сейчас в России. Похоже, что мне уже никогда не увидеть торжества пролетарской революции. После начала реформ, а я полагаю, что это только начало, – тут он вопросительно посмотрел на меня, и я кивнула ему в знак согласия, – так вот, после того, как реформы будут продолжены, мечты о революции, скорее всего, так и останутся мечтами. И наша партия будет вынуждена из революционной превратится в обычную парламентскую партию. Она будет вести свою борьбу не на баррикадах, а в залах заседания российского парламента, отстаивая там интересы трудящихся. Это и хорошо, и плохо.

А с другой стороны, я как русский человек не могу не радоваться успеху России в делах внешних. Тут можно отметить как положительный фактор желание нового правительства избавиться от долговой кабалы иностранных капиталистов и пока еще робкие попытки ограничить засилье тех же французов, англичан, бельгийцев и немцев в нашей промышленности.

Но где мое место в новой России? В парламентское болото я соваться не желаю. Не для меня это. Призывать народ к революции, зная, что эта революция невозможна – это бланкистская ересь и вспышкопускательство, с чем я всю жизнь боролся. Идти работать по профессии – присяжным поверенным – не знаю, смогу ли я после всего, что мне довелось узнать от вас, довольствоваться подобной работой…

– Владимир Ильич, – сказала я, – от имени моего руководства и с согласия императора Михаила Второго, хочу передать вам приглашение прибыть в Петербург и принять участие в разработке нового рабочего законодательства с последующим занятием поста министра труда и социальной политики. В этом новом законодательстве будут учтены интересы пролетариата и ограничено своеволие работодателей. Нынешняя фабричная инспекция будет основательно реформирована, и в дальнейшем будет работать в тесном взаимодействии с Главным управлением государственной безопасности.

Я думаю, что такая работа вам по плечу. Да и она доставит вам моральное удовлетворение, потому что принесет реальную пользу тем, чьи интересы вы сейчас отстаиваете, и от имени кого ведете политическую борьбу. Еще раз обещаю вам, что никаким репрессиям за то, что вы делали до сих пор, вы не будете подвергнуты. Это что-то вроде «табула раса» – чистого листа, с которого можно начать новую жизнь и новые взаимоотношения с власти предержащими.

Внимательно выслушав меня, Владимир Ильич задумался, отчаянно терзая свою короткую бородку. Потом, посмотрев мне прямо в глаза, сказал:

– Товарищ Андреева, мне были очень приятны ваши слова. Революция сверху. Совместить монархию и социализм. Это настолько безумно, что вполне может получиться. Моя идея социалистической революции в вашей истории тоже считалась безумием, но ведь получилось же! Архипривлекательнейшее предложение, черт возьми. Я хотел бы над ним хорошенько подумать. Сами понимаете, как трудно в моем возрасте отказаться от того, чему посвятил всю жизнь. К тому же мне надо посоветоваться с моей супругой, – Ленин кивнул на притихшую и внимательно слушавшую наш разговор Крупскую.

Я видела, что товарищ Ленин уже в душе почти принял наше предложение, и теперь лишь ищет оправдание своему поступку. С едва заметной улыбкой я посмотрела на Сосо, и он ответил мне кивком. Владимир Ильич клюнул. Теперь его согласие – лишь вопрос времени.

В этот самый момент Владимир Ильич, видимо, вспомнил, что мы у него в гостях, и решил снова сыграть роль гостеприимного хозяина:

– А пока, товарищи, прошу всех к столу. Да-да, побыстрее… А то Елизавета Васильевна уже в четвертый раз разогревает свой чайник…

24 (11) марта 1904 года, утро. Санкт-Петербург, Зимний дворец, личные покои вдовствующей императрицы Марии Федоровны

Полковник Антонова Нина Викторовна

Цок. Цок. Цок. Цокают каблуки. Приходится соответствовать местной моде, чтобы не пугать благовоспитанных дворцовых фрейлин. И так некоторые шарахаются, как черт от ладана. Благо что показательный поход в тир с некоторыми господами офицерами заставил местных остряков прикусить языки. Итогом «перестрелки» стали три ящика шампанского и один коньяка, ибо «на интерес» господа офицеры не спорят. Теперь я «мадам полковник», или вне службы и для своих – просто Нина Викторовна.

Вчера поздно вечером из Женевы пришла телеграмма от Ирины Андреевой: «Доехали благополучно, дедушка здоров, передает привет. Целуем, Ира и Сосо».

Дедушка, как вы уже догадались, это наш «вечно живой», известный также среди однопартийцев как Старик. Передает привет – значит, готов с нами сотрудничать, ну а слово «целуем» означает, что товарищ Ульянов вернется-таки на родину вместе с нашими героями. Очень хорошо, что у них все получилось, и Владимир Ильич не ушел с ходу в глухую неконструктивную оппозицию, как предполагали некоторые, а выслушав аргументы, пошел с нами на контакт.

Такой нетривиальный ум, как у него, пригодится при решении множества неожиданных вопросов, которые растут перед нами, как грибы после дождя. Идея поженить между собой социализм и монархию у нас многим понравилась. Хотя лишь некоторые читали «Народную монархию» Солоневича (а здесь Иван Лукьянович сейчас пока лишь в Гродненскую гимназию ходит, тринадцать лет ему всего), идея совместить эти два взаимоисключающих понятия была принята и одобрена. При удаче может получиться государство настолько нового типа, что содрогнется все прогрессивное человечество, мечтавшее о нашей гибели еще со времен царя Иоанна Васильевича Грозного.

Ее величество, несмотря на ранний час, уже ждала меня в своем рабочем кабинете. Железная женщина – ее работоспособности могли бы позавидовать многие молодые и здоровые, как кони, мужчины.

– Добрый день, точнее утро, Нина Викторовна, – поприветствовала она меня, подняв голову от бумаг. – Что-то вы сегодня с утра такая радостная, неужели есть вещи, которые еще могут радовать?

– Доброе утро, ваше императорское величество, – ответила я, – кажется, мы нашли для правительства идеального министра труда и социальной политики, который может послужить идеальным противовесом господину Столыпину…

– Кто же этот достойный господин? – с улыбкой спросила Мария Федоровна.

– Это некто Владимир Ульянов, – ответила я, – возможно, что это имя вам знакомо.

– Нина Викторовна, – Мария Федоровна нахмурилась, – вы уверены, что это правильное решение? – Она покачала головой. – Ведь это брат человека, который собирался убить моего мужа, а в вашей истории именно он стал причиной гибели обоих моих сыновей.

– Ваше величество, – спросив разрешения, я присела напротив Марии Федоровны, – вы, возможно, не обратили внимания на некоторые нюансы, когда изучали нашу историю. Причиной краха государства и гибели вашей семьи стали не столько большевики во главе с Лениным, сколько рвущаяся «порулить» орда либеральных интеллигентов и примкнувших к ним фабрикантов, устроивших заговор и свергнувших монархию в феврале семнадцатого.

Именно либералы, а не большевики, бесновались и в прессе и на митингах, требуя смерти и вашему сыну, и всей его семье. Именно либеральная буржуазия была согласна на роль надсмотрщиков при колониальной администрации, лишь бы им позволили оставить себе все, что нажито непосильным трудом.

Вы ведь уже знаете, – продолжила я, – что Февральский переворот был инициирован из Лондона и Парижа и преследовал своей целью распад России на ряд карликовых государств, подобных африканским королевствам. А большевики, напротив, ужом на сковородке извертелись, но не дали государствам Антанты расчленить Россию на оккупационные зоны и сферы влияния.

Конечно, при этом они преследовали свои интересы, но все же… Почему так получилось, не знаю. Наверное, коллективное подсознание русского народа требует единства государства. Так было при Дмитрии Донском, бросившем вызов Орде, так было в Смуту при Минине и Пожарском, так же случилось и во вторую Смуту в семнадцатом году. Только вот цена Смуты каждый раз неимоверно высока, и поэтому мы сделаем все, чтобы ее не было. Переход товарища Ульянова на сторону российского государства мы считаем нашей большой победой. Авторитет среди революционеров он имеет огромный, и этот его шаг смешает карты многим, как раз в тот момент, когда против Российской империи затеваются очередные тайные комбинации.

– Наверное, вы правы, – прикусив губу, сказала Мария Федоровна, – но все равно мне как-то не по себе. Господин Ульянов человек неординарный, как бы он не начал играть в свою игру.

– В истории уже был подобный пример, – ответила я, – правда, по уголовной части, когда французский беглый каторжник пошел на службу государству и стал бороться с преступниками. И весьма в этом деле преуспел.

– Вы имеете в виду месье Видока? – спросила Мария Федоровна, – что ж, пример хороший, и надеюсь, что господин Ульянов будет служить нам с не меньшим усердием, чем он раньше подрывал государственные устои.

– Каждый человек бывает незаменим, будучи употреблен на своем месте, – процитировала я Козьму Пруткова. – Кого бы из старых российских чиновников мы ни поставили на должность министра труда и социальной политики, им будет крайне трудно исполнять свои обязанности хотя бы в силу имеющихся у них убеждений, что существующее положение дел – это нормально. В противовес им, господин Ульянов и его товарищи будут исходить из собственной убежденности, что нищета девяноста процентов российского народа есть явление неприемлемое и нетерпимое.

У нас ведь абсолютное бесправие и беззащитность рабочих перед произволом предпринимателя смешиваются с массовым применением стачек как недобросовестного средства в конкурентной борьбе. В одном случае, по просьбе иностранного хозяина предприятия, русские войска могут открыть стрельбу по русским же рабочим, а в другом случае бессмысленные многомесячные оплаченные стачки вынуждают русских промышленников продавать свое дело иностранным предпринимателям, и прибыль от нашей промышленности начинает утекать за рубеж. Обе этих крайности должны быть исключены, и именно такой страстный и убежденный человек, как господин Ульянов, ваше величество, поможет нам в этом нелегком деле.

– Да понимаю я вас, – тяжело вздохнула Мария Федоровна, – я ведь и сама до последнего времени полагала, что у нас все в стране нормально, а отдельные наши недостатки или вполне терпимы, или могут быть преодолены и без больших усилий. А вот появились вы, и под ногами будто разверзлась бездонная пропасть. Конечно, спасибо вам за предупреждение…

– Ваше величество, – неожиданно сказала я, – можно с вами говорить откровенно?

– Говорите, Нина Викторовна, – Мария Федоровна откинулась в кресле. – Надеюсь только, что этот наш разговор пойдет на пользу России.

– Хорошо, – кивнула я. – Суть вот в чем. Поскольку сейчас, в начале двадцатого века, уже заканчиваются свободные территории, доступные для колонизации и экстенсивного экономического использования, дальше планету неизбежно ждет передел колониальных сфер влияния и битва сверхдержав за мировое господство. Эту данность, при всем нашем могуществе, мы никак не могли изменить, а потому задали себе два вопроса. Первый: какая форма государственного устройства является естественной для России? Второй: при какой экономической формации российское государство в двадцатом веке достигло наибольшей мощи?

На первый вопрос ответ был однозначным. Естественной формой государственного устройства для России является сильная централизованная власть одного человека, то есть монархия или диктатура. При этом необходимыми условиями успеха этой формы правления являются наличие абсолютного доверия народа к правящему им лицу и соответствие правителя масштабам стоящих перед ним задач. Всякие представительные органы вроде Государственной Думы или Верховного Совета в таком случае играют лишь вспомогательную роль. Любое нарушение этого принципа всегда приводило Россию к смуте и бессилию.

На второй вопрос ответ тоже был однозначным. Наибольшего своего могущества Россия достигла во времена послевоенного правления Сталина и послесталинского СССР, когда еще не иссякла инерция толчка, полученного ею от Красного монарха. Ведь по всем признакам, кроме права наследования высшего руководящего поста в стране, сталинский СССР был абсолютной монархией, ориентированной на социалистическую идею. Принцип «социального договора» вздернул Россию на вершину могущества.

– Но, как я понимаю, ненадолго, – заметила Мария Федоровна, – потом к власти пришел человек, которого и в прихожую пускать нельзя было. Такому только подать милостыню на улице – и прогнать подалее.

– Именно так, – сказала я, – ведь Сталин все же не был настоящим монархом. У нас возникла мысль, что единственный путь для России – выйти, так сказать, в первые ряды – это скрестить классическую монархию Романовых с идеей социализма. Лозунг «кто не работает, тот не ест» – кстати, взятый большевиками из Библии – можно ведь трактовать и так, что наука, предпринимательство и управление производством, воинская и государственная служба – это тоже работа.

Единственно, кто при таком раскладе остается за бортом системы – это буржуа-рантье, живущие исключительно на проценты с капитала, а также нежелающие служить государству дворяне, заложившие-перезаложившие в Дворянском банке свои имения. В каждом организме бывают свои паразиты, но когда их количество превышает некий пороговый уровень, то организм умирает.

Если Россия хочет жить, то она должна избавиться от социальных паразитов и побороть нищету, голод, безграмотность, болезни. Именно поэтому мы стараемся привлечь к делу тех людей, у которых все это в нашей истории уже получилось. Только нам с вами надо сделать это на четверть века раньше и обойтись без трех революций, Первой мировой войны, Гражданской войны, разрухи, миллионов погибших и умерших от голода, изгнанных за пределы России.

И я думаю, что это у нас с вами и вашим младшим сыном вполне получится. А господин Ульянов он ведь тоже не классический злодей из какого-нибудь готического романа. Раз уж он согласился сотрудничать, значит, все понял.

– Нина Викторовна, я вас поняла, – Мария Федоровна встала со своего места и подошла ко мне, – и если вы в своем стремлении построить сильную Россию не будете слишком жестоки к близким нам людям, то почему бы и нет. Можете рассчитывать как на мою поддержку, так и на то влияние, которое у меня есть на сына. Ведь мы, женщины, живем не ради себя, а ради детей и внуков, а сильная Россия – это единственная гарантия их благополучия.

24 (11) марта 1904 года, полдень. Женева, улица Давид Дюфур, 3

Старший лейтенант Бесоев Николай Арсеньевич

Сегодня мы втроем отправились к Ленину, чтобы услышать от него окончательное «да» или «нет». Ну, на отрицательный ответ мы особо и не рассчитывали – как сказал мне Коба, Ильич уже принял наше предложение, но озвучить его решил позднее, чтобы сохранить марку. Ладно, сейчас мы все услышим своими ушами.

Мне было любопытно посмотреть на живого Ленина – мертвого я его уже видел в Мавзолее. Даже немного волнительно как-то… Но Ирочка сказала мне, что Ильич – вполне нормальный человек, и совсем не похож на те гипсовые и бронзовые статуи, которые в свое время торчали у нас на каждом углу. Сейчас я сам увижу его и сравню.

Пройдя мимо консьержки, которая подозрительно посмотрела на мой мундир, мы поднялись по ступеням и вежливо постучали в дверь. Ее открыла приятная старушка, как я понял, мать Крупской и теща Ленина. Потом из маленького коридорчика показался и сам вождь. Обычный мужчина средних лет, ничем не примечательный. Встреть такого на улице – подумал бы, что обычный клерк. Слегка картавя, он пригласил всех в комнату. На меня он смотрел настороженно. Хотя, как я понял, мои спутники предупредили хозяев обо мне, и о том, что я будут одет в русскую военную форму.

– Здравствуйте, товарищи, – поприветствовал Ленин Сосо и Ирину, а потом, повернувшись ко мне и хитро прищурившись, осмотрел на меня, мой георгиевский крестик и золотые погоны.

– Простите, господин… товарищ… – он наклонил немного голову и прищурился еще сильнее, став похожим на хитрого мужичка с рынка, который хочет втюхать лежалый товар какому-нибудь лоху развесистому.

– Владимир Ильич, – сказал я, – да вы не утруждайте себя. Можете называть меня и товарищем старшим лейтенантом, и господином поручиком. Не буду возражать, если назовете просто – Николаем Арсеньевичем.

– Хорошо, Николай Арсеньевич, – улыбнулся Ленин, – мне ваши товарищи говорили, что вы уже успели поучаствовать в боях с японцами. За это вас наградили орденом?

– И за это тоже, – ответил я, – только давайте лучше я расскажу обо всех своих подвигах и приключениях потом. У нас мало времени, Владимир Ильич.

– Да-да, – улыбка мгновенно слетела с лица Ленина, – я все понимаю. Мы тут с Надюшей посовещались и решили, что мы примем ваше предложение. В конце концов, если мы, что называется, не сойдемся характерами, то нас никто насильно держать не будет на министерской должности.

– Да, это так, – ответил я, – и я думаю, что вы никогда не простили бы себе, если бы отказались от нашего предложения. Ведь это для вас вполне реальный шанс воплотить в жизнь все ваши замыслы.

Ленин согласно кивнул. Потом огляделся по сторонам и спросил:

– Товарищи, а на чем и как мы поедем в Россию?

– Владимир Ильич, – сказал я, – добираться мы будем следующим способом. Сначала на поезде до Штутгарта, а потом через всю Германию до Любека. Там пароходом до Копенгагена. А уж оттуда… Но это пока секрет.

Ленин недовольно поморщился. Ему явно не понравилась наша недоговоренность и то, что у нас уже появились от него секреты. Но ничего, пусть привыкает. Секретов у нас полным-полно, складывать некуда.

– Сейчас, товарищи, – сказал я, – мы направимся на вокзал, где для нас уже забронировано в поезде до Штутгарта два купе. Документы для пересечения границы тоже в порядке, они подписаны самыми высокопоставленными чиновниками Германской империи, – я не стал говорить Ленину, что документы сии подписаны лично самим министром внутренних дел Германии Артуром фон Посадовски-Венером.

– Серьезно у вас все организовано, – с уважением сказал Ленин, – значит, поездка должна пройти без приключений.

Я незаметно сплюнул через левое плечо и постучал пальцами по деревянной столешнице. Не люблю я такие заявления, когда дело еще не сделано. Обязательно что-то произойдет нехорошее.

Похоже, что Ильич все-таки накаркал. Когда мы, попрощавшись с плачущей Елизаветой Васильевной – она вернется в Россию чуть позднее, – вышли из дома на улицу, я сразу заметил двух подозрительных типов, которые при виде нас стали оживленно беседовать о чем-то между собой. Но при этом они все время косились в нашу сторону. Похоже, что за нами пустили слежку. Только вот кто? На агентов охранки не похожи. Немцы – тоже вряд ли. Местные спецслужбы, конечно, политэмигрантов на своей территории стараются по возможности контролировать, но делать это стараются ненавязчиво, деликатно. Остается только агентура французов, которая в приграничной Женеве действовала довольно активно.

А вот это плохо. Очень плохо. Особенно опасно это для нас с Ириной. Ленин, Крупская и Коба их мало интересуют. Обычные русские революционеры, к тому же даже не бомбисты. А вот мы – люди с эскадры Ларионова… Чтобы узнать от нас о тайне этой эскадры, противники России готовы на все. Значит, они постараются взять нас с Ириной живыми, а Ленина, Кобу и Крупскую убрать как ненужных свидетелей.

По спине пробежал холодок. Ленин тем временем озирался по сторонам в поисках наемного экипажа, на котором можно было бы доехать до вокзала.

Я незаметно толкнул в бок Кобу. Он удивленно посмотрел на меня.

– Сосо, – тихо шепнул я, – за нами следят. Возможно, что попытаются захватить. Похоже, что это французские или британские агенты. Будь начеку. Не давай никому отойти в сторону. Следи за Ириной и Крупской. Я буду следить за Лениным.

Коба сначала удивленно посмотрел на меня, потом, видимо, понял, о чем идет речь, весь подобрался и кивнул. Как опытный конспиратор, он незаметно осмотрелся вокруг и, видимо, тоже заметил филеров. То, что это филеры, а не группа захвата, было ясно по их поведению и количеству. Вдвоем пытаться захватить пятерых человек, пусть даже двое из которых женщины – это довольно глупо. По всей видимости, те, кто занимается силовыми задержаниями, появятся позднее.

Тем временем Ленин сумел найти просторный наемный экипаж, запряженный парой лошадей. Мы погрузились, и кучер взмахнул кнутом. Я расстегнул китель и тихонечко достал из плечевой кобуры небольшой плоский пистолет ПСМ и переложил его в боковой карман. Ирина, увидев мои манипуляции, сунула руку в свой ридикюль и достала такой же ствол. Все! Сейчас мы уже были вооружены и очень опасны. Ильич и Крупская с беспокойством наблюдали за нашими манипуляциями.

– Товарищи, – сказал Ленин возмущенно-испуганным голосом, – что все это значит?

– Это значит, Владимир Ильич, – ответил я, – что кое-кому мы показались опасными, и нас решили похитить или убить. Это война. У вас случайно нет с собой оружия?

Ленин отрицательно помотал головой, потом решил спросить еще что-то, но я довольно невежливо не дал ему этого сделать.

– Владимир Ильич, – спросил я, – вы хорошо знаете город? Не кажется ли вам, что мы едем совсем не в сторону вокзала?

Ленин покрутил головой и побледнел.

– Да, действительно, мы едем куда-то не туда. Что будем делать, товарищи?

Я подсел поближе к кучеру и ткнул ему в спину стволом пистолета:

– Ты куда нас везешь, мерзавец?! – сказал я по-французски. – Если хочешь жить, поворачивай немедленно к вокзалу.

Кучер стал лепетать, что, дескать, он просто немного сбился с пути, и пусть месье офицер не беспокоится, через четверть часа он привезет нас туда, куда надо.

Действительно, вскоре мы увидели уже знакомое нам здание вокзала. Расплатившись с кучером, мы бегом помчались к поезду. Я успел забежать в камеру хранения, где взял оставленный по прибытии в Женеву чемодан. С ним я почувствовал себя уверенней. В чемодане лежали два портативных раскладных пистолета-пулемета ПП-90м и несколько снаряженных магазинов к ним. Кроме того, в чемодане были светошумовые и обычные гранаты, две рации и два легких броника. Все это могло пригодиться нам в дороге.

Я вскочил в вагон за пару минут до отправления поезда. Мы наспех распихали свои вещи – несколько саквояжей и мой чемодан под сиденья и на полки купе – и перевели дух. Раздался гудок паровоза, лязгнули вагонные колеса, и поезд тронулся…

24 (11) марта 1904 года, вечер. Поезд Женева – Штутгарт

Старший лейтенант Бесоев Николай Арсеньевич

Звенели колеса, летели вагоны,

Гармошечка пела: Вперед.

Шутили студенты, стучали вагоны,

Дремал разночинный народ.

Мне почему-то вдруг вспомнились слова песенки из нашего времени. Хотя ехали мы не по России, да и обстановка была, прямо скажем, совсем не располагающая к путевому ничегонеделанью.

Как я и предполагал, у нас сидели на хвосте какие-то типы, которые крепко вцепились в нас и, по всей видимости, не собирались отпускать просто так. Этот вывод я сделал из изучения обстановки. А она была следующая. В нашем вагоне, через два купе от нас, обосновалось несколько весьма подозрительных мужчин. Их не должно было быть более четырех. Причем трое сидели в купе, а один все время маячил в коридорчике, делая вид, что любуется из окна поезда видами проносящихся мимо уютных швейцарских городков. Время от времени созерцатели менялись, но один из них постоянно оставался в коридоре и поглядывал в сторону нашего купе. Чтобы убедиться, что это не случайные люди, я сделал вид, что мне надо в туалет и, проходя мимо очередного наблюдателя, как бы случайно коснулся его правого бокового кармана пиджака. Там лежало что-то твердое, и по габаритам и форме было явно не портсигаром. Понятно, пистолет.

Моя чуйка прямо кричала, что наше приключение может скоро перестать быть томным. И если не принять вовремя надлежащие меры, то впереди ждут большие неприятности.

Вернувшись в купе, я стал думать. По всей видимости, сопровождающие нас лица должны где-то, еще до германской границы, предъявить нам «убийственные аргументы» и высадиться вместе с нами на одной из станций. Скорее всего, в Базеле – там до французской границы рукой подать. Наверняка на перроне нас будут ждать встречающие. Следовательно, с нехорошими людьми, едущими в одном с нами вагоне, надо разобраться еще до Базеля. Только как это лучше сделать? Эх, был бы со мной хотя бы один коллега по конторе! А то будущие советские вожди и две женщины – скорее балласт, чем серьезная помощь. Хотя…

Я открыл свой чемодан и достал пистолет-пулемет ПП-90 м, называемый в просторечии «пеналом». В сложенном виде он действительно напоминал небольшой железный пенал. Но вот я сделал несколько манипуляций, и железная коробочка превратилась в грозное оружие. Осталось лишь перевести флажок предохранителя и передернуть правой рукой затвор. Из чемодана я достал глушитель и навернул его на ствол пистолета-пулемета. Стрелять я буду лишь в самом крайнем случае, но подстраховаться все же не мешает. Ну, вот теперь я готов встретиться с любыми здешними крутыми парнями.

Ленин и Коба с изумлением наблюдали за моей возней с оружием. Они были очень удивлены тем, как небольшой железный прямоугольник в считаные секунды превратился в моих руках в оружие. Впрочем, любопытство у Владимира Ильича скоро сменилось тревогой.

– Николай Арсеньевич, – спросил он меня, картавя чуть сильнее, чем обычно, – неужели все так серьезно?

– Увы, Владимир Ильич, – ответил я ему, – серьезней некуда. Похоже, что без драки нам уйти не удастся. Давайте поговорим о том, что нам делать дальше. Для нас сейчас главное – благополучно добраться до границы Германии. Там мы можем подойти к любому шуцману и, показав наши бумаги, оказаться под защитой Германской империи. А мы сейчас, пока едем… – я посмотрел на вывеску станции, мимо которой проехал наш поезд, – сейчас мы еще не доехали до Берна. Так что время у нас еще есть.

Я достал из чемодана два броника скрытого ношения первого класса защиты.

– Владимир Ильич, вот два бронежилета. Они могут спасти человека от пуль, выпущенных из пистолета. Я приготовил их для вас с товарищем Кобой. Но мне кажется, что будет справедливо, да и чисто по-мужски, отдать их нашим дамам. Мы сможем сами защитить себя. А вот они… Вы не возражаете?

Не сговариваясь, Ленин и Коба дружно закивали в знак согласия. У меня отлегло от сердца. В общем-то, я не верил в то, что будущие вожди начнут возражать, требуя какого-то особого к себе отношения. Время не то. Но все же червячок сомнения где-то внутри шевелился. Ну, что ж, молодцы…

– Владимир Ильич, – сказал я, – пройдите, пожалуйста, в женское купе и передайте товарищу Андреевой вот это, – я протянул Ленину коробочку радиостанции. – Она знает, как этим пользоваться. А после, не подавая вида и не выказывая беспокойства, возвращайтесь назад.

Ильич ушел. Вернулся он через пару минут, а еще немного погодя раздалось легкое попискивание рации.

– Николай Арсеньевич, – услышал я голос Ирины, – у нас возникли какие-то проблемы?

– Да, Ира, есть такое дело, – ответил я. – Но не все так плохо. Нас пятеро, а их, похоже, пока четверо. Так что у нас имеется даже некоторое численное превосходство. К тому же эти господа наверняка еще не знают о том, что мы не беззащитные ягнята, которых можно запугать, сунув ствол под нос, а люди, которые могут очень даже больно огрызнуться. В общем, загляни к нам в купе через пару минут.

– Хорошо, – ответила Ирина, – иду.

Положив рацию на стол, я достал из подмышечной кобуры пистолет, снял его с предохранителя и взвел курок.

Потом передал его Кобе и сказал:

– Сосо, выйди в купе и жди, когда Ирина зайдет к нам. Если кто-то попытается вести себя угрожающе по отношению к тебе или Ирине – стреляй не раздумывая. Стреляй также, если кто-то попытается вломиться в купе к Надежде Константиновне.

Коба взял в руки оружие, полюбовался на изящные формы ПСМ и, сунув его в карман, вышел в коридор. Вскоре к нам буквально влетела взволнованная Ирина.

– Николай Арсеньевич, – затараторила она, едва дверь за ней захлопнулась, – скажите, что происходит, и кто хочет на нас напасть?

– Ира, – ответил я, – не волнуйся, все будет хорошо. Похоже, что нас пасут месье из французской разведки, или же мы имеем дело с «товарищами» из боевой организации эсеров. Возможен и такой вариант, что последние действуют по заданию первых. А в общем, хрен редьки не слаще. И те, и другие особо церемониться с нами не будут. Будем исходить из этого невеселого предположения.

– А потому, – сказал я подчеркнуто командирским голосом, – как старший по званию беру на себя командование антитеррористической операцией. В общем, слушай внимательно. Вы с товарищем Крупской наденете броники, закроетесь у себя в купе и до моего вызова по рации никому дверь не открываете. Ствол у тебя есть, ну, а если тебе мало пистолета, можешь взять автомат.

Потом голосом товарища Сухова я спросил:

– Вопросы есть, товарищ Андреева? Вопросов нет! Вперед, барышни.

– Думаю, что до пальбы из автомата дело не дойдет, – ответила мне Ирина. Потом она взяла броник, покрутила его в руках и чуть смущенно попросила: – Николай Арсеньевич, вы не поможете его надеть?

– Конечно, помогу, – сказал я.

Ирина расстегнула кофточку, чуть помедлив, сняла ее, оставшись в одном черном кружевном лифчике. Позади себя я услышал легкое смущенное покашливание. Владимир Ильич, покраснев как рак, деликатно отвернулся в сторону, старательно делая вид, что его совершенно не интересует все происходящее.

Я набросил на тонкие девичьи плечи броник и быстро застегнул его на липучки. Когда Ира снова надела кофточку и справилась с многочисленными пуговками, я протянул ей второй броник и спросил:

– Сможешь одна надеть его на Надежду Константиновну?

– Смогу, – сказала Ира и, свернув броник, спрятала его в полотенце и сунула под мышку.

– В общем, Ира, давай без самодеятельности, – строго сказал я ей, – сидите в купе тихо, ни во что не вмешивайтесь, а будут к вам ломиться – сразу жми на курок.

– Есть, товарищ старший лейтенант, – Ира лихо вскинула свою тонкую ладошку к виску. – Всех впускать, никого не выпускать, в случае сопротивления открывать огонь на поражение.

– Ну, ладно, иди уж, Аника-воин, – улыбнувшись, сказал я, – да пригласи сюда товарища Кобу. Замерзнет ведь там, на сквозняке.

Когда мы снова остались втроем в купе, я изложил своим спутникам краткую диспозицию.

– Итак, что мы имеем… Рядом с нами четверо вооруженных мужчин, у которых в отношении нас самые агрессивные намерения. Они собираются похитить нас и переправить во Францию. Вы, товарищи, им не очень нужны, а потому с вами они, в случае чего, особо церемониться не будут. Им нужны мы с Ириной. Но попадать в руки этих ребят у нас нет никакого желания.

А потому до Базеля надо будет как-то избавиться от них. Как именно – это уже мое дело. Впрочем, товарищи, ваша помощь мне тоже понадобится. А действовать мы будем следующим образом…

И я познакомил товарищей Кобу и Ленина со своим планом…

25 (12) марта 1904 года, утро. Копенгаген, дворец Кристианборг, зал заседаний фолькетинга – парламента Дании

Сегодняшнее заседание фолькетинга обещало быть бурным. И хотя оно должно было проходить в закрытом режиме, но во дворец все же сумели пробраться вездесущие журналисты, причем не только датские. Всех взбудоражила повестка дня – рассмотрение подписанного, но еще не ратифицированного договора о присоединении Датского королевства к Балтийскому Союзу. То есть фактически к договору, ранее заключенному между Россией и Германией.

Именно потому среди приглашенных на это историческое заседание были министр иностранных дел Российской империи Петр Николаевич Дурново и министр иностранных дел Германской империи Освальд фон Рихтгофен. Они скромно сидели на задних скамьях фолькетинга, внимательно слушая переводчика – ни один из них не владел в достаточной мере датским языком, чтобы понять все перипетии обсуждения.

А обсуждение было нелегким. Открывший заседание председатель фолькетинга, член правящей партии «Венстре» Херман Триер предоставил слово фактическому главе государства Енсу Кристенсену, который энергично начал излагать соображения, по которым Дания должна была присоединиться к Балтийскому Союзу и установить особый режим прохождения военными судами иностранных государств Датских проливов.

– Господа! – Кристенсен потряс своим задорно вздернутым хохолком седых волос. – Вопрос присоединения нашего королевства к этому Союзу – это вопрос нашей безопасности. Поверьте мне, скоро противоречия между великими европейскими державами обострятся настолько, что можно будет говорить о реальной опасности начала боевых действий на суше и на море. И такому маленькому государству, как наше королевство, вряд ли удастся остаться в стороне от сражения гигантов.

Прежде всего, это из-за нашего географического положения. Именно мы контролируем вход и выход из Балтийского моря в Северное. И вы прекрасно понимаете, что даже если мы объявим в грядущей войне нейтралитет, он вряд ли устроит державы, пытающиеся пройти проливами мимо нашей столицы в ту или иную сторону. Так что волей-неволей нам придется примкнуть к одной из сторон конфликта.

И тут перед нами встает вопрос – к какой именно? Мы тщательно взвесили все возможные последствия и пришли к выводу, что самым подходящим и безопасным для нас стал бы недавно образованный Балтийский Союз. Именно Россия и Германия готовы гарантировать нам безопасность, взяв на себя обязательство установить мощные артиллерийские батареи у входа в пролив Скагеррак и охранять наше западное побережье объединенными силами русского и германского флотов. Так что мы только выиграем от заключения этого союза. Только он спасет наше королевство от грубого захвата силами, противостоящими Балтийскому Союзу.

После выступления Енса Кристенсена председатель фолькетинга Херман Триер дал слово премьер министру Дании Йохану Генриху Дёйнцеру. Кстати, тоже члену партии «Венстре».

– Господа, – начал тот, – я полностью поддерживаю сказанное только что уважаемым господином Кристенсеном. Нам придется сегодня сделать выбор. Да, он будет нелегким, но это будет наш выбор, сделанный добровольно самими датчанами. В противном случае его сделают за нас. И отнюдь не подданные нашего королевства.

Выбор – это тщательное взвешивание всех за и против. И мы взвесили все, прежде чем принять то решение, которое мы сегодня просим вас одобрить. В присоединении к Балтийскому Союзу мы видим больше плюсов, чем минусов.

Прежде всего, это то, что нас будут защищать флот и армии двух могучих европейских государств. Их силы во много раз превышают силы нашего маленького королевства. Вы, наверное, знаете, как доблестный флот Российской империи разгромил прекрасно подготовленный и обученный флот Японской империи. Так что они реально могут защитить наше побережье от посягательства любой, я подчеркиваю – любой другой европейской державы.

И еще. В ходе переговоров мы узнали от наших будущих союзников, что они намерены загружать мощности датских предприятий военными заказами. В частности, Россия заказала большую партию ружей-пулеметов Мадсена, а также собираются поставить на ремонт в наши доки несколько своих боевых кораблей.

Впрочем, о чисто коммерческих преференциях, которые обещает нам присоединение к этому Союзу, мы поговорим позднее. Но решая вопрос – ратифицировать или не ратифицировать этот договор, об этом не стоит забывать.

Выступивший после датского премьера министр иностранных дел Дании граф Раабен-Леветцау пояснил, что уже ведутся переговоры о присоединении к Балтийскому Союзу других стран, расположенных в бассейне Балтийского моря. И скорее всего, к этому Союзу присоединится Шведское королевство. Это означает, что в акватории Балтийского моря могут находиться лишь военные корабли стран Союза. Прочие же могут пройти через проливы лишь по предварительной договоренности и с разрешения всех стран – участниц этого Союза. И срок пребывания иностранных кораблей на Балтике не должен превышать трех недель.

После выступления этих трех, пожалуй, самых авторитетных политиков Дании, дальнейшее обсуждение пошло, в общем-то, достаточно спокойно. Были, правда, отдельные реплики и даже выкрики с места некоторых депутатов фолькетинга, главным образом тех, кто имел явный проанглийский и профранцузский вектор своих интересов. Но таких оказалось меньшинство, и, видя, что их старания торпедировать ратификацию договора на общий ход заседания никакого влияния не оказывают, они быстро угомонились.

В общем, часа через три председатель фолькетинга Херман Триер поставил на голосование вопрос о ратификации договора о присоединении к Балтийскому Союзу. Договор был ратифицирован. Известие о том, что за него проголосовало подавляющее большинство депутатов фолькетинга, было встречено бурными аплодисментами.

Выступившие после министры иностранных дел Германии и России поблагодарили депутатов за мудрое решение и обещали, что безопасность и независимость Датского королевства будет оберегаться объединенными силами их империй так же, как и безопасность России и Германии.

После этого заседание было закрыто. Сидевшие все это время на галерее для прессы журналисты, тайно проникшие во дворец Кристианборг, тут же помчались в редакции своих газет и на телеграф. Завтра же мир взорвется сенсационным сообщением – отныне вход в Балтийское море военных судов иностранных государств, которые попытаются с недобрыми намерениями туда проникнуть, закрыт раз и навсегда.

25 (12) марта 1904 года, утро. Копенгаген

Контр-адмирал Андрей Андреевич Вирениус

Дошли мы с Божьей помощью до Копенгагена, а тут такое творится! Вся же эта свистопляска началась с того момента, как в Джибути, девятого февраля, мы получили известие о начале войны с Японией. Пятнадцатого февраля я получил из Петербурга приказ возвращаться, и еще через три дня после того, как Франция, которая, кстати, была нашей союзницей, объявила нейтралитет, мы были вынуждены покинуть Джибути.

Мы прошли через Суэцкий канал, и в Средиземном море начали досмотр встреченных нами торговых кораблей на предмет военной контрабанды. Боже мой, что тут началось! Какой визг и вой поднялся в английских и французских газетах! Пришлось досмотр приостановить.

Отряд собрался в заливе Ханья на Крите. Здесь мы не досчитались миноносца № 221, который погиб во время шторма, сразу же после выхода из Порт-Саида. Наскоро приведя в порядок корабли, мы решили зайти по дороге в Бизерту, где оставить для ремонта миноносец «Буйный», получивший во время шторма повреждение носовой части. Но тут в залив пришло небольшое судно, зафрахтованное русским посланником в Афинах. На нем был один из работников дипломатический миссии, который передал мне секретный пакет, в котором было послание за подписью самого государя.

Нам предписывалось, по возможности не заходя во французские порты, срочно следовать домой. Бункероваться было предложено в итальянских и испанских портах. И нас предупреждали быть особо внимательными при встрече с британскими и французскими военными кораблями.

Собрав военный совет на броненосце «Ослябе» и посовещавшись с командирами кораблей моего отряда, мы приняли решение отравить миноносец «Буйный» для ремонта в Таранто. Там же решили загрузиться углем и идти в испанский порт Ла-Корунья, где мы снова забункеруемся. Возьмем максимально возможное количество угля, чтобы его хватило до датских или немецких портов.

До Ла-Коруньи мы шли почти неделю. Уголек итальянский оказался довольно скверным – «Ослябя» опять показал чрезмерную прожорливость топок, и ему едва хватило угля, чтобы дойти до Ла-Коруньи. Правда, он тащил на буксире два номерных миноносца. Мимо Мальты и Гибралтара мы прошли с максимальной осторожностью, ночью. Ходовые огни были притушены, на кораблях была объявлена боевая тревога, комендоры все это время находились у орудий. Но, слава Богу, все обошлось.

В Ла-Корунье испанцы дали нам всего семьдесят два часа для погрузки угля и принятия на борт провизии и пресной воды. Матросики работали как проклятые, набивая уголь во все закоулки кораблей, но в срок уложились. Судя по тогдашней европейской прессе, нам теперь был заказан путь в любые порты Англии и Франции, поскольку эти державы стали нам в одночасье враждебными. И лишь Германия и отчасти Дания были готовы дать приют нашим исстрадавшимся кораблям.

Третьего марта мы вышли из Ла-Коруньи. Сразу же после выхода в море к нам подошли два британских бронепалубных крейсера. Они держались на почтительном расстоянии, но не отставали от нашего отряда. В Ла-Манше британский эскорт был усилен четырехтрубным броненосным крейсером типа «Дрейк». Было видно, что моряки Ройял Нэви и хотят нас куснуть, но побаиваются это сделать. Тут бы нам от них оторваться, но забитые котлы «Осляби» не позволяли нам делать больше десяти узлов. В самом узком месте в Па-де-Кале британские миноносцы начали пугать нас, имитируя минную атаку… Видно, что лорды Адмиралтейства очень злы на нас за тот разгром, который наш флот учинил их японским союзникам. Пришлось выдвинуть наши большие миноносцы типа «Буйный» в дальний дозор для охранения эскадры.

Пару раз дело чуть было не дошло до открытого столкновения и стрельбы. Похоже, что Андреевский флаг в этих водах действует на англичан как красная тряпка на быка. Но смилостивился Господь – кровопролития не случилось.

А в Северном море, примерно на траверзе Эмдена, мы встретили совершающую эволюции эскадру германских кораблей. Отряды новейших броненосцев типа «Брауншвейг» и «Виттельсбах» маневрировали, и частым огнем из орудий главного калибра вели огонь по щитам. При эскадре броненосцев были и крейсера: броненосный – «Принц Генрих», и три малых бронепалубных крейсера типа «Газелле».

Обнаружив на горизонте наши дымы, германские крейсера развернулись строем фронта и полным ходом пошли в нашу сторону.

Завидев этот немецкий «комитет по встрече», англичане резко развернулись и ушли в сторону своих баз. «Принц Генрих», проходя мимо «Осляби» на контркурсах, отсалютовал нам выстрелом из пушки и флагами, как корабль союзной державы. Было видно, что вся незанятая на вахте команда собралась на палубе и машет в нашу сторону фуражками и бескозырками. Прямо цирк какой-то!

На мостике «Осляби» при этой картине началось полное смятение умов. Потом командиром броненосца было высказано предположение о том, что пока мы были в море, в мире произошло нечто такое, что вызвало к нам враждебность англичан и дружеское расположение германцев.

Все разрешилось в Копенгагене, при встрече с нашим новым министром иностранных дел Петром Николаевичем Дурново, который ожидал там нашу эскадру, расхаживая в нетерпении по пристани. Как только разъездной катер доставил его на «Ослябю» он немедленно начал вводить меня в курс дела.

Мы уже читали европейские газеты, в которых рассказывалось о блистательной для нас победе над японским флотом, о всеевропейском скандале, который устроил французам покойный государь, о подлой попытке напасть на русский корабль британских корсаров и, конечно, об убийстве государя. Правда, все эти сведения были отрывочными и настолько невероятными, что мы не знали – можно им верить или нет.

Петр Николаевич сообщил мне, что из-за французских финансовых махинаций с кредитами и отказа Франции оказать России союзническую помощь, был расторгнут франко-русский союз. В результате покушения бомбистов погиб император Николай II, и теперь в Петербурге временно, до прибытия с Дальнего Востока нового царя Михаила II, правит его мать, вдовствующая императрица Мария Федоровна.

Цареубийцы, как выяснило следствие, направлялись англичанами, и поэтому теперь Россия находится на ножах с Англией, и нежно дружит с Германией. Войну нам англичане объявлять боятся, поскольку стотысячный Туркестанский корпус в любой момент готов отправиться в поход на Индию. От осознания возможной потери «Жемчужины британской короны», англичане исходят приступами бессильной злобы, и именно поэтому Ройял Нэви ограничился враждебными демонстрациями в отношении нас, а не предпринял нечто более серьезное.

Но самое главное – еще до злодейского убийства императора Николая II Россия и Германия выразили намерение подписать большой союзный договор, так называемый Континентальный альянс. Из-за этого договора, чрезвычайно невыгодного и опасного для Британии, государя, скорее всего, и убили.

Господин Дурново сказал, что сам был там под бомбами и уцелел лишь Божьим промыслом и смекалкой кучера. Новый император подтвердил намерение подписать этот договор, так что сейчас мы с немцами почти союзники. Осталось закрепить все на бумаге. Как раз сегодня утром в датском парламенте шли жаркие дебаты о необходимости присоединения Дании к этому союзу. И датские депутаты сумели, наконец, принять единственно верное решение, суть которого заключалось в следующем – Балтийское море станет внутренним морем тех государств, берега которых оно омывает, и теперь мы должны будем защищать Копенгаген, также как Ревель, Ригу, Гельсингфорс или Петербург. Именно тут будет располагаться передовая линия обороны нашей столицы.

– Поэтому, – сказал Петр Николаевич, – я должен передать вам, Андрей Андреевич, распоряжение вице-адмирала Степана Осиповича Макарова, назначенного с началом войны исполняющим обязанности вместо внезапно заболевшего генерал-адмирала великого князя Алексея Александровича. Подробности вам сообщит сам Степан Осипович – он будет здесь через три-четыре дня вместе с отрядом броненосцев. А пока вот, – и господин Дурново протянул мне запечатанный сургучными печатями пакет.

– Остаемся в Копенгагене, господа, – сказал я, прочитав адресованное мне послание старшим офицерам, стоявшим во время моего разговора с министром иностранных дел России на почтительном расстоянии. – Надо чинить «Ослябя», точнее его котлы, будь они трижды неладны. Самая сильная единица отряда, господа, у нас небоеспособна, и Степан Осипович пишет, что не только из-за котлов.

Из-за чрезмерной перегрузки броневой пояс корабля находится фактически под водой, и не способен защитить броненосец в бою. Кроме того, перегрузка съедает почти треть от проектного запаса плавучести, так что во время сражения корабль будет иметь очень низкую живучесть. Датчане, конечно, постараются что-то сделать, но строительную перегрузку в сто тысяч пудов невозможно устранить никаким ремонтом.

Это приговор, господа. Опасности подвергается команда, которой, возможно, скоро предстоит идти на этом «недоброненосце» в бой. К тому же Новым Адмиралтейским заводом заинтересовались в Главном управлении государственной безопасности. Вице-адмирал Макаров пишет, что господа жандармы рядом с новыми госбезопасниками – это просто дети малые. Думаю, что кое-кто из подрядчиков пойдет на каторгу за махинации с казенными деньгами во время постройки и оснащения «Ослябя».

При этих словах офицеры зашумели. Давно уже на флоте считали счастливчиками тех, кому довелось служить на кораблях немецкой постройки. Сработанные добротно и на совесть, изделия немецких корабелов отличались хорошей скоростью, высокой живучестью и надежностью. Немного хуже были корабли, построенные во Франции и в Америке. Но и там качество постройки и боевые характеристики были вполне приемлемыми. Отечественные корабли были значительно хуже. Строились они настолько долго, что в процессе строительства успевали устареть. Вот и «Ослябя», сказать честно, был построен из рук вон плохо, как говорится – хуже некуда.

Намучались мы с ним в походе преизрядно. А ведь дошли только-только до Джибути. А если бы в бой, как предлагали некоторые горячие головы? Утоп бы наш броненосец, и не одну сотню матросиков прихватил с собой на дно морское.

Потому известие о том, что его строителями теперь займутся те, кто должен ими заняться, вызвало среди господ офицеров изрядный прилив радости, а точнее, злорадства. Ну вот, наконец-то, хоть что-то будет сделано, чтоб не строили у нас плавучие железные гробы вроде злосчастного броненосца «Гангут».

Подождав, пока утихнет шум, я повернулся капитану 2-го ранга Чагину.

– Иван Иванович, ваш «Алмаз» как находящийся в наиболее хорошем техническом состоянии, должен как можно скорее забункероваться углем и сменить на позиции дальнего дозора «Светлану». Всем остальным заняться текущим ремонтом и привести корабли в порядок. Но так, чтобы в любой момент в течение суток быть готовыми к бою и походу. Если придется – драться с англичанами будем насмерть, ибо за нами не только Копенгаген, но и Кронштадт с Петербургом.

Я оглядел притихших, штабных, командиров крейсеров, транспортов и миноносцев.

– И еще, господа, последнее распоряжение Главморштаба. Вы должны немедленно провести на своих кораблях ревизию и сдать на берег все лишнее дерево, всю мебель и шлюпки, за исключением тех, без которых невозможно нормальное функционирование корабля. И не думайте о том, как вы будете спасать команду в случае самого худшего. Никак!

Во время боя крейсера «Варяг» с японской эскадрой, из-за применения противником фугасных снарядов, дающих большое количество осколков, все шлюпки «Варяга» превратились в решето. Зато лишнее дерево на борту увеличивает пожарную опасность и требует дополнительных усилий пожарных дивизионов. Степан Осипович пишет мне, что любой командир германского корабля, вышедший в бой с таким количеством горючего материала на борту, как у нас, был бы немедленно отстранен от командования и отдан под суд. За ненужный риск, которому он подверг свой корабль и команду.

Но не вешайте нос, господа. В течение трех-четырех дней сюда подойдут все боеспособные корабли Балтийского флота и эскадра броненосцев кайзермарине под флагом самого адмирала Тирпица. И тогда англичане вряд ли рискнут сунуться в Датские проливы. Так что нам надо продержаться совсем немного. На этом все, господа, все свободны.

26 (13) марта 1904 года, полдень. Северный полюс. АПЛ «Северодвинск». Перископная глубина, скорость 3 узла, курс норд

Огромная, похожая на кита стодвадцатиметровая туша атомной подводной лодки медленно скользила под нижней кромкой ледового поля, ощупывая ее импульсами своего ГАКа. Она искала подходящие разводья в многолетних ледовых полях, чтобы в них можно было всплыть, не рискуя получить повреждения. Но вот трещина, точнее, затянутая тонким льдом полынья, образовавшаяся во время недавней подвижки ледовых полей, была наконец найдена, и полностью застопорившая ход подлодка начала отрабатывать всплытие. Делала она это медленно и аккуратно – ведь в случае серьезных повреждений местный судоремонт вряд ли смог бы их исправить.

Кроме того, на борту «Северодвинска» еще находились августейшие персоны. Поэтому капитан 1-го ранга Верещагин поднимал свой корабль на поверхность аккуратно, словно его грузом были хрусталь или свежие яйца. Хруст, скрежет, шуршание льда по обшивке – от этих звуков сами по себе бегут мурашки по коже. И вот уже глубина – «ноль», лодка в надводном положении. Можно открывать люк и насладиться «натуральным» наружным воздухом, а не той синтетической смесью, какой вынуждены дышать подводники на глубине. Кто не пробовал – не поймет этого. Это такая же разница, как между родниковой и дистиллированной водой.

Полюс. Макушка мира. Точка с координатой – девяносто градусов северной широты. Температура воздуха – минус двадцать два градуса по Цельсию, ветер умеренный – один-два метра в секунду, небо ясное, бледно-голубое с прозеленью. Ярко-красный шар солнца висит низко, над самым горизонтом, и любой бугорок, торос или, например, рубка подводной лодки отбрасывают длинные темно-синие тени. По местным понятиям погода просто курортная.

С палубы «Северодвинска» ломами уже сброшены застрявшие глыбы льда. Настал исторический момент – император всероссийский Михаил II стоит на полюсе – самой северной точке земного шара. Фотоаппараты и видеокамеры фиксируют этот факт.

Вслед за императором на лед сошли кутающаяся в теплую меховую куртку его невеста – принцесса Масако, немного обалдевший от происходящего великий князь Александр Михайлович, епископ Николай, командир АПЛ «Северодвинск» капитан 1-го ранга Верещагин и, как принято в таких случаях говорить, другие официальные лица.

В просверленных ледобуром лунках установлены Андреевский флаг, триколор Российской Федерации, являющийся в 1904 году флагом судов торгового флота, и желто-бело-черный императорский штандарт. Официальные лица выстраиваются на фоне флагов. Улыбочку, господа! Снова работают цифровые фотоаппараты и видеокамеры. Стоп – снято!

Потом еще раз попозировали, но на этот раз уже на фоне подводной лодки, вместе с командой. Конечно, за исключением тех офицеров и мичманов, которые в данный момент несли вахту в БЧ-1 и БЧ-5. Снова – улыбка – снято!

Ну, и для протокола – всем шампанского, и еще один групповой снимок, на этот раз, что называется, неофициально и «без галстуков».

И не удивляйтесь такому панибратству – на «Северодвинске» самое младшее звание в экипаже – мичман, то есть «на деньги» 1904 года – прапорщик по адмиралтейству, человек в мундире, с кортиком и правом входа в кают-компанию и офицерское собрание. Одним словом, вся команда поголовно «ваши благородия».

Но все это так, к слову, поскольку, приняв участие в протокольных мероприятиях, все немедленно вернулись на лодку и разошлись по своим боевым постам. Им еще надо было довести свой корабль до Балтики, что не так просто, как кажется. Между прочим, один такой подледный переход через Северный полюс даже в XXI веке приравнивался для команды к участию в космическом полете.

Командир всегда поднимается на борт последним, вслед за гостями. Он же принимает решение и контролирует задраивание люка, убедившись, что снаружи не осталось никого и ничего. Еще несколько минут, и под шипение выпускаемого из балластных цистерн воздуха «Северодвинск» медленно уходит на глубину, оставив после себя черную, парящую на морозе полынью. Его путь теперь лежит на юг, строго вдоль Гринвичского меридиана, до тех пор, пока через трое суток, на широте острова Ян-Майен, не придет время взять курс на южную оконечность побережья Норвегии.

Четверть часа спустя. Каюта командира АПЛ «Северодвинск». Глубина 100 метров, скорость 25 узлов, курс зюйд

Император всероссийский Михаил II, великий князь Александр Михайлович, капитан 1-го ранга Верещагин Владимир Анатольевич

– Прошу вас, господа, – сказал капитан 1-го ранга Верещагин, разливая по миниатюрными серебряным стаканчикам хрустально чистую водку, – давайте помянем русских героев-полярников, всех сразу – от безвестных архангелогородских поморов, издревле ходивших в этих северных морях на своих парусных кочах и карбасах, до таинственно пропавшего два года назад во льдах полярного исследователя барона Толля.

Выпили молча, не чокаясь и не закусывая. Посидели, слушая тишину.

– Да, – наконец сказал великий князь Александр Михайлович, – как-то у вас, Владимир Анатольевич, все очень просто получается. Шли мимо, и между делом заглянули на Северный полюс – воткнуть флаг на макушке мира и утвердить приоритет. И кстати, в вашем прошлом, кто оказался на Северном полюсе первым?

– В нашей истории первым достиг Северного полюса на собачьих упряжках американец Роберт Пири, – ответил капитан 1-го ранга Верещагин, – и было это всего через пять лет от нынешнего момента, в 1909 году. Хотя по этому поводу были большие сомнения. Но не будем зря чернить человека, посвятившего большую часть своей жизни исследованию Севера.

Вот, Александр Михайлович сказал, что мы как бы заглянули на Северный полюс между делом. Но, простите меня, мы просто не имели права, как это вы сказали, не «заглянуть». История освоения Севера написана кровью, так же, как и история покорения морских глубин или небесных высот. Лучшие люди, бывает, что при этом гибнут, делая ошибки по незнанию или неопытности. Но без этого невозможно движение вперед. Мы, с одной стороны, должны были зажечь маяк перед новым поколением исследователей, а с другой стороны, предупредить их о грозящих им опасностях. Отправляться на полюс на деревянных промысловых шхунах с двенадцатисильным мотором – это всего лишь завуалированная форма самоубийства. И тут, Михаил Александрович, государство должно взять это дело в свои твердые руки. Надо утвердить российский суверенитет над арктическими архипелагами, такими как Грумант, он же Шпицберген, Землей Франца Иосифа и далее на восток. Через сто лет потомки скажут вам большое спасибо.

– Я понимаю, – хмуро ответил император, – мы уже говорили об этом с Виктором Сергеевичем. Все уже решено – как только закончится вся эта свистопляска с англичанами, я тут же переведу часть Балтийского флота на север, в Мурман, и, создав Северный флот, отдам его под командование адмирала Макарова. Будем строить Мурманск, тянуть к нему железную дорогу. Все, как и в вашей истории, только на двенадцать лет раньше. Незамерзающий порт, который нельзя заблокировать, просто перекрыв проливы – это настоящая находка для нашего государства. Бог даст, заложим город и порт уже этим летом.

Для экономии средств, дабы исключить двойную работу, все исследования северных земель и морей будут поручены военным. Там же, в Мурманске и Архангельске, подальше от шпионов, будем проводить все работы с новым вооружением. А то у нас в столице давно уже невозможно плюнуть, не попав при этом во француза или британца. Иностранцы просто кишат на каждом углу, будто тараканы. И ведь всех их в одночасье из России не выгонишь.

– Ну, господа, – император взял бутылку и самолично разлил водку по рюмкам присутствующих, – давайте выпьем за будущие города на Русском Севере: Мурманск, Североморск и Северодвинск. И чтобы стоять им вечно, во славу государства Российского и для его процветание. Виват!

24 (11) марта 1904 года, ночь. Поезд Женева – Штутгарт

Старший лейтенант Бесоев Николай Арсеньевич

План же мой был примерно такой. По прикидкам, захват должен был произойти за час-полтора до прибытия в Базель. Это уже глубокая ночь, и действовать эсеровские боевики – или кто там еще – будут, скорее всего, следующим образом. Они войдут под каким-нибудь предлогом в наше купе и, предъявив «убийственные аргументы» в виде пистолета, предложат без шума и скандала следовать за ними.

Мне приходилось бывать в конце ХХ века в Базеле и познакомиться с тамошним вокзалом. Это, наверное, самый необычный железнодорожный вокзал в мире. Дело в том, что в XX веке город сей находился на стыке трех границ – Франции, Германии и Швейцарии. И в одном вокзальном комплексе находятся как бы два вокзала для трех разных стран. То есть там был французский вокзал, где несколько путей и часть привокзальной территории считалась юридически территорией Франции. Но был там и немецкий вокзал, именуемый «Базель-Бадишер-Банхоф». Он располагался на швейцарской территории, но в соответствии с договором 1852 года, большая часть станции (перроны и часть тоннеля, ведущего к ним) имели статус, соответствующий статусу территории Германии. Станция принадлежала немецким железным дорогам и обслуживалась ими же.

Правда, сейчас все обстояло иначе. В 1904 году в Базеле французского вокзала не было. Эльзас еще принадлежит Германии, и до границы Франции от Базеля примерно километров сорок. Не близко, но не так уж и далеко.

Поезд, следующий из Швейцарии в Германию, перед пересечением границы с империей делает остановку на вокзале, где высаживает пассажиров, которым не надо ехать в Германию. Вот в этот самый момент нас, по всей видимости, и ссадят. Ну, а далее – под конвоем отправят во Францию. Если следовать вдоль швейцарской границы, то до французской приграничной крепости Бельфор можно добраться на экипаже за два-три часа. У господ похитителей наверняка есть на границе окно, через которое они беспрепятственно попадут во Францию. Только нам с ними не по пути.

Поэтому мы сделаем все следующим образом – нейтрализуем своих будущих похитителей, после чего на подходе к вокзалу вылезем из поезда и по путям доберемся до немецкой территории. Там мы окажемся в безопасности. Вагонная дверь в тамбуре закрыта не на ключ, а на простую задвижку – я не поленился, проверил, – так что выбраться нам наружу будет несложно.

Когда я изложил свой план товарищам Ленину и Кобе, они, немного посовещавшись, пришли к выводу, что другого варианта спастись от принудительной депортации во Францию, у нас, пожалуй, нет. Можно было бы, конечно, попытаться уйти нам двоим с Ириной, после чего у похитителей пропадет интерес к нашим спутникам. Но оба вождя тут страшно возмутились, заявив, что негоже бросать своих в беде. Больше всех горячился Коба, который, как я уже заметил ранее, испытывал к Ирочке вполне определенные чувства.

Теперь надо было прикинуть – как все это сделать чисто технически. Мы присели, подумали, и выработали план действий.

Где-то через час Ильич вышел из купе, с заговорщицким видом подошел к боевику, стоявшему у окна, и, сильно картавя, сказал:

– Товагищ, можно вас на минутку?

Как мы и предполагали, четверка, следовавшая в нашем вагоне, состояла из наших соотечественников. Боевик повернулся и сделал несколько шагов в сторону Ленина. Когда он поравнялся с дверью в купе, Коба рывком открыл ее, а я одной рукой отключил боевика, ударив его ребром ладони по горлу, а второй – втащил обмякшую тушку в купе.

Там я быстренько обыскал «языка», пока он еще не очнулся. В боковом кармане пиджака у него лежал браунинг, а во внутреннем – паспорт на имя гражданина Франции Жозефа Лившица. В других карманах лежали пачка франков, носовой платок и потрепанная колода карт с изображением легкомысленных красоток на рубашке. А также фотографии – правда, довольно скверные – меня и Ирины.

Пока я изучал свои трофеи, Ося Лифшиц зашевелился и попытался открыть глаза. Я ткнул ему стволом под подбородок и, сделав зверское лицо, предупредил:

– Дернешься – стреляю! Жить хочешь?

Ося Лифшиц жить хотел. Дрожащим от страха голосом он рассказал, что вместе с ним в купе едут три члена эсеровской «боевки», все они из России, и за полчаса до прибытия в Базель они должны захватить живыми меня и Ирину. С Лениным, его супругой и Кобой им было приказано поступать по обстоятельствам.

– Месье Жиро, который нас инструктировал перед поездкой в Женеву, велел доставить целыми и невредимыми только вас и вот эту даму, – сказал боевик, испуганно поглядывая на пистолет в моей руке, и указал глазами на фото Ирины. На перроне в Базеле нас должны были встретить трое французов из секретной полиции, которым мы и передали бы вас. Остальное нас уже не касается. За все это французы обещали нам хорошо заплатить.

– А кто у вас старший? – спросил я.

– Товарищ Верный, – сказал Ося Лифшиц. – Как я слышал, его прислал сам товарищ Савинков.

– Когда тебя должны сменить? – спросил я и поднес к носу боевика карманные часы.

– Так уже должны, минуты через три, – сказал он.

– Оба-на! – воскликнул я.

Быстренько связав руки и ноги Оси Лифшица пластиковыми стяжками и засунув ему в рот кляп, я взял в руки пистолет-пулемет с навинченным глушителем и осторожно подошел к двери купе, в котором находились боевики.

Дождавшись, когда дверь приоткроется, чтобы выпустить сменщика, я просунул ствол в образовавшуюся щель и спокойно, практически в упор, расстрелял всех сидевших в купе. Стрелял одиночными, в голову. Хлопки выстрелов не были слышны из-за стука колес. К тому же уже была ночь, и все пассажиры мирно спали в своих купе. Похоже, что и проводник, устав за день, тоже прикемарил в своем закутке.

Потом я осторожно, стараясь не запачкать кровью китель и сапоги, вошел в купе. Ленин и Коба, заглянув в дверь, невольно отшатнулись. Они еще не привыкли к подобным натюрмортам. Коба побледнел, а Ильич, зажав рукой рот, помчался по коридору в сторону туалета. Действительно, для нормального мирного обывателя зрелище было… В общем, не совсем аппетитное. Наскоро обыскав убитых, я закрыл дверь.

Теперь надо было решать – что делать с нашим Осей. Не было бы тут дам и наших будущих вождей, я бы особо с ним не заморачивался. Тихо и гуманно. Но тут… И оставлять его в нашем купе тоже было как-то не совсем кошерно. В общем, дилемма, которую необходимо было срочно решать – поезд минут через сорок должен был прибыть в Базель.

Вернувшись в свое купе, я увидел, что Коба жадными затяжками выкуривает уже третью подряд папиросу, а Ильич сидит с бледным лицом и мокрыми бородкой и усами. Похоже, что он все же «исполнил арию Риголетто» в вагонном сортире, а потом помыл лицо.

– Переходим ко второй фигуре марлезонского балета, – сказал я. – То есть к амбаркации в сторону германской границы. Товарищи, вы соберите ваши вещи и приготовьтесь. А я сейчас попрошу дам собраться.

Достав из кармана рацию, я вызвал Ирину и велел ей укладывать вещи и быть готовой к старту. Потом я посмотрел на лежащего на полу и связанного по рукам и ногам Осю Лифшица. Посмотрел, по-видимому, очень нехорошо, потому что Ося неожиданно начал дергаться, а на брюках у него расплылось мокрое пятно.

Решение отпустить его подобру-поздорову у меня вдруг исчезло. Мне вдруг вспомнилось – сколько безвинных людей отправили на тот свет эти птенцы Азефа. Вспомнилась дымящаяся воронка на Большой Морской и разбросанные по засыпанному стеклянной крошкой и залитому кровью тротуару тела прохожих: мужчин, женщин, детей.

Нагнувшись, я схватил Осю за голову и свернул ему шею. Раздался хруст позвонков. Коба, стоявший сзади, поперхнулся табачным дымом и закашлялся. А Ленин охнул и чуть было снова не помчался в сортир, чтобы вывернуть туда то, что еще оставалось в желудке.

– Давайте, товарищи, нам пора, – сказал я.

Мы быстро собрались, подождали, когда Ирина и Надежда Константиновна вышли из купе, и осторожно направились в тамбур. Там, дождавшись, когда поезд притормозит у полустанка Мюнхенштайн – где-то в километре от Базеля – я открыл дверь, спустился на пути сам, а потом подстраховал своих спутников. Последними выбрались дамы, которых я крепко, но нежно принял в свои объятия.

По моим расчетам, нам надо было пройти до германской границы всего несколько километров. Выйти мы должны были к населенному пункту, именуемому Санкт-Людвиг. Это была уже территория Германской империи, где нам не были страшны ни эсеровские боевики, ни агенты французской разведки.

Я посмотрел по карте – в какую сторону нам было нужно идти, и осторожно, держа в руке небольшой светодиодный фонарик, зашагал вдоль железнодорожного пути, несколько забирая влево. Следом за мной шли остальные. Ленин вел под руку Крупскую, а Коба, с нескрываемым удовольствием – Ирину.

Уже начинало светать. По моим расчетам, мы уже должны были дойти до границы или пересечь ее. И слова немецкого пограничника: «Стой! Кто идет!» прозвучали для нас райской музыкой. Я полез в карман за документом, который должен был в Германии открыть нам любые двери.

25 (12) марта 1904 года, день. Поезд Страсбург – Любек

Старший лейтенант Бесоев Николай Арсеньевич

Ранним сегодняшним утром мы с моими спутниками перебрались через границу Швейцарии и Германской империи, и тут же были остановлены пограничным патрулем. Но грозный окрик немецкого пограничника не испугал, а обрадовал нас. Все опасности уже были позади.

Впрочем, после нашего задержания – а как назвать еще то, что нас конвоировали с винтовками в руках два здоровенных пограничника – мы отправились в городок Санкт-Людвиг, где находилась комендатура. В наше время этот небольшой населенный пункт носит название Сан-Луи.

Документ, который я предъявил старшему патруля, вызвал неподдельное уважение ко мне и моим спутникам. Все же не так часто обычные нарушители границы носят при себе бумагу, подписанную самим министром внутренних дел империи, где говорится, что все германские власти должны оказать максимальное внимание и полное содействие предъявителю этого документа. Ну, а привычка беспрекословно выполнять приказы начальства у немцев появляется уже во младенчестве, если еще не утробе матери. И хотя немецкие пограничники считались чиновниками таможенной службы, они носили военную форму, были вооружены и структурированы по армейскому принципу. Так что словосочетание «Орднунг мусс зайн» – «Должен быть порядок!», не было для них пустым звуком.

Мои спутники, оказавшись в Германии, тоже повеселели. Похоже, что у них отлегло от сердца. И если Коба как-то скрывал свою тревогу и страх, то Ленин от всего того, что ему удалось сегодня ночью увидеть, был впечатлен по полной программе. Надеюсь, что теперь он поймет, как выглядит задний двор Большой политики. Надежда Крупская тоже чувствовала себя явно не в своей тарелке. А вот Ирина, которая уже успела кое-что повидать во время двух командировок в «горячие точки» вела себя на удивление спокойно. Вон она, идет под ручку с нашим Сосо и воркует с ним о каких-то банальных пустяках, словно на обычной загородной прогулке.

В комендатуре дежурный офицер, ознакомившись с нашим грозным «тугаментом», предложил обождать в комнате для развода патрулей. А сам куда-то ушел, видимо, докладывать вышестоящему начальству.

Минут через десять неразговорчивый пограничник зашел в комнату с подносом, на котором стояли пять чашек с горячим кофе и тарелка с бутербродами. Только сейчас я почувствовал, что изрядно проголодался. Коба, Ирина, Крупская и я с жадностью набросились на еду. Ильич же, посмотрев на меня и, видимо, вспомнив сегодняшнюю ночь, судорожно сглотнул и отодвинул от себя чашку.

Офицер отсутствовал больше часа. Видимо, слишком долго по служебной цепочке шла информация о нашем появлении. Наконец, он появился – когда мы, подкрепившись бутербродами и согревшись, совсем размякли. Ирина, вон, даже начала дремать, доверчиво прислонившись к плечу Кобы.

– Герр оберлейтенант, – сказал мне офицер, – я получил распоряжение доставить вас в Страсбург, откуда вы отправитесь поездом в Любек. При этом мне было приказано приставить к вам охрану, чтобы избавить вас от неприятностей, и лично передать с рук на руки чиновнику из министерства внутренних дел.

Через час должен отправиться поезд из Мюльхаузена в Страсбург, и я уже распорядился, чтобы для вас приготовили место в почтовом вагоне. Там не совсем комфортно, но зато абсолютно безопасно.

Мы быстренько собрались, вышли из комендатуры, где нас уже поджидала линейка – пароконная повозка со скамьей посередине, где пассажиры сидели вдоль движения, спинами друг к другу. С нами уселись и офицер с двумя вооруженными пограничниками.

В Мюльхаузен мы прибыли к самому отправлению поезда. Едва мы зашли в почтовый вагон, как поезд дал гудок, и состав тронулся. Через пять часов мы были в Страсбурге.

Там на перроне нас уже встречали два господина в штатском и три шуцмана. Старший из встречавших назвался криминальратом Гансом Кригером. Он сообщил мне, что получен приказ самого министра внутренних дел Артура фон Посадовски-Венера доставить нас в целости и сохранности в Любек.

– Господин оберлейтенант, – сказал мне Кригер, – через сорок минут отправится поезд, на котором мы с вами поедем к месту назначения. Мы будем вас охранять от всех возможных покушений, но, как мне кажется, – с хитрой улыбкой сказал криминальрат, – вы и сами можете неплохо за себя постоять.

Я понял, что базельские коллеги господина Кригера уже успели сообщить о четырех трупах в купе поезда Женева – Штутгарт и о пятерых русских, таинственно исчезнувших из этого поезда. Ну что ж, германская полиция неплохо работает. Впрочем, у нее к нам претензий нет, а это самое главное.

Как и обещал нам криминальрат, нас со всеми предосторожностями погрузили в спецвагон, в котором кроме меня, Кобы, Ленина и двух дам, а также пятерых чинов германской полиции, больше никого не было.

И вот мы едем по Германии, глядя в окно вагона на живописные немецкие пейзажи. Миновав «немецкое Монте-Карло» – Баден-Баден, с его роскошным казино и рулеткой, я вспомнил Федора Михайловича Достоевского, который проигрался здесь в пух и прах, а потом написал роман «Игрок». Далее мы миновали Карлсруэ, Манхайм и скоро должны были подъехать к Франкфурту.

Там у нас была стоянка полчаса, и один из полицейских должен был заказать в тамошнем вокзальном ресторане обед, который нам обещали доставить прямо в вагон.

Криминальрат Кригер оказался человеком общительным. Он много говорил, в то же время ухитряясь ничего не сказать по существу. Из его болтовни я понял лишь одно – германские власти считают нас чем-то вроде VIP-персон, и что в Любеке нас ждет большое начальство. Какое именно – господин Кригер, к сожалению, сам не знает.

Поддерживая разговор с немецким полицейским, я искоса наблюдал за своими спутниками. Коба и Ирина, казалось, не замечали ничего вокруг. Они, как два голубка, ворковали, стоя у окна, и не обращали никакого внимания на болтовню господина криминальрата. А вот Ильич и Крупская слушали немца внимательно, и даже поддакивали ему.

Я заметил, что Ленин время от времени с какой-то опаской поглядывает на меня. Видимо, он все еще не мог отойти от наших ночных приключений. Дождавшись, когда неугомонный Ганс Кригер вышел в туалет, он подошел ко мне и неожиданно тихим голосом сказал:

– Николай Арсеньевич, а вы опасный человек. Я бы сказал даже – страшный. Нет, нет, – замотал он головой, заметив у меня на лице неудовольствие от его слов, – я прекрасно понимаю, что у вас не было другого выхода. Да и вы прежде всего спасали наших дам и нас грешных, в том числе от верной гибели. Я хорошо знаю эсеровских боевиков – для этих мясников нет ничего святого.

Но вот как вы так, запросто, убили этих людей… Я вас даже не узнал в тот момент – милейший человек, приятно поговорить, пошутить, и вот, в один миг, вы словно превратились в какой-то бездушный механизм, нацеленный на человекоубийство. Наверное, трудному было этому научиться? – спросил он у меня. И, не дожидаясь ответа, задал еще один вопрос: – Скажите, а у вас, людей из будущего, все такие?

Я вздохнул. Ох, не стоило Владимиру Ильичу лезть так глубоко мне в душу, быть может, даже из самых лучших побуждений. Люди моей профессии научены всем способам уничтожения себе подобных. Но если бы знало большинство – как нам не хочется лишний раз воспользоваться тем, чему нас учили. Но чаще всего убивать приходится тогда, когда у тебя нет выбора – или ты, или тебя…

Поняв, что его вопросы сочли бестактными, Ильич коротко извинился и отошел в сторону.

Вот и Франкфурт. Нам принесли обед, и мы впервые за двое суток с аппетитом поели горячее первое и второе. Ну, а пока мы занимались чревоугодием, господин Кригер сбегал на телеграф и принес оттуда телеграмму, в которой говорилось, что нам надо поспешить в Копенгаген, и что наше руководство благодарит нас за отлично проведенную операцию.

Кроме телеграммы криминальрат принес несколько свежих газет, и, как положено в приличном обществе после обеда, мы вольно расположились в мягких креслах вагона и занялись изучением последних новостей…

27 (14) марта 1904 года, утро. Копенгаген

Министр иностранных дел Германской империи Освальд фон Рихтгофен

События, которые круто поменяли весь вектор германской внешней политики в течение последнего месяца, можно сравнить только с грандиозным политическим землетрясением, меняющим до неузнаваемости мировые ландшафты. Еще совсем недавно Российская и Германская империи находились в составе антагонистично настроенных военных союзов. И вдруг все поменялось буквально в одночасье.

Русский император разорвал союз с Французской республикой и благородно протянул победоносную руку нашему кайзеру, которую тот, конечно же, немедленно пожал, ибо давно мечтал о союзе Германии и России, направленном против Англии и Франции. По крайней мере, так писали в проправительственных газетах. Левая же и либеральная пресса в Германии пришла в неистовство. Русско-германский союз был заклеймен позором, газеты писали о том, что кайзер вступил в союз с русским царем, таким тоном, будто он заключил союз с самим Сатаной и подписал его кровью.

Но наш кайзер мужественно стерпел хамство и оскорбления бумагомарателей. Правда, несколько особо наглых газетенок было закрыто по решению имперского суда, а остальные сбавили тон и лишь уныло скулят, поругивая мое министерство и меня лично.

Ну, а мой непосредственный начальник и политический наставник канцлер фон Бюлов в порыве откровенности сказал мне, что перед Германией открываются новые и светлые горизонты. Теперь в своем стратегическом планировании наша империя могла в полной мере сосредоточиться на проблеме Франции и ее колоний. Мы разгромили лягушатников тридцать шесть лет назад и готовы разбить их еще раз. Только мне кажется, что наш кайзер решил возродить империю Карла Великого, и на этот раз германские войска могут остаться во Франции навсегда.

Во время нашей последней встречи перед моей поездкой в Данию у него был такой взгляд… Ну, в общем, словно сбылись его самые заветные мечты, причем такие, о которых он раньше даже и помыслить не мог. А Франция с колониями – это огромные территории, забрав которые мы сможем соперничать с самой Британской империей.

Правда были у нас и недовольные таким развитием событий. И совсем не проплаченные британцами и французами левые в рейхстаге и либералы. Одной из высокопоставленных персон, которой пришлось расстаться с насиженным годами местом, стал «серый кардинал» нашего МИДа барон Фридрих Август фон Гольштейн, начинавший работать еще с Бисмарком.

Барон Гольштейн был сторонником соединения несоединимого, то есть ориентировался на союз Германии и Великобритании, нацеленный против России. Нет, благодарю покорно, таскать каштаны из огня для банкиров из лондонского Сити – это не самое большое удовольствие в жизни.

Да, я честный немецкий чиновник, в точности исполняющий все указания своего руководства, и тем самым являющийся одной из главных опор нашего государства. Но даже простой чиновник может понять – что приносит Германии пользу, а что вред. Как такой умудренный политик не мог видеть того, что Англия просто использовала нас в своих комбинациях, ничуть не заботясь о соблюдении интересов Германии?! Или у него было против русских что-то личное? Не знаю, не знаю…

Одним словом, после отставки этого «серого кардинала», наша политика избавилась от симптомов вялотекущей шизофрении и наконец-то стала последовательной. И кайзер, и канцлер Бюлов, и я не покладая рук работали над созданием русско-германского союза, открывающего перед нашей империей головокружительные перспективы.

Смерть русского царя Николая от рук террористов, казалось бы, похоронила наши надежды на успешное завершение этой работы. Но его младший брат сразу же твердо заявил: «Русско-германскому союзу быть!»

Вот после этого заявления кайзер и отправил меня в Копенгаген, где я вместе со своим русским коллегой Петром Николаевичем Дурново провел переговоры о привлечении в наш будущий союз Дании в качестве младшего партнера.

Поначалу я думал, что эта затея лишена всяческого смысла и обречена на провал. Ведь последние сорок лет после войны за Шлезвиг и Гольштейн Дания была к нам, немцам, откровенно враждебна, считая нас агрессорами и оккупантами. Но как выяснилось, когда русские и немецкие дипломаты действуют заодно, то они могут творить настоящие чудеса. К тому же датчане ненавидят англичан не меньше, а может быть и больше, чем нас, немцев. Да, мы воевали друг с другом, но не сжигали в целях устрашения Копенгаген вместе со всеми жителями.

Целую неделю мы вместе с господином Дурново работали над тем, чтобы этот крайне важный для нас союз наконец-то состоялся. И позавчера, двадцать пятого марта, датский фолькетинг ратифицировал соглашение, и оно вступило в законную силу. Мы вместе с моим русским коллегой вздохнули с облегчением – балтийское побережье России и Германии теперь будет надежно защищено датским форпостом.

Зато воплями негодования немедленно разразились британские политики. Джентльмены из Лондона были в шоке – как же так, какие-то там немцы и русские посягнули на главный принцип английской политики – право на безнаказанный разбой, которое они сами себе присвоили еще со времен королевы Елизаветы Девственницы и знаменитого пирата Френсиса Дрейка.

Сразу же после ратификации я выехал на один день в Берлин, для личного доклада канцлеру Бюлову и кайзеру Вильгельму. Выслушав мой рассказ, император велел мне немедленно возвращаться в Копенгаген для организации взаимодействия между немецкими, русскими и датскими военными по организации обороны проливов. Тут нужен был дипломат с военным опытом. И лучше кандидатуры, чем моя, трудно было бы найти.

Ведь я успел поучаствовать в двух войнах – в войне с Австрией в 1866 году я был всего лишь юнкером, а в 1870 году, когда Пруссия проучила этого французского задаваку Наполеона III, я уже был офицером. Конечно, с тех пор многое воды утекло, и воевать стали по-другому, но что такое война, я все же знал не понаслышке.

Кайзер решил, что для непосредственной обороны проливов лучше всего использовать два отряда устаревших броненосцев: «Курфюрст Фридрих Вильгельм», «Бранденбург», «Вейссенбург», «Вёрт», «Кайзер Фридрих III», «Кайзер Вильгельм II», «Кайзер Вильгельм дер Гроссе», «Кайзер Барбаросса», «Кайзер Карл дер Гроссе», а также бронепалубные крейсера: «Газелле», «Ниоба», «Нимфа», «Тетис», «Ариадна» – для несения дозорной службы.

Общее командование объединенным германо-русско-датским флотом было поручено адмиралу Тирпицу. В помощь нашим кораблям в самое ближайшее время должна была подойти русская эскадра Балтийского флота во главе с их новейшим броненосцем «Император Александр III», что должно было хоть немного компенсировать слабость наших броненосных старичков.

В случае невозможности сдержать британский натиск, команды устаревших кораблей должны будут сражаться до последнего снаряда, а потом затопить свои корабли на судоходном фарватере. Добивать врага будут десять наших новейших броненосцев типа «Брауншвейг» и «Виттельсбах», заканчивающие сейчас боевую подготовку в Северном море.

Кайзер решил, что если англичане наберутся наглости сделать хоть один выстрел, то ни один британский корабль не должен вернуться в свои порты. Это была бы «славная охота», как писал их Киплинг. Но надеюсь, у британских адмиралов хватит благоразумия, увидев наш готовый к бою объединенный флот, повернуть восвояси и не затевать войну с непредсказуемым для Англии результатом.

Ибо, как сказал наш кайзер, в тот же час, как наши моряки вступят в сражение за Копенгаген, придут в движение и русская армия в Туркестане и русские и немецкие флоты на Дальнем Востоке. От самой идеи подобных синхронных действий на таком огромном пространстве у меня кружится голова. Наш великий Мольтке как-то сказал: «Двигаться врозь – побеждать вместе». Но русские сумели развить его принцип до воистину планетарных масштабов.

Вот, я вижу дымы на горизонте. И движутся они прямо на нас. Уже можно увидеть идущие двумя колоннами броненосцы, пусть и не совсем новые, но все еще грозные, а также бегущие перед ними легкие крейсера дозора. «Боже, храни Германию!» У меня на глазах появились слезы от гордости за наш Фатерлянд.

С фортов Копенгагена, с датского броненосца береговой обороны «Херлуфа Тролле» и с русского крейсера «Аврора» доносится грохот салютных выстрелов. Флагманский «Кайзер Вильгельм II» отвечает на их салют холостым залпом из носовой башни.

Господи, какая мощь, какая красота! И пусть левые в рейхстаге брызжут ядом, пусть они окончательно спятят от своего пацифизма, но нет зрелища более прекрасного, чем созерцание военной мощи!

А жители Копенгагена на набережной машут руками и бросают вверх головные уборы. Они тоже сейчас забыли о нашей былой вражде. Ведь сегодня эти корабли пришли в гавань датской столицы не как захватчики, а как друзья и защитники. Дай нам господи терпения договариваться там, где договариваться можно, и мужества воевать там, где договориться нельзя. Ну и мудрость для того, чтобы отличить первое от второго. Аминь!

27 (14) марта 1904 года, вечер. Дания, Копенгаген, Брэдгардэ-сю, здание Российской дипломатической миссии

Старший лейтенант Бесоев Николай Арсеньевич

Ну вот и закончилась наша одиссея. Экстрима было – выше крыши. Но все хорошо, что хорошо кончается. Мы находимся в Копенгагене, столице дружественной нам Дании. Своих спутников я оставил в гостинице, а сам отправился в российское посольство, или, как ее сейчас здесь называют – миссию.

Путешествие по Германии прошло без приключений. Немцы свое дело знали туго. Наш спецвагон своевременно цепляли к поездам, следующим на север Германии. Во Франкфурте – к поезду, идущему в Гамбург, а в Гамбурге – к следующему в Любек. И все это время нас кормили ужином и завтраком, господин Кригер развлекал своей болтовней, а в промежутках между этими занятиями мы дружно обсуждали новость, которую узнали из газет.

А именно: подписание договора об особом статусе Датских проливов и об альянсе Германии и России, который поменял всю расстановку сил в мире. Ленин и Коба дружно чесали затылки, гадая, как отразится это все на деятельности российских социал-демократов, и радоваться ли этим переменам или огорчаться.

В Любеке нас у пристани уже поджидало небольшое посыльное судно под флагом ВМС Германской империи. Выйдя из гавани, оно взяло курс на север, в сторону столицы Дании.

В Копенгаген мы прибыли днем. Сказать честно, город меня сильно разочаровал. Он был удивительно похож на небольшой российский провинциальный городок. Одна из центральных улиц, по которой мы ехали на двух экипажах в российскую миссию, и на которой находились все лучшие магазины датской столицы, была не шире иного московского или питерского переулка. Извозчики двигались по ней медленно, а многочисленные велосипедисты вели в руках свои велосипеды. Это был, похоже, чисто датский национальный вид транспорта. Уже в ту пору на улицах Копенгагена появились специальные велосипедные дорожки, по которым безбоязненно разъезжали местные жители. Как мне рассказывали, даже сам наследник датского престола любил рассекать по столице на велосипеде.

Общее впечатление наше было такое – серо и уныло. Не было видно вывесок кафе или ресторанов. Вся городская жизнь сосредоточена на двух-трех центральных улицах со старинными мрачными обветшалыми домами. Лишь уличные торговцы бананами – Копенгаген как-никак портовый город – со своими тележками вносили некоторое разнообразие в унылую уличную жизнь.

Ирина, Коба, Ленин и Крупская разместились в отеле «Англетер», единственной приличной гостинице в городе. А я позвонил по старому и смешному на вид телефону в российскую миссию и доложил о нашем прибытии.

Как оказалось, этим утром в Копенгаген прибыла германская эскадра броненосцев, чтобы взять под свою охрану вход в проливы. А завтра должна подойти и наша эскадра, которую ведет сам Степан Осипович Макаров. Все это мне рассказал посол России в Дании Александр Петрович Извольский. Из истории я знал, что этот типус был рьяным англофилом – кстати, сие было заметно и по его кислой физиономии, когда он рассказывал мне о неожиданном визите боевых кораблей Германии, – поэтому я с ним особо не откровенничал. Более содержательный разговор состоялся у меня с русским военным агентом в Скандинавии Генерального штаба полковником Алексеевым Александром Максимовичем. Он сообщил мне, что из Петербурга в отношении меня и моих спутников получены вполне определенные инструкции, согласно которым мы должны находиться неотлучно в Копенгагене в ожидании какой-то важной для нас встречи. Какой именно, полковник не сказал. Похоже, он и сам толком не знал этого.

Алексеев выдал мне довольно крупную сумму денег на повседневные надобности, а также на покупку штатского костюма – согласно той же инструкции мне рекомендовано было не появляться больше в общественных местах в русской военной форме и сидеть тихо, не высовываясь. Меня должны были найти люди, которых я знаю лично, поэтому никаких паролей мне не передавалось.

Когда я уже собрался было покинуть миссию, навстречу мне в коридоре попался хорошо знакомый министр иностранных дел России Петр Николаевич Дурново. По всей видимости, информация обо мне и моих спутниках у него была более подробная, и прошла она не по линии военного министерства, а по линии МИДа.

– О, поручик Бесоев, вы уже здесь! – воскликнул Дурново. – Наслышан, наслышан о ваших похождениях в швейцарских землях! Рад, что они так благополучно закончились. А вы, как я узнал, показали себя молодцом. Отрадно, что в нашем Отечестве есть такие герои, как вы!

Извольский, который словно лиса вертелся неподалеку от нас, мгновенно сделал стойку, желая побольше узнать о моих «подвигах» в Швейцарии. Но Дурново, видимо уже осведомленный о том, что собой представляет русский посланник в Дании, нахмурился, взял меня под локоток и направился к выходу из миссии.

– Поручик, давайте немного прогуляемся. И поговорим заодно, – сказал Петр Николаевич. – Вы ведь впервые в Копенгагене?

Я кивнул ему в ответ. Ведь не рассказывать же министру о том, что в этом Копенгагене я впервые, а вот в другом, конца ХХ века, я бывал, причем неоднократно. И что эти два города очень не похожи друг на друга.

– Итак, поручик, – сказал Дурново, – как я понял, ваша миссия прошла успешно, и вы прибыли сюда с двумя будущими правителями того, что лет через пятнадцать останется от Российской империи?

Я кивнул министру, подтверждая, что все обстоит именно так. Петр Николаевич на мгновенье задумался.

– А знаете что, – сказал он, – мне было бы весьма интересно посмотреть на них и понять – что это за люди. Я, конечно, понимаю, что в нашей нынешней истории они вряд ли смогут стать во главе России. Но все же мне хочется увидеть – что в них есть такого, и почему в вашей истории они смогли за какие-то тридцать с небольшим лет превратить Россию, пусть и большевистскую, в страну, которая сумела победоносно завершить войну со всей Европой и стать одной из самых могучих держав в мире.

Как вы полагаете, поручик, они согласятся со мной встретиться? Я понимаю, что господам революционерам будет не совсем удобно пожимать руку тому, кто был в свое время директором департамента полиции, а в молодости занимался тем, что организовывал за рубежом агентурную сеть для наблюдения за революционно настроенными эмигрантами.

Я ответил, что не уполномочен за своих спутников соглашаться, или наоборот – не соглашаться, с предложением господина Дурново, и что они вольны сами принимать любые решения. Но я обязательно передам им слова министра иностранных дел России.

Тогда Дурново сказал, что он сегодня вечером будет ждать их в резиденции нашей миссии. Встреча будет неофициальной.

– Без лишних глаз и ушей, – добавил Дурново, намекая на русского посланника, который, по всей видимости, не внушал ему доверия. Что ж, это чувство к господину Извольскому было у нас взаимным.

Как я и предполагал, ни Ленин, ни Коба от этого предложения не отказались. Дамы, которые приняли ванну и впервые за несколько дней поспали в нормальных постелях – с подушками, одеялами и чистыми простынями, тоже не были против.

И вот мы, все пятеро, стоим у двери миссии и ждем, когда лакей откроет нам дверь и проводит нас в кабинет, где нас уже ждет глава русского внешнеполитического ведомства. Посмотрим, во что выльется эта встреча?

27 (14) марта 1904 года, поздний вечер. Дания, Копенгаген, Брэдгардэ-сю, здание Российской дипломатической миссии

Старший лейтенант Бесоев Николай Арсеньевич

Гляжу на своих спутников. Владимир Ильич держится уверенно, даже, я бы сказал, самоуверенно. Коба же немного скован – похоже, что он впервые в жизни встречается с такой высокопоставленной особой, как министр иностранных дел Российской империи. Но ничего, привыкнет со временем. В нашей истории он будет запросто чувствовать себя рядом с президентами и премьерами, да так, что даже потомок герцога Мальборо будет первый вскакивать перед ним, словно нашкодивший пацан перед строгим учителем.

Но Петр Николаевич встретил нас просто, можно даже сказать, по-домашнему. Дамам он галантно поцеловал ручку, а мужчин пригласил к столу и разрешил курить. Ленин сим пороком не страдал, а Коба, немного помявшись, достал из кармана портсигар и задымил какой-то дешевой папироской. От предложенной ему Дурново сигары он отказался. Похоже, что он просто не знал, как курят этакую барскую цидульку.

Петр Николаевич с интересом поглядывал на своих гостей. Как человек, посвященный в Великую тайну, господин Дурново уже немного знал о тех событиях, что происходили в ХХ веке, в нашей версии истории. Поэтому он с некоторым уважением смотрел на тех людей, которые после падения самодержавия в 1917 году сумели сохранить государственность на территории большей части бывшей Российской империи и уберегли ее от участи стать колониальным владением своих так называемых «союзников».

А потом вот тот, среднего роста кавказец, с черными усами и немного рябоватым лицом, сейчас смущенно поглядывающий на министра, пусть и под другим названием, возродил Россию из пепла и превратил ее в одну из двух самых могущественных держав мира.

Дурново, наверное, ломал голову – как им удалось совершить такое чудо? Петр Николаевич прекрасно знал о том, что «подгнило что-то в Датском королевстве», и то, что сотворили эти два господина, соизмеримо разве что с подвигами Геракла, очистившего Авгиевы конюшни, истребившего Лернейскую Гидру и злобного Немейского льва.

– Не знаю даже, как к вам и обращаться? – после затянувшейся паузы задумчиво произнес Петр Николаевич Дурново. – Обращение «господа» вряд ли понравится вам, а «товарищи» – мне.

Я решил проявить инициативу и сказал:

– Уважаемый Петр Николаевич, пусть присутствующие обращаются друг к другу как принято в среде доблестного российского офицерства, то есть по имени и отчеству.

Господин Дурново кивнул мне.

– Итак, уважаемый Владимир Ильич, мне поручено предложить вам в новом правительстве России пост министра труда и социальной политики. Ваше назначение согласовано с ее императорским величеством вдовствующей императрицей Марией Федоровной, курирующей, как теперь говорят, социальные вопросы, и утверждено императором Михаилом Вторым.

Сразу хочу сказать, что этого министерства пока нет, и начинать деятельность его придется фактически с нуля. Есть фабричные инспекции, но, как я уже слышал, вы, Владимир Ильич, не в восторге от их деятельности.

– Именно так, Петр Николаевич, – произнес Ленин. Он немного волновался и чуть картавил. – Не в восторге – это слишком мягко сказано. И я полагаю, что в первую очередь необходимо принять новое законодательство, защищающее заводских и фабричных рабочих от произвола их хозяев.

– Вы так считаете? – удивленно произнес Дурново. – А я вот слышал, что существующее в Российской империи трудовое законодательство кое в чем либеральнее, чем то же европейское…

Ильич, услышав это утверждение министра, вскочил со стула и, приняв свою любимую позу – чуть наклонился вперед, заложив большой палец левой руки за борт пиджака, – стал, словно перед своими коллегами по партии, разъяснять маститому российскому бюрократу всю ошибочность его суждений.

– Петр Николаевич, – произнес Ленин, – а знаете ли вы, что даже такое, с ваших слов, «либеральное» законодательство, регулирующее взаимоотношение наемных рабочих и владельцев средств производства, на самом деле зачастую элементарно не выполняется? Те же упомянутые вами фабричные инспектора зафиксировали сотни, тысячи случаев, когда фабриканты и их управляющие самым возмутительным образом обирали рабочих, обсчитывали их, проявляя при этом удивительную изобретательность.

К примеру, на одной из фабрик висевшие в цехе часы были так отрегулированы, что отставали, и тем самым рабочие в течение недели перерабатывали два-три лишних часа, за которые им, разумеется, работодатели не платили. А на другой фабрике хозяева запретили, извините, убирать туалеты и выносить оттуда нечистоты. Как они объяснили фабричному инспектору, это делалось для того, чтобы рабочие, посетившие по нужде сии заведения, не задерживались там и, следовательно, больше времени трудились.

– Вот так-так… – удивленно произнес Дурново. – Я об этом не слыхал… Хотя в бытность мою директором департамента полиции мне много чего довелось узнать и увидеть.

– А возмутительная система штрафов, а обсчет и обман при выдаче заработной платы! – продолжал горячиться Ленин. – Все это надо исправлять и приводить в соответствие с новым трудовым законодательством. Но его надо предварительно подготовить…

– Вот вы этим и займетесь, Владимир Ильич, – сказал Дурново, – с вашими знаниями предмета и вашей энергией мы, как мне кажется, сумеем обуздать произвол фабрикантов, которые в погоне за прибылью готовы довести Россию до социальной революции…

Ленин с усмешкой посмотрел на министра.

– Петр Николаевич, я вижу, что и вам уже стало понятно, что алчные капиталисты пилят сук, на котором сидят. Да, если все останется так, как есть, революция через какие-то лет десять – двенадцать сама постучит вам в двери.

Но и помимо этого произвол фабрикантов должен быть ликвидирован. Ведь вы, Петр Николаевич, государственник? – Когда Дурново легким кивком ответил на вопрос Ленина, тот продолжил: – Так вот, нищий народ – это прямой подрыв устоев государственности. Точнее, экономики государства. Чтобы в стране бурно развивалась промышленность, необходимы покупатели того, что эта промышленность произведет. А что может купить нищий, едва сводящий концы с концами? А крестьянин, у которого нет средств на покупку новейших сельхозорудий, удобрений, наконец?

Вот в чем корень зла – в нищете большей части народа! Так дальше жить нельзя! Если вы, Петр Николаевич, хотите, чтобы государство наше было сильным и богатым, чтобы народ наш был счастлив, то придется очень многое менять. Вот только готовы ли власти предержащие к этому?

Дурново задумался. Потом улыбнулся и сказал:

– Наверное, да. Готовы. Не все, конечно, но… У нас просто нет выбора. Как скажет лет этак через тридцать ваш товарищ по партии, – тут министр посмотрел на внимательно слушающего весь этот разговор Кобу и процитировал по памяти: – «Мы отстали от передовых стран на пятьдесят – сто лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут…»

– Удивительно правильно вы тогда сказали, уважаемый Иосиф Виссарионович, – с легким кивком в сторону Кобы сказал Петр Николаевич, – и нам сейчас придется заниматься тем же самым, чем вы занимались в той истории, из которой к нам пришли уважаемый Николай Арсеньевич и очаровательная Ирина Владимировна.

– А вы бы не хотели тоже принять участие в реформировании России? – неожиданно спросил Дурново у Кобы. – С вашими талантами организатора и стальной волей вы, Иосиф Виссарионович, могли бы принести немало пользы нашей державе. Конечно, сейчас вы еще молоды, но Александр Македонский уже в восемнадцать лет отличился в сражении при Херонее, разбив доселе непобедимый «Священный отряд» фиванцев…

– Извините, уважаемый Петр Николаевич, – смущенно улыбнувшись, сказал будущий советский вождь, – я даже как-то не задумывался об этом. Мне еще многому надо научиться. Впрочем, – тут Коба посмотрел на министра, – у русских людей есть хорошая пословица: глаза боятся – руки делают. Если у меня получится что-то сделать полезное для простого народа, то я буду этому только рад. Владимир Ильич, – Коба посмотрел на Ленина, – я прав?

– Абсолютно правы, товарищ Коба, – ответил Ильич, прищурив левый глаз, – революция ведь не самоцель, а средство, с помощью которого жизнь народа должна стать лучше. И если ее можно улучшить без свержения правящего режима, то почему бы и нет… Нам ведь, так сказать, предлагается поучаствовать в революции сверху. Хотя должен признаться, работа предстоит адова, перестроить самодержавие будет ничуть не легче, чем его свергнуть…

Я вмешался в беседу:

– Зато людские потери во время реформ – а это и есть «революция сверху» – гораздо меньше, чем во время русского бунта, который, как говорил Александр Сергеевич Пушкин, «бессмысленный и беспощадный». Ну и, как показало Смутное время, страна с ослабленной центральной властью начнет разваливаться на части.

– Это вы верно заметили, Николай Арсеньевич, – сказал Ильич, – нам чужд эсеровский путь, который ведет к кровавому бунту всех против всех. К тому же, – обратился он ко мне с хитрой улыбкой, – вы почему-то не до конца процитировали фразу Пушкина. Полностью она звучит так: «Не приведи Бог видеть русский бунт – бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердные, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка».

– Вот и отлично, Владимир Ильич, – сказал Дурново, – теперь я думаю, что мы найдем с вами общий язык.

Потом он посмотрел на наших красавиц и укоризненно заметил:

– Господа-товарищи, нам всем должно быть очень стыдно за то, что мы совершенно позабыли о присутствующих здесь дамах. Давайте прервем на время наши мужские беседы о политике и экономике и попытаемся найти другие темы, которые были бы интересны нашим очаровательным Ирине Владимировне и Надежде Константиновне. Сударыни, я бы хотел предложить кофе по-турецки и свежие бисквиты. Вы не против?

28 (15) марта 1904 году, полдень. Санкт-Петербург, Мариинский дворец, кабинет председателя Комитета Министров Российской империи

Капитан Тамбовцев Александр Васильевич

Вызов к главе российского правительства был для меня неожиданен. За эти тревожные дни, наполненные работой по расследованию всех обстоятельств заговора, который закончился убийством императора и попыткой военного путча, мне иногда не хватало времени даже на то, чтобы поспать шесть часов без перерыва. А возраст и здоровье давали о себе знать. В общем, я загонял себя так, что однажды, внимательно посмотрев на меня, наша любезная Нина Викторовна нахмурилась и приказным тоном велела мне отложить в сторону все дела и немного отдохнуть.

– Александр Васильевич, дорогой, – сказала она, – мы, конечно, люди военные и должны «стойко переносить все тяготы и лишения», но надо ведь и меру знать. Свалитесь – кем я вас заменю? Так что, давайте, не спорьте, и – шагом марш отдыхать!

Приказ командира, как известно, есть закон для подчиненного. Поэтому я не стал спорить с полковником Антоновой и отправился в свой закуток, принял фирменный «ночной коктейль» – смесь из двадцати капель настоек пустырника, валерьянки и боярышника, после чего разделся, лег на кровать и мгновенно провалился в тяжелый сон без сновидений.

Проснулся я относительно бодрым. Посмотрел на часы, лежавшие на прикроватной тумбочке, и даже присвистнул от удивления – ничего себе, проспал почти двенадцать часов.

И вот тут-то ко мне явился не запылился гонец от Вячеслава Константиновича фон Плеве с предложением о встрече. Отказывать пока еще второму человеку в государстве было как-то неприлично, и я, кряхтя и ворча, отправился приводить себя в порядок.

От Новой Голландии до Мариинского дворца было рукой подать, но я помнил приказ Нины Викторовны о том, что нам необходимо соблюдать осторожность. Поэтому я отправился в резиденцию главы правительства на дежурном «Тигре», позади которого рысил пяток конных жандармов. Со стороны это выглядело немного комично. Во всяком случае, с точки зрения моих современников.

Я примерно догадывался, о чем у нас с господином Плеве пойдет разговор. Несколько дней назад я пересекся с ним и накоротке сказал Вячеславу Константиновичу, что сейчас, конечно, мы воленс-ноленс должны в первую очередь заниматься внутренними делами, но не стоит забывать и о том, откуда растут ноги, то есть о делах внешних. И именно ему как главе кабинета до прибытия нового императора надо осуществлять общее руководство процессом. А уже Петр Николаевич Дурново будет думать – как практически решить поставленные перед ним задачи, тем более что он сейчас преимущественно занят германским и датским делами.

Тогда Плеве лишь кивнул мне в знак согласия, и я посчитал разговор оконченным. Ан нет – похоже, что он решил его продолжить, для чего и вызвал, точнее, пригласил меня к себе.

В кабинете, после приветствия и предложения присесть в кресло, господин Плеве, сразу, что называется, взял быка за рога.

– Александр Васильевич, я бы хотел с вами поговорить о приоритетах нашей новой внешней политики. Ведь согласитесь – все, что произошло в последнее время, кардинально изменило расстановку сил в мире. И теперь нашим дипломатам следует определить новые цели и направления их деятельности. Старые альянсы распались, взамен них образовались новые. Но, как я понял, переориентирование всей нашей внешней политики на этом не закончилось?

Я кивнул:

– Скорее всего, да, Вячеслав Константинович. Превращение Германской империи из нашего потенциального противника в союзника и прямо противоположная метаморфоза, произошедшая в отношениях с Францией, мирный договор и возможный альянс с Японией, осложнение взаимоотношений с Британией – все это лишь начало тех изменений во внешней политике, которые последуют после того, как новый император Михаил Второй прибудет в Санкт-Петербург и возьмет в свои руки бразды правления.

Давайте начнем с наших ближайших соседей. Достаточно ровные и доброжелательные отношения со Швецией могут существовать и в дальнейшем, если их не будет все время раздражать финский вопрос. Идти на поводу и финнов, которые, скажем честно, имеют такие права, которых нет у других подданных Российской империи, не стоит. Но резко закручивать гайки – тоже не выход. Но в данном случае, Финляндия – это наше внутреннее дело.

А вот с Норвегией, которая, как известно, состоит в унии со Швецией, именно сейчас, под влиянием наших «заклятых друзей», которые активно мутят воду в Христиании, подстрекая тамошних политиков к выходу из унии, могут осложниться. В нашей истории все закончится провозглашением независимости Норвегии в ноябре 1905 года. На норвежский трон будет приглашен племянник вдовствующей императрицы Марии Федоровны Кристиан, Фредерик Карл Георг Вальдемар Аксель Глюксбургский, который и станет королем Норвегии Хоконом Седьмым.

Понятно, что он останется настроенным дружески в отношении своей тетушки, вдовствующей императрицы Марии Федоровны, и деда, короля Дании Кристиана Девятого. Но королем он будет конституционным, то есть не оказывающим практически никакого влияния на внешнюю политику Норвегии.

Помешать отделению Норвегии от Швеции мы вряд ли сможем, но вот увеличить свое влияние в этой стране, которая будет нашей соседкой на Севере, крайне необходимо. Как? – это отдельный разговор. Запомните только одно слово – Шпицберген…

Сложные взаимоотношения у нас сложились с Австро-Венгрией. Впрочем, если не будировать вопрос о наших «братушках» на Балканах, с Веной можно поддерживать нормальные взаимоотношения. Нам просто надо дождаться пока враг России император Франц-Иосиф естественным путем отойдет в мир иной. После его смерти «лоскутное одеяло» само поползет по швам. И еще надо помнить, что в прошлый раз именно Австро-Венгрия стала инициатором начала мировой войны. Но это уже больше по военной части. Если австрийскому императору, давно уже впавшему в старческий маразм, захочется повоевать, то останавливать его придется уже силой оружия. Самое главное, что в этом возможном конфликте Германия будет на нашей стороне.

Для нас важнее взаимоотношения с Турцией, которая переживает сейчас трудные времена. Молодые офицеры готовят свержение изрядно засидевшегося на троне султана Абдул-Гамида. И они в конце концов это сделают, создав движение «Младотурок», которое добьется принятия в стране конституции. Пришедший к власти военный министр Турции Энвер-паша провозгласит доктрину пантюркизма. Все это, как обычно случается в Турции, закончится резней армян и других христиан. Буржуазно-демократические преобразования в восточно-деспотическом варианте – это еще та экзотика.

В Персии, которая фактически расколота на три части, наши позиции сильны на севере страны, в провинциях, примыкающих к Каспию, самых развитых в экономическом отношении. Там у нас есть серьезное подспорье – Казачья его величества шаха бригада, командуют которой русские офицеры. Это самая боеспособная часть персидского войска. В центральной части Персии царит безвластие, южную же часть взяли под свой контроль британцы.

Я полагал бы, Вячеслав Константинович, пользуясь нашими нынешними сложными взаимоотношениями с Англией, всемерно усилить наше присутствие в центральной и южной Персии. Страна эта хотя и бедна, но в недрах ее много того, что в самом ближайшем времени понадобится российской промышленности. Да и не стоит забывать о том, что Персия – это дорога к южным морям, Индийскому океану, а главное – к Индии, «Жемчужине британской короны». Да и Турция будет вести себя более покладисто, помня, что она станет теперь весьма уязвима не только с севера, но и с востока и юга.

Среднеазиатские границы России пока нас вполне удовлетворяют. Но здесь не стоит забывать о происках тех же британцев, которые натравливали и будут продолжать натравливать на нас шайки грабителей, вооружая их оружием и снабжая инструкторами. Надо попробовать заручиться поддержкой эмира Афганистана Хабиббулы-хана, который, между прочим, родился в Ташкенте, на территории Российской империи. Он тяготится зависимостью от Британии, и с учетом произошедших изменений в мире, вполне вероятно пойдет на заключение с нами договора о дружбе. Сильный и независимый Афганистан нам не опасен, а вот для британцев – это как кость в горле.

Можно подумать о приращении наших пределов за счет Кашгарии. С пекинским правительством тамошнее население с больших контрах, поэтому наше покровительство примет с большой охотой. Тем более этот район Китая – Илийский край – уже был когда-то под нашим управлением. Британские протесты по этому вопросу, если они, конечно, последуют, следует оставить без внимания.

Ну, а на Дальнем Востоке произошли такие изменения, что о них еще рано судить. Могу только сказать, что достройка Великого Сибирского пути, победоносное окончание войны с Японией, взятие под покровительство Кореи нашей эскадрой и последующее вытеснение из этого региона британцев полностью поменяют расклад сил в тех местах. И дадут дополнительные выгоды России. Надо только этими выгодами правильно воспользоваться и еще посмотреть, с кем дружить, а с кем нет.

Пока китайцев в Маньчжурии еще мало, необходимо как можно скорее официально присоединить регион к России и приступить к его заселению русскими крестьянами. Будет у нас на Дальнем Востоке своя житница по типу черноземных губерний юга России. Китайцев же из Маньчжурии желательно аккуратно вытеснить, тем более что совсем недавно их там практически и не было. С корейцами, напротив, нужно вести политику русификации и обращения в православие, для чего направить туда толковых русских учителей и священников-миссионеров. Мы со своей стороны окажем им всевозможное содействие.

Что касается Японии, то давайте дождемся прибытия государя, тем более что он везет с собой невесту – принцессу Масако. Очевидно, что у него есть свои соображения о том, как использовать своих новых родственников.

Немного помолчав и подумав – не упустил ли я что-то важное, – я пожал плечами и сказал:

– Ну, вот, кажется, и все, что мне хотелось вам сказать, Вячеслав Константинович.

Плеве, внимательно слушавший меня и время от времени делавший какие-то пометки на лежавшем перед ним листе бумаги, поднялся с кресла и подошел ко мне.

– Александр Васильевич, – сказал он, – я хочу поблагодарить вас за то, что вы нашли время для беседы со мной. Для меня было весьма интересно и полезно выслушать ваше мнение о том, что происходит и может произойти в странах, расположенных вдоль границ нашей империи. Есть пища для размышлений. Было бы хорошо время от времени так же встречаться и обмениваться мнениями о самых насущных вопросах. Я надеюсь, что вы не откажете мне в этом.

На этом мы и расстались. На выходе из Мариинского дворца я посмотрел на часы. Да, делу время, а потехе час. Пора мне снова в Новую Голландию. Там меня ждали дела, которые требовали срочных решений…

29 (16) марта 1904 года, утро. Копенгаген

Вчера к Копенгагену подошла германская эскадра под флагом гросс-адмирала Тирпица. А сегодня к датской столицы с другой стороны подошли пять русских броненосцев. Был тут и совсем новый, только что вошедший в строй «Император Александр III», а за ним, в порядке возраста и технического совершенства следовали «Сисой Великий» и «Наварин». А замыкали строй старые корабли, броненосцы еще таранного типа – «Александр II» и «Николай I».

В качестве дополнительного усиления эскадры, Балтийский флот отправил в поход к берегам Дании два броненосца береговой обороны: «Адмирал Ушаков» и «Адмирал Сенявин». Что ж, в узких Датских проливах им тоже найдется работа по специальности. А вот если англичане прорвутся в Балтику, то эти два маленьких кораблика просто не сумеют защитить все наше побережье.

На взгляд датских обывателей эскадра выглядела весьма грозно, и дымила трубами исправно. Но на мостиках ее кораблей командиры и большинство офицеров понимали, что команды на «Александре II» и «Николае I» по сути своей являются смертниками. По представлениям, бытовавшим в момент их проектирования и постройки, броненосец должен был, как во времена древнеэллинских флотоводцев, таранить противника своим шпироном, подавляя оборонительные возможности врага огнем мощных, направленных вперед орудий главного калибра.

Мрачная тень роковой битвы при Лиссе, когда ушел в пучину итальянский броненосец «Ре д’Италия», протараненный австрийским броненосцем «Фердинанд Макс», господствовала тогда над морями и океанами. С того момента и до самого начала двадцать первого века больше ни одному кораблю не удалось повторить подвиг австрийских моряков. Увы, корабли первого и второго классов даже не имели шанса выйти на равного им противника в торпедную атаку. Ибо сближение на такую короткую дистанцию означало верную смерть от огня вражеской артиллерии. А вы говорите – таран!

Но в условиях узости проливов, наличия шхер, ночного времени и плохой видимости все же имелся, хотя и небольшой, шанс разменять два старых броненосца, которым давно уже пора на слом, на два новейших британских корабля – броненосец или крейсер. Тут главным было суметь подкрасться на дистанцию атаки. Это «главное» – в рассуждении адмирала, командующего эскадрой. А в рассуждении команды корабля, совершающего подобную самоубийственную атаку, это главное заключалось в том, как после этой атаки спастись. Ибо было совершенно ясно, что даже в случае успеха корабль этот уже не жилец.

Поэтому когда встал вопрос о посылке этих старичков в Датские проливы, вице-адмирал Макаров построил команды, и, объяснив предстоящую задачу, сказал бессмертные слова: «Только добровольцы – шаг вперед!»

И весь строй, от командира до трюмного кочегара, не задумываясь, сделал шаг вперед. Раз-два. Ибо остаться на месте в подобной ситуации для русского человека, вне зависимости от сословия и звания, было бы несмываемым позором, который горше смерти.

И закипела работа. Таранные броненосцы готовили, возможно, к их последнему бою. Под корень были убраны мачты – дань минувшей парусной эпохи. Потом на берег были сданы все деревянные шлюпки, вместо которых в Копенгагене должны были быть приняты несколько немецких легких лодок, изготовленных из тонких листов железа. Также на берег были сданы все сфероконические мины заграждения и все самодвижущиеся мины, за исключением тех двух, что были заряжены в носовые минные аппараты, стреляющие прямо вперед по курсу броненосца.

Также были заужены смотровые щели боевых рубок. Вице-адмирал Макаров исходил из того, что и в знаменитом бою «Варяга» у Чемульпо, и в бою у Порт-Артура 26–27 января, японцы стреляли фугасными снарядами, снаряженными шимозой.

И как финал бешеного двухнедельного аврала оба таранных броненосца были перекрашены в черный цвет с серыми камуфляжными муаровыми полосами, которые должны были быть похожими на ночной туман. При этом для непривычного взгляда, и особенно в ночное время, полностью смазывались очертания башни и боевой рубки. У наблюдателя, внезапно увидевшего такой корабль, возникло бы впечатление, что на него надвигается кусок ночного мрака.

По замыслу вице-адмирала Макарова, в случае удачи всей этой операции, на достаточно мелководном фарватере пролива Эресунн должна была образоваться баррикада из четырех потопленных кораблей – двух русских и двух британских, которую британской эскадре было бы крайне непросто обойти под огнем шести русских – включая «Ослябю», – двух датских и девяти германских броненосцев.

А на тот случай, если бой приобретет вид классического линейного сражения, еще в Петербурге вице-адмирал Макаров со своим германским коллегой адмиралом Тирпицем внимательно изучил схему артиллерийского огня, примененную в нашей истории адмиралом Того при Цусиме, которая создавала перед вражеской эскадрой своего рода зону смерти, состоящую из падающих фугасных снарядов.

Не надо особо целиться, можно стрелять при максимальных возвышениях орудийных стволов. Важно только, чтобы круг радиусом в полтора-два кабельтовых буквально кипел от падающих в него снарядов всех калибров. Любой корабль, попавший в эту зону смерти, уже через четверть часа превращался в калеку со сбитыми трубами, изуродованными надстройками, выбитой противоминной артиллерией и экипажем, наполовину состоящим из убитых и раненых.

Вот для добивания таких подранков и были предназначены действующие отдельно от линии таранные броненосцы. При этом им не надо будет даже таранить – объединившись вдвоем против одного подбитого британского корабля, они вполне могли загнать его под воду.

А если на грохот орудий со стороны Северного моря примчится эскадра новейших германских броненосцев, тогда уж англичанам точно придется выбрасывать белый флаг. Так что остается надежда, что если британский адмирал сохранит хоть каплю благоразумия, то он не станет лезть в это осиное гнездо, а просто отступит, не желая доводить дело до войны.

Ведь даже при самом благоприятном для Ройял Нэви развитии ситуации – Континентальный альянс собрал в проливах такие силы, что сражение для англичан будет совсем не похож на легкую прогулку.

И коль британцы не жаждут сразиться с двумя объединенными империями, то отступление будет самым здравым выходом из создавшегося положения.

Потом, правда, опять будут тайные игры, очередные подлости, революционеры-террористы с бомбами в руках, польские националисты, торговые войны, строительство дредноутов и сверхдредноутов…

Но это будет потом, а пока демонстрирующим невиданное единство России, Германии и Дании важно сохранить хрупкий мир здесь и сейчас. Именно ради сохранения этого мира «Император Александр III» салютует сейчас германскому флоту и датским фортам залпом своей носовой башни. Именно ради этого мира звучит ответный салют. Когда русские и немцы сражаются вместе, то они непобедимы. Сбылся страшный сон англосаксов – континенталы, наконец, объединились.

30 марта 1904 года, полдень. Лондон, Даунинг-стрит, 10. Резиденция премьер-министра Великобритании

Премьер-министр Артур Джеймс Бальфур, 1-й лорд Адмиралтейства Уильям Уолдгрейв и министр иностранных дел Британии Генри Чарльз Кит Петти-Фицморис, маркиз Лансдаун

В полутемной из-за задернутых оконных штор комнате три самых могущественных в Британской империи человека сидели перед ярко пылающим камином. Известия, поступающие с той стороны Канала, были, прямо скажем, нерадостными. Чувствовалось приближение катастрофы.

– Итак, джентльмены, свершилось! – британский премьер-министр был мрачен, как капеллан, провожающий в последний путь преступника, приговоренного к казни через повешение. – Как вы знаете, русским, германцам и датчанам все же удалось подписать договор об этом так называемом Балтийском союзе. Пока в Копенгагене ликуют, а в Берлине бьют в барабан войны, Петербург занят какой-то нам не до конца понятной возней. – Сэр Артур Джеймс Бальфур повернулся к министру иностранных дел Британии: – Что вы об этом можете сказать, сэр Генри?

Маркиз Лансдаун немного помолчал, собираясь с мыслями.

– Сэр Артур, изначально мы надеялись помешать заключению этого союза через русского посла в Дании Извольского, который является горячим сторонником союза России и Великобритании и противником русско-германского альянса. Но увы, министр иностранных дел России Дурново, прибывший с особыми полномочиями от вдовствующей русской императрицы, полностью отстранил его от всех дел, и даже, что беспрецедентно, вообще запретил ему покидать территорию посольства.

Господин Дурново и министр иностранных дел Германской империи фон Рихтгофен лично встречались и с датским королем, и с лидерами крупнейших фракций в датском фолькетинге. Как я понимаю, очевидно, всем заинтересованным лицам со стороны России и Германии был предложен свой кусок сэндвича. Результат налицо: договор был подписан и сразу же ратифицирован. Мы просто не успели ничего сделать.

– Это нам уже и так понятно, сэр Генри, – проворчал себе под нос британский премьер, – но скажите, джентльмены, что нам делать дальше?

– В любом случае операцию «Нельсон» нужно немедленно отменять, – ответил первый лорд Адмиралтейства. – В условиях, когда в Датских проливах сосредоточено такое количество русских и германских боевых кораблей, наша эскадра, подготовленная для операции против одной только Дании, просто не сможет выполнить поставленную перед ней задачу – прорваться через проливы. Кроме того, сама эта операция будет означать для нас не показательную порку мелкого европейского государства, а большую войну сразу с двумя мировыми державами без ограничения театра военных действий.

– Я не совсем понял вас, сэр Уильям, – удивленно переспросил британский премьер, – как это «без ограничения»?

– Все очень просто, сэр Артур, – ответил глава британского внешнеполитического ведомства вместо первого лорда Адмиралтейства, – русские вставили в договор понятие «глобального ответа». То есть проблемы, вызванные нашим возможным нападением на Данию, не ограничатся только Европой, а напротив, будут распространены на весь земной шар.

Уже через сутки после начала нашей попытки прорыва к Копенгагену, под ударом могут оказаться наши интересы в Персии, Индии и на Дальнем Востоке. Эта мелкая склочная Дания просто не стоит тех потерь, которые мы можем понести, попытавшись ее наказать.

Первый лорд Адмиралтейства кивнул:

– В случае начала войны с Россией и Германией наша эскадра, базирующаяся сейчас в Вэйхавэе, окажется в ловушке. Сэр Артур, прошу вашего разрешения на ее немедленное перебазирование в Гонконг или Сингапур…

– А что, сэр Уильям, это действительно так необходимо? – с удивлением спросил британский премьер. – Насколько я понимаю, наша база в Вейхавэе служит на Желтом море хорошим противовесом русскому Порт-Артуру и германскому Циндао.

– Служила, сэр Артур, служила… – с горечью ответил первый лорд Адмиралтейства. – Сейчас, когда русские начинают осваивать Фузан, Цусиму и Окинаву, а германцы – Формозу, Вэйхавэй оказался глубоко в тылу у континенталов…

– Как вы сказали, сэр Уильям? – британский премьер внезапно перебил первого лорда Адмиралтейства. – Каких континенталов?

Уильям Уолдгрейв нехотя признался:

– Сэр Артур, поскольку противостоящий Британии союз называется Континентальным альянсом, один из моих офицеров придумал это собирательное название для обозначения русских, германцев, а также всех их союзников и сателлитов.

Так вот, Вэйхавэй, не имеющий сухопутной связи с другими нашими владениями на Дальнем Востоке, в любой момент может быть подвергнут морской блокаде, вслед за которой последует его уничтожение силами эскадры адмирала Ларионова. Мы даже не представляем себе и половины возможностей этой воистину адской силы. Сэр Артур, я считаю, что до тех пор, пока мы не готовы к прямому столкновению с континенталами, нам не стоит рисковать самым сильным нашим военно-морским соединением в тех водах.

– Хорошо, сэр Уильям, я даю вам свое разрешение на эвакуацию Вэйхавэя в случае крайней необходимости, – сказал британский премьер и посмотрел на министра иностранных дел: – Сэр Генри, а как дела с союзниками у Британской империи? Если русские и немцы создают свой союз с далеко идущими планами и решительными целями, то, может, и нам стоит заняться тем же самым? Ведь есть же в мире страны, которые на дух не переносят ни русских, ни немцев?

Сэр Генри немного помедлил.

– Такие страны есть, сэр Артур, только, как бы это помягче выразиться, по сравнению с Британской, Российской и Германской империями это страны второго, а то и третьего сорта. Начнем с Французской республики, с которой мы на днях должны были подписать соглашение о Сердечном согласии. Только теперь уже вряд ли подпишем. Сейчас Франция и ее президент пошли на попятную. Для полноты картины надо понимать, что Франция, оказавшись без поддержки «парового катка», состоящего из нескольких миллионов русских штыков, будет моментально разгромлена в случае прямого военного столкновения с Германией.

Надо добавить, что по настоянию русской стороны в соглашение о Континентальном альянсе включен пункт, согласно которому Германия гарантирует свое ненападение на Францию в случае нейтрального статуса последней. Если же Франция станет членом любого союза, враждебного Континентальному альянсу, то перед Германским Генштабом открывается дорога ко второму Седану и победному маршу прусских гренадер на Париж.

Во Франции об этой статье тоже знают, и находятся сейчас в ужасном смятении. Даже слабая гарантия ненападения Германии лучше, чем угроза войны, которую Берлин сможет развязать в любой удобный для себя момент. Так что, джентльмены, о Сердечном согласии можно пока забыть.

– Не подписав договор о Сердечном согласии, – заметил премьер-министр, – французы не урегулируют с нами спорные моменты в колониальных вопросах, и останутся нашими соперниками везде, где наши и их интересы соприкасаются.

– Да, это так, сэр Артур, – ответил маркиз Лансдаун. – Более того, я подозреваю, что русские вставили это условие в свой договор вполне намеренно, демонстрируя недоступный им ранее класс дипломатии. Мы предполагаем, что через несколько лет Франция, измученная такой двойственной позицией, должна сама на коленях приползти к русским и немцам, прося их о приеме в число членов Альянса.

– Для Британии это будет полной катастрофой, – буркнул Уильям Уолдгрейв, – созданный в Берлине и Петербурге монстр сможет установить свою власть над всем миром. И нам в этом мире уже не будет места.

– Почему же над всем, – усмехнулся глава британского МИДа. – Ведь пока еще есть мы – Империя, над которой никогда не заходит солнце. У нас есть кузены с их Задним двором, есть люто ненавидящие русских Австро-Венгрия и Оттоманская Порта. Наше положение сейчас, конечно, незавидное, но оно еще не безнадежное. Сто лет назад империя была в не меньшей, если не большей опасности.

Джентльмены, отбросив спесь и гонор, мы должны признать, что нам противостоит достойный противник. Надо срочно приступить к созданию своего собственного союза, противостоящего так называемому Континентальному альянсу.

Поскольку Австро-Венгрия и Оттоманская Порта, в направлении которых у нас наметились определенные успехи, это не более чем пушечное мясо для ослабления России, то главная наша задача состоит в том, чтобы привлечь к сотрудничеству Североамериканские Соединенные Штаты и убедить их порвать с доктриной изоляционизма. Только объединив усилия двух самых мощных англосаксонских государств, мы сможем надеяться на успех в финальном споре о господстве над миром. Работа эта, джентльмены, не может быть сделана быстро, трудиться придется не один год, но результат того стоит.

– Очень хорошо, сэр Генри, – подвел итог беседы британский премьер, – в смысле хорошо то, что мы понимаем всю сложность стоящей перед нами задачи и представляем себе, как ее можно решить. Но все равно, вопросов больше, чем ответов, а посему, прежде чем действовать, мы должны досконально выяснить возможности и силы противостоящего нам противника.

Вы, сэр Генри, продолжайте вашу работу в Австрии, Турции и, чем черт не шутит, во Франции. Если получится, то у нас будет еще один жертвенный агнец, а точнее, баран. Ведь германцам для покорения Парижа все равно придется потратить определенное время и потерять при этом немалое количество солдат.

Вопрос Североамериканских Штатов, как вы правильно заметили, является самым сложным из всех, и им тоже надо заниматься. Вы, сэр Уильям, отменяйте операцию «Нельсон», отводите наши силы от Вэйхавэя и подумайте, в каком месте Британии мы должны создать базу нового флота, который будет защищать метрополию от русско-германской угрозы с моря. Одновременно необходимо укрепиться на Средиземном море и в районе Суэцкого канала, чтобы не потерять коммуникации, связывающие Британию с нашими колониями.

Все, джентльмены, если у вас нет еще вопросов, то я вас больше не задерживаю. Приступайте к работе незамедлительно. А я пока подумаю, что доложить его величеству Эдуарду V, и что сказать многоуважаемым депутатам нашего Парламента.

Часть 4. Возвращение государя

31 (18) марта 1904 года, 08:15. Северное море, у входа в пролив Скаггерак

Густо дымя двумя трубами, эскадренный броненосец «Император Александр III» экономическим ходом крейсировал у входа в пролив Скаггерак. Низкое серое небо, с которого временами сеял мелкий холодный дождь, полоска норвежского побережья на севере и порывистый ветер только подчеркивали суровый пейзаж этих мест. Временами ветер крепчал, и на гребнях волн появлялись шапки белой пены.

Южнее, на расстоянии прямой видимости, рыскал в море германский крейсер «Тетис». Севернее, ближе к норвежскому берегу, вспахивал морские волны русский крейсер 1-го ранга «Аврора».

Погода была, что называется, не ахти, но «Император Александр III» здесь ждал встречу, время и место которой были назначены заранее. И потому командир броненосца, капитан 1-го ранга Николай Михайлович Бухвостов, стоя на открытом мостике, внимательно вглядывался в волны. Струйки воды сбегали по гуттаперчевому дождевику, капли дождя серебрились в его усах и бороде.

Бухвостов был одним из тех командиров, которые до конца будут стоять на открытом мостике своего корабля, хоть под мелким дождиком, хоть под ураганным вражеским огнем. Кроме русских офицеров на такое стоическое самопожертвование были способны разве что японские самураи. В нашей истории адмирал Того во время всех своих сражений находился на открытом мостике флагманского броненосца «Микаса», не получив ни царапины. Но это уже совсем другая история.

Прямой потомок первого солдата русской регулярной армии, стряпчего Сергея Леонтьева Бухвостова, в 1683 году первым записавшегося в потешный Преображенский полк, Николай Михайлович был прям и верен долгу. В нашей истории известны слова, которые он произнес при выходе броненосца «Император Александр III» вместе со 2-й Тихоокеанской эскадрой: «Мы все умрем… но никто из нас не сдастся». В трагическом Цусимском сражении броненосец «Император Александр III» погиб со всем своим экипажем. Из 857 матросов, кондукторов и офицеров не спасся никто.

В этой реальности таких жертв, как гибель эскадр в гавани Порт-Артура и в сражении у острова Цусима, уже не произойдет. Правда, и высшее руководство Российской империей, и командование флота уже знает, что пройдет год-два, и весь корабельный состав русского флота безнадежно устареет. В том числе и броненосец «Император Александр III», а также его еще недостроенные братья-близнецы: «Князь Суворов», «Бородино», «Орел» и «Слава». Придет время совсем других кораблей, несоизмеримо более мощных, быстрых и защищенных, вооруженных совершенным оружием. Но это будет потом, а пока «Император Александр III» считался самым сильным и новым кораблем Русского императорского флота.

На мостике рядом с капитаном 1-го ранга Бухвостовым стоял еще один человек, чье имя навсегда было связано со славой русского флота. Вице-адмирал Степан Осипович Макаров, командующий Балтийским флотом. Он тоже время от времени бросал взгляд на зажатые в руке часы и всматривался в серые волны.

– Командуйте к левому развороту, Николай Михайлович, – сказал он, повернувшись к капитану 1-го ранга Бухвостову, – сделаем еще один круг.

Командир броненосца скомандовал, и «Император Александр III», чуть кренясь на левый борт, стал совершать циркуляцию, рисуя на серой воде четкий полукруг белого кильватерного следа. И вот, когда тяжелый боевой корабль уже почти лег на курс, ведущий в Копенгаген, тут оно все и свершилось…

Обернувшись на выкрик матроса с боевого марса, капитан 1-го ранга и вице-адмирал увидели, как по правому борту, кабельтовых в пяти от броненосца, на поверхности моря вдруг появился бурун, за которым по волнам потянулась белая полоса. Прямо у них на глазах, двигаясь параллельным курсом и с той же скоростью, что и «Император Александр III», из воды стало подниматься нечто черное, гладкое и блестящее, больше всего смахивающее на касатку – кита-убийцу, но только огромную, в полтора раза длиннее броненосца.

Сходство дополняла сдвинутая к носовой части рубка-плавник и торчащее вверх, наподобие рыбьего хвоста, верхнее перо руля. Не хватало только оскаленной пасти и маленьких злых глазок.

– Фу ты, ну ты, – выдохнул изумленный капитан 1-го ранга Бухвостов, перекрестившись. – Прямо и чудище морское какое-то! Так и заикой можно стать, прости меня Господи!

– Ничего, Николай Михайлович, привыкнете, – флегматично проговорил вице-адмирал Макаров, поднимая к глазам бинокль, – подводным флотом мы тоже собираемся обзавестись, причем в самое ближайшее время. Пусть наши первые лодки будут не очень похожими на этого красавца, но Москва ведь тоже не сразу строилась…

– Действительно красавец, – подтвердил капитан 1-го ранга Бухвостов и добавил с легким скепсисом: – Степан Осипович, скажите, пожалуйста, и как же на таком вот корабле воевать-то? Пушек нет, брони, как я вижу, тоже… Не понимаю.

– Потом поймете, Николай Михайлович, – загадочно ответил вице-адмирал Макаров, глядя на поднятые на флагштоке подводной лодки и заполоскавшиеся на ветру Андреевский флаг и императорский штандарт. Потом вздохнул и сказал: – Меня сейчас другое волнует – как государь к нам на борт в такую погоду перейдет, да еще и с невестой…

– Да, Степан Осипович, – кивнул Бухвостов, – катер на воду спускать опасно даже с подветренного борта, волной может запросто разбить…

– Ну, что же, – кивнул вице-адмирал Макаров, – командуйте курс норд-ост, ход шестнадцать узлов. Николай Михайлович, идем к Каттегату. Там и ветер потише, и волна поменьше… Заодно проверим, каков ваш броненосец на почти полных ходах. И прикажите отсигналить на «Северодвинск», чтобы он был у нас мателотом…

Странную картину наблюдали в этот день в Датских проливах местные рыбаки и моряки каботажных судов. Впереди стремительно и бесшумно рассекал бурные воды изящный черный корабль, очень похожий на акулу. Трудно было понять – с помощью какой такой чудесной силы движется он по воде, не имея ни парусов, ни извергая черный густой дым из труб. Вслед за этим странным кораблем, дымя двумя трубами, двигался русский броненосец, уверенно вспарывающий воду пролива своим шпироном. Там, где подводная лодка просто ныряла под набегающую волну, он разваливал ту же волну своим массивным корпусом.

Они шли в Копенгаген, а императорский штандарт на мачте подводной лодки говорил всем, что Михаил II возвращается домой, чтобы в столице Российской империи сесть на трон своих предков. Для кого-то в скором времени все должно было кончиться, а для кого-то – только начиналось.

31 (18) марта 1904 года, полдень. Внешний рейд Копенгагена, кают-компания эскадренного броненосца «Император Александр III»

– Добрый день, Степан Осипович, – император Михаил II поздоровался с адмиралом Макаровым и кивнул присутствующим в кают-компании, в основном командирам кораблей первого и второго рангов: – Добрый день и вам, господа офицеры. Я рад увидеть вас, и хочу поблагодарить за быстрый и своевременный приход в Копенгаген. Вы сумели предотвратить нападение британцев на датскую столицу и, возможно, начало большой европейской войны.

Позвольте вам представить капитана 1-го ранга Верещагина Владимира Анатольевича, командира подводного крейсера 1-го ранга «Северодвинск». Владимир Анатольевич и его товарищи волею Всевышнего были заброшены к нам из будущего.

Об их славных делах во время японской кампании вы все уже, наверное, наслышаны. Вам даже трудно представить – на что способны корабли эскадры контр-адмирала Ларионова. Ну, а о боевых возможностях «Северодвинска» вам может сказать один только факт – за две недели этот подводный крейсер смог проделать путь подо льдами Северного Ледовитого океана от Токио до Копенгагена, попутно побывав на Северном полюсе. Но об этом позже.

Сейчас же, приняв на борт запас продовольствия и дав команде кратковременный отдых, «Северодвинск» снова направится в море для выполнения одного крайне важного и секретного задания. Об этом все.

Император еще раз обвел взглядом присутствующих.

– Теперь, господа, перейдем к делам нашим грешным. Так уж получилось, что возвращаться мне приходится совсем не в ту Россию, которую я оставил всего полтора месяца назад. Мы выиграли войну, но мой брат был убит в результате покушения, а поднявшие мятеж гвардейские офицеры в обход всех человеческих и божеских законов попытались посадить на престол моего дядю Владимира Александровича. – Император вздохнул: – Как командир корабля, находящегося в море, имеет все права в отношении любого члена команды и несет ответственность за его жизнь и здоровье, так и государь обязан так же относиться ко всем своим подданным. А корабль по имени Россия в настоящий момент входит в один из величайших штормов своей истории, и лишь твердость и решительность командира и дружная работа его команды смогут спасти этот корабль от гибели. Я сделаю все от меня зависящее для того, чтобы превратить Российскую империю в самую могущественную державу в мире. Я не могу обещать вам легкой службы, скажу только, что ваши корабли будут чаще находиться в море, чем стоять в порту, а слова «вооруженный резерв» следует забыть навсегда.

Император подошел к висящей на стене карте и отдернул занавеску.

– Теперь, господа, поговорим о наших текущих задачах. Здесь, в проливах, вы защищаете не Данию и не Германию, здесь вы защищаете Петербург, Ревель, Ригу, Гельсингфорс и Либаву. Именно тут, в Датских проливах, теперь проходит передовой рубеж обороны русской Балтики. Британцы уже не раз дотла сжигали датскую столицу, и все датчане об этом хорошо помнят. Согласно имеющимся у нас донесениям разведки, вполне вероятна угроза очередного карательного набега британского флота на Данию.

При этом надо понимать, что Копенгаген для британских адмиралов не самоцель, а лишь один из барьеров, который им надо преодолеть для того, чтобы в конечном итоге оказаться под окнами Зимнего дворца. Маленькое европейское государство, как бы отчаянно оно ни защищалось, не в состоянии выдержать противоборства с мировой империей. Запомните – Дания для нас передовой рубеж обороны Петербурга, и сражаться за Датские проливы надо так же, как вы сражались бы за форты Кронштадта. Будем, конечно, надеяться, что войны не будет, но как говорится, Si vis pacem, para bellum – «хочешь мира – готовься к войне».

Император еще раз внимательно посмотрел на присутствующих.

– По возвращении на свои корабли, вы должны будете донести все сказанное здесь – разумеется, кроме совершенно секретных сведений о происхождении эскадры адмирала Ларионова – как до своих кают-компаний, так и до матросских кубриков. Каждый офицер, каждый «мокрый прапор», каждый матрос должны знать свой маневр. Позади нас Россия, и отступать некуда. Все, господа офицеры, вы свободны. Вице-адмирала Макарова и капитана 1-го ранга Верещагина попрошу задержаться.

– Ну-с, Владимир Анатольевич, как вам моя первая речь в качестве императора? – спросил Михаил, когда негромко перешептывающиеся офицеры покинули кают-компанию.

– Неплохо, Михаил Александрович, неплохо, – ответил капитан 1-го ранга Верещагин. – Господа офицеры не видели ничего подобного со славных времен государя Петра Алексеевича. Но вы, наверное, задержали нас со Степаном Осиповичем не только для того, чтобы узнать наше мнение о ваших ораторских способностях.

– Задержал я вас, господа, действительно не из-за этого. Безопасность Российской империи требует того, чтобы раз и навсегда обезопасить наше государство от агрессии со стороны Британской империи и ее союзников. Повторяю, раз и навсегда. Могущество бриттов покоится не на большой и сильной армии, как у нас, а на морской торговле и могучем военном флоте, который обеспечивает безопасность этой торговли. Если британцы пытаются поразить Россию, раздувая в ней социальную революцию, то и мы должны в первую очередь ударить по их торговле, которая является самой сутью Империи, над которой никогда не заходит солнце.

Знаю, знаю, Владимир Анатольевич, что вы мне сейчас скажете. Действительно, и мой брат, и мой отец, и мой дед очень рассчитывали на долготерпение русского мужика и все время откладывали на завтра то, что надо было сделать еще вчера. Смерть моего брата стала сигналом о том, что Российская империя требует реформ, причем неотложных и радикальных. Но об этом я буду говорить позже, в другом месте и с другими персонами…

– И это верно, – кивнул своей роскошной бородой вице-адмирал Макаров, – разговоры о политике в кают-компаниях и в офицерских собраниях не приветствуются. К тому же, как показали недавние события в Петербурге, они могут завести господ офицеров очень далеко. Как говорится, Богу – богово, а кесарю – кесарево.

– Хорошо, Степан Осипович, – с улыбкой ответил император, – давайте вернемся к нашим британским баранам. Вам, Владимир Анатольевич, должно, наверное, хватить трех дней на прием с берега свежих продуктов, воды и для отдыха экипажа. Но на берег им сходить нельзя – я уверен, что британские агенты не упустят шанса захватить одного или нескольких ваших матросов и допросить их с пристрастием. Секреты надо беречь.

По истечении трех дней вы должны выйти в море и направиться к побережью Британии. Побольше рекламы – время от времени показывайтесь каботажникам или рыбакам, но избегайте контакта с кораблями Ройял Нэви. Нам нужно как можно слухов и паники, и в то же время, чтобы у британского Адмиралтейства было как можно меньше конкретных данных.

Но помните, что под видом тех же безобидных рыбаков к вам попытаются приблизиться и напасть на вас британские солдаты. Мне уже пришлось видеть нечто подобное на Дальнем Востоке. И даже поучаствовать в отражении такого подлого нападения. Надо соблюдать осторожность. Но, как мне кажется, против морпехов – а у вас есть отделение на борту «Северодвинска» – им не устоять.

Ну, а в случае начала британцами боевых действий против России и ее союзников, я полагаю, вы нанесете по ним такой удар, что они на всю оставшуюся жизнь зарекутся связываться с русскими и портить с нами отношения.

– Приказ ясен, Михаил Александрович, – кивнул капитан 1-го ранга Верещагин, – все будет исполнено в точности.

– Отлично. – Император перевел взгляд на адмирала Макарова: – Вы, Степан Осипович, как я вижу, уже подготовили Датские проливы к обороне. И это замечательно. Проводите побольше совместных учений с германцами и датчанами: совместное маневрирование, стрельба по щитам и прочее.

С одной стороны, нужно как можно больше тренировать команды, а с другой стороны, вам необходимо поднять как можно больше шума. Будем надеяться, что англичане увидят, что мы готовы к вооруженному отпору, и не рискнут начать эту авантюру.

Император перевел дух.

– Теперь, Степан Осипович, немного о том, что нам предстоит сделать. Я уже знаю, что значительную часть нашего флота в самом ближайшем времени, к сожалению, придется или отправлять на слом, или переделывать в учебные корабли. Что будут делать в бою наши бронепалубные крейсера, дающие ход в двадцать узлов, если у противника на вооружении появятся броненосные крейсера со скоростью тридцать узлов и двадцатиузловые линкоры?

Нам нужен совершенно новый флот, поскольку все, что мы сейчас спускаем на воду, фатально устарело еще во время постройки. Степан Осипович, за эти три дня поговорите с Владимиром Анатольевичем. Все-таки, он первый морской офицер оттуда, с которым вы будете непосредственно общаться.

Как только я прибуду в Петербург, в помощь вам с Тихоокеанской эскадры будет направлен контр-адмирал Григорович. В тот раз он очень неплохо справился с кораблестроительной программой. Кроме Ивана Константиновича оттуда приедут еще специалисты вашего профиля. И не забудьте пригласить в комиссию, которая начнет думать о новом русском флоте, заведующего опытовым бассейном Алексея Николаевича Крылова – вы его хорошо знаете. Готовьтесь. Новой военной доктриной перед флотом ставится три основных задачи. Первая – оборона собственных побережий, в том числе и от вражеских десантов, а также защита наших экономических интересов в морях, непосредственно прилегающих к России. При этом советую вам обратить особое внимание на аэропланы, малые подводные лодки, а также быстроходные минные катера.

Вторая задача – это крейсерские операции на морских коммуникациях противника и прерывание его торговли и перевозки войск. Надводные крейсерские силы должны иметь возможность атаковать и хорошо защищенные морские конвои. Нечто вроде «Рюрика», «Громобоя» и «России», но только на новом уровне развития. Быстрые и хорошо защищенные корабли с большой огневой мощью, способные навести ужас на вражеских «купцов». Также необходимо работать над созданием подводного флота, способного оперировать на значительном удалении от своих баз.

Третья задача – это создание мощных эскадр, способных защищать наши интересы в любой точке Мирового океана. Но! К этой третьей задаче вы должны будете приступить не ранее, чем решите первые две. По-настоящему такой инструмент нам понадобится не ранее, чем нашим главным противником вместо Британии станут Северо-Американские Соединенные Штаты.

Император Михаил II вздохнул:

– Степан Осипович, Российская империя не очень богатая страна, поэтому в нашем корабельном составе не должно быть ничего лишнего, собранного со всего мира по принципу «с бора по сосенке». Только необходимо-достаточные силы, постоянно находящиеся на самом высоком уровне боеготовности. Вам это понятно?

– Так точно, ваше императорское величество, – отчеканил вице-адмирал Макаров, – я все отлично понял!

– Ну, вот и замечательно. – Царь посмотрел на часы. – Я вынужден с вами проститься – дела, господа, дела. Отчасти дипломатического толка, отчасти семейные…

31 (18) марта 1904 год, вечер. Копенгаген, королевский дворец Амалиенборг. Особняк Шак – резиденция короля Дании Кристиана IX

Полковник Антонова Нина Викторовна

Сегодня утром я прибыла в столицу Дании и успела как раз к прибытию в Копенгаген АПЛ «Северодвинск» с молодым императором Михаилом II на борту. Появление нашей подводной лодки в проливах вызвало небывалый фурор. Датчане толпами валили в порт, чтобы своими глазами увидеть чудо – корабль, способный сутками не всплывая двигаться под водой. Я не сомневалась, что среди любопытных было немало британских и французских шпионов, которые сообщат о появлении «Северодвинска» в Париж и Лондон.

А датская пресса разразилась статьями на общую тему: «Теперь Данию защищает знаменитый русский подводный корабль, прозванный убийцей броненосных эскадр». Думаю, что теперь наши заклятые друзья будут вынуждены прикрывать свой зад обоими руками.

Ну и пусть – наличие в нашей эскадре подводной лодки уже не было секретом. Как я надеюсь, эта информация остудит многие горячие головы. Политики могут метать громы и молнии, но военные доступно разъяснят им, что может устроить такой корабль с любой, даже самой сильной эскадрой.

Появление нашей подлодки в Копенгагене сильно удивило датского короля Кристиана IX. Но еще сильнее его потрясло то, что на ней прибыл его внук, который еще совсем недавно был на Дальнем Востоке. Король лично примчался в порт, чтобы поприветствовать нового российского императора. Но внутрь «Северодвинска» его не пустили, и два венценосца обнялись на палубе. Дедушка Кристиан, по прозвищу Европейский тесть, выразил внуку Михаилу соболезнование по поводу гибели его брата от рук террористов и пригласил посетить свой дворец Амалиенборг. Приглашение было с благодарностью принято.

Вслед за датским королем на борт подводной лодки поднялась и я. Встретил меня Михаил довольно приветливо. Видимо, он не забыл памятное всем рандеву на берегу Байкала. А еще он помнил, что именно я была направлена в качестве полномочного представителя пришельцев из будущего в Санкт-Петербург.

– Я очень рад видеть вас, Нина Викторовна, – с теплотой в голосе сказал мне Михаил. – Видите ли, у меня сегодня вечером предстоят довольно трудные переговоры с моим дедушкой Кристианом. Я был бы очень вам благодарен, если бы вы согласились отправиться вместе со мной в королевский дворец. Там мне очень пригодились бы ваши советы.

– Ваше величество, – ответила я, – я буду только рада оказать вам любое содействие. У меня уже был разговор с уважаемым Петром Николаевичем Дурново. Он недавно сделал великое дело – подписал с кайзером Вильгельмом и датским королем Кристианом договор о создании Балтийского союза. Это огромная победа нашей дипломатии. Но надо ковать железо, пока оно горячо. И потому у него и у меня есть новые предложения к вашему деду. Их неплохо было бы обсудить во время вашей сегодняшней встречи.

– Я уже осведомлен о подписании договора, который готовил мой покойный брат, – ответил Михаил. – Я считаю, что это сделано своевременно, и полностью разделяю ваше мнение об успехе российской дипломатии. Но о чем вы хотите побеседовать с датчанами?

– Видите ли, ваше величество, – сказала я, – участие Датского королевства в созданном нами союзе могло бы быть более значительным. Пора думать не только об обороне, но и о наступлении. А вести его можно только с выдвинутых вперед рубежей.

– Вы имеете в виду военно-морские базы, которые могла бы предоставить нам Дания? – спросил Михаил. – Вы правы, новые пункты базирования наших кораблей смогли бы сдержать наших противников. А в случае, если они начали бы боевые действия против членов Континентального альянса, наши эскадры смогли бы нанести немалый ущерб вражеской торговле.

Нина Викторовна, я буду очень благодарен вам, если вы пообедаете со мной и заодно расскажете о ваших предложениях. Кстати, на обеде я познакомлю вас со своей будущей супругой… И если вас не затруднит – возьмите ее под свою опеку.

И вот, после позднего обеда в обществе императора и его невесты, мы прибыли во дворец Амалиенборг для встречи со старым королем Кристианом и его наследником Фредериком. Вместе с нами на аудиенцию прибыл и российский министр иностранных дел Петр Николаевич Дурново.

После традиционных приветствий, Михаил сразу же перешел непосредственно к делу. Он еще раз поблагодарил своего деда за мудрое решение присоединиться к Балтийскому союзу. И довольно прозрачно намекнул, что и остальные корабли эскадры адмирала Ларионова не менее технически совершенны, чем подводный корабль, на котором он прибыл в Копенгаген, пройдя тысяч милей подо льдом Северного Ледовитого океана.

– Дорогой дедушка, – сказал Михаил, – вы убедились, что мы можем теперь гарантировать полную безопасность вашему королевству. Ни один адмирал, если он, конечно, не выжил из ума, не посмеет напасть на берега страны, которая находится под защитой союзников Дании.

– Да, я убедился в этом, – ответил король Кристиан. – И я счастлив, что мои родственники – ты и Вилли, будете оборонять берега страны, которая не раз подвергалась варварским нападениям коварных британцев.

Михаил улыбнулся:

– Дедушка, – сказал он, – родина моей любимой матушки, вашей дочери, была бы в еще большей безопасности, если бы наш флот имел возможность встречать врага не у берегов Дании, а далеко в океане. Но к сожалению, Россия имеет свободный выход лишь в Северный Ледовитый и Тихий океаны. У нас нет баз в Атлантическом океане, то есть именно там, откуда всем нам может грозить опасность.

– Это так, – ответил король и с улыбкой посмотрел на своего внука, – но ведь русский флот может воспользоваться военно-морскими базами своего германского союзника. У кайзера Вилли есть базы в Африке и в Тихом океане…

– А что, если Дания подпишет с нами договор о предоставлении российскому флоту аренды портов в заморских владениях королевства? – неожиданно вступил в разговор двух коронованных особ Петр Николаевич Дурново. – Я имею в виду Исландию, Гренландию, Фарерские острова и датские владения в Вест-Индии.

Я улыбнулась. Разговор пошел по оговоренному нами ранее сценарию. Датчане должны были клюнуть на наши предложения. Надо было только не торопиться и дать им поглубже заглотить наживку.

Король Кристиан, до этих слов российского министра иностранных дел с улыбкой поглядывавший на своего внука, неожиданно стал серьезным.

– Видите ли, господин министр, – сказал он Дурново, – ваше предложение столь неожиданно для меня, что я не могу сразу же дать на него ответ. Надо его как следует обдумать и посоветоваться с представителями фолькетинга. Ведь в отличие от моего любимого внука, я монарх, чья воля ограничена конституцией. Но само предложение мне нравится.

– Да, дедушка, – сказал Михаил, – как только в датских заморских владениях появятся наши базы, эти владения окажутся под защитой объединенных сил Балтийского союза, и тогда никто не посмеет на них напасть. Особенно это касается островов Санта-Крус, Сент-Джон и Сент-Томас. Если вы помните, всего два года назад эти острова едва не были проданы САСШ за пять миллионов долларов. Даже был подписан трактат о продаже этих островов, но он не был ратифицирован фолькетингом…

– Именно так и было! – воскликнул изумленный король Кристиан. – Но откуда тебе известны такие подробности? Ведь ты, как я помню… – Тут король неожиданно замолчал, видимо, спохватившись, что едва не сказал лишнего. Он помнил Михаила молодым человеком, которого интересовали только скачки, кутежи с сослуживцами и красивые актриски. А сейчас перед ним сидел его неожиданно повзрослевший внук, опытный политик, владыка огромной империи, и человек, с мнением которого вынуждены считаться главы самых могущественных стран мира.

– Да, дедушка, – словно читая его мысли, ответил Михаил, – ваш внук за последние недели сильно изменился. Но я вернусь к предложению господина Дурново – американцы не оставят свои попытки заполучить эти датские острова в Вест-Индии. Ведь они очень удачно расположены и фактически контролируют вход в Панамский канал, строительство которого начато еще в прошлом веке. И если им не удастся купить эти острова, они отберут их у Дании силой.

– Я догадываюсь, что так, скорее всего, и произойдет, – задумчиво сказал король, – но я не могу понять – зачем тебе понадобились Исландия и Гренландия. Разве в России мало мест, где так же, как на этих островах, круглый год лежат льды и снега?

– Таких мест в России, действительно, предостаточно, – с усмешкой ответил Михаил, – но эти огромные острова в Атлантике уж очень удобно расположены. С размещенных на них морских баз можно контролировать все торговые пути, идущие из САСШ в Европу.

В свою очередь Фарерские острова контролируют воды, прилегающие к Британии с севера. В общем, дедушка, как вы видите, нам эти базы на датских заморских территориях очень пригодятся, а Дания может получить немалые выгоды от сдачи их нам в аренду. Тут и ваша безопасность, и деньги, которые мы будем платить за аренду. Кстати, дедушка, не забудьте сказать лидерам фолькетинга и о том, что деньги эти будут немалые. Мы умеем быть благодарными… – и император Михаил, хитро улыбнувшись, внимательно посмотрел на старого короля.

– Знаешь, мой мальчик, – задумчиво проговорил король Кристиан, – я рад за свою любимую дочь. Рад и счастлив потому, что у нее вырос такой умный сын, которым я, твой дед, горжусь и восхищаюсь. Я постараюсь приложить все усилия для того, чтобы то соглашение, которое предложил нам твой министр иностранных дел, было одобрено датским Фолькетингом.

И в нарушение всех придворных правил и церемоний датский король подошел и крепко обнял своего внука-императора…

1 апреля (19 марта) 1904 года, утро. Гавань Копенгагена, борт крейсера «Светлана»

Старший лейтенант Бесоев Николай Арсеньевич

Мои очередные сухопутные приключения, похоже, закончились. И вполне вероятно, скоро начнутся приключения морские. Во всяком случае, подобные выводы я сделал из состоявшейся сегодня беседы с новым русским императором Михаилом.

Меня и Ирину пригласили к нему на аудиенцию уже после того, как мои спутники окончательно отошли от полученных во время нашего путешествия впечатлений. Коба активно крутил роман с Ириной, а та, как я понял, была совсем не против его ухаживаний. Ильич после беседы с Дурново засел в гостинице в своем номере и корпел там над бумагами, отрываясь лишь на еду и сон. Надежда Константиновна недовольно ворчала, но в дела своего супруга не вмешивалась. Вместо этого она отправилась на прогулку по Копенгагену и, наткнувшись на одной из улиц города на магазинчик знаменитой Датской королевской фарфоровой мануфактуры, накупила там кучу статуэток разных смешных собачек, кошечек и лягушек. Истратив все имевшиеся у нее в наличии деньги, она вернулась в гостиницу и стала хвастаться перед Ириной своими покупками. Я послушал их ахи и охи и пришел к выводу, что внутренне женщины за прошедшие сто лет практически не изменились.

Ну, а я как «старый солдат, не знающий слов любви» для начала хорошенечко отоспался, потом посидел вечерок с Кобой в одном кабачке, просто так, выпил с ним, спел пару грузинских песен, после чего мы стали закадычными друзьями. А потом я заскучал…

Впрочем, продолжалась моя хандра недолго. Вчера в Копенгаген вошла наша АПЛ «Северодвинск» с императором Михаилом на борту. Потом из Питера со специальной миссией прибыла Нина Викторовна Антонова, и все вокруг завертелось.

А сегодня утром мы с Ириной получили приглашение одной венценосной особы на аудиенцию. Отказываться в подобных случаях было не принято. Да я и не стал бы этого делать. Вчера вечером я встретился с мореманами с «Северодвинска», и мы с ними хорошенько «посидели». После задушевного и откровенного разговора я проникся к новому русскому императору искренним уважением. Оказывается, побывав в бою и у смерти на краю, паренек резко переломался и стал вполне вменяемым человеком. Даже любопытно стало, и захотелось самому взглянуть на него поближе. Ирина же как журналистка просто верещала от восторга, ожидая из первых уст узнать новые подробности о делах, которые происходят сейчас на Дальнем Востоке.

Их императорское величество Михаил II ждал нас на крейсере «Светлана». Я хорошо помнил, что этот корабль в нашей истории геройски погиб в Цусимском сражении, и поэтому подчеркнуто уважительно поздоровался с вахтенным офицером крейсера и пришедшем меня встретить командиром «Светланы» капитаном 1-го ранга Сергеем Павловичем Шеиным. Он, в свою очередь, с почтением посмотрел на орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия 4-й степени у меня на груди, и вежливо предложил проводить «господина поручика» и очаровательную мадемуазель Ирину к его величеству.

Михаил встретил нас просто, без особых церемоний. Даже немного удивил своим внешним видом. Император был одет не в золоченый мундир, и даже не в форму лейб-гвардии Кирасирского полка, а в камуфляжку с морпеховскими эмблемами. Он с усмешкой полюбовался на наши изумленные физиономии, а потом сказал:

– Что, не ожидали, господа? Я теперь числюсь по другому ведомству. Был торжественно посвящен в морпехи, ношу тельник и считаю, что черный берет для военного – самый лучший головной убор в мире.

Выдержав паузу, чтобы мы с Ириной смогли подобрать упавшие до палубы челюсти, новый император продолжил:

– Однако поговорим о вас, Николай Арсеньевич. Мне уже доложили о вашем увлекательном путешествии в Швейцарию, а также и о том, что во время оного путешествия вы вели себя вполне геройски. А посему считаю, что вы вполне заслужили и следующий чин, и Золотое оружие за храбрость. Поздравляю вас штабс-капитаном, господин Бесоев.

Я было открыл рот, чтобы сказать, что не состою официально на службе Российской империи, а следовательно, царь-батюшка не вправе присваивать мне звания. Но Михаил тут же сообщил мне, что все уже решено, и вопрос о моем награждении и повышении в чине согласован с адмиралом Ларионовым. Так что с точки зрения закона тут все в порядке.

А потом Михаил начал говорить комплименты Ирине, которая раскраснелась от удовольствия и даже стала постреливать глазками в сторону монарха.

– Мадемуазель, – говорил он, – вы меня удивили. Кто бы мог подумать, что такая очаровательная и хрупкая девушка поведет себя так находчиво и храбро во время схватки с вооруженными до зубов убийцами-бомбистами. Следующего чина я вам присвоить не могу, но вот наградить вас, мадемуазель Ирина, орденом Святого Станислава 3-й степени вполне в моих правах. Вы его заслужили.

После обрушенного на наши головы водопада наград, Михаил предложил присесть и начал светскую беседу. Его интересовали подробности путешествия, а также личности наших спутников. Кое-что Михаил о них уже знал. И ему они тоже были очень интересны. Особенно Коба, который, как узнал из наших учебников истории новый российский император, после революции стал «Красным монархом», превратившим Россию в великую державу.

– Николай Арсеньевич, а вы не познакомите меня с этим самым Кобой? Или как его зовут в миру?

– Иосифом Виссарионовичем Джугашвили. Сын сапожника из маленького грузинского городка Гори. Семинарист, который ушел в революцию. Личность, которой восхищались и восхищаются миллионы людей в нашем мире. Словом, человек, оказавшийся в нужное время в нужном месте, – ответил я. – Между прочим, ваше величество, вы с ним почти ровесники, Иосиф Джугашвили старше вас всего на десять дней.

– Да, – задумчиво сказал Михаил, – я стал правителем России по факту своего рождения, а он… Нет, Николай Арсеньевич, я должен обязательно его увидеть. Как и господина Ульянова, который известен в вашей истории как «товарищ Ленин». Щедра земля русская на таланты, щедра. Мне очень нужны люди, способные на поступки, решительные и с убеждениями… Особенно в свете того, сколько всего надо будет еще поменять на нашей богоспасаемой державе. Ну, а то, что у нас могут быть с ними разные взгляды на одни и те же события и проблемы… Так, может, это и к лучшему. Я уже понял, что «подморозка» общественного строя в России по рецепту господину Победоносцеву в конечном итоге завела нас в болото. Теперь, когда случится оттепель и лед растает, все мы окажемся в грязной зловонной луже.

А вы, мадемуазель, – Михаил снова обратил свое внимание на Ирину, – кем бы хотели быть в нашем мире? С Николаем Арсеньевичем все ясно – он прирожденный воин, и служба Родине для него – смысл жизни. А вот вы?

– Ваше величество, – сказала Ирина, – я выросла в семье военного. И сама в некотором смысле имею отношение к армии. Но в нашем мире я работала журналистом. Ну, в вашем мире таких как я называют репортерами, только материалы свои не я публиковала в газетах, а готовила их для показа по телевидению. В этом мире сие средство массовой информации еще не изобретено. Но писать материалы для печатных изданий я еще не разучилась. Так что займусь своим делом и здесь.

– Я знаю, что такое телевидение, – кивнул Михаил, – адмирал Ларионов познакомил меня с вашими техническими новинками. И я обещаю, что буду читать все ваши публикации, тем более что они наверняка будут такими же прекрасными, как та, что их написала.

Ирина опять зарумянилась и потупила глазки. Михаил стал подкручивать было свои рыжеватые усики и «звенеть шпорами», но, видимо, вспомнив о чем-то, притух и сказал нам:

– Господа, если вы не против, то я представлю вам свою невесту Масако, дочь императора Японии Муцухито. Только учтите, что она еще плохо знает русский язык и немного смущается в компании посторонних людей.

Михаил вышел из каюты и вскоре вернулся с юной очаровательной японочкой, одетой в женский так называемый матросский костюм, весьма популярный в начале века у европейской знати. Было видно, что будущая супруга русского императора при виде нас растерялась, и невольно прижалась к Михаилу.

– Охаёо гозаимасу («Доброе утро»), – с улыбкой обратилась к принцессе Ирина, которая когда-то учила японский язык, готовясь к длительной командировке в Страну восходящего солнца.

– Доброе утро, – по-русски, причем достаточно чисто, ответила Масако и тоже приветливо улыбнулась Ирине. – Как вы поживаете?

– Гэнки дэс («Спасибо, хорошо»), – с улыбкой ответила Ирина. И повернувшись к Михаилу, сказала: – А ваша невеста, государь, делает большие успехи в русском языке. Думаю, что через год она уже будет свободно говорить на нем.

– Это все стараниями епископа Николая, который долго жил в Японии и хорошо знает обычаи и язык жителей Японии. Большое ему за это спасибо.

А вы, Ирина Владимировна, не могли бы помочь моей будущей супруге побыстрее научиться всему тому, что надо знать русской женщине? Епископ Николай, конечно, знает японский язык лучше вас, но он не может научить принцессу Масако тому, чему ее может научить только представительница прекрасного пола. Чем быстрее она освоится в нашем обществе, тем лучше. Я был бы вам очень благодарен…

– С удовольствием, ваше величество, – ответила Ирина. Она подошла к Масако и что-то шепнула в ее маленькое розовое ушко. Та закивала и, обратившись к Михаилу, спросила: – Идти я могу?

– Да, дорогая, – сказал Михаил, – идите.

Дамы вышли из каюты, а Михаил повернулся ко мне, улыбнулся и сказал:

– Ну, Николай Арсеньевич, теперь давайте поговорим о наших, чисто мужских делах…

1 апреля (19 марта) 1904 года, полдень. Гавань Копенгагена, борт крейсера российского флота «Светлана»

Полковник Антонова Нина Викторовна

Я решила лично представить вождя мирового пролетариата под светлые очи нового императора. Почему именно я? Да просто Коля Бесоев сказал, что одна аудиенция у него уже была, и что он замучился со всеми этими церемониями и этикетами. А потом он добавил, что, дескать, доставил к месту назначения ценный груз в целостности и сохранности, а посему хотел бы наконец-то погрузиться в мир волшебного ничегонеделания, пьянства и разврата.

Ну и ладно. Мне самой стало интересно увидеть, как будут общаться два непримиримых антагониста: абсолютный монарх и незаурядный политик и революционер, главной целью которого было свержение российского самодержавия.

Встреча состоялось в адмиральской каюте крейсера, просторной и изысканно украшенной. Я вспомнила вдруг, что «Светлана» изначально была построена как крейсер-яхта шефа российского флота, великого князя Алексея Александровича. Отсюда и роскошь в отделке каюты.

Сказать по правде, само начало этого общения меня сильно удивило. Обе высоких переговаривающихся стороны, и Михаил, и Владимир Ильич, для начала какое-то время с любопытством разглядывали друг друга, не выказывая никаких признаков взаимной враждебности. Потом император, на правах хозяина, пригласил Ленина присесть на диван, обитый красным бархатом.

– Господин Ульянов, – сказал Михаил, – мне довелось познакомиться с историей тех событий, которые произошли, или должны были произойти в 1917 году. Естественно, в той версии истории, которая была у наших гостей из будущего. Я уже знаю, что не ваша партия свергла с престола моего брата и ввергла страну в пучину хаоса. Ну, о виновниках всего того, что произошло в том черном Феврале 1917 года, мы поговорим отдельно.

Но мне известно, что именно партия большевиков через восемь месяцев после свержения самодержавия взяла в свои руки власть и не отдавала ее семьдесят четыре года. Я знаю, что именно вы после того, что вы сами назвали Октябрьским переворотом, стали правителем того государственного образования, позднее получившего название Советская Россия.

– Да, в той версии истории все было именно так, – ответил Ильич царю, – а вот, что случится на этот раз… – и вождь мирового пролетариата развел руками, показывая, что все еще не предрешено…

– Одно могу сказать точно, – жестко сказал Михаил, и лицо его вдруг стало злым и суровым, – брата моего уже нет в живых, и свергнуть себя, как это произошло там в феврале 1917 года, я никому не позволю.

– Да, – ответил задумчиво Ленин, – когда знаешь о будущем многое, если не все, то можно избежать многих роковых ошибок. Как я уже понял, ваше величество, – я заметила, что Ильич впервые обратился к Михаилу с упоминанием его титула, – вы решили сами начать революцию сверху, не ожидая того момента, когда она закономерно произойдет снизу. Как там говорится, «Верхи не могут, а низы – не хотят».

– Именно так, господин Ульянов, – сказал Михаил, улыбнувшись. – Капитальный ремонт и перепланировка здания государства Российского обойдется куда дешевле, чем его полный снос и строительство на его фундаменте нового сооружения по старому проекту. И я, испытывая искреннюю симпатию ко многим вашим идеям, кроме «до основанья, а затем», рассчитываю в этом деле на вашу искреннюю помощь…

– Но я уже дал свое предварительное согласие господину Дурново, – прищурившись сказал Ленин, – и скорее всего, не стану брать его назад. Архиинтереснейшая и архисложнейшая задача…

– Ну, вот и отлично, господин Ульянов, – кивнул Михаил, – я думаю, что мы с вами вместе сумеем сделать много полезного для нашего народа и государства. Скажите, с чего бы вы хотели начать?

– Начинать нужно с самого главного – с того, без чего не может существовать ни одно государство! – без запинки ответил Ленин. Похоже, что он уже продумал все, и теперь был готов четко отрапортовать императору о своих мыслях и планах.

– И что же это самое главное? – с любопытством спросил Михаил. – Если не секрет, конечно…

– Нет, не секрет, – лукаво улыбнулся Ильич. – Но почему-то об этих очень важных вещах люди чаще всего не задумываются. А это очень важно. Я имею в виду идеологию, которая должна поставить перед людьми и государством определенную цель. То есть то, ради чего и для чего в дальнейшем все будет делаться. Вот вы, ваше величество, можете это мне объяснить самыми общими словами?

– Ну… – неуверенно сказал Михаил, – наверное, для того, чтобы всем было лучше…

Похоже, что он до сих пор как-то не задумывался о таких высоких материях, и вопрос Ленина застал его врасплох.

– Лучше, ваше величество, это понятие весьма относительное, – нравоучительно сказал Ильич. Он вскочил с дивана и стоял сейчас перед своим высоким собеседником, поглядывая на него снизу вверх, заложив руки за борта расстегнутого пиджака.

– До последнего времени в России существовал универсальный триединый лозунг: «Самодержавие, православие и народность», – сказал Ленин. – Действительно, граф Уваров довольно удачно сформулировал суть внутренней политики императора Николая Первого. Самодержавие – это основа власти в империи. Царь – народный вождь, отец нации. Православие – это духовные скрепы, соединяющие большинство населения России, независимо от чинов и богатства. Правда, при этом за бортом остаются люди других конфессий. Но их, в сравнении с православными, немного. Ну, и народность – чувство своей сопричастности к русскому народу. Причем под русскими подразумевались все люди и народы, принадлежащие к русскому государству и его традициям и истории.

Но сейчас настали совсем другие времена. И слова эти уже не вызывают былого трепета души. К самодержавию со времен императора Александра Второго стали относиться… Ну, в общем, вы знаете, как стали относиться. Николай Первый гулял по набережной Невы, не опасаясь покушений. А вашего деда несколько раз пытались убить, и в конце концов убили. Религия постепенно теряет свою силу в массах. Ну, а народность… Вот тут пока все еще обстоит относительно неплохо. Хотя Федор Михайлович Достоевский уже придумал господина Смердякова, и его последователи люто ненавидят страну, в которой они живут.

– Кажется, я вас понимаю, – кивнул император и процитировал: – «Знамя – это всего лишь красиво разрисованная тряпка, прибитая к палке. Но за него солдаты идут на смерть…»

– Вот-вот! – обрадовался Ильич и поинтересовался: – Какой лозунг будет у той революции сверху, которую вы хотите провести в России? Ведь любая революция хоть сверху, хоть снизу, как ни крути, это слом привычного уклада жизни в обществе. А для некоторых, наверное, крушение всех их идеалов и вообще – смысла жизни. И надо как-то объяснить людям – что, собственно, мы хотим и чего добиваемся, ради чего приносятся в жертву. Сопротивление вашим идеям будет идти и сверху и снизу…

– Да? – озадаченно произнес Михаил. – Я как-то об этом и не подумал. И что же вы предлагаете, господин Ульянов?

– Я предлагаю отнестись к моим словам с полным вниманием и серьезностью, – сказал Ленин. – Лишь в этом случае можно избежать смуты и брожения в умах. Надо найти лозунги, доступные как представителю правящего класса, так и самому неграмотному крестьянину, которые донесли бы до всех них суть происходящего в России. И главный упор надо сделать на следующем. Что благодаря всему тому, что начинает происходить в стране, жизнь всех, независимо от происхождения и чинов, реально улучшится. А главное, что теперь все будет по правде и по справедливости.

Помните, ваше величество – люди могут вытерпеть многое: голод и жажду, и даже боль и смерть, – но для них нестерпимо видеть и чувствовать унижение, неправду, глумление над их человеческим достоинством. Вспомните, как многие храбрые русские офицеры, спасая свою честь и достоинство, пускали себе пулю в лоб. А сколько жизней было сломано из-за того, что люди низкие и подлые становились вершителями судеб других.

А потому надо беспощадно бороться с теми, кто вершит несправедливость и беззаконие. Русский человек должен видеть, что все то, о чем говорят и пишут правители его государства, не пустой звук, а самая что ни на есть правда.

Вспомните одного из наиболее чтимых народом самодержца – царя Петра Великого. Крутехонек он был и жесток порой. Но народ видел, что требуя что-то от других, он и себя не жалеет. Не богатства земные он стяжал, не в праздности жил, а работал, как простой мужик. Помните, как пелось в солдатской песне? «Сам ружьем солдатским правил, сам и пушки заряжал…»

Чем у правящей элиты больше отрыв от народа, тем слабее государство. И наоборот. Речь идет не о панибратстве – народ наш умный, и он сам поймет, когда царь равен с ним в делах, а когда он – самодержец, то есть самый главный и ответственный за все происходящее.

Слушавший внимательно Ильича Михаил кивал. Потом он задумчиво сказал:

– Знаете, господин Ульянов, я теперь начинаю понимать, чего нам, Романовым, не хватало, чтобы чувствовать себя настоящими самодержцами. Не хватало понимания народа, его нужд, его чувств… Мы оторвались от него, от своих корней. И это нас погубило.

Вот у моего покойного батюшки это понимание вроде было. Матушка моя, несмотря на то что она родилась не в России, а в Дании, тоже умеет понимать народ. А вот Ники, Царствие ему Небесное… Он этого понимания был лишен. Хотя он и не был злым человеком, но все же…

Михаил тяжело вздохнул и перекрестился. Вслед за ним это сделала и я. Ильич, после некоторых колебаний, тоже сложил правую ладонь щепотью и поднес ее ко лбу, но потом, видимо, вспомнив о своих принципах, опустил руку, так и не перекрестившись.

– Да, господин Ульянов, чувствую, что нам с вами будет интересно, и в то же время нелегко работать, – сказал Михаил, подходя к Ильичу. – Но, как говорит уважаемая Нина Викторовна, дальше будет еще труднее. Нас ждут великие дела и великие потрясения. Но без них не будет великой России. Всего вам доброго. Жду встречи с вами в Петербурге. До свидания.

1 апреля (19 марта) 1904 года, вечер. Балтийское море, борт крейсера российского флота «Светлана»

Покинув после полудня гавань Копенгагена, крейсер «Светлана» шел в Ревель. Вместе с императором Михаилом, его невестой и епископом Николаем Японским, с глубоким чувством исполненного долга в Россию возвращались министр Дурново, полковник Антонова, а также прибывшая из Швейцарии группа товарищей.

Владимир Ильич сразу же после окончания аудиенции у монарха заперся в отведенной ему каюте и принялся быстро и много писать, обложившись листами бумаги и карандашами. Пользоваться пером и чернилами ему не позволяла легкая качка.

К вечеру погода улучшилась, в разрывах облаков стало проглядывать бледно-голубое небо, а ровный умеренный юго-западный ветер сносил черный дым из труб на левый борт, что придавало «Светлане» несколько легкомысленный вид, как у брюнетки в белом, распустившей по ветру свою длинную косу. Корабль резал балтийскую волну, оставляя за собой взбаламученный кильватерный след. Скорость в пятнадцать-шестнадцать узлов не превращала путешествие в насилующую механизмы гонку, и в то же время позволяла достичь Ревеля где-то через сутки с половиной. Перед закатом в разрывах облаков на горизонте выглянуло солнце, и путешественники выползли на палубу «Светланы», чтобы насладиться морской прогулкой, пока еще не прозвучала команда к ужину.

Первой из жилых помещений корабля на палубу поднялась компания, в числе которой был статный кавказец в военном мундире с погонами штабс-капитана и с орденом Святого Георгия Победоносца 4-й степени на груди. Его за локоток придерживала высокая красавица-брюнетка в белом платье, на котором алел красный крест в обрамлении золотых орлов – орден Святого Станислава 3-й степени.

С другой стороны возле девушки вился горным орлом еще один кавказец, одетый не столь блестяще. На нем был серый штатский костюм в клетку, шляпа с широкими полями и прорезиненный макинтош. Слегка небритое, чуть рябоватое лицо – все это придавало ему вид то ли благородного разбойника с Корсики, то ли абрека из горного аула.

Чуть позже на палубе появились Петр Николаевич Дурново и Нина Викторовна Антонова. Ведя неспешную беседу, они держались в стороне от молодежи. Петр Николаевич время от времени посматривал на человека, который родился в доме простого сапожника, но в той истории ставшего подлинным властителем шестой части земного шара.

Дурново невольно подумал о новом императоре, который за считаные недели сумел из шалопая-баловня стать настоящим государем. Возможно, что так на него подействовало участие в первом для него бою, ранение, душевная боль, причиненная трагической смертью брата. Став императором, Михаил Александрович, самый младший из трех сыновей императора Александра III, изменился почти до неузнаваемости.

Послужило ли этому общение с пришельцами из будущего, а может, что-то другое – Петр Николаевич не знал.

На первой аудиенции у молодого императора он увидел не мальчика, но мужа. На российский престол всходил хозяин, вождь, способный не только сидеть на троне, но и стоять во главе великой державы. Проблема была лишь в том, что внутри того, усатого и чуть рябого грузина, тоже уже живет хозяин, сумевший в самые отчаянные для страны дни взять в руки штурвал и направить государственный корабль навстречу бурям и штормам. Умом Петр Николаевич понимал, что работая вместе на благо империи, эти два человека действительно могут сделать так, что слово «невозможно» исчезнет из российского политического лексикона. Но если эти два хозяина не поладят между собой, то последствия для России могут быть ужасными. В таком конфликте пришельцы из будущего, несомненно, поддержат сына сапожника. Ведь для них, что ни говори, император Михаил – это пока еще «вещь в себе», а Иосиф Джугашвили – товарищ Сталин, человек № 1 в России ХХ века.

Размышления Петра Николаевича были прерваны появлением на палубе самого императора под руку с невестой. Кстати, этот необычный альянс уже вызвал немало шума в европейских королевских домах и герцогских и княжеских домиках.

С одной стороны, возмутились отцы и матери многочисленных знатных, но до сих пор еще не замужних девиц, чья родословная восходила к Карлу Великому, Гуго Капету и прочим потомкам коронованных особ. А с другой стороны, призадумались отцы и матери таких же знатных женихов. Ведь у принцессы Масако остались две младших сестры. Русский же император в разговоре со своим датским дедом сказал, что европейские династии постепенно вырождаются, и для того чтобы воспрепятствовать этому, им нужна свежая кровь воинов и завоевателей. Кто-то из присутствовавших при этой беседе проболтался, и неутомимые журналисты, как мухи, мгновенно разнесли эти слова русского царя по всем уголкам «цивилизованного мира».

Среди европейской аристократии, разделившейся на две партии, началось смятение умов. В общем, разговоров и обсуждений теперь будет как минимум до Рождества.

Сейчас император, нежно придерживающий ручку юной принцессы, перебросился парой слов с командиром «Светланы», капитаном 1-го ранга Шеиным, потом благосклонно кивнул Петру Николаевичу Дурново и полковнику Антоновой. Сочтя, что он исполнил долг вежливости перед старшим поколением, Михаил направился в сторону стоящей на корме компании молодежи.

– Добрый вечер, господа! – на правах хозяина поздоровался он с присутствующими. – Мадмуазель Ирина, в этом платье с таким красивым орденом вы выглядите просто очаровательно.

– И вам добрый вечер, ваше величество, – присела в легком книксене Ирина Андреева, – спасибо вам за комплимент. В ответ скажу, что камуфляж, тельняшка и черный берет неплохо гармонируют с вашим мужественным лицом. Знаете, я как будто снова чувствую себя дома.

– Туше! – тихо сказал император. – Как говорил мой учитель фехтования – счет по одному. Мадмуазель Ирина и господин штабс-капитан. Не побудете ли вы немного с моей невестой, чтобы ей не было скучно одной? Я хотел бы поговорить немного с глазу на глаз с господином Джугашвили.

Оба пришельца из будущего синхронно кивнули, а штабс-капитан Бесоев, улучив момент, незаметно пожал Кобе руку в знак поддержки.

– Ну, вот и отлично, – сказал Михаил. – Дорогая, – обратился он к принцессе Масако, – побеседуй со штабс-капитаном Бесоевым и мадмуазелью Ириной. А вы, господин Джугашвили, если вам так будет угодно, пройдите со мной вон туда, к подветренному борту.

– Господин Джугашвили, – сказал император, когда они отошли от компании и оказались подальше от посторонних ушей, – о вас я знаю почти все, да и вы обо мне, наверное, тоже. Поэтому считаю, что нам пора поговорить прямо и открыто. Вы согласны со мной?

– Да, ваше величество, согласен, – так же твердо ответил Коба. – Пусть я еще не тот товарищ Сталин, каким стал в будущем, но мне хотелось бы, чтобы моя жизнь в этом мире была такой же честной и полезной для нашего народа, как и у моего двойника. Мы можем говорить с вами, как мужчина с мужчиной. Я верю вам, поскольку мне известно, что в той истории Михаил Александрович Романов не совершил ни одного подлого поступка.

– Очень хорошо, – кивнул Михаил и облизал языком вдруг пересохшие губы, – господин Джугашвили, скажу вам прямо, вы, как и господин Ульянов, – не совсем обычные люди. С вашим талантом организатора, вашей силой и убежденностью, вашим стремлением к правде и справедливости, вы можете стать для России как величайшим благом, так и величайшим злом.

Как российский император я просто не имею права разбрасываться такими талантами, как вы. Но я также не имею права подвергать вверенную мне Богом страну риску начала большой смуты. Господин Ульянов, например, уже согласился сотрудничать с нашим правительством в деле исправления трудового законодательства и контроля за его исполнением.

Дадите ли вы свое согласие на сотрудничество? Кстати, чтобы вам было легче со мной общаться, в отсутствии посторонних можете обращаться ко мне по имени. Ведь мы с вами ровесники…

Коба немного напрягся.

– Как вы, ваше… Извините, как вы, Михаил, видите мое сотрудничество с вами?

Император усмехнулся:

– Я думаю, для начала вам, вместе с прелестной мадмуазель Ириной, стоит заняться газетами. Я хочу иметь в России печатный орган, который рассказывал бы читателям о состоянии дел в стране. Причем говорил правду, одну лишь правду и ничего, кроме правды. Ну, вы меня поняли? Когда собираешься чистить Авгиевы конюшни, полезно представлять себе объем предстоящей работы.

Коба серьезно кивнул:

– Если вы, Михаил, действительно хотите знать о России настоящую правду, и сделать ее доступной для миллионов, то я согласен. Но как быть с цензурой? И кто даст деньги на ее издание?

– О цензуре, Иосиф, не беспокойтесь, – усмехнулся император, – это я возьму на себя. Только учтите, что по каждому вашему острому материалу на местах будет проводиться обязательное следствие, так что необходима абсолютная достоверность информации. Ну, а на какие средства будет выходить эта газета – это не должно вас волновать. Кроме тех средств, которые вы будете получать в качестве прибыли, некие состоятельные частные лица будут регулярно делать щедрые пожертвования. Ну что, Иосиф, вы готовы к этому Гераклову подвигу? – и император протянул Кобе руку.

– Возьмусь, – ответил тот, пожимая Михаилу ладонь, – только потом, чур, не жаловаться, ваше императорское величество!

2 апреля (20 марта) 1904 года, утро. Балтийское море, 60 миль южнее острова Готланд, борт крейсера «Светлана»

Старший лейтенант Бесоев Николай Арсеньевич

На полных парах мы идем домой. Домой – это в смысле в империю, в Санкт-Петербург. Другого дома у нас теперь нет, и скорее всего, никогда уже не будет. Я не стал спрашивать Кобу – о чем именно с ним говорил Михаил. Проявлять излишнее любопытство по отношению к товарищу – невместно боевому офицеру. А ведь мы с будущим товарищем Сталиным пережили такое, что по всем канонам делает нас боевыми товарищами и соратниками.

Ильич же до сих пор относится ко мне с некоторой настороженностью и опаской. Не то чтобы ему было жалко этих эсеровских уродов, но все же… Для тонкой и ранимой души Ильича это слишком. Коба же, напротив, как говорится, проникся и осознал. Так что если будет надо, то он сам обо всем мне расскажет. Надо только немного подождать.

И я дождался. Со вчерашнего вечера Коба лишился общества своей симпатии, Ирочки Андреевой, которая занималась теперь огранкой японского «алмаза». Императорскими просьбами не манкируют. Да и вообще, глядя со стороны, я понял, что наша Ирочка сама загорелась желанием сделать из застенчивой и перепуганной резкими переменами в ее судьбе девушки истинную леди, пусть и в понимании начала двадцать первого века. И времени-то оставалось всего ничего – уже пятого числа император вместе со своей невестой рассчитывал быть в Питере. Хочешь не хочешь, а надо успеть научить японочку не чувствовать себя чужой в высшем свете и непривычное ей европейское женское платье носить так, чтобы оно не сидело на дочери микадо как на корове седло. Показуха, подумаете вы. Не совсем так, отвечу я, скорее привычный в нашем понимании пиар. Император, вступая в весьма необычный и экстравагантный для европейских монархов брак, должен показать, что называется, товар лицом. В какой-то мере мадемуазель Масако – это трофей странной и быстротечной войны. И въезд императора в свою столицу будет еще и триумфом победителя, перевернувшего очередную страницу в русско-японских отношениях.

Но это все, так сказать, лирика. А суровой прозой жизни оказалось то, что лишившись общества Ирины, Коба волей-неволей был вынужден чаще видеться со мной.

И вот сегодня утром, сразу после завтрака в кают-компании, мы с ним, как два закадычных приятеля, вышли прогуляться на палубу крейсера. Погода стояла почти весенняя, неяркое солнце пробивалось через высокие перистые облака, а теплый юго-западный ветер обещал скорое наступление весны. В Питере сейчас, наверное, уже заплакали сосульки и начали оседать сугробы в парках и скверах.

Коба, выйдя на палубу, сразу же отправился на бак, где у специально оборудованной курилки засмолил свою дешевую папиросу, с наслаждением втягивая вонючий табачный дым. Я же как человек, приобщенный к здоровому образу жизни, встал от него с наветренной стороны, чтобы сизые клубы дыма сносило ветром в сторону. Курящий спецназовец неоправданно сокращает себе жизнь. Никотин сбивает дыхалку, а табачный дым ухудшает обоняние. У моих коллег бывали случаи, когда надо было не только махать руками и ногами, но и в прямом смысле унюхать опасность. Но, к счастью, экологический вред от пагубной привычки Кобы был несравненно меньшим, чем черные облака угольного дыма, извергаемые в небо трубами крейсера «Светлана». Не наступил еще век мазута, век турбин и дизелей. Но чувствую, что он не за горами. Не зря в Копенгагене у адмирала Макарова так горели глаза, когда командир «Северодвинска» рассказывал ему о наших боевых кораблях.

Но сейчас все это побоку. Главное то, что Коба, немного помявшись, тихо, почти шепотом спросил у меня:

– Товарищ Бесоев, скажите, что вы думаете о нашем новом императоре?

– О Михаиле Александровиче? – так же тихо переспросил я.

– Да, о нем, – кивнул Коба, – мне он показался, как бы это сказать, несколько возбужденным и настороженным.

Я немного задумался, а потом ответил:

– Понимаешь, Сосо, новый правитель России находится сейчас в положении, которое хуже губернаторского. Если он ничего не будет предпринимать и ограничится только косметическим ремонтом, то через десять, максимум через пятнадцать лет Российская империя придет туда, куда она пришла в нашем прошлом…

– Товарищ Бесоев, – поинтересовался Коба, – а что вы понимаете под косметическим ремонтом?

Мысленно чертыхнувшись, я ответил:

– Это такой ремонт, когда все красят двери и рамы, белят потолки, а трещины в стенах замазывают известкой, чтобы они не бросались в глаза. И те, кто проводит этот ремонт, не хотят понять, что в один прекрасный момент штукатурка упадет им на голову, стены треснут и развалятся, а само строение может похоронить их под обломками.

– Теперь мне понятно ваше сравнение, – немного подумав, сказал Коба. – Вы, люди будущего, мыслите очень яркими образами, и мне стоит этому у вас поучиться. Выходит, что в семнадцатом году господа Романовы погибли под обломками их насквозь прогнившего дома?

– Да, – ответил я, – дворянство, когда-то бывшее опорой Российской империи, показало свою полную несостоятельность. Попытка же опереться на буржуазию и интеллигенцию, предпринятая после первой русской революции, и вовсе привела к катастрофе. Ибо невозможно опираться на нечто аморфное, бесформенное. Это та порода людей, о которой писал Салтыков-Щедрин: «хотелось не то конституций, не то севрюжины с хреном, не то кого-нибудь ободрать».

Эти господа решили, что они самые умные, и тоже захотели «порулить страной». Смута получилась ничуть не меньшая, чем при обоих Лжедмитриях. И если бы не вы с товарищем Лениным, то, наверное, в конце концов Россия превратилась бы в скопище марионеточных государств, где правили бы бал иностранные правители, а туземцы все время воевали между собой.

– Понятно, – кивнул Коба, – товарищ Ленин предвидел именно такой вариант крушения самодержавия. Но вы, товарищ Бесоев, сказали, что так будет, если Михаил не попытается все в корне изменить. Так в чем же тогда проблема, пусть меняет – царь он или не царь!

Я задумался.

– Видишь ли, Сосо, старший брат Михаила уже пытался ввести некоторые, необходимые с его точки зрения, изменения в устройство Российской империи. Эти изменения носили в основном тоже, скорее, косметический характер, и были способны лишь оттянуть, но не предотвратить революционный взрыв в будущем. Но даже эти робкие попытки закончились цареубийством. Как нам удалось выяснить, за спиной эсеровской боевки стояло не только британское посольство, но еще и весьма многочисленная часть российской аристократии, сделавшей ставку на дядю царя, великого князя Владимира Александровича и его сына Кирилла Владимировича. Но получилось так, что при удавшемся покушении заговор все же провалился, во многом благодаря действиям моих товарищей.

И теперь, как пишут в исторических книгах, «мясорубка сыскного приказа неустанно крутится день и ночь», вылавливая уже не ваших с Ильичом товарищей, а всех причастных к гвардейскому заговору.

Коба задумался, а потом спросил:

– Товарищ Бесоев, вот вы сказали, что заговор обезврежен. Тогда выходит, что новому императору уже нечего опасаться?

– Да, Сосо, – кивнул я, – площадка для реформ Михаилу уже в значительной степени расчищена. Но где был один заговор, при появлении недовольных возникнет другой заговор, а потом еще и еще один. Ликвидация одного заговора еще ничего не значит. Я уже говорил, что сгнил сам становой столб государства Российского. Императору Михаилу остался только путь Петра Великого, реформы с топором в одной руке и пряником в другой.

Но тут важно не перегнуть палку. Слишком резкие изменения спровоцируют чиновничество и интеллигенцию на массовую фронду, саботаж. И тогда беды не избежать. Все должно идти своим чередом, изменения могут быть фундаментальными, но для неопытного взгляда они должны выглядеть как чистая косметика.

При этом значительная часть незаметной и тихой работы должна быть сделана не теми, кто сидит в Зимнем дворце, а снизу, от народных масс. И опираться не на тех, кто превратил свои должности и чины в кормушку и место, где можно без труда и забот набивать карманы, а на простой народ. Как говорили в наше время, «Товарищ, сделай лицо попроще, и люди к тебе потянутся…» Задача, скажу я тебе, крайне сложная и не имеет простых решений.

– Теперь мне все понятно, товарищ Бесоев, – кивнул Коба. – Если верить вашей истории, то большевикам и возглавлявшему их товарищу Сталину пришлось решать задачи, которые до них вообще никто не решал. И ничего, справились. Если у «товарища Михаила» достаточно воли, ума и таланта, то он тоже с этим справится. К тому же если он покажет себя достойным правителем, то у него найдутся тысячи, если не миллионы помощников из простого народа. Да и мы с вами не будем сидеть сложа руки в стороне и тоже поможем. Непременно поможем.

2 апреля (20 марта) 1904 года, вечер. Балтийское море, 20 миль южнее острова Готланд, борт яхты германского императора «Гогенцоллерн»

Полковник Антонова Нина Викторовна

На подходе к шведскому острову Готланд закончились милые светские беседы, и завязались более тесные знакомства между императором, господами революционерами и моими коллегами. Наш крейсер уже поджидала яхта «Гогенцоллерн», на борту которой находился германский кайзер Вильгельм II. Изящный белоснежный корабль, больше похожий на легкий крейсер, чем на императорскую яхту, подошел к «Светлане» на расстояние двух кабельтовых. Оттуда семафором передали: «Адмирал Атлантического океана приветствует адмирала Тихого океана».

Гм… Кайзер, как всегда, весьма самонадеян и неоригинален. Примерно то же самое, но чуть раньше он велел передать при прощании и предыдущему русскому императору. Впрочем, препираться с ним по поводу титулов не стоило. Пусть, если ему так нравится, считает себя владыкой Атлантики. Хотя пока еще существует Ройял Нэви, до реального воплощения в жизнь этого пожелания – как до Китая пешком.

Затем с борта «Гогенцоллерна» просигналили, что: «Его величество с нетерпением ждет в гости своего царственного кузена с невестой». После недолгого совещания, Михаил решил отправиться на встречу с Вильгельмом один. Зная о расистских замашках кайзера и его грубых шутках, а также несдержанность в поведении, император решил не травмировать принцессу Масако и избавить ее от общения с кузеном. Вместо невесты в качестве представительницы прекрасной половины рода человеческого на «Гогенцоллерн» отправилась я.

Для встречи с германским императором Михаил надел специально изготовленную – построенную, как говорили здесь – форму номер четыре офицера морской пехоты России. Черные брюки, черный китель, белая рубашка с галстуком, белое кашне, короткая черная шинель, золотой пояс с кортиком и черная фуражка. На «Северодвинске» были альбомы с образцами формы одежды военнослужащих Российской армии и флота, и по этим рисункам копенгагенские портные сшили обмундирование для императора. Ну, а погоны, звездочки, пуговицы и кокарды наши моряки выделили Михаилу из своих запасов.

Выглядел новый русский царь блестяще. Пожалуй, форма морпеха была ему больше к лицу, чем мундир «желтого» кирасира. Даже принцесса Масако, увидев своего жениха в этой новой форме, не сумела скрыть своего восхищения.

Вместе со мной и Михаилом в разъездной катер спустился и Коля Бесоев, одетый в парадный мундир штабс-капитана русской императорской армии. Ему тоже было любопытно поглазеть, хоть и со стороны, на то, как пройдет встреча двух монархов. А вот Ирочка осталась на борту «Светланы» вместе с японской принцессой. Они уже подружились, и наша телезвезда стала неофициальной фрейлиной будущей российской императрицы. Впрочем, Михаил, то ли в шутку, то ли всерьез, сказал Ирине, что после его бракосочетания он вручит ей алмазный шифр. Ну, это мы еще посмотрим. Вряд ли нашей неугомонной понравится эта довольно скучная придворная должность.

Мы быстро добрались до парадного трапа императорской яхты, где нас встретили рослые фалрепные. Они с почтением помогли прибывшим выйти из катера и подняться по ступенькам трапа. А на палубе нас уже встречал сам «адмирал Атлантического океана» кайзер Вильгельм II.

Он был одет в морскую форму и фуражку с белым верхом. Кузены вежливо поздоровались друг с другом. Вильгельм посматривал на Михаила с некоторым превосходством. Но русский император держался с ним уверенно, как равный с равным. Видимо, он хорошо запомнил данный ему накануне этой встречи совет – как поставишь себя с самого начала, именно так в дальнейшем к тебе и будут относиться.

– Мой дорогой друг, – сказал кайзер, – ты очень сильно изменился. Тяжелый груз ответственности за судьбу державы, свалившийся на твои плечи после страшной смерти моего бедного кузена Ники… – тут Вильгельм картинно достал из кармана белоснежный платок и приложил его к сухим глазам, – …очень тяжел, тем более что ты в этот момент находился далеко от дома. Губернатор Циндао фон Труппель в своих донесениях сообщил мне о твоем геройстве во время пиратского нападения этих подлых британцев на российский боевой корабль. Молодец, побывав в бою, ты стал настоящим солдатом.

Тут кайзер картинно задрал вверх голову и подкрутил свои знаменитые усы. Михаил с любопытством смотрел на августейшего кузена. Ему, похоже, было смешно наблюдать за тем, как ведет себя Вильгельм. Но он не подавал виду, и в некоторые, наиболее патетические моменты речи кайзера синхронно с ним хмурил брови и кивал.

Потом Михаил представил меня и Николая Бесоева. Видимо, уже получивший информацию об удивительном «полковнике в юбке», Вильгельм рассыпался передо мною в комплиментах, заявив, что никогда бы в жизни не подумал, что такая молодая (гм…) и красивая (льстец!) дама может иметь столь высокий воинский чин.

О Бесоеве у кайзера, по всей видимости, тоже имелась соответствующая информация. Он похвалил штабс-капитана за геройство во время схватки с «ужасными разбойниками, которые без ножа за поясом и без бомбы в кармане не выйдут на улицу». Вильгельм дружески похлопал Николая по плечу, сказав, что был бы очень рад иметь у себя в подчинении «таких прекрасных и храбрых воинов, как герр Бесоев».

Ну, а после такой трогательной встречи мы были приглашены в салон яхты, где, собственно, и начались текущие блиц-переговоры. Перед их началом Михаил сказал Вильгельму, что я и Бесоев считаемся его доверенными лицами, и в их – то есть нашем – присутствии можно говорить обо всем без утайки.

Разговор между двумя монархами в основном шел о заключенном недавно союзе двух империй – «Союзе двух орлов», – пошутил кайзер. Было отмечено, что перед нашими странами открываются огромные, можно сказать, головокружительные перспективы, которыми нужно воспользоваться как можно быстрее.

Речь также пошла о позиции, которую дипломаты России и Германии займут в отношении Британии и Франции. Вильгельм оказался настроен очень решительно и готов был чуть ли не сию минуту начать дележку британского колониального наследства. Насчет Франции он, как ни странно, был настроен не столь брутально. По его словам, было бы достаточно, чтобы французы разоружили и уничтожили все свои приграничные крепости и установили двадцатикилометровую демилитаризованную зону вдоль франко-германской границы. Появление в этой зоне хотя бы роты французских солдат тут же стало бы «казусом белли».

Михаил внимательно слушал кайзера, но от комментариев по поводу его дипломатических фантазий пока воздерживался. Он лишь один раз сухо заметил, что все варианты должны быть сперва обсуждены дипломатами и военными, и лишь потом свое веское слово выскажут монархи.

Далее кайзер перешел к личным делам. Он пожалел вдову убитого императора Николая II, которая до сих пор не может прийти в себя после случившегося, и пожалел ее дочерей – племянниц нового русского самодержца. Михаил сказал, что все они не будут обижены, всем будет обеспечено соответствующее их сану содержание, а племянниц, когда те достигнут совершеннолетия, он выдаст замуж за достойных людей.

А потом, когда кайзер уже начал выдыхаться и фонтан красноречия стал иссякать, Михаил завел разговор о насущных проблемах. Он четко сформулировал пункты, по которым должны сотрудничать российские и германские дипломаты, и о присоединении к «Союзу двух орлов» Швеции. С благодарностью отозвавшись о губернаторе Циндао фон Труппеле, Михаил попросил кайзера отметить и поощрить этого умного и дальновидного политика, который в настоящее время активно помогает русскому Тихоокеанскому флоту и эскадре адмирала Ларионова.

– Мы должны совместно действовать на Тихом океане, – сказал Михаил, – лишь тогда мы сможем стать подлинными хозяевами этой богатейшей части земного шара и вытеснить оттуда нахальных англичан, которые безо всяких на то оснований считают себя хозяевами мира. Необходимо наглядно продемонстрировать им, что они неправы.

В общем, встреча русского и германского императоров прошла с большой пользой для всех. Я обратила внимание на то, какими глазами смотрел кайзер на нашего молодого монарха. Похоже, что Вильгельм, наконец, понял – сидящий перед ним парень рано повзрослел, многое пережил, и теперь он не будет таким же робким и нерешительным правителем, каким был его покойный старший брат. Чего-чего, а храбрости, выдержки и самообладания Михаилу хватало и в нашем прошлом. Я совсем не уверена, что его брат Николай так же мог командовать Дикой дивизией, как командовал Михаил своими лихими джигитами во время Первой мировой войны. Наши знания и полученный в бою кураж окончательно закалили его, словно дамасский клинок в потоке набегающего вихря. И теперь на нового русского императора никто уже не сможет посмотреть сверху вниз, как в прямом, так и в переносном смысле.

Перед расставанием его императорское величество Михаил II пригласил германского кайзера в Петербург на свою свадьбу, которая должна была состояться после того, как будет снят траур по убитому брату. А это не менее, чем через сорок дней. То есть не ранее 14 апреля, или 27 апреля по привычному нам новому стилю.

3 апреля (21 марта) 1904 года, утро. Заголовки мировых газет

Французская «Пти Паризьен»: Мир потрясен! Новый русский император, словно капитан Немо, появился из морской пучины у берегов Дании!

Американская «Вашингтон пост»: Этого не может быть, но это есть. Русские построили подводное чудовище, несущее смерть вражеским кораблям!

Английская «Дейли телеграф»: Никто в мире теперь не может быть спокоен. Адский подводный крейсер нового русского царя готов выйти на охоту за мирными торговыми судами!

Итальянская «Стампа»: Дания радуется, Британия в ужасе. Открыта новая страница войны на море – самое совершенное орудие убийства готово к действию!

Германская «Норддойче Альгемайне»: Триумф русского кораблестроения: подводный крейсер «Северодвинск» под Андреевским флагом готов вместе с германскими союзниками защитить Балтийское море от вражеского вторжения!

Австрийская «Винер цейтнунг»: Русский царь вынырнул из-под воды у Копенгагена. Он прошел подо льдом половину земного шара и жаждет отомстить за своего убитого брата!

Шведская «Свенска Дагбладет»: На Балтике появились новые хозяева. Царь Михаил довершит то, что собирался сделать его предок император Петр I. Не пора ли Швеции подумать о присоединении к германо-российскому союзу?

Японская «Ници-Ници»: Япония даже не подозревала о страшной опасности, которая ей грозила. Новый император России со своей невестой Масако-сама вернулись домой на удивительном подводном корабле!

Греческая «Акрополис»: Дания и Германия ликуют, Англия в ужасе: русский император Михаил II готов нанести смертельный удар Британской империи!

Датская «Юланд постен»: Дания гордится тем, что ей первой посчастливилось увидеть это чудо: русский флот, с его самым совершенным боевым кораблем, готов противостоять любому противнику!

3 апреля 1904 года, полдень. Лондон, Даунинг-стрит, 10. Резиденция премьер-министра Великобритании

Премьер-министр Артур Джеймс Бальфур, первый лорд Адмиралтейства Уильям Уолдгрейв и министр иностранных дел Британии Генри Чарльз Кит Петти-Фицморис, маркиз Лансдаун

– Итак, джентльмены, – начал британский премьер, обводя взглядом присутствующих, – что вы можете сказать по поводу последних событий? Говорят, что русский флот пополнился новой боевой единицей. Да такой, что старик Жюль Верн умер бы от зависти, увидев этот удивительный подводный корабль. Сэр Уильям, я хочу выслушать ваше мнение как специалиста.

– Морское могущество Британии находится под угрозой, – сказал первый лорд Адмиралтейства. – Джентльмены, операция «Нельсон» была отменена нами очень своевременно. Если бы в бой вступило это чудовище, то Ройял Нэви потерпел бы позорное поражение. Нет, это даже нельзя было бы назвать поражением, это был бы полный разгром. Такой же, какой корабли эскадры адмирала Ларионова устроили японскому флоту под Порт-Артуром. Русские топили японцев, словно перед ними были бамбуковые джонки, а не первоклассные броненосцы, построенные, между прочим, на наших верфях и на наши, джентльмены, деньги. Вспомните донесения наших агентов, которые мы здесь недавно обсуждали. Самодвижущиеся мины на кораблях адмирала Ларионова обладают просто фантастической дальностью, скоростью, точностью наведения и мощью заряда.

Вдумайтесь, джентльмены, одна такая мина, выпущенная с дистанции пятьдесят или семьдесят кабельтовых, гарантированно отправляет на дно новейший броненосец. Такое оружие для наших кораблей – да и не только наших – это гарантированная смерть. Я еще раз повторю, сэр Артур, информация наших тайных агентов о вневременном происхождении эскадры адмирала Ларионова полностью подтвердилась.

Джентльмены, любой из кораблей эскадры Ларионова смотрится в составе нынешнего русского флота так же, как наш броненосец класса «Канопус» выглядел бы сто лет назад, находясь в составе эскадры великого Нельсона. Один залп его орудий главного калибра гарантированно уничтожал бы самый мощный французский или испанский парусный линкор…

– Мы поняли вашу мысль, сэр Уильям, – кивнул британский премьер, – действительно, наличие в начале девятнадцатого века в составе британского флота такого совершенного корабля не только сделало бы Британию непобедимой на море, но еще и резко подтолкнуло бы вперед ее технический и научный прогресс. И если это так, то тогда Российская империя, наш извечный враг и конкурент, в ближайшее время может снова совершить рывок в экономическом и военном развитии, как это было во времена их первого императора Петра Великого.

Только вот на этот раз учителями для русских будут не голландцы и немцы, а русские из будущего, которые нагоняют на нас страх, даже находясь на другом конце земного шара. Нам неизвестно, чему они могут научить своих соплеменников. Но даже отрывочная информация о степени их осведомленности не только в тайнах политики и в военном деле, но и в науке и искусстве приводит меня в ужас. Размеры России, наличие на ее территории практически всех видов природных ресурсов и многочисленного, все ж я вынужден признать это, белого в большей части своей населения, делает угрозу для нас вполне реальной. Союз же России и Германии, который они заключили на днях, усилил оба этих государства. Скажу больше, к этому союзу скоро примкнут многие европейские страны, и тогда Британской империи придет конец. Пока этого не произошло, надо принимать самые экстренные меры. Каково ваше мнение, сэр Генри?

– С моей точки зрения, ситуация напоминает ту, которая сложилась три века назад, когда из испанских портов вышла Непобедимая армада, угрожавшая самому существованию Британии. Но нас спас Господь, наславший на папистов ураган, и доблесть наших моряков, изрядно потрепавших в бою этих наглых испанцев. Примерно так же Британия чувствовала себя и во времена Наполеона, когда выскочка-корсиканец вместе с взбалмошным русским императором Павлом готовился отобрать у нас самую ценную нашу колонию – Индию. Но опять нас спас Господь, а также алчность и эгоизм русских бояр, которые за деньги, которые щедро раздавал наш посол в Петербурге сэр Чарльз Уитворт, убили своего монарха и расстроили столь опасный для нас русско-французский союз. – Глава британской дипломатии на мгновение задумался, а потом продолжил своим скрипучим голосом: – Все в этом мире решаемо. Там, где нельзя что-то сделать обещаниями и щедрыми посулами, в ход идет золото, яд и кинжал. Но в нынешней ситуации дела обстоят для нас скверно. На этом подводном крейсере в Копенгаген прибыл новый русский император. И это расстроило все наши планы.

Мы не смогли перехватить его во время поездки по Транссибирской магистрали. А силы для этого были задействованы немалые. Теперь нам уже ясно, что из города Дальний выехала в Петербург, говоря военным языком, ложная, отвлекающая группа. И хотя в ней были великий князь Александр Михайлович, адмиралы Алексеев и Ларионов, в ней не было того, кто считался главной дичью в нашей охоте – русского императора.

Ну, а помимо прочего, был брошен вызов не только нашему военному могуществу, но и нашему политическому влиянию. Вы уже слышали про то, как эти датские хамы забросали здание нашей миссии в Копенгагене гнилыми бананами и тухлой рыбой. Полиция при этом странно бездействовала, следя лишь за тем, чтобы в окна миссии не бросали камни. Это величайшее унижение для нашей Империи, над которой никогда не заходит солнце.

Но я все же согласен с сэром Уильямом в том, что разгром нашего флота, или даже его отступление с ничейным результатом было бы для нас большим унижением.

Находясь на грани войны с русскими, а может быть, и с германцами, мы должны признаться себе в том, что один единственный неудачный выстрел может привести к катастрофичному исходу, поскольку сражаться на равных с Континентальным альянсом мы не можем. Кайзер Вильгельм уже плотоядно потирает руки. От такого неожиданного подвернувшегося ему счастливого случая он же сам не свой. Ему, наверное, снятся по ночам наши колонии в Азии и Африке, над которыми развевается германский флаг. Вы уже знаете, что он не так давно приветствовал ныне покойного русского императора, назвав его «Адмиралом Тихого океана», а себя – «Адмиралом Атлантического океана».

– Каков наглец! – воскликнул возмущенный первый лорд Адмиралтейства. – Атлантический океан – это, можно сказать, наше внутреннее море…

– Тихо, джентльмены, вы не в Парламенте, – прервал разбушевавшихся подчиненных британский премьер, – здесь криком делу не поможешь. Совершенно очевидно, что масштаб угрозы был ранее нами явно недооценен. Сэр Генри прав, прямое военное столкновение с «континенталами» сейчас для нас смерти подобно. Они в любом случае превосходят нас, особенно на суше. Мы должны как можно быстрее создать контрсоюз, не менее могучий, чем Континентальный альянс. Сэр Генри, мы уже с вами говорили об этом. Австрия, Турция, Италия, САСШ, по возможности Франция…

Мы должны стать мудрыми, как змеи, и хитрыми, как лисы, выведывая секреты наших врагов и внося в их умы смуту и раздор. Поддерживая в России и Германии разного рода нигилистов и революционеров, мы должны учесть, что в результате нашей грубой и неаккуратной работы – я имею в виду покушение на императора Николая, – в Российской империи фактически возродили Приказ Тайных дел, существовавший при царе Алексее Михайловиче.

Сэр Генри может подтвердить вам, что Главное управление государственной безопасности России уже лишило нас нескольких весьма способных и тщательно законспирированных агентов. Стоит ожидать, что в ближайшее время аналогичная служба появится и у кайзера Вильгельма, и так уже имеющего весьма опытную и профессионально подготовленную полицию.

В дальнейшем следы мятежей на окраинах, взрывов и убийств ни в коем случае не должны вести сюда, на Даунинг Стрит. Для всех этих грязных дел должна быть создана отдельная служба, задачей которой будет тщательное заметание следов. Я бы назвал ее SIS – Secret Intelligence Service. Наше правительство и наши дипломаты, как жена Цезаря, в любом случае должны оставаться выше всех подозрений. В ближайшее время мы должны всемерно способствовать усилению собственного Союза, который я предлагаю назвать Северо-Атлантическим, и также основательно способствовать внутреннему ослаблению и разрушению Континентального альянса. Это работа для нас с сэром Генри.

Вы же, сэр Уильям, должны будете получить как можно более достоверные данные о возможностях кораблей из будущего, и с их учетом пересмотреть планы строительства нашего флота. Учтите, речь идет о самом существовании метрополии. Одна ошибка, и Британская империя разделит судьбу Римской, а мы с вами, джентльмены, войдем в учебники истории как люди, которые проиграли битву врагам Британии, подобно последнему англосаксонскому королю Гаральду Годвинсону, проигравшему битву при Гастингсе герцогу Вильгельму Нормандскому. Помните об этом, джентльмены.

3 апреля (21 марта) 1904 года, вечер. Крейсер российского императорского флота «Светлана», 40 миль к югу от города Турку

Штабс-капитан Бесоев Николай Арсеньевич

Эх, как красивы вечера на Балтике! Все словно вокруг нарисовано акварелью серо-синих цветов. Серое море, серые скалы на горизонте, лишь небо еще синее, но уже начинающее сереть в приближающихся сумерках. Кто-то скажет – мрачно, но лично мне это очень нравится.

Вот, потянуло меня на лирику. А чем мне сейчас еще заняться? Все вроде при делах, а я один получаюсь – не пришей, не пристегни… Ирина возится со своей подопечной, Сосо, переговорив со мной, теперь о чем-то горячо спорит с Ниной Викторовной, а я пока просто неспешно прогуливаюсь по палубе и дышу соленым морским воздухом.

А вот идет мне навстречу еще один, такой же одинокий и неприкаянный, как и я. Государь-император собственной персоной. Похоже, что его что-то мучает. Вон, как он ходит туда-сюда по баку, от шестидюймовой пушки до боевой рубки и назад. И лицо у него какое-то озабоченное. Догадываюсь, почему он так волнуется – переживает, бедный – как пройдет встреча его в новом качестве в Петербурге. И как поступить с мятежными родственниками?

По идее, надо судить их строго и отправить туда, куда Макар телят не гонял. Но лица императорской фамилии суду не подлежат. Хотя прецедент был. Петр I приказал судить своего сына и наследника царевича Алексея Петровича. И тот был приговорен к лишению живота. После чего отдал Богу душу в Петропавловской крепости при весьма странных обстоятельствах. То ли придушили его, то ли сам помер.

Сможет ли император Михаил Александрович поступить так же, как его великий предок? Тем более что выбора-то у него и нет. Прощать такое просто невозможно. Простишь – жди очередного мятежа и покушения на священную особу государя-императора…

Похоже, что я угадал. Михаил, заметив меня, вдруг сломал свой накатанный маршрут, решительно повернул в мою сторону и, подойдя, приветливо поздоровался со мной.

– Вышли подышать воздухом, Николай Арсеньевич? – спросил он. – А ведь действительно, в каютах немного душновато.

– И это тоже, – ответил я. – Но вижу, Михаил Александрович, что вас гнетет что-то. Если это в моих силах, то буду рад помочь вашему величеству – хоть советом, хоть делом.

– Ох, – то ли пробормотал, то ли простонал император. – Видите ли, Николай Арсеньевич, я хочу надеяться на то, что ваши профессиональные, как вы изволили выразиться, качества, о которых я уже слыхал, вряд ли будут востребованы в этот раз. А вот совет ваш мне бы не помешал.

Да, действительно, меня заботит наше возвращение в Петербург. Видно, не все ладно в Датском королевстве, раз уж среди бела дня произошло покушение на моего брата и следом за этим начался мятеж гвардейцев. Что же все-таки произошло?

Я немного задумался, а потом ответил:

– Насколько мне известно, сейчас в Петербурге этими делами довольно плотно занимается Александр Васильевич Тамбовцев. Вы должны помнить его по встрече на Байкале. Старый конь, как говорится, борозды не испортит. Да и генерал Ширинкин свое дело знает. Думаю, что к вашему прибытию в столице будет наведен должный порядок, а вся эсеровская зараза уничтожена. Кроме того, их совместными стараниями уже создана новая организация, которая теперь всем террористам-бомбистам и прочим гешефтмахерам не даст даже головы поднять.

Они же теперь будут неусыпно наблюдать и за намерениями некоторых представителей высшей российской аристократии. А то вдруг еще кому-то из ваших родственничков захочется примерить царскую корону. Все же остальное, Михаил Александрович, в руце Божьей и в вашей царской воле. Прикажете закрутить гайки до скрипа, до стружки металлической – закрутят, прикажете отпустить – отпустят…

– Да, все это действительно так, – задумчиво сказал Михаил. – Только правильно у Пушкина в «Борисе Годунове» говорится: «Тяжела ты, шапка Мономаха…»

Вот смотрю я на вас, Николай Арсеньевич, и думаю – почему вы так спокойны и уверены в себе? Неужели только потому, что знаете все о том, что должно произойти в будущем?

Я улыбнулся. Догадывался бы этот молодой человек, волею судеб внезапно ставший русским монархом, что порой творится у нас в душе. Только мы в нашем времени приучены спокойно реагировать на все пертурбации во властных структурах. Одна перестройка и крушение СССР чего стоит! А вот насчет будущего…

– Что касается наших знаний о будущем, – сказал я, – так они с момента появления нас в вашем времени стремительно обесцениваются. У американского фантаста Рея Брэдбери есть рассказ о путешественниках во времени. Оттого что в прошлом, в незапамятные времена один из них случайно затоптал бабочку, в том мире, из которого были эти путешественники, история пошла совсем другим путем. А Японская империя, на которую мы наступили – это далеко не бабочка.

Вот и сейчас наше вмешательство резко изменило всю вашу историю. И что будет дальше – один Бог ведает. Ну, а насчет нашей уверенности в себе…

Понимаете, жизнь приучила нас надеяться лишь на самих себя и на тех людей, которые тебя окружают. Наверное, вам это пока трудно понять, но то небольшое время, которое вы провели в составе морских пехотинцев адмирала Ларионова, должно было вам показать – на что способны люди, спаянные друг с другом общими интересами, общими мыслями, общими идеалами, общей судьбой.

– Да, Николай Арсеньевич, – улыбнулся Михаил, – именно там я понял – что такое настоящая служба. То же, что было в Гвардейском Кирасирском полку – это просто детское баловство…

И Михаил неожиданно покраснел, должно быть, вспомнив, свои прежние хмельные загулы с сослуживцами, пьяные пари и похождения с дамами полусвета. Я тактично промолчал, а потом сказал:

– Морские пехотинцы, конечно, ребята бравые, но вы не видели, как работают настоящие штучные «спецы». Ну, это мои коллеги, «воины племени летучих мышей».

Видя недоумение на лице Михаила, я показал свой «командирские» часы, на циферблате которых был изображен черный силуэт летучей мыши на синем фоне и надпись: «Войска специального назначения». Правда, я не сказал своему собеседнику, что эмблема эта неофициальная, никем не утвержденная. Но настоящие «спецы» как раз считают ее своей.

– Да, я что-то слышал о спецназе ГРУ, – сказал задумчиво Михаил. – Только вот для чего нужны такие части?

Гм, подумал я, как объяснить ему о задачах и назначении спецподразделений, подчиненных Главному разведывательному управлению? В этом мире само Разведочное управление Главного штаба Российской императорской армии создано всего лишь в прошлом году.

– Бывают задачи, – начал я, – которые не могут выполнить обычные войсковые соединения. Например, вести глубокую разведку в тылу противника, уничтожать его командные пункты и захватывать особо важные объекты. Ну, в общем, для таких специальных войск есть еще много задач, когда действия малых групп могут быть приравнены по силе воздействия к операциям армейского или даже фронтового масштаба… – тут я остановился, дабы не смущать непривычный к нашим суровым реалиям ум молодого императора. Неизвестно, как он воспримет сообщение о том, что спецам приходилось физически уничтожать командный состав войск противника, проводить диверсии и прочие операции, которые здесь считаются пока «не джентльменскими». Хотя настоящие «джентльмены» особо не переживают насчет моральных принципов и легко идут на нарушение общепринятых правил ведения войны. Вспомним ту же «Марокканку»…

Бойцы спецназа должны в совершенстве владеть всеми видами огнестрельного и холодного оружия, приемами рукопашного боя, средствами связи, уметь оказать первую медицинскую помощь, – продолжил я, – владеть методикой допроса, знать несколько языков, уметь управлять автотранспортом и боевой техникой. Они должны пройти парашютную подготовку, знать акваланг и уметь пользоваться им. Словом, это элита вооруженных сил. Им не страшно ничего, а вот их враги боятся, как огня.

Михаил с горящими глазами слушал мой рассказ. Все, что я говорил, казалось ему сказкой о чудо-богатырях, которые могли в одиночку сражаться с несметными полчищами врагов, пролезать через игольное ушко и мыться огнем.

– Николай Арсеньевич, а вы сами тоже из этих… Ну, как вы говорите, «летучих мышей»?

– Имею честь принадлежать к сему славному племени, – ответил я.

Император посмотрел на меня с уважением и даже с некоторой робостью.

– Николай Арсеньевич, – сказал он, – я хочу вас попросить по прибытии в Петербург, не откладывая это дело в долгий ящик, заняться созданием и подготовкой спецназа. У России должны быть лучшие бойцы в мире! Ведь врагов у нее всегда будет в достатке. Пусть они знают, что наши чудо-богатыри найдут их на краю света.

– Михаил Александрович, – сказал я, – вот тут вы совершенно правы. Как раз по этой причине России такие подразделения крайне необходимы. И я сделаю все, что смогу, для того, чтобы они появились в нашей армии. Правда, дело это не простое и не быстрое, но…

– Но российскому спецназу быть! – воскликнул Михаил. – Можете просить у меня все, что угодно – любое ваше требование будет принято к исполнению… Ведь я же, в конце концов, самодержец! – и тут он лукаво подмигнул мне.

4 апреля (22 марта) 1904 года, утро. Крейсер российского императорского флота «Светлана», 20 миль северо-западнее Ревеля

Перед рассветом «Светлана» сначала сбавила ход, а потом совсем остановилась. В свете боевого прожектора были видны плавающие прямо по курсу льдины. Обычно Финский залив остается скованным льдом до середины апреля – начала мая, и этот год тоже не стал исключением. Радиотелеграфист «Светланы» отстучал на своей допотопной радиостанции системы Маркони короткое сообщение, и вскоре из Ревеля был получен ответ. Навстречу крейсеру вышел стоявший там наготове под парами ледокол «Ермак», который подойдет к тому месту, где «Светлана» легла в дрейф, через три-четыре часа.

Император Михаил, когда ему доложили о непредвиденной задержке, хмыкнул, высказавшись примерно в том духе, что он весь Ледовитый океан прошел без сучка и задоринки, остановившись лишь разок для того, чтобы «отлить на Северном полюсе»… Но никаких распоряжений командиру «Светланы» капитану 1-го ранга Шеину он отдавать не стал.

Выслушав доклад и одобрив действия командира, император Михаил снова лег спать, а «Светлана» встала на якорь, дожидаясь утра и подхода «Ермака». Рано утром, перед рассветом, команду поднял на ноги хриплый пароходный гудок. Приближаясь в легком предутреннем тумане, «Ермак» давал о себе знать, светя прожектором и включая время от времени ревун. Пять минут спустя на фор-марсе «Светланы» также вспыхнул прожектор, а затем проревела сирена. «Ермак» приближался почти наощупь, опасаясь нечаянного столкновения.

Но все обошлось. Туман был уже не такой плотный, а прожектора светили, словно маленькие рукотворные солнца. Вскоре вахтенные офицеры кораблей смогли даже переговариваться с помощью жестяных рупоров. Примерно через полчаса после подхода «Ермака», уже на рассвете, «Светлана», подняв пары в котлах до нормы, выбрала якорь и дала малый ход. Начался последний этап путешествия русского императора из Копенгагена в Ревель.

Хруст и шорох ломающегося льда проникал даже в нутро крейсера, и вскоре и сам император, и его невеста с новой подругой, уже стояли на носу и завороженно смотрели, как могучий шпирон «Светланы» раздвигает мелкое ледяное крошево, оставшееся после прохождения «Ермака». Весенний лед, уже подточенный первым теплом, а потому хрупкий, легко рассыпался в шуршащую снегоподобную массу. Хотя «Светлане» в одиночку, без «Ермака», не стоило бы и соваться в его грязно-белые объятья. Ибо она все же крейсер, а не ледокол.

Двадцатимильный переход во льдах Финского залива занял пять часов. «Светлана» прибыла в Ревель только к полудню, когда туман окончательно рассеялся, а на низком сером небе сквозь тонкие облака появился, словно вырезанный из бумаги, ровный круг неяркого весеннего солнца. Михаил заметил на горизонте знакомый ему силуэт собора святого Олафа, башни «Длинный Герман» и собора Святого Александра Невского, построенного несколько лет назад в память чудесного спасения его отца и всей их семьи в железнодорожной катастрофе под Борками в 1888 году.

Почетный караул на причале, состоящий из матросов Гвардейского флотского экипажа, и оркестр, играющий «Боже царя храни», потом орудийный салют – все было, как положено.

И вот наступил момент, когда крейсер «Светлана» ошвартовалась у причала, и император всероссийский Михаил II сошел на землю, принадлежащую ему как русскому монарху. На берегу кроме почетного караула и коменданта над портом, молодого царя с невестой встречали эстляндский губернатор статский советник Бельгард Алексей Валерианович, вице-губернатор коллежский советник Гирс Александр Николаевич, предводитель эстляндского дворянства барон Деллинсгаузен Эдмунд Николаевич и прочие официальные лица. Это была здешняя элита – остзейское дворянство, ведущее свое происхождение еще от первых рыцарей-крестоносцев, пришедших в эти края, чтобы покорить диких язычников-эстов. Здесь же присутствовала депутация состоятельных горожан и купечества. Все они верноподданно приветствовали нового русского царя.

Но у Михаила не было времени принимать поздравления от жителей Ревеля. Его уже ждал стоящий под парами царский поезд, который должен был доставить монарха в Петербург. Поэтому он вежливо раскланялся со встречавшими его жителями Ревеля, после чего сел в разукрашенную карету и поехал по кривым и узким улицам Старого города в сопровождении почетного конвоя.

Сидевшая рядом с ним принцесса Масако с изумлением смотрела на серые крепостные стены, окружавшие город, мрачные средневековые домики крытые когда-то красной, почерневшей от угольной пыли и копоти черепицы. Все ей было незнакомо, а потому интересно.

Вот и здание вокзала, носящего такое же название, как и тот вокзал, на который они прибудут в Петербурге – Балтийский. Он был плотно оцеплен солдатами гарнизона и жандармами. Меры, которые по приказу генерала Ширинкина были приняты для охраны священной особы монарха, можно назвать беспрецедентными. Но все прекрасно понимали, что на то были веские причины. Гибель императора Николая в Петербурге от бомбы террориста явилась лучшим тому доказательством.

Михаил и его свита разместились в синих вагонах императорского поезда. Все в нем было прочно, надежно и солидно. Для изготовления каркасов вагона кроме металла использовались разные породы дерева: тик, ясень, красное дерево и дуб. Над верхней частью окон были укреплены бронзовые золоченые художественной ковки государственные гербы. Крыша вагонов была изготовлена из красной меди, выкрашенной светло-серой краской. Гармошки между вагонами изготовлены из черной натуральной кожи.

Взревел гудок поезда, и царский состав тронулся в путь. Хотя к тому времени уже был построен специальный «Царский павильон» в Царском селе, куда обычно прибывал «Литерный А», было решено, что на этот раз финиш его будет на Балтийском вокзале российской столицы. В карете новый русский император собирался проследовать по улицам Петербурга в Аничков дворец, для того чтобы народ своими глазами увидел нового русского царя и понял, что период безвластия прошел. Домой прибыл хозяин, который был готов железной рукой навести порядок в своей стране.

4 апреля (22 марта) 1904 года, полдень. Санкт-Петербург, Зимний дворец

Капитан Тамбовцев Александр Васильевич

Ну вот, похоже, что приходит к концу «бесцарственное» время. Фактически царь у нас, конечно, имеется – самодержец Всероссийский, Божью милостью Михаил II. Но он находится где-то далеко, за глубокими морями, за дремучими лесами. А в столице Российской империи от его имени правит вдовствующая императрица Мария Федоровна, которая, конечно, на это полномочия имеет, но все же…

И вот радиограмма – крейсер «Светлана» у берегов Эзеля, то есть уже в российских территориальных водах. Еще день-два, и к перрону Балтийского вокзала подкатит поезд с новым императором и его невестой. Как говорится, прошу любить и жаловать.

Мы с генералом Ширинкиным сбились с ног, обеспечивая безопасность прибывающих. В Ревель, куда вскорости должен прийти крейсер «Светлана», были направлены лучшие сотрудники охранного отделения и команда 1-го Железнодорожного батальона. Не должно быть никаких случайностей. А то вот, не приведи Господь, конечно, снова кувырнется царский поезд под откос, как это было в Борках… Что тогда будет!

Я и сам хотел рвануть в Ревель, встречать Михаила. Ведь вместе с ним, как я узнал из радиограммы, следуют в Питер и Николай Бесоев с Ириной. Я по ним очень соскучился, как и по Нине Викторовне, которая тоже была на борту «Светланы». Но меня не пустили. Сама вдовствующая императрица Мария Федоровна неожиданно проявила упрямство и категорически запретила мне покидать Петербург.

– Александр Васильевич, – сказала она, строго глядя на меня, – вы нужны мне здесь и сейчас. А за Михаилом и его невестой в Ревеле есть кому присмотреть. Здесь, в этом городе, где были убиты мой свекор и мой сын, я уже никогда не буду спокойной до конца, если вас не будет рядом со мной.

Фраза получилась несколько двусмысленной, и, почувствовав это, Мария Федоровна покраснела и потупилась. А я прокашлялся и по привычке стал приглаживать свою бородку.

Немного погодя вдовствующая императрица продолжила разговор тихим и печальным голосом:

– Я уже потеряла мужа и двух старших сыновей. И теперь не хочу потерять третьего, последнего, самого моего любимого. Вы уж, Александр Васильевич, сделайте все, чтобы с Михаилом ничего не произошло. Я знаю, вы все можете…

Мне стало жаль эту женщину, на которую за последнее время свалилось столько несчастий. И я пообещал ей вывернуться наизнанку, но не дать даже волосу упасть с головы ее любимого Мишкина. Ну, и на всякий случай, отправил в Ревель встречать императора двоих самых толковых парней из моей команды, с рациями, брониками и прочими прибамбасами.

Помимо обеспечения безопасности мне пришлось вести долгие разговоры с министром императорского двора и уделов бароном Владимиром Борисовичем Фредериксом и его помощником Александром Александровичем Мосоловым. Необходимо было проверить благонадежность дворцовых слуг и подготовить царские покои в Зимнем дворце к приезду нового императора.

А сделать это было не так-то просто. Вдова убитого Николая, Александра Федоровна, категорически не хотела покидать свои покои во дворце, заявляя, что она останется в них жить навсегда. Дескать, она не хочет уезжать оттуда, где ей было так хорошо с ее любимым Ники. Выселять ее силой не хотелось. Тем более что ни у кого рука не поднялась бы сделать это. В общем, тоже проблема.

Посовещавшись с Марией Федоровной и бароном Фредериксом, мы пришли к выводу, что пусть пока Михаил и его невеста поживут в Аничковом дворце. Жил же там его отец, император Александр III, причем жил неплохо, со всеми удобствами. Да и меньшее по размерам здание легче будет охранять. А с Александрой Федоровной мы решим вопрос позднее, так сказать, в рабочем порядке.

Мария Федоровна почему-то сильно опасалась некоторых людей из свиты невесты ее сына. Она посмотрела на меня испуганными глазами и своим чуть хрипловатым голосом сказала:

– Александр Васильевич, голубчик, как же нам быть с этими японцами-то, когда они приедут? Бог знает, что им взбредет в голову! Ведь один из таких вот чуть было не зарубил саблей Ники, когда он, еще цесаревичем, посетил Японию. Как вспомню об этом – просто сердце кровью обливается. А вдруг на какого-нибудь самурая снова найдет блажь, и он набросится на Михаила? Я этого не переживу!

Я успокаивал императрицу, сказав ей, что такого не повторится, и что в свите принцессы Масако люди тщательно проверенные и давшие клятву лично японскому императору в том, что они до последнего вздоха будут верны его дочери и ее мужу. Конечно, ручаться ни за кого на все сто процентов нельзя, но вероятность покушения на Михаила была мизерна. К тому же за свитой японской невесты царя мы будем тщательно следить, и в случае малейших подозрений примем все меры предосторожности.

Не знаю, удалось ли мне окончательно успокоить Марию Федоровну, но она больше не заводила со мной разговор на эту тему. Правда, мои люди доложили, что она о чем-то долго беседовала с генералом Ширинкиным. Ну, и ладно, ну и пусть. Я ее понимал – как мать она переживала за своего любимого сына и старалась всячески уберечь его от всех опасностей.

Готовились к встрече императора и мои хлопцы. Мы решили помимо собственного его императорского величества конвоя припахать и наших орлов. Слухи о «пятнистых» по городу ходили разные, один страшнее другого. Пусть люди посмотрят на нас, что называется воочию. Ну, а мы покажем товар лицом.

Я велел привести в порядок и, если нужно, подкрасить два наших «Тигра» и один бэтээр. Пусть будет все, как на параде. То, что должно блестеть – пусть блестит, что должно сверкать – пусть сверкает. На встрече должны присутствовать представители зарубежного дипломатического корпуса, так что надо и на них произвести впечатление. Пусть смотрят и мотают на ус – с кем придется иметь дело, если, не дай Бог, у кого-то зачешутся руки подраться с русскими.

Жаль, конечно, что у нас тут нет под боком вертолета. Прибытие нового русского императора на вертушке и приземление его, скажем, на Дворцовой площади – это стало бы настоящим фурором, и разговоров потом было бы на год.

Но, к сожалению, вся наша авиация осталась на Дальнем Востоке. Была, впрочем, мысль – перевезти по железной дороге пару Ка-27. Технически это вполне возможно, но пока сие дело решено не форсировать. Надо в полной целости и сохранности доставить в Петербург всю большую свиту госпожи Масако-сама, оставшуюся пока на Дальнем Востоке. На охрану их спецпоезда задействовано много народа. Стража КВЖД шерстит вдоль полотна, уничтожая и разгоняя шайки хунхузов, которые в последнее время что-то стали очень уж активными. Кстати, если верить донесениям, среди убитых бандитов попадаются люди с явно не восточными чертами лица.

А жандармы на российской территории, в городах и станциях вдоль Транссиба тоже не сидят без работы. Идет грандиозная зачистка от эсеров-террористов, анархистов-бомбистов и просто бандитов. Установлена связь лиц, готовивших теракты по пути следования спецпоезда с британской агентурой. По этим связям ведется активная оперативная работа. А мы в Питере с нетерпением ждем результатов этой бурной деятельности. Возможно, используя информацию коллег, мы сможем крепко прижать некоторых дипломатов, которые сейчас вдруг стали на удивление тихими и покладистыми. Это явно не к добру.

В общем, все кипит, все двигается, дела идут, контора пишет. Я лично надеюсь, что прибытие императора Михаила в Питер пройдет без каких-либо происшествий. Народ же и, так сказать, высшее общество впечатляется по самое не грусти. Ну, а те, кому следует, сделают из этого должные выводы. Потом начнется долгая и кропотливая работа. Скучать нам не придется, да и отдыхать, пожалуй, тоже…

5 апреля (23 марта) 1904 года, утро. Санкт-Петербург, Балтийский вокзал

Капитан Тамбовцев Александр Васильевич

Ну, вот и приехали. Не мы, конечно, а новый русский царь, которого так заждались его верноподданные. Но пришествие монарха на Русь прошло чинно и благородно.

Поезд из Ревеля прибыл точно по расписанию. Правда, о его прибытии мы знали заранее – наши ребята, следовавшие в царском составе, сообщали нам по рации об обстановке по пути следования и о том, какие станции они проехали. Неприятностей и происшествий не было. Хотя их и не могло быть, учитывая то количество войск и жандармских команд, охранявших железнодорожное полотно и станции, мимо которых проезжал «Литерный А».

А теперь по порядку. На перрон Балтийского вокзала были допущены самые проверенные и избранные. Я оказался в их числе. В компании генерала Ширинкина и барона Фредерикса я наблюдал, как в левый двухэтажный флигель – «царский» – медленно вползает тяжело пыхтящий паровоз, тянущий за собой синие вагоны императорского состава. Стоявшая неподалеку от меня вдовствующая императрица Мария Федоровна от волнения теребила черные перчатки и машинально облизывала языком пересохшие губы.

Царский поезд остановился точно на предписанном ему месте. На расстеленную на перроне красную дорожку из императорского вагона ловко выпрыгнули два рослых казака из личного конвоя его императорского величества. Встав по обе стороны вагонной двери, они вытянулись во фрунт, выкатили вперед грудь и взяли шашки «на плечо». Вслед за казаками, не спеша, из вагона вышел и сам государь-император Михаил Александрович, одетый в парадную форму полковника морской пехоты. По рядам стоявших рядом со мной генералов и сановников пронесся легкий шум. Все присутствующие на церемонии встречи монарха шепотом стали спрашивать друг друга о том, почему государь одет не в свой любимый мундир «желтых» кирасир.

А тем временем в дверях вагона показалась немного смущенная принцесса Масако. Михаил галантно подал ей руку и помог сойти по ступенькам на перрон. Дочь японского императора была одета в строгое европейское платье, а на ее худые плечики был накинут роскошный соболий палантин. Голову Масако украшала изящная шляпка с большим павлиньим пером. Похоже, что старания Ирочки Андреевой не были напрасными – принцесса вела себя по-восточному скромно, но достаточно уверенно. Ранее непривычная для нее одежда сейчас не смотрелась уже на восточной красавице как седло на корове. По рядам сановников опять пронесся легкий шумок. Светские шаркуны и бонвиваны с видом знатоков обсуждали между собой достоинства государевой невесты. Как мне удалось понять, общее впечатление было положительным.

Едва заметно прихрамывая, Михаил с невестой подошел к матери. Принцесса Масако согнулась в низком поклоне перед своей будущей свекровью. Все же въевшиеся в кровь и плоть правила поведения женщины из Страны восходящего солнца не скоро забудутся. Мария Федоровна дружески кивнула своей будущей невестке, сказала ей пару слов, отчего девушка выпрямилась и, немного покраснев, улыбнулась. А потом, не выдержав, вдовствующая императрица бросилась обнимать и целовать своего любимого Мишкина. Забавная получилась сценка – маленькая худощавая женщина, что называется, метр с кепкой, и здоровенный, метр восемьдесят, детина в мундире полковника морской пехоты. Похоже, что он, в отличие от покойного Ники, навсегда останется для своей матери ребенком, которого она будет жалеть и оберегать от всех бед и несчастий.

Ну, а потом, после неофициальной, так сказать, семейной части началась официальная встреча. Оркестры, рапорты высших сановников империи, крики ура и всеобщее ликование. А те, кому положено, начали потихоньку командовать, дабы горячая встреча на вокзале не затянулась надолго.

Пока гремели марши и официальные лица зачитывали скучные и не менее официальные речи, я, стараясь никому не мешать, пробрался поближе к хвосту поезда. Там я сердечно приветствовать наших путешественников – Ирочку, Колю Бесоева, Нину Викторовну и смущенного таким обилием золотых погон, аксельбантов и дам, украшенных бриллиантами, Кобу. Ильич и Крупская тоже чувствовали себя весьма неуютно на этом празднике жизни, и потому старательно держались на заднем плане.

Я пожал руку поручику, пардон – уже штабс-капитану Бесоеву, Нине Викторовне и Сосо, который уже, как мне показалось, начал потихоньку становиться товарищем Сталиным. Потом я поздоровался с Ильичом и его супругой. Мне запомнился острый взгляд Ленина, брошенный на меня, и его легкая картавость, выдававшая волнение «вождя пролетариата». Надежда Константиновна была немного растерянна и поприветствовала меня, похоже, так и не расслышав, кто я, и чем заведую. И в завершение всего я чмокнул в румяную щечку Ирочку. При этом Сосо слегка нахмурился, из чего был сделан соответствующий вывод об их взаимоотношениях.

На площади перед вокзалом уже были выстроены машины и кареты для кортежа императора. Он должен был проследовать в Аничков дворец. Михаил с Масако и вдовствующей императрицей уселись в открытую карету придворного ведомства. За ней следовал «Тигр», в котором ехали наши путешественники, а потом уже все остальные кареты, согласно рангу и чинам. Я двигался впереди императорского кортежа, сидя в другом «Тигре». А замыкал процессию БТР, тихо урчащий мотором и постреливающий сизым соляровым перегаром.

Пока мы дожидались от группы обеспечения сигнала о том, что уже можно начинать движение, многочисленные дипломаты из самых разных стран мира обступили нашу технику и внимательно ее рассматривали, тихо переговариваясь между собой. Особенно в этом деле усердствовали военные агенты – так тогда называли военных атташе. На их лицах я видел выражение восхищения и удивления, смешанные со жгучей завистью и обидой. Люди умные – а дураков на таких должностях не держали – быстро поняли – на что способны эти боевые машины, и прониклись.

Я осторожно прикинул – что они напишут в донесениях своему начальству. Думаю, что информации для размышления нашим потенциальным союзникам и противникам будет предостаточно. И это при том, что у нас в запасе еще остается много-много всякой всячины, начиная от палубных Сушек «Адмирала Кузнецова» и заканчивая танками Т-72. Впрочем, время выкладывать эти козыри на стол еще не пришло.

Тут же, возле машин, крутились и фотографы со своим огромными ящиками – фотокамерами и лихорадочно снимали нашу технику. Я усмехнулся – пусть фотографируют, все равно при нынешнем состоянии техники построить что-то, хоть отдаленно напоминающее наши боевые машины, просто невозможно. Самое-то главное у них внутри. Не стоит забывать, что нас разделяет больше ста лет.

По Ново-Петергофскому проспекту – так сейчас называется здесь Лермонтовский, мы доехали до Египетского моста через Фонтанку – он еще не успел обрушиться, – и по набережной двинулись в сторону Невского. Я внимательно смотрел по сторонам. Все было тихо и спокойно. Народ стоял, переговариваясь, и громко высказывал свое мнение о новом императоре и его невесте.

«Тигр» притормозил на углу Гороховой, поджидая немного отставший от нас кортеж, и я услышал, как какой-то, судя по одежде и внешнему виду, мастеровой, говорил своему приятелю, скорее всего, приказчику:

– А государь-то наш – орел, хоть и молод еще. В бою, вон, был, Георгия заработал. Японцев побил и мир заключил. Глянь – какую невесту за себя взял. Говорят, тамошнего царя дочку! На татарочку похожа, а так на лицо ничего, приятная.

– Вот и я говорю, – ответил мастеровому его собеседник, – наш государь-император Михаил Александрович, дай Бог ему здоровья, всех своих ворогов ущучил, и теперь начнет в державе порядок наводить. Я сам слышал – он многих богатеев, которые неправду простому народу творят, собирается крепко прижать.

А насчет невесты его – ну и что, что на татарочку похожа. Вон, мой брательник двоюродный, Егор, так он из-под Казани сосватал жену – звать ее было по-ихнему Галия. Крестилась, стала Галиной, да и вышла за него замуж. Живут хорошо, баба она справная, хозяйственная, в доме всегда чистота и порядок. И Егору не дает шелапутничать. Так что если и у государя нашего будет жена такая же, то значит, повезло ему.

Тут двигатель «Тигра» взревел, и машина поехала дальше по набережной. Вскоре мы увидели клодтовских коней на Аничковом мосту и сам дворец. Через ворота со стороны Фонтанки мы заехали во внутренний дворик. Карета с Михаилом, Масако и Марией Федоровной остановилась у парадного входа во дворец.

– Ну что ж, дети мои, – сказала вдовствующая императрица, незаметно смахнув перчаткой слезу со щеки, – вот ваш дом, здесь вы будете жить. Желаю вам счастья.

– Борьшое спасибо, – ответила ей по-русски Масако и низко поклонилась – уже по-японски. – Я вам очень брагодарна.

Масако еще не научилась произносить русское «л», и слова, в которых была эта буква, звучали у нее немного смешно.

Михаил с нежностью погладил свою будущую жену по плечу, а потом наклонился и поцеловал в мать.

– Я верю, что мы с Масако-сама будем так же счастливы в этом дворце, как ты в нем была счастлива с нашим папа́, – сказал он. – Впрочем, все в руце Божьей. Ну, и наши друзья из будущего нам помогут. Господа, – обратился император Михаил ко мне и моим спутникам, – прошу вас быть моими гостями. Проходите во дворец.

Вслед за императором, его матерью и невестой, в Аничков дворец вошли три сотрудника российский спецслужб из XXI века, вождь мирового пролетариата со своей супругой и будущий генеральный секретарь ВКП(б), генералиссимус и Верховный Главнокомандующий советскими вооруженными силами.

Content

Александр Харников, Александр Михайловский
Рандеву с «Варягом». Петербургский рубеж. Мир царя Михаила (сборник)

Рандеву с Варягом

Часть 1. Один день в Чемульпо

Часть 2. Порт-Артурский рассвет

Часть 3. Петербургский экспресс

Часть 4. Встреча на Байкале

Петербургский рубеж

Пролог

Часть 1. Тихоокеанский дебют

Часть 2. Лев готовится к прыжку

Часть 3. Русский с тевтоном – братья навек!

Часть 4. Маски сброшены

Мир царя Михаила

Пролог

Часть 1. Цареубийство

Часть 2. Орел и Хризантема

Часть 3.Из искры возгорится пламя

Часть 4. Возвращение государя