Сергей Черняховский

Политики, предатели, пророки

Новейшая история России в портретах (1985–2012)

Глава 1

Основатели архитектуры

МСГ — Герострат

На Горбачева в обществе начали обращать внимание в 1983 году. При Андропове. Хотя к этому времени он уже четыре года входил в высшее руководство страны. Иногда говорят, что ему вообще покровительствовал Андропов.

И редко вспоминают, что уже в 60-е годы его кандидатура дважды рассматривалась на предмет возможной работы в КГБ — в 1966 и 1969 году. Только сначала Семичастный, затем Андропов от нее отказывались. В какой-то момент была идея назначить его Генеральным Прокурором СССР. Вето наложил Кириленко.

Что-то там было нам неизвестное — как только вставал вопрос об особой проверке — он ее не проходил. Кто-то уверяет, что во время войны на оккупированной территории он был замечен в чем-то, что явно порочащим не было — но при пристальном рассмотрении вызвало желание воздержаться от полного доверия к нему. Кто-то проводит связь между этим обстоятельством — и тем, как вел он себя в отношениях с ФРГ: даже когда США и Великобритания резко возражали против аншлюса ГДР Западной Германией — Горбачев решил поддержать намерения Бонна. Во всяком случае, известно, что отстранение Хонеккера от власти и последующий переворот в ГДР готовился по его поручениям. Есть данные, что в период его руководства Ставропольским краем у него возникли сложные отношения с Первым секретарем ЦК компартии Грузии Эдуардом Шеварднадзе: Ставропольский край по этой версии стал прибежищем грузинских цеховиков и криминальных авторитетов, борьбу с которыми, возглавив реском партии, развернул последний.

Но возможно — все это и не так. И все эти сведения — лишь отражение той ненависти, которую испытывают к Горбачеву и российское общество, и народы разделенных им республик.

В дни смерти Андропова в обществе ходил слухи, что наследовать ему может либо Горбачев, который, как относительно молодой, вызывал определенные позитивные ожидания, либо Черненко, возраст которого напротив явно смущал общество. После избрания последнего Горбачеву досталась идеологическая работа — и он произвел определенное впечатление докладом на прошедшей в 1984 году Научно-практической конференции КПСС по вопросам совершенствования развитого социализма. Там же, кстати, удачно и, по тем временам, ярко и интересно выступил и Первый секретарь Свердловского обкома КПСС Борис Ельцин. Оба очень ратовали за дальнейшее поступательное и наступательное развитие социалистического общества.

Когда в марте 1985 г. Горбачева избрали Генсеком ЦК КПСС, действительно было воодушевление. Сначала — просто потому, что избрали молодого. Потом, в апреле, на Пленуме ЦК, он провозгласил курс на ускорение социально-экономического развития. Все радостно вздохнули: начинается наступление, «революция продолжается!». Как пели в 70-е: «И вновь продолжается бой. И сердцу тревожно в груди, и Ленин такой молодой — и юный Октябрь впереди!». Страна готовилась к прорыву в будущее.

А потом Горбачев поехал в Ленинград — вышел к народу и говорил, говорил, говорил… Все удивились — после речей Брежнева: «Оно» — еще и разговаривает!». Говорил красиво, без бумажки, по делу — и его просили: «Мира на Земле и порядка в государстве!».

Он ответил антиалкогольной кампанией. Все изумились ее бредовости — в первую очередь далеко не алкоголики. Но подумали: «Ладно, бывает. Молодой, горячий — занесло поначалу. Но если для торжества коммунизма нужно за марочным вином или коньяком на день рождения в очереди стоять — отцы и деды не на такое шли».

А «Оно» — все говорило. Всем нравилось. Правда — потом, вспоминая или перечитывая, никто не мог понять — про что все-таки человек говорил. Опытные пропагандисты и лекторы, которые должны были разъяснять его речи — задумчиво сидели с ручками, пытаясь в обильном тексте найти хоть крупицы осмысленного. Директор завода спрашивал дочь, студентку-комсомолку-отличницу:

«Не пойму, что значит работать по-новому, это как?», — восторженная девочка рассказывала. Отец-орденоносец изумленно говорил: «И для этого нужно столько говорить? Я так всю жизнь жил и работал!» Это был реальный человек. Он погиб потом в Грузии, останавливая развязанный Горбачевым межнациональный конфликт. Его кровь — как и кровь примерно пятнадцати миллионов человек — на руках Горбачева.

Бывает такой специфический и довольно редкий тип политиков. Те, кто, более или менее случайно силой обстоятельств получив власть, не знают, как ею распорядится. Она им нравится. Им комфортно быть «самым главным». Они купаются в собственной значимости. Им даже хочется сделать что-нибудь «великое». Но что — они не знают. И как — они тоже не знают.

Они не знают и не понимают своих целей — потому что, какие бы цели они публично не провозглашали, их подлинная цель — даже не их же власть — а их наслаждение ею. Они могут в этом не признаваться даже самим себе, но их цель лишь собственное самолюбование и тщеславие.

Власть для них — не инструмент. Власть для них — не изматывающий труд. Власть для них повод для самолюбования. И средство получения почестей. И в отличие от тех, для кого власть есть самоцель, они даже не будут надрываться ее защищая.

Они — как обезьяна, играющая с короной: она может ее украсть, может ею любоваться, может, надев ее, смотреться в зеркало, может ее выбросить и убежать, увидев, что игрушку отбирают: но не может, даже надев, стать королем.

По сути, Горбачев — это именно такой тип «лидера». Его властный алгоритм — это скольжение. Маневр — но маневр не самостоятельного игрока, а маневр между игроками. Он возвышался — в качестве производного от неких отношений, существовавших вне его. Всегда в этих отношениях выбирая положение удобного и для одних, и для других.

Это принесло ему власть. Но получив эту власть, он не знал, что ему делать. Он получил пост, формально ставивший его в один ряд с титанами прошлого. И хотел быть таким же — но не был. Потому что не мог.

Он не знал, чего он хочет, потому что хотел одного — любоваться собой и войти в историю: «сделать нечто великое». Он получил право указывать стране направление движения — и не знал, что указать. Как потому, что не умел сам определять цели — он всегда маневрировал между «старшими» и исполнял цели, поставленные ими, так и потому, что был элементарно неграмотен — а его обучение на юрфаке МГУ было типичным обучением «общественника». Как там было в «Служебном романе»: «Однажды ее выдвинули в профком — и с тех пор не знают, как задвинуть». За что и ставились соответствующие оценки. Кстати, упоминаний о военной службе Горбачева нельзя найти ни в одной его биографии. Правда, некоторые люди, знающие его лично, утверждают, что он все же, служил… Только, по их словам, как «орденоносцу труда» ему поручили ответственную должность завскладом. Так служил. Так и учился.

Он не имел внутреннего креатива для постановки целей — за все время как своего властвования, так и последующее, невозможно в его делах и речах найти ни одной действительно свежей и конструктивной идеи.

Он говорил много — и все про то, что хорошее — хорошо, а плохое — плохо. Правда, потом оказалось, что в любой странице брежневского официоза содержательного начала в десяток раз больше, чем во всех речах Горбачева.

Он много наговорил, и много написал — вместе с помощниками. Только с какого места ни читай какую-нибудь «Перестройку и новое мышление — для нас и для всего мира» — смысла увидеть невозможно. Логорея. Она же — словесная диарея.

Но говорить было недостаточно — тем более, говорить ЭТО — не несущее смыслового содержания. Очень быстро, уже к середине 1986 года это стало надоедать — и общество, и партия, и аппарат стали требовать какого-то дела.

Каких-то решений. Проблемы-то действительно были — и их действительно нужно было решать.

А он — не мог. Для того, чтобы вообще что-то решать — ему нужно было иметь, тех, от кого он сможет быть производным. Тех, между кем ему можно будет скользить. Нужна была чужая схватка, чужое противостояние, чужой конфликт — чтобы оказаться в них неким подобием арбитра, «генератором консенсуса». И он отчасти непроизвольно, а отчасти сознательно, провоцировал и порождал конфликты и противостояния. Он натравливал одних на других — а потом начинал призывать их к соглашению. И приводил к тому, что не устраивало ни одних, ни других. А когда каждый из спровоцированных им на конфликт обращался к нему за поддержкой, он предавал каждого из них.

Как там у Стругацких: «Мы здесь ломаем головы, тщетно пытаясь втиснуть сложную, противоречивую, загадочную фигуру орла нашего дона Рэбы в один ряд с Ришелье, Неккером, Токугавой Иэясу, Монком, а он оказался мелким хулиганом и дураком! Он предал и продал все, что мог, запутался в собственных затеях, насмерть струсил и кинулся спасаться к Святому Ордену.

Через полгода его зарежут, а Орден останется. Последствия этого для Запроливья, а затем и для всей Империи я просто боюсь себе представить».

Он может это отрицать, но

— это он санкционировал публикацию статьи Нины Андреевой, а потом разыгрывал возмущение по этому поводу;

— это он санкционировал применение армии при разгоне демонстрации в Тбилиси, а потом заявил, что ничего об этом не знал;

— это он санкционировал и поддержал и создание Комитета Общественного Спасения в Литве, штурм телецентра и применение войск зимой 1991 года, а потом сказал, что все было сделано без его ведома и предал создателей тех же комитетов;

— это он весной 1991 года инициировал попытку смещения Ельцина с поста Председателя Верховного Совета РСФСР и требовал от Первого Секретаря ЦК КП РСФСР Ивана Полозкова и Первого Секретаря ЦК МГК КПСС Юрия Прокофьева обеспечить необходимое голосование на Съезде депутатов РСФСР — а когда все было готово — дал Полозкову указание снять этот вопрос с повестки дня, но, ко всему прочему, потом в ЦК обвинил Полозкова в самовольном снятии вопроса;

— это он инициировал подготовку введения чрезвычайного положения летом 1991 года, дал согласие на создание и действия ГКЧП (по некоторым свидетельствам — именно он предложил и название «Государственный комитет по Чрезвычайному положению» и сам составил список его членов), а потом обвинил всех их в своем аресте и попытке переворота.

И это не потому, что он был коварным интриганом, это потому, что он был политическим и организационным импотентом.

Он затевал интригу — и сам ее разрушал, в испуге от того, что она развивалась. Но ему всегда нужен был конфликт. Всегда нужно было противостояние — и он его всегда разжигал и провоцировал. По замыслу — чтобы победно разрешить, в действительности — чтобы самому смертельно перепугаться ходом развития событий и всех предать и обвинить.

Даже сотворенная им катастрофа и разрушение были не плодом коварного замысла тайного врага — они были плодом действий танцора, которому всегда мешают известные обстоятельства.

Его адвокаты упорно утверждают: ну не мог бы один человек разрушить СССР, если бы тот не имел в себе собственных проблем. Во-первых, мог. Чем сложнее система — тем больше для нее опасности «от дурака». Самый совершенный лайнер можно разбить, если пилота станет отвлекать пьяный министр авиации.

Во-вторых, да, в 1985 году страна хотела перемен, хотела развития и динамики. Но не разрушения существующего. Хотела подняться выше того уровня развития, которого она достигла, а не обрушения ниже того, что имела.

Опросы, проведенные ФОМом еще в феврале 1995 года[1], посвященные десятилетию начала «перестройки» уже тогда стали своего рода моральным приговором Горбачеву и его «перестройке».

Уже в ответе на вопрос, нужно ли было вообще начинать перестройку, можно увидеть глубокий общественный раскол, причем при заметном перевесе ее противников. Положительно на него тогда ответили лишь 40 % всех опрашиваемых, тогда как отрицательно — 45 %, при 15 % не определившихся.

Однако если посмотреть на структуру тех, кто по-прежнему поддерживал изначальную необходимость ее проведения, можно увидеть не только внутреннюю неоднородность, но и явное преобладание сторонников социалистического строя.

На вопрос, «Как следовало проводить перестройку?», 27 % по-прежнему говорили, что ее вообще не надо было проводить. Еще 27 % полагали, что ее следовало проводить, не разрушая социалистического строя. При этом полагали, что «перестройку» надо было проводить так, как она проводилась 2 %, а 12 % считали, что надо было более решительно продвигаться к демократии и рынку западного типа. 18 % считали, что нужно было решительно продвигаться к рынку, не торопясь с введением демократии. В переложение на реалии второй половины 80-х годов это означало движение к рынку под руководством коммунистической партии, т. е. нечто подобное НЭПу 20-х или «китайскому варианту». 12 % затруднились с ответом на этот вопрос.

Таким образом, 27 % жестких противников перестройки в сумме с 27 % сторонников ее социалистического варианта, дают большинство общества и превалируют над суммой сторонников ее реализованного варианта (2 %) и более решительного западного варианта (12 %) более чем в три раза: 54 % против 14 %. Если даже, не вполне обосновано, к последним добавить 18 % сторонников «китайского пути», которые скорее должны быть отнесены к их противникам, все равно приходится признать, что число сторонников социалистической ориентации намного превосходило число сторонников капиталистического варианта развития.

Горбачев произнес немало сентенций на тему более чем спорной фразы Достоевского о том, что никакая гармония не стоит того, чтобы в ее основе лежала хоть одна слезинка ребенка. Предположим. А идея «перестройки» и «нового мышления» стоила той крови, к которой она привела? Стоила Карабаха? Стоила Ферганы? Стоила Абхазии, Осетии, Приднестровья? Стоила миллионов нищих? Стоила вымирания страны со скоростью миллион человек в год? Уж не будем вспоминать, что по архивным данным, все сталинские расстрельные приговоры по политическим статьям за 30 лет его власти насчитывают 800 тысяч человек…

Сейчас, спустя тридцать лет после начала «перестройки» отношение к ней не стало лучше. По данным Левада-центра[2] Горбачев сегодня получает «в целом положительных оценок» лишь 14 % — здесь даже не удалось выделить группу «очень положительных» — таких нет. В 2002 году, начиная с которого представлены данные — у него было 13 % положительных оценок. Положительная динамика отсутствует.

И отрицательные оценки превышают положительные уже почти втрое — 38 % — против 14 %. Нейтральных оценок 41 % против 39 % в 2002 году. И тоже 7 % тех, кто не знает, какими словами охарактеризовать свое отношение к нему — в 2002 году их было 2 %.

Только в такой ситуации нейтральное — это «не негативное». Нейтральное это презрительно-брезгливое. Полагающее сам объект оценки — не достойным твоего внимания. Оценочный бойкот.

И вот данные Левада-центра об отношении к самой его деятельности, к тому, что в исторической перспективе принесла их эпоха.

Положительные оценки набирают здесь 18 %. Отрицательные — 60. Причем если до 2005–2006 гг. первые подрастали, а вторые немного сокращались — то последнее пятилетие опять стали сокращаться первые и расти вторые.

В 2002 году положительные оценки составляли 19 % и к декабрю 2005 подросли до 23 %, и затем на сегодня упали до 18 %. Отрицательные в том же 2002 году составляли 66 %, к 2006 году сократились до 56 % и на сегодня вновь выросли до названных 60 %.

И объяснить это несложно. Потому что та жизнь, дорогу которой проложила «перестройка» — оказалась хуже, чем то, что было ею сломано.

А сломал — он. Горби. Потому что никогда не умел созидать — умел интриговать, предавать. Разрушать.

На общие реальные проблемы развития накладывался уже не просто субъективный (все эти моменты были рождены субъективным фактором) — а личный фактор — личная стилистика Горбачева.

Показателен, в частности, им же приводимый рассказ о его действиях в канун ратификации Беловежских соглашений. По его словам, он сделал все, чтобы не допустить ни распада страны, ни ратификации этих соглашений. Он, по его же словам, «даже» написал личное письмо каждому депутату каждого Верховного Совета каждой союзной республики, призывая не голосовать за ратификацию.

Горбачев говорит об этом, как о неком чуть ли не мужественном поступке — не понимая, что сам этот поступок может свидетельствовать лишь о его политической профнепригодности, непонимания природы политики и просто элементарной глупости. Потому что получение такого письма могло только стимулировать колеблющихся голосовать за ратификацию Беловежья. Поскольку с неизбежностью воспринималось не как довод, обращенный к разуму — а как свидетельство бессилия, свидетельство неспособности и неготовности доказать, что в стране существует власть и сила, способная принудить к исполнению закона и сохранить страну.

То есть одно это письмо демонстрировало, что союзная власть не может ни через посредничество между республиками решить вопрос сохранения Союзного государства, ни управлять экономическими и политическими процессами в нем, ни силой принудить к его сохранению.

Технология разрушения страны, в конечном счете, заключалась именно в субъективных и стилистических моментах существовавшего правления и проводимой политики, провоцировавшей центробежные тенденции и сепаратистские тренды.

Был обессмыслен и уничтожен смысловой ответ на то, зачем столь разнообразным народам нужно жить в одной стране. Уничтожен смысл этого совместного существования — причем без создания замещающего его нового. Была дискредитирована и уничтожена единственная существовавшая политическая структура гражданского общества, связывавшая воедино республики Союза. Элита была расколота и приведена в такое состояние, когда для ее республиканских компонентов разрыв с союзным центром и союзной элитой означал вопрос сохранения ее политического и статусного положения. Было остановлено исполнение государством своих основных функций.

И его сторонники (равно как и выигравшие от им совершенного), не имея доводов в его защиту, понимая, что реабилитировать его в глазах народов СССР/России невозможно, пытаются обратиться к другому арбитру — «международной общественности», которая его любит и ему рукоплещет. И заодно пытаются менять координаты его оценки: все черное и подлое, совершенное им, объявить светлым и добрым. Последнее вообще было одним из приемов «нового мышления» — менять оценки: все хорошее — назвать плохим. Все плохое — хорошим.

Как было у Родари в «Джельсамино в стране лжецов», где кошку нужно было называть собакой. А собаку — кошкой. Или в песенке Тристана в «Собаке на сене»: «Станет сразу все намного проще: девушка стройна, мы скажем: мощи! Умницу мы наречем уродкой, добрую объявим сумасбродкой. Ласковая — стало быть, липучка, Держит себя строго — значит, злючка. Назовем кокетливую шлюхой, Скажем про веселую — под мухой. Пухленькая — скоро лопнет с жиру, Щедрую перекрестим в транжиру». Вот оно — «новое мышление» в концентрате.

«Мировое сообщество» чествует Горбачева… Правильно делает, что чествует. Если бы, придя к власти в 1980 году Рональд Рейган к 1987-му довел США до глубокого экономического кризиса, поставил американский общественно-политический и социально-экономический строй на грань краха, распустил НАТО, позволил во Франции, Англии, Италии и т. д. прийти к власти коммунистам и установить советскую власть, заодно согласившись на аннексию Западной Германии Германской Демократической Республикой с отменой в первой частной собственности, мы тоже считали бы его великим героем, свершившим мечты нашей юности.

ГДР объявила бы его «лучшим немцем», а Эрих Хонеккер считал бы лучшим другом. И юбилеи его в Москве, Варшаве, Софии, Берлине, Праге отмечали бы куда с большей яркостью, чем это было сделано по отношению к Горбачеву в «Альберт-холле». Естественно, было две мировые системы, конкурирующие друг с другом. И тут лидер одной из них свою систему и «империю» обрушивает — и подает ее как лакомство на стол «пира победителей» — со всеми ее богатствами, оружием и ресурсами: понятно, что победившая сторона будет воздавать ему почести. В душе презирая: ну не любят люди предателей.

И даже когда Горбачев что-то пытался сделать, всегда оказывался в роли того китайского императора, который однажды, не подумав, пожелал, чтобы все, к чему он прикоснется превращалось в золото. И умер от голода, потому что и хлеб, который он хотел положить в рот, становился золотом.

Только у Горбачева все, к чему он прикасался, становилось не золотом — фекалиями.

И он до сих пор этим гордится — ведь у другого не получилось бы.

Как для того, чтобы сжечь эфесский храм — надо было, чтобы появился Герострат.

Горбачев — тоже Герострат. Чье имя любой порядочный человек еще в течение веков будет произносить с презрением и брезгливостью.

Хотя — ведь есть и те, кто от этого выиграл. Это использовал. На этом нажился. Они, конечно, будут ему благодарны. Только они как были, так и остаются и останутся в поразительном меньшинстве.

Несостоявшийся

В 70-е годы по стране о Шеварднадзе ходили тихие (вполголоса передаваемые) легенды. О том, как он, будучи министром внутренних дел Грузии раскрыл глубокую коррупционную систему, созданную и возглавляемую прежним Первым секретарем ЦК Компартии Грузии Василием Мжаванадзе. Как тайно доложил об этом руководству СССР. Чуть ли не конспиративно был перевезен в Москву для обеспечения его безопасности. Как чуть ли не в ходе спецоперации снимали прежнего лидера республики и назначали на его место «борца с коррупцией».

И как, возглавив республику, четный и бескорыстный выходец генерал милиции развернул борьбу с теми, кто не хотел жить честно. Был даже снят четырехсерийный художественный фильм, как считалось — о начале карьеры Шеварднадзе: когда он, будучи секретарем сельского райкома партии, вступает в борьбу с местными дельцами теневой экономики. Поэтому, когда летом 1985 года, на фоне ожиданий наведения порядка и обновления общества Шеварднадзе сначала из кандидатов стал членом Политбюро ЦК КПСС, а затем возглавил МИД, в целом это рассматривалось как примета оздоровления.

Правда, и изначально все было несколько не так, как рассказывалось. Выходцем из МВД он был весьма условно: начав карьеру в 1946 году инструктором райкома комсомола, он до 1961 года успешно делал карьеру в грузинском комсомоле. В 1956 году, после направленного на защиту памяти о Сталине восстания грузинского комсомола, руководство его ЦК стали менять, и Шеварднадзе стал вторым, а с 1957 по 1961 год — первым секретарем ЦК ЛКСМ Грузии. Тогда познакомился с Горбачевым, который в 1955–1962 гг. был вторым, а затем первым секретарем соседнего с Грузией Ставропольского крайкома ВЛКСМ. После этого он три года пробыл на третьестепенных партийных должностях в Грузии и с началом нового витка ротации кадров в 1964 г. им решили укрепить министерство охраны общественного порядка (затем — МВД) Грузии, где он пробыл до 1972 года, когда обвинил в коррупции Мжаванадзе, и сумел заменить последнего на должности Первого Секретаря ЦК.

И потом действительно была чистка кадров по всей республике — за первые полтора года он освободил от занимаемых постов 20 министров, 44 секретаря райкомов, 3 секретарей горкомов, 10 председателей райисполкомов и их заместителей, назначив на их места своих доверенных людей. По ряду данных, до 1978 года им за пять первых лет на новом посту, было арестовано более 30 тысяч человек, половина из которых являлись членами КПСС и ещё 40 тысяч были освобождены от своих постов. Кто-то из них был и коррупционером. Кто-то — просто оказался в конфликте с ним с прежних времен. Кого-то он снял, как ранее назначенных Мжаванадзе. Кто-то — за то, что просто позволял себе усомниться в его управленческих решениях.

Но, безусловно, он умел налаживать отношения с вышестоящими руководителями и вписываться в требования той среды и системы, в которой работал. Поэтому Грузия при нем процветала. С одной стороны — как и вся страна в то время. С другой — еще больше, поскольку добиваться льгот для нее он умел. Даже на одном из торжественных мероприятий, чтобы польстить Центру, объявил, что отныне «Солнце для Грузии восходит с Севера». В ответ на что ему пришлют компас с запиской, где было одно слово: «Проверь!».

Уже позже, когда Горбачев затеет свою первую авантюру в виде «антиалкогольной кампании», среди прочего — ужесточит меры по борьбе с самогоноварением и сократит производство спиртных напитков — ограничения коснуться чего угодно, кроме производства и самогоноварения чачи, для которой сделают исключение, как для предмета особого национального значения.

Он умел главное: умел нравиться начальству и партнерам. Умел вписываться в баланс сил. Умел думать о себе, продвигаться вперед и награждать верных ему.

Когда он возглавил МИД СССР — продолжил то, что делал раньше: стал вписываться в ситуацию, производить впечатление — и нравиться.

Но теперь уже нужно было нравиться не Брежневу, Косыгину и Щелокову. Нравиться нужно было Горбачеву и его помощникам. Диктовавшим тому нескончаемые писания на тему «нового мышления». То есть о том, как делать все не в согласии со здравым смыслом, интересами страны и научными требованиями — а наоборот. И чтобы выглядело чем-то новым, смелым и необычным. Шеварднадзе умел играть по правилам. И умел нравиться.

На фоне Андрея Громыко, прозванного на Западе «мистер Нет», за жесткое отстаивание интересов страны и умение изматывать партнеров по переговорам, когда у них уже не хватало психологических сил возражать на его требования — на этом фоне улыбчивый, широкий, и со всем согласный Шеварднадзе — был настоящим соловьем «нового мышления». Он всегда готов был улыбнуться, встретиться в неформальной обстановке — и на все согласиться. С ним очень приятно было иметь дело. Он был хитрый «лис Эдуард». И он быстро понял, что именно на этом пути — пути обаяния и согласия на все, — можно не только быть приятным новому Генсеку и особенно его жене. Можно выглядеть предельно комплиментарно для ватаги «прорабов перестройки» присвоивших себе право делить людей на «консерваторов» и «реформаторов», «сталинистов» и «демократов», «рукопожатных» и «достойных» — и «нерукопожатных» и «недостойных». Его зачислили в «реформаторы», «демократы» и «рукопожатные».

Но он был очень хитрый и понял больше: главное — нравиться даже не Горбачеву и московским авантюристам, главное нравиться мировым лидерам. И он их очаровывал. И делал дорогие подарки. Кто-то говорит, что дарил и дорогие перстни. Сложно сказать — скорее — дарили ему. А он дарил свои подписи под соглашениями, выгодными политикам Запада. Невыгодными СССР. Но выглядело это чуть ли не как прорыв: соглашение за соглашением. Договоренность за договоренностью. Консульства и представительства. Никто из непрофессионалов не вникал в вопрос, о чем эти соглашения. Радовались их числу. Профессионалы тоже не вникали — они с первого взгляда видели, что творится нечто невообразимое — и держались за голову. Но сказать ничего не могли: все равно лишь ославят консерваторами и «ястребами Холодной войны».

Он подписал с США договоренности, уменьшавшие возможности СССР в развитии своих ядерных технологий и позволявшие американцам контролировать эти процессы на территории СССР. С ФРГ — позволявшие последней открыть свою резидентуру в Киеве. Опять с американцами — соглашение об обязательствах СССР прекратить поддержку союзного правительства Афганистана. Затем подарил США часть акватории Берингова моря.

В мае 1989 года он приехал с комиссией в Грузию, чтобы расследовать события 9 апреля. И хотя ситуация уже была урегулирована — именно Шеварднадзе начал вновь разжигать скандал вокруг нее, отменил введенное в Тбилиси чрезвычайное положение — и дал команду и возможность информационно атаковать и руководство республики, и армию за их действия по наведению порядка в городе.

Дело в том, что когда Горбачев забирал его в Москву, генсек поинтересовался, кого Шеварднадзе предлагает оставить во главе ЦК республики вместо себя. У Шеварднадзе были два секретаря ЦК, которые могли бы его заменить: Патиашвили и Хабиашвили. Он предложил второго. Горбачев, естественно, выбрал первого. И тот, Джумбер Патиашвили, возглавив ЦК, в духе времени начал шаг за шагом распутывать нити коррупции, которые остались от Шеварднадзе. К 1989 году Хабиашвили оказался под следствием — и начал давать показания. Против Шеварднадзе.

Патиашвили же, проводя взвешенный курс, одновременно и отстаивая интересы Грузии, и сохраняя интернационалистскую линию и ориентацию на сохранение Союза с осени 1988 года обрел в Грузии особую популярность.

Для Шеварднадзе он становился опасен — и, позволив развиться в самой Грузии истерике по поводу событий 9 апреля и объявив виновными в них руководство армии и Патиашвили, «хитрый лис» избавлялся от опасного лидера республики. На самом деле, «трагедия 9 апреля» — пропагандистский миф, созданный Шеварднадзе. От непосредственно действий военных в тот день не погиб ни один человек. Но потом этот миф был подкреплен фальсификациями комиссии Собчака и утвержден под давлением противников СССР решениями Съезда депутатов. Что привело к победе на выборах 1990 года националиста Гамсахурдия и отделению Грузии от СССР.

К осени 1990 года для Шеварднадзе уже не было места в Грузии — но он чувствовал себя дискомфортно и в Москве. Он понимал, что либо в стране нужно твердой рукой наводить порядок — либо пребывание в руководстве СССР может через некоторое время стать опасным. Но еще он к этому времени понимал, в частности, что и порядок наводить может быть опасно — и главное, что опасным становится сам Горбачев, способный на любой предательство.

Шеварднадзе знал, что был план отрешения Горбачева от должности на Съезде депутатов СССР в декабре 1990 года. И ждал, чем это окончится. Но, когда замысел, по ряду причин о которых нужно говорить особо, не удался (в решительный момент испугался Николай Рыжков, который должен был быть избран на пост Президента СССР) — Шеварднадзе понял, что пора выходить из игры и публично заявил о своей отставке, сказав, что в стране готовится переворот и диктатура, в которых он принимать участия не хочет. Дело в том, что Горбачев планировал его рекомендовать на введенный пост вице-президента страны, который в итоге достался Янаеву — и хитрый Шеварднадзе понял, для чего это делается. И что Горбачев поручит ему ввести чрезвычайное положение — но, скорее всего, его же и предаст. Денег у него было достаточно, подарки от зарубежных лидеров были разнообразны — и пенсия Шеварднадзе не пугала.

Но к осени 1991 года он был не нужен уже никому — ни в Тбилиси, ни в Москве. Союз был разделен на части. А ведомая Гамсахурдия Грузия не вошла даже в СНГ. В Тбилиси последним были недовольны слишком многие. Экономика рушилась. В Осетии была развязана гражданская война — и она, и Абхазия заявили, что если Грузия выходит из СССР, то они имеют право выйти из Грузии — кстати, из СССР эти республики выйти отказались. В Тбилиси жить становилось просто невозможно. Но оппозиция, состоявшая из националистов, социалистов, сторонников союза с Россией и много кого еще — была не организована и одни ее участники были не согласны признать других лидерами. И тогда пресс-секретарь Круглого стола, в рамках которого осуществлялись консультации оппозиционных сил, выдвинула идею призвания Шеварднадзе — и убедила в ней и лидеров партий, и лидеров боевых подразделений — Иоселиани и Китовани. Страна приняла возвращаемого Шеварднадзе, потому что видела в нем образ той «Золотой Грузии» и ее процветания, которое было связано с расцветом СССР, и ждала, что бывший лидер компартии вернет его республике. Поскольку пресс-секретарь была сторонником восстановления единства Союза, ей удалось добиться от Шеварднадзе вступления в СНГ — но именно как сторонник Союза, как противник и пророссийский политик она воспринималась Китовани и Иоселиани — и была удалена под их давлением из руководства и вынуждена уехать в Россию.

Китовани и Шеварднадзе втянули Грузию в войну в Абхазии, когда бывший Первый секретарь и будущий второй Президент был в последний момент спасен от плена в Сухуми и вывезен в Тбилиси отрядом российской морской пехоты.

Шаг за шагом Шеварднадзе избавился от всех, кто привел его к власти в 1992 году, но оказалось, что вернуть Грузии благоденствие, утраченное благодаря ему с Горбачевым — не способен.

Оказалось, что управлять ей он мог только, пока под руками была компартия, КГБ и советская власть. Когда можно в нужный момент всегда позвонить в Москву — и затребовать помощь руководства в рамках политики пролетарского интернационализма и советского патриотизма. И всё привезут, помощь окажут. А ненужных — увезут.

Теперь нужно было обходиться самому. Он умел расставлять людей — но вне старой системы эти люди могли уже работать только на свой карман. Он не знал, кому доверять — и для устранения тех, кого считал слишком самостоятельными в своем окружении разыгрывал спектакли с покушением на самого себя с тем, чтобы их в этих покушениях обвинить.

Он пытался положиться на свою семью — и отдал ей электроэнергетику Грузии. Но его родственники продавали за бесценок поступавшее из России электричество в Турцию — а Тбилиси сидел впотьмах и без воды. У него оставалось много знакомых в мировой элите — и он вместо повышения уровня жизни мог дать жителям республики ощущение удовлетворения от того, что их президента принимают лидеры великих держав. Он удерживал Грузию от гражданской войны — но не мог дать ей ничего, кроме нищеты. Старые советские предприятия и богатства разворовывали его родственники и чиновники, которым он за лояльность платил правом на хищение.

Он пытался лавировать между Россией и США — но шаг за шагом раздражал обоих партнеров. По строй памяти комсомольского работника и студента-заочника педвуза он пытался подготовить кадровый резерв из молодых политиков — они его и свергли в 2003 году. Правда, существует версия и о том, что это он придумал переворот, чтобы передать им власть — а самому остаться в стороне и ни за что не отвечать. Может быть. Из трех его учеников один — Саакашвили — убил, судя по всему, другого — Зураба Жвания и выгнал из власти третью — Нино Бурджанадзе. А затем установил в Грузии полицейскую диктатуру, развязал новую войну в Южной Осетии, потерял окончательно и ее, и Абхазию, уничтожил исторический облик Тбилиси, разрушил памятник воинам Великой Отечественной войны и переименовал улицы Тбилиси, назвав их именами глав стран-членов НАТО.

Сегодня в Грузии 70 % жителей — безработные и основная претензия Грузин к России заключается в том, что та остановила свои войска в немногих километрах от Тбилиси в 2008 году вместо того, чтобы освободить город от Саакашвили.

Конечно, Саакашвили не было бы, если бы не было Шеварднадзе. Но последний — просто добрый правитель и мудрый дедушка на фоне своего ученика.

Хотя в целом он — по большому счету несостоявшийся политик. Плохой дипломат. Неудавшийся правитель страны.

Правда, не сумев позаботится ни о СССР, ни о Грузии, о детях своих он позаботиться сумел. Его сын Паата при Саакашвили оказался на работе в штаб-квартире ЮНЕСКО в Париже. Дочь Манана — на грузинском телевидении, — и Саакашвили ее не обижал. Внучка Софико — на радиостанции «Эхо Москвы». Там Шеварднадзе любят.

Архитектор злобы

Фигура Александра Яковлева вызывает к себе отношение, которое не вполне точно было бы характеризовать как «противоречивое». Просто оно вполне однозначно, но у разных сторон оценки в своей однозначности явно противоположные.

Принято считать, что именно он был одной из ключевых фигур, приведших советское общество к катастрофе и разрушению. То есть, тут нет тех нюансов, которые возникают при оценке Горбачева. Нет версий, которые утверждали бы, что на самом деле он хотел «обновить социализм», но ему не дали или у него не получилось. Нет даже версий, которые утверждали бы, что все принесенные им несчастья — просто от самонадеянности, безграмотности и бездарности — что мы имеем в случае с Горбачевым, да и отчасти Ельциным.

Все согласны — он сознательно делал то, что делал. Разрушал. Страну, в которой родился. Строй, за служение которому, официально получал деньги как партийный работник. То есть он жил за счет взносов тех, кто в данные идеалы верил — и делал все, чтобы эти идеалы разрушать, а своего достояния их лишить. Одни, что естественно, видят в этом предательство и непорядочность. Другие — мужество и героизм. Но что он это делал — не спорит никто. То есть, вся спорность — был он тайный враг или явный предатель.

Есть правда и некая иная версия, которой он одно время придерживался, косвенно намекая на нее своими высказываниями о том, что «лишь идиоты не меняют своих взглядов»: то есть — сначала он, якобы, верил, а потом разочаровался. Частое объяснение многих из тех, кто в конце 80-х гг. одномоментно перешел от восхваления социализма и советской власти к их обличению.

Как звучало в стихах 1991 года: «Товарищ, друг, мы преданы с тобой! Партийные вожди меняют партбилеты. Морально прогоняют нас с тобой от совести свободные газеты».

Сам он утверждал, что свой замысел борьбы против страны и ее строя выносил еще в 50-е годы. Вот его собственные слова: «После XX съезда в сверхузком кругу своих ближайших друзей и единомышленников мы часто обсуждали проблемы демократизации страны и общества. Избрали простой, как кувалда, метод пропаганды «идей» позднего Ленина. <…> Группа истинных, а не мнимых реформаторов разработала (разумеется, устно) следующий план: авторитетом Ленина ударить по Сталину, по сталинизму. А затем, в случае успеха, Плехановым и социал-демократией бить по Ленину, либерализмом и «нравственным социализмом» — по революционаризму вообще. <…>

Советский тоталитарный режим можно было разрушить только через гласность и тоталитарную дисциплину партии, прикрываясь при этом интересами совершенствования социализма. <…> Оглядываясь назад, могу с гордостью сказать, что хитроумная, но весьма простая тактика — механизмы «тоталитаризма» против системы «тоталитаризма» — сработала»[3].

Хотя само по себе это признание написано тогда, когда это могло бы позволить, как у Горбачева, бездарность, приведшую к трагедии, представить в качестве сознательно избранной тактики и идейной политической борьбы. Или этим же заретушировать простое корыстное предательство и платную работу на внешнего врага.

О том, что Яковлев был связан с иностранными разведслужбами — глухо упоминают многие работавшие с ним партийные и государственные деятели. В том числе, неоднократно говорил об этом Крючков. Говорил об этом и Фалин. Причем сам Крючков был назначен на пост председателя КГБ, в частности, и по инициативе и при поддержке Яковлева, так что здесь вряд ли можно было бы говорить о каком либо сведении счетов и запоздалой мести по причинам личной неприязни. Причем рекомендовал его Яковлев именно в силу того, что в 60-е годы вместе с ним работал в ЦК КПСС и они были в неплохих отношениях.

Симпатизанты Яковлева ссылаются на то, что после обвинений со стороны Крючкова, высказанных в 1993 году, Прокуратора РФ и Служба внешней разведки проводили расследование — и дали заключение об отсутствии данных, подтверждающих это обвинение. Хотя какое еще заключение могли дать в эти годы спецслужбы тогдашней власти по поводу одного из ее фаворитов? Яковлев даже был тогда назначен на одну из ключевых должностей: в 1993–1995 годах возглавлял Федеральную службу по телевидению и радиовещанию и Государственную телерадиокомпанию «Останкино». После чего «Останкино», как известно, перестало существовать, на его месте было создано ОРТ, а контроль над ним получил Борис Березовский.

Прекратив деятельность национальной телекомпании, Яковлев опять занялся партийной работой: возглавил «Российскую партию социальной демократии». Которая в 1995 году пошла на выборы в составе блока во главе с Е. Гайдаром — и вместе ним провалилась, в 1999 году заявила о неофициально вхождении в СПС, затем не смогла собрать кворум на собственном съезде и самораспустилась в 2002 году.

Можно, конечно, предположить, что и здесь Яковлев сначала вел идейную борьбу против «Останкино», а затем — такую же идейную уже против сторонников «социальной демократии» и союзных им гайдаровских «либералов-рыночников». Но результат всегда оказывался почти одинаковым: «архитектор у развалин».

Версия о том, что Яковлев был завербован западными спецслужбами отчасти ее авторами косвенно подтверждается тем, что в 1958–1959 годах Яковлев проходил по направлению ЦК КПСС стажировку в Колумбийском университете — и проходил ее вместе и был дружен с Олегом Калугиным, чья шпионская деятельность давно доказана, им самим признана и который в 2002 году уже российским судом признан виновным в измене Родине.

Был или не был Яковлев агентом иностранных спецслужб — делал он то, что делал. И результат был таким, каким он был. Спор, опять-таки, лишь о том, вел он эту работу за деньги других стран или бесплатно.

Но темы его научных работ — когда он занимался наукой, а не политической пропагандой — по-своему показательны: кандидатская диссертация «Критика американской буржуазной литературы по вопросу внешней политики США 1953–1957 гг.» (1960); докторская «Политическая наука США и основные внешнеполитические доктрины американского империализма (критический анализ послевоенной политической литературы по проблемам войны, мира и международных отношений 1945–1966 гг.)»

Безусловно, странно было бы, если бы, выходя на официальную защиту в советское время, он выносил на нее антисоветские диссертации. Но если он, как он пишет, считал партийную идеологию «злобной публицистикой» — вряд ли было логично заниматься обличением американского империализма. И при желании получить степень — ее можно было бы получить за исследование чего-либо менее политизированного: древнерусских рукописей, культурного наследия индейцев чероки, хозяйственной жизни пореформенной России конца XIX века и тому подобного.

Упрекающим его в антипатриотичности, Яковлев и его защитники любили напоминать о своей службе в армии в годы Великой Отечественной войны — хотя как-то смутно встречается информация о том, что ранение, по которому его комиссовали, было из тех, которыми не гордятся и которые в бою лицом к лицу с врагом не получают.

С 1946 года он был на партийной работе. В 1953 — попал в аппарат ЦК КПСС после стажировки в Колумбийском университете и защиты первой диссертации, в 1960 году — и пробыл там до 1972 года. Продвигался и неплохо, и не очень удачно.

В 1965 году Брежнев назначил его заместителем заведующего Отделом пропаганды ЦК КПСС, вскоре освободилось место собственно заведующего — но Яковлев несколько лет, до своего изгнания из ЦК, проработал исполняющим обязанности заведующего — и все эти годы заведующим его не назначали. Что останавливало. Настораживало. До конца — не верили.

В 1972 году Яковлев опубликовал статью против рождающегося в литературе националистически-почвеннического течения: шла борьба между журналами «Октябрь» и «Новый мир». Статья была, в общем-то, абсолютно коммунистическая и интернационалистическая, да и просто правильная. Но, судя по всему, была написана в расчете на то, что это сдвинет с мертвой точки вопрос о его утверждении в должности. И в надежде на то, что вызовет внимание Михаила Суслова, который ее поддержит, а вслед за этим проведет утверждение уставшего от неопределенности Яковлева.

Но он не угадал. Суслов, похоже, и так ему не вполне доверявший — увидел там не коммунистическую принципиальность, а партийную должностную интригу — не поддержал, и напротив, одобрил увольнение и почетную ссылку Яковлева: направление на пост посла в Канаде.

Откуда неудавшегося идеолога вытащил уже Горбачев, который в 1983 году как член Политбюро и Секретарь ЦК посетил Канаду, сошелся с Яковлевым и уговорил Андропова вернуть того в Москву, но на академический, а не партийный пост. И став уже Генсеком — перевел того на работу в ЦК КПСС. На Горбачева, как человека в целом малограмотного, произвела впечатление определенная, свойственная Яковлеву многозначительность — и имитация глубокомысленности.

Статья Яковлева, как попытка укрепить свое положение путем организации внутрипартийного идеологического и литературного погрома — на самом деле была не первой. Он и раньше использовал этот прием. Едва став заместителем заведующего Отделом пропаганды в 1965 году, он уже в 1966 написал объемный донос в Политбюро на советских фантастов братьев Стругацких. Оформленный как докладная записка, посвященная, как утверждалась, неблагополучному положению дел в фантастике, она упрекала и ее, и издательство «Молодая Гвардия» в абсолютно нелепых вещах. Ее нужно публиковать отдельно и смеяться над ней отдельно — потому что авторы, на тот момент написавшие лишь наиболее прокоммунистические произведения и тогда не успевшие написать еще ничего, что позже стало рассматриваться как сомнительное и упадническое — обвинялись в безыдейности и всём, в чем может кондовое бюрократическое и ортодоксальное мышление упрекнуть преданного идее коммуниста.

Последовала погромная волна в фантастике, отчасти смягченная как раз работавшим с издательствами партийным аппаратом, понимавшим абсурдность обвинений Яковлева и, в конце концов, все пришло к упадку в советской фантастике в 1970-е годы. Как деталь — обыски проводились даже у культовой фигуры советской коммунистической фантастики: Ивана Ефремова.

Но своей непосредственной задачи Яковлев тогда добился — его позиции упрочились. А поскольку одно из его обвинений было направлено в адрес главного теоретического органа ЦК КПСС журнала «Коммунист», неоднократно перед этим публиковавшего статьи в поддержку произведений Стругацких, — Яковлев получил пост члена его редколлегии.

Яковлев оказался воодушевлен действенностью приема — и попытался повторить его и еще раз — в 1972 году. В этот раз интрига не удалась. Но методы — показательны.

Кстати, существует версия, что именно Яковлев подтолкнул Ельцина на выступление в октябре 1987 года. После которого тот утратил пост в Политбюро и пост Первого секретаря МГК КПСС и попал в опалу — а в итоге стал врагом КПСС и захватил власть в стране. Дело было не в том, что Яковлев конструировал такой ход событий. Он обеспечивал укрепление своих позиций и ослабление возможных конкурентов.

К середине 1987 года в партии и стране было три наиболее весомые и популярные фигуры: это Михаил Горбачев, на которого еще возлагали надежды по обновлению социализма, Егор Лигачев, возглавлявший и работу Секретариата, и курировавший идеологическую сферу, и Борис Ельцин, завоевавший на тот момент популярность активными (хотя и спорными) действиями в Москве. Причем Лигачев активно поддерживал Ельцина и оба в тот момент принадлежали к левому и антирыночному крылу партийного спектра.

Судя по всему, Яковлев не просто подал Ельцину идею такого выступления — но и сумел сделать так, чтобы мишенью последнего стали и Горбачев, и Лигачев, и обещал свою активную поддержку — возможно, не только свою. Но когда Ельцин выступил — на него обрушились все, в том числе и сам Яковлев.

В результате — Ельцин положение в партии потерял, Горбачев оказался в положении мстящего за критику автократора, а Лигачев — главного бюрократического зла и символа сопротивления переменам. А Яковлев, со своей достаточно периферийной позиции в руководстве, переместился, по сути, чуть ли не на место второго лица в партии.

И через полгода практически его укрепил, по ранее описанной схеме организовав внутрипартийный погром против «врагов перестройки», использовав в этих целях очередной донос Горбачеву — уже по поводу ничего особо не представлявшей статьи Нины Андреевой. Публикация которой в «Советской России» в марте 1998 года была предварительно согласована именно с Горбачевым.

«Провокация — донос — погром» — это была типичная модель действий Александра Яковлева, обеспечивавшая ему движение в партийной карьере. Если в это время он уже был завербованным агентом — алгоритм действий несколько удивляет повторяемостью и сугубо отечественной бюрократической полицейской примитивностью. Недаром в 1972 году он дал сбой — и смог вновь начать использоваться лишь при новом руководстве, не державшем в памяти событий полуторадесятилетней давности.

Если же он, как пишет, действовал для разрушения «бесчеловечной системы» — с этической точки зрения методы его явно не содействуют популярности его артикулированных идеалов.

Так что «Избавь нас Боже от борцов с «тоталитаризмом» — а с самим «тоталитаризмом» мы и сами как-нибудь разберемся».

Провокация — погром — донос — но в результате всегда личный провал.

Борис Межуев, написавший на смерть Яковлева статью «На смерть Архитектора» — выдвигает версию, что в 60-е годы Яковлев принадлежал к шелепинскому крылу партийного руководства. Ориентированному не на достижение договоренностей с США, а на союз с Китаем и мировым левым движением, и не на политику сосуществования в рамках двухполюсной системы мироустройства, а на то, чтобы, воспользовавшись кризисом Западного мира, усилить натиск на него и сокрушить США и НАТО, сделав СССР центром новой моноцентрической системы. И когда шелепинская группа потерпела поражение в противостоянии с «консервативными державниками», желавшими ограничиться достигнутым, Яковлев, отсидев свою «канадскую ссылку» и накопив «ненависть к победителям», решил в отместку разрушить все, что можно. И все его действия — выношенная и тщательно спланированная месть.

При определенной спорности общей версии в ней явно есть зерно правды: мотив мести. Только более мелкой. Не за поражение «партии» и замысла — а за личную неудачливость.

Александр Яковлев всегда считал себя достойным большего, чем имел. Он всегда считал себя подобием чего-то интеллектуального — и огрубевшие хозяйственники, и балансирующие на грани инфаркта орговики, которые вполне естественно, не могли поддержать разговор о Сартре, Млынарже и не читали доступной в Канаде даже русскоязычной антисоветской литературы — вызвали у него отторжение своим «антиинтеллектуализмом».

Он претендовал на пребывание в «рефлексии» — им нужно было заниматься конкретной работой. Он смотрел свысока на них — они с недоумением на него. Побывав в Колумбийском университете, он приобрел чувство исключительности. Но его невысоко ценили как теоретики, так и практики. Первые — потому что быстро различали его поверхностность и имитационность. Вторые — потому что сразу видели в нем его пренебрежение и высокомерие.

Коллеги опасались его недоброжелательности, завистливости, готовности к доносительству и интриге. Подчиненные — не любили за пренебрежительность. Руководство — не доверяло за некую неискренность и претенциозность. Он годами сидел в статусе исполняющего обязанности руководителя отдела — и его никак не утверждали. Он выстроил интригу — его изгнали. Он вернулся и надеялся поразить всех своим глубокомыслием — и стал вызвать личностное отторжение. Он копил в себе комплексы неудачника, уверенного, что окружающие «бездарности» и «плебеи» не в силах оценить его талант и прозорливость.

На самом деле, он не любил и презирал Горбачева еще тогда, когда тем восхищалась страна. Он видел малообразованность и тщеславие Генсека, его неумение доводить дело до конца, претензию на великую историческую роль, слабость и готовность всегда уступить давлению. Он всегда считал себя более достойным занять этот пост — и понимал, что для него стать главой партии уже невозможно. С его точки зрения, его стаж работ в ЦК, ученые степени, стажировка в Колумбийском университете значили несравненно больше, чем колхозно-комбайнерский опыт Горбачева. В своих внутренних видениях, он считал, что не пробудь он так долго в статусе и.о. завотделом, утверди его раньше, не изгони его партия в 1973 году — к концу 70-х гг. он имел все шансы стать и одним из секретарей ЦК по идеологии, и вторым человеком в этой сфере после Суслова. Но если так — он в 80-е годы мог стать одним из претендентов на пост Генерального секретаря.

Он был на восемь лет старше Горбачева — принадлежал как раз к тому поколению партийных руководителей, что и Шелепин с Семичастным — и вместе со всем этим поколением выпал из участия в высшей политической игре. И Горбачев, по его мнению, как бы проскочил вне очереди. Усугубляло скрытую ненависть и то, что именно Горбачев решил вопрос его возвращения в Москву в начале 80-х. Его с одной стороны ущемляло то, что для возвращения пришлось понравиться, в его представлении, молодому выскочке. С другой — он с презрением относился к тому, как легко Горбачев «купился» на его имитирующие глубину фразы.

И потом, до самого конца, он использовал своего благодетеля и, мстя ему за то, что был ему обязан и от него зависел, толкал его к пропасти во всех ситуациях, в которых мог подтолкнуть. Он мстил стране и вел ее к катастрофе за то, что она его не оценила. И одновременно мстил Горбачеву и вел к катастрофе и его за то, что был ему обязан — хотя как личность презирал.

Он не любил и презирал окружающих — они отторгали его. Уязвленный кажущейся недооценкой. Мелочный. Копящий злобу и желчь — он получил возможность мстить — и он мстил. Всем. Людям. Партии. Стране.

Кто-то видел в нем «архитектора Перестройки». Кто-то — идейного борца против «тоталитаризма». Он же был лишь получившим власть злобным мизантропом, мстящим людям и обществу за то, что они «не сумели» разглядеть в нем его «скрытую» мнимую гениальность.

Одиночество и пустота. И опять о нем

Он все еще жив. Его очередная «исповедь»[4] производит впечатление написанной им самим. И, кстати, содержательнее прежних многословных бумажных монологов, в которых даже при навыках и стараниях трудно было уловить какие-либо внятные мысли — кроме некого песенного потока сознания.

Возможно потому, что там он хоть понимает, о чем пишет — о том, что с ним было. И, сформулированный или не сформулированный, но постоянно читается давящий его вопрос: как же так получилось, что все было — и ничего не стало? Тот же вопрос, который Н. Михалков вкладывает в души персонажей «Солнечного удара» перед тем как они, вместе с дырявой баржей и их миром погружаются в волны — волны Черного моря и моря прошлого.

Его можно было бы пожалеть — если бы не правило: не жалеть не жалевших других. Сейчас он сам себя жалеет и утешает, но четверть века назад он не пожалел великую страну и принес в жертву собственной мании величия триста миллионов ее граждан.

Он так ничего и не понял — и описывая обструкцию, которой он подвергся в 1996 году, когда выдвинул свою кандидатуру на пост Президента России — во всем винит с одной стороны — администрацию Ельцина, с другой — «выходки КПРФ». И даже то, что при голосовании он получил голосов меньше, чем представил подписей в ЦИК для своего выдвижения не проясняет для него одну простую вещь — его не ненавидели. Его презирали.

Много фотографий. Ценных, исторических. Вот он в колхозе. Вот он с орденоносцем отцом. Вот он с Гришиным. Вот он с Косыгиным. Вот он с Брежневым. Вот он с Андроповым. Вот он в комсомоле… Только не пишет, как и когда он их всех решил предать. И разрушить все то, что они создавали и отстаивали всей своей жизнью.

Рассказывает, как в село пришла газета с вкладышем — о подвиге Зои Космодемьянской. Как он по многу раз читал ее односельчанам и как те плакали — от жестокости фашистов и от героизма Зои. Рассказывает, как вместе со сверстниками восклицал: «Мы зададим фашистам!». И не говорит, как и когда решил, выбирая свое место в жизни, стать вместе с теми, кто истязал Космодемьянскую и ее вешал.

Вот он пишет о том, как умер Черненко и как он стал Генсеком. И первое о чем рассказывает — как решил (по его словам — сам), что его жена должна играть роль «первой леди». Уверяет, что она вовсе не играла роли в принятии политических решений и даже не знала, чем занимается Политбюро. Только еще живые сегодня и общавшиеся с ним тогда генералы рассказывают, что даже когда они предупреждали его о недопустимости сокращения и уничижения тех или иных видов вооружений, он отвечал:

«Ну, вот знаете… Давайте не будем сразу решать. Я тут посоветуюсь с Раисой Максимовной — и решим» И потом они узнавали, что он все решил — только полностью проигнорировав их предупреждения.

Он сетует, что в день, когда дошел до конца в своем государственном и нравственном падении — 25 декабря 1991 года, своим телевизионным объявлением об отставке закрепил и подтвердил уничтожение СССР — «еще не закончилась моя речь, а Борис Ельцин был готов сам лезть на крышу в Кремле, чтобы побыстрее снять флаг СССР». Только никак не хочет признать, что именно он открыл Ельцину путь на эту крышу.

Он так и не понял, что если сорвали твой флаг — винить нужно не врага, который и объявил себя твоим врагом и стремится сорвать твой флаг — а себя, назвавшегося защитником этого флага, но ничего реального не сделавшего, чтобы флаг защитить не болтовней, а действиями.

Он жалуется, что в 1986 году увидел, несмотря на его объявление о перестройке и призывы работать по новому, что все руководство на местах заняло выжидательную позицию и не работает уже ни по-новому, ни по-старому. И тогда он решил менять кадры. И он так и не понял, что призывы «работать лучше» — это пустые слова. Что за определенным исключением, никто не хочет работать хуже и никто не против того, чтобы работать лучше. Только чтобы люди работали лучше, нужно не призывать к этому, а ставить перед ними соответствующие задачи. И помогать их решать.

Следом он жалуется на то, что подвела система: «Не оставляла простора для самостоятельности». Только никак не объясняет, почему, при том или ином несовершенстве системы, в предыдущие десятилетия люди в ее условиях довольно неплохо работали, а вот именно при нем — перестали.

И до простой мысли, что до него люди в этом системе понимали, что им нужно делать и какие задачи перед ними стоят, а при нем просто понимать перестали, он так дойти и не сумел…

Точно так же, как и не понял: руководить — это значит организовывать работу, а не произносить заклинания.

Жалуется, что стилем советской дипломатии к середине 80-х годов было «демонстрировать непреклонность», что, по его мнению, мешало договариваться с США — и хвастается, что его «стилем было — наращивать диалог, расширять возможности для компромисса» что его «коллеги рассматривали как слабость… сдачу позиций».

Только давно уже и сами американцы, и политики, и дипломаты неоднократно писали о том, каким подарком стала для них неожиданная и немотивированная уступчивость Горбачева в самых важных и принципиальных вопросах. А Билл Клинтон именно ее рассматривал и называл главной «причиной победы США в Холодной войне».

Он радуется, что на встрече в Женеве в результате «его стиля» они с Рейганом «за 15 минут преодолели «непреодолимые преграды»» — и приняли совместное заявление, в котором объявили, что не хотят ядерной войны и не стремятся к военному превосходству. Но США никогда и не говорили, что они такой войны хотят — и что стремятся к такому превосходству — они говорили, что всего лишь «сдерживают СССР».

Да и Рейган, по словам самого Горбачева, с самого начала их встречи убеждал «в необходимости сокращения наступательных вооружений и перехода к оборонительным системам» — то есть, к созданию СОИ, переносу военного соперничества в космос.

Горбачев уступил все, что мог, за 15 минут и в результате добился одного: Рейган в совместном заявлении еще раз озвучил все то, что говорил и до уступок: что Америка вовсе не стремится к превосходству, а только просто обороняется.

Горбачев даже сегодня ставит себе в заслугу пункт риторический пункт совместного заявления: «ядерная война никогда не должна быть развязана, в ней не может быть победителей» и делает вывод, что тем самым была признана бессмысленность гонки вооружений. И не понимает, что эта формально верная формула лишь фиксировала позицию США: чтобы не было ядерной войны, нужно создавать СОИ и укреплять «оборону Америки».

И показав, что он всегда и во всем готов к «компромиссу», в следующей главе «Дух Женевы под угрозой» сетует, что после всех его уступок США взяли и перешли в наступление.

«В Вашингтоне начался вдруг новый виток антикоммунистической истерии, которую возглавил сам Рейган. У берегов Крыма появилась американская эскадра. В Неваде США произвели мощный ядерный взрыв. От нас вдруг потребовали сократить на 40 % число дипломатов в Нью-Йорке… В тоже время по сговору Рейгана и короля Саудовской Аравии цена за баррель нефти опускается до 10–12 долларов».

И так и не понимает — сделав уступки, он продемонстрировал готовность к уступкам. И естественным выводом США, естественным и с точки зрения национальной ментальности, и с точки зрения логики реальной политики, было решение наращивать давление.

Горби считал, что он уступил в мелочах — и не понял, что США сочли его уступки действительно мелочью. Но они свидетельствуют — он готов уступать. И нужно принудить его к уступкам уже большим.

В 1992 году, как он вспоминает, Рейган достойно оценит его уступчивость — пригласит к себе на ранчо и подарит ковбойскую шляпу. И бывший «кесарь полумира» — гордится этим до сих пор.

Русские дворовые гордились, когда цари дарили им шубы со своего плеча. Ричард Третий Йорк в минуту опасности обещал отдать за коня полцарства. Этот «нобелевский лауреат» гордится тем, что выгодно обменял свою половину мира на шляпу от бывшего американского президента. Потом гости Рейгана платили по 5 тысяч долларов за фотографию бывшего генсека в шляпе техасских пастухов. Он с гордостью пишет и об этом, не понимая, что платили за его фото в шутовском колпаке.

Говоря об определении позиции в 1986–1987 году, он важно заявляет: «Если бы Горбачев был такой кисель, как некоторые его изображают — перемен не было бы вообще». И гордо подтверждает: «Я и сейчас подтверждаю эту свою позицию!»

Это правильно. Перемен и не было: был как раз кисель. Потому что перемены, это когда одну организацию дела меняют на другую. А когда одну разрушают, а другую не создают, тогда и получатся то, что было: в изящной интеллектуальной терминологии творца «нового мышления» — «кисель».

Более чем благородно звучит фраза: «Очень важно было провести все без крови… до той точки, откуда обратного пути нет. Ведь до этого исторические повороты в пути омывались кровью. Обойтись без этого было законом для меня и моих единомышленников». Благородно. Только кощунственно на фоне всего того, что происходило в результате.

Не говоря о двусмысленности фразы: «Без крови до того как…» — то есть, потом пусть льется полным потоком. Когда повернуть назад и остановить ее будет уже невозможно.

Можно спорить, лил сам Горбачев кровь или не лил, только создавал условия для того, чтобы лили другие. И не препятствовал ей литься — когда она перехлестывала через край.

«Без крови»: Карабах и Южная Осетия. «Без крови»: Абхазия и Приднестровье. «Без крови»: Сумгаит и расстрел парламента в 1993 году. «Без крови»: две войны в Чечне. «Без крови»: гражданская война в Таджикистане в первой половине 90-х. «Без крови»: разгул преступности по всей стране и близкий к ней по охвату размах терактов.

«Без крови» война 2008 года. «Без крови» — Майдан. «Без крови» — Донбасс.

А еще — Ирак. Ливия, Серия, Югославия. Вся эта кровь — на его руках.

Ненужно только говорить что это уже не он: он. Потому что это последствия им сделанного. Прямо из сделанного вытекавшие. Он же всегда мечтал, чтобы делал не он: чтобы он только «создавал условия». Он и создал.

Непосредственно в конфликтах рубежа 80–90-х, связанный с разделом СССР, по экспертным данным от насильственных смертей погибло около миллиона человек. Это, кстати, заметно больше, чем было расстреляно при Сталине за почти тридцать лет его правления.

Но он прав — «без крови» было больше: умерших от голода, замерзших бездомных, лишившихся своих квартир, скончавшихся стариков, не получавших медицинской помощи или просто не выдержавших шока утраты ценностей, тех, смысл жизни которых этот «сторонник ненасилия» в один момент превратил в ничто.

Только Россия, по данным демографии, заплатила за его «ненасилие» жизнями примерно пятнадцати миллионов человек.

А потом — тоже «без крови» — Хорватия, Босния, Словения, Сербия, Косово, Ирак, Ливия, сегодня Сирия… Все это стало возможным только потому, что он сделал то, что сделал. Привел мир к «крупнейшей геополитической катастрофе».

Он немало места уделяет тому, как разрушают союзное государство — но во всем обвиняет всех, но только не себя. Сводя все к тому, что он хотел его разрушить «конституционным путем», создав Союз Суверенных Государств — а злоумышленники разрушили в результате «тайной операции» — образовав СНГ. Это — все же отдельная тема. Строго говоря, одно от другого отличалось тем, что в первом случае он сам сохранял бы пост номинального Президента Союза и сохранял возможность бывать на официальных международных встречах и наносить визиты главам великих государств, во втором — лично у него такой возможности уже не было бы. И ему, конечно, обидно. В итоге его на десять лет, по его словам, Ельцин подверг «общественной изоляции», в которой он и находился до того, как к власти в стране пришел Путин, который его освободил. Что не мешало ему в 2011–2012 годах призывать к свержению как раз собственного освободителя.

Он рассказывает, что на одной из встреч французская журналистка спросила его, не в том ли была его ошибка, что он задал такой темп перемен, какого советское общество не смогло выдержать — и он с ней согласился.

Если даже так, водитель, превысивший скорость на своем автомобиле лишается прав, если это кончилось аварией — идет под суд. А если это был автобус, и часть пассажиров погибла — идет в тюрьму.

Только дело не в превышении скорости. На дороге бывают и другие, более тяжелые нарушения — например, выезд на встречную полосу. На тротуар. Вождение в нетрезвом виде.

Дело не в том, что он ехал быстро — дело в том, что он ехал куда попало. И сам не знал, куда направляет автомобиль.

Даже Руцкой, вице-президент России при Ельцине, после Беловежья предлагал ему направить группу захвата и пресечь то, что сам Горби называет «тайной операцией по расчленению Союза». Он заявил, что так — нельзя. Что насилие в политике применяют только слабые и неуверенные в себе политики. Только сам он об этом своем очередной предательстве не пишет — об этом рассказывал Руцкой.

При этом он жалуется на то, что в долларовом эквиваленте его пенсия упала до 2-х долларов. Хотел бы больше.

И масса заемных слов. О том, что субъектом социальной модернизации должен быть гражданин, ставший активным участником социально-экономических процессов. Правильно. Только именно он надругался в свое время над волей этих граждан, не желавших создания в стране псевдокооперативов, не хотевших разрушения СССР, веривших, что «перестройка» — это будет совершенствование советского общества и его движение вперед, а не навязанное им разрушение страны и ее ценностей, всего и вся. Говорит о становлении гражданского общества — тоже правильно. Только гражданское общество — оно есть всегда. И гражданское общество — это не его единомышленники, которых в стране ничтожно мало, а все граждане, которые его действительно презирают.

И если он уважает гражданское общество, то должен был бы принять это презрение и признать, что оно — заслужено.

Он все еще ругает Ельцина, виня его во всем том, что не получилось у него самого. Ельцина, конечно, есть за что ругать. Но последний — лишь закономерный результат действий первого. И при всей негативности роли Ельцина в истории России она мрачна не в той степени, в которой мрачна и кровава роль его предшественника.

И каким бы он ни был — Ельцин все же извинился перед страной за то горе, которое ей принес. А Горбачев все пытается доказать, что был прав — и лишь все вокруг этого не поняли. Не заметили, не оценили.

Только в одном он прав на самом деле — в названии книги. Потому что пытаться доказывать свою правоту ему сегодня приходится уже не разрушенной им стране и ее униженным им гражданам — самому себе.

В том, что он написал, чувствуется одиночество человека, оставшегося наедине с самим собой — и испуганного не столько фактом этого одиночества сколько тем, что давно уже сам боится признаться себе в своей вине, хотя остатки совести сквозь напыщенные слова твердят: «Ты — виновен. Ты — преступник. Ты — Герострат».

И он пытается уговорить уже сам себя, обвиняя всех остальных и твердя: «Это не я, это не я».

Он заканчивает книгу словами: «Судьба была щедрой ко мне, дав такой шанс. Редкий шанс… Даже зная наперед обо всех трудностях — я бы не отказался от своего основного выбора — постараться изменить страну, какой я ее застал, оказавшись на вершине власти… Без ценностей свободы, без идеи справедливости в политике и в жизни, без солидарности, без общепринятых моральных норм общество будет или тоталитарным, или авторитарным».

Он даже не понимает слов, которые произносит. Даже не знает, что слово «тоталитаризм» еще американская социологическая энциклопедия в 1968 году признала не имеющим научного содержания. Не знает, что слово «авторитаризм» обозначает правление, где господствует меньшинство — то есть его правление, когда он своими решениями в интересах меньшинства — разрушил страну и общество, в которых хотело жить большинство.

Да, история дала ему шанс. Только как бездарно он этот шанс использовал! Да, в 1985 году все общество было за то, чтобы изменить положение дел — только оно хотело развития, хотело идти вперед и вверх, а он обрушил его назад и вниз.

И, судя по последним абзацам книги, возникни такая возможность вновь — он бы вновь погубил свою страну и свой народ. Просто, наверное, это не его страна и не его народ.

Он же у нас — «почетный немец». Он же — творец «величайшей в истории геополитической катастрофы».

Глава 2

Пророки, прорабы, игроки

Агрессивный гуманист

Андрей Сахаров провозглашён его сторонниками некой культовой фигурой. Создателем советской водородной бомбы. Мерилом нравственности. Борцом за свободу. И многим иным. Символом чего-то светлого и доброго. Даже самоотверженного. Но кто он был на самом деле?

Его имя носит проспект в Москве, на котором он никогда не жил. И расположенный поблизости музей, в котором на свои мероприятия собираются обычно люди, получающие гранты от геополитических конкурентов России.

В конце 80-х, когда Горбачёв вернул его из Горького в Москву, были люди, ждавшие от Сахарова то ли политических, то ли нравственных откровений.

Правда, после того, как он вышел на трибуну Съезда народных депутатов СССР, многие были явно разочарованы: плохая дикция, невнятность речи, бессодержательность мыслей.

И ещё была явная неэтичность высказываний: многие тогда под влиянием «перестроечной пропаганды» негативно были настроены против участия советских войск в войне в Афганистане и травмированы слухами о приходивших оттуда закрытых гробах, но и их покоробили слова этого человека, назвавшего сражавшихся там советских солдат «оккупантами».

Был ли он создателем водородной бомбы на самом деле — судить физикам. Официально в группу, над ней работавшей, он входил. Правда, его коллеги по специальности как-то уклончиво отзываются о его вкладе, расплывчато утверждая, что «физиком он, конечно, был грамотным». И иногда проговаривались, что его часть вклада в разработку бомбы слишком сильно перекликалась с содержанием письма некоего безвестного провинциального коллеги.

Иные говорят и о том, что Игорь Курчатов подписал на него представление для избрания в Академию наук, чтобы решить его квартирный вопрос.

Некоторые в ответ на вопрос о его роли в создании бомбы предлагают задуматься: почему человек, провозглашённый её создателем, потом так и не создал в науке ничего равновеликого этому изобретению. Даже не в военном деле, а в мирной ядерной физике.

Но это — вопросы корпоративного признания. И тут разбираться физикам. Сам он больше увлёкся политикой. И апелляциями к нравственности.

Например, когда ему однажды сказали, что в борьбе за счастье людей и будущее человечества не обходится без жертв, он возмутился и заявил: «Я убеждён, что такая арифметика неправомерна принципиально. Мы, каждый из нас, в каждом деле, и в «малом», и в «большом», должны исходить из конкретных нравственных критериев, а не абстрактной арифметики истории. Нравственные же критерии категорически диктуют нам — не убий».

А в сочинённом им проекте Конституции патетически записал: «Все люди имеют право на жизнь, свободу и счастье». Стали ли люди страны, в чьём разрушении он принял участие, свободнее и счастливее, — об этом уж может судить каждый самостоятельно.

В 1953 году его сделали академиком — в 32 года.

К концу 50-х он предложит прекратить новые разработки в области вооружений и просто разместить вдоль побережья США сверхмощные взрывные устройства по 100 мегатонн каждое. И при необходимости взорвать весь американский континент.

Что при этом будет с живущими там людьми и со всеми остальными континентами, его особенно не волновало: идея была смелой и красивой.

Позже Рой Медведев напишет: «Он жил слишком долго в каком-то предельно изолированном мире, где мало знали о событиях в стране, о жизни людей из других слоёв общества, да и об истории страны, в которой и для которой они работали».

Даже экстравагантного Хрущёва идея Сахарова всех взорвать не вдохновила. И отношения между ними стали ухудшаться.

И когда встал вопрос о новых испытаниях, они разошлись. Хрущёв считал, что нужно изучать возможности и последствия применения ядерного оружия. Сахаров полагал, что это излишне: и так имеющимся можно всё взорвать, не особенно задумываясь о последствиях. И когда первый предложил ему не выдвигать свои экзотические идеи, а заняться наукой, пусть и не военной — академик решил бороться за «права человека».

Когда-то он начал заниматься проблемами мирного использования термоядерной энергии, но довольно быстро от темы отошёл: работать нужно было долго, быстрого результата не предвиделось.

Да, он получит Нобелевскую премию. Но не за научные открытия — «Премию Мира». Как и Горбачёв, за борьбу против своей страны. И после того, как с публичным осуждением Сахарова выступят Келдыш и Харитон, Симонов и Шолохов и десятки других знаковых фигур, учёных и писателей. И как Обама — за время своего правления развязавший больше военных конфликтов и совершивший больше военных агрессий против суверенных государств, нежели совершил Гитлер до сентября 1939 года.

Сахаров будет часто клясться именем морали и апеллировать к заповеди: «не убий». Но напишет в 1973 году приветственное письмо генералу Пиночету, назвав совершённый им переворот и казни началом эпохи счастья и процветания в Чили. Академик всегда считал, что люди имеют право на жизнь, свободу и счастье.

Его последователи-правозащитники не любят об этом вспоминать. Так же, как и всячески отрицают то, что в конце 70-х годов он написал президенту США письмо с призывом нанести — ради принуждения к соблюдению в СССР «прав человека» — превентивный устрашающий ядерный удар.

В 1979 году он опубликует на страницах ведущих западных изданий письмо с осуждением введения советских войск в Афганистан. До этого он не публиковал таких писем ни с осуждением американской войны во Вьетнаме, ни ближневосточных войн Израиля. И не станет осуждать ни войну Англии и Аргентины за Фолклендские острова, ни американское вторжение в Гранаду или Панаму.

Как настоящий «интеллигент и гуманист», он умел осуждать только свою страну. Очевидно, полагая, что осуждение других стран — дело их «интеллигентов и гуманистов».

Вообще, как вспоминал знавший его в школьные годы математик Яглом, даже решая задачу, Сахаров «не мог объяснить, как он пришёл к решению, объяснял он очень как-то заумно, и понять его было трудно».

А академик Харитон, давая после похорон Сахарова посмертное интервью, в котором, разумеется, действовало правило «либо хорошо, либо ничего», вынужден был всё же сказать, что Сахаров «не мог себе даже представить, чтобы кто-то в чём-то разобрался лучше, чем он. Как-то один из наших коллег нашёл решение газодинамической задачи, которое не смог найти Андрей Дмитриевич. Для него это было настолько неожиданно и непривычно, что он исключительно энергично принялся искать изъяны в предложенном решении. И лишь спустя какое-то время, не найдя их, вынужден был признать, что решение правильное».

И даже тогда, в 1989 году, в условиях истерии, когда просто опасно было сказать что-либо в осуждение Сахарова или в защиту советского общества, Харитон скажет, оценивая его политическую деятельность: «К той части этой его деятельности, когда он боролся с явной несправедливостью, я отношусь с большим уважением. Мой скепсис относится к его идеям, касающимся экономических вопросов. Дело в том, что с некоторыми положениями, которые развивал Андрей Дмитриевич, в частности, касающимися характеристик социализма и капитализма, я был не согласен».

Горбачёв вернул его из Горького, и Сахаров стал депутатом Съезда народных депутатов СССР от Академии наук. Правда, при первом голосовании избиратели его провалят. Курируемые Александром Яковлевым СМИ устроят истерику, и Горбачёв отменит итоги выборов, дав указание провести повторное голосование — с расширением круга избирателей и жёсткой установкой: «Нужно избрать».

Сахарова в нарушение избирательной нормы депутатом сделают: Горбачев вербовал сторонников на съезд. Но став депутатом, Сахаров тут же отвернётся от покровителя и станет одним из лидеров прозападной оппозиции, — «Межрегиональной депутатской группы», сопредседателями которой также стали Борис Ельцин, Гавриил Попов, Юрий Афанасьев.

Но, в чём последние двое сегодня не признаются: и их Сахаров всё больше стал тяготить своими невразумительными речами с трибуны, дискредитирующей их манерой говорить и претензией на абсолютную правоту.

Сложно сказать, что там всё же произошло, 14 декабря 1989 года на собрании этой «группы», но вечером того же дня Сахаров умер от сердечного приступа. И странно — мёртвым он соратникам стал куда полезнее и выгоднее, чем живым.

А за месяц перед этим Сахаров представит свой проект новой Конституции, где провозгласит право всех народов на государственность, то есть на провозглашение собственных государств и на разрушение Советского Союза.

Принято считать, что на его отход от научной работы и переход к борьбе против своей страны главное влияние оказала его новая жена Елена Боннэр. Это не совсем так: Сахаров познакомился с ней в 1970 году на процессе над группой «диссидентов» в Калуге. Он уже тогда написал «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе», основной идеей которых был призыв к отказу страны от своего социально-экономического устройства и переход к развитию по западному образцу. И он тогда регулярно ездил на подобные судебные процессы.

Но правда то, что именно после этого знакомства (официально вступили они в брак через два года) он почти полностью сосредоточился на «диссидентской деятельности».

Как он сам напишет в своём дневнике о роли новой жены: «Люся подсказывала мне (академику) многое, что я иначе не понял бы и не сделал. Она большой организатор, она мой мозговой центр». Подсказывала настолько много и настолько настоятельно, что он не только усыновил её детей, но и почти забыл о своих. Как горько пошутит позже его родной сын Дмитрий: «Вам нужен сын академика Сахарова? Он живёт в США, в Бостоне. А зовут его Алексей Семёнов. Почти 30 лет Алексей Семёнов раздавал интервью как «сын академика Сахарова», в его защиту на все лады голосили забугорные радиостанции. А я при живом отце чувствовал себя круглым сиротой и мечтал, чтобы папа проводил со мной хотя бы десятую часть того времени, которое он посвящал отпрыскам моей мачехи».

Сын вспоминал, что однажды ему стало особенно неловко за отца. Тот, живя уже в Горьком, в очередной раз объявил голодовку, требуя, чтобы невесте сына Боннэр, уже без всякого разрешения оставшегося в США, разрешили уехать туда же. Дмитрий приехал к отцу. Пытался уговорить его не рисковать здоровьем по этому поводу:

«Понятно, если бы он таким образом добивался прекращения испытаний ядерного оружия или требовал бы демократических преобразований… Но он всего лишь хотел, чтобы Лизу пустили в Америку к Алексею Семёнову. А ведь сын Боннэр мог бы и не драпать за границу, если уж так любил девушку». После женитьбы на Боннэр Сахаров переедет к ней, оставив пятнадцатилетнего сына жить с 22-летней сестрой, счёл, что они уже взрослые, и без его внимания могут обойтись. До 18 лет он помогал сыну деньгами, после перестал. Всё — по закону.

Отец действительно занимался самоистязанием. У Сахарова сильно болело сердце, и был огромный риск, что его организм не выдержит нервной и физической нагрузки. Зато невеста его пасынка, из-за которой он голодал…

«Между прочим, Лизу я застал за обедом! Как сейчас помню, она ела блины с чёрной икрой», — вспоминает сын. Но вот эмиграции Дмитрия Сахаров и Боннэр жёстко воспротивились: «Мачеха боялась, что я могу стать конкурентом её сыну и дочери, и — самое главное — опасалась, что откроется правда о настоящих детях Сахарова. Ведь в таком случае её отпрыскам могло достаться меньше благ от зарубежных правозащитных организаций».

В 1982 году в Горький к Сахарову приедет очарованный легендой о «борце за свободу» молодой художник Сергей Бочаров — хотел написать портрет «народного заступника». Только он увидит что-то совсем не похожее на легенду: «Андрей Дмитриевич иногда даже похваливал правительство СССР за некоторые успехи. Теперь уже не помню, за что именно. Но за каждую такую реплику он тут же получал оплеуху по лысине от жены. Пока я писал этюд, Сахарову досталось не меньше семи раз. При этом мировое светило безропотно сносил затрещины, и было видно, что он к ним привык».

И художник, поняв, кто действительно принимает решения и диктует «знаменитости», что ему говорить и что делать, вместо его портрета написал портрет Боннэр. Она пришла в ярость и бросилась уничтожать этюд: «Я сказал Боннэр, что рисовать «пенька», который повторяет мысли злобной жены да ещё терпит побои от неё, я не хочу. И Боннэр тут же выгнала меня на улицу».

Те, кто делал и делает его своим знаменем — объявляют его «великим гуманистом».

Его, сначала призывавшего СССР взорвать американский континент, потом призывавшего США нанести ядерный удар по СССР во имя «прав человека».

Его, приветствовавшего Пиночета и объявлявшего оккупантами солдат своей страны.

Его, по сути отказавшегося от собственных детей и управляемого их мачехой, покорно сносившего от неё затрещины при попытках свою страну похвалить. Не знавшего ни свою страну, ни её народ, ни её историю и всё терпевшего от превратившей его в своё политическое орудие жены.

Конечно, кто хочет, может его почитать и дальше. Но как минимум нужно о нём сказать правду и до конца. Кто он такой. Кем он был. Что разрушал. И какое собственно имеет отношение к гуманизму и морали. И как минимум признать, что нет у граждан ненавидимой им страны ни обязанности, ни нужды говорить о нём с пиететом.

Хулитель и поклонники

Власть дала системе образования задание — организовать в средней школе изучение Солженицына. Задание, спорное и с содержательной, и с этической точки зрения.

Во-первых, потому, что, вообще-то говоря, не дело власти решать, что и как нужно преподавать в школе или институте. Тем более в рамках такого специфического предмета, как литература.

Как потому, что для этого есть иные инстанции — и, в конечном счете, не дело и министра образования составлять список достойных изучения в школе писателей и произведений — это должны делать специалисты, авторы программ, в конечном счете — высококвалифицированные педагоги. А то — недолго дойти и до новых публичных разносов руководителями страны на выставках иным художникам — за то, что «не то пишут».

Так и потому, что вообще, не дело власти, решать, что в обязательном порядке нужно читать гражданам, а что — не нужно. Иначе — чем это собственно будет отличаться от той самой поминаемой «тирании», от которой Солженицын дал «всем нам прививку»?

Уж одно из двух — либо то была не тирания, либо не следуйте ее примеру и не навязывайте людям своих любимых авторов — у них, может быть, есть другие…

Во-вторых, потому, что если вы, таким образом, хотите распространить эту «прививку» среди будущих граждан страны — это не есть лучший путь.

В советских школах учили стихи Маяковского, книги Николая Островского и Александра Фадеева — но это не создало новых Корчагиных и новых молодогвардейцев, которые в августе 91 года с самодельными гранатами или захваченными у перетрусившей милиции автоматами пошли бы преграждать путь ельцинскому мятежу со словами «Партия или смерть!».

Чем больше в школах будут изучать Солженицына с его, скажем, более чем специфическим языком — тем скорее его работы из «антитоталитарного откровения» превратятся в скучное обязательное угнетающее чтиво. Обязательность не обеспечивает популярности.

Пушкина, Лермонтова и Толстого любят и ценят не потому, что они обязательны к обучению в школе — а, наоборот, в школах их стали изучать потому, что они оказались популярны и почитаемы вне ее.

Поэтому, строго говоря, в школах надо изучать ту литературу, которой зачитываются и вне школы — но тогда, когда зачитываются не в рамках «моды десятилетия» — а много дольше.

В этом плане куда более обоснованно было бы решение изучать в школе творчество Стругацких.

А изучать по решению правящей партии (хорошо, поручение не оформили постановлением Высшего Совета «Единой России»)… Уже изучали трилогию Леонида Ильича — от чего, представляется, Советская власть сильнее не стала.

Вот давайте посмотрим, сколько людей будут помнить и читать Солженицына через двадцать лет после его смерти — тогда и можно будет говорить о том, учить его в школе или не учить. А то ведь может статься, что учеников промучают лет десять — а потом будут со стыдом прятать глаза, выкидывая его книги из школьных библиотек: либо потому, что другая партия издаст другое постановление, либо потому, что окажется — мода прошла, время истекло и уже и не читается.

В-третьих, наконец, то, что Солженицын — тот Великий Писатель каким его представляют в некрологах — само по себе не есть общая оценка его творчества.

Его сегодняшняя комплиментарная оценка есть не оценка его как писателя и даже гражданина — а оценка, как антисоветчика. Все, кто его славословит, говорят о его политическом значении, как они его понимают, но не о литературном даровании.

Толстой стал велик не потому, что был против царизма, и не потому, что один вступил в неравную борьбу с церковью, а потому что поднял такие проблемы человеческой жизни — и так поднял, что после этого морально был сильнее и царя, и русских церковников. Как и многие другие великие русские писатели.

Да, Солженицын написал более тридцати томов. Больше, чем Маяковский. Но меньше, чем Троцкий. А все сочинения Пушкина при желании вместили в один юбилейный том. Так что, теперь Троцкого считать самым великим русским писателем? Хотя для любопытства — проведите эксперимент: предложите любому, не знающему кто что написал, прочитать несколько абзацев Солженицына и несколько абзацев Троцкого. И попросите сказать, кто понравился больше: может статься, результат вас удивит.

Солженицына в основном славят за то, что он был антисоветчиком — и многие рассыпающиеся ему в комплиментах так прямо и говорят. Его славят за то, что он, как принято выражаться: «Бросил вызов системе». Ему в заслугу даже ставят то, что он чуть ли не один разрушил СССР и советский строй.

Последнее правда, весьма сомнительно: строй пал не потому, что кто-то что-то прочитал о ГУЛАГе и «сталинских репрессиях» — подобная литература, что в ведомстве Геббельса, что в странах НАТО, выходила тоннами — а потому, что, с одной стороны, во многом прогнило высшее чиновничество, а с другой — даже те, кто не прогнил, оказались настолько безвольными, что не смогли оказать сопротивления в час, когда, в общем-то, не слишком влиятельные группы провозгласили, что они их свергают.

То есть те, кто ставит ему в заслугу его антисоветизм, обоснованны в своих оценках, если сами являются антисоветчиками — и с точки зрения признания антисоветизма благом. Но, во-первых, это опять-таки исключительно политическая оценка. То есть оценка с точки зрения определенных политических и экономических интересов. Во-вторых, даже сейчас вовсе не все общество и даже не большинство его считают антисоветизм благом. И для этой части общества похвала за антисоветизм вовсе не равнозначна однозначному признанию достоинств писательского таланта.

Несколько лет назад Левада-центр обратился к гражданам России с вопросами об отношении к распаду СССР и гипотетической возможности восстановления социалистической системы. Оказалось, что о распаде Советского Союза сожалеют 62 %, не сожалеют 28 %, затрудняются ответить 10 %. 31 % полагают, что распад был неизбежен, 59 % — что его можно было избежать. Восстановить Советский Союз и социалистическую систему хотели бы 60 % опрошенных.

После этого результата даже Левада остерегается задавать подобные однозначные вопросы. Но с тех пор он неоднократно задает вопрос о чем-то похожем — хотя и в несколько предвзятой формулировке: «КАКАЯ ЭКОНОМИЧЕСКАЯ СИСТЕМА КАЖЕТСЯ ВАМ БОЛЕЕ ПРАВИЛЬНОЙ: ТА, КОТОРАЯ ОСНОВАНА НА ГОСУДАРСТВЕННОМ ПЛАНИРОВАНИИ И РАСПРЕДЕЛЕНИИ, ИЛИ ТА, В ОСНОВЕ КОТОРОЙ ЛЕЖАТ ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ И РЫНОЧНЫЕ ОТНОШЕНИЯ?» Ну, не должны ведь люди так уж откровенно выдать свои симпатии к явно непрезентабельному — «распределительной системе»… Только граждане оказались не стыдливыми и выдали ответ: 54 % за плановую систему (читай — «советский «тоталитаризм» в лексике Солженицына и его поклонников), 29 % — за рынок и частную собственность (читай, «демократию») (2014 г.).

По данным от 1 декабря 2014 года о разрушении СССР сожалеют 54 % граждан России, не сожалеют — 28 %. Что он был неизбежен — полагают 30 %, что его можно было избежать — 55 %. Беловежские соглашения 1991 года одобряют 18 %, осуждают — 61 % [5].

Тут речь не о том, кто прав, а кто не прав. Тут речь о том, что если главным достоинством Солженицына считать его противоборство с советской системой, то за эту систему и сегодня оказывается до 60 % граждан, тогда как против — менее 30 %.

Тогда, получается, с кем боролся Солженицын? Кому он был врагом — двум третям того самого народа, к «сбережению» которого он взывал?

Почему же эти 60 %, назначенные им себе во враги, должны почитать и славить того, кто объявил себя их врагом и боролся ради уничтожения всего, что было дорого им в их жизни?

Если правда, что именно Солженицын разрушил советский строй — хотя, конечно, как говорилось, это чрезмерное преувеличение — то, значит, это Солженицын творец ужаса 90-х? Тогда, может быть, с этой точки зрения его и нужно изучать в школах?

А тогда могут ли те две трети народа, с которыми вел борьбу Солженицын (а тогда, в 60-е и 70-е, он боролся не против системы 60-ти процентов — он боролся против, минимум, желаний 90 % народа) — могут ли они считать его человеком, искренне призывавшим к «жизни по правде»?

Льющие елей на Солженицына хвалят его как «принесшего слово правды». Может быть, они искренне так думают. Но ведь огромная часть общества считает, что в своем «Красном колесе», в своем «Архипелаге ГУЛАГ» — он искусно лгал, выдавая за документальные свидетельства определенным образом подобранные весьма немногие (относительно тех миллионов, о которых якобы шла речь) письма и свидетельства?

Когда в Югославии шла война за единство страны, западная пресса много писала о «зверствах сербов». Был случай, когда она подняла шум по поводу не то пятидесяти, не то пятисот изнасилованных… за один раз мусульманок. Тогда страницы тех же самых газет, которые обычно помещают комплименты в адрес людей ориентации Солженицына, были заполнены фотографиями этих «несчастных». Только потом уже другие, тоже западные, писатели и журналисты доказали, что во всех газетах помещались разные фотографии всего трех женщин.

Караджич, представший перед постыдным Гаагским судилищем — тоже обвиняется в немыслимом числе якобы совершенных по его приказу преступлений — и тоже найдутся местные солженицыны, которые распишут их на много сотен страниц, с криком «жить по правде» заливая людей фальсификациями.

Может быть, на самом деле, те, кто думает так — неправы. Может быть — прав Солженицын в своих обвинениях. Но почему собственно эти две трети страны должны думать так, как думал он, и думают его политические покровители и преемники?

Кстати, существует и та точка зрения, согласно которой в описаниях трагедий заключенных прошедших десятилетий Солженицын не был ни оригинален, ни самостоятелен: он только выступил в качестве эпигона другого автора, обладающего приоритетом в этой теме — Варлама Шаламова.

Только между ними была разница: Шаламов свое творчество никогда не превращал в орудие политической борьбы ни со своей страной, ни с той же самой Советской властью. И потому он оказался не нужен тем, кто искал любой сюжет, который мог быть использован в борьбе с ней. Солженицын боролся против миллионов людей. В сегодняшнем исчислении — минимум против 60 % населения России. То есть, он был их врагом. Почему они должны считать его, объявившего им войну, великим русским писателем?

Потому что он придумал искусственный и вычурный слог письма своих произведений? Мало ли было экспериментаторов в этой области из числа авангардистов, имажинистов, футуристов и т. п.?

Потому что он «искренне желал добра своему народу и любил Россию» — как заявил один из руководителей КПРФ? А кто признается, что он ее не любит? Даже Чубайс, скорее всего, любит Россию. Но свою и по-своему.

Кстати, если реакция на смерть Солженицына тех, кто откровенно позиционируется в качестве антисоветчика, равно как и лидеров власти — по-своему, понятна и честна: у него есть заслуги перед ними, — то позиция заявленная лидерами КПРФ — просто омерзительна. Сначала сайт этой партии скромно посетовал, что в заслугу Солженицыну пресса ставит «не те книги»: «Официозные СМИ, особенно телевидение, послушно перечисляют произведения А. И. Солженицына, ставшие знаменем демократов первой волны: «Один день Ивана Денисовича», «В круге первом», «Архипелаг ГУЛАГ». Однако никто, почему-то, не упоминает один из его последних, фундаментальных трудов: «Двести лет вместе»»…

Затем человек в статусе секретаря ЦК компартии заявляет: «Это была большая, интересная личность, знаковая для нашей эпохи. И мне кажется, что Солженицын останется в наших мыслях и в памяти наших потомков как подвижник, как человек, стремящийся к улучшению жизни в России и борющийся, отстаивающий свои взгляды», — представитель коммунистической партии отметил, что Солженицын всегда вызывал у него уважение, поскольку «был привержен своим убеждениям и никогда не изменял им».

Доприспосабливались… извините, сволочи. Даже то, что думают — сказать боятся. А если впрямь так думают — то тем более сволочи. Не потому что так думают — а потому что так думают, выдавая себя за коммунистов.

Или эти две трети должны считать Солженицына «великим человеком» потому, что тот помогал разрушить их страну?

Или потому, что его хвалит весь мир? Однако, как однажды сказал сам Солженицын: «Они на Западе никогда не учили и не понимали русскую историю — и потому готовы ловить любые басни, лишь бы они порочили Россию». Знал, о чем говорил.

Может быть критерий его величия — Нобелевская премия? Но она есть и у Горбачева… В отличие от аналогичных премий в области точных наук, в области литературы и борьбы за мир ее большей частью дают тем, кто чем-либо послужил делу борьбы с СССР.

Может быть, показатель величия — соболезнование президента США? Это точно Большой Друг русского народа. Саркози и других глав стран Запада? Тоже Великие Друзья.

Еще есть причины считать Солженицына великим писателем? Кроме того, что он был Великим Ненавистников Советской власти и Советского Союза? Пока никто не назвал.

Может быть, таковым он является на самом деле. Те 60 %, для которых он был врагом — так вряд ли думают.

Но время покажет.

Пока те, кто славят его — славят его лишь за то, что он был врагом этих 60 %. Врагом их страны. Врагом их образа жизни. Врагом всего, что было дорого им. Как там было в знаменитой песне?

«Враг бешеный на наше счастье поднял руку»…

У этих 60 % нет оснований, чтобы чтить своего врага.

Есть те, для кого он не враг, а сподвижник в их деле — в деле борьбы с этими 60-ю процентами. Когда они его славят — это понятно и естественно.

Но как минимум бесстыдно делать вид, что на свете есть лишь они — уничтожавшие то, что было дорого этим 60-ти, а когда-то — и всем 90 %.

Равно как некорректно навязывать в обязательном порядке изучение их детям его произведений. Разве что в том качестве, каким он объективно действительно обладал: в качестве не покаявшегося врага шестидесяти процентов населения современной России.

Демототалитарист

Этот человек считался одним из «ведущих представителей демократической оппозиции» в СССР рубежа 1980-х — 1990-х годов. Он придумал слова «административно-командная система», заклеймил её и, как считается, боролся с ней. Ещё он боролся с «тоталитаризмом», сносил памятники в Москве и переименовывал улицы, станции метро и площади.

Причём жители других областей перестали ездить в столицу за товарами и продуктами — потому, что в ней нечего стало покупать. При нём в Москве ввели карточки и перестали убирать мусор. Именно он объявил, что нет ничего страшного в том, что чиновник будет брать взятку — это лишь форма вознаграждения его за проделанную работу и оказанную услугу.

Но он был демократ. Сопротивлялся «диктату КПСС». Преодолевал «последствия сталинизма».

И, как настоящий и последовательный демократ, начав с рецензии на «Последнее назначение» Александра Бека и «Зубра» Даниила Гранина, где с легкой ненавязчивой грустью прокурора выносил приговор системе, позволившей ему стать «известным экономистом», — он разработал и описал схему истинно демократического устройства жизни на планете Земля.

Согласно этой схеме, главная задача — решить, наконец, выявленную еще Мальтусом проблему: нельзя допускать, чтобы быстрее всех в мире плодились нищие. А поэтому, для каждой страны нужно установить строгий предел рождаемости — в зависимости от объёма накопленных ею богатств.

Раз США или Голландия — страны богатые, а Россия или Казахстан — страны бедные, то первым можно рожать детей больше. Вторым — много меньше. И чтобы рождённые не оказались буйными, недовольными и несогласными на те правила, которые для них напишут богатые — нужно уже на стадии зародыша вводить генетический контроль и проводит очистку «генетического фонда». Правда, это почти вольное заимствование у доктора Хасса из кинофильма «Мертвый сезон»: «Ну, разве у вола может быть комплекс неполноценности от того, что он — вол?».

Избирательное право должно перестать быть равным и всеобщим: ни в коем случае не «один человек — один голос». Потому что нужно учитывать, какое человек получил образование — шахтёр не может иметь равных прав с менеджером банка или, тем более, членом возглавляемого видным «демократическим деятелем» Вольного экономического общества. Инженер не должен иметь возможности решать судьбу страны наравне с владельцем торговой сети. Также нужно установить систему определения интеллектуального уровня каждого избирателя, и в ходе экспертизы специалисты Мирового правительства проведут нечто вроде процедуры ЕГЭ и скажут, кому и сколько голосов на выборах можно иметь. Кроме того, нужно ещё учесть величину уплачиваемого налога: то есть, если у человека на счету в банке будет несколько сотен миллионов долларов, он будет иметь одно количество голосов, если живёт на зарплату или пенсию — другое.

Есть миллион долларов — больше голосов. Если есть десять тысяч рублей в месяц — в соответствующее число раз меньше. Демократия. Причём классическая, греческая: права имеют свободные граждане — миллионеры. Рабы, то есть те, кто на них работает, прав иметь не будут. Он же грек. Правда есть основания полагать, что сами греки за такое развитие их идей дали бы ему выпить чашу с цикутой на краю скалы.

И чтобы такого не произошло, то есть, чтобы граждане страны, которым он прописал такую модель жизни, не сделали того же, только без древнегреческого эстетизма, нужно, чтобы предложенный «новый порядок» обеспечило сильное и могущественное Мировое правительство. Нынешнюю ООН, разумеется, нужно распустить и сформировать заново. И чтобы ни в коем случае у России не оказалось там права «вето».

Кто не согласен — гнать. И чтобы не могли протестовать, а заодно, чтобы не могли прожить без Мирового правительства. Последнее должно взять под свой глобальный контроль всё ядерное оружие, всю ядерную энергетику, ракетно-космическую технику и «все богатства недр» планеты. В первую очередь здесь идёт речь об углеводородах: запасах нефти и газа.

Еще раз. Оружие, энергетика и космос — в руки Мирового правительства. Само Мировое правительство образуют страны с самым большим доходом на душу населения и наибольшими накопленными богатствами. Обращает на себя внимание — не общими национальными богатствами (у России залежи ископаемых огромны), а «накопленными»: деньги, акции, золотовалютные резервы, товарные запасы, заводы, здания. И главное мерило — даже не ВВП на душу населения, а доход.

Да, ещё — при формировании государственных структур — полностью исключить «популистскую демократию». То есть в используемом понимании, первое, это чтобы государственные структуры ни коем случае не зависели от пожеланий и настроений большинства граждан, и второе, чтобы без всяких «социальных программ» и социальной политики.

Это не мрачная антиутопия американских фантастов. И не тайные планы секретного штаба ваффен СС. Это — открыто опубликованные и не отрицаемые модели будущего одного из главных персонажей «демократической оппозиции в СССР» и организатора Межрегиональной депутатской группы.

Организатора, потому что, как он сам и заявлял: «Их было очень трудно объединить, потому что Сахаров и Ельцин были совершенно несовместимыми людьми… Думаю, если бы не я, то соединить их было бы трудно, если не невозможно… Обнаружилось, что общих идей и программ у членов оппозиции нет… Не искать то, что нас позитивно объединяет… выделить только то, что нас объединяет в отрицании. На этой базе объединили всех — монархистов, анархистов, левых коммунистов, социал-демократов… Это была, конечно, наша самая безусловная заслуга».

И не некий продукт «причудливой эволюции», если вдуматься — это и есть её истинные взгляды и цели. Потому что именно он сам практически это и пишет в своей книге «Вызываю дух генерала Власова», напрямую утверждая в ней родство предавших родину власовцев и объединившихся вместе с ним «демократов» конца 80-х годов. Да и уже в 1991 году, поддержав Ельцина, он прямо писал: «Народу нужен барин. Он (народ) не собирался сам работать. Должен кто-то прийти и устроить ему другую жизнь».

Правда, того же Ельцина он поддерживал не всегда: зимой 1987–1988 года, после выступления того на пленуме ЦК КПСС, которое было осуждено, и сам Ельцин попал в опалу, видный демократический деятель обвинял его публично в «революционном авангардизме» и «попытках забегания вперёд с упованием на административно-командные методы». Это потому, что как раз тогда Ельцин, в общем-то, не очень умело, сказал то, о чём начинала ворчать вся страна — что «перестройка» на деле оборачивается болтовнёй и самовлюбленной саморекламой Горбачёва.

Вот такого — чтобы «перестройка» обернулась не авантюрой, а реальным делом, налаживанием жизни и развитием производства — такого им, мечтавшим о Мировом правительстве и мировой власти миллиардеров, разумеется, было не нужно. Да, позже, в январе 2010 года он напишет: «Реализация гайдаровских принципов организации экономики привела к тому, что мы отброшены на 35 лет назад, провалу в четыре раза потенциала экономического состояния». Через месяц после того, как умрёт сам Гайдар. Правильно, конечно, скажет. Только, во-первых, сказать нужно было на двадцать лет раньше. А тогда он «реформы» Гайдара поддерживал. Во-вторых, явная и циничная манера называющих себя демократами всё валить на мёртвых. В-третьих, разница между Гайдаром и всякого рода видными деятелями «демократического движения» в том, что Гайдар всё же действовал в тех условиях, которые были даны ему и созданы не им. А «видные же деятели демократического движения» эти условия создали. Гайдар, конечно, усугубил катастрофу, но создателями её были именно они. «Демократы» и «либералы». Борцы со «сталинизмом» и «тоталитаризмом».

Сам же «видный деятель демократического движения» из председателя Моссовета быстро стал мэром Москвы. И тут же поссорился с его ранее избиравшим Моссоветом. Потому что, когда он был деятелем оппозиции — был за полноту власти представительных органов. А когда стал главой власти — решил, что представительные органы не так уж и нужны. Во-первых, они страшно мешали и отвлекали от более важных вещей: например, спать в своем кабинете за своим рабочим столом. Просто входили и отвлекали. Во-вторых, они мешали всяким полезным инициативам: например, сдаче в аренду в нужном формате важных городских объектов. Скажем, Нескучного сада: был такой проект «КНИТ-Калужская застава», по которому город передавал в аренду на 50 лет Нескучный сад и прилегающие территории за 99 долларов США странному совместному советско-французскому предприятию. То есть сначала взяли в аренду за 99 долларов на 50 лет, а потом уже по рыночным ценам передали совсем в другую аренду. Активным пропагандистом и лоббистом решения он как раз и был — тогдашний мэр столицы.

Как сказал приехавший в Москву тогда ещё будущий мэр Лондона Кен Ливингстон: «В любой цивилизованной стране авторы такого проекта (он назвал имя Г. Попова) сидели бы в тюрьме».

Мэр Москвы в тюрьму не сел. Он пересел из кресла мэра в кресло президента Московского международного университета, созданного Горбачёвым и Джорджем Бушем. Ректор ММУ — один из соратников Ельцина Сергей Красавченко. Первый проректор — сын президента университета. Проректор по инновационному развитию — Геннадий Бурбулис.

Да, иметь свой университет приятно. Тем более что МГУ имени М. В. Ломоносова он никогда высоко не ставил. И, как последовательный демократ и либерал, еще в 1993 году добивался проведения в нём люстрации, объявив, что это «последнее прибежище реакционеров», которое невозможно реформировать, а необходимо превратить в торгово-развлекательный центр…

Правда, именно экономический факультет МГУ он сам и окончил, был при этом Сталинским и Ленинским стипендиатом, затем там же окончил и аспирантуру. А в 1957-м и 1960–1961 годах был и секретарём комитета комсомола этого «заповедника реакции». Да и потом не только работал и преподавал там сначала на кафедре планирования, а затем на кафедре управления, но и делал карьеру: к 1978 году стал деканом экономического факультета. Правда, в 1981 году, почему-то этот пост утратил и остался лишь рядовым профессором. Ему тогда было всего 45 лет, и вряд ли причина заключалась в желании отдохнуть от административной нагрузки и уйти на вольную профессорскую жизнь. Скорее всего, именно тогда он и решил, что МГУ — заповедник реакции, не позволяющий его прогрессивному таланту двигаться дальше по пути управленческих успехов.

Правда, одновременно с заведыванием кафедрой в МГУ, он в 1973–1974 годах одновременно являлся заведующим отделом Института информации по общественным наукам при АН СССР. ИНИОН — очень интересное учреждение. И почему-то именно от его представителей и сегодня исходят более чем экзотические утверждения: что Россия должна отдать в международное управление Сибирь, что Дмитрия Донского РПЦ объявила святым по решению ЦК КПСС, что Ледового побоища не было, всё это выдумка, а Александр Невский был обычным средневековым садистом — ну и многое подобное.

И как-то всё странно перекликается с идеями лишения России права вето в ООН, взятия под международный контроль её ядерного оружия, атомных станций и нефтегазовых ресурсов. А заодно установления для неё ограничений по рождаемости и проведения чистки её «генетического материала».

Вообще, бывший «видный лидер демократического движения», кроме массы прочих громко звучащих должностей, с 1991 года является главой Российского отделения «Всемирной лиги за свободу и демократию». Так сегодня называется «Всемирная антикоммунистическая лига», основанная еще в 1966 году на Тайване по инициативе Чан-Кайши. Международная организация ультраправой направленности. Членами её были такие диктаторы, как Пак Чон Хи, А. Стресснер, Х. Р. Видела, многие бывшие гитлеровцы из стран Европы: сторонники ОУН, БЦР, усташи и др.

Так что не случайно он пытался встать на защиту Власова. И тем, кто не любит большевиков и социалистический период российской истории, не нужно тешить себя словами «антикоммунистическая лига»: во-первых, потому, что в этой лиге объединялись не просто «критики коммунизма», а именно та их часть, которая относится к числу открытых фашистов. А во-вторых, потому, что применительно к России борьба международных сил против «коммунизма» — это не столько борьба против коммунизма, сколько борьба против России. Какой бы строй и какое бы политическое устройство в ней не существовало.

Не случайно, выдвинув свои идеи в 2009 году о Мировом правительстве, глава Российского отделения этой лиги одновременно обрушился и на антикризисный курс тогдашнего российского правительства. Который, так или иначе, но вывел страну из кризиса.

И сами эти идеи — это то, что нужно помнить и вспоминать каждый раз, когда речь заходит о том, чего на самом деле хотели «лидеры демократической оппозиции в СССР», «антисталинисты» и «борцы с «тоталитаризмом»; и о том, чего они хотят сегодня, вне зависимости от того, обозначают ли по тому или иному поводу себя публично, или действуют кулуарно в своих кабинетах и через своих посредников.

Почему им всем так и не понравилось слово «агенты», ставшее юридической категорией после принятия последних законов.

Любитель виски

Он очень любил виски. И ещё любил собирать грибы. И действительно не интересовался деньгами — у него некоторое время даже не было тёплого пальто. Флегматичный, нематериальный, один из авторов дефолта августа 1998 года, забывший спасти свои собственные сбережения. Правда, заодно погубивший и чужие.

Впервые он забыл их спасти и погубил в 1992 году.

Очень любил читать книги и любил их писать. Написал много — он и его сторонники утверждают, что это книги по экономике и экономической теории. Если потратить время и их почитать, создаётся впечатление, что это художественная литература — на экономические темы. Где экономически окрашенного и даже увлекательного фантазирования заметно больше, чем описания реальности и её научного анализа. В юности он прочёл «Обитаемый остров» Стругацких. И в заключительной части, где авторы предупреждают о возможных катастрофических последствиях безответственной игры в революцию в условиях, в которых ты не разобрался, на него произвело сильное впечатление слово «инфляция».

В повести оказавшийся на чужой планете землянин, думая, что он освобождает страну от тирании, разрушил систему управления страной. И лишь после этого понял, что нарушил все планы десять лет работавшего над её спасением земного резидента Странника.

«— Теперь они сразу поймут, что их угнетают, что жизнь у них дрянная и поднимутся…

— Куда они поднимутся? — сказал Странник печально. — Кто поднимется? Неизвестные Отцы живут и здравствуют, Гвардия цела и невредима, армия отмобилизована, в стране военное положение… На что вы рассчитывали?

— Ты многое забыл, — проворчал Странник. — Ты забыл про экономику. Тебе вообще известно, что такое инфляция? Тебе известно, что надвигается голод, что земля не родит? Что мы не успели создать здесь ни запасов хлеба, ни запасов медикаментов?»

Это писалось для умных. Пятнадцатилетний Гайдар ничего не понял — но его зацепило слово «инфляция», и он решил узнать, что это такое. И начал читать книги по экономике. Сначала он читал Маркса и был марксистом. Потом он прочитал Риккардо и увлекся им. Хотя прочитать тот том «Капитала», в котором Маркс опровергает Риккардо, Егору терпения не хватило. Потом в его руки попал американский учебник по экономике — и Гайдар увлекся тем, что в нем было написано. Он вообще очень любил книги и, не отличая их от жизни, на каждом этапе верил в истинность той, которую прочитал последней.

Всем было известно, кто его дед и кто его отец (тот, кстати, поговаривают, проклял его и прекратил с ним общение после 1992 года). И поэтому ему несложно было получить золотую медаль в школе, поступить на экономический факультет МГУ, получить там красный диплом и потом оказаться в аспирантуре. Пока он специализировался по кафедре экономики промышленности, он вновь верил в плановую экономику. В 1983 году познакомился с Чубайсом, во время учёбы на экономическом факультете в Ленинграде промышлявшего фарцовкой, и вновь потянулся к идеям «свободной экономики». Чубайс был очень обижен на советскую власть за то, что она фарцовщиков преследовала. Работая под руководством Шаталина, он стал тяготеть к рыночному социализму. Чубайс вспоминает о Гайдаре: «Он всегда был настроен на максимально реалистичные варианты преобразований, которые можно воплотить в жизнь в советских условиях, поэтому старался ориентироваться на опыт Югославии и Венгрии». Их все больше сплачивавшаяся компания уже уверила себя в неизбежности разрушения СССР и радостно предвкушала этот момент. Гайдар колебался до конца 1990 года.

Но по мере того, как в официальной лексике стали утверждаться идеи перехода к рынку, в рынок все больше начинал верить и он сам. Гайдар всегда существовал в мире книги, в мире окружающей и доминирующей над ним информации, сливаясь с последней и растворяясь в том, что он узнал последним. Он не создавал ситуацию, даже ситуацию своих убеждений. Он был производным от ситуации. Работая в журнале «Коммунист» во второй половине 80-х, он был сторонником плановой экономики. И жёстко, по свидетельству многих, цензурировал тех, с кем был не согласен. В 90-м, перейдя в газету «Правда» на должность заведующего отделом экономики, он уже стал сторонником рынка. Программу Явлинского «500 дней» он ещё критиковал. Но через год — её уже превзошёл.

Он очень любил виски. И хотел писать книги. И в конце 91-го возникла увлекательная задача: написать свою личную книгу — «книгу жизни» — судьбами и кровью живых людей. Ему ведь было всё равно — писать чернилами или кровью. И он чувствовал себя не столько человеком, внуком своего деда (хотя об этом помнил и поколение тех революционеров никогда не осуждал), сколько героем фантастического романа. Сегодня сказали бы — героем интерактивной интернет-игры.

В основном оценки итогов его деятельности располагаются в пространстве двух основных стереотипов. Первый: Гайдар — чудовище и преступник. Человек, который разрушил экономику страны, привёл к нищете миллионы людей и уничтожил отечественную промышленность, открыв дорогу спекулянтам и прямым уголовным преступникам. Второй: Гайдар — спаситель. Он заложил основы рынка и относительного благополучия 2000-х. Всем, что страна имеет сегодня, она обязана его экономическим начинаниям. Эти суждения спорны даже не потому, что они являются крайними и упрощёнными. Скорее потому, что они сходятся в провозглашении Гайдара творцом и эпохи, и реальности. Гайдар сделал то, что сделал. И сделал то, что мог сделать. В тех конкретных условиях. То, что умел. И то, что было не им рождено как аберрация общественного сознания. Нынешняя российская экономика и состояние России — продукт и следствие экономической политики Гайдара. Но только что это за экономика?

Сторонники версии «Гайдар — спаситель» делают акцент на том, что полки магазинов и базаров полны товарами, а в стране создана рыночная экономика. Только что она даёт? И если правда то, что она даёт полные товаров прилавки, это само по себе тоже ничего не значит. Потому что главное — не столько наличие товаров, сколько возможность населения их приобретать. А потребление в целом, как известно, с конца 80-х сократилось. Нынешние 300 рублей примерно равны по покупательной способности одному брежневскому рублю. И каждый сам, умножив на триста (или, как считают осторожные экономисты, на 200), зарплату, которую получал бы четверть века назад, может посчитать, насколько она реально уменьшилась. Товары стали другими, появились те, которых просто не существовало четверть века назад. Но в целом реальное благосостояние основной массы людей существенно ниже их благосостояния в 70–80-е годы со всеми тогдашними проблемами. И то, что Россия даже к началу кризиса 2008-го еще не восстановила состояние 90-го, признавали даже представители власти. Большая часть товаров на прилавках — это то, что ввозят в страну в обмен на вывозимое сырьё. То есть, в массе своей, старая промышленность разрушена и не восстановлена, новая же не создана.

Политика Гайдара и внедрение отживших смитовских моделей в экономику сделали производство невыгодным, внедрение инноваций — почти невозможным, разрушило науку, здравоохранение, образование. Заставили хозяйство страны работать на выгоды сегодняшние, принципиально закрывая возможности постановки и реализации тех программ, которые направлены на стратегические цели. И даже то, что есть в позитиве (но по сравнению не с 1990-м, а с 1992–1993 гг.), мы имеем не за счёт политики Гайдара и рынка, а за счёт преодоления её последствий и ограничения рынка. И просто за счёт того, что цена на нефть в 2000-е годы в несколько раз превосходила цену на нефть в конце 80-х.

Казалось бы, всё это — неопровержимые доказательства трактовки «Гайдар — чудовище». Но только это еще большая неправда. И сам Гайдар, обреченно твердивший на протяжении последних лет: «Ну не было к концу 1991 года никакой могучей советской экономики», — стократно прав. Возглавь он правительство в 85-м — может, это был бы совсем другой Гайдар. И совсем иная политика. Во всяком случае, при всей своей ирреальности, в экономике он понимал больше, чем Горбачёв. И, кстати, есть немало свидетельств того, что в середине 80-х Гайдар был твёрдым антирыночником. Он всегда был таким, каким его делал информационный мейнстрим. Но он возглавил не «могучую советскую экономику», пусть даже с накапливавшимися в ней к 80-м противоречиями. Он возглавил её развалины. И превращена она в развалины не им. А в первую очередь правительством Рыжкова и политическими авантюрами Горбачёва. Все забывают, что ни в 90-м, ни в 91-м ещё не наблюдалось снижения производства промышленности в СССР. Но только на полках уже почти ничего не было. Промышленность работала, товары по пути в магазин куда-то исчезали. Зато сразу появились, когда стало возможно устанавливать на них любые цены.

Разрушительные эксперименты с нелепым созданием кооперативов (нелепым, во всяком случае, в той форме, в какой осуществлялись), «радикальной экономической реформой» (её навязали стране вовсе не Гайдар с Чубайсом, а Рыжков с Абалкиным) создали ситуацию перекачивания безналичных рублей в наличные и резко умножили денежную массу, намного превысившую товарную. А в результате всё это опустошило полки магазинов. Это последние советские правительства, а не первые «демократические» разрушили систему планирования. Это они стимулировали своими подходами предприятия к тому, чтобы отказываться от выпуска дешёвой продукции в пользу дорогой. Это они создали ситуацию, когда продать сырьё за границу стало выгоднее, чем производить из него товары. Это политика Горбачёва, а не Гайдара, разрушала экономические и хозяйственные связи. Это пропаганда тогдашнего ЦК КПСС и его СМИ заставляли обывателя грезить о рынке и категорически отвергать любые цивилизованные подходы к управлению экономикой.

Гайдару предложили руководить экономикой, когда она была растоптана Рыжковым и командой его безграмотных экономистов-рыночников. Когда Горбачёв сделал страну неуправляемой. Когда общество истерично требовало рынка и верило только в рынок. Реально было два пути действия. Либо твёрдо и решительно уходить от рыночной наивности и диктаторски вводить систему гарантированного распределения, а потом петровскими методами выкорчёвывать рыночную ересь. Этот шанс на спасение был упущен в августе 1991-го. Либо действовать в соответствии с общественными ожиданиями, фобиями и наивными учебниками времён Адама Смита. Гайдар сделал то, что в этих конкретных условиях он мог сделать в рамках поставленной задачи движения к рынку. Но не он, а общество поставило ему безумную задачу. Общество бредило рынком и не желало другого. Сложно сказать, понимал ли Гайдар тогда, что общество делает нелепости. Но он сказал: «Вы хотите рынка? Вы ради рынка отказались от своих идеалов и от своей памяти? Вы хотите променять право первородства на колбасу? Тогда пристегните ремни — сейчас вы узнаете, что это такое на самом деле».

Виновен не Гайдар. Виновны те, кто довёл пусть даже противоречивую экономику СССР начала 80-х до состояния 91-го. И навязал стране нелепую мечту о рынке. Беда не в том, как Гайдар повёл страну в сторону рынка. Он повёл так, как в тех условиях было возможно. Беда в том, что в принципе был избран этот путь. Порочен не Гайдар с его правительством — порочен рынок. Гайдар же, судя по тоскливому выражению его глаз и по некоторым слухам о его пристрастиях последнего времени, что-то возможно и понял. И не выдержал. Он всё больше любил виски. И всё больше писал книги. Точнее, фиксировал в тексте свои не отличаемые им от жизни видения. Правда, посмотрев на все то, что он натворил в 92-м, он всё время предупреждал: впереди может быть ещё хуже. Потому что где-то, чутьём много читавшего человека, понимал: путь порочен. Но сказать прямо смелости не имел. На одном уровне сознания он понимал, что путь, по какому пошла страна, абсурден. На другом — отстаивал правильность своих действий. Понимая: признав правду — лучше не жить. Даже когда 3 октября 1993 года призвал московских политических маргиналов к оружию для поддержки антиконституционного мятежа, он защищал не Ельцина. Он защищал своё право жить в мире им же созданной для себя иллюзии. Право не признавать своих ошибок и преступлений.

Разум подсказывал ему: «Ты — преступник». Страх увидеть правду твердил: «Да нет, ведь я делал все, как у Смита и в американском учебнике!». Долго так жить было нельзя.

16 декабря 2009 года он вновь встретился с Чубайсом и Ясиным. Они вновь пытались уверить его в его гениальности. К вечеру, после сердечного приступа, у него образовался отёк легких.

Виски больше не помогало.

Антиэкономист

Чубайс вообще довольно редко оглашает свою позицию по тем или иным значимым событиям повестки дня. Во-первых — она и так понятна. Во вторых — он предпочитает кулуарное политическое действие публичному и текущее менеджерское — пропагандистскому. Он вообще больше делает, чем говорит. Другой вопрос — что именно. И какой вред приносит.

И если он свою позицию публично все же оглашает — значит, вопрос, по которому он ее оглашает — признается им особо значимым и существенно задевает его интересы.

Поэтому значимо не то, что он болезненно, негативно и некорректно отреагировал на оглашение позиции Глазьева по вопросам стратегии экономического развития страны: было бы странно, если бы он ее приветствовал, Чубайс и Глазьев — идеологические и политические антиподы.

Значимо то, что он отреагировал публично. Потому что, в первую очередь, это означает признание значимости проекта Глазьева и — признание ее угрозы для курса, который проводит Чубайс и для интересов тех людей и групп, которые представляет Чубайс и которые стоят за Чубайсом.

То есть, во-первых, это означает, что, по его мнению, разработка Глазьева ухватила некие сущностные моменты происходящего и как минимум в главных моментах соответствует действительности. Во-вторых, что реализация его предложений явно реальна — Чубайс не стал бы обращать внимание на то, что обречено на неудачу — и напротив, мог бы молча наблюдать за тем, как эти предложения сами себя дискредитируют. В-третьих, — что существует опасность принятия Путиным предложений Глазьева.

Чубайс ценит свое слово — публично выступает лишь против того, что признает особо опасным.

Причем сочтя нужным выступить против, он не нашел что возразить по сути позиции Глазьева. Ни одно из содержательных положений последнего оспорено не было. Даже по поводу наиболее спорного тезиса — предложения о существенном обесценивании рубля для активизации промышленного роста — то есть, предложения о девальвации. Хотя конечно было бы странно, если бы он оспаривал эту позицию — поскольку сам же привел страну к катастрофе сверхдевальвации в 1998.

Чубайс объявил, что Глазьев не является экономистом, адресуясь к тезису о том, что «что Европа и США эмитируют деньги для захвата российских активов»: «Человек, который всерьез утверждает, что денежная эмиссия в США и Европе осуществляется с целью захвата по дешевке российских активов, если он здоров, может быть кем угодно, только не экономистом»[6].

Но это — использование любимого приема родного Чубайсу политико-идеологического течения: разоблачения самим выдуманного. Придумать нелепость — и обвинить в ней оппонента. Потому что Глазьев ни слова не говорил о том, что Запад осуществляет денежную эмиссию с целью захвата денежных активов. У Запада просто есть большие проблемы, ради решения которых он эту эмиссию проводит — борьба с кризисом, попытка денежными вливаниями активизировать экономику. Глазьев вел речь не о том, что захват российских активов — цель этой эмиссии. Он вел речь о том, что эта эмиссия, в каких бы целях она изначально не осуществлялась, создает условия и позволяет использовать ее для такого захвата и для него используется.

То, что для экономик того вида, который существует на Западе свойственно решать свои проблемы за счет внешних источников — вот это оспаривать может, «если он здоров… только не экономист». Причем либо предельно лживый, либо откровенно невежественный. То, что катастрофические проблемы, отягощавшие американскую экономику в 80-е годы, США решили за счет экспансии товаров на захваченный ими рынок СССР и Восточной Европы, пишут сегодня именно американские экономисты. В частности — игравшие ведущую роль в экономической команде Рейгана.

И то, что Чубайс не смог оспорить ничего существенного из написанного Глазьевыми, означает либо то, что верность всего, что было озвучено последним, он признал, либо то, что просто не счел себя достаточно компетентным, чтобы с данными положениями спорить.

Что, по-своему, естественно. Потому что как ни покажется кому-либо парадоксальным — сам Чубайс никогда экономистом не был. То есть, он, конечно защищал в 1983 году кандидатскую диссертацию по теме «Исследование и разработка методов планирования совершенствования управления в отраслевых научно-технических организациях», но с тех пор этими проблемами больше не занимался. Хотя и был одно время доцентом инженерно-экономического института.

Его нельзя считать ученым-экономистом, потому что никаких экономических открытий он не совершил. И его нельзя считать экономистом-практиком — потому что экономист практик, чтобы таковым считаться, должен иметь некие экономические успехи. То есть успехи не в сфере переделывания чего-либо в области экономики, а успехи в достижении экономической эффективности. Кем ни считай Чубайса — разрушителем страны или создателем нового класса собственников — в экономике ничего эффективно работающего ему создавать не удавалось. Если не считать экономической эффективностью установление высоких зарплат своим сотрудникам. Или извлечения прибыли из продажи чего-нибудь из имеющегося.

Чубайс начал свою «практически экономическую деятельность» с того, что был главным экономическим советником Собчака, когда тот получил власть в Ленинграде. И в отличии от того, что удалось сделать Лужкову в Москве, хозяйственная деятельность Собчака в северной столице даже самыми большими симпатизантами никогда не считалась минимально удачной — а обычно ее считают сугубо провальной.

Потом Чубайс занимался госимуществом и приватизацией в России. Он утверждает, что создал в стране класс новых собственников. Только этот класс так и не создал для страны эффективной экономики. И пока экономикой России занимался Чубайс — она неслась от катастрофы к катастрофе, иногда тормозя в силу вмешательства старых хозяйственников.

Он что-то организовывал. Что-то реорганизовывал. Что-то продавал. Что-то раздавал — он конечно был политиком, и как считают его сторонники — «эффективным менеджером». Но, во-первых, безусловно, не экономистом. Во-вторых, то, что можно считать в его деятельности эффективным — было эффективным с точки зрения решения тех или иных политических задач и обслуживания тех или иных политико-экономических интересов, но не с точки зрения создания чего-либо экономически эффективного. С поста министра финансов и первого вице-премьера его к 1998 году отставил даже Ельцин. Правда, потом поручил вести переговоры по многомиллиардному займу у МВФ — во избежание девальвации рубля. Считается, что Чубайс займ все же получил, правда, куда делись эти десятки миллиардов долларов остается непонятным до сих пор. Зато при его участии и ведущей роли в августе 1998 года были осуществлены и девальвация, и дефолт одновременно. Притом, что, обычно все же, даже в случае кризиса бывает что-то одно: девальвацию проводят, чтобы не было дефолта, на дефолт идут, чтобы не допустить девальвации. Осуществить их одновременно — это просто некое экономическое чудо. С наложением и умножением негативных последствий и одного, и другого.

Потом было РАО «ЕЭС». Чубайс в считанные месяцы повысил зарплаты ее сотрудникам и обеспечил их лояльность — и принялся раздавать ее частным собственникам, утверждая, что создав конкуренцию между производителями электроэнергии, он обеспечит снижение цен на нее для потребителей. Единая система электроэнергетики существовать перестала — цены со времени «реформирования» выросли уже в разы. Кто не верит — может сравнить свои собственные платежные квитанции за последние десять-пятнадцать лет.

Потом было «Роснано» — самым крупным и растиражированным достижением разработок которой стал автоматизированный «магазин без продавцов» — который пока можно было увидеть лишь на выставке. Потому что разработкой новых технологий «Роснано» не занимается, и пока там есть Чубайс — заниматься не будет. Оно распределяет деньги между теми, кто их запрашивает, обещая что-нибудь сделать — оно не формирует заказы и политику государства в области разработки нанотехнологий. Просто в силу того, что Чубайс не умеет что-либо экономическое организовывать. Он умеет делить и продавать то, что было создано до него.

В отличие от собственно капиталистов он не умеет определить, что производить выгодно, вложить в это деньги и организовать производство. Он не умеет создавать — он умеет отбирать.

Глазьев его сильно задел тем, что попытался поставить вопрос о том, как в России воссоздать производство. Как что-либо создавать. Сама постановка вопроса — уже неприемлема для Чубайса и стоящих за ним кланов. Во-первых, потому, что они просто не понимают и не знают, как что-либо создавать и когда об этом начинают говорить — они ощущают свою беспомощность и ущербность.

Во-вторых, потому, что организация производства требует вложения денег. А если деньги вкладывать в производство — они не достанутся им для, по существу, непроизводительных спекуляций.

В-третьих, потому что если вдруг в стране начнет работать производство — окажется тут же, что можно обойтись без них и что они лишь два десятилетия паразитировали на остатках советской экономики.

Поэтому предложения Глазьева и им, и Чубайсу неприемлемы и опасны. И они это понимают. И возразить им хотят. Но правды сказать, почему им эти предложения невыгодны — не могут. А ответить концептуально — тем более не могут. И в силу некомпетентности. И в силу того, что возражать на почти очевидное — бессмысленно.

Блестящая женщина с тоскливым детством…

Она великолепная женщина.

Ее отец был японским коммунистом, эмигрировавшим в СССР в 1939 году и работавшим на Иновещании. Мать — дочерью сахалинского лавочника-коллаборационаста, осужденного за сотрудничество с оккупантами. Они познакомились в Хабаровске, когда отец, хотевший выучить русский, обратился к ее матери, известной как хороший учитель английского языка.

Сестра по матери — мастером ОТК на советском заводе и с сугубо советским сознанием. Брат по отцу — японским антикоммунистом. Все детство она чувствовала себя одинокой — и со временем по своей инициативе подружилась с обоими.

Ее любил отец, но взяв с собой на закрытый курорт и поселив в отдельном домике, мог две недели и о ней не вспоминать. Ее любила мать, но могла, купив по тем временам сверхдорогой подарок, слишком часто вовлекать в общую жизнь, которой, в семье, в общем-то, и не было.

Летом родители отправляли ее в пионерлагерь на две-три смены, начиная с шести лет и до пятнадцати. Лагеря она возненавидела навсегда. А родители, спрашивали: «Поедешь на следующую смену в другой лагерь?» Хотя ее мнение ими никогда не учитывалось.

Она была одиноким ребенком, комплексовавшим в общении со сверстниками, казавшимся самому себе слишком необычным — и одиноко тосковавшим без общения что дома, что вне его.

Она любила литературу и математику — и плохо знала историю и ничего не понимала в географии. При этом терялась, отвечая на уроках. Хотя бойцовские качества были изначально: кровь самурая и кровь коммуниста свое брали. Однажды попала в фехтовальную секцию — и оказалось, что получается блестяще. Но когда пришлось выбирать: шесть часов тренировок в день и заброшенная учеба или отказ от спортивной карьеры для учебы — ни с кем не советуясь, сделала выбор в пользу учебы.

Логично, что дочь японского коммуниста, работавшего на Иновещании поступила в Университет Дружбы народов имени Патриса Лумумбы. Поскольку у нее получалась математика — она оказалась на экономическом факультете. Отец очень хотел, чтобы она защитила диссертацию — и она стала кандидатом наук.

На экзаменах из-за некоммуникабельности она терялась и становилась косноязычной — и однажды преподаватель, оборвав, сказал: «Ставлю пять. Но либо научитесь гладкой речи — либо в жизни будет ждать много проблем». Она послушалась. Она вообще в те годы была послушным человеком и привыкла делать то, что говорили мужчины. И она умела подчинять себя логике. Однажды в детстве ее привезли в Одессу. Она не умела плавать, и никто не учил. Она села на берегу моря и рассуждая логически, рассчитала, что нужно делать, чтобы поплыть — и поплыла.

Она слушалась старших. Слушалась мужей. Слушалась отца. К концу 1980-х ее приятель, начинающий тогда авантюрист Константин Боровой скажет ей: «Хватит работать доцентом и читать политэкономию. Иди в кооперацию» — и она пойдет. Кто-то считает ее успешным предпринимателем. Кто-то полагает, что все ее бизнес-успехи ей принесли ее мужчины. Но с тех пор она никогда не бедствовала. Впрочем, она не бедствовала и раньше: зарплата советского доцента составляла 280–320 «брежневских рублей. В нынешних деньгах — 84–96 тысяч. Нынешние доценты получают в разы меньше.

Правда, кто-то считает, что бизнес-успехи ее последних мужей были уже производными от ее политической карьеры.

Еще тогда, когда отец на две недели оставил ее одну с подругой в Мисхоре и она окунулась в крымскую жизнь, она вдруг поняла, что напрасно комплексовала: к ней тянулись и мужчины, и женщины. Она была умна, ярка, интересна. Она стала понимать это постепенно — но она могла быть лидером.

Отправив ее в кооперацию, Боровой увлекся новой забавой: начиналась выборная пора, и он подбил ее выдвинуться в депутаты Моссовета. Хотел сделать Председателем комитета по собственности и получить доступ к ведению новых прибыльных дел. Но что-то показалось ей в затее сомнительным, и она свою кандидатуру сняла. Боровой провел на эту должность подругу Гусинкого — ни он, ни Гусинский об этом сожалеть оснований потом не имели.

А она… ей все больше нравилось внимание и подиум. После одинокой зажатости в детстве она ощутила опьянение вниманием. Начинается пора многопартийности в ее самой увлекательной неконтролируемой фазе, вместе с Боровым она создает Партию Экономической Свободы и становится ее руководителем. Она впитывает внимание и поклонение. Она рада, что научилась говорить. Она добирает недоданное в детстве внимание, компенсирует скуку и одиночество. Все происходящее для нее — игра. Венецианский карнавал. В глазах мелькают новые лица — влиятельных политиков, и другие глаза — уже опьяненных ею.

Она привыкла слушаться мужчин — но все больше сталкивается с тем, что начинает сомневаться, могут ли они посоветовать что-то дельное. Она увлечена авантюрами Борового — но именно его авантюризм начинает вызывать ее раздражение. Ей нравится суть политики, но она хочет какой-то результативности: не только для себя лично, но и для чего-то еще.

Ее первое расхождение как с Боровым, так и со всей «рыночно-демократической кампанией» во время вызванного политикой Гайдара кризиса было уже системным: она считала, что нужна экономическая программа, в которой будут заинтересованы не только наживающиеся на катастрофе бизнесмены, но и государственные предприятия с их директорами. Их это не интересовало. Последние для них были, в лучшем случае, объектом разворовывания и присвоения.

В 1993 году блок «Апрель», который создадут ее приятели, провалится, не дойдя до выборов. Она — победит на личный выборах в округе. В 1993 году она разорвет союз с Боровым: ей надоест его постоянное подхихикивание надо всем, постоянные авантюры и публичные скандальные высказывания, которые когда-то казались ей смелыми, но оказалось, что в них нет ничего, кроме желания шокировать аудиторию. Ей хочется цели — и она хочет идти к цели. Ему нужно было лишь забавляться самим же им создаваемым хаосом.

В конце 80-х, входя в политику, она публично заявляла о себе: «Я, как мать двоих детей и член КПСС». Друзья быстро отучили ее от этого. И она станет нести привычную для них и одобряемую ими антикоммунистическую околесицу про борьбу «со сталинизмом и «тоталитаризмом», рассказывая расхожие в это время небылицы про массовые репрессии в СССР. Тем более что с историей у нее всегда были проблемы.

Но в ней — кровь самураев. Путь самурая — путь служения долгу. И медленно, шаг за шагом, как-то микроскопически в ней начинает расти вопрос: «Кто я? Что я здесь делаю? Разве может самурай идти вместе с этими сумасшедшими?», — и так же долго она будет его гнать от себя. Потому что самурай не предает тех, с кем он начал свой путь.

Сначала в политике ей помогал деньгами Боровой. Потом — Гусинский. Потом — Ходорковский. Но ей хочется превратить их во что-то полезное — хотя не знает, во что и полезное для кого. В 1995 году она вновь выиграет выборы в округе: при поддержке гайдаровской партии. И в 1997 году окажется в правительстве «младореформаторов» Чубайса и Немцова, согласившись возглавить Госкомитет по поддержке и развитию малого предпринимательства. Она действительно считала, что это важно. И действительно думала, что наконец-то ей дадут сделать что-то конкретное.

Правда, там был еще и Федеральный фонд поддержки малого предпринимательства. И о степени его аффилированности с бизнесом тогдашнего ее мужа тоже говорят и пишут не вполне лестные для дочери самурая вещи.

Много позже она поймет, что нужна была вместе с ее комитетом лишь для эксплуатации ее яркости, а комитет — для создания впечатления заботы о мелком предпринимательстве: зачем нужно мелкое предпринимательство идеологам олигархического капитализма… Парафраз истории о двух «Волгах» за ваучер. Правительство рухнет, не прожив и года. А еще через полгода, в августе 1998, рухнет вся строившаяся с 1992 года смитовская модель экономики.

Собственно, она давно понимала, что не только с Боровым, но и Чубайсом и Гайдаром что-то неладно. Не походили на самураев. И уже с 1995 года создавала свое партийное объединение. Но к 1999 ясно, что у рыночников — агония. Она дала Чубайсу уговорить себя на создание Союза Правых Сил. И присягнув тогда Путину — они в парламент попадут, а сама она станет вице-спикером Думы.

Правда, как и в правительстве 1997 года, из нее сделают витринный элемент: в Кремль будут ходить Чубайс и Немцов. Они же будут принимать решения. Ей оставят подиумы, телешоу и Давос. Она еще блистает — и временами вспоминая курьезы Борового, в его стиле заявит, что власть в «Норд-Осте» никого не хотела спасать, а террористы никого не хотели убивать. Она все время своего блестящего карнавала со времен ухода в кооператив — пыталась найти себя и обозначить себя. Позицией ответить на вопрос — она-то кто и куда идет? Так получилось, что ее в этот карнавал вовлекли, используя ее своего рода «девичью тоску» люди разложения. Люди спекуляции. Ею придававшие себе яркость и привлекательность, но не способные ни на что полезное сами и в ней видевшие лишь обаятельного говорящего манекена на витрине. И, в общем-то, каждый раз она оказывалась крупнее и достойнее тех, кто ее использовал.

И когда СПС рухнет на выборах 2003 года, его руководство, изумившись, уйдет в отставку — она будет плакать. И от того, что рухнуло то, во что она поверила. И от того, что, уже давно поняв: не стоит слушаться тех мужчин, кто хочет превратить ее в свой инструмент, во всяком случае — состоящих в этой странной и прогнившей кампании — она еще раз поверила им.

И когда в 2004 году все лидеры СПС разбегутся: Гайдар — к себе в Институт, Чубайс — к себе в РАО, а Немцов — в загранпоездки, писать доносы на Россию в международные инстанции, она останется дочерью самурая: пойдет на президентские выборы 2004 года. Пойдет в безнадежной ситуации: ни Зюганов, ни Жириновский, ни Явлинский не решатся идти на явное и сокрушительное поражение.

Этого не сделали ни Немцов, ни Кириенко. Все — были пристроены. Она пошла, после разгрома своей партии. Без шансов не то что на успех, не то что на второе место — просто на относительно достойное место.

И вот это будет настоящей катастрофой. Не потому, что она соберет всего 4 % голосов. Потому что, в ходе кампании и встреч с избирателями, она неожиданно и с ужасом поймет, что служила знамени и людям, которых большинство страны ненавидит и презирает.

Среди прочего — она встретится с преподавателями биофака МГУ. И спросит, какого президента они хотели бы иметь в России. Профессора дружно ответят: «Сталина!».

Она онемеет. Она ведь в МГУ. Среди профессоров. И они не хотят слушать ничего про мифические репрессии. Про «тоталитаризм». Про диктатуру и «общечеловеческие ценности». Они хотят вернуть Сталина. Они не хотят слушать ничего из всего того набора причитаний, которыми заклинали наивных и доверчивых людей ее рыночные друзья.

Она попыталась понять: почему? И ей ответили: «Потому что он построил нам этот факультет. Потому что он дал нам зарплаты, достойные нашего статуса. Потому что он нас уважал и при нем мы могли уважать себя».

Это то, что она рассказывала сама. И она поняла, что ее путь был не путем самурая, а путем неправды.

И потом, выступая на тех или иных форумах рыночных фундаменталистов, она найдет в себе силы прямо сказать:

«Вы поймите, ведь если люди сегодня зовут Сталина — это мы виноваты, разрушив все их надежды. Это мы виноваты, разорив страну. Это мы, либералы. Дискредитировали имя либерализма и имя демократии».

И она будет потом раз за разом говорить, что либералы, став правыми и рыночными — замарали имя либерализма. И чтобы его отмыть, нужно действительно стать либералами. Встать на сторону народа. Защищать его реальные, а не приспособленные для политических неврастеников свободы и права: на образование, на здравоохранение, на труд, на достойную пенсию. Защищать людей, а не политических спекулянтов и авантюристов.

Ее не поймут. Даже постараются до широкой публики эти слова не доводить. Нормальные люди знали все это и раньше. Либералы — все равно ничего понять были не способны.

В полной мере или не в полной мере — она одна из известных людей этой политической ориентации поймет, что виновата. Во всяком случае — скажем об этом открыто.

Харакири она не сделает. Но из политики уйдет. Правда — в светскую жизнь и телеведущей, но уйдет.

И когда на фоне болотного цветения СМИ заговорят о том, что она возвращается в большую политику, 21 мая 2012 года объявит: «Официально заявляю: в большую политику не возвращаюсь! Работаю гражданином!»

Вопрос в том, удержится ли. Или опять в голове зазвучит колокол карнавала — и поплывут круги опьяняющего восторга.

Предавший и ненасытный

В советское время у него было почти все. И этого почти всего ему было мало.

Он умел призывать. И не умел создавать. И увидев, что с некоторого момента стало можно жить за счет разрушения — стал призывать к разрушению.

Франция наградила его Орденом Почетного Легиона. Сепаратистская Литва — сделала Командором Ордена Великого князя Литовского Гедиминаса (в 2001 г.) и медалью «13 января» (в 1992 г.). Польша — Орденом заслуг перед Республикой Польша (2003 г.) Швеция — объявила командором Ордена Полярной Звезды (2004).

Странно — но он не заслужил наград в СССР, будучи Секретарем крайкома комсомола. Не получил их от правительства Ельцина — будучи депутатом и ректором. Тем более, не мог рассчитывать на награды России в 2000-е годы, когда пытался продать свой университет Ходорковскому.

Получилось, что больше его заслуги признавали враги и конкуренты страны — и не нашла что признать страна ни в одном из своих политических обличий. Он закончил истфак МГУ в 1957 году и в СМИ известного толка именуется «видным советским и российским историком». Но не написал ни одного серьезного исследования, ни одной серьезной монографии по истории. Одну, правда, можно считать что написал: «Историзм против эклектики: Французская историческая школа «Анналов» в современной буржуазной историографии» (М.: Мысль, 1980). Без хотя бы одной монографии не выпускали на защиту докторской диссертации. Убедительно показывал ущербность и ненаучность буржуазной французской историографии в силу ее незнакомства с историческим материализмом и марксизмом в целом.

Закончив МГУ, он не поступал в аспирантуру. Не пошел преподавать в школу. Он поехал на стройку в Красноярский край. Энтузиаст.

Да, это было время романтики. Люди ехали в тайгу — и действительно, больше за туманом, чем за деньгами. Но он не поехал ни за тем, ни за другим — поехал на руководящую комсомольскую работу. Тоже, в общем-то, неплохо. Если бы не стал через тридцать лет, когда это оказалось выгодным, с энтузиазмом обличать компартию и комсомол в «тоталитаризме».

Кандидатскую диссертацию защитил в Академии общественных наук при ЦК КПСС в 1971 году по теме «Современная французская буржуазная историография Великой Октябрьской социалистической революции».

Докторскую — там же, в 1980 году по теме «Французская историческая школа «Анналов» в современной буржуазной историографии 1929–1979 гг.».

Разоблачал буржуазную идеологию и буржуазную историческую науку. Разоблачать он вообще любил.

Потом он писал про судьбы перестройки — что иного не дано. Только все перестроить. Потом — про «словарь нового мышления» — что все прежние слова плохие, а произносить нужно совсем другие. Потом про то, что Россия — «опасная страна».

Правда, сам он, кроме первой монографии, в общем-то, не писал: считалось, что редактировал — и вставлял что-нибудь наподобие вступительного слова. Писали другие. Но он действительно редактировал — следил, чтобы излишне не похвалили Россию или СССР. И чтобы ругали не меньше, чем требовало «либерально-гуманитарное лобби».

Вот таких книг с его «авторским» участием вышло добрых три десятка.

На его сайтах и его соратники, и клиенты называют его «академиком». Он действительно член Академии. Общественной «Российской Академии естественных наук». Наверное, имел отношение к естественным наукам, когда призывал комсомольцев строить Красноярскую ГЭС. Именно в те места он попал в 1957 году — там уже год как начали ее строительство. Хотя надолго там задерживаться не стал, — и быстро вернулся в Москву, правда — в ЦК ВЛКСМ… Поруководил советской пионерией, поучил подростков быть верными делу Ленина — и отправился в аспирантуру Академии общественных наук при ЦК КПСС. И оставил о себе память, как об одном из самых бюрократических и догматически нетерпимых руководителей в ЦК ВЛКСМ.

Правда, по окончании — не повезло: отправили на унизительно малую в сравнении с прошлым должность доцента кафедры всеобщей истории ВКШ при ЦК ВЛКСМ. Наукой он занимался мало. За десять лет после защиты диссертации с 1971 по 1981 год написал всего 9 статей и фрагментов в чужих коллективных изданиях. Семь из них про порочность буржуазной историографии и Великий Октябрь: каждый год перефразировал те или иные фрагменты своей кандидатской диссертации. Две — это были уже не статьи, а «методические материалы» — про использование технических средств обучения и оптимизацию учебного процесса: — и сумел занять должность проректора по учебной работе.

Но докторская открыла путь. В Высшей школе он уже не остался и сначала ушел в Институт всеобщей истории, в отдел культуры зарубежных стран, а в 1983 году получил назначение в руководство журнала «Коммунист»: стал редактором отдела истории и членом редколлегии.

Вот это уже и было «почти все». И в плане обеспечения. И в плане власти — хотя и в научном мире. От имени партии он решал, что именем партии по вопросам истории публиковать, а что не публиковать. Что считать правильным, а что считать неправильным. Он мог иметь все — в материальном плане. И многое — в плане влияния. От него, так или иначе, зависели все историки — от аспиранта до декана истфака и директора академического НИИ. Вершина идеологической власти была совсем рядом. И всего пятьдесят лет — для того времени в политике молодость. Впереди — ЦК. Академия наук. Возможно — секретариат ЦК. Он знал правила этой жизни и их соблюдал. Значит, были все основания рассчитывать на успех.

Но началась «перестройка». И один из новых главных редакторов журнала, по слухам из информированных источников, принимая назначение, сказал: «Только, знаете… Одно условие. Уберите этого…» последнее слово не было непечатным. Но — близким к этому.

Кривая карьеры опять надломилась. И это было обидно. Но за согласие на увольнение ему обещали что угодно — что попросит. Кроме прямого повышения. Лишь бы ушел из журнала.

И как раз тогда в Московском государственном историко-архивном институте на пенсию ушел ректор. А стоявший в резерве на его замещение проректор почти написал, но не успел еще защитить докторскую диссертацию.

Обиженный бывший редактор журнала «Коммунист» пришел в горком партии и попросил назначение. Желательно, именно в Историко-архивный институт — и стал ректором.

Осмотрелся. И не откладывая, стал убирать всех, кто к тому моменту обладал авторитетом в институте. Начались чистки. Чуть ли не в первый год заменил почти всех деканов. Не пенсионных седых старцев — подчас не достигших пятидесятилетия докторов наук: не нужны были те, кто мог начать спорить. Кто был значим и популярен. Кто просто был профессионален в управлении. Это была первая чистка. Еще не по политическим мотивам: по мотивам опасения в возможном даже не соперничестве — просто самостоятельности. Потом этих чисток за двадцать лет было много. После замены деканов и проректоров — избавлялись от тех, кто увидел, какой на деле профессионально-организационный уровень «видного историка и организатора». Потом тех, кто не согласился с его постоянными скандалами на исторические темы. Потом тех, кто стал выступать против разрушения страны. Потом тех, кто просто позволял себе сказать, что наряду с прочими нужно все же изучать и позиции Маркса и Ленина. Потом тех, кто позволял себе что-то позитивное говорить об истории страны. Всех, правда, устранить не удавалось: почему-то оказалось, что в институте (потом — университете) ученых больше, чем карьеристов и ненавистников собственной Родины.

Но чистили. И выявляли. Вскоре после прихода нового ректора у него появился и первый новый проректор. Который очень быстро стал Первым проректором. Замечательная женщина. Блестящий лектор. Любимица студентов. Которые ей доверяли. И почему-то теперь она и он всегда быстро узнавали, что с их точки зрения нелояльного и крамольного сказал тот или иной преподаватель. Иногда — через полчаса после того, как слова были произнесены. Иногда — через три дня.

Но тогда, в начале, шел 1987 год. Яковлев и его клиентура начинали погром в истории и ценностях общества. Бывший глава пионеров страны решил стать первым в новой кампании. Исполненный солидности и достоинства он поднимался на трибуну. Выдерживал паузу — и говорил. По общей схеме: 1. пауза; 2. обязательные слова наподобие «Скажем прямо…»; — 3. пауза, все замирают, прислушиваясь; — 4. «все кругом… фекалии (тоталитаризм, сталинизм, азиатчина, брежневизм, застой, мерзость и т. д.)»; — 4. публика в восторге выдыхает: «Какова смелость! Новатор… Прораб перестройки… Ледокол, расчищающий путь «новому мышлению»…

«Вчера я был в театре… Я вышел на улицу после спектакля. Я ужаснулся… На улице стояли (пауза) танки… (был канун 7 ноября, шла подготовка к военному параду). До чего мы дошли в нашем падении… На улицах Москвы — танки…» (1987 год)

«Скажем прямо… как мы виноваты перед подрастающим поколением, что даже величественная и светлая идея обновления социализма не вызывает у них интереса» (1988 год).

«Скажем прямо… мы избрали сталинско-брежневский Верховный Совет, перед нами — агрессивно-послушное большинство» (1989 год).

Он же по исходной «научной специализации» был «разоблачитель». Он ничего другого и не умел. Он всегда что-нибудь разоблачал. Когда-то реакционную буржуазную историографию… Потом — «сталинизм». Потом — «отвратительный «тоталитаризм». Когда обществу надоедало — он начинал разоблачать то, что вчера хвалил.

Последнее его разоблачение — разоблачение «системного либерализма» — как «прислужника проклятого путинизма». Он обвинил «Ходорковские чтения» и созданную Ходорковским «Либеральную миссию» в коллаборационизме, «обслуживании режима единовластия» и «апологетике путинской власти».

Отдельная история, как он начинал свою политическую карьеру. Весной 1988 года на трибуну проводимого на тот момент два раза в год общеинститутского партийного собрания, посвященного совершенствованию учебного процесса, поднялся один из его клиентов и заявил:

«Что мы тут всякой ерундой занимаемся! Все об учебе да об учебе! А давайте выдвинем на предстоящую Всесоюзную партконференцию нашего дорогого и горячо любимого ректора…». Сказал — и сказал. 1988 год — мало ли что кто с трибун говорил. Собрание спокойно осуждало плановые вопросы. Клиент не успокоился, при принятии решения он встал и потребовал: «Я же внес предложение! А давайте голосовать…». Сказать: «Вопрос не внесен в повестку дня и мы не проводили по нему прений» — ведущему не хватило опыта. Да и ректор сидел в президиуме рядом с ним. И присутствующим предложили голосовать. Примерно половина зала в шахматном порядке подняла руки. Считать не стали, но спросили, кто против, — а ректор и проректора внимательно взглянули в зал: поднялось две руки. Сочли, что если при регистрации было 270 человек, а два проголосовали против, то 268 — однозначно «за».

Райком партии, правда, кандидатуру выдвигать для утверждения на Пленуме горкома отказался. Но соратники в «Огоньке», «Московских новостях», самом институте — начали позже ставшую привычной истеричную кампанию, возмущаясь «нарушением ленинских норм партийной жизни». В институт приходил народ на разрекламированные открытые лекции — их снимали на камеры и объявляли, что они собрались в поддержку выдвижения ректора делегатом партконференции… И на Пленуме горкома отказывавшемся голосовать за его кандидатуру, тогдашний генсек сказал: «Да ладно… пусть и он будет…».

Потом по схожей схеме избирали на Съезд народных депутатов СССР, где за смелые слова об «агрессивно-послушном большинстве» депутаты, составившие «Межрегиональную депутатскую группу», избрали его своим сопредседателем — наряду с Ельциным, Поповым и Сахаровым. Затем, в 1991 году, на дополнительный выборах — на Съезд народных депутатов РСФСР. Это были его звездные годы. Он передвигался с академической солидностью, почти не поворачивая головы, чуть замутненным от размышлений о судьбах России взглядом смотря сквозь окружающих, и важно повторял свою гениальную фразу:

«Скажем прямо… все кругом… фекалии…»

Правда — иногда он солидность терял. Когда в марте 1988 года была опубликована статья Нины Андреевой, в которой впервые происходящее в стране пусть и не в самой живой лексике, но было названо своими именами, он, его соратники вокруг, его клиенты в институте замерли и прижали головы. Злые языки утверждали, что он почти не выходил из своего кабинета. В отличие от Гайдара склонности к виски у него не было — предпочитал коньяк. И в течении двух недель, в ответ на все вопросы по работе института — глядя расфокусированным взглядом отвечал одно: «Перестройка в опасности». Но на то они и злые языки. В августе 1991 года останавливающим танки его тоже никто не видел…

И из партии старался не выходить, пока была возможность. Правда, при этом на каждом шагу твердил, что «КПСС — преступная организация». Но членство в преступной организации старался сохранить. В 1990-м году ему сказали: либо выходишь, либо исключаем. Выходить он не хотел. Быть исключенным — тоже: вдруг КПСС и впрямь окажется «преступной организацией» и наведет в стране порядок… Кому тогда будет нужен «свободолюбивый» и беспартийный ректор.

КПСС в этот момент, затравленная собственным руководством, опасалась скандалов. И его просто уговаривали: «Уйти. Ну, мы же — преступная организация. Ну, зачем тебе, такому прогрессивному и демократичному быть в такой преступной организации? Ну, уйди — и ругай, сколько тебе будет угодно». Он не поддавался. Наконец, это партии надело. В одном кабинете института засел упирающийся борец с «тоталитаризмом», не желающий расставаться с проклятым наследием. В другом, напротив — собрался партком и решил не расходится, пока вопрос не будет решен — либо подает заявление, и партком его удовлетворяет, либо партком принимает решение об исключении. Сидели как на Угре в 1480 году. Наконец, секретарь парткома вошел в кабинет ректора и сказал доброжелательным тоном с твердостью матроса Железняка:

«Партком устал. Мы Вашу позицию уважаем. Вы на нее право имеете. Только, давайте скажем прямо — не в составе партии». Почерневший ректор, с видом пускающего себе пулю в лоб, написал заявление. Все-таки, если выйти самому — можно было потом говорить, что сделал это по идейным соображениям. И если партия окажется «не преступной организацией» и порядка в стране не наведет, можно будет объявлять это актом героического протеста против «тоталитаризма». Ему повезло. Партия не была «преступной организацией»: порядка не навела, власть свою нелепо потеряла и попросту оказалась запрещена.

А он, менее через год, по знакомству с Ельциным, объявил Историко-архивный институт — Гуманитарным университетом. И возглавил уже университет. Правда — ни новых денег, ни новых помещений в тот момент еще не было. А от запланированного строительства нового современного здания он отказался еще пару лет назад, амбициозно заявив: «Не поеду я никуда из Центра! Тут Кремль виден, а вы меня на окраину гоните!»

Правда, наступил август 1991 года. Ельцин победил, КПСС запретил и имущество ее захватил. Среди имущества была Высшая партийная школа. Не зная еще, что с ней делать, Ельцин передал ее Министерству социального обеспечения РСФСР, Возглавлявшая его в тот момент Элла Панфилова тоже особо не знала, что с ним делать, и когда ректор нового Гуманитарного университета попросил, радостно отдала ВПШ ему.

Радостный ректор и народный депутат высших органов власти «преступного режима» переехал с улицы 25-го Октября на улицу Клемента Готвальда.

Правда, часть ВПШ взбунтовалась, построила баррикады, отказалась пускать его представителей — и сумела остаться Социальным университетом. Одновременно взбунтовался и стал готовиться строить баррикады собственно Историко-архивный институт, которому теперь грозило уничтожение: для ректора нового университета он был отработанной ступенью — он выходил уже на новую орбиту, — и сумел остаться Историко-архивным институтом.

Заодно «основателю РГГУ» и «видному ученому и демократическому деятелю» стали передавать соседние помещения в центре города. И в какой-то момент чуть ли не вся сторона от Историко-архивного института до Исторического музея по теперь уже Никольской улице оказалась передана ему. Хотя во многих из них, как и в прежних помещениях стали появляться совсем иные организации вплоть до ресторанов.

Как будто бы считалось, что эти помещения сданы в аренду для поддержания учебного процесса и обеспечения зарплаты преподавателей — в 90-е годы власть на Высшую школу практически средств не выделяла.

Но когда через полтора десятка лет университету удастся избавиться от своего «руководителя», окажется, что аренда на помещения как-то странно оформлялась так, что права на эти помещения во многих случаях утрачены. Даже на те, которыми Историко-архивный институт располагал еще чуть ли не с 30-х гг. XX века. Зато информации о том, как повышается личное и семейное благосостояние «борца с «тоталитаризмом» становилось все больше. О доме в Париже. О ресторанах в Москве. О многом и многом другом.

Только к 2003 году всего этого «основателю» покажется мало. И впервые в стране будет сделана попытка не то приватизации, не то — продажи, по сути, в частные руки государственного университета.

Вуз передавался в распоряжение Михаила Ходорковского за обещание в течение 10 лет выделить сто миллионов долларов. Правда, с условием, что распоряжаться выделенным будут представители ЮКОСа. Степень финансовой заинтересованности самого «видного историка» не оглашалась.

Он передавал пост ректора Леониду Невзлину, а сам становился президентом университета. Впервые ректором крупнейшего гуманитарного вуза становился человек, не имеющий ни ученой степени, ни гуманитарного образования. Правда, согласие профессоров РГГУ на его избрание объяснялось не финансовой заинтересованностью и не послушностью: они во многом рассматривали такое развитие событий просто как избавление — избавление от непрофессионального, политизированного и авторитарного прежнего руководства.

Но ЮКОС падет. Ходорковский уедет на восток. Невзлин — на юг. И прежний ректор попытается снова вернуть себе возможности финансово-хозяйственного и административного распоряжения в университете. Только люди, полтора десятилетия вынужденные выбирать: либо бросить альма-матер, либо в тоскливой и удушающей атмосфере все же, склонив голову, делать что-то полезное и, наконец, на полгода вздохнувшие свободно — уже не захотят возвращения прошлого. С ним начнут говорить все тверже и тверже — осаживать после очередных политических выходок. Отказывать в праве вновь стать ректором, пресекать попытки навязывать свою волю с поста президента университета — собственно, в данном случае чисто представительской должности, синекуры, созданной для его кормления.

В конце концов, преподавателям удастся добиться избрания предложенной ими кандидатуры ректора и изгнать опостылевшего деятеля «либерально-демократической оппозиции» из университета. Упразднив уже и сам пост, который он занимал последние годы.

Но он сам, хотя и без прежнего академического статуса, старается напоминать о себе. То он «разоблачил» празднование годовщины Куликовской битвы и Дмитрия Донского, как боровшегося не за избавление Руси от ига Орды, а верно «подавлявшего мятеж темника Мамая против законной ханской власти». То «Либеральную миссию» и «Ходорковские чтения» — как коллаборационистски прислуживающие Путину. Для многих он — «историк-фальсификатор». Это неверно. Фальсификатор — это человек, глубоко разбирающийся в предмете и использующий свои профессиональные знания для искажения представления о нем. Чтобы быть «историком-фальсификатором», прежде всего, нужно быть историком. С ним — иначе. Он историком не был. За исключением, возможно, своих стажировок в Сорбонне, на которые попал по направлению компартии, когда писал кандидатскую и когда писал докторскую, он никогда никакими историческими исследованиями не занимался. Да, окончил истфак. Но потом занимался чем угодно, от построения пионеров до политического скандализма и не менее скандальных — но только не имеющих отношения к исторической науке публикаций. И то, что выдавал за «слом стереотипов в исторической науке» — было даже не претендующими на минимум грамотности скандальными заявлениями, построенными на том, чтобы взять широко известное событие и его распространенную оценку и заявить, что «На самом деле все наоборот». «Девушка стройна, мы скажем: мощи! Умницу мы наречем уродкой, добрую объявим сумасбродкой». Начинается скандал. Одни протестуют, другие верят и восхищаются. Третьи подзуживают первых из вредности. Но имя — звучит и повторяется: вызревает и обретает очертания образ «историка-новатора».

Темы же для скандалов черпаются даже не из архивов и монографий, а из псевдоисторических сплетен.

Ведь если ты объявлен «выдающимся историком» и «разрушителем стереотипов» — ты же должен что-то подтверждающее свое реноме заявлять. Даже если в истории мало что на деле знаешь.

И если ты однажды предал то, чему присягал — ты должен доказывать, что предал ты не потому, что был предателем и не за «бочку варенья», а по идейным соображениям.

Но если ты не умеешь ничего, кроме того, чтобы «разоблачать» и «призывать», то тебе ничего другого и не остается, как искать, кто еще тобой не «разоблачен».

ЧСВН. Всегда незаметный

Его дед был красным латышским стрелком — и оказался репрессирован в 1930-е годы. Литература известного направления ярко описала, как тяжело было жить членам семей репрессированных. Наверное поэтому его отец в двадцать три года, в 1950 году начал работать в Институт автоматики и телемеханики АН СССР, а через десять лет, в тридцать три года, стал его ученым секретарем.

Еще — учёным секретарем Национального комитета СССР по автоматическому управлению и ответственным секретарем Комитета по системному анализу при Президиуме Академии наук СССР, и Лауреатом Госпремии, членом-корреспондентом Академии наук СССР.

Поэтому у него самого практически не было выбора: для внука «врага народа» путь в обычную школу был закрыт. Пришлось учиться в московской математической спецшколе № 2: «питомнике гениев при физмате МГУ».

Кроме того, эта школа прославилась тем, что во времена его учебы ежегодно за рубеж стало эмигрировать большое число ее выпускников.

Он закончил ее в 17 лет и как скажет позже: «Мои взгляды не менялись с 16 лет. Я никогда не был левым, всегда крайне отрицательно относился к левым, ужасно плохо… всю жизнь ненавидел чегеваристов, троцкистов, новых левых — и никак не изменил с тех пор свою точку зрения». То есть его взгляды сформировались не в семье («…бабушка осталась твердокаменным коммунистом и таковым оставалась до последнего дня»), а именно в этой школе: так готовили будущую советскую научную элиту в «питомнике гениев МГУ».

Там окрепла его любовь к искусству: он стал президентом школьного музыкального клуба. И по окончании школы не возникло проблем с поступлением на экономический факультет МГУ, где в это время заведующим кафедрой управления был Гавриил Попов.

Диплом он защитил под руководством другого экономиста-экспериментатора Станислава Шаталина, и плавно перешел в аспирантуру — учиться вместе с Егором Гайдаром. Можно даже считать, что на фоне их он выглядит относительно прилично. В МГУ он тоже стал президентом музыкального клуба. Где и подружился с фарцовщиком Михаилом Фридманом.

Защитив диссертацию, сын ответственного секретаря Комитета по системному анализу при Президиуме Академии наук СССР, вполне естественно, пошел работать во ВНИИ системных исследований АН СССР — и работал в одной комнате с тем же коллегой по аспирантуре — Гайдаром.

К концу 1980-х отец был уже не только орденоносцем, но и действительным членом АН СССР, и молодой ученый и специалист по «эконометрике» развил талант: оказался на работе в Международном института прикладного системного анализа в Австрии (Лаксенбург): одним из его организаторов и директором ВНИИ, где он работал, был хороший знакомый отца — Джермен Гвишиани. По мнения некоторых экспертов, в Лаксенбургском институте часть высшей советской элиты отрабатывала модели демонтажа советской плановой экономики и раздела ее между собой.

И заодно он оказался на работе в МИД СССР: по совместительству с работой в Институте стал советником МИДа, который в это время возглавлял Шеварднадзе. Так что осенью 1991 года у него не было иного пути, как войти в «правительство Гайдара» в качестве председателя Комитета внешнеэкономических связей, и первого заместителя главы МИД РФ Козырева. И когда в 1992 году было создано министерство внешних экономических связей РФ — его и возглавить. Какие успехи в этот год были — да и могли ли быть? — у такого ведомства в таком правительстве, сказать сложно, и он все же предпочел после отставки Гайдара тоже подать в отставку.

Позже он скажет об этом времени: «Первый миф, который я предлагаю проанализировать, это миф о том, что никто не хотел идти в правительство в конце 1991 года. Тезис о том, что никто не хотел идти в правительство в 91-м году, повторяется очень часто. Будто бы только команда Гайдара решилась, а больше никто не хотел. Мне кажется, что это неправда… в 91-м году, хотя магазины были пусты и купить без очереди ничего было нельзя, тем не менее, в Москве я не видел ни одной павшей лошади, так чтобы ее на куски резали на Тверской, как, например, в 18-м году. Вот я такого не видел.

Более того, я помню, что в Москве в 91-м году работали рестораны, и в квартирах тоже никто особенно с голоду не умирал, да и о холоде были панические разговоры, но реально особого холода не было…».

1992 год — время начала создания крупных состояний на ограблении страны. И он применил свои силы в бизнесе и в кампании «Финансы Петра Авена» («ФинПА»). Правда, до марта 1993-го, когда он ее создал, успел поработать консультантом АО «ЛогоВАЗ», Бориса Березовского. Встречаются данные и о том, что, по ряду мнений, используя свои международные связи, участвовал в организации транзита наркотиков из Юго-Восточной Азии через Россию в Европу.

В отличии от остальных, занимавшихся тогда предпринимательством, он в разграблении страны не участвовал. И спекуляциями не занимался. Он ничего не покупал и не перепродавал. Он просто продавал свои советы. То есть — информацию. Он сам говорил, что ни у него, ни у его кампании не было капитала. Он просто консультировал: кто владеет информацией, тот владеет миром.

Наверное, естественно, что у бывшего сотрудника одного из ведущих центров экономической мысли в СССР, бывшего сотрудника Международного института прикладного системного анализа, хорошо знакомого с зятем бывшего Предсовмина СССР и еще — бывшего члена Политбюро и министра иностранных дел СССР, тем более — самого бывшего министром внешнеэкономических связей России, просто не могло не быть полезной информации и полезных знакомств и связей.

Он опередил время: к чему продавать нефть, когда можно продавать информацию… Тем более, что работники банков подчас говорят о подарках и комиссионных, которые он поучал от зарубежных партнеров при решении вопросов о долгах. В биографиях пишут, что в декабре 1992 года он подал в отставку после отставки Гайдара. Но встречаются и другие данные. Что 1991–1992 годах его разрабатывало 6-е управление КГБ/МБ РФ по материалам крупных хищений и причинении стране крупного ущерба, а также — преступным связям со спецслужбами Израиля. И уволен, по этой версии, он был не по своей инициативе. А по докладу министра госбезопасности Борису Ельцину.

И тут на связь с ним вышел приятель-фарцовщик из студенческих времен — Михаил Фридман. Тоже сын лауреата Госпремии СССР.

Так же можно встретить упоминания и о том, что 1993 году в Вене состоялась его встреча с представителем колумбийских наркобаронов Орехуэлом, «Шахматистом», и что на этой встрече была достигнута договорённость о размещении в «Альфа-банке» денежных средств из офшорных зон (Багамы, Гибралтар) для их вложения в экономику России путём скупки акций российских предприятий.

Поэтому, когда в конце 1993 года он оказался депутатом Госдумы по списку другого приятеля, Егора Гайдара, он не стал заниматься подобной ерундой — и отказался от мандата. У него, генерального директора «ФинПА», теперь впереди был пост президента «Альфа-банка».

Здесь он всегда занимался вопросами стратегического развития. На нем были контакты с деловыми кругами и правительственными структурами. Можно было бы предположить, что его успех и успех его банка — результат метематически-экономического гения. Но в 2000-е годы он признается, что математику, по сути, забыл: сам не всегда понимает собственные работы 1980-х гг. и материалы собственной диссертации. Дело не в математике — дело в связях. И конечно, любым серьезным людям было комфортнее иметь дело с ним, при его академически-правительственном прошлом, чем с его партнером фарцовщиком из подмосковного городка.

Расцвет «Альфа-группы» чаще всего связывают с ним — и итогами для этой группы дефолта августа 1998 года. «Я могу давать советы, но у меня нет капитала», — говорил он когда-то. В августе 1998 года совет друга Гайдара, то есть тех и того, кто знал о дефолте и его готовил — это было больше капитала. И это означало не только его сохранение, и даже не удвоение: доллар тогда в первые дни вырос в четыре-пять раз. Потом упал. Потом опять вырос. Вот тот, кто знал, когда он вырастет, когда упадет, когда опять вырастет — тот значил больше любого капитала. Это же только «романтик» Гайдар, спланировав дефолт и девальвацию одновременно, даже собственные рублевые сбережения не стал переводить в валюту. Его друг потому и относил себя всю жизнь к правым, что полагал: «Правые всегда более реалистичны».

Его биографии обычно странно пропускают период деятельности с 1994 по 1998 год. Стал в 1994 году президентом «Альфа-банка» — и ««холдинг существенно усилил свои позиции… в первую очередь, благодаря успешному преодолению августовского кризиса 1998 года». Если про четыре года ничего не пишут — значит, в эти четыре года вмещается что-то, о чем писать не нужно. Однако, упоминается разное: например, что «Альфа-группа» как-то была задействована в международных программах по Ираку «Нефть в обмен на продовольствие». И какие-то вопросы у международных структур по этому поводу возникали.

Но торговля нефтью не была его направлением. Он вообще никогда ничем не торговал в обычном смысле этого слова. Не унижал себя фарцовкой. Не марался в кооперативах. Он занимался стратегией и меценатством. Он всегда был солиден: всегда был значим, но не суетлив. Когда он был в правительстве Гайдара — он не мелькал на экране, как сам Гайдар или Чубайс.

Но к 1996 году ему было что терять: и когда новые магнаты мобилизовались, чтобы сохранить у власти Бориса Ельцина, он был среди них. Считается — что оказывал поддержку избирательной кампании Лебедя, задачей которого было расколоть патриотический антиельцинский электорат и не дать победить в первом туре Зюганову.

Задачу он решал. И получил от сохраненного ими Ельцина официальную президентскую благодарность за помощь в избирательной кампании.

Когда вошел в состав «Семибанкирщины» — не воспринимался как ее лицо, в отличии от Березовского, Гусинского, Потанина. Когда в 1997–1998 гг. в жесткое противостояние вошли ее члены, с одной стороны, Потанин и Чубайс, с другой — «Союз четырех» (Березовский, Гусинский, Ходорковский, Смоленский), он вообще был незаметен.

В 2000-е годы он не бежал из страны как Березовский. Не вступал в политическую борьбу, как Ходорковский. Не заискивал перед властью, как его компаньон Фридман. Он был незаметен. Правда — составил вместе с Кохом обеляющую книгу о правительстве Гайдара.

Возможно, его отказ от мандата в 1993 году был чем-то большим, чем предпочтение бизнеса политике: сознательным непубличным позиционированием. Пусть и в невысоком статусе — он был выходцем из структур Гвишиани. А Джермен Гвишиани был не только ученым, академиком и зятем Косыгина — он был членом Римского клуба. И одним из персонализированных звеньев, связывавших неформально высшую политическую элиту СССР 1970-1980-х гг. с ведущими фракциями мировой элиты. И какие из контролируемых им связей и нитей оказались доступны министру внешней торговли РФ — вопрос отдельный. Кстати, среди прочего — в 1992 года кроме министерского поста он был еще и личным представителем президента РФ Ельцина по связям с индустриально развитыми странами. И вел, как считается, удачные переговоры с Парижским клубом кредиторов, по выплате российских долгов.

Провел — и сразу ушел из правительства. В бизнес — продавать советы и информацию. Особенно по работе с долгами страны. То есть, по тому вопросу, по которому и вел переговоры. «Форбс» пишет, что его кампания («Финансы Петра Авена») зарабатывала на сделках с внешними долгами, в частности, долгами Индии и Ганы, а также с коммерческой задолженностью бывшего СССР.

Сегодня, как считается, обладает состоянием в четыре с половиной миллиарда долларов, пакетами акций большинства компаний «Альфа-группы», включая «Альфабанк» и «Вымпелком». Два миллиарда долларов наличными пришлись на его долю от продажи ТНК-BP. Кстати, как публично объявлял Навальный, «Альфа» и «Вымпелком» — среди групп, финансировавших его болотную деятельность.

В 2012 году профашистское правительство Латвии наградило его высшей наградой своего режима: орденом Трех Звезд. Таким же орденом раньше тот же режим наградил А. Н. Яковлева.

Но искусство по-прежнему любит: владеет крупнейшей в России коллекцией русской живописи начала XX века. В ноябре 2012 года на аукционе Christie’s в Нью-Йорке купил картину Василия Кандинского «Эскиз к импровизации № 8» за 23 млн. долларов. Тогда же приобрел карандашный портрет Мейерхольда работы Анненкова за 1,7 млн. долларов.

А еще — занимает пост председателя Совета директоров телекомпании СТС. По мнению экспертов — популярной, но одной из самых безвкусных.

Комментаторы пишут, что через выходцев и бывших сотрудников «Альфа-группы» создал мощную систему политического лоббирования, которую в основном использует в своих личных интересах.

По некоторым данным, в своем имении в Суссексе строит себе атомное бомбоубежище.

Глава 3

Одичавшие

Неудачники истории

Люди, называющие себя сегодня либералами — любят жаловаться, что им не повезло с народом: никак не хочет воплощать в жизнь идеалы, которые они называют идеалами либерализма.

На это справедливо было бы заметить, что скорее народу России не повезло с ними. Все за что они в России брались — у них не получалось. И всегда они создавали для России больше проблем, чем решали. Причем это касается не только тех, кто сегодня в России самовольно присвоил себе имя либералов, но и тех, кто, будучи действительно либералами, носили это имя в начале XX века.

Причем в отличие от нынешних, они, в первую очередь кадеты, были государственниками, патриотами и активными союзниками рабочего движения. Те, кто называет себя либералом сегодня, напрочь чужд либеральных ценностей, видит в государстве лишь собственного сторожа, слово «патриот» считает синоним слова «негодяй», а рабочих считает по определению «быдлом», не имеющим права на участие в решении судьбы страны.

Но и одни, и другие оказались неудачливыми в историческом и политическом плане и если им и удавалось прийти к власти, заканчивалось это печально и для страны, и для них, и для народа.

Судьба, игра истории и стечение обстоятельств привели их к власти в феврале 1917 года — и они просто не сумели управлять процессами, запуску которых сами способствовали. Они много говорили в свое время о революции, но испугались ее прихода. Самый яркий из них, Милюков, явно не чета маргинальному охвостью современной России, мечтал выиграть войну и вернуть России Константинополь, Босфор и Дарданеллы. Но не смог понять, что народ устал воевать и ждет другого: земли и мира.

И народное возмущение выбросило его из кресла министра уже через два месяца после свержения монархии, в мае 1917 года. Кадеты продержались во временном правительстве до июля, но за это время успели накалить обстановку почти до предела и в июле им уже не приходило в голову ничего иного, как расстреливать демонстрации протеста.

За это время они сорвали оперативный созыв Учредительного собрания, сделав его во многом бессмысленным. И когда в декабре пройдут выборы в это собрание, проведенные уже большевиками, либералы потерпят на них сокрушительное поражение, а втянувшись в гражданскую войну, будут остальными партиями лишены депутатских мандатов. Именно они развязали первый этап гражданской войны, и они же приведут затем к власти военные генеральские диктатуры, а потом будут выброшены из страны вместе с ними.

Потом они будут жалеть и каяться: кто-то — что верил в народ. Кто-то — что свергал царя. Кто-то — что сорвал созыв Учредительного собрания. Кто-то — что развязывал гражданскую войну. Всё, за что они брались — все они же потом и разоблачали. Через сорок лет после того, как еще те, относительно приличные либералы развязали внутреннюю войну, новые подобия либералов — «либеральная советская интеллигенция» — будет «разоблачать культ Сталина», которому сама же служила и который сама же творила, и разрушать все то, что было сделано в предыдущие десятилетия. Но как только почувствует легкий бюрократический пресс — надолго замолчит, приняв роль интеллектуальной служанки власти.

И опять начнет разоблачать своих отошедших от власти хозяев, как только те начнут уходить, а новые им вновь разрешать что-нибудь критиковать. Разница между старыми российскими либералами и «советскими»: старые имели смелость выступать против живого царя и участвовать в его свержении. Новые проявляли свой либерализм лишь после того, как правитель умирал — и начинали критиковать его после смерти.

И всегда они сначала делали, потом — в содеянном раскаивались.

За исключением, пожалуй, третьего их поколения, волей судьбы получивших власть в 90-е годы. О том, что они преступники, говорит вся страна. Недавно и глава РПЦ признал, что проводимая в 90-е годы политика по своей преступности и разрушительности сопоставима с гитлеровской агрессией.

Покаяться у них не хватило ни смелости, ни совести. Но что у них всё получилось не так, как нужно — признают. Только хотят попробовать еще раз: считают, что недоделали. Выявляют собственные ошибки. И обещают их не повторять — например, в этот раз обязательно провести люстрации, чтобы выгнать из управления всех, кто пытался так или иначе отстроить страну после их варварской прогулки по ней.

Не только стране не повезло с ними, с ними не повезло и самому либерализму. Поскольку на Западе либерализм всегда стремился сделать страну сильнее, бедность — меньше, бизнес — заставить работать в интересах страны. На Западе либерализм всегда апеллировал к разуму — современные отечественные «либералы» оперировали предубеждениями. На Западе либерализм прокладывал дорогу просвещению и открывал школы и университеты — отечественные «либералы» открывали дорогу дикости и сворачивали расходы на образование. В такой либеральной стране, как Англия только один частный университет. И открыт он был лишь в 1978 году. Британия считала делом своей чести строить, иметь и содержать первоклассные ВУЗы. В России либералы посадили университеты на голодный паек — и превратили профессоров в нищих.

Российское общество и российская власть часто замечали необходимость реформ тогда, когда этой терапии — если считать реформы терапией — было уже недостаточно и необходимо оказывалось хирургическое, революционное вмешательство. Соответственно, реформы в России терпели поражение тогда, когда не находили в себе сил стать революциями.

То же, что подчас называют «либеральными реформами», служило интересам тех, кто в это время относился к «либералам», но им, как и говорилось, всегда было свойственно принимать свои интересы части господствующей элиты за интересы всего общества. И проводя свои начинания, они, даже искренне желая блага, сталкивались с тем, что их интересы чужеродны как основной части элиты, так и основной части населения. Когда же им, как скажем, в 90-е годы и давалось провести свои начинания в силу либо обмана масс, либо относительно случайного совпадения факторов, наделявших их властью — их начинания и оказывались трагедией для большинства народа.

Трагедия современного российского «либерализма», в первую очередь, в его некритичном рыночном фундаментализме. Но во вторую — в его элитарности и отказе от признания за собой обязанности служить большинству и признания над собой власти большинства, в попытке заменить просвещение народа и борьбу за народ — попыткой силой и властью навязывать свои решения этому большинству и этому народу.

В результате уделом их становилась народная ненависть с одной стороны, и печальные рассуждения о неблагодарной участи реформаторов в России — с другой.

Либерализм можно любить или не любить, принимать или не принимать, но надо четко отдавать себе отчет в том, что:

— экономическая и политическая линия 1990-х гг. не имела к нему никакого отношения;

— Гайдар, Чубайс и их соратники никогда не имели никакого отношения к либерализму ни в одном из его обличий, а лишь спекулировали на нем;

— быть либералом сегодня в России значит не звать к рынку, а требовать в экономике введения государственного регулирования и контроля за ценами, а в политике — гарантий политической деятельности оппозиции, предоставления ей эфирного времени, сопоставимого с временем, которое имеет власть, либерализации партийного и выборного законодательства, ограничения вмешательства государства в жизнь гражданского общества, создания независимого суда и ответственного перед парламентом правительства. В социальной сфере необходимо требовать гарантий бесплатного образования и здравоохранения, реализации права на труд в соответствии с интересами личности, повышения оплаты труда до уровня европейских стран, установления размера пенсий на уровне средней заработной платы по стране. В сфере морали — добиваться утверждения норм ответственности граждан и власти перед обществом, признавать совесть непременным атрибутом социального, экономического и политического действия, утверждать сочувствие к страданиям как норму общественной жизни.

Если мы можем назвать, какие партии, силы или политические действия в современной России соответствуют данным критериям, — мы можем сказать, кто в России является либералом.

Если таких нет, — значит, в России сегодня нет либералов (что не означает невозможности их появления).

Вечный кандидат

В одном из постсоветских фильмов, при введении в состав совета директоров судостроительной кампании старого адмирала, один из членов совета задает ему вопрос:

«Скажите, адмирал, как к Вам обращаться? Товарищ адмирал или господин адмирал?», — и получает встречный:

«А к тебе как? Господин член или товарищ член?». Он отвечает: «Я еще и кандидат экономических наук!», на что адмирал отвечает: «Вот и договорились. Ты ко мне будешь обращаться просто «Адмирал», я к тебе просто «кандидат». Адмирал — он и в Африке адмирал, кандидат — он и в Африке кандидат».

Есть люди, у которых, казалось бы многое получается, но меньше, чем им хотелось бы. И они всегда при этом ощущают свою ущербность, всегда обижаются, что у них кто-то что-то отобрал и чего-то им не додал, в чем то их обидел и ограничил. Они навсегда остаются кандидатами.

Геннадий Бурбулис к 38 годам стал заведующим кафедрой общественных наук и заместителем директора по научной и методической работе Всесоюзного института повышения квалификации специалистов министерства цветной металлургии. Это в таком возрасте — очень немало. Если к тому же учесть, что философский факультет Свердловского госуниверситета он закончил лишь за 10 лет до этого. За десять лет стать заведующим кафедрой и заместителем директора! Правда, это была кафедра общественных наук в непрофильном вузе. Причем — повышения квалификации. Повышение квалификации специалистов цветной металлургии в области общественных наук — не слишком привлекало философов. Поэтому кафедру могли дать и кандидату. Тем более — до поступления в университет (сравнительно поздно, в 23 года) он после школы работал слесарем на заводе и служил в армии — в ракетных войсках.

А за два года до окончания университета — вступил в КПСС. Правда, немного странно: проработав несколько лет на заводе и послужив в армии, он, по логике вещей, должен был вступить в партию уже там. Обычно там это поощрялось. И если не вступил (а раз вступил позже, значит — хотел), значит, либо плохо работал, либо плохо служил. Чтобы вступить в партию на заводе — нужно было хорошо работать. В армии — хорошо служить. В институте — хорошо выполнять оргпоручения и хорошо говорить. Бурбулис вступил в институте.

Возглавив кафедру, он заведовал ей шесть лет, до перестройки. И за это время не сумел ни защитить докторскую, ни заработать звание «холодного» профессора. То есть, не написал ни серьезных научных работ, ни значимых методических, хотя этим направлением в институте руководил, ни довести до защиты аспирантов. Ему было интересно «преподавать», в смысле — говорить перед студентами и руководить административно, но не интересно ни заниматься наукой, ни разрабатывать преподавательские методики, ни руководить аспирантами.

Доктором наук стать не удалось. Зато удалось стать «прорабом перестройки» — создал политический клуб «Дискуссионная трибуна». Правда, при поддержке горкома КПСС и в качестве противовеса известной организации «Память». И в 1989 году избирался народным депутатом Съезда народных Депутатов СССР. Избирался, собственно говоря, «именем Ельцина» с которым тогда знаком не был, но сделал себе исходную карьеру, организуя движение за выдвижение того кандидатом в депутаты. Ельцин, правда, отказался — и был избран по национальному округу от Москвы. А место кандидата осталось за Бурбулисом.

Самое забавное — принимал тогда участие в создании Объединенного Фронта Трудящихся — левого неформального объединения, из которого во многом потом выросли нынешние КП РФ и РКРП-РПК. Но, подчинившись требованиям Сахарова, от участия в нем отказался. А то мог быть сегодня заместителем Зюганова.

Весной 1990 года баллотировался на пост председателя Свердловского облсовета, но проиграл Владимиру Исакову, который позже, уже весной 1991 года, потребует отставки Ельцина с поста Председателя Верховного Совета РСФСР.

Принял участие в создании Демократической партии России, но оказался там лишь заместителем председателя (Н. Травкин), обиделся и вышел.

На съезде уже избирали в Верховный Совет. Избирали списками от региональных групп. Московская, Ленинградская и Свердловская региональные группы были более чем специфичны, и Бурбулис вошел в состав Верховного Совета, возглавив подкомитет Комитета по вопросам работы Советов народных депутатов, развития управления и самоуправления. Сблизился с Ельциным и на выборах 1991 года возглавил его избирательный штаб. Планировал, правда, по договоренности с Ельциным, стать кандидатом в вице-президенты РСФСР, но тот в канун выборов решил взять с собой в пару Александра Руцкого: Бурбулис из КПСС уже вышел и о своем антикоммунизме открыто заявлял, становился одиозен, Руцкой — остался, а Ельцин хотел получить поддержку и коммунистического электората.

Так что тогда, в 1991-м, голосование за Ельцина не было еще антикоммунистическим голосованием, это было голосование за союз Ельцина с компартией. И рухнули рейтинги последнего уже в октябре 1993 года, после его прямого конфликта со Съездом депутатов России и с Руцким.

Бурбулис тогда скажет, что пережил шок, лишившись этого выдвижения: «Для меня это, конечно, было ужасное состояние».

Но Бурбулис получил отступное: специально под него был создан особый пост Государственного секретаря России — секретаря Государственного Совета при Президенте России, на котором он пробыл до 8 мая 1992 года. А с 6 ноября 1991-го по 14 апреля 1992 года он был еще и первым заместителем Председателя Правительства Российской Федерации — с учетом того, что Правительство тогда возглавлял Президент.

В этом правительстве Бурбулис отвечал за политику. Гайдар — за экономику. Но саму команду Гайдара собирал именно он, Бурбулис. И убеждал Ельцина дать власть Гайдару и пойти на экономическую авантюру 1992 года именно он.

А поскольку для ее осуществления нужно было располагать полнотой власти в РСФСР — сумел убедить Ельцина отказаться от подписания союзного договора и разделить страну с Кравчуком и Шушкевичем. Тема кандидатской диссертации у него была — «Знание и убеждение как интегральные феномены сознания».

Это — не перекладывание вины с Ельцина на него. Это — свидетельства очевидцев и современников. Академик Моисеев рассказывал, что когда после Беловежья он встретился с Бурбулисом (Моисеев тогда входил в Государственный Совет России) и высказал крайне негативную оценку происходящего, Бурбулис ответил: «Ну как Вы не понимаете. Никита Николаевич! Ведь теперь над нами, — и посмотрел вверх, — Никого нет! Теперь мы — главные!».

После этого Моисеев прекратили сотрудничество с властью Ельцина.

Экономическая политика Гайдара уничтожала экономику страны. Политическое руководство и линия Бурбулиса — углубляли политический раскол и вызывали отторжение большей части политических сил. К весне 1992 года он вызывал уже отторжение и у сторонников Ельцина, и у недавних соседей по «баррикадам августа».

Заносчивый, самолюбивый и высокомерный — он не слишком высоко ценил и своего формально начальника. И был на него обижен за то, что все время формально оказывался на вторых ролях и не получил поста вице-президента. Тот для него был орудием — внушаемым, управляемым, способным идти напролом и побеждать на выборах, но всегда орудием. Как сам он скажет уже позже в интервью Авену и Коху: «Это не мы у него, а это у нас Ельцин… был таким незаменимым одухотворенным инструментом. Это не было служение Ельцину. Он служил нам! По большому счету…».

Для него люди вообще всегда были средством, которое должно было служить ему, его самолюбию и его власти.

В какой-то момент Ельцин это поймет — и не простит. Ни ему, ни Гайдару он не простит — не столько катастрофы страны, сколько бездумной растраты своего авторитета и своей популярности.

В апреле-мае 1992 года Бурбулис лишится прежних постов, сохранив должность государственного секретаря, но уже не России, а Президента — и руководителя группы экспертов. С нее Ельцин снимет его в декабре.

Есть разные версии, почему он потерял свое значение и свое влияние. Безусловно, он поссорил Ельцина со многими сторонниками. Безусловно, он стал политическим аллергеном. Безусловно, его отстранения требовали к весне 1992 не только коммунисты, но и большинство Верховного Совета и Съезда Депутатов, совсем недавно, в декабре 1991 года наделившие Ельцина чрезвычайными полномочиями.

Безусловно, непрофессионализм собранной им команды экономистов вызывал откровенное издевательство всех специалистов страны, даже исповедовавших рыночные подходы. Хасбулатов публично называл этих людей «червяками в розовых штанах».

Бурбулиса презирали самые преданные Ельцину люди. Коржаков в своей книге высказывает версию, что тот среди прочего нажил неприязнь жены президента своей и общей бесцеремонностью и откровенно непотребным поведением — сильно напившись, он мог совершить рвотный акт просто в столовой у стенки.

Правда, Сергей Кургинян объяснял это иначе. Он неоднократно говорил, что оставайся Бурбулис реально полезен — ему бы простилось все, в том числе и отправление физиологических актов в общей столовой. Но, во-первых, он стал порождать слишком много конфликтов и создавал для Ельцина больше проблем, чем решал. Во-вторых, при всей своей деструктивности, приняв участие в сломе прежней системы и отвержении прежней идеологии и стратегии, он пытался выстроить некую новую стратегию и выработать новую государственную идеологию России. Уже осенью 1991 года он пытается создавать и создает рабочие группы интеллектуалов, которые должны были заниматься решением этой задачи. Когда-то он преподавал диалектический материализм и марксистско-ленинскую философию в целом. Привычка к целостности мировоззрения, понимание единства законов мира и невозможности спонтанного движения в политике, необходимости наличия у государства единой стратегической и аксиологической позиции толкали его к тому, чтобы искать стратегические основания развития страны. И он пытался подтолкнуть к этому Ельцина, которому это уже совсем не было нужно. Он служил власти, как началу и правилом его политики было отсутствие стратегии, постоянная смена приоритетов и союзников. Главное было не служение целям, а сохранение власти. А наиболее устойчиво власть можно сохранять, постоянно меняя ее цели. Настойчивость Бурбулиса стала надоедать, создаваемые им конфликты множились, а предлагаемые рецепты — не оправдывались.

И, безусловно, Ельцин отказался служить компартии не для того, чтобы служить Бурбулису и группе собранных им молодых авантюристов.

Тем не менее, по некоторым данным именно он был основным автором проекта Указа Ельцина о роспуске парламента в сентябре 1993 года. Фактически возглавил президентский штаб по борьбе за его реализацию. А когда его обвинили в выходе из конституционного поля, заявил, что не может считать этот текст Конституцией.

Бурбулис стал вреден. Уже не только для страны — но для власти самого Ельцина.

В 1993-м и 1995 году он еще изберется в Государственную Думу. В 1999 избиратели голосовать за него уже откажутся. Зато в порядке компенсации губернатор Новгородской области Михаил Пруссак сначала сделает его вице-губернатором, а затем, после изменения порядка формирования Совета Федерации, назначит своим представителем в последнем. И Бурбулис, отвергнутый и страной, и Ельциным, и избирателями — будет в верхней Палате представлять ту самую область, избиратели которой отказали перед этим ему в доверии представлять их в Палате нижней. А когда свой пост потеряет его последний покровитель и на место губернатора будет назначен Сергей Митин, все годы властного разгула Бурбулиса проработавший на Горьковском производственном объединении «Завод имени В. И. Ульянова» и на себе ощутивший последствия его авантюр — станет ясно, что вместе они работать не смогут. Бурбулис вынужден будет оставить и место в Совете Федерации, в котором возглавлял комиссию со странным названием «по методологии реализации конституционных полномочий Совета Федерации» — ведь когда-то он был заместителем директора института как раз по методической работе.

Некоторое время он побудет еще советником председателя Совета Федерации, инициирует создание и станет заместителем (опять заместителем!) руководителя Центра мониторинга законодательства и правоприменительной практики (Центра мониторинга права) при Совете Федерации Федерального Собрания Российской Федерации, — но к 2010 году окажется, что его советы и его доклады приносят пользы не больше, чем его советы Ельцину когда-то. Он потеряет и эту должность.

Вузовское прошлое пригодится и после отставки: соратник по Межрегиональной депутатской группе и политической деятельности рубежа 1980–1990-х Гавриил Попов возьмет его проректором в свой Международный университет, созданный в августе 1991 года по совместному решению Горбачева и Джорджа Буша-старшего. Правда, тоже на интересную должность — по инновационному развитию.

Что получается после инноваций Бурбулиса — страна запомнит надолго. Правда, не сумев в свое время написать докторскую диссертацию по философии, в августе 2009 года он объявит о создании «Школы политософии «Достоинство»». Очевидно, решал развить тему своей старой дипломной работы: «Марксистско-ленинское формирование облика молодых ученых и специалистов».

И возглавит Федерацию шорт-трека России. Родина этого спорта — США и Канада. Там в соревнованиях несколько спортсменов одновременно катятся по овальной ледовой дорожке. Бурбулис тоже катится. Четверть века. Но скорее не по овалу — по отрицательной экспоненте.

Он не знал, где находится Брюссель

Он родился в Брюсселе. И, окончив школу, пошел работать слесарем-сборщиком на завод «Коммунар». Потом поступил в МГИМО и, окончив его, попал на работу в Управления международных организаций МИД СССР. Вступил в компартию и, проработав в том же Управлении полтора десятка лет, возглавил его, к концу 80-х став самым молодым среди начальников управлений МИДа. В 1990 году участвовал в работе Генеральной ассамблеи ООН, представляя СССР.

Просто классика из советского романа. Простой рабочий парень поступает в МГИМО, вступает в партию Ленина и становится одним из руководителей министерства иностранных дел великой державы, представителем СССР на высшем мировом форуме.

И просто непонятно, почему он, через год после того, как занял высшую должность в МИДе — уходит работать в МИД при группе сепаратистов, уже тогда рассматривавших варианты захвата власти и расчленения этой великой державы. И почему он, возглавив внешнюю политику отделившегося осколка — на всех переговорах всем отвечает «да» — шаг за шагом отрекаясь от всех союзников страны и отказываясь от всех завоеванных ею позиций.

Просто — все изначально было не так, как кажется. Он действительно родился в Брюсселе, в семье советского специалиста, находившегося там в «длительной командировке». Правда, даже проработав в системе иностранных дел два десятка лет, в середине 2000-х гг. даст интервью, в котором признается, что не знает, где этот Брюссель находится[7].

Он действительно пойдет работать на завод — потому что перед этим не сумеет поступить в МГУ и решит заработать «рабочий стаж» и попасть в университет по заводской рекомендации. И действительно, будет числиться рабочим и уже через год такую рекомендацию получит: он сразу примет участие в команде КВН — и заслужит благодарность и дирекции, и комитета комсомола. Будет хорошо развлекать публику от имени рабочего класса.

Как он говорит, он хотел стать математиком, но понимал, что для уровня физмата МГУ не подготовлен. И решил пойти на физмат Университета имени Патриса Лумумбы — туда можно было поступить по комсомольской или заводской рекомендации. Правда, чтобы стать математиком — если не слишком верить в соответствие уровню МГУ — можно было бы пойти в самые разные места, например, в педвуз или тот или иной инженерный ВУЗ, но почему-то он выбрал именно тот, где можно было учиться с иностранцами и попасть потом на работу за границу.

Но и в Патриса Лумумбы его не взяли. По его словам — из-за рождения в Брюсселе. Зато, по его же словам, спецслужбисты университета отправили его поступать в МГИМО — там тоже подходила заводская рекомендация. Правда — уже не на физмат, а просто на специальность «Международные отношения». И даже туда позвонили. Действительно, увлекательный путь «рабочего парня» в МИД. Тем более что, окончив МГИМО, он как-то сразу туда и попал, в Управление международных организаций.

И сделал там неплохую карьеру. В которой, похоже, был один изъян: почему-то работать ему доверяли исключительно в Москве, а за рубежом, похоже, не доверяли. А ему — судя по стремлению стать пусть и простым математиком, но таким, который сможет попасть туда — хотелось изначально. Главным для него было не стать дипломатом (это был, как ни парадоксально, вынужденный путь), главным для него было работать за границей.

А у него было все — но только не это. И, как потом он станет говорить, СССР, его историю, его идеологию он ненавидел и хотел разрушить. И именно поэтому пошел работать к Ельцину в тогда еще правительство РСФСР. Правда, о своих «идейных мотивах» борьбы против собственной страны потом говорили они все.

Просто пост Главы МИД России сулил реальную возможность беспрепятственно выезжать за границу. Но, кроме того, попав перед этим все же на Генассамблею в 1990 году он понял, судя по всему, беспомощность и бессодержательность тогдашней внешней политики СССР, понял, что страну уже перестают уважать и, возможно, понял, что власть Горбачева обречена. Нужно было ставить на конкурента — в МИД СССР пути наверх преграждали старшие — да и за рубеж работать тоже, похоже не пускали не случайно.

Вот тут, среди прочего нужно понять еще одну сторону бесчеловечной политики Горбачева. Он не только разрушал строй и уклад жизни — это было преступно, но можно было бы понять, действуй он в соответствии с нелепыми, но искренними мотивами. Он развращал. По сути — создавал ситуацию и атмосферу, которая предполагала, что у человека в принципе не должно быть идеалов, принципов, чести. Что предавать — это нормально, что быть провокатором — тоже нормально. Что можно за улыбку правителя чужой страны поступиться интересами своей. За иностранную премию — обречь миллионы сограждан на нищету. Что за личный пиар и облик «миротворца» можно платить кровью своего народа.

В этом отношении Козырев, при всей сомнительности своих изначальных побуждений, в каком-то смысле и жертва растления людей, осуществляемого Горбачевым.

И с осени 1990 года он уже работал над тем, как выстроить отношения между Россией и другими республиками страны помимо Союза — то есть над «де-факто» разрушением СССР. Все родилось не в Вискулях. Они все готовили раньше. И именно Козырев вместе с Бурбулисом и Шахраем потом, в 1991 году в Беловежье готовили документы, объявлявшие СССР «прекращающим свое существование».

У каждого из них были свои личные мотивы. Но мотив Козырева был более чем простым — превратить свою непонятную должность главы МИД части страны — в должность главы МИД огромной «самостоятельной» страны. Стать руководителем внешней политики самой большой страны мира, обладающей ядерным оружием и способной уничтожить жизнь на планете — это захватывающе. И даже если это будет роль злодея, упивающегося своим могуществом, свое мрачно величие здесь так или иначе есть.

Но он не подходил и для этого. «Ефрейтор, укравший фельдмаршальские сапоги». Ему не нужно было чувствовать себя ни Горчаковым, ни Талейраном.

Ему нужно было лишь встречаться с влиятельными фигурами мировой политики. Получать их улыбки. Ощущать покровительство. Быть на публике и беспрепятственно и с комфортом ездить за границу. Он начал с того, что был членом заводской команды КВН, ощущающим сладость сцены и внимания — и просто нашел для себя иную сцену, свой другой КВН. Ему было интересно и комфортно. И когда он на все отвечал «Да» иностранным партнерам и конкурентам России — он ощущал, как они довольны. И ему было приятно. Есть такие профессии — доставлять удовольствие клиенту. Просто обычно на этом специализируются не дипломатические ведомства, а иные учреждения.

Правда, он уверяет, что его вечное «Да», всегда предполагало следующее за ним «Но» и уверяет, что всегда был жестким и неуступчивым переговорщиком. Но именно при нем Россия практически ни разу не наложила «вето» на резолюции Совбеза ООН.

Именно при нем Россия вывела в спешке войска из Германии, бросив свои элитные дивизии на проживание в палаточных городках.

Именно при нем — начался расцвет военных «миротворческих операций ООН», инициированных западными конкурентами России и практически нигде не приведших к установлению мира. С 1992 по 1996 год «миротворческие операции ООН» осуществлялись 19 раз (самые яркие — вторжение в Сомали и бомбардировки Югославии, поддержка хорватских и боснийских сепаратистов) — тогда как за весь период с 1946 по 1988 год они осуществлялись всего 15 раз.

Именно на нем ответственность за принуждение Югославии к дейтонской капитуляции, расчленившей страну на части и ставшей прологом ее будущего уничтожения. Именно при нем Россия санкционировала создание Гаагского трибунала, где осуждают сербов, защищавших свою страну, но, как правило, оправдывают сепаратистов, ее разрушавших. Причем, как правило, преступления хорватских и боснийских сепаратистов приписывают сербам, несмотря на все опубликованные свидетельства об истинных виновниках убийств мирных жителей.

Именно при нем Россия в экстренном порядке подписала невыгодный ей договор об СНВ-2 — причем Козырев так торопился, что добился от Ельцина его подписания вопреки практике и здравому смыслу, на пару с уже проигравшим выборы и уходящим со своего поста президентом Бушем, на деле больше не представлявшим Америку.

Именно при нем, попытавшийся выстроить в условиях, как считали «окончания Холодной войны», самостоятельную позицию ООН, Генсек последней Бутрос Гали, возражавший против бомбардировок Югославии, был по требованию США лишен своего поста. И на его место избран представитель нью-йоркских элитных финансовых кланов Кофи Аннан, будущий организатор агрессии против Югославии, отторжения у нее Косово, агрессии против Ирака, разоружения Ливии.

Именно при нем Россия в 1993 году одобрила вступление Польши в НАТО. Именно при нем российская внешняя политика, по свидетельству Строуба Тэлботта «сделала возможным для Соединённых Штатов достижение конкретных трудных целей, которые не могли быть достигнуты через какие-либо другие каналы: ликвидация ядерного оружия на Украине, вывод российских войск из Балтии, получение согласия России на расширение НАТО, вовлечение России в миротворческую миссию на Балканах». И по этому же свидетельству именно тогда в своей внешней политике «Ельцин соглашался на любые уступки, главное — успеть между стаканами…».

Г. Зюганов дал такую оценку деятельности Козырева:

«Это позор для России. Впервые на посту министра иностранных дел оказался человек, который слушал скорее госдеп, нежели голос своего народа и своего правительства. Были преданы все национальные интересы, которые только мыслимы. Все то, что можно плохого сделать для России, он тогда сумел, начиная от того, что чуть не разбежались половина сотрудников профессиональных в МИДе, а МИД у нас всегда был очень профессиональным, до того, что молодежь отказывалась идти на эту работу. Это было редкое убожество, о котором с болью вспоминаешь, что на таких высоких постах вдруг оказываются такие никчемные и бездарные люди, для которых нет ни интересов России, ни народа, ни нашей великой государственности». В ответ Козырев лишь объявил эту оценку идеологизированной. Хотя в словах лидера КПРФ ничего собственно идеологического и коммунистического увидеть невозможно. Зато сам бывший министр назвал эти слова похвалой себе: «Вот все, что говорит Геннадий Андреевич — это мне подтверждает, что, значит, я внес тот самый вклад в историю, который ему не нравится, а значит, я сделал то, что хотел в тот момент. Ради этого я уходил из союзного МИДа к Ельцину»[8].

А слова Алексея Митрофанова: «Козырев был… внятным и понятным большинству публики министром иностранных дел России. Можно не соглашаться с тем, что он делал. Я, например, не вхожу в число его политических сторонников, это известно. Но… прямо и откровенно: мы должны поступиться многими принципами, чтобы в цивилизованный клуб наций войти. Вот так формулировал политику Козырев. И он мне был абсолютно понятен», — прокомментировал так: «…хорошие слова. И Алексей Митрофанов действительно уловил то, что мне кажется важным. Я действительно проводил политику и пытался ее объяснить. И я считал, что это важно».

Для него, по его же словам, Россия всегда была чем-то средним между Ираком Саддама Хусейна и Северной Кореей — а ему хотелось жить, «как в США» — пусть и в колонии самих США.

И за это он готов был заплатить, чем угодно: кровью других народов. Самостоятельностью своей страны. Ее интересами, и, тем более, интересами ее союзников.

К середине 1990-х гг. даже у окружения Ельцина он стал вызывать отторжение. И своей политикой, и определенными чертами личного поведения, и личных нетрадиционных пристрастий. Свою отставку в 1996 году он объясняет частью избранием в Государственную Думу. Частью — тем, что был с чем-то не согласен. Но к этому времени он явно стал общественным аллергеном. И в политике ему места больше не было.

Хотя после ухода из ее он явно жил неплохо. И преуспел в бизнесе. Уже в январе 1998 года избран членом совета директоров американской корпорации ICN Pharmaceuticals. С января 2000 года — стал вице-президентом международной фармацевтической корпорации ICN и генеральным директором корпорации по Восточной Европе. В декабре 2007 года — избран председателем Совета директоров ОАО АКБ «Инвестторгбанк».

Ведь все же не так уж и даром он отвечал «Да», на все требования иностранных дипломатов.

Робкая амбициозность

Когда-то он начинал вполне просто и достойно. По-советски. Родился в семье поэта, ушедшего позже на фронт. В 19 лет пошел работать на завод — не какой-нибудь, а «Серп и Молот». Жил напротив того места, где снимали знаменитый фильм «Дом, в котором я живу». Правда и в нем сегодня умудряется рассмотреть нечто «ниспровергающее» и противостоящее «тоталитаризму».

Работал как будто бы рабочим, потом стал секретарем комитета комсомола. Учился сначала в металлургическом техникуме, а потом в МЭИ, в 28 лет закончил и получил диплом инженера-электрика. Стал конструктором и начальником сектора электропривода и автоматизации — обычно одно из самых квалифицированных заводских подразделений.

И в 30 лет, в 1966 году, попал на работу заграницу, причем не в «другой мир», а во вполне свой и более чем просоветский — на Кубу. Не в Польшу, не в Чехословакию. И, вернувшись через два года, оказался на вполне хорошей работе — в НИИ металлургического машиностроения. И на неплохих должностях: главный инженер проекта, заведующий лабораторией, заведующий отделом. Партгрупорг, член партбюро отдела. Потом три раза ездил в Японию — значит, явно связями с диссидентами себя не скомпрометировал.

Как этот человек весной 1990 года стал выдвиженцем «Демократической России» и одним из разрушителей страны — сказать сложно. Чем он был недоволен, кому мстил… Может быть, обиделся, что больше не посылали на работу за рубеж. Может быть — чувствовал ущемленность от того, что при таком неплохом старте так и не поднялся выше завотделом. Хотя и занимал эту должность — с наукой явно не клеилось: кандидатскую диссертацию защитил лишь в 1984 году, почти в пятьдесят лет. Те, кто имел способности и навыки исследовательской работы, особенно по техническим наукам, к этому возрасту уже защищали докторские. Тем более — сама должность была профессорская.

Правда, уже в годы перестройки, в 1988 году он получит Государственную премию. За разработку и внедрение ресурсосберегающего совмещённого процесса непрерывного литья и прокатки сталей и сплавов. Хотя — получит ее «в коллективе». Бригадой — за кампанию. Может быть, обиделся на то, что премия оказалась меньше, чем хотелось получить. Но через два года бывший рабочий, бывший комсомольский вожак, бывший парторг и лауреат Государственной премии СССР станет депутатом Съезда народных депутатов РСФСР и членом фракции «Демократическая Россия». То есть, будет выступать за разрушение СССР, за предоставление республикам столько суверенитета, сколько они пожелают.

Учитывая, что он был инженером и как будто бы металлургом, можно было ожидать, что окажется в составе какого-нибудь Комитета по промышленности. Учитывая, что считался научным работником — окажется в Комитете по науке, учитывая, что был когда-то рабочим — будет в Комитете по труду. Но он записался в два других — Комитет Верховного Совета по собственности и в Комитет по свободе совести. Люди этой политической тенденции — тогда они называли себя «демократами», сегодня они называют себя «либералами» — очень любили именно эти комитеты и именно эти вопросы. От имени Комитета по собственности можно было участвовать в разделе и распределении собственности, от имени Комитета по свободе совести — протестовать против нарушения свободы.

Хотя рожденный в эпоху Просвещения принцип свободы совести, означавший когда-то право выбора убеждений и веры — для них и применительно к ним скорее означал другое — право и свободу обходится без совести и не считать себя ею ограниченным.

Свобода совести, так свобода совести — и в июле 1990 года он вместе с 54 депутатами российского парламента подпишет коллективное письмо о выходе из КПСС. Совесть их больше ограничивать не будет. Но выйти в индивидуальном порядке они даже тогда, когда это станет модным не решатся: совесть совестью, но ведь нужна еще и смелость. И потом — если выйти одному, это ведь будет лишь актом твоего самоопределения в соответствии с твоей совестью или ее отсутствием, но ведь политических дивидендов не даст: никто кроме собственного партбюро не обратит внимания. Если выйти коллективно, при публичном оглашении публичного письма — напишут газеты. И в стране, и за рубежом. Тем более что КПСС слабела и влияние в обществе утрачивала. И понятно было, что наказать не сможет: выходить было уже и безопасно, и для карьеры полезно.

Антикоммунисты — оценят. И с января 1991 года он станет уже не просто депутатом и «членом Комитетов» — а Секретарем Президиума Верховного Совета РСФСР. В Советском Союзе по прежним временам — это уровень кандидата в члены Политбюро ЦК КПСС — ранг самого Ельцина в 1986 году.

В августе 1991 года он даже возглавит штаб сторонников Ельцина по противодействию попытке стабилизации положения в стране, осуществленной руководством СССР — и после захвата власти его повысят до ранга первого заместителя Председателя Верховного Совета еще РСФСР. Где он два года будет играть роль марионетки Геннадия Бурбулиса — хотя уже через год, формально еще сохраняя должность, окажется подвергнут депутатскому бойкоту: его лишат всех реальных направлений работы, всех реальных полномочий, откажутся общаться и иметь с ним дело. Пост первого зампреда он покинет молчаливо изгнанный коллегами — и получит вместо него должность главы Администрации Президента.

Но пока он будет заместителем Председателя — он будет работать. Вопрос в том, на кого и для чего. И что у него будет получаться — и что не получится. Не получится — организовать празднование годовщины августовского переворота 1991 года, приведшего Ельцина к власти: он возглавит оргкомитет проведения годовщины, но все окажется жалким — стоявшие вокруг Белого дома во время мятежа больше не придут: зимой-весной 1992 года они увидят, к чему привел их порыв.

Не получится обеспечить в декабре 1992 года первый переворот, направленный против российского парламента: он попытается после выступления Ельцина, заявившего о недоверии съезду и отказе работать с ним, прервать работу высшего органа власти чтобы больше ее не возобновлять, но Хасбулатов ему этого не позволит. Съезд продолжит работу, силовые министры подчиняться в тот раз парламенту и Ельцин уступит — Гайдар больше не станет премьером и правительство возглавит Виктор Черномырдин.

Но будет и то, что ему, как первому заместителю Председателя Верховного Совета удастся осуществить.

Именно он сумеет создать видимость законодательной основы проведения приватизации. Дело в том, что в декабре 1991 года, Съезд народных депутатов России, предоставив Ельцину чрезвычайные полномочия и право издавать Указы, противоречащие действующему законодательству, оговорил, что эти Указы будут вступать в силу, если Верховный Совет в течении двух недель после подписания не наложит на них вето. Ельцин подписывал Указы и они направлялись в Верховный Совет. Первоначально ВС их не блокировал. Но после того, как политика Гайдара обернулась экономической катастрофой для страны и нищетой народа, ВС начал пристально рассматривать и отклонять наиболее авантюристические из них.

Указ о приватизации тоже предполагался к отклонению, но человек, о котором идет речь, будучи заместителем Председателя, получив текст Указа, скрыл его поступление и от Хасбулатова, и от парламента — в результате он не попал на реальное рассмотрение Верховного Совета, хотя формально числился поступившим и через две недели вступил в силу. Все последовавшее ограбление страны было результатом, по сути дела, служебной махинации первого зампреда. И именно после этого Хасбулатов, после выступлений и реплик своего заместителя, после любой оглашенной им информации, публично бросал ему в лицо обвинения во лжи.

В награду за поддержку в парламенте и во время попытки его роспуска в декабре 1992 года Ельцин назначит его главой своей Администрации. О чем позже явно и сам пожалеет. Новый глава разгонит почти весь профессионально-управленческий состав этой структуры, наводнит ее перешедшими на сторону Ельцина бывшими депутатами, коллегами по «Демократической России» и уже самому президенту придется дать уничижительную оценку своему стороннику: «Он превратил администрацию в своеобразный научно-исследовательский институт по проблемам демократии в России. Писались горы справок, докладов, концепций. Но к реальной жизни они отношения почти никогда не имели…»[9], — окажется, что тот не способен быть ни сильным администратором, ни сильным аналитиком. Может быть, здесь и кроется ответ на вопрос, почему после удачно начатой в конце 60-х гг. карьеры тот двадцать лет так и не имел серьезных научных или административных успехов…

Глава Администрации начнет бороться за влияние и с ведущим советником Ельцина Илюшиным, и с начальником службы безопасности Коржаковым, то есть, сумеет испортить отношения с двумя основными лагерями Администрации. Но, к тому же, теперь шаг за шагом начнут выясняться поступки, странные для руководителя такого ранга как при власти компартии, так и при власти «демократов». Окажется, что он откроет свободный доступ в Кремль и Администрацию Президента РФ людям, известным для спецслужб, как резиденты иностранных разведок. Окажется, что перед принятием новой Конституции РФ в декабре 1993 года он специально полетит в Вашингтон, чтобы показать ее текст президенту Клинтону.

Министерство безопасности РФ возбудит против него уголовное дело. Окажется, что он замешан в фальсификации документов, дискредитирующих вице-президента Руцкого. Будет изготовлен фальшивый трастовый договор, по которому на счет А. В. Руцкого в швейцарском банке якобы было переведено 3,5 млн. долларов, и подделана подпись вице-президента.

В июне 1993 г. он примет участие в создании возглавляемого Гайдаром блока фундаментальных рыночников «Выбор России». Но, когда дело дойдет до прямого противостояния между Ельциным и Съездом, замечется, опасаясь, что последний может одержать верх и будет отговаривать Ельцина от крайних мер. По словам последнего:

«Он горячо и эмоционально стал убеждать меня… что указ никто не поддержит, что мы обрекаем себя на противостояние со всеми регионами России, что… страны Запада не поддержат, что мы окажемся в полнейшей международной изоляции»[10].

Но когда Ельцин начнет одерживать верх — успокоится и продолжит работать с ним, даже отказавшись от доставшегося по спискам Гайдара депутатского мандата ради того, чтобы остаться в Администрации. В августе 1994 года от имени Администрации Президента возьмется курировать организацию свержения Дудаева в Чечне — и неудивительно, что она провалится. Или он сделает так, чтобы она провалилась.

А потом окажется, что он строит в районе престижной Николиной горы коттедж стоимостью в миллион долларов (тогда это было еще очень много). Он, правда, будет утверждать, что всего лишь взял кредит в банке. Только не объяснит, из каких доходов планировал его отдавать.

Но такой сотрудник был не нужен уже и Президенту:

«Смотрю на него и не слушаю. Такое впечатление, будто у него во рту две мухи сношаются. Он приносит с собой огромную папку бумаг и начинает мне про них рассказывать. Я намекаю ему: «Ну, это же ваши вопросы, сами должны решать», — а он не понимает».

10 января 1996 года ему позвонит секретарь и передаст, что ему дается один час, чтобы освободить кабинет для нового главы Администрации Президента. На государственные должности его больше не возьмут. Правда — он возглавит массу не вполне понятных творческих союзов, объединений интеллигенции, «народных домов» — и многого другого. Хотя так и не будет понятно, какое отношение сам имеет, как к одному, так к другому и к третьему.

Интереснее другое: творческие союзы, в конце концов, мелочь. Но уйдя из политики, он на сегодняшний день окажется президентом ЗАО «Пилот ЛТД», президентом Фонда социально-экономических и интеллектуальных программ, президентом Международного фонда защиты от дискриминации, председателем совета директоров ЗАО «Союз-Горизонт»…

Очень неплохие бизнес-должности. Очень неплохие капиталы. Очень хорошие финансовые потоки. Очень приятные деньги…

Ведь почему-то проваливались курируемые им операции по Чечне. Ведь зачем-то он возил документы особой государственной важности для ознакомления с ними президента США. Ведь был некий смысл в выписывании пропусков в резиденцию Президента резиденту израильской разведки. Да и вообще, ведь не по наивности кандидат технических наук и электрик-металлург записался в 1990 году в Комитет Верховного Совета по собственности. А потом — обеспечил вступление в силу без рассмотрения в Верховном Совете Указа Ельцина, запускавшего процесс приватизации и раздела собственности в стране…

Зато в интервью одному из советников Фонда Горбачева несколько лет назад он вполне демократично оценит 2000-е годы: «С приходом нового президента это стало изменяться. Он ставит на первое место сильное государство, которое, по его мнению, обеспечит каждому из нас права и свободы…» И это ему очень не нравится — он вспоминает, каким замечательным человеком был Ельцин и как здорово и уверенно умел он разрушать все, что ни попадется под руку. И жалеет, что ушло это хорошее время — когда он стал таким обеспеченным человеком.

Настоящий демократ

Он называет себя человеком совести и нравственного закона. И еще он называет себя убежденным сторонником диалога и поиска согласия.

Правда, когда его назначили постоянным представителем России при ЮНЕСКО, он категорически выступил против существования в постпредстве профсоюзной организации. Заявив: «Демократии не должно быть слишком много. Меня вам будет вполне достаточно».

Он вообще — за демократию. Только полагает, что «настоящая демократия — это диктатура настоящего демократа». Правда, обычно это называется «просвещенным абсолютизмом», но он не историк и не политолог. Он — юрист и правозащитник. А их такие вещи не интересуют и они об этом ничего не знают…

А еще он уже сегодня прославился новым изречением:

«Экспертов должны отбирать эксперты». А ни в коем случае не те, кому нужна их экспертиза и не общество, которое должно подчиняться власти, подчиняющейся воле экспертов. Избранных другими экспертами.

В 1949 году он родился, как любит вспоминать, в семье «потомственных юристов» — правда более точно о том, кто это был, публично не вспоминает, как не упоминают об этом и его биографии.

Во всяком случае, потомку потомственных юристов было не сложно в 1966 году поступить на юридический факультет МГУ, имевший тогда один из самых высоких конкурсов в стране. Откуда он был отчислен за участие в антигосударственной деятельности уже через два года.

Правда, как за члена семьи потомственных юристов, за него тут же вступились влиятельные профессора факультета.

Сам он этот (советский) период истории страны называет «тоталитаризмом». И, очевидно, «тоталитаризм» был явно мрачный и тяжелый — потому что после такого отчисления его тут же восстановили на вечернем отделении. И приняли на работу журналистом в газеты «Вечерняя Москва» (орган МГК КПСС), «Социалистическая индустрия» (орган ЦК КПСС), журналов «Лесная новь», «На боевом посту» (создан при МВД СССР).

Хотя он свою антигосударственную деятельность предпочитает называть «правозащитной». Правда, к чему привела страну эта правозащитная деятельность, как и предельный либерализм государства, с которым они боролись, можно не напоминать.

Но, во всяком случае, показательно для оценки правдивости темы «преследования правозащитников в СССР» пример того, как их преследовали. Окончив в 1972 году юрфак МГУ он тут же оказался в аспирантуре Всесоюзного заочного юридического института (что было не так легко) и в 1976 году успешно защитил кандидатскую диссертацию. И не по какой-либо деполитизированной теме, а по сугубо идеологической. Доказывающей преимущества советского строя: «Свобода печати — конституционное право советских граждан». На всякий случай: это еще только 1976 год, то есть в стране действует Конституция 1936 года — Сталинская. То есть тогда он предпочитал уже доказывать, что советским гражданам свобода печати была гарантирована именно по сталинским конституционным нормам.

А через тринадцать лет он оформит свое видение еще боле концептуально, и защитит докторскую «Средства массовой информации как институт социалистической демократии (государственно-правовые проблемы)». Борец за социалистическую демократию.

С окончания аспирантуры до времен политической истерии он с 1976 по 1990-й год относительно спокойно работал и преподавал в том же Всесоюзном заочном юридическом институте. Это было не слишком престижным (как и заочное образование, с подачи Аркадия Райкина иногда называвшееся «заушным» — «за уши тащили»), зато комфортным. Студенты приезжали на сессии — преподаватель в форсированном режиме месяца за два отчитывал им курсы, выполнял свою нагрузку, зато все остальное время мог ничего не делать. Те из студентов, кто действительно хотел учиться — учились большей частью сами. Те, кто не хотел — вытягивались, чтобы не портить отчетность ВУЗа. Работа преподавателя с ними была сведена до минимума.

В таких ВУЗах большей частью работали либо те, кого больше никуда не брали, либо те, кто сам особо напрягаться не хотел, но хотел жить особо вольной жизнью. При этом зарплата — та же: у доцента, коим был этот персонаж — 320 рублей в месяц. Тяжелых, брежневских. Это — по минимуму сегодня 84 тысячи в месяц, но иные специалисты полагают, что теперь — и больше, примерно 96 000. За то, чтобы ходить на работу 2 месяцев году, а 10 месяцев — не ходить.

Правда, он еще был «бессменным научным руководителем Студенческой научно-исследовательской лаборатории государствоведческих проблем своего института». Студенческая научно-исследовательская лаборатория для студентов-заочников — это был интересный жанр. Но ведь институту нужно было показывать, что он что-то делает и в перерывах между сессиями.

Впрочем, нельзя сказать, что он там ничего не делал: кроме него из этой лаборатории вышли еще несколько участников разрушения страны и как минимум три помощника «президента Ельцина», в частности — Юрий Батурин и Михаил Краснов. О политических и бизнес-связях других участников работы этой лаборатории, как и их связях в мире криминала и среди представителей олигархических кланов, можно писать особо и отдельно.

А в 1990 году как-то сразу оказался в движении наверх. Строго говоря, тогда это было не сложно: требовалось проявить «новизну мышления». Как в одном позднем и абсолютно неполитическом советском фильме говорит герой: «Приеду, понесу Советскую власть — сразу все поймут, что перестроился».

Связи «члена семьи потомственных юристов» обеспечивали благосклонное отношение власти. Связи «участника правозащитного движения» — благосклонное отношение ее противников.

Почему-то все его оглашенные биографии не упоминают ни его участия в избирательной кампании на Съезд народных депутатов РСФСР в 1990-м году, ни активную деятельность в «Демократической России», ни активное лоббирование со стороны последней.

В сентябре 1990 года он сразу стал заместителем министра печати и массовой информации в созданном Ельциным правительстве России, целью своей деятельности ставившей противостояние с союзным центром и «демонтаж СССР».

Правда, в мае 1992 года свой пост утратил — в условиях наступившей в стране катастрофы, к которой привела деятельность этого правительства, Съезд народных депутатов РСФСР встал на дыбы и потребовал от Ельцина удалить из правительства наиболее одиозные политические фигуры.

Хотя и у него за время работы в том правительстве было реальное благое дело: разработанный и принятый парламентом Закон «О СМИ». Действительно чрезвычайно демократический (в хорошем смысле слова) закон, обеспечивший в 1990-е годы возможность существования свободной и независимой журналистики.

Но здесь история и политика по-своему пошутили над авторами законопроекта. Закон был принят российским парламентом осенью-зимой 1991/92 года, когда прежняя система власти была уже разрушена, вместе со страной. Но разрабатывался он раньше. И целью его было создать внешне безукоризненный документ, отвечавший демократическим декларациям, но позволяющий представителям вполне определенного политического направления вести борьбу против существующей страны и власти. По сути, закон обеспечивал гарантии безопасности для ведения информационной войны против СССР и развязывания информационного террора против его защитников.

Но выполнить эту свою задачу не успел: стран оказалась разрушена быстрее, чем того ожидали ее противники. И по иронии судьбы оказалось, что теперь этот же закон обеспечивал определенные возможности для противников существовавшей в 90-е годы власти.

Это кстати, к вопросу и о том, что в политике подчас бывает опасно вводить в жизнь казалось бы выгодные тебе сегодня нормы, которые при длительном использовании могут оказаться действующими против того, кто инициировал их принятие.

И тогда, в 1990-е, те, кто стоял за этим человеком попали в им же созданную для других ловушку.

В правительство его все же вернули в декабре 1992 года, когда его возглавил Виктор Черномырдин и по составу кабинета был достигнут компромисс между Съездом и Ельциным. С повышением — теперь в качестве министра печати и информации России. Но ненадолго, до августа 1992 года: тогда Съезд попытался ограничить информационную вольницу прорыночных СМИ, организовавших травлю высшего органа государственной власти страны и открыто призывавших к государственному перевороту. Министра это не устраивало, и он заявил о своей отставке в знак протеста. Изменения в Закон о печати все равно внесли, но в заявленную отставку он уходить не стал, по его словам, «чтобы не нарушить баланс сил».

Борьба обострялась, и люди, пытавшиеся делать реверансы и в одну, и в другую сторону не были нужны уже никому — в отставку его отправил уже Ельцин, послав Полномочным представителем России в ЮНЕСКО. Где он спокойно наслаждался статусом дипломата до 1998 года, когда оказалось, что и для этой должности он не вполне подходит: все-таки к культуре, искусству и деятельности по их защите он особого отношения никогда не имел — как и особой компетенции. Разве что — навык к любительскому исполнению бардовских песен. Но обеспечил персонально для себя существование в России кафедры ЮНЕСКО по авторскому праву и другим отраслям права интеллектуальной собственности.

После 1998 года он оказался секретарем Союза журналистов России — и гордо указывает эту должность в перечне своих званий. Поскольку кроме особо погруженных в эту тему никто не знает, что в данной организации примерно полтора десятка секретарей, а возглавляют ее Председатель Союза и его заместитель. Сам он — секретарь по юридическим вопросам, нечто вроде главного юрисконсульта.

Почти двенадцать лет, с 1998 до 2009 год никто вообще не знал, кто он и что делает и вообще, жив ли — его забыли, как дурной сон начала 1990-х. Правда, в начале 2000-х, когда в Госдуме было представительство «Союза правых сил», он входил в состав федерального политсовета этой партии. Но потом — поссорился и с ними.

И неожиданно, в 2009 он вдруг оказался в составе Совета при Президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека.

Это было время, когда ностальгенты 90-х собирали людей и силы для намечавшегося ими реванша. Собирали «старых бойцов». Внедряли их в государственные и политические структуры.

После того, как осенью 2010, устав от беспредметной деятельности и постоянных скандалов, устраиваемых членами Совета, пост его председателя покинула Элла Панфилова, именно он оказался во главе этой специфической структуры. Заодно выговорив себе статус советника Президента РФ: чтобы работать не на общественных началах, как Памфилова, а штатным госслужащим высшего ранга.

И вывел политические скандалы, инициируемые Советом, на новый, штатный уровень. Сначала он включился в лоббирование идеи оправдания Ходорковского. Потом — Магницкого. Параллельно разработал план «детоталитаризации страны» — как настоящий демократ, потребовав запрета на профессии для всех, кто не согласен с его уничижительной точкой зрения на историю страны. Причем к «тоталитаризму» он отнес не только сталинский период, но и всю историю России с 1917 по 1991 год. И потребовал признать ответственность СССР «за геноцид» (какого народа?) и Вторую мировую войну. То есть, по его мнению, войну начали не Гитлер и пестовавшие его в противовес СССР олигархические круги Запада, а Советский Союз. Понятно, что этому человеку куда больше пришлось бы по душе, если бы в войне победил Гитлер и он мог оказаться на его службе в «Восточном протекторате».

Что не слишком удивительно, учитывая его бывший статус представителя Ельцина на процессах в Конституционном суде, когда он сначала требовал признать антиконституционной КПСС, потом — только что созданный Фронт Национального Спасения, пытавшийся противостоять авантюризму тогдашнего правительства, потом — пытался опротестовать создание Верховным Советом России наблюдательных советов на телевидении.

Журналисты определенной политической тенденции говорят о нем как о «юридическом гуру». Юристы и избранные в разное время члены парламента так не считали. В октябре 1991 года он был выдвинут активистами «ДемРоссии» кандидатом на должность члена Конституционного суда, но Верховный Совет трижды его провалил. В 1997 году Ельцин выдвинул Федотова на ту же должность судьи Конституционного суда РФ — однако теперь его кандидатуру провали члены Совета Федерации.

Зимой 2011–2012 года он требовал уступок «людям Болота». В июне 2012 — категорически возражал против ужесточения ответственности за нарушение правил организации и проведения митингов.

Тогда же — против закона «Об иностранных агентах» и возвращения ответственности за клевету, рассматривая клевету как естественное и правомерное проявление свободы слова.

Бурно возмущался тем, что после выхода из состава Совета ряда общественных аллергенов было предложено, чтобы в будущем кандидатуры в состав Совета вносились Президенту не его председателем, а общественными организациями. Был резко против расширения круга принимающих участие в обсуждении и выдвижении этих кандидатур. Требуя сохранить положение, когда только он и группа его единомышленников имела бы право определять, кто может претендовать на место в Совете — а кто не может.

Выступал в поддержку особей из группы «пусси» и настаивал на их освобождении от ответственности.

При этом ни разу за время своего присутствия в данном Совете и руководства им не обратился к теме защиты реальных социальных прав граждан. К вопросам их достойной зарплаты. К вопросам ее задержки на многих предприятиях. Ни слова не сказал о том, что пенсии в стране — полунищенские. О том, что стипендии студентов — просто нищенские.

Он готов защищать кого угодно, только не тех, кто принадлежит к людям, трудом которых кормится страна. И любые права — кроме тех, которые реально волнуют людей.

Вот ведущих войну против страны на деньги иностранных спонсоров он защищать будет. Буйствующих на улицах — будет. Клеветников — будет. Работодателей — будет. Как он сам сказал в одном из интервью, профсоюзы не должны слишком сильно «кусать работодателя за пятку» — вдруг разорится. Щадить его нужно.

И «олигархов» защищать будет — требовал, и будет требовать пересмотра «дела Ходорковского».

И это не просто так. Если посмотреть внимательнее, среди его старых знакомых, в частности, прошедших его «студенческую научную лабораторию» еще в 80-е годы, есть люди, напрямую связанные с историей того же ЮКОСа.

Например, Игорь Смыков, который будучи членом МГК ВЛКСМ в конце 1980-х и инструктором ЦК ВЛКСМ в 1990 году, по свидетельству ряда СМИ оказывал содействие и покровительство тогдашнему «комсомольскому» бизнесу Ходорковского. А потом, в 90-е, став главным административно-техническим инспектором ЦАО Москвы, неоднократно уличался и неоднократно был осужден за взятки. После чего занялся правозащитной деятельностью.

Так что, не все в его правозащитной деятельности так просто.

А вы думали, что он — просто «настоящий демократ»? Ну, да, если согласиться с тем, что «демократия — это диктатура настоящего демократа».

Экспертов должны выбирать эксперты. Демократов — должны выбирать демократы. Правозащитников — правозащитники.

А «олигархов» должны судить только «олигархи».

Плейбой от правозащиты

Его можно было бы назвать «либерал-предателем», если бы не три обстоятельства. Первое — ни он, ни другие люди его политической ориентации, называющие себя либералами, никогда такими не были и слабо представляют себе, что означает это слово; второе — все эти люди не вполне подходят под определение «предатель», потому что это не предательство, а образ жизни — точно также бессмысленно упрекать профессиональную проститутку в измене кому-либо; третье — вообще не имеет смысла обвинять в предательстве того, кто всегда служил твоему врагу.

Когда-то он родился в семье приличных людей — отец был заместителем начальника строительного главка, мать — заслуженным врачом страны. Когда-то он был неплохим физиком и создал новый лазер. Потом он неожиданно стал депутатом съезда РСФСР, выдвинутым «Демократической Россией» и профинансированным людьми с криминальным прошлым.

Причем, с одной стороны, он еще заявлял о себе как о «левом центристе», а с другой — активно поддерживал Бориса Ельцина в его борьбе против единства страны и его правый рыночный курс.

В награду за поддержку Ельцин подарит ему пост главы Горьковской области, по моде переименованной в Нижегородскую, а местный облсовет, перепуганный угрозой роспуска, объявил его губернатором. Пять лет — с конца 1991-го по начало 1997 г. он им и оставался.

Как губернатор он запомнился тремя своими очень разными лицами: успешного умеренного реформатора — для публичной политики, фигуранта проходивших чередой коррупционных скандалов и многомиллионных долларовых хищений и махинаций — для криминальной хроники, авторитарного правителя, задушившего оппозицию и свободную прессу — для журналистских расследований и экспертных заключений.

Официально считалось, что он чужд экономического гайдаровского радикализма и оппонирует экономическим схемам Чубайса, защищая от него область. Отчасти это было верно, постольку поскольку экономикой в его регионе занимался не он, а работавший на него «ЭПИцентр» Явлинского, предлагавший иную, по сравнению с Гайдаром и Чубайсом, хотят тоже рыночную, модель экономических трансформаций.

В сфере уголовных дел потоком шли упоминания об исчезавших или оспариваемых суммах, связываемых с его именем. Банк «Нижегородец» и присвоенные им два миллиона долларов, которые за него, по требованию посла США, с Bank of New York рассчиталось государство, десятки миллионов долларов, выделенные Минфином заводу «Ока», 400 тысяч долларов, которые он требовал себе лично с одного бизнесмена, 800 тысяч, которые требовал с другого, приватизированный за 7 миллионов долларов Балахнинский бумажный комбинат с оборотом в 250 миллионов тех же долларов, исчезающие займы, распродаваемое имущество заводов, сделки с CS First Boston и Борисом Йорданом, покровительство сомнительным коммерческим фирмам «Ароко», банку «Нижегородский банкирский дом» и др. — для того, чтобы во всем этом не начало разбираться следствие, очень полезно считаться лидером неформального протеста, постоянно представляющего доклады Конгрессу США: любой интерес правоохранительных органной тут же будет расценен как оказание давления на несогласных.

Конечно, решать тут должны специалисты, но можно предположить, что обществу оказались бы интересны доклады «Губернатор. Итоги», «Губернатор. Коррупция», «Губернатор. Итоги — 20 лет спустя», «Вице-премьер и дефолт», «Лидер протеста. Жизнь «узника совести»: доходы, состояние, акции, счета, курорты, загар».

Дело прошлого: но стоит ли вставать в позу «борца с тиранией» сегодня тому, кто двадцать лет назад стал создателем экспериментальной площадки отработки приемов авторитаризма и манипулирования демократическими процедурами в своем регионе? Стоит ли говорить о борьбе с коррупцией тому, чье имя было с ней постоянно связано двадцать лет назад? Стоит ли объявлять какие-либо выборы нечестными одному из организации массовых фальсификаций на выборах 1996 года?

В то время он объявлял себя «христианским демократом» и требовал торжественного перезахоронения «царских останков», хотя таковыми они не были признаны церковью. Депутатом ему помогли стать деньги старых друзей, давно связанных с преступным миром. Как только сам он стал губернатором — один из них стал его главным советником. Но когда захотел стать мэром Нижнего Новгорода и был им избран, друг-губернатор счел, что советник много ему недоплатил для того, чтобы занять такой пост — и, сорвав выборы, добился в Москве его уголовного осуждения.

Но популярность тогда действительно была — пресса в регионе находилась под контролем и писала все так, как было нужно, а в Москве поддерживала высшая власть и виднейшие СМИ тоже говорили все более или менее правильно, тем более, помогал образ «противника Чубайса».

И именно этот образ помог стать первым вице-премьером. К марту 1997 года Ельцин пришел в себя после шунтирования сердца — и решил сделать свой последний «рывок реформ». В общем-то, он к этому времени понимал, что все произошедшее со страной оказалось катастрофой. Но никак не мог понять, что ее последствия нельзя устранить воспроизведением породившего ее курса, то есть — рыночной экономикой. И думал, что все дело в том, что в первый раз рынок строили не совсем правильно, а вот если его попробовать построить еще раз и правильно, то стране может стать хорошо.

И ему нужно было новое правительство. Прежнее, полукоалиционное, было распущено, в новом премьером остался Черномырдин, но вся сфера экономики отходила под контроль Чубайса как первого вице-премьера.

«Семибанкирщина», вернувшая Чубайса в политическую жизнь, распалась и сложившийся тогда «Союз Четырех»: Березовский, Гусинский, Ходорковский и Смоленский, опасаясь, что главный ваучеризатор доведет страну до социального взрыва, при котором первыми пострадают они, в качестве противовеса выдвинули и добились назначения тоже первым вице-премьером нижегородского губернатора, как считалось — оппонировавшего Чубайсу в методах трансформирования экономики.

В правительстве, таким образом, было два отвечавших за экономику первых вице-премьера, один к тому же был министром финансов, другой — топлива и энергетики и второй первый должен был сдерживать радикализм первого-первого.

Только схема не заработала: кандидат в ограничители Чубайса в ходе процесса своего назначения на эту должность неожиданно сменил политическую ориентацию и перешел от своих патронов на службу Чубайсу, на сторону того, кого он должен был сдерживать в авантюризме. Задатки всегда готового в предательству — даже по отношению к тем, кому обязан — у него всегда были и в тот момент явно проявились. Предатель — он всегда предатель.

Совместно они наметили новое приватизационное наступление, только теперь государственная собственность должна была отдаваться тем финансовым группам, которые были откровенно своими и патронировали этот процесс.

Решать, кто был хуже — Чубайс с Немцовым или Березовский с Гусинским — дело занимательное, но первые сознательно шли на обострение социальной напряженности, вторые ее опасались и хотели избежать.

Первые явно были ориентированы на подчинение страны международным структурам и видели основными хозяевами в ней западные кампании — вторые хотели быть хозяевами сами.

Политическая арена страны стала полем «битвы злодеев». К осени оба первые вице-премьера оказались в опале у Ельцина, и он урезал их полномочия: Чубайс лишился поста министра финансов, Немцов — поста министра энергетики.

К весне эти группы сошлись в схватке за последний крупный не поделенный ресурс нефтяного комплекса: «Роснефть». Идея завладеть ею родилась у крупных финансовых кланов не сегодня, и ситуация обострилась настолько, что Ельцин решил оправить правительство в отставку, «всех выгнать».

Хотя уже к концу 1998 года практически все фракции Госдумы солидарно требовали отставки Немцова с его поста как вообще не приносящего никакой пользы и не умеющего работать, ему, в отличие от Чубайса, удалось остаться, хотя и с понижением, в новом правительстве своего земляка Кириенко, вместе с которым и с формально в него не входящими Гайдаром и Чубайсом они довели страну одновременно до дефолта и до девальвации в августе 1998 года.

С этого момента начался закат. В 1999 году ему еще удалось пройти в Государственную Думу и стать лидером парламентской фракции СПС, тогда поддерживавшей Путина — он вновь попал в команду. Но ему досталось так мало, что он не мог этого простить: лидером фракции быть почетно, но не дает полномочий брать кредиты, осуществлять банкротство банков, приватизировать собственность, управлять финансовыми потоками, распоряжаться экспортом нефти — очень обидно. Чубайс получил РАО ЕЭС, а потом — «РосНано», Кириенко — «Росатом», а он — только маленькую фракцию непопулярной в народе партии.

И он решил опять предать: перейти на сторону Михаила Ходорковского. Перешел. И не угадал. А СПС потерпел электоральную катастрофу и больше никогда не получал представительство в парламенте. Во власти места не досталось. В серьезной оппозиции — тоже. Оставалось идти на улицу и протестовать против неудач своей политической карьеры.

Он решил вспомнить перестройку. Но народ ее вспоминать не хотел, То есть — помнил, но ни в коем случае не хотел повторения.

Он попытался избираться мэром Сочи, который становился Олимпийской столицей 2014 года — это могло быть интересным, имея в виду направленные в город финансовые потоки и примыкавшие к городу окрестные земли — не удалось. Жители города почему-то упрямо не хотели отдавать свою судьбу и имущество в руки лица, причастного к разрушению страны, ограблению народа в 1992-м и 1998 гг., рвущегося к собственности и большим деньгам и постоянно кого-то предающего. Тем более они явно не могли питать симпатий к человеку, предававшему Россию еще во время Первой Чеченской кампании и собиравшему подписи в поддержку исламистских сепаратистов и боевиков.

Самым ярким следом городской избирательной кампании стали официальные сведения борца с коррупцией и тиранией о его тогдашних доходах и имуществе:

— общая сумма доходов Немцова за 2008 год составила 183,4 млн. рублей;

— на счетах в банках находились денежные средства на сумму 93,2 млн. рублей;

— в собственности Немцова находились акции нескольких десятков российских компаний,

— источниками доходов являлись финансирование от правозащитных структур разного рода, а также — доходы от вкладов в ОАО «Альфа-банк», доходы от операций купли-продажи ценных бумаг ОАО «Альфа-банк» — то есть, от группы Фридмана-Авена, одного из спонсоров «Болотных акций».

Его опять не поддержали — и он решил бороться за свободу России в Конгрессе США.

Решил принять на себя роль чего-то среднего между высшим моральным авторитетом России и ее главным инквизитором.

И приступил к составлению проскрипционного списка из числа своих политических противников:

«1. В. Путин, 2. В. Сурков, 3. В. Якеменко, 4. В. Чуров, 5. И. Сечин, 6. Прокуроры, ведущие дело Ходорковского и Лебедева, В. Лахтин, Д. Шохин, Г. Ибрагимова и В. Смирнов» — и предложил всем желающим его дополнить. А также — предложил западным странам ввести «санкции по отмене для них шенгенских и американских виз, замораживание их активов, а так же активов из родственников за рубежом. В отсутствии правосудия у нас в стране следует добиваться введения персональных санкций, как в Европе, так и в Соединенных Штатах.

Нет ничего нового в том, что Немцов их не любит — он вообще не любит тех, кто имеет смелость думать не так, как он и проводить не ту политику, которую хотел бы проводить он — и какая проводилась в стране с 1987 по 1999 гг.

Но, во-первых, нужно было бы все же соотнести свои желания с желаниями большинства граждан России, которые, правы они или нет, но тому же Путину доверяют. Во-вторых, чтобы объявлять кого то «негодяем», нужно еще заслужить такое право. Или, как минимум, его не утратить. Человек с политической биографией Немцова — сам давно заработал место в подобном списке. Вместе с теми, кто в его время входил в российскую власть. Мерзость периода с 1987 по 1999 такова, что как ни относиться к деятельности Путина, Суркова, Сечина и людей их генерации, в одном они заслужили безусловную благодарность страны за то, что покончили с тем временем, той жизнью и той властью, которые представляет Борис Немцов.

Немцов упрекает Путина, например в том, что тот «уничтожил независимое телевидение» — лукаво умалчивая, что в 1990-е оно независимым не было. Просто, тогда оно зависело от таких, как Немцов — потом стало зависеть от других. И зависимость ТВ от Березовского и Гусинского вряд ли хоть чем-то лучше, чем его нынешняя зависимость от Кремля.

Немцов упрекает Суркова в том, что тот ввел негласную цензуру в СМИ, создал «Наших» и МГЕ, «черную кассу» Кремля и организовал фальсификацию выборов. Как будто в 1990-е годы в СМИ не было своей цензуры и представителям оппозиции давали свободно присутствовать на телеэкранах на уровне представителей власти. Как будто «Наши» и МГЕ хоть чем-то хуже пещерных демократов из «Демократической России» рубежа 1980–1990-х. Как будто политические единомышленники Немцова — да и он сам — не фальсифицировали выборы и 1993 г. (особенно итоги референдума 12 декабря), и 1995–1996 гг. И чего-чего, а «черных касс» там хватало. Да и итоги выборов 1999 года были сфальсифицированы ими же — иначе тот же немцовский СПС не попал бы тогда в Государственную Думу.

Он упрекает Сечина в присвоении активов ЮКОСа — как будто и ЮКОС, и подобные кампании не возникли в 1990-е гг. в результате ограбления населения в ходе «приватизации», залоговых аукционов и присвоения (т. е., хищения) прежней государственной собственности.

Примерно то же самое можно сказать про всех обвиняемых Немцовым (и даже Чуров мало чем хуже, допустим, Рябова и Иванченко).

Негодяй не может составлять «Список негодяев» — во всяком случае, если не поставит там себя первым номером и не занесет в него таких, как он.

Немцов обвиняет Путина, Суркова, Сечина, Якеменко и т. д. лишь потому, что его нет среди них. И они действуют не в его, а в иных политических и экономических интересах. Они, безусловно, воспринимаются им как политические противники. А тот, кто является политическим противником таких как Немцов, автоматически рассматривается последними как негодяй.

Политическая борьба есть политическая борьба. Немцов хочет с ними бороться. Его право. Только проблема в том, что цивилизованными методами, то есть путем апелляции к мнению общества, именно общества, а не маргинальных групп политического класса известной сомнительной политической ориентации, он бороться не может. Для большинства общества Немцов и такие как он давно уже стали презираемыми и отверженными. И когда они — и в том числе Немцов — пытаются твердить обществу, что «Путин — негодяй, Сурков — негодяй, Сечин — негодяй», — любой порядочный человек, да и все общество, то есть большинство граждан, в ответ могут сделать только одно — подавляющим большинством проголосовать вновь за Путина на будущих президентских выборах, Суркова признать замечательным человеком, а Сечина — надежной опорой Отечества.

И не имея поддержки и уважения в среде граждан России, Немцов полагается на ее противников и оппонентов. И спешит оповестить правительства и парламенты в первую очередь западных стран о своем негативном отношении к ненавидимым им деятелям. Поскольку с его точки зрения последние делают нечто, что осуждаемо на «благословенном Западе», он ставит Запад об этом в известность. Он говорит: «Они плохие. Смотрите, какие они плохие. Накажите их».

Вообще-то, это называется словом «ДОНОС». Немцов и его сторонники — просто занимаются доносительством. Потому что оповещать кого-то, кого ты считаешь главным, в неких действиях, которые этот «главный» может счесть предосудительными — есть доносительство, иначе — СТУКАЧЕСТВО.

Потому что вообще вести борьбу не посредством организации реального противодействия, не посредством завоевания общественного мнения, а посредством жалоб к некому «третьему сильному» и призывов к тем или иным формам наказания твоих противников — и вообще достаточно мерзко, и всегда называлось ничем иным, как ЯБЕДОЙ, Ябедничанием — но в политических и гражданских действиях это и есть стукачество.

Вообще, российское освободительное и революционное движение — оно ведь имеет долгую историю. Правда, нынешние «борцы с тиранией» обычно к этой истории не апеллируют и связи своей с ней не признают — и в этом они правы. Потому что они ей в корне чужды.

Сложно было бы представить себе народовольцев, ходатайствующих перед, скажем демократической Францией о наказании ненавидимого ими русского императора. Или большевиков, просящих парламент Англии вступиться за них перед Николаем Вторым или Столыпиным и, скажем, не давать тем визу на въезд в иные страны.

При этом и народовольцы, и большевики делали куда больше Немцова для свержения существовавших при них российских режимов. Потому, в частности, что они вели борьбу с властью всерьез — и рассчитывали на себя и на народ, а не на иностранные правительства. В первом случае — ты делаешь себя гражданином своей страны. Во втором — верноподданным чужого.

И даже если вспомнить призывы большевиков к поражению своего правительства в ходе Первой мировой войны, эти призывы никогда не были призывами к победе другого правительства — правительства Германии. Идея заключалась в том, чтобы привести к свержению правительств и правителей обеих воюющих стран — и повернув штыка против них, установить строй и власть своего народа. Немцов и его друзья как раз не чувствуют себя гражданами России, они чувствуют себя гражданами то ли мира, то ли Евросоюза.

И обращаясь к другим парламентам и правительствам, с одной стороны признают суверенитет последних и над собой, и над Россией. С другой — потому и обращаются, что стремятся к установлению в России не норм и законов, желаемых ее народом, а норм и законов, желаемых другими правительствами — то есть ограничения суверенитета России. Подчинения ее воле других государств и правительств. Народ своей страны они при этом из процесса принятия решений вообще исключают — и потому, что он их не поддерживает, и потому что они его за это ненавидят.

Они борются не за демократию, то есть возможность реализации в России воли народа, они борются за установление им комфортных порядков и подчинение ее чужой воле.

Поэтому, кроме того, что их инструмент — это элементарные доносы и стукачество, суть их действий — обыкновенный коллаборационизм. То есть служение иностранному государству в деле подчинения своей страны чужой власти.

Что же касается вообще метода лишения права на въезд в те или иные страны 60 граждан другой страны, находящихся на государственной службе на том основании, что они «возможно причастны» к чьей-то смерти на территории своей страны, причем обвинения, выдвинутого сомнительными лицами, ничем реальным не подтвержденного и не прошедшего процедуру судебного рассмотрения — это не только очередная откровенная наглость Европарламента, но и попытка вмешательство в дела другого государства.

Но этой наглости не существовало бы, если бы подобные Европарламенту инстанции не полагались на поддержку откровенно коллаборационистских групп, существующих в России и ведущих на ее территории деятельность, направленную против ее суверенитета.

Деятельность коллаборационистов и доносчиков.

Абажуры

Ульяна Скойбеда использовала образ, допускающий оспаривание, но в данной ситуации вполне оправданный. Не лови и не расстреливай СМЕРШ нацистских шпионов — возможно, Леониду Гозману не довелось бы родиться. А если бы он не родился — проблем не то что стало бы меньше — не он их все сотворил, таких как он много, — но грязи в жизни точно было бы меньше.

Кстати, защитники Гозмана, как политические, так и этнические, сами привязали образ абажура к теме антисемитизма и трагедии еврейского народа. Как верно напомнил в один из своих «Воскресных вечеров» Владимир Соловьев: нацисты делали абажуры не по этническому признаку — а по наличию красивой татуировки, — которые много чаще встречались у цыган и славян.

Сама же Ульяна этнический вопрос вообще не затрагивала. Она написала о предках современных российских либералов, а не о предках современных этнических представителей данного часто поминаемого ближневосточного этноса.

Если защитники Гозмана, устроившие по этому поводу истерику, сумели гипотетическое пожелание в адрес предков современных российских либералов (скорее должны были бы обидеться русские — их же либералов задели, не каких-нибудь израильских или японских), то могли они это сделать лишь в том случае, если полагают, что все современные российские либералы — представители исключительно данного этноса.

И тогда вообще возникают вопросы: например, каким образом все исключительно представители враждебного России идеологического направления являются исключительно представителями упомянутого этноса.

Но это — вывод защитников стаи «гозман-пусси», а не Скойбеды.

Правда все же нужно учесть и то, что те, кто себя сегодня в России называет и кого сегодня в России называют, в общем, вполне уважаемым и достойным именем «либералы» — вообще ни к какой ветви либерализма отношения не имеют, если называть вещи своими именами: исповедуемая ими имитация идеологии — лишь прикрытая отдаленно напоминающей либеральную лексикой идеология борьбы против России во всех ее проявлениях.

Весь шум вокруг спорной, но понятной реплики Скойбеды лишь способ отвлечения внимания от гнусностей Гозмана и ему подобных. Гозман оскорбил страну. Скойбеда влепила ему своего рода информационно-смысловую пощечину.

И все начинают обсуждать не преступность сказанного Гозманом (чистая 282 статья, возбуждение розни и унижение человеческого достоинства по мотивам социальной розни, совершено публично, с использованием СМИ, неоднократно и организованной группой), а то, что ему дали пощечину. Причем с упором на то, что бить людей нехорошо. Кстати — это людей быть нехорошо. А фашистов и врагов твоей страны и твоего народа — хорошо. Фашизм, кстати, можно выстроить на любой буржуазной идеологии — что на национализме, как у Гитлера, что на консерватизме, как у Франко, что на либерализме, как у Пиночета.

Гозман — такой же фашист как Геббельс: и оба — антисталинисты.

А их этническое отличие вообще не существенно. Последовательный политик и тем более последовательный интернационалист дает оценку не происхождению человека, а его политическим действиям.

Итак, один говорит оскорбляющую память страны мерзость — другая дает ему пощечину. И все начинают кричать, что драться — нехорошо.

Кстати, что собственно сказала Скойбеда: «Порою жалеешь, что из предков сегодняшних либералов нацисты не наделали абажуров. Меньше бы было проблем». Иногда жалеешь — но берешь себя в руки, и жалеть перестаешь. Вообще не совсем понятно, при чем здесь вмененный ей «антисемитизм». И понятно, почему жалеешь… Скойбеда сказала то, что думает процентов 80 граждан страны. И хорошего здесь мало — но виноваты-то не те, кто так порой думают — а те, кто такие мысли своим поведением вызывает.

Хотя бесспорно — она не права. Во-первых, родители даже Гозмана — в моральном уродстве сына, возможно, и не виноваты. Во-вторых, абажуры делать из кого-либо — вообще не нужно, ни из родителей, ни из детей. Если они люди хорошие — то зачем из них делать абажуры? Зверство какое-то. А если они люди плохие — кому такой абажур нужен?

Вот допустим, перед вами явный мерзавец. И Вы берете и делаете из него абажур и ставите лампу с ним себе на стол — и что? Смотреть и вспоминать этого мерзавца? Это уже, наверное, мазохизм.

Но они всполошились. В первую очередь, конечно, чтобы отвлечь внимание от Гозмана и спрятать его в тени их осуждений. Во вторую — потому что поняли: им начали адекватно отвечать. И поняли: если они этот информационный мятеж, направленный против их монополии на информационный террор не постараются подавить, он может перейти восстание. Не растопчут эту Жанну — и взовьются флаги Сопротивления их информационной диктатуре.

А в-третьих, — они действительно возмутились. Они думали, что они будут диктовать условия игры вечно, Они думали, что только им позволено морально терроризировать несогласных. Унижать тех, кто им неугоден.

И теперь они устами любимой сестры куршавельского олигарха и прочих им же подобных, возмущаются: как так можно, ведь эти «низшие» поднялись на них, высших. Позволил себе нагло сказать, что белое — это белое, что черное — это черное. Разрушение создаваемых ими четверть века табу. Выход за пределы информационных резерваций.

Они привыкли безнаказанно оскорблять людей и поколения, страну и ее солдат — а им отметили на их же языке и их оружием.

И они, устами новых лиц, несущих старые догмы, начали твердить, что называть врага врагом — это «тоталитаризм».

То есть они хотят почти по Троцкому — мира не заключать, а армию распустить. То есть, в этом случае они будут вести себя как враги и будут вести информационную войну на уничтожение страны и народа, а страна и народ будут робко кивать головой, извиняться и не сметь отвечать. А если начнут отвечать — они поднимут скандал на тему о нарушении их прав человека — на нарушение чужих прав человека.

Они хотят иметь возможность бить тигра по носу — и все время забывают, что дверца в клетке открыта.

То, что сказала Скойбеда — спорно. Но не неприлично, и в данной ситуации оправданно. Ей не за что извиняться.

То, что сказал Гозман — непристойно и преступно. И ему есть за что сидеть.

Глава 4

Потерявшиеся во времени

Все наполовину

Его отец был воспитанником великого Макаренко. Окончил летную школу. Прошел всю войну. Окончил истфак и Высшую школу МВД, и, как и его Учитель, — отдал себя системе детских исправительно-трудовых и воспитательных учреждений. Его воспитанники переписывались с ним до его смерти, а с его семьей — и десятилетие спустя. Но отец умер в 1981 году.

И сам он стал другим. По старту все казалось очень неплохим. Он учил английский с шести лет, играл на фортепьяно, много читал. При этом — увлекался спортом и стал хорошим боксером — дважды был чемпионом Украины. Упивался рассказами отца о знаменитой Макаренковской колонии. И перешел в вечернюю школу — уйдя работать рабочим на завод.

Когда с 17 лет он из Львова попал в Москву и поступил в плехановский институт — это было победой. И здесь начался путь к взлету. Но здесь же, похоже, и путь в тупик. Может быть, потому, что там тогда преподавали довольно неоднозначные экономисты — те, которые потом, уже во времена «перестройки», получив власть, нанесут сокрушительный удар по советской экономике.

Взлет был красив: после института — аспирантура. После аспирантуры — Всесоюзный научно-исследовательский институт управления угольной промышленностью при министерстве угольной промышленности СССР. Ездил на шахты. Спускался в забои. Попал в завал и мог погибнуть. После НИИ — другой НИИ: Научно-исследовательский институт труда Госкомитета по труду и социальным вопросам. И там он стал уже заведующим сектором тяжелой промышленности.

И одним из первых разработанных им проектов стала рекомендация: определиться, наконец, с чем-нибудь одним: либо вернуться к нормальной сталинской системе контроля и организации труда в промышленности, либо дать предприятиям самостоятельность, уйдя от системы, когда нет ни полноценного контроля, ни полноценной самостоятельности. Уйти от порочной половинчатости к той или иной последовательности.

Парадокс в том, что в следующую эпоху он как раз станет политиком постоянной половинчатости. Он всегда будет пытаться стать «между».

На его рекомендации власть отреагирует более чем неадекватно — и проблемы его прекратятся только с приходом к власти Юрия Андропова. И он станет сначала заместителем начальника сводного отдела, затем начальником управления социального развития и народонаселения Госкомитета по труду и социальным вопросам. А потом — потом его преподаватель Абалкин станет заместителем председателя Совмина СССР — и сделает его заведующий Сводным экономическим отделом Совета Министров СССР. И здесь он уже будет работать в духе времени — готовить проект «400 дней доверия», направленный на создание в СССР «рыночной экономики». И, разумеется, это очень понравится шедшему к власти Ельцину, который сделает его заместителем председателя уже своего, «российского» Совмина. Появится программа «500 дней». Программа будет выглядеть красиво — и каковы бы ни были ее недостатки, она была по-своему менее катастрофичной, чем то, что потом будет делать Гайдар.

Ему пообещают поддержку и Ельцин, и Горбачев. И последний даже вынесет вопрос о ее утверждении на Съезд народных депутатов. Но красивая программа — это не значит хорошая программа. И не значит, что она отвечает интересам большинства народа. После оглашения ее положений по стране покатится буря возмущения. Против будут и трудовые коллективы, и партия, и депутаты Съезда, и только что назначенное Горбачевым «под себя» Политбюро ЦК КПСС.

И Горбачев, как всегда, сделает то, что он всегда делал заходя в тупик: предаст. Не потому, что поймет порочность предлагаемого пути — в это он скорее всего вообще не вдавался, а потому, что поймет: Съезд и страна готовы на самые решительные меры по отношению к нему самому. Программу к этому времени будут называть «Программой Явлинского-Горбачева». Но Горбачев, с презрением отрекаясь на Съезде от нее и ее автора, скажет: «Не я писал — ученые писали». И скажет так, что всем станет понятно, что он думает о «всяких ученых».

Ельцин предложит автору реализовывать программу в России без Союза, но он откажется и уйдет из власти, честно заявив, что осуществлять ее в части страны — бессмысленно. А на раздел страны — он не согласится. И уйдет на пост руководителя «ЭПИцентра» — совместно с Гарвардским университетом и при поддержке Горбачева создавать модель вписывания экономики страны в «мировую экономику» в качестве полуколониальной.

Осудит попытку спасения страны в августе 1991 года, придет в Белый дом и будет вести работу по организации облавы на руководителей ГКЧП после его самороспуска. Будет одним из тех, кто придет арестовывать Пуго — после чего будет объявлено, что тот покончил самоубийством. Потом будет пытаться создать проект сохранения экономического пространства СССР — но Ельцин его блокирует. Будет претендовать на пост экономического руководителя правительства России в декабре 1991 года, но, выбирая между ними Гайдаром, Ельцин выберет Гайдара. В первую очередь в силу «некоторой болезненности реакций» альтернативного кандидата.

Потом он осудит экономическую авантюру Гайдара и заявит, что он провел бы ее успешнее. И действительно: критиковал политику этого правительства до конца, разработав свой альтернативный проект для Немцова и Нижегородской области. Кстати, там все оказалось в результате значительно менее катастрофично чем в остальной стране, где реализовывались проекты Гайдара и Чубайса.

Но тогда, когда появилась реальная возможность изменить ситуацию и остановить катастрофу, когда политику Ельцина отверг и народ, и парламент — он так и не принял ни одну сторону, заняв позже ставшую традиционной для него позицию «наполовину». Хотя когда конфликт стал нарастать, по сути, призвал противников Ельцина к капитуляции. А когда противостояние достигло апогея — призвал Ельцина «подавить мятеж со всей возможной ответственностью» и потопить народное восстание в крови. Правда, через шесть лет он будет требовать импичмента Ельцина в частности и на основании того, что последний последовал его совету.

А потом были выборы 12 декабря 1993 года — и было «Яблоко». Сначала оно читалось как «Явлинский — Болдырев — Лукин», но вскоре об этом забыли — и остался один Явлинский.

У политика «Наполовину» появилась партия «Наполовину».

«Яблоко» — наполовину партия, то есть организация со своей идеологией, борющаяся за поддержку народа в своих претензиях на власть, наполовину клиентела сторонников Явлинского.

Наполовину она может быть отнесена к социал-демократам, наполовину — к либералам-антисоциалистам.

Наполовину она оппозиция — наполовину ждущий милостей от власти элитный клуб.

Наполовину она с властью как будто бы борется, но постоянно следит, чтобы не принести той же власти слишком много неудобств.

Строго говоря, «Яблоко» — это некоммунистическая советская партия. Потому что в первую очередь она возникла и существовала как организация советской интеллигенции перестроечного толка, той, для которой золотым временем осознанно или неосознанно был и остается 1987 год: когда писать и читать можно было что угодно, зарплаты начали заметно повышаться, а цены еще оставались прежними и предельный дефицит 1990–1991 гг. еще не возник.

Она — продукт раскола того первичного протолиберального поля конца 90-х гг., представители которого, столкнувшись с нелепостями 1992 года, раскололись на тех, кому эксперименты Гайдара понравились и тех, кого они шокировали. То есть по базовому составу «Яблоко» скорее просоциалистическая (может быть — социал-демократическая), но, во всяком случае — вполне антикапиталистическая партия.

Но сам Явлинский, которому во многом партия обязана своим оформлением, в какой-то момент так напуган самой возможностью того, что его могут заподозрить в просоциалистичности, что всегда значительную часть своей внутрипартийной активности направлял на борьбу с просоциалистичностью, то есть всегда боролся против базовой стихийной идеологии собственной партии. Отсюда, в частности, конфликт с Игруновым. Отсюда — конфликт с Яшиным, который некогда был вполне последовательным его сторонником. Отсюда боязнь естественного для настоящих либералов союза с социалистами и коммунистами.

Всегда и во всех критических ситуациях Явлинский, артикулируя непримиримость по отношению к власти, удерживал партию в рамках лояльности проклинаемому олигархическому и авторитарному режиму.

Любой последовательный настоящий западный современный либерал, при выборе между коммунистами и авторитаристами и консерваторами идет на союз с левыми. Потому что главное для него — политическая свобода. Любой, по терминологии С. Шацкого, «протолиберал» (или псевдолиберал) в таком конфликте — за авторитаристов и консерваторов, потому что главное для него не свобода, а зоологический антиэгалитаризм и неприязнь к коммунистам и социалистам.

Либерал всегда за Альенде, протолиберал — всегда за Пиночета.

Отсюда Явлинский, который, в общем-то, по сущностным взглядам близок современным подлинным либералам (а может быть — и правым социал-демократам), так всегда боялся подозрения в социализме, что во всех критических столкновениях власти и оппозиции на деле становился на строну самых оголтелых рыночников.

В 1996 году он в последней фазе, когда вопрос стоял «кто кого», на деле отказался выступать против Ельцина, то есть практически — его поддержал.

В 1998 году он выдвинул кандидатуру Примакова — но не рискнул войти в состав его правительства.

В 1999 году он поддержал импичмент Ельцина — но ровно в той степени, чтобы тот не состоялся.

В начале 2000-х он клеймил наступающий авторитаризм — но поддержал все меры Путина по разгрому губернаторской фронды и установлению вертикали власти и ничего реального не сделал для противодействия разгрому оппозиционного телевидения.

В 2002 он (и вместе с ним «Яблоко») поддержал внутридумский переворот «Единой России», лишивший КП РФ контрольных позиций в руководстве парламента — и положил начало превращению последнего в штамповочный механизм для законопроектов власти.

Явлинский, исполненный элитной респектабельности и по-прежнему говорящий о своей оппозиционности, всегда ориентировался на то, чтобы просто дождаться: вот утомит власть своей политикой общество — и общество рано или поздно скажет: «А ведь есть такой молодой (условно) и талантливый экономист, давайте сделаем его президентом». А за это время коммуникации с властью будут налажены настолько, что та, со своей стороны, тоже скажет: «Ну, что делать? Пусть уж будет Явлинский, все-таки приличный человек, не то что эти радикалы», — и согласится отдать ему власть.

То есть, он хотел примерно того же, что и Зюганов: оставаясь в кругу элиты и доказывая ей свою умеренность и благоразумность, выстоять очередь, дождаться, когда тебе отдадут скипетр. Всегда клеймить власть, чтобы тебе верил народ, но никогда не ссориться с властью — чтобы она не стала с тобой бороться насмерть.

Явлинский — человек элиты, человек салона.

В какой-то момент он перестал понимать ожидания своих избирателей — хотя неизвестно, понимал ли их когда-либо или они просто случайно совпадали. Рейтинг стал падать, имидж потускнел, партия начала умирать, заодно устраивать внутрипартийные репрессии против тех, кто пытался ее как-то оживать. Жива сегодня его партия или и нет — сказать сложно. «В-себе» — то есть как некая группа лиц, собирающихся на свои собрания и живущая по своим правилам — жива. «Для-себя» — то есть как субъект политической жизни, в чем то участвующий, на что-то влияющий и обладающий реальной политической ролью — похоже, что умерла.

То же и с Явлинским-политиком — «в-себе» он жив, «для-себя» — похоже, что нет. Хотя в полной мере политиком он никогда не был: хотя бы потому, что никогда не мог понять, что политик и «правозащитник» — это разные специальности. Одного волнуют судьба страны — другого пиар и зарубежные гранты. Задача первого — работать, пусть подчас и ошибаясь, на свою страну. Задача второго — мешать этой работе. Первого оценивает народ своей страны — второго парламенты других стран.

«Третья сила». Против красных и против белых. С красным знаменем и с белыми офицерами во главе. Были когда-то такие. В большинстве своем принадлежали к партии эсеров.

Не имея минимальной общественной поддержки, с одной стороны на каждом шагу клеймить власть, объявляя ее коррумпированной, преступной, бесчестной — одновременно нижайше обращаться к ней, упрашивая объявить преступным некое событие, которое ей не нравится — зато нравится партиям, являющимся ее политическими конкурентами. То есть что она делает: публично клеймит существующую власть — но одновременно просит ее нанести политический и идеологический удар ее конкурентам.

Он давно уже не пытается завоевать поддержку избирателей — он пытается завоевать поддержку власти. Когда его первоначально допустили до сбора подписей на выборах президента РФ 2012 года — он осудил выход на «болото». Когда встал вопрос о достоверности собранных подписей — сам пошел на него, пытаясь власти грозить.

Он и его партия когда-то кричали о чуть ли не преступности «режима Ельцина», но, даже подписав требование об его импичменте, настойчиво уточнял в Кремле, сколько голосов в решающем голосовании нужно недодать, чтобы и принять участие в голосовании за отставку Ельцина — и сделать так, чтобы она не прошла. Зачем притворятся — именно он разделил голоса своей партии в Госдуме 1999 года так, чтобы с одной стороны она казалось бы и проголосовала за импичмент — а с другой — для импичмента голосов не хватило бы.

Созданная им партия была чуть ли не единственной партией, выступившей в 1999 и 2000 году против борьбы с терроризмом в Чечне, по сути дела пытаясь оказать поддержку силам международного терроризма, развернувшего агрессию против России.

Это, кстати, возвращает к вопросу о том, как эта партия вела бы себя, очутившись на оккупированной фашистами территории.

Потому что уже в последние годы один из наиболее известных ее членов и руководителей Алексей Мельников публично выступал с требованиями реабилитировать генерала Власова и признать его подлинным патриотом и героем России. Тогда руководство партии выступило с осуждением его позиции, но, с одной стороны, когда увидело, что эта позиция вызывает волну возмущения в обществе, с другой — Мельников так и не был исключен из партии, то есть последняя считает возможным пребывание в своих рядах лиц, публично оправдывающих предательство и сотрудничество с Гитлером, то есть, откровенный фашизм.

Сегодня его партия, которую он формально уже не возглавляет, но которой по-прежнему руководит, имеет тесные связи с представителями «Народно-трудового союза» — организации, созданной белоэмигрантами еще в 30-е годы и активно сотрудничавшей с гитлеровским фашизмом, а в послевоенный период ведшей шпионскую деятельность на территории СССР, оказывая помощь иностранным разведкам. Чего, собственно, НТС и не скрывает.

Именно воспитанником и выходцем из рядов «Яблока» является и Навальный.

Еще раз: он и его партия первоначально воспринимались в первую очередь как честные и порядочные люди. Но время идет.

В декабре 2011 года «Яблоко» в очередной раз проиграло выборы в парламент, объявив это итогом фальсификации. Но сам Явлинский возглавил фракцию в Заксобрании Северной столицы.

Последним ярким событием его политической жизни было 18 марта 2012. В этот день «Болото», к которому он примкнул, проводило свой очередной «митинг протеста» по итогам выборов, на которые его не допустили. Пока выборы не состоялись — он грозно предрекал власти катастрофу и революцию. Но когда они прошли — и с тем результатом, с каким они прошли — он вместо митинга «с приступом стенокардии» лег на неделю в больницу…

Неплохой в общем-то человек. Только во всем и всегда — «Наполовину».

Сегодня он и его партия обвиняют Россию во вмешательстве во внутренние дела Украины. Когда их спрашивают, поддерживают ли они утвердившийся там нацистский режим — смущаются и говорят, что не поддерживают. Но против борьбы с ним протестуют.

Директор свалки

Прохоров молодец. Оценив реально свою политическую значимость, как и реальную значимость своей виртуальной партии, он решил не тратить время и силы на безнадежную борьбу за кресло мэра Москвы и не стал в ней участвовать.

Единственно, не понятно, зачем для обоснования вполне разумного решения и признания своего политического несуществования, равно как и того простого факта, что основная масса избирателей столицы никогда не проголосует ни за миллиардера, ни за героя Куршавеля, ни за автора социал-дарвинистских поправок в Трудовой Кодекс — зачем для признания этого простого факта нужно было прибегать к воспоминанию о сдаче в 1812 году Москвы Кутузовым.

Понятна декларируемая мысль: «Отдаю Москву для спасения армии», но у Прохорова нечего спасать — и армии нет. Кутузов отдавал Москву для будущей победы, очень точно и трезво понимая, из чего она родится. Но он-то и до этого доказал, что умеет побеждать. И его и призвала страна и общественное мнение для того, чтобы победить, и зная, что там, где он командовал войсками — он всегда побеждал.

Конечно, и Кутузов, и Прохоров — Михаилы. Но сравнивать себя с ним на этом основании — все равно что бежавшему из России Сергею Гуриеву уверять всех, что он — реинкарнация Сергия Радонежского.

Кутузов выражал интересы страны и ее народ — и они были за его плечами. Прохоров всегда выражал интересы небольшой группы сверхбогатых, и еще той относительно немногочисленной группы общества, которая предпочитает быть обслуживающим персоналом страны, превращенной в полуколонию, нежели самим укреплять свою страну.

То есть, в некоем исторически нравственном позиционировании, Михаил Кутузов и Михаил Прохоров если и не антиподы — они слишком разномасштабны — то явно стоят по разные стороны баррикад.

Кутузов в 29 лет с 500 гренадерами разгромил пятитысячный турецкий десант под Алуштой, брал Очаков, сражался под Каушанами и штурмовал Бендеры, стал героем взятия Измаила, разгромил турецкую армию при Бабадаге и побеждал под Мачином. Сумел сохранить свою армию в Австрии в 1805 году, победил И. Мюрата под Амштеттеном и Э. Мортье под Дюренштейном. В Молдавии в 1811 году, назначенный командовать тридцатитысячными остатками разбитой ранее русской армии, сумел разгромить стотысячное турецкое войско и выиграть до него проигранную войну.

Михаил Прохоров, конечно, стал в период разграбления страны миллиардером — так, как становились миллиардерами в России 90-х.

Впрочем, Прохорова называть капиталистом не вполне точно. Потому что капиталист, в собственном смысле слова — это собственник и организатор промышленного производства. Он вкладывает деньги в производство, нанимает рабочих для производства товаров большей стоимости в денежном выражении, чем задействованный товар — и реализует произведенную продукцию.

Прохоров этого не делает. Он получил предприятия, созданные в социалистической экономике бесплатно, присвоил их, и присваивает добываемое и обрабатываемое на них сырье. Без производства собственно продукции. В основном вывозя природные ископаемые России за рубеж и там продавая. Это — не капитализм. Это — распродажа ресурсов.

Общее у него с капиталистом то, что у него есть миллиарды. И что он присваивает себе продукт труда своих рабочих. Но промышленную продукцию как таковую он не выпускает. Ни в качестве продуктов потребления. Ни в качестве станков и оборудования для производства.

Еще — он разозлил страну предложениями ввести 60-часовую рабочую неделю и право работодателя на неограниченное увольнение работников. Возглавил по совместительству зарегистрированную классово близкую ему рыночную партию — и за три месяца руководства так ее разозлил, что она изгнала его, не дожидаясь собственного съезда. Погулял на сходках Болотной площади. Разрекламировал свое намерение завоевать пост руководителя Москвы — и в решающий момент объявил, что от борьбы отказывается.

Кутузов мог позволить себе сдать Москву — за ним до этого были сорок лет побед — чтобы без боя взять обратно.

Прохоров не мог сдать Москву ни без боя, ни с боем — потому что никогда ею не владел. По данным Левада-центра, голосовать за него в столице были готовы 12 % избирателей и даже при минимально предсказуемой явке их не могло быть более 18–20 %. Он просто в очередной раз замахнулся — и устал только от одного замаха. Или как человек рациональный понял, что на большее не способен.

Вообще, не очень понятно, зачем он занимается политикой: как отмечают многие, она ему явно не интересна — в отличие от биатлона и бизнеса. Он никогда не понимал ее ткань — и она была ему скучна. Он никогда не понимал общество, за поддержку которого пытался бороться — и всегда отторгался его подавляющим большинством. Каждый раз, когда он замахивался, становилось ясно, что он может даже своими декларируемыми намерениями вызывать только отторжение общества.

В 2011 году он пытался в духе наиболее реакционных политических групп призвать к «детоталитариазции» российского общества — то есть, по сути, натравить близких ему по духу сторонников «либеральной» идеологии на большую часть населения и ее историческую память.

Потом, в качестве своих основных политических предложений обещал до конца распродать государственную собственность, отменить федеральные целевые программы и сделать безнаказанными либо минимизировать наказания за экономическую преступность.

Для начала — освободить всех, отбывающих наказания за преступления в сфере экономики, а затем — по возможности их не наказывать: во всяком случае, декриминализировать данный вид преступлений.

То есть, предлагал освободить от наказания либо «декриминализировать»: кражу, мошенничество, разбой, вымогательство, умышленное повреждение или уничтожение имущества, растрату и т. д. Это только глава 21 УК РФ («Преступления против собственности»).

А кроме этого, сделать то же в рамках главы 22 УК РФ («Преступления в сфере экономической деятельности»): незаконное предпринимательство, производство, приобретение, хранение, перевозка или сбыт немаркированных товаров и продукции, незаконная банковская деятельность, лжепредпринимательство, легализация (отмывание) денежных средств или иного имущества, приобретенных лицом в результате совершения им преступления, приобретение или сбыт имущества, заведомо добытого преступным путем, злостное уклонение от погашения кредиторской задолженности, недопущение, ограничение или устранение конкуренции, принуждение к совершению сделки или к отказу от ее совершения, подкуп участников и организаторов профессиональных спортивных соревнований и зрелищных коммерческих конкурсов, злоупотребления при эмиссии ценных бумаг, изготовление, хранение, перевозка или сбыт поддельных денег или ценных бумаг, контрабанда, преднамеренное банкротство, фиктивное банкротство, уклонение от уплаты налогов и (или) сборов с физического лица, уклонение от уплаты налогов и (или) сборов с организации… Последнее — явно особо интересует Прохорова.

А также — глава 23 («Преступления против интересов службы в коммерческих и иных организациях» — в частности, коммерческий подкуп).

Широкий круг заинтересованности у представителя российского бизнеса…

Вообще его политические намерения и обещания напоминали большую корзину, в которую насыпали все, что смогли списать как из программ других партий, так и из требований, существующих в практике иностранных политических движений.

Прохоров хочет и распродать государственную собственность, одновременно снизив налоги, и повысить государственные расходы, потому что без них — как поднимать статус врача и учителя, что он, разумеется, обещает сделать. Одновременно отменив федеральные программы по медицине и образованию.

С одной стороны он обещал «резко снизить участие государства в экономике как хозяйствующего субъекта, демонтировать систему государственных корпораций». С другой — «сделать создание рабочих мест для высококвалифицированных кадров приоритетом экономического развития». Если государство не будет участвовать в экономической деятельности — как обеспечивать создание таких мест?.. Может быть, он полагал, что с помощью соответствующих статей налогового законодательства — но именно неуплату налогов он, по сути, предлагал декриминализировать.

Еще он обещал «отменить понятие стратегических отраслей, допустить частный капитал к строительству и владению инфраструктурными объектами, включая железные и автомобильные дороги, трубопроводы и аэродромы», — нужно понимать, и к атомным электростанциям и производству атомного оружия. Кстати, что он понимает в данном случае под частным капиталом — хоть бы написал, отечественный или иностранный.

Впрочем, электроэнергетику уже передали в частные руки — и получили постоянный и ничем (кроме корысти собственников) не мотивированный рост цен на электроэнергию.

Предлагал отменить для работодателя всякую ответственность за долговременные отношения с работником — принял, год поработал — использован, уходи.

С другой стороны, главное, про что он говорит, это как создать для его друзей по классу как можно больше возможностей любую сферу превратить в свое владение и сделать из нее инструмент выкачивания денег их граждан. При этом сделав это присвоение денег любыми средствами максимально юридически ненаказуемым. Вплоть до декриминализации, как уже говорилось, мошенничества, разбоя, контрабанды и грабежа.

Такие обещания Москве в ходе избирательной кампании явно не прибавляли шансов на победу.

Еще он в свое время успел погрозить стране гражданской войной, если будет продолжаться курс на восстановление государственного контроля за экономикой.

Еще одна «яркая идея» — войти в состав «Большой Европы» — от Лиссабона до Владивостока и с единым «шенгенским» статусом. Бред, разумеется, полный. Потому что этого не нужно той самой «малой Европе». И в силу того, что непонятно, как в этом случае отсеивать новые волны мигрантов, которые польются в Европу через юго-восточные границы России. И в силу того, что и в самой России найдется заметное количество людей, которые польются в рамках этого «большого Шенгена» на заработки в Германию и Францию. И если тридцать лет назад принято было считать, что «железный занавес» — это творение СССР, то сегодня видно, кто не хочет создавать безвизовый режим на границе.

И еще одна, не менее бредовая идея — вхождение в зону евро. ЕС как раз мало забот с экономиками Греции, Португалии, Италии и им подобных. Они просто ждут того, чтобы выдать россиянам вместо рублей евро. Желательно — по курсу один к одному. И затем оплачивать все социальные обязательства российского государства. А еще — дотировать ее сельское хозяйство так, как они дотируют свое.

Прохоров выводит желательность «евроизации» рубля тем, что кроме сырьевых ресурсов он ничем не обеспечен. Вообще спорно, такое обеспечение — это хорошо или плохо. Если на то пошло, доллар и этим не обеспечен в сегодняшней ситуации и при своей сегодняшней эмиссии. Но допустим, что это плохо — с какой стати банкам Евросоюза менять России этот не обеспеченный рубль на свой обеспеченный евро?.. Разве что на вхождение в число акционеров сырьевых кампаний. То есть — за долю в их собственности. И, разумеется, контрольную.

То есть это бред в первую очередь потому, что это нереализуемо — по названным и неназванным в данном случае причинам.

Строго говоря, когда Прохоров что-либо говорил на политические темы, всегда создавалось впечатление, что он сам не понимает что говорит — и что не он сам придумывает то, что он говорит.

И самое главное, что эти планы и цели предлагаются даже не для того, чтобы их реализовывать. А чтобы всех заставить о них говорить. И тем самым, поставить в центр обсуждений Прохорова и его несуществующую партию. Повысить их упоминаемость. И повторить своего рода «эффект Жириновского»: предложить на обсуждение клоунаду. Только в другом идеологическом векторе.

Роль Прохорова в этом сценарии — роль циркового «коверного», потешающего публику. Смех положительная эмоция. И клоун — привлекает внимание.

Бухгалтер

Дискуссия Кудрина с Путиным во время прямой линии, и то, что ему не только предоставили возможность задавать вопросы, но и излагать свою позицию, причем беря слово неоднократно — стала трактоваться как презентация Кудрина в качестве альтернативы Медведеву и первого кандидата на пост премьер-министра.

При этом существуют три трактовки смыслов такой презентации. Первая — Кудрин действительно готовится к этой должности, а общество — к его новой роли.

Вторая — Кудрин является инструментом давления на Медведева, напоминанием ему, что реальная замена ему существует, — и используется как средство «принуждения к миру», к тому, чтобы крыло Медведева в правительстве перестало сопротивляться курсу Путина, сосредоточилось на исполнении инаугурационных Указов, а не на раздаче государственных предприятий близким им бизнес-группам и рыночной идеологизации экономики. Занялось налаживанием производства (чего они не умеют и не хотят делать в принципе), а не борьбой с курением, промиллями, переводами тех или иных стрелок и борьбой с российским образованием и наукой.

Третья — презентация Кудрина является неким ответам производственно-этатистскому крылу элиты, требующему отставки Медведева. Предупреждением — в случае ухода Медведева смена нынешнего правительства может обернуться успехом кандидата еще более рыночного крыла. Причем если Медведев личной прочной опоры на реакционные финансовые кланы не имеет, последние поддерживают его лишь в противовес Путину, то Кудрин для этих групп более органичен, и его премьерство выгодно им и не выгодно этатистам в большей степени, чем сохранение нынешнего кабинета.

С точки зрения второй трактовки, давления на Медведева — это тоже имеет значение. Отставка Медведева при замене его на бывшего министра финансов не вызовет впечатления «левого поворота» и за нынешнего премьера не вступятся ни рыночные кланы, ни, тем более, производственно-этатистское крыло, и он окажется без союзников в борьбе за свои позиции.

Другое дело, что Кудрин выполнить те же инаугурационные Указы тоже не сможет просто в силу своей ментальности и экономических подходов. И к решению этой задачи годится еще меньше, чем Медведев. Чтобы выполнить эти Указы — нужен человек с умениями управляющего-организатора: наподобие Орджоникидзе, Косыгина, Устинова — некое современное издание типажа сталинских наркомов-производственников. Способные поставить в премьерском кабинете раскладную кровать и сказать — спать буду здесь, пока работу не налажу.

Медведев так не может, у него другой тип — он администратор. Его амплуа — писать правила, заслушивать отчеты и выполнять отдельные поручения руководства. Но Кудрин — тем более этого не может. Его тип — финансист, казначей. Его умения — распределять потоки, фиксировать баланс и не допускать переходов. Первый может быть царским стольником, второй — хранителем казны. При этом первый — далек от умений Меньшикова. А второй — от распорядительности Кольбера.

Все то, что Кудрин говорил на прямой линии о том, что нужна программа, что нужны инвестиции — правильно. Только он под всем этим имеет в виду не то, что нужно было бы иметь в виду: под программой — он понимает не программу создания наукоемких производств, а программу распределения и выделения средств, под инвестициями — не вложение государственных средств в производство, а выдачу кредитов и надежду на то, что кто-то придет и даст России деньги. И именно на развитие того, что позволит ей в будущем конкурировать с теми, кто эти деньги даст.

Кудрин провалит исполнение Указов так же, как проваливает их исполнение Медведев. И в этом отношении его после провала будет легче менять на нормального премьера, чем на последнего менять Медведева.

То есть, за сохранение Медведева, с точки зрения определенной логики, во-первых, то, что его пост — определенное отступное, продукт масштабной предвыборной договоренности. Одна из сильных сторон Путина — его соблюдение договоренностей. И это качество позволяет мириться с ним тем группам, которые и политически скорее готовы быть его оппонентами. Его верность обязательствам — составная часть его политического капитала, и утрата ее — не в его интересах. Хотя, как часто бывает, подчас приходится выбирать между капиталом элитного признания и капиталом эффективности и доверия со стороны народа.

Во-вторых, то, что Медведев приемлем для фундаменталистски рыночных прозападных элитных групп, полностью окружен и в значительной степени управляем их «делегатами» и отчасти является продуктом компромисса с ними.

Сегодня его отставке со сменой на эффективного премьера препятствуют оба эти фактора.

Если менять его сегодня на Кудрина — второй фактор отпадает, и вместо сопротивления со стороны рыночных групп будет иметь место их поддержка, окупающая препятствие в виде первого фактора. Эту смену провести легче. Но когда он провалит исполнение Указов — его отставке и назначению нормального главы правительства не будет препятствовать уже ни первый фактор, ни второй.

Проблема только в том, что тогда браться за их исполнение может уже оказаться поздно — и потому, что время будет упущено с экономической точки зрения, и потому, что социальное напряжение действительно сможет актуализироваться, но уже не в болотной клоунаде, а в виде, образно говоря, Поклонной горы, обрушивающейся на Кремль.

Путину доверяют элиты — но Путину доверяют и массы. И чуть раньше, чуть позже, но одно придется приносить в жертву другому.

Поэтому подобный вариант, во многом выгодный с точки зрения элитно-комбинационной — более чем рискован с точки зрения развития реального политического и социально-экономического процесса.

Тем более что Путину назначить сейчас Кудрина премьером — значит самому разрушить надежду на то, что он все-таки возьмется и наведет порядок, создать ситуацию, когда поддерживающими его низами он будет восприниматься не как лидер, противостоящий экономической линии начала 1990-х. а ее воплощающий.

И в этом отношении мини-дискуссия Путина и Кудрина во время прямой линии, частично, скорее всего, обозначая намеки и на предыдущие варианты, скорее несла в себе в качестве основного иной смысл.

Первое — Путин публично показал, причем в выгодном для себя свете, в чем суть их расхождений: повышать зарплату или не повышать зарплату. Путин — за то, чтобы повышать, Кудрин — против того, чтобы повышать. То есть, Кудрин считает, переводя в публично-бытовой язык, что народу платят слишком много, он таких денег не отрабатывает. После подобного позиционирования, даже если его и назначать премьером, — это значит назначать его на должность виноватого за плохую жизнь народа.

Кстати, после этого любые лоббирования подобного назначения самых влиятельных и сильных кланов нейтрализуются простой репликой: «Да я бы и не против. Специально дал возможность на людях высказать свою программу. Но как теперь назначать, если он такое наговорил. Народ не поймет».

Второе. Путин прямо сказал, почему Кудрин не подходит на роль главы правительства: потому что он очень хороший министр по экономическим вопросам, но не по социальным. И когда ему однажды дали воплотить свои замыслы — в истории с монетизацией льгот 2005 года, — он подвел страну к черте социального взрыва.

И в этом отношении Путин публично заявил, что с Кудриным находится в приятельских отношениях, мнением его интересуется, как экономиста и финансиста ценит — но давать ему власть считает опасным для страны.

И третье. Он практически прямым тестом определил то место, которое считает адекватным для Кудрина — наука и консультации министерства. Советы — но не власть[11]: «Мы в контакте и с Алексеем Леонидовичем, с его коллегами, командами. Он занимается сегодня преподавательской работой, насколько я понимаю, достаточно эффективно. Надеюсь, что такое экспертное сопровождение того, что делает ваше ведомство, то, которому Вы отдали много лет своей жизни (я знаю, Вы так живо переживаете за это, в контакте находитесь с коллегами), сохранится».

В политической жизни России, в общем-то, может быть все. Но если говорить о том, какие выводы можно делать из содержания прямой линии, на которую собственно и ссылаются те, кто видит в ней намек на будущее премьерство Кудрина, пока заявлено только то, что заявлено: роль консультанта и эксперта — но не больше.

Но, так или иначе, ему нужно определяться. В принципе, определяться он умеет, как и держать паузу.

Путин издает Указы, которые страна принимает и поддерживает — но отвечает за их исполнение правительство, а страна не понимает, чем оно вообще занимается, кроме борьбы с курением и высшим образованием.

То есть, правительство не исполняет главное, для чего оно нужно. Но тогда непонятно, зачем оно вообще нужно?

До какого-то момента это может сохраняться в формате «Правительство не справляется». Что оно «не справляется» — понятно всем. И многим понятно, что оно не может справиться хотя бы в силу специфичности менталитета входящих в него людей. Они в принципе не способны думать о том, как строить заводы и электростанции и как налаживать производство в стране — они способны думать о том, как создавать те или иные нормы и правила. Но это в любом случае не деятельность исполнительной власти.

До какого-то момента, то есть в данном случае — до апрельского отчета Медведева в Государственной думе. И до прямой линии Путина. Потому что после того, как отставки требует большая часть политических сил, включая, кстати, негласно и большую часть руководства «Единой России», Путин оказывается последним и единственным властным защитником правительства.

Понятно, что это соответствует его стилю в целом: избегать кадровой чехарды и добиваться эффективной работы от тех, кто есть.

Но теперь уже он берет на себя ответственность за все нелепости, совершаемые правительством. Нелепости правительства становятся его нелепостями, и он из автора Указов, которые общество поддерживает, но не исполняет правительство, становится автором тех нелепостей, которые делает само правительство. Потому что он его назначил, его берет под защиту и его не отправляет в отставку.

И чем дальше, тем больше вина за действия неспособного к действиям правительства будет обществом восприниматься уже как его вина.

Перед нами противоречие, носящее антагонистический характер. Путин опирается на поддержку и доверие большинства трудовых слоев общества. И о своей связи с ними он говорил на прямой линии. Но назначенное им правительство в значительной степени является коалиционным представителем крупнейших финансовых кланов.

Совместить интересы одних и других — в принципе невозможно. Они частично совместимы лишь постольку, поскольку есть некие внешние или дополнительные источники покрытия расхождения их интересов. Сегодня этих источников недостаточно. Но Путин пытается примирить непримиримое.

Он с одной стороны говорит: «Молодец, Павел Захарченко», — а Павел Захарченко написал (слова ведущего): ««Владимир Владимирович, не считаете ли Вы, — спрашивает Павел Захарченко из Белгорода, — что кабинет министров в данном составе не способен выполнять свои обязанности в полном объёме? А следовательно, не пора ли заменить некоторых из этих министров?» Ну и, естественно, достаётся тут и министру образования Ливанову». А с другой — говорит: «Правительство не работает ещё и года, года не прошло. … Люди года не проработали. Конечно, претензий наверняка и за это время накопилось немало, но нужно дать людям реализовать себя или понять, что кто-то не в состоянии этого делать, но за год это невозможно».

Хотя всем, в общем-то, все уже ясно — кто что может и кто что не может.

И Путин сам говорит: «Претензий может быть много, но нужна ли такая кадровая чехарда, не знаю». Но вот на это он в глазах тех, кто возлагает на него надежды, права не имеет. И если он будет говорить «не знаю», то может скоро начать выглядеть в глазах общества человеком, который не знает что делать.

Потеряв время — он может потерять доверие. Тогда как доверие масс — его главный капитал в противостоянии с реакционными кланами. И если он это доверие утратит, те же кланы, которые сегодня настаивают на сохранение правительства Медведева либо на замене его Кудриным, его же, Путина и уничтожат.

И поддерживая Медведева, и лоббируя Кудрина они не только лоббируют представителя своих интересов и саботируют изменение страны, очерченное в Указах 7 Мая, они готовят Путину ловушку, стремясь затянуть процесс обновление настолько, сколько потребуется для эрозии основного капитала Путина — поддержка общества.

Они ведут против него позиционную выжидательную войну, стремясь блокировать его стратегические инициативы, заставить разочароваться в нем его политическую армию — и, выбрав время, нанести ему неизбежный и рассчитанный удар.

Нижний спикер. Золотой Медалист

Борис Грызлов давно уже почти занял в российском публичном нелепотворчестве место знатока русского языка Виктора Черномырдина.

Разница только в том, что последний имел некое относительно спорное право изъясняться неологическими невразумительностями, постольку поскольку был одной из ведущих политических фигур страны — во многом до известного момента не менее влиятельным, чем президент Ельцин. И поэтому всем просто приходилось так или иначе разгадывать то, что он хотел сказать. При этом его невразумительности были невразумительностями во многом формально, только с точки зрения принятого способа выражать свои мысли.

Поскольку Черномырдин был реальной фигурой, даже его невнятные изъяснения имели за собой конкретное и вполне зримое политическое содержание — причем легко угадываемое.

Борис Грызлов по числу невразумительностей от него не отстает, но далеко отстает по субъектности и политическому весу — поэтому в его фразотворчестве содержания не больше, чем предполагается политическим весом.

Самое яркое и незабываемое: «Парламент — не место для дискуссий».

Комментировать это бесполезно. Удивляться, что кандидат политических наук Грызлов не в курсе, что парламенты всегда создавались именно как место для дискуссий — тоже бессмысленно. Как бессмысленно искать вообще смысл в том, что говорил тогда формальный лидер «Единой России».

Искать смысл — это значит пытаться понять, что он думает, какую мысль хотел выразить этими словами. А он ничего не думает. И никакую мысль выражать не собирался.

Отчасти — это аналог известного объяснения: «Ты зачем это сделал? Мы же договаривались!..» — «А так. Собаки низко пролетели». То есть — захотел и сделал. Зачем — сам не знаю.

Можно было бы сказать, что у Грызлова было то же самое: «Захотел и сказал. Зачем — сам не знаю», — но это не совсем так.

Другое его не менее яркое по бессмысленности изречение: «Социализм нам не подходит. Социализм — это дело вчерашнего дня. А мы — консерваторы». Комментировать это тоже бесполезно. Особенно устно. Потому что в любой аудитории, в которой присутствуют люди, хоть на каком-то уровне имеющие отношение к политической теории (включая студентов-политологов второго курса) — после озвучивания этой фразы спикера Думы просто невозможно произнести никакой комментарий: его заглушает гомерический хохот присутствующих.

То есть бывший лидер самой большой политической партии в стране, возглавляющий Думу да еще имеющий ученую степень кандидата политических наук, не знает, что отличительная особенность консерваторов — то, что они всегда защищают именно «вчерашний день». Просто по определению, просто потому, что консерватизм — он потому и называется консерватизмом, что пытается осуществить консервацию прошлого, которое он считает лучшим, нежели настоящее.

К этому можно только добавить, что свою кандидатскую работу Борис Грызлов защитил именно по проблемам консервативных партий.

При этом вовсе не следует думать, что Грызлов просто безграмотный человек, неуч. Ни в коем случае. Еще в школе он учился на отлично и закончил ее с золотой медалью. Так что усваивать знания — он умеет.

Но. Здесь есть одно и даже два «но».

В свое время, еще в первый раз возглавляя парламентскую фракцию — а тогда это была не солидная «Единая Россия», а навербованное из маргиналов «Единство», — Грызлов произнес не менее знаковые слова: «Любой серьезный политик всегда выражает чье-то мнение. Если ты выражаешь только свое, то тебе никогда не добиться каких-то результатов». То есть, как бывший отличник, он хорошо усвоил своеобразный тезис: в политике нужно выражать не свое мнение, а мнение «еще чье-то». Поскольку далее в приведенной цитате следуют слова: «Да, мы проправительственная фракция. Да, мы постоянно консультируемся и с Кремлем, и с Белым домом». И сказано это было 17 мая 2000 года, когда Белый дом возглавлял нынешний оппонент Кремля Касьянов.

То есть суть позиции — простая. Это «чье-то мнение» должно быть не просто «чьим-то мнением», а конкретно мнением начальства. Свое собственное мнение при этом можно в расчет не брать, а лучше его вовсе не иметь. Иначе не оберешься сложностей.

Так, когда-то, еще в первый год правления Путина, Грызлов публично пообещал было, вслед за коммунистами, проголосовать всей фракцией за вотум недоверия Касьянову, а через пару дней пришлось отговариваться, говорить, что имел ввиду совсем другое — не сместить Касьянова, а добиться роспуска Думы, чтобы на внеочередных выборах улучшить свой электоральный результат: а потом и вовсе, после собрания фракции, отказываться и отнекиваться от произнесенного и твердить, что это было сказано не всерьез.

Кстати, Грызлов, иногда, не слишком задумавшись, оглашая нечто, что, по его мнению, должно стать сенсацией, попадает в положение, когда потом следует делать вид, что он такого вовсе не говорил. Например, 16 августа 2007 года он клятвенно утверждал, что на выборах в первую тройку партийного списка войдут только члены партии, хотя совсем не обязательно, что ими окажутся ее руководители. Его обещание вдвойне разошлось с его действиями: во-первых, список возглавил «не член партии»

Путин, во-вторых, он, как раз, по словам того же Грызлова, как раз и является ее реальным руководителем.

Правда, Борис Вячеславович мог бы утверждать, что его обещание сбылось: нельзя сказать, что в первую тройку вошли не члены партии, потому что первой тройки просто нет, есть один Путин.

Список «нелепостей от Грызлова» можно продолжать почти безгранично: заявление о том, что направив в качестве космического туриста в космос однопартийца Груздева, партия вносит свой вклад в освоение космоса (вклад основателя сети супермаркетов «Седьмой континент» действительно, очевидно сверхзначим), заявление о том, что празднование столетия собрания Первой Думы в Таврическом дворце должно было продемонстрировать, что Россия издревле является демократической страной (Грызлов, разумеется, не знает, что гордиться тем, что в России первый парламент собрался всего сто лет назад — это значит не знать историю, поскольку во всех цивилизованных странах мира парламенты были уже подчас не одну сотню лет, как не знает, что избрана первая, равно как вторая, третья и четвертые думы были по абсолютно недемократическим законам, да к тому же вскоре была разогнана царем).

Точно также Грызлов не один год лоббировал принятие закона «О Знамени Победы», вводящего понятие «символа Знамени Победы», своим описанием и видом уничтожающего исторический вид этой реликвии — а потом, после нарастания возмущения ветеранов, которое вынужден был принять во внимание и президент — в одночасье отказался от проекта собственной партии.

Словом, можно продолжать бесконечно: слова Грызлов никогда не стоили ничего. Точнее — не стоили ничего сами по себе, Грызлов всегда готов был забыть их в один момент, если оказывалось, что его слова расходятся с мнением начальства.

Здесь встает вопрос: отказ от собственных взглядов в пользу взглядов начальства — явление более чем частое, но ведь речь идет о неком персонифицированном политике — о председателе Государственной Думы, руководителе фракции, имеющей конституционное большинство, официальном лидере партии власти. Ведь это — фигура, нотабль. Его слова должны иметь вес. Он, казалось бы, должен быть самозначим и самодостаточен — и должен знать цену своему слову и своему обещанию.

Почему же Грызлов их не знает? Почему он к своим словам относится как к незначащему сотрясению воздуха? О которых можно забыть через минуту после их произнесения — а потому и не нужно вдумываться. Не только тому, кто их слышит, но и тому, кто их произносит.

Такое небрежное отношение к собственным заявлениям и такая послушность начальству — это что, форма общего конформизма? Послушности и управляемости?

В известной степени, хотя это не главное — да. По большому счету, Боря Грызлов с детства был послушным мальчиком, который всегда делал только то, что разрешено и положено. Сын военного летчика и учительницы, он с детства усвоил, что нужно быть послушным: слушать старших, хорошо учиться, аккуратно одеваться. Вообще говоря, все это само по себе просто прекрасно. И старших надо слушать, и учиться надо хорошо, одеваться аккуратно.

Но были и другие моменты. Как вспоминала его учительница математики: «Когда я первый раз увидела, что он занялся политикой, честно говоря, удивилась. Мне казалось, это дело для людей другого склада — с натиском, напором, темпераментом. У Бори этого и в детстве особо не наблюдалось».

Не секрет, что в школе Борис Грызлов сидел за одной партой с бывшим председателем ФСБ и нынешним Секретарем Совета национальной безопасности Николаем Патрушевым. В том же классе учился заместитель последнего Сергей Смирнов — в элитной питерской физико-математической школе № 211. Грызлов лучше всех троих учился, Патрушев был самый пробивной, а характер самый компанейский был у Смирнова. То есть в лидерах Грызлов никогда не ходил. Как вспоминала учительница химии: «Не скажу, что они были самые выдающиеся в классе, там были другие «светила», которые пошли в науку и преподавание, а не во власть».

И хотя золотая медаль была Грызловым заслужена, после окончания школы до прихода в избирательный штаб Путина в 1999 году (по одному варианту — их познакомил Патрушев, по другому — учившийся в той же школе в параллельном классе Александр Корнеев, который тренировался вместе с Володей Путиным и дружил на почве спорта с Борисом Грызловым) у Бориса Грызлова был один значимый жизненный успех — женитьба на однокурснице Аде, отец которой был адмиралом, а мать — депутатом горсовета.

Больше успехов не было, что достаточно странно для золотого медалиста и сына военного. Но, похоже, послушность и аккуратность в отсутствии темперамента и способности к натиску (научному или карьерному) сами по себе оказались недостаточны ни для карьерного, ни для научного восхождения.

Более того, все личные начинания, как считается, связанные с бизнесом в первой половине 90-х гг. оказались мало удачными, и столь же малоудачными оказались личные политические начинания: в 1998 году профсоюзный лидер невысокого уровня Борис Грызлов попытался избраться в городское законодательное собрание, а в 1999 — возглавил избирательный штаб Виктора Зубкова на губернаторских выборах.

Что, в общем-то, как и неудавшаяся карьера в науке и на производстве показали, что к личным успехам Борис Грызлов не слишком приспособлен. Зато там, где нужно было быть послушным и аккуратным — для него место находится. Депутатом Государственной думы в 1999 году он стал благодаря включению его на проходное место в федеральный список «Единства». Высокие знакомства все же сыграли свою роль.

Вот в этой комбинации качеств, как можно предположить, и кроется своеобразие его личного политического характера — и его личной политической роли.

Он послушен и способен к учебе уроков — но не склонен к личным успехам. Он аккуратен — но не обладает темпераментом. У него всегда получалось учиться и слушаться — но никогда не получалось чего-то добиваться самому.

Он — человек, умеющий жить по правилам, но не умеющий ориентироваться в сложных условиях, не умеющий идти вперед и вести за собой людей.

А это, в конечном счете, означает, что он предельно не уверен в себе. Не способен к креативу. Достаточно пуглив, если не чувствует за собой иной, не своей силы. Как человек аккуратный и выдержанный, он умеет не показывать постоянно съедающую его неуверенность, непонимание того, что происходит вокруг и как на это надо реагировать. Отсюда его заторможенность и степенство, которые скрывают его не то чтобы легковесность, а отсутствие собственного личного политического и человеческого веса.

Судя по усилиям, которые он прилагал для того, чтобы получить в тройку своей партии то или иное политическое утяжеление, он к осени этого года пребывал в состоянии внутренней паники. Он чувствовал, что если список ЕР возглавит он — на нем будет лежать вся ответственность за результат на выборах: а как его добиваться он не знал. Не потому даже, что весенние выборы продемонстрировали очень тревожные признаки для ЕР, а потому, что он в принципе не понимает, не ощущает, как можно самому лично, возглавлять некий реальный процесс — и приводить его к реальному результату. Свою внутреннюю неуверенность и колебания он транслировал и в Кремль. Дело было даже не в том, что он убедил последний в ослаблении позиций ЕР (что действительно имело место), потому, что в Кремле либо знали, либо поняли — что ничего реально возглавлять и вести Грызлов не может. Он может вести заседания, сидеть во главе, значиться, не давать занять стратегически важное место другим, надзирать и докладывать о непорядках — то есть исполнять своего рода роль «старосты класса», задача которого вовремя при непорядках позвать завуча — но он не может ничего сам обеспечить.

Отдельно можно во всем объеме анализировать все аспекты путинского решения возглавить ЕР на выборах в 2007 году. В аспекте данной темы это решение выглядит как решение командарма, который готовит армию к наступлению, но в какой-то момент выясняет, что командир ударной дивизии явно сам боится наступления и расписывает ее неготовность к бою, силу стоящих перед ней частей противника, козни диверсантов, происки соседей, перехватывающих у нее эшелоны с боеприпасами — и, поняв, что ставить нового комдива уже поздно, плюет на тщательно разработанный план комбинированных действий своих войск, смачно ругается и оставляет армейский КП чтобы лично подменить перетрусившего комдива и показать ему: «Смотри, что ты должен делать, чтобы не загробить сражение».

В этом смысле Путин подменил Грызлова, признав его политическую недееспособность.

И из этих же источников вытекает то самое нелепицетворчество Грызлова, с которого начиналась тема.

Он говорит странные и нелепые вещи не потому, что мыслит как-то по-особенному. Просто он так неуверен в себе, что когда ситуация требует, чтобы он как политическое лицо что-то сказал — пугается настолько, что говорит, во-первых, что придет в голову, а, во-вторых, пропуская и путая между собой части предложения.

Но, пугаясь того, что сказал, так внутренне зажимается и смущается, что говорит это с таким каменным видом, как будто исполняет роль оракула или провидца, изрекающего высшую истину и оставляет многих в недоумении: «Чтобы это значило?».

А оно ничего не значит, кроме внутреннего страха и внутренней неуверенности человека, который так и не понял, почему золотую медаль ему получить удалось, а продвинуться самостоятельно в жизни — никак. И который умеет только одно: учиться на пятерки (молодец) и слушаться старших (тоже молодец).

Но — не больше.

Политартист

Востребован властью и электоратом. У него есть место, которое отведено ему политическим процессом — или он сам его себе отвел, и он его удерживает. Практически всегда.

Был единственный случай, когда он, судя по всему, не прошел барьер, но в итоге власть ему помогла. Это были выборы в Госдуму в 1999 год. И связано с тем, что происходило переформатирование партийной избирательной системы. Тогда сказались два фактора: во-первых, его электорат частично покрыло «Единство», во-вторых, он сам своей поддержкой Ельцина в ходе импичмента последнему сбросил часть своего традиционного электората.

Сейчас можно сказать, что Жириновский долговременен. Он имеет только два ограничения: первое — биологический фактор (сколько проживет), а второе — будет ли существенное переформатирование системы, которая сможет лишить его места?

Если все останется по-старому, то Жириновский будет и дальше брать необходимый барьер. Он трезвомыслящий человек, хорошо понимает и логику политического процесса, и правила пребывания в нем, и не будет вступать в жесткую оппозицию. И конечно, у него нет задачи победить — он просто ведет политическую работу, оживляет и мобилизует свой электорат, подтверждает свою политическую значимость. Это тоже нормальная задача для политика, выдвигающегося на президентских выборах.

Пишут, что он избил осла — но Жириновский есть Жириновский, эпатаж, скандал — его инструмент и оружие.

В каком-то плане этим он и вызывает восхищение: как политик он соединяет в себе две способности: как великолепный артист и психолог, и как очень здравомыслящий политик. Он все понимает, понимает, как отрабатывать свою площадку, какие идут процессы, он очень четко многое рассчитывает, что он говорит. Иногда он просто эпатирует. Но эпатирует так, чтобы держать себя в фокусе внимания, иногда берет на себя функцию апробировать некоторые идеи, вынашиваемые властью, а иногда — дискредитировать те или иные идеи.

Когда Жириновский говорит, что нужно немедленно вынести тело Ленина из Мавзолея, то после этого оказывается, что за эту идею кому-то уже становится просто неприлично выступать. И он это знает и понимает — сам сторонником этой идеи не является.

Жириновский сознательно, таким образом, те или иные идеи топит. Но он знает, чем он воздействует, знает, что он скажет и кем-то может быть подхвачено. Так было в 1999 году, когда он озвучил предложение лишить Лужкова московской милиции, заявив, что у него под ружьем верных 150 тысяч человек. Так было, когда пять лет назад он требовал отставки Лужкова. Он ничего просто так никогда не говорит.

Когда-то, в 1991 году привлек к себе к себе внимание тем, что просто сказал: «Если все вы одурели настолько, что верите больше тем, кто больше всех наврет — я могу наврать больше всех. На восьми языках».

Он много знает, все понимает, хорошо свои шаги рассчитывает.

Он предлагает всем и все. Себя. И водку. Он клоунаден: кто-то предлагает что-то — он предлагает смеяться. Точнее даже, ржать. Над собой. И всеми остальными.

Власть всегда ругал, но с ней никогда не ссорился. И всегда делал то, что она говорила.

Для себя — против НАТО. За суверенитет России. Против диктата США. Работал за границей. Говорит, что не был членом Старой Великой Компартии: только офицером особого отдела приграничного военного округа. Все-таки, Россия — великая демократическая страна, раз особист в ней может стать лидером либерально-демократической партии.

Чья-то цель — чего-то добиться. Его — остаться на политической арене.

Кто-то обещает защитить интересы российской семьи, остановить процесс депопуляции. Жириновский обещает споить всех мужчин — и в пьяном виде дать каждой женщине по мужчине. Чтобы не опомнился.

Кто-то обещает искоренить коррупцию. Что конечно, проблемно. Он обещает посадить в тюрьму всех коррупционеров — чтобы все деньги шли не им, а ему.

Кто-то предлагает провести модернизацию политической системы страны и реформу судебной власти. Жириновский не прочь восстановить монархию.

Кто-то надеется перевести экономику то ли на цивилизованные рыночные отношения, то ли на инновационный путь развития (одновременно и того, и другого не бывает). Жириновский такими мелочами не занимается.

Кто-то хочет вернуть качество и престиж российского образования. Жириновский даже открыл свой ВУЗ. Правда, говорят, что там обходятся без преподавателей.

У кого-то есть партия — не станет его, партия сохранится. У Жириновского есть он — пока он есть, партия будет.

Кто-то обвиняет систему — и предлагает ее изменить. Жириновский ругает и клеймит Путина на каждом шагу — и обвиняет всех тех, кто этого не делает. Но во всех нужных случаях в парламенте ЛДПР всегда голосует так, как предлагает голосовать «Единая Россия» — если это на что-то влияет. Если не влияет — может проголосовать и иначе.

Жириновский всегда голосует не только в ее поддержку, когда она ей нужна. Он голосовал и в поддержку Ельцина в ходе импичмента в 1999 году. Именно благодаря поддержке его фракции Ельцин не был отправлен в отставку.

Не поддержи тогда его лидер ЛДПР — президентом России тогда стал бы Примаков. И не было бы президента Путина.

В стране демократия — и если в ней станет плохо жить, всегда можно будет проголосовать за Жириновского — и поводов смеяться станет как минимум не меньше — а скорее и больше, чем их есть сегодня. И жизнь тоже станет лучше: потому что час смеха заменяет миску сметаны. И можно будет обойтись без нее.

Трагедия Зюганова

Что мешает Зюганову?

То, что он оказался в данном месте в данный час. Точнее — в своей роли в данную эпоху.

Зюганов оказался лидером коммунистической, т. е., теоретически, революционной партии в условиях, с точки зрения данной теории, буржуазной контрреволюции и своего рода холодной гражданской войны.

Что, опять же, теоретически, должен делать в этих условиях лидер коммунистической партии?

Организовать и возглавить борьбу против буржуазной контрреволюции, при необходимости — перевести гражданскую войну из холодной фазы в горячую, разгромить контрреволюцию и совершить революцию, свергнув власть и вернув ее собственной партии.

Вот все это Зюганов не может сделать, среди прочего, просто по своим личным человеческим качествам.

Речь идет не о том, что коммунистам нужен лидер, который на деле пошел бы на пролитие крови и прямую вооруженную борьбу. Речь о том, что в таких условиях свергнутую коммунистическую партию должен возглавлять лидер внутренне, потенциально на это способный.

И тогда эта его способность есть определенная гарантия, определенная граница, не позволяющая противникам компартии использовать против нее определенные недозволенные действия. То есть такая способность есть гарантия того, что определенные границы в приемах борьбы не будут перейдены.

Если же партию, которая по определению должна быть вне и анти-системной, возглавляет человек, не приемлющий внесистемности и всеми силами стремящийся сохранить ее системность, то у противника развязаны руки в борьбе против этой партии: ей сколько угодно можно навязывать любые, самые унизительные правила игры, применять против нее любые внесистемные методы — сохраняя твердую уверенность, что она в ответ никогда не выйдет за рамки системности.

Когда в те или иные моменты прошедшей борьбы те или иные противники Зюганова изображали его: то замшелым партаппаратчиком, то грозящим диктатурой и жаждущим крови монстром, то необразованным человеком, то чуть ли не мафиози с бизнесом на Ближнем Востоке — они всегда лгали.

На самом деле, Зюганов — неплохо образованный, очень умный, во многом дальновидный, достаточно тонкий, добрый и обаятельный человек, умеющий очаровывать аудиторию.

Если по произвольной выборке заполнить некую аудиторию изначально непредвзятыми людьми, Зюганов после часового общения расположит ее к себе и примерно половину сделает своими сторонниками.

Если Зюганова поставить в политические условия, равные с другими политическими лидерами, дать ему столько времени в телевизионной аудитории, сколько дают всем им на деле — он с высокой степенью вероятности способен завоевать поддержку большинства населения на любых честный выборах. Может и не завоевать — но может и завоевать.

То есть Зюганов вполне способен быть как лидером правящей партии мирного социалистического времени, так и лидером крупной оппозиционной партии, действующей в условиях стабильного буржуазно-демократического режима — с реальной способностью завоевания этой партией власти.

Проблема просто в том, что ему пришлось быть лидером партии с антисистемным призванием в условиях жестко противостоящей ей и не особенно демократической власти.

Так уж получилось, что Зюганов вырос в сельской местности на Орловщине, то есть в очень красивых местах, по которым только что прошла война и вся жизнь в этих местах была наполнена естественным недоумением — как такая красота и такое горе могут существовать на одном пространстве.

И вот это противоречивое недоумение сформировало в нем одновременно искреннюю любовь к Родине, точнее, к тому, что он воспринимает как Родину — к родному краю — и навязчивое опасение, что-либо в этом родной краю сломать — даже если его нужно сломать и выбросить. Отсюда в нем нет типа преобразователя, борца — он может отстаивать, может сохранять, но в принципе не может ломать и преобразовывать, особенно уничтожать.

Ему все время хочется поменять мир, не создать новый, более совершенный, а доказать неразумность разрушения того, что есть, точнее, того что (уже) было.

Много лет пробыв школьным учителем, а потом институтским преподавателем, он верит, что самым неразумным можно объяснить их неразумность — просветить и с ними договориться.

Плюс к этому, он в первую очередь — учитель математики, хотя преподавал и историю. А как учитель математики, очень верит в разумность, рациональность.

И вот это все собирается воедино: боязнь войны, боль, причем парализующая боль перед возможной гибелью людей, патологический страх разрушения — и вера в обучаемость контрагента, в возможность все вопросы решить словом.

Словом — а не делом.

Вся его деятельность между школой и лидерством в свергнутой партии — это партийно-комсомольская работа в основном благополучного советского периода. Он сформирован в спокойных условиях — и сформирован во многом по законам бюрократической логики и бюрократической интриги.

А один из основных законов советской бюрократической жизни благополучного периода — это минимизация ошибок.

Ошибка — это самое страшное. На ошибке — тебя поймают и подставят. Но лучший способ избежать ошибок — ничего не делать. Во всяком случае — инициативного и превышающего необходимый формально обязательный уровень.

Закон бюрократической жизни — по возможности имитация деятельности вместо самой деятельности. Потому что при имитации ты как бы делаешь — и как бы не делаешь: то есть отчитаться можешь, а нарваться на непредвиденные последствия действия — не можешь.

Другая его сторона — жди, когда ошибется конкурент. Тогда его заменят — если он равен тебе, то, возможно, на близкого тебе человека, если он над тобой — то, возможно на тебя.

И возглавляемая Зюгановым партия скоро уже четверть века добросовестно имитирует политическую борьбу, минимизирует ошибки, побеждает конкурентов по политической нише — и ждет, когда власть свалится ей в руки.

Причем в КПРФ Зюганов — вовсе не исключение. Он — отражение среднего состояния партии. Причем вовсе далеко не худший вариант лидера из тех, кого вообще могла бы избрать на этот пост партия.

Зюганов, как всякий талантливый русский провинциальный учитель, умеет и любит сам учиться. Как таковой он очень неплохо образован. При этом он, с одной стороны, отучился в Академии общественных наук, одном из основных интеллектуальных центров советской эпохи, а кроме того работал в ЦК КПСС с Особыми папками — то есть, ко всему прочему человек более чем сведущий. Да и в армии, как никак, служил не где-нибудь, а, кстати, в военной разведке — что чего-то тоже стоит.

При этом в его многочисленных книгах и статьях очень трудно найти ссылки на Маркса. На Ильина — можно. На Маркса — нет. На Ленина — иногда. Но на русских евразийцев — больше.

Возможно, потому что образ Ильина в среднерусский пейзаж вписывается, а образ Маркса — как-то больше и среднерусского ландшафта, и России.

Отсюда и история для Зюганова — не история борьбы классов, а история борьбы этносов. При этом он, безусловно, не «русский националист». Но он ни в коем случае и не «пролетарский интернационалист». Он — что-то вроде «русского симфониста».

Но поскольку эта «симфония», все-таки, должна быть русской — Русское для него всегда больше, чем Пролетарское или Коммунистическое.

Вот не понимает он, что для коммуниста и лидера компартии давать интервью черносотенной газете неприлично — и все. Не понимает, что провозглашать: «Коммунист, всегда защищай русского, защищай православного» — неприлично и контрпродуктивно. Не понимает, что так называемый Пленум по «русскому вопросу» служил лишь дискредитации КПРФ. Не понимает, что объявлять атеизм одной из основных ошибок компартии и отрекаться от него значит, с одной стороны, терять доверие одних и не приобретать доверия другой, а с другой — подрывать основы самого коммунистического мировоззрения.

Подружился он в 1990–1991 году с Прохановым, очаровал тот его сладостью идей о «Русском начале» и «Славе Империи» — и стал Зюганов «русским патриотом». В общем-то, в принципе, патриотом своей страны быть не только не плохо, но само по себе естественно: потому что любить свою страну столь же естественно, как любить свою мать.

Но ты разберись, говоря известным языком — ты патриот буржуазный или пролетарский. Вот Проханов — разобрался. И он теперь — в другом лагере.

Для Зюганова Русское больше, чем Коммунистическое. А для лидера революционной партии Революция всегда больше, чем Страна. И парадокс в том, что открыть дорогу Стране в ее будущее иногда можно только сказав, что Революция — важнее Страны.

Потому что, не решившись на Революцию не сумеешь сделать Страну Новой, а следовательно — защитить ее от обрушения в историческое небытие. Бывает, что без этого можно обойтись. А бывает — что нет. Но для Зюганова над этим путем в принципе висит исторический «кирпич».

В принципе, в том, что подчас говорит Зюганов — очень немало толкового и современного и с точки зрения современной футурологии вообще, и с точки зрения коммунизма в частности. И про постиндустриализм, и про союз с буржуазно-демократическими течениями, и про новый политический язык, и про новые отряды рабочего класса.

Но даже появляясь в тех или иных его речах, это не становится его политической практикой.

Отчасти — потому, что он верит в Слово, а не в Дело. Отчасти — потому, что исповедует принцип «ничего не менять в окружающем мире».

В ряде своих кампаний он действовал очень неплохо: ему удалось очень активно провести кампанию 2000 года и в крайне неблагоприятных условиях повторить результат первого тура 1996 года. Он лично в кампании 2003 года метался с выступлениями по стране на пределе физических возможностей, но уже не мог спасти вслед за ним заразившуюся презрением к любому реальному действию партию, проспавшую свою кампанию.

Еще раз: противостоя другим политикам и другим партиям в равных условиях — он мог бы иметь шансы на успех.

Но условия другие. Грубо говоря, буржуазная власть никогда не будет играть с коммунистической партией на равных условиях. По определению, будучи потенциально антисистемной партией, компартия должна в таких условиях играть как минимум на порядок сильнее своего оппонента, прорывать выставляемые ей ограждения, все время поражать новациями, все время прорываться в фокус общественного внимания, завоевывать его, прорывать выставляемые ей заграждения.

Она должна напоминать ледокол, в бурю проламывающий себе дорогу, броненосец, под шквальным огнем идущий напролом сквозь пытающуюся блокировать его эскадру врага.

А темперамент и навыки Зюганова позволяют ему быть либо отличным капитаном туристического лайнера высокого класса, либо отличным командиром крейсера, совершающего боевой поход в мирное время, где главная задача — не поддаться на провокацию и не давать повод для дипломатического скандала.

И в этом, в конце концов, его и политическая, и личная трагедия. Ему трудно не симпатизировать. Ему нельзя не сочувствовать. Ему только не удается — и не удастся, если он не изменится и не изменит свою партия — победить.

Но поскольку при всех ошибках и минусах его партия существует — она существует, несмотря на все эти ошибки. А это значит, что она существует не потому, что этого хочет ее руководство и ее актив, а потому что объективно партия подобной идеологической ориентации нужна обществу, востребована им. И раз эта конкретная партия не хочет научиться побеждать — ее задачу со временем вынуждена будет выполнять другая партия, которая подобно большевикам, вынуждена будет ответить на упреки этой партии в том, что она украла ее программу: «Что же эта за партия, которую пришлось разгромить, чтобы выполнить ее программу!»

Глава 5

С другой стороны

К вопросу о казни Буша

Тема гипотетической возможности казни Буша как некой симметричной меры по отношению к казни Хусейна значительно более важна и существенна, нежели полемическая игра в риторическом пространстве. Обращение к ней, вольно или невольно выводит анализ на некие особо сущностные характеристики нынешнего мирового политического процесса.

Формально подход к ним осуществляется в простом и достаточно незамысловатом вопросе: если бы при принятии решения о войне в Ираке Джордж Буш в качестве реальной вероятности допускал такое развитие событий, которое могло завершиться не только поражением США, но и его казнью — принял бы он решение о начале войны или нет?

Дело не в том, считал бы он такой исход вероятным. Понятно, что США неизмеримо сильнее почти всех стран мира, понятно, что в худшей для них ситуации речь могла бы идти лишь о чем-то, схожем с вьетнамским поражением — ни при каком самом худшем положении дел не стоял бы вопрос о том, чтобы иракские войска оккупировали Североамериканский континент и создали трибунал для суда над президентом проигравшей стороны.

Дело в том, чтобы мысленно, при всей невероятности такого предположения, в какой-то момент спросить себя:

«Я начинаю войну. Готов ли я умереть в ходе этой войны? Готов ли я жизнью ответить за поражение?»

И здесь дело опять-таки не в том, чтобы риторически провозгласить, скажем, что если бы, дескать, Буш допускал, что за развязывание войны он может заплатить своей жизнью, то никогда бы войны не начал.

Хотя этот вопрос тоже важен — не столько в плане принятия решений о войне, сколько в плане вообще готовности политиков отвечать за свои действия: знай тот или иной политик, что за свои аферы может заплатить жизнью, многие аферы не родились бы на свет.

Пока, к примеру, не будет расстрелян Горбачев, мы будем обречены на глумление над страной всевозможных Грефов, Кудриных, Чубайсов, Зурабовых и тому подобных.

Но это — отвлечение. В данном случае речь идет о другом.

О том, что ряд действий, совершенных в период своего правления нынешним президентом США с точки зрения сугубо рационального анализа объясняются с трудом и привели к ряду неоднозначных последствий для его страны. А вот если принять предположение о том, что начиная войну что в Афганистане, что в Ираке Джордж Буш на каком-то внутренне субстанциальном уровне лично для себя допускал принципиальную возможность (что, конечно, несколько отличается от вероятности) заплатить жизнью за свои решения — то эти решения и действия выглядят значительно более объяснимы.

11 сентября 2001 года США и их президент столкнулись с угрозой тем большей, что она с одной стороны была символична: сверхдержава получила удар символического уровня в свое сердце, притом, что за два столетия своего существования она привыкла к недостижимости для врага собственной территории; с другой — в значительной степени безадресна. Не вполне ясно было, кто нанес удар, с какой целью, как это удалось осуществить.

Удар был такого характера, что с точки зрения норм, правил и алгоритмов современной политики сторона, подвергшаяся нападению, должна была растеряться, испуганно заметаться, пытаясь выяснить, кто удар нанес, кто виноват, что удар достиг цели, кто не сумел минимизировать последствия, почему погибло так много людей, почему в башнях-близнецах не оказалось необходимых на данный случай средств спасения и т. п. — то есть, должна была продемонстрировать полную недееспособность и неготовность ни держать удары, ни на них отвечать.

Буш, и в его лице США, ответили по другим законам: драконообразная мощь сверхдержавы с ревом развернулась, ткнула пальцем в первое попавшееся бородатое, а потому подходящее лицо и, не раздумывая провозгласив:

«Это ты!», стала обрушивать на назначенную виновником сторону всю свою сверхдержавную мощь.

И это было единственно правильно, потому что на подобного рода вызовы отвечают не поиском виновных, особенно если последние скрываются, а устрашающей демонстрацией своих силовых возможностей. Причем демонстрацией с реальным уничтожением назначенного быть противником.

Вопрос о том, что там будет дальше, как развернутся события в Афганистане, удастся его реально взять под контроль или нет, что там будет с наркоторговлей, сможет после этого противник наносить новые удары или нет — все это рассматривалось, но не ставилось во главу угла. Главное было показать, что дракон в силе, и если захочет, раздавит того, кого захочет.

Главное, что было нужно, — не дать усомниться в силе дракона.

Два описанных типа реакции — это реакции субъектов разных миров, разных типов политических процессов.

Один — более или менее классический. В котором политика есть производное от реальной силы, и потому состоит из реальных действий. Это политический процесс, где за свои действия отвечают, где платить за ошибки приходится своей жизнью и существованием своих стран, процесс, в котором участвуют люди, которые имеют нечто, за что они способны платить своей жизнью, т. е. имеют нечто большее, чем их сугубо биологическое существование.

Второй тип процесса — это игровой (можно назвать его постмодернистским) процесс. Здесь политики и реальность разорваны настолько, что не только политика превращается в игру, но и реальность становится лишь отражением этой игры. Здесь господствует имитация. Здесь не бывает проигравших среди игроков — последние остаются среди тех, на кого играют. Здесь стороны обмениваются не ударами, а намеками на удары. Здесь действие заменено расчетом ходов. Вообще, действовать считается признаком плохого тона: «Ну, что вы! Ведь вы сделаете такой первый ход, вам ответят либо таким, либо таким, вы, допустим, ответите так-то, а вам — так-то…», — и к некому десятому или двадцатому ходу количество гипотетическим вариантов вырастает неизмеримо, признается, что с достоверностью все их предусмотреть нельзя, а потому — ничего делать и не надо. Вместо действия — предлагается намек на действие, намек, который можно истолковать и так, и так, и так. Противник, не понимая, на что именно мы намекаем, ответит в том же духе — намеком, таким, чтобы мы тоже не поняли, на что он намекает, а мы, в свою очередь, ответим так же.

Это политика, где политические армии не нападают друг на друга, а постоянно маневрируют, стремясь ввести противника в замешательство непонятностью своих замыслов. Это дает эффект, когда противник начинает играть по тем же правилам, когда очередная демонстрация намека на намек может его замешательство усилить настолько, что он предпочтет отступить. Но когда такому очень опытному игроку попадается не игрок, а полноценный актор, этот актор по наивности не устрашается многочисленных маневров армии противника, а начинает ее грубо, тупо и примитивно уничтожать.

Можно назвать четыре ситуации, когда действия Джорджа Буша с точки зрения своей обоснованности и учета возможных последствий были более или менее спорны.

Это война с Афганистаном, который, несмотря на свержение Талибана, вовсе не стремится превращаться в страну западной демократии.

Это война с Ираком, в котором США завязли и иначе, чем с репутационными потерями выбраться из нее не могут.

Это казнь (точнее — убийство) Саддама Хусейна, которое по понятным причинам лишь обострило ситуацию в стране и превратит его из лица, объявленного кровавым диктатором в стойкого борца за национальную независимость, пожертвовавшего своей жизнью ради свободы своего народа и единства своей страны.

Это не очень понятная ситуация с вводом неких дополнительных (явно недостаточных) сил армии США в Ирак, которая дополняется проговорками об отказе от стопроцентной ставки на шиитов и возможностью военной конфронтации с Ираном.

С точки зрения эффективности этих решений — они спорны. С точки зрения анализа неких сложных далеко идущих комбинаций их можно читать и просчитывать по-разному — и многое остается непонятным.

В отношении войны в Ираке — она явно выглядит как нелепица. Если не иметь ввиду что следующим шагом предполагалось нанесение удара по Саудовской Аравии или Ирану, без разгрома которых нельзя в полной мере контролировать Ирак. Но для этого в Ирак изначально следовало вводить иное количество войск. Условно считается, что для полного контроля над Ираком нужно полмиллиона солдат, для победы над Аравией и Ираном — еще по столько же. Посланные Бушем сто с небольшим тысяч в Ираке — это тот же «ограниченный контингент», который треть века назад уже посещал другую исламскую страну — и сделать он там сможет не больше.

В отношении казни того же Хусейна существует версия, что она нужна была американцам, чтобы не позволить ему сказать лишнее о его же контактах и тайных договоренностях с Америкой.

В отношении последней ситуации, связанной с намеками на переход к конфронтации с шиитами, вообще море противоречий. С одной стороны, вообще, зачем тогда было убивать Хусейна? Уж никто лучше него не держал бы их в повиновении. И он же вполне походил для борьбы с Ираном, который, несмотря на ненависть к США, бурно радовался тому, что последние убили его ближайшего врага. В то же время, если идти на такое развитие событий, сейчас в Ирак надо было вводить не 20–40 тысяч дополнительных войск, а те же полмиллиона солдат.

Если их нет, с шиитами и с Ираном воевать нельзя. А тогда из Ирака надо уходить со скоростью Тухачевского, отступавшего из-под Варшавы. А если войска выводить — то зачем вводить дополнительные силы?

В общем плане, конечно, не подлежит сомнению, что в основе новой ближневосточной войны лежит нефть. Но именно с точки зрения решения этого базового вопроса Буш и США делали все, чтобы его осложнить: как раз с этой точки зрения нужно было не казнить Хусейна, а использовать для стабилизации обстановки в Ираке.

Вообще, определенное объяснение этому подобрать можно, хотя и довольно сложное. Но по принципу Оккама можно воспользоваться и более простым. И это простое объяснение состоит в том, что Буш, если не с точки зрения экономических интересов США, то со своей личной субъективной и психологической вел войну за то, за что он действительно внутренне был готов умереть: за то, что он видит как защиту ценностей (и что в известной мере действительно является таковой) ЕГО мира, который ЕМУ — важнее собственной жизни: мир некого смешения классики и модерна в противостоянии затапливающему все вокруг миру постмодерна, миру искусственности, миру игры, миру имитации.

Направляя свой удар в Афганистан, Буш исходил не из того, опасна или не опасна Аль-Каида для США на деле, а из того, что для США опасно отсутствие адекватной, то есть устрашающей реакции на брошенный им вызов.

Начиная войну с Ираком, Буш исходил не из того, опасен или не опасен Ирак, есть у него оружие массового поражения или нет (и даже не из того, есть в Ираке демократия или нет, диктатор Хусейн или нет) а из того, что есть Ирак и есть Хусейн, не признающие власти США.

Добиваясь казни Хусейна, Буш исходил не из того, выгодна она политически или нет, а из того, что если Хусейн провозглашен врагом, он должен быть уничтожен, причем уничтожен реально — убит, а не виртуально — сослан, заточен, изгнан из политики. Буш следовал нормальной, естественной политической заповеди, по поводу которой немало юродствовали одержимые «новым политическим мышлением» в черную эпоху горбачевщины: «Если враг не сдается — его уничтожают».

Вводя дополнительные войска в Ирак, Буш исходит не из того, смогут ли они переломить ситуацию и обеспечить победу. Грозя шиитам и Ирану, он вряд ли предполагает, что Америка сумеет их победить. Он исходит из того, что Америка не может позволить себе отступить, и будет драться столько, сколько сумеет.

С точки зрения внутриамериканской ситуации слабость Буша была тогда понятна и очевидна. Война не популярна. Буш не популярен. Республиканцы не популярны. Обе палаты Конгресса в руках оппонентов. Шансов выиграть следующую президентскую и парламентскую кампанию у республиканцев и окружения Буша — никаких.

Если не произойдет чуда, и США не победят к тому моменту в Ираке. Чуду этому произойти было не из чего. Поэтому впереди — было поражение США в Ираке, поражение республиканцев в 2008 г., и вывод войск.

Если Буш выводил войска сам — он признавал свое поражение, как в политическом, так и в смысловом поле, а республиканцы терпели поражение на выборах.

Если Буш не выводил войска, но не предпринимал ничего активного — республиканцы тоже терпели поражение, и тоже можно было бы говорить, что к поражению их привел Буш.

Но, если Буш не выводит войска, а, напротив, бросает их в войну вновь и вновь (надеясь на чудо или не надеясь на него), то есть — пытается драться за победу до конца, республиканцы, хотя и проигрывают выборы, но отдают позорную участь признать поражение в Ираке демократам, и на них же возложить вину за капитуляцию: дескать, еще немного — и мы бы победили. А потому — обеспечивают себе плацдарм, чтобы еще через восемь лет пойти на новые выборы, когда Америка устанет уже от демократов, — под каким-нибудь лозунгом вроде «Вернем Америке победу, которую у нее украли демократы!»

В предложенном абрисе, на первый взгляд, можно увидеть минимум два противоречия.

Первое. С одной стороны шла речь о том, что Буш представляет мир реальной классической политики, в его противостоянии миру имитации. С другой — получается, что сама политика Буша оказывается имитацией, борьбой без реальных рациональных целей, борьбой не за победу, а за процесс борьбы.

Второе. С одной стороны, говорится, что Буш ведет борьбу не рационального, а, по сути, экзистенциального типа, в которой целью является не некий конец, но «борьба до конца». С другой стороны — речь идет о выгодах, которые получает Буш в истории, а республиканцы — на последующих выборах.

Но, в том-то и дело, что, с одной стороны, «нет ничего более практичного, чем принципиальная политика», с другой — защита реальности, пусть даже ведущаяся без реальной цели и надежды на победу в противостоянии морю ирреальной имитации, ведет к реальным результатам уже тем, что в этом ирреальном море создает островки, опорные точки реальности.

Все это не означает какой-то идеализации политики Буша и объективно империалистических и гегемонистских устремлений США и ее финансовой элиты.

Но в этой, говоря привычным языком, агрессивной империалистической реакционной политике Америки и президента Буша есть два начала, делающие ее чем-то живым в пространстве имитационного умирания политики и истории.

Во-первых, Америка имеет и видит свои интересы не только в сугубо экономическом плане (что, конечно, первично), но и в плане защиты своих статусных интересов как сверхдержавного начала.

Во-вторых, Буш ведет свою борьбу реальными политическими средствами: ему взрывают небоскребы — он заваливает бомбами противника; некий правитель бросает ему вызов — он свергает этого правителя и убивает его; ему грозит поражение — он бросает в бой новые войска.

Его цели могут быть на деле захватнические, его методы — не гуманны, его действия — несправедливы.

Это все плохо. Но это плохо в мире реальности, где борются добро и зло, справедливость и несправедливость, капитализм и социализм, революция и контрреволюция.

А когда реальная борьба замещается болотом виртуального миража, где жизнь обращается в имитацию, а потому — в нежить, где политику замещает игра, действие — намеки на него, а история — бегом в мешках по кругу, эта плохая реальность оказывается единственной реальностью и как таковая, защищает реальность от виртуальности, жизнь от нежити, действие — от игры и имитации.

Плохо, что у реальности и мира сопротивления игре нашелся лишь такой, весьма своеобразный защитник. Но другого-то не было.

Обама и Макфол

С США, Сирией и ООН — все ясно. Будут американцы вторгаться в Сирию, будут они свергать ее правительство, будут они наносить по ней ракетно-бомбовые удары или нет — зависит не от международного права и не от принятых в мире со времен Вестфаля принципов национального суверенитета, а от того, захотят правители Америки это делать или не захотят.

Хотя непонятно: если право США наносить удары по Сирии зависит не от признания теми или иными международными инстанциями такого права, а от их воли — почему право национального правительства Сирии использовать химическое оружие против тех, кто пытается его свергнуть, должно зависеть от каких-либо международных норм, а не от воли правительства той же Сирии?

Интереснее обороты речи того же президента Обамы и посла США Майкла Макфола, в их обосновании права США на такие удары.

Обама заявлял, что из-за позиции России Совет Безопасности ООН «не способен принять меры в отношении Сирии»[12] — и поэтому США должны принять их сами. Макфол — что США не могут не реагировать на применение химического оружия в Сирии, а виновным в его применении считают Асада на том основании, что не имеют доказательств того, что его применила «оппозиция».

И оба уже настолько оторвались от реальности, что не понимают, насколько нелепа сама их постановка вопроса, вне зависимости от того, было это оружие применено, кто его применил, на чем основаны те или иные обвинения в его применении.

Обама не понимает, что оправдывает свое намерение нанести удар по Сирии именно тем, что этот удар не хочет санкционировать Совет Безопасности ООН. То есть исходит из того, что раз он считает, что удар должен быть нанесен — значит, Совет Безопасности должен тоже так считать. То есть, он исходит из того, что Совбез — это некий исполнительный орган при администрации президента США, чья обязанность — оформлять решения президента США. И если он не хочет эти решения оформлять — президент должен обеспечить их исполнение напрямую.

Нечто вроде отношения Бориса Ельцина к Верховному Совету России. Обама, правда, в отличие от Бориса Ельцина, не отдал пока приказ нанести удар по самому Совбезу. Но и Борис Ельцин, все же, стрелял по парламенту своей страны, а не по «одному из главных органов ООН», ее «постоянно действующему органу, на который, в соответствии со статьей 24 Устава ООН, возложена главная ответственность за поддержание международного мира и безопасности».

Хотя то, что намерен делать Обама — близко тому, что делал Ельцин: тот тоже не начинал с залпов по «высшему органу власти России», а в качестве первого шага объявил его недееспособным и распущенным, и присвоил себе его полномочия.

Обама, делает именно то же — присваивает себе полномочия и функции Совета Безопасности ООН. То есть, по факту — объявляет его распущенным.

Но Совбез ООН — это даже не парламент. Это, скорее, высший орган власти ООН, обладающий исполнительными функциями. В своем роде подобие коллективного мирового правительства, в которое входят пятнадцать государств, построенное на принципе «пяти ключей» — права вето пяти участников антигитлеровской коалиции, саму ООН и образовавших.

Что и сделано именно для того, чтобы те или иные меры, подобные предлагаемым Обамой, могли быть приняты только при условии согласия пяти постоянных членов СБ. Обама, заявляя о неспособности этого органа принять решение на том основании, что существует само правило «пяти ключей», принятое при участии самих США, фактически предлагает аннулировать эту норму и заменить это правило пяти ключей на правило одного ключа — находящегося в распоряжении США. Иначе — передать полномочия Совета Безопасности ООН правительству США. Или — возвести США в ранг Мирового правительства. Иначе говоря, предлагает осуществить ординарный государственный переворот, неоднократно осуществлявшийся во многих странах.

Это даже не роспуск президентом парламента. Это присвоение одним из членов коллегиального правления — то есть, одним из членов правительства — функций всего правления, всего правительства.

Но президент распускающий парламент, или один из членов директории, присваивающий себе права всей директории, по крайней мере, делает это в рамках одной своей страны.

Обама, присваивая себе или, в лучшем случае себе и конгрессу США, полномочия Совета Безопасности, не только присваивает себе чужие полномочия и осуществляет государственный переворот — он объявляет о распространении своих собственных полномочий на все остальные страны, объявляет себя «президентом всего мира», и одновременно объявляет о распространении суверенитета США на все остальные страны мира.

Таким образом, он осуществляют уже не просто агрессию против Сирии — США осуществляют агрессию против всего мира. Объявляют, по существу, об аннексии всех остальных стран — нечто вроде «аншлюса» Австрии, который осуществил Гитлер в 1938 году. Кстати, тогда, в преддверии аннексии Австрии, Англия, устами премьер-министра Чемберлена заявила: «Мы не должны обманывать, а тем более не должны обнадёживать малые слабые государства, обещая им защиту со стороны Лиги Наций и соответствующие шаги с нашей стороны, поскольку мы знаем, что ничего подобного нельзя будет предпринять».

Что предельно близко позиции ООН в последнюю четверть века по всем вопросам осуществления США агрессивных вторжений в те или иные страны мира: Ирак, Югославию, Сербию, Афганистан, вновь Ирак, Ливию, Украину.

После захвата Австрии Гитлер захватил Чехию, затем вторгся на территорию собственного союзника в этих захватах — Польшу, и началась Вторая мировая война.

Сегодня Обама объявляет о распространении суверенитета США на весь мир — и, по сути, об аннексии, объявлении всех иных стран своего рода «подмандатной территорией» США. Возможно, объявляя о присвоении себе полномочий Совбеза ООН, он не понимает, что совершает именно это — но совершает он именно это.

Точно так же, как Майкл Макфол, в общем-то, вполне разумный человек, не понимает всей абсурдности и своих слов о том, что «США не могут оставаться в стороне, когда в Сирии гибнут люди из-за химоружия»[13].

Просто потому, что ни из ничего не вытекает, что не могут. Потому что если что-то происходит в Сирии — это дело именно Сирии. Не касается происходящее там ни Макфола, ни Обаму, ни Соединенные Штаты. США уже не остались в стороне — потому что именно они инициировали и поддерживают мятеж своих сторонников против национального правительства. В этом отношении именно они и виноваты в гибели людей от химического оружия, кто бы его ни применил: если правительство — оно применило его по вине США, защищаясь от наемников последних. Если мятежники — за их действия несут ответственность их руководители из США.

Если США считают, что применение химического оружия было, если они считают, что оно было незаконно, если они считают, что применил его Асад — это ровно не больше, чем, если Россия скажет, что его там применили спецподразделения США и в ответ на это она наносит ядерный удар по территории США. Разумеется — без осуществления вторжения армии, по нескольким точечно выбранным объектам: Капитолию, Уолл-стрит, Пентагону, резиденции Обамы.

Если США что-то считают и полагают, что имеют доказательства — от силы могут обращаться в тот или иной международный суд. И ждать его решения.

Но вообще-то — это действительно не их дело. Они — одна суверенная страна. Сирия — другая суверенная страна. У каждой свой суверенитет. Сирия не предъявляет же, скажем, США претензий по поводу использования последними смертной казни. Каждый сам волен решать, какую политику ему осуществлять на своей территории. И каким способом карать за угрозу конституционному строю.

Конечно, США — постоянный член Совета Безопасности. В этом — вся разница. И у них есть дополнительные полномочия — например, наложить вето на предложение Сирии, скажем, послать войска ООН в Саудовскую Аравию. Еще, правда, разница в том, что США имеют атомное оружие, а Сирия — не имеет. Но если вина Сирии только в этом — в сегодняшних условиях это легко поправимо.

Если США признают суверенитет Сирии — они не должны вмешиваться в происходящее в Сирии, а должны действительно «остаться в стороне».

Если не хотят, и считают, как и говорит Майкл, что «в стороне остаться не могут» — значит, они суверенитет Сирии не признают. И готовятся к ее, по существу, аннексии.

Причем не в силу неких, так или иначе, исторически обоснованных претензий, подобных тем, которые были у Гитлера в отношении Австрии, а просто на том основании, что присваивают себе априорный суверенитет в отношении всего мира, территории всех существующих стран.

Но если Обама и Макфол не понимают, что выглядят подобно человеку, вышедшему на улицу с гранатометом в руках и с криком: «Я владыка мира!», либо «Я — Мессия», начинающему стрелять в прохожих объявляя их то ли «террористами», то ли «посланцами тьмы», — то их проблемы, наверное, должны стать предметом заботы психиатров.

Ошибка Макфола и проблема Макфола

Положение Майкла Макфола в России было сложно. Он слишком часто совершал поступки или допускал высказывания, вызывающие изумление не только российской власти, но и значительной части общества. В отношении него озвучиваются либо скептические оценки, либо жесткие и не всегда справедливые обвинения.

И это может стать неуправляемым процессом. Негативным для отношений США и России — и неприятным для Макфола. Неприятным не в плане оценок его будущей карьеры, а в плане и его справедливого восприятия, и оценки его объективности и беспристрастности как аналитика и ученого. А Макфол изначально, все же, именно ученый и исследователь.

Макфол — именно ученый. Он попал в Россию еще в 80-е годы, он прожил в ней много лет. Учился и в Ленинградском университете, и в Институте русского языка имени А. С. Пушкина, на рубеже 90-х — в аспирантуре МГУ. Он проработал в России много лет и написал или осуществлял редакцию ряда книг о политическом процессе в России — и книг хороших.

Когда о нем говорят как о «политтехнологе и специалисте в области оранжевых революций» — это просто по факту неверно. Не это есть сфера его профессиональных интересов.

Макфол — человек изначально любящий и ценящий Россию. Точнее — исходно вообще СССР. Политически — он принадлежит к рузвельтовской традиции, выступающей за приоритетное сотрудничество США и СССР и концепцию именно «двуполярного мира». Это продиктовано двумя исходными посылками.

Во-первых, эта политическая тенденция вообще с большим вниманием и симпатией следила за опытом СССР и считала, что Америке удалось решить многие свои проблемы именно благодаря использованию советского опыта, а интересы США и СССР в большей степени совпадали, нежели противоречили друг другу. Во-вторых, ее представители полагают, что попытка регулировать мировые процессы из одного центра — не продуктивна и не прагматична. Поскольку с одной стороны является для этого центра повышенной нагрузкой, а с другой — до конца неосуществима: не хватает возможностей такого регулирования в применении ко всему человечеству. Поэтому эти люди всегда видели вариант своего рода разделения мира на две зоны влияния со своими центрами, которые так или иначе, но были бы способны договариваться между собой и координировать свои действия.

А для этого среди прочего нужна именно сильная Россия — слабая Россия таким партнером быть не может.

Именно из этого он всегда исходил и в своей исследовательской деятельности в России в 90-е годы, и в своем формулировании концепции внешней политики США сначала для Гора на выборах 2000 года, а потом — и Обамы. Отсюда — и его «концепция перезагрузки».

При этом он представитель «левореалистического» тренда в Демократической партии США: с одной стороны находящегося минимум на грани ориентации на марксистское учение при одновременном признании приоритета такой политической фикции, как «права человека», с другой — исходящего из того, что в политике нужно исходить из реально достижимого, а не из тех или иных субъективных представлений об идеальном.

При этом, разумеется, Макфол Америку любит больше, чем Россию, является убежденным демократом и лучшей в мире демократией считает именно американскую (хотя и видит многие ее несовершенства).

Объективно — Макфол человек, России дружественный, для нее — нужный и полезный.

И в то же время происходит то, что происходит и его реальная деятельность оказывается сегодня достаточно далека от оптимальной и для него, и для России.

В чем проблема. Работая в 90-е годы в Москве, изучая все те процессы, которые происходили со времен «перестройки», Макфол вступал в контакт и интересовался позициями и мнениями различных, особенно наиболее активных политических групп. В частности, и тех, которые активно использовали близкую ему лексику: «демократия», «права человека», «многопартийность», «свобода слова», «альтернативные выборы» и прочее. Разница была лишь в том, что если для Макфола все это действительно являлось ценностями, глубоко воспринятыми и искренне почитаемыми, то для них — людей, называвших себя «демократами» и «правозащитниками» — лишь способом получить политическую и финансовую помощь извне, статус на Западе и контакты с влиятельными западными политиками.

Макфолу они казались и кажутся чем-то вроде искренних борцов с тиранией, подвижниками из исторических романов, несмотря на трудности посвятивших свою жизнь борьбе за свободу. Он многих из них знает лично, рассматривает если не как друзей, то как хороших знакомых — и искренне доверяет их информации и их оценкам. Старался встречаться с ними, когда приезжал в Москву уже в 2000-е годы. Работал в США, встречался не как с «агентурой», а просто как с хорошими знакомыми, которым он доверял и которых ценил.

И в какой-то момент ученый Макфол оказался в значительной степени в плену у человеческих отношений и привязанностей человека Макфола. И он не понимал, что эти люди, когда-то, когда Макфол начинал их изучать и с ними знакомится двадцать лет назад в какой-то мере жизнь России собой представляли и реальные общественные настроения артикулировали, но к 2000-м годам абсолютно маргинализировались и никого и ничего не представляют, кроме своих зашоренных стереотипов и собственных, связанных с западной помощью, расчетов.

Причем сами эти знакомые или знакомые их знакомых активно тиражировали на Западе свои имена, ездили в США, встречались с высшим политическим руководством, сенаторами и конгрессменами, раскладывали на столах Белого дома свои издания — не расходящиеся и не раскупаемые в России, но представляемые там в качестве «голоса общественности».

Скажем, один из самых истеричных органов этой политической тенденции The New Times при объявленном тираже в десятки тысяч реально расходился в десятки раз меньшим числом — и подчас просто оставался на прилавках киосков. Но его вдохновитель и главный редактор Альбац, выдавая себя за представителя «страдающего русского народа», регулярно выезжая в Вашингтон, раздавала журнал по возможности большему числу политиков и должностных лиц, которые читая ее обличения, разглядывая красивое качественное глянцевое издание и видя указанную цифру в 50 000 тиража действительно начинали думать, что Россия только и живет тем, что читает этот журнал и, страдая от подавления свободы, мечтает освободиться от Путина.

Несколько лет назад, выступив на одном из российских публичных политических форумов в Ярославле с достаточно интересным докладом, Макфол, чтобы довести его до сведения российского общества, отдал текст для публикации именно в редакцию The New Times, искренне полагая, что это — широко читаемое издание. И не зная, что с таким же успехом его можно было б отдать в, скажем, «Голос коммуниста» — распространяемый таким же тиражом. Хотя и читаемый несколько иной аудиторией.

И он искренне не понимал, что публикация в этом журнале создаст для этого доклада образ ангажированности и нереспектабельности, а самого Макфола в глазах общества поставит в один ярд с Новодворской — то есть выведет в число либерал-маргиналов — хотя Макфол таковым на деле не является. С Макфолом произошло то же самое, что происходит со многими российскими политиками: в какой-то момент они начинают мнения и оценки своего окружения принимать за мнение всего общества или, как минимум, его большей части.

Проблема, ошибка и беда Макфола оказалась в том, что он узкую группу крайне непопулярных и мало кого представляющих принял за Россию и российское общество. И стал смотреть на происходящее в России глазами этой группы. Не понимая, что симпатию и любовь к России перенес на тех, кто самой Россией отторгаем и презираем, а во многом откровенно и враждебен.

Сегодня — это ошибка Макфола и проблема российско-американских отношений. Ему нужно просто понять, что он пытается судить о России по тому объекту, который ни Россию, ни российское общество не представляет. Его право, с кем ему дружить — но не стоит судить о положении в стране по слухам и выдумкам, которые тебе пересказывают приятели, рассчитывающие заслужить твое внимание своей мнимой осведомленностью.

Эрудит

«Линкольну, человеку, который встал во главе группы фермеров и торговцев и поднял революцию против целой империи…»

Барак Обама, 44-й президент США,19.01.09[14]

И Обама тоже его любит. Только встает вопрос: а знает ли он на самом деле, кто такой Линкольн? Вообще, о том, насколько хорош средний уровень американского образования — споры идут давно. О том, как Буш путался в названии стран и с трудом произносил имена их руководителей — насмешек и шуток было не мало. Что в августе 2008 года американцы так нервно отреагировали на действия российских войск на Кавказе потому, что панические заявления Саакашвили о вторжении танковых армад России на территорию Грузии восприняли как информацию о введении сотен российских танков на территорию Джорджии — тоже давно отмечено. Курьезы в политике и с политиками случаются часто.

Но подчас незнакомство политиков и государственных деятелей с историческим материалом дорого обходится стране, которую они возглавляют.

В свое время Михаил Горбачев, перед визитом во Францию, еще в начале своего бесславного и трагического правления в духе политики открытости, решил ответить на вопросы французских журналистов в эфире телевидения. И апофеозом его исторической и общекультурной безграмотности, на которые тогда почти никто не обратил внимания, был его ответ на вопрос о том, какие достопримечательности Парижа он хотел бы осмотреть в во время своего визита.

Он тогда ответил, что его «Больше волнует современность, нежели история», и что исторические достопримечательности Франции ему не интересны.

Его ответ тогда показал, что, во-первых, он просто не знает, какие в Париже есть достопримечательности — иначе хоть что-то назвал бы хоть в знак вежливости к стране, в которую он едет.

Во-вторых, он показал, что даже не понимает, что не прилично не знать историю и культуру страны, в которую ты едешь и не уметь как минимум показать, что ты хоть что-то о ней знаешь. В советское время выезжающие за рубеж непременно проходили собеседования в райкоме партии, где выявлялось, в частности, что они знают про страну своей поездки. Проходи Горбачев такое собеседование — он с таким ответом просто не был бы допущен райкомом к выезду за рубеж.

В-третьих, это показывало, что он не только не знает, что в Париже находится (даже на уровне исторических названий, упоминаемых Дюма), но и не представляет, что такое Париж для европейской культуры, что, в конце концов, сам с одной стороны не является европейцем, с другой — является просто неграмотным, необразованным человеком, в первую очередь, в истории и культуре.

В-четвертых, что он является не просто невежей, но и невеждой, то есть он не только не знает того, что должен знать грамотный человек, но и не знает, что это знать нужно и знать это не желает — поскольку перед публичной встречей с журналистами страны, в которую едешь уж никакого труда не составляло заказать в аппарате ЦК справку о том, что там в Париже есть интересного — но он и это сделать не догадался.

Но история есть, прежде всего, пространство политического опыта. Не зная историю и не понимая ее политического значения, нельзя эффективно управлять страной, особенно если берешься осуществлять в ней коренные социальные, экономические и политические перемены.

Результат — очевиден и понятен.

Но это все-таки в прошлом. От страны, которую возглавлял тогда Горбачев, осталось то, что осталось.

Зато в сегодняшнем — Барак Обама, 44-й президент Соединенных Штатов Америки, человек, породивший во всем миру волну страстного обожания и интереса к себе, человек, который пообещал вернуть Америке ее мечту. И даже — справиться с мировым кризисом.

Человек, который хочет идти путем Рузвельта и Кеннеди. Человек, который более всего почитает Линкольна.

И вот этот человек, выступая в канун своей инаугурации у памятника своему политическому образцу и историческому герою — последний, бесспорно, заслуживает почитания и подражания — выступая перед памятником ему, на котором написано «Спасителю Союза», и явно претендуя на то, чтобы спасти этот Союз еще раз — произносит, судя по информационным сообщениям, следующие слова:

«На нашему пути будут и ошибки, и неудачи. Время испытывает нашу нацию. Несмотря на все это, несмотря на масштабность задач, которые ждут нас впереди, я полон уверенности: мы выдержим испытания и будем достойны мечты отцов-основателей нашей страны. Возле мемориала Линкольну, человеку, который встал во главе группы фермеров и торговцев и поднял революцию против целой империи, я вижу вашу решимость и непоколебимую веру в возможности Америки»[15].

Очень красиво. На уровне уже проявившегося в избирательной кампании красноречия Обамы. В духе американской традиции. Стилистически напоминает текст Декларации независимости. Вполне соответствует стилю и пафосу самого Линкольна.

Только когда это Авраам Линкольн, встав во главе группы фермеров и торговцев, поднимал революцию против целой империи?

Может быть, переводчик, перелагавший выступление Обамы на русский язык — был пьян?

Может быть, редакторы «Вестей+» сошли с ума? Может быть, американские источники информации, передавшие этот текст оказались под контролем то ли республиканцев, то ли ваххабитов и сознательно подмени слова 44-го президента США?

Потому что если нет — оказывается, что считающий своим идеалом Линкольна Брак Обама просто даже не самом общем уровне не знает ни историю своей страны, ни кто такой был Авраам Линкольн. Который никакой группы торговцев и фермеров на революцию против никакой империи не поднимал.

Авраам Линкольн (12.02.1809 — 15.04.1865), прозванный Великим освободителем был 16-м президентом США. На этот пост он избирался дважды — в 1860 и 1864 гг. Две главные его заслуги в истории как США, так и мирового освободительного движения, это, во-первых, то, что он возглавил, начиная с 1861 года, борьбу с сепаратистскими попытками Южных штатов США выйти из их состава с целью сохранить на своей территории рабство, разгромил армию сепаратистов и сохранил территориальную целостность своей страны (1865). Во-вторых, то, что отменил рабство в США, подписав «Прокламацию об освобождении рабов» (1862). Кроме того, он решил вопрос о наделении землей всех совершеннолетних граждан США, если они не воевали в армии сепаратистов. За все за это он вошел в историю как, наверное, самый великий президент США — но и за это же был убит в апреле 1865 года.

Где тут «поднятие группы фермеров и торговцев на революцию против целой империи»? Линкольн действительно, после нападения сепаратистов на форт Самтер весной 1861 года призвал в армию 400 тысяч человек для защиты целостности страны — а потом добивался от Конгресса новых и новых призывов. Это их имеет ввиду Обама, говоря о «поднятой Линкольном группе фермеров и торговцев»?

Какое-то странное видение истории. Тогда, наверное, революция, на которую поднял их Линкольн — это подавление действий сепаратистов? Такое конечно возможно, если учесть что в целом, конечно, подавив сопротивление сторонников рабовладения и уничтожив рабство, Линкольн действительно произвел в стране революцию. Только называть Южные Штаты, пытавшиеся отделиться от Союза «целой империей» — это явный риторический перебор.

На самом деле, такой момент в истории США, как «поднявшиеся на революцию против целой империи фермеры и торговцы» место имеет. Это — действительно факт реальной истории. Только был он примерно за 80–90 лет до президентства Линкольна. И к нему, соответственно, отношения не имеет.

Подняли этих фермеров и торговцев совсем другие люди, т. н. «Отцы-основатели» — лидеры Континентального Конгресса, в 1776 году принявшие Декларацию независимости 13 американских колоний от Британской Короны. Возглавил их вооруженную борьбу генерал Джордж Вашингтон — который уже после победы колонистов был избран президентом страны. Примерно — за 20 лет до рождения Линкольна.

Кто из них сделал более великое дело для Америки — вопрос бессмысленный, поскольку вклад их практически соразмерен. Хотя взгляды на политику заметно различались: Вашингтон сам был рабовладельцем, более чем состоятельным человеком и умеренным авторитаристом, Линкольн — выходцем из беднейших слоев, противником рабства и левым демократом (отчасти — почти социалистом).

Если Обама действительно произнес то, о чем сообщили СМИ, если никто ничего не перепутал и его не оболгали — то это значит, что Обама перепутал два эти события и двух этих национальных героев Америки. Чтобы пояснить, для тех, кто не слишком увлекается американской историей — это как если бы Медведев в канун своей инаугурации пришел к Мавзолею сказал: «Ленин — это человек, который возглавил группу земледельцев и купцов, поднял их на революцию против Золотой Орды и на Куликовом поле разгромил армию польских интервентов во главе с Наполеоном». А следом — поклялся верно следовать ленинским курсом, как Обама обещает идти курсом Линкольна. Если приведенные слова Обама действительно говорил — он дал сто очков вперед Бушу с его оговорками.

И тогда следует признать, с одной стороны, что его познания в области истории собственной страны отличаются уж слишком большой экстравагантностью. А во-вторых, встает вопрос и о том, кому из двух национальных героев Америки Обама обещает следовать и кого, собственно, считает своим идеалом? Рабовладельца Вашингтона (пишут, что в роду Обамы были и такие) или освободителя от рабства Линкольна?

Умеренного авторитариста — или левого демократа? Правда, в той же речи 44-й президент США показал, что все же знает, кто такой Линкольн, осторожно намекнув, что избрание темнокожего президентом Штатов, в конце концов, возможным сделал именно последний. Или он полагает, что это один и тот же человек — который в 1770-е годы воевал во главе фермеров и торговцев за независимость Колоний, а в 1860-е годы уничтожал в США рабство?

И если так — с учетом того, что Барак Обама получил образование в Гарварде — может быть это в элитных американских университетах теперь такая образовательная программа? Очень похоже на нашего Фоменко?

Во всяком случае, очень хочется, чтобы опубликованная СМИ информация о подобном высказывании Обамы оказалась дезинформацией.

А то становится неуютно от сознания того, что сильнейшую на сегодняшний день державу мира, обладающую арсеналом ядерного оружия, возглавил человек с такими представлениями об истории. Ведь аналогичные у него могут оказаться и по географии. Перепутав Вашингтона и Линкольна — вполне можно перепутать и Кабул с Краснодаром.

Казус Хилари

Когда-то, в 1990-е годы, Хилари Клинтон завоевала симпатии многих россиян. Выходец из движения хиппи, которые, так или иначе, и ранее в СССР пользовались симпатией людей — разных и по разным причинам: одних — потому что не стриглись и носили джинсы, других — потому, что были «протестующими против буржуазного общества», человек откровенно левых взглядов, сумевшая не только не расстаться с юношескими убеждениями, но и сделать политическую карьеру своему мужу. В этом было даже что-то родственное русским женщинам — взять за шиворот мужа-охломона и вывести его в люди — очень по-русски.

Потом, во время постановочного скандала с Билом Клинтоном и Моникой Левински — Хилари поразила российское общество способностью подняться над ситуацией и даже в этих обстоятельствах поддержать мужа — во многом именно она спасла его от отставки: она привлекла симпатии американцев и они не поддержали свою элиту, мечтавшую об импичменте ее мужа.

К лету 2008 года чуть ли не явное большинство россиян вслушивалось в информацию о праймериз в Америке, болея за Хилари и считая, что именно ей по праву должен был бы достаться пост президента США. Американцы решили иначе. И ей достался пост Госсекретаря.

И вот тут оказалось, что человек, вызывавший явные симпатии в России, казавшийся левым, честным и справедливым, возглавив внешнюю политику сверхдержавы — стал возвращать худшие времена американского полицейского диктата в мире.

Каким-то неуловимым образом она оказалась покровителем и другом профашистского режима Саакашвили в Грузии. Шаг за шагом начала поддерживать все антироссийские силы в своем окружении. Стала активно реанимировать и поддерживать планы ПРО в Европе. Покровительствовать прибалтийским этнократиям и внешнеполитической экспансии США. Развязала американскую агрессию в Ливии. Окунула свои руки в кровь тысяч убитых благодаря ее действиям ливийцев.

Радостно взвизгнула (это не образ — это так и было) узнав о расправе с Каддафи. Правда, как оказалось, ее людоедские наклонности не возникли на пустом месте — она, оказывается, много лет была угнетена тем, что Билл Клинтон отказался от планов агрессии в Сомали в 1990-е годы, не желая вмешиваться в местную кровавую кашу — и лить кровь как местного населения — так и американских парней.

Хилари это страшно печалило — ей хотелось именно крови.

Именно она стала покровительницей отторгнутых российским населениям отставных политиков, возглавивших маргинальные политические группы зараженных своего рода «путинофобией».

И именно она, не дожидаясь ни официального подведения итогов голосования в России и отчетов наблюдателей — объявила их нечестными и несправедливыми.

И вслед за ней и Европарламент принял резолюцию с требованием повторного голосования в России.

Здесь есть два разные вопроса. Один из них — вопрос о нарушениях и фальсификациях на выборах. Строго говоря — в России они были всегда, начиная с 1996 года. Правда, тогда Хилари Клинтон ни слова не возразила на то, что в результате фальсификации президентом России остался Борис Ельцин, а власть в стране оказалась в руках «семибанкирщины».

Фальсификации есть фальсификации. С ними нужно разбираться и виновных в них судить. Уголовное преступление есть уголовное преступление.

Но решать этот вопрос вправе только российское общество. Российский народ.

Но есть другой вопрос. Вопрос о том, имеет ли право то или иное государство, Госсекретарь США или Европарламент решать, правомочны ли выборы в России, легитимна ли власть в России и признавать итоги выборов — либо проводить новые? Если не имеют — значит, они как минимум пытались присвоить себе некие непредусмотренные Российской Конституцией властные полномочия. То есть — совершить в отношении России акт агрессии и узурпировать власть в ней. Совершить в ней государственный переворот. Стало быть — должны нести уголовную ответственность по законам России.

Либо они такое право в отношении России имели. Тогда нужно признать, что Россия — не суверенное государство, а территория, находящаяся под протекторатом США и Евросоюза. И ее сувереном является не «многонациональный российский народ» — а Госдепартамент США. Вассальная территория.

Причем Хилари открыто сказала, что у США есть свои интересы в России — и в осуществлении этих интересов они готовы вести свою деятельность в России, но никогда не будут забывать о своих ценностях, которые они рассматривают как универсальные и будут давать оценку их соблюдению. И соответствию политики того или иного государства этим ценностям, добиваться следования им.

То есть Хиллари Клинтон рассматривает не только США как носителя императорской римской власти по отношению к другим государствам — но и себя (либо Обаму) в качестве уже и папы Римского — как носителя права на толкование универсальных ценностей.

«В какой палате у нас прокурор? В и той же, где и Наполеон».

Вообще, попытка ставить некие универсальные ценности выше национального суверенитета тех или иных стран — это, по определению, мракобесие и Средневековье.

И потому, что миром это было отвергнуто еще в середине XVII века. И потому, что каждая культура, цивилизация и страна — имеет право на свои ценности. И потому, что там, где появляются хранители универсальных ценностей — там вслед за ними вспыхивают костры тех, кого они объявляют еретиками.

В конце концов, потому что никто вообще не имеет монополии на истину. Но если кто-то и мог бы претендовать на такое право — это, во-первых, не залившая кровью уже не одну страну Госсекретарь США. А во-вторых, — как минимум тот, кто получил хотя бы некое признание как носитель интеллектуального и морального авторитета. Причем признаваемый и в той культуре, которую он пытался бы судить.

Кстати, после выступления Клинтон ее позицию повторил и Михаил Горбачев. Это, конечно, самый большой авторитет для граждан России. Ура-патриоты и так всегда утверждали, что он никто иной как мелкий платный агент ЦРУ. Теперь — как с ними спорить?.. И доказывать, что он не агент — а просто политическая бездарность.

И самое интересное, что непосредственный результат, которого достигают стареющая Хиллари, постоянно апеллирующие к ней лидеры маргинальной оппозиции и презираемый в своем отечестве Горбачев — это то, что после их выступлений нормальный человек, который будет пытаться протестовать против нарушений на выборах, уже перестает восприниматься всерьез — потому что выглядит их единомышленником и соратником.

И оказывается, что обвинять власть в фальсификациях выборов — значит оказаться в одном ряду с упомянутыми персонажами.

Памятник Качиньскому

Памятники принято ставить тем, чью память намерены чтить. Тем, кто внес свой вклад в историю страны, ее народа, мировую историю и т. д.

При этом памятники врагам страны ставить не принято. Хотя есть исключения. Черчилль был противником Советской России и СССР — но и во времена СССР, и сегодня вряд ли кто возражал бы против сооружения монумента в его честь — не как организатора интервенции против России в годы гражданской войны — но как борца с фашизмом и одного из Большой Тройки и союзника нашей страны в войне против гитлеризма.

На Бородинском поле стоит памятник в честь французов, павших в этой битве против России: в ознаменование уважения к ним, как достойным противникам и к их безусловному мужеству и достоинству.

Но зачем ставить памятник бывшему президенту Польши Качиньскому и его окружению, разбившимся под Смоленском — безусловно, более, чем непонятно.

Самое главное — непонятно, что чтить? И о чем сохранять память — во всяком случае, России и ее гражданам.

Качиньский никогда другом России не был — он во всей своей политической карьере был ее врагом. На этом он политическую карьеру и строил. Весь период его президентства он старательно обострял отношения с Россией, выдвигал к ней те или иные претензии, в массе вопросов препятствовал реализации ее интересов и осложнял ее отношения со странами Европы. Чем, кстати, вызывал постоянное раздражение союзных России крупных держав «Старой Европы».

Причем эта политика провоцирования конфликтов была не просто промежуточным результатом борьбы за те или иные свои интересы (они, в конце концов, первичны), а непосредственной целью и методом его политики. Формой политического шантажа и искусственного завышения собственного значения в мире. Качиньский сознательно провоцировал напряженность между Россией и Западной Европой с одной стороны. Между Западной Европой и США — с другой. Между США и Россией — с третьей. И каждый конфликт использовал для того, чтобы принять в нем участие на одной из сторон и получить за это ту или иную плату.

Спровоцировать конфликт, чтобы затем на нем нажиться — было его политическим амплуа.

Во время августовской войны 2008 года и агрессии сил грузинского диктатора против Южной Осетии, он открыто поддерживал не только войну грузинского режима против России, но и лично Саакашвили. Причем поддерживал не только в неком морально-юридическим плане, но и практически личным участием — сам приехал в Тбилиси прикрывать своим телом Саакашвили от возможных действий российской армии.

То есть он был не только союзником Саакашвили в этой агрессии — то есть, союзником военного врага и противника России, но и личным участником этой войны против России.

Российские лидеры как будто прямо говорят, что с организатором этой агрессии, тбилисским диктатором, они дел иметь не будут и разговаривать с ним не о чем. Тогда вполне логично было бы распространить этот же подход и на его союзника.

В интервью первому национальному каналу TVP1 Лех Качиньский признал Россию агрессором, и заявил, что «в настоящий момент на Кавказе имеет место нарушение территориальной целостности государства и, возможно, даже попытка свержения демократически избранной власти».

А 12 августа 2008 года он выступил на митинге, собранном в Тбилиси сторонниками Саакашвили, и открыто поддержал агрессию тбилисского режима, призывая к ее продолжению и наращиванию.

Кстати, именно в период его пребывания на посту мэра Варшавы было принято решение о переименовании одной из варшавских площадей в площадь Джохара Дудаева. И отвергнуто предложение назвать ее в память детей, погибших в ходе террористического акта в Беслане.

Враг России, провокатор, союзник режима, воевавшего против России в этой войне, друг исламских террористов.

В апреле 2010 года он летел в Россию не с дружественным визитом. Он летел в качестве незваного и непрошенного гостя: официальная церемония по поводу сомнительных катынских событий проходила ранее с участием премьер-министров России и Польши. На нее Качиньского не пригласили. Не позвали. Не пригласили сознательно и демонстративно. Ни Путин, ни Медведев. И не пригласили именно в силу враждебной антироссийской позиции, занимавшейся Качиньским по множеству вопросов.

Качиньский летел на некую неофициальную церемонию и без приглашения России. И разбился по вине собственного министра авиации, который в нетрезвом виде начал осуществлять руководство действиями пилотов президентского самолета. И отказавшись дать согласие пилотам на уход на запасной аэродром.

Качиньского быть врагом России никто не заставлял. Он стал им сам. Его никто ни в Россию, ни в Смоленск, ни в Катынский лес не приглашал. Он стремился туда, несмотря на то, что ему дали понять нежелательность его присутствия. Рвался в качестве непрошеного гостя. И погиб. Не рвался бы — не погиб.

И при этом значимо, куда и зачем он рвался. Формально он рвался почтить память погибших там поляков — и именно не просто почтить память, а в контексте версии о том, что они были там расстреляны советской стороной. И неоспоримо, что рвался для того, чтобы еще раз, как он это делал неоднократно, попрекнуть Россию этой мнимой виной. То есть летел непрошеным для того, чтобы попытаться в очередной раз поглумиться над Россией.

С ним разбились те, кто вместе с ним летел без всякого приглашения со стороны России на ту же неофициальную церемонию: они предпочли составить не кампанию премьеру Туску, а президенту Качиньскому. То есть знали о его намерениях и солидаризировались с ними.

Абсолютно непонятно, зачем при таких обстоятельствах Россия должна ставить на своей территории памятник тем, кто никогда не был ей другом — и был ей враждебен. Кто такие эти люди для народа России? — В лучшем случае — никто. На деле — враги.

Причем враги не очень честные и ровно ничем не заслужившие никакой меры уважения. Соболезнующие этим людям любят повторять, что погибли люди, составлявшие цвет элиты Польши. Каждая страна вправе сама решать, из кого ее составлять. Только если в этой стране цвет элиты состоит из недругов России — значит, так эта страна к России относится. И непонятно, почему этим людям Россия должна ставить памятник на своей территории.

Единственное формальное относительно умеренного отношения к ним — принцип «о мертвом либо хорошо, либо ничего». Но обычно на врагов это не распространяется. И потом — даже если относиться согласно этому подходу — памятник-то здесь не причем.

Можно признавать это событие трагедией. Но если бы на каждую трагедию в мире выделяли по памятнику — наверное, слишком мало места осталось бы для живых. Тем более что трагедия эта произошла по фанаберии польской стороны.

Только Россия и ее территория здесь не причем. России хранить память о Качиньском и его союзниках — нет оснований.

Можно говорить о том, что эти люди из кампании Качиньского погибли на территории России. Но и погибли они не по вине России, и нигде не сказано, что погибшим нужно ставить памятники именно на месте их гибели.

Скажем, после того, как в США в Далласе был убит президент Кеннеди — куда более значительная и достойная фигура, нежели Качиньский — никто не требовал поставить памятник на месте его гибели, да и вообще в Далласе. В США вообще нет памятника Кеннеди — хотя у американцев куда больше оснований почитать его, чем у России — Качиньского.

Вообще, не России, а Польше решать, ставить ли памятник своему президенту и своим политическим деятелям. Но при соблюдении двух оговорок. Во-первых, ставя памятник врагу (недругу) России и солидаризировавшимся с ним политическим деятелям — Польша сама солидаризируется с врагом России. А потому — солидаризируется с его враждой к России. И тогда сложно говорить о том, чтобы дружить с этой страной.

Во-вторых, делать это она должна на своей территории. Можно — на любой своей площади — хоть площади Джохара Дудаева, чтобы еще раз подчеркнуть свое отношение к России. Можно — на том своем аэродроме, с которого Качиньский вылетел в свой последний полет. Хоть на летном поле.

Но Польша требует, чтобы память о Качиньском была увековечена и именно в России. И требует не случайно — и не просто в силу шляхетской спеси. Для нее это — увековечивание ее очередной претензии к России. И очередного политического выигрыша — который повышает ее цену в отношениях с партнерами, как стороны, способной диктовать свои условия России.

Нынешний президент Польши Бронислав Коморовский в свое время открыто высказывался в том духе, что с Россией нужно вести себя как можно жестче — и постоянно от нее что-то требовать, тогда она всегда будет заискивать и идти на уступки тем, кто займет такую позицию.

Он и требует. Если же предположить, что он или Польша этого не требует, то ситуация еще более нелепа. Тогда непонятно, кто требует и чья это идея: Юргенса, Тимаковой, Караганова, Федотова?..

Только России нет оснований хранить память о Качиньском и почитать своего врага. Как и нет никакого смысла потакать требованиям Коморовского. Или других инициаторов этой экзотической инициативы.

И ей этот памятник не нужен.

Смерть в Сирте и жизнь в Твиттере

Кто убил Каддафи, как был убит Каддафи, за что был убит Каддафи — сейчас уже не так важно. Отныне в сознании людей, для которых понятие «справедливость» — не пустой звук, будет жить образ Каддафи, сражавшегося за свою страну, свой народ и свою идею до конца, не сдавшегося и принявшего смерть от рук озверевшей толпы американо-французских наемников.

Сенатор Маккейн что-то там говорил, что Асад и Путин теперь должны плохо спать, вспоминая про участь Каддафи. Убогий человек этот Маккейн… Он даже не понимает, что людей, имеющих идеи и ценности, участь Каддафи не может страшить: ей можно по-своему завидовать.

Прожить 69 лет (или 72 года — точная дата рождения Каддафи до сих пор не выяснена), за это время совершить революцию в своей стране, разгромить всех своих внутренних врагов, править страной более сорока лет, сделать эту страну одной из самых успешных на своем континенте, заставить считаться с собой целый мир, в условиях, когда покатилась волна истерии и безумств по близлежащим арабским странам, устоять, практически разгромив мятежников, принять вызов чуть ли не всех великих держав, вступить с ними в схватку, полгода сдерживать натиск самых сильных армий мира, полгода держать знамя борьбы за свою идею, отклонить все предложения капитуляций — и пасть, защищая последнюю крепость страны и свой родной город от иностранных интервентов… Разве это не достойно хорошей, чистой зависти? Такая жизнь может ужасать разве что какое-нибудь псевдодемократическое ничтожество, не мыслящее себя человеком и ценящее свое полуживотное существование превыше всего в мире. А у справедливого человека такая жизнь может вызывать уважение, даже если он не разделяет взгляды Каддафи.

С улиц Сирта Каддафи шагнул в бессмертие.

Враги его не поняли одного: что настоящие люди живут не потому, что живут — а для того, чтобы… Что бы делать то, что они считают важным. Каддафи жил не потому, что ему довелось родиться, а для того, чтобы делать то, что он считал важным в этой жизни. Для счастья Ливии, для того, чтобы создать свою Джамахирию. И то, что он делал — было важнее для него, чем то, что он жил.

И выбирая между тем, чтобы отказаться от этого дела, но сохранить свою жизнь — и тем, чтобы драться за свое дело, рискуя погибнуть — он мог выбрать только то, что он делал.

Представьте себе и задумайтесь, дрался бы Медведев за свою «модернизацию» до последнего вздоха или, увидев для себя минимальную угрозу, постарался бы конвертировать остатки того, что у него еще есть во что-то устойчивое?..

Строго говоря, человек — это то, за что он готов отдать свою жизнь.

Тем же Маккейну или Обаме (они друг друга стоят), судя по всему, непонятен смысл, заложенный, к примеру, в словах «Даже смерть не страшна, если в этом победа твоя». Маккейн и Обама — даже не Джордж Буш, который, принимая вызов Аль-Каиды, действительно защищал свои ценности. У Маккейна и Обамы, как и у их партнеров по западной коалиции, ополчившейся на Каддафи, нет и таких ценностей.

Даже аудитория радиостанции «Эхо Москвы», которую априори трудно заподозрить в симпатиях к убитому ливийскому лидеру, на вопрос «Можно ли сожалеть о гибели Каддафи?» в большинстве своем ответила положительно (58 % из числа участвовавших в опросе в сети и 69 % — из числа тех, кто отвечал на вопрос по телефону. Отрицательный ответ дали 37 % и 30 % респондентов соответственно).

Если Маккейн и подобные ему не понимают, что судьба Каддафи достойна уважения, то это Маккейн и такие, как он, должны плохо спать. Такие, как Обама. Такие, как людоедка Клинтон, встретившая известие о гибели Каддафи возгласом «Вау!» и смехом. Такие, как британский премьер Кэмерон. Такие, как французский президент Саркози. Это они стоят за убийствами детей Каддафи и самого Каддафи, совершенных разъяренной толпой боевиков, на языке Запада именуемых «мирными гражданами» и «борцами за демократию», которым Запад дал оружие для того, чтобы убивать, убивать, убивать, и сопротивление которым США, Англия и Франция подавляли ударами своей авиации, а Медведев — голосованием в Совете Безопасности ООН.

Кстати, эти «лидеры мирных граждан, пробужденных арабской весной» уже приняли свое первое рубежное решение — провозгласили в Ливии законы Шариата. Куда уж либеральнее и демократичнее.

Что-то с некоторых пор, как западные лидеры начнут бороться за права человека — так дело кончается новым исламистским государством. Французы решили побороться с коррумпированным режимом иранского шаха — и получили фундаменталистский Иран. Американцы боролись против СССР в Афганистане — и получили Талибан.

Боролись против «югославского тоталитаризма» — создали режим боснийских исламистов, помогали «свободной Чечне» — получили ваххабитскую Ичкерию, боролись с «Гитлером Балкан» — получили косовскую мусульманскую наркореспублику. Казнили Хусейна — разбудили шиитскую гражданскую войну.

Теперь вместо «Зеленой Книги» Каддафи — получили законы Шариата… Боролись с Асадом — получили Исламское государство. На Украине вышло иначе — боролись с «коррумпированным Януковичем» — получили нацистскую диктатуру.

Западные лидеры должны плохо спать. Потому что это они его убили. Потому, что весь мир, так или иначе, пересказывает свидетельства о зверствах их наемников в Ливии, Сирии, на Украине, о глумлении над телом убитого Каддафи — и о глумлении над телами украинских антифашистов.

Собственно, за то они и ненавидели его, что он заставлял их считаться собой. И за то, что он был способен на то, на что они способны не были.

Кстати, сами по себе идеи Каддафи даже не несли в себе ничего несовместимого с европейскими ценностями — сама по себе это была некая руссоистская концепция. Общество, где все и всё решают сообща. Живут без особого государственного аппарата. Торжество самоуправления и гражданского общества…

А Каддафи — что Каддафи… Он вошел в бессмертье. Его именем будут призывать к борьбе его единомышленники. Возможно, его еще назовут африканским Альенде или африканским Че Геварой. Он не сдался, он сражался. Можно, повторяем, разделять или не разделять идеи Каддафи, но страна при его правлении была успешной. И вряд ли будет такой в будущем. Можно называть Каддафи экстравагантным, хотя кому принес вред раскидываемый в европейских столицах его шатер? Чем это хуже коллекционирования айфонов? Никто пока не объяснил.

Он за свои идеи сражался и умер. А из его палачей вряд ли на это кто-то в принципе способен. И лучше смерть в Сирте, чем жизнь в Твиттере.

Глава 6

Кем они были?

На темной стороне силы. Мощь бесплодия

Фигура Ельцина в истории России — это мерзкая и черная фигура, что-то вроде Тушинского вора — Лжедмитрия Второго.

И, конечно же, официальные выступления его поклонников с абсолютно сервильным и откровенно лживым превозношением отсутствовавших у покойного заслуг, включающее нелепые утверждения, что при Ельцине народ получил главное — свободу, — чудовищное кощунство, вроде утверждения, что бандит, сжегший ваш дом и убивший ваших родителей, дал вам свободу от замшелой рухляди и родительского произвола.

Ельцин не давал свободу стране, поскольку те блага, которые известная редеющая часть политического класса зовет «свободой», были даны не им, а его предшественником.

Ельцин не давал свободу стране, потому что бардак и криминал не является свободой: свобода воровать по определению могла быть использована лишь мизерным меньшинством и обречена была обернуться свободой быть обворованными для остальных.

Ельцин не давал свободу стране, потому, что ни один не сошедший с ума человек не может объяснить, чем за последние четверть века он стал свободнее, нежели был раньше: все вместе взятые политические партии привлекают внимание и уважаемы меньше, чем КПСС, все вместе взятые «свободные» издания читаемы меньше, чем старая советская партийная пресса и по воздействию на власть не идут с ней ни в какое сравнение; свобода выезда за рубеж интересна, по социологическим данным, примерно для 20 % населения — остальных это либо не интересует, либо они просто не имеют денег на такие выезды; свобода иметь частную собственность просто обернулась обнищанием большинства. И так далее.

Все это ясно любому нормальному человеку и, увы, уже неактуально именно в силу собственной очевидности. Если бы сегодняшние цены за баррель нефти были в 1980-е годы, то коммунизм можно было бы успешно продолжать строить не то что с Брежневым, но даже и с Черненко. В лучшие советские времена она составляла около 40 долларов, а при Ельцине — находилась в диапазоне от 20 до 10. Так что, по всем здравым соображениям, при простом сохранении коммунистов у власти мы должны были бы жить почти в разы лучше, чем тридцать лет назад и в несколько раз лучше, чем двадцать лет назад.

Однако, несмотря на то, что стенания в официальных и «либеральных» СМИ вызывают желание сказать лишь одно: что Ельцин — это мерзавец, это, все же, было бы не вполне справедливо. Поскольку мне довелось публиковать свои оценки «первого президента», когда он был у власти (см., например, «У истории на пути. Пока Ельцин у власти, Россия будет в кризисе» // «Независимая газета» за 13 мая 1999 г.), то сегодня, хотелось бы воспроизвести ряд положений более поздней статьи, в которой я говорил о тех действительных политических сильных сторонах, которые Ельцин имел, как лидер. Собственно, натворить так много мерзостей Ельцин смог именно потому, что был сильной фигурой, талантливым политиком, явно возвышавшимся над остальными политиками страны того времени.

Роль, сыгранная человеком, и сам человек — это, все же, разные вещи. Все то страшное, что Ельцин сделал в России, стало возможным благодаря его положительным качествам. Благодаря тому, что по природе он был боец. Благодаря тому, что он умел драться. Благодаря тому, что он умел защищать свою власть.

Представим невозможное. В 1985 г. или в 1987 г. Ельцин становится Генсеком.

По всем данным, Ельцин был тогда вполне ортодоксальным коммунистом и носителем идей «твердой руки» в деле совершенствования развитого социализма.

Кому сложно представить, как широко удалось бы разгуляться при нем пресловутой «межрегиональной депутатской группе»?

Какие там массовые антикоммунистические митинги?

Какой там Первый Съезд народных депутатов СССР?

Какой Сахаров? Кто его вообще пустил бы в Москву?

Какие там движения в Прибалтике? Три республики лежали бы под бомбами советских штурмовиков, Лебедь и Грачев саперными лопатками рубили шизофреников из «Саюдиса» и «Руха», пока оставшиеся не стали просить не отправлять их дальше Верхней Тунгуски.

Если бы каким-то чудом сплотившиеся вокруг бывшего Генсека демократы умудрились протиснуть последнего в пику «кровавому Борису» на пост Председателя Верховного Совета РСФСР (что само по себе фантастика, потому что никого из них близко не подпустили бы к избирательным урнам), — всю тысячу «народных депутатов» пинками омоновских сапог вытолкали бы из Кремлевского дворца. И если бы какие-нибудь отвязанные Мурашев с Якуниным привели толпу бесноватых на «защиту демократически избранного парламента», танки под красными заменами били бы в упор с кремлевских площадей или напрямую сквозь кремлевские стены, круша «преступную попытку контрреволюционного антиконституционного мятежа».

Какая отмена «6-й статьи Конституции» при Генеральном секретаре ЦК КПСС Борисе Николаевиче Ельцине, «стойком ленинце, верном продолжателе дела Великого Октября»? Да если бы, до чего-нибудь подобного дошло и, против ожиданий, пусть не полмиллиона, а и сто тысяч человек с таким требованием или с требованием «запретить преступную КПСС» вышли на Манеж, — то не перед Белым домом под триколором, а у первого подъезда ЦК под портретом Сталина на танке стоял бы Борис Ельцин, сжимая Устав КПСС и зачитывая Обращение Политбюро ЦК КПСС «Ко всем трудящимся Советского Союза!» с призывом в «минуту смертельной опасности нависшей над святыми завоеваниями революции», «как один сплотиться под Знаменем Победы вокруг Ленинского Центрального Комитета»!

Какая там «бархатная революция» в Чехословакии? Какое там «падение Берлинской стены»? Не говоря о том, что никто об этом и не помыслил, если вдруг и помыслили — по всем маршрутам 1945 года советские танки раскатывали бы в тонкий пласт любых «борцов с тоталитаризмом». Под робкие выражения озабоченности Запада, на которые в ответ слышался бы родной медвежий рык из-за стен Кремля: «Па-а-анимае-ешь тут!».

Какое Беловежье? Какой распад Советского Союза?

Чубайс читал бы лекции в своем институте, Гайдар писал в «Коммунисте» статьи о преимуществах плановой экономки, Березовский — фундаментальный труд по теории управления.

Это ставший «демократом» Ельцин расстреливал парламент, посылал Грачева в Чечню, посылал ОМОН разгонять пенсионеров и фальсифицировал выборы 1996 г.

«Коммунист» Ельцин просто в пыль развеял бы любую попытку покуситься на родную партию и великий Советский Союз, раз уж он встал бы во главе их. Это «демократ» Ельцин, когда в 1999 г. Квашнин доложил ему, что лидеры Запада, «кинув» «друга Бориса», все же ввели войска на территорию Косово, спросонья отдал приказ: «Ты начальник Генштаба? Ну и разбомби их к такой-то матери! И доложи!» И побелевший Квашнин поднимал домашних президента и умолял их уговорить отменить приказ. Генсек Ельцин просто поставил бы в Югославии новейшие зенитные комплексы, вывел танковые армии на рубеж Одера и пообещал через несколько часов довести их до Брюсселя и Парижа.

При этом вовсе не обязательно, что Ельцин делал бы все это во имя торжества идей коммунизма. Он делал бы это, прежде всего, во имя защиты своей власти, но, защищая ее, — он защищал бы то, что являлось основами ее легитимности. Потому что от лидера требуется выполнение своих функций: если ты глава партии — служить партии, если ты глава государства — защищать это государство.

Если ты глава правящей партии — защищать власть этой партии, которая одновременно — и твоя власть.

Среди типов лидерства, среди прочих, можно выделить три.

Первый, самый высший по своему типу лидер: который служит проекту. Неважно какому. Важно, что власть для него — средство осуществления этого проекта. Все остальное — в том числе, собственная жизнь, благополучие, безопасность — мелочи, которые имеют значение только постольку, поскольку способствуют или не мешают этому осуществлению. Здесь можно назвать Ленина и Наполеона, Сталина и Гитлера, Петра Великого и Чингисхана, Карла Великого и Авраама Линкольна.

Второй, более низкий тип лидера: который служит своей власти. Ему более или менее все равно, что осуществляет эта власть. Важно, чтобы она была сильна и находилась в его руках. Он служит этой власти. Она, пока она находится в его руках — для него важнее и жизни, и совести, и благополучия.

Третий, самый примитивный тип лидера: тот, для которого власть — лишь средство для собственного благополучия. Как только борьба за власть становится рискованной, как только ему говорят: «Отдай власть, ведь могут убить», «Отдай власть, стремно становится, проиграешь — посадят», «Отдай власть! Прольешь кровь — ругать будут!», — он сдается. Власть нужна ему не для великой цели, даже не сама по себе — ему нужен комфорт, который она обеспечивает. И если можно сохранить комфорт, отдав власть, а, не отдав — можно его утратить — он никогда не пойдет на риск.

Есть, правда и четвертый, «прото-тип». Это те лидеры, которые во власти служат своему тщеславию. Они хотят войти в историю «великими реформаторами», понимают, что с помощью власти могут что-то сделать, понимают, что нужно что-то сделать, — но не знают что. К этому типу относится Михаил Горбачев и, пожалуй… Ладно, поживем — увидим…

Так случилось, что в СССР в 1980–90-е годы лидера первого типа не было. Хотя, возможно, чем-то подобным мог стать Андропов. Это уже шутка истории: такие вообще редко появляются.

Лидером второго типа в этот период был только Ельцин. Остальные, рожденные в аппаратных недрах мирного советского общества, в лучшем случае были лидерами третьего типа. Поэтому, они всегда и проигрывали Ельцину. У них и так всего, что их интересовало, было достаточно. Ельцин, потенциально, готов был драться за свою власть не на жизнь, а на смерть. Они — никогда. Власть для них была не самоценна, была вторична, рисковать за нее большим — они никогда не решались. И всегда ему проигрывали.

Остальные, рожденные в аппаратных недрах мирного советского общества, они всегда проигрывали Ельцину. Ельцин, потенциально, готов был драться за свою власть не на жизнь, а на смерть. Они — никогда. Власть для них была не самоценна, была вторична, рисковать за нее большим — они никогда не решались. И всегда ему проигрывали.

Все они — были производны.

Обычный функционер ждет, пока течение выведет его наверх, но никогда не пойдет поперек. Это — нарушение внутренних принципов системы. Поэтому система это отторгает. Хотя, без такого начала может существовать только до тех пор, пока ситуация не обостряется и пока ей не бросает вызов внесистемный Зубр. Иногда, она может такого задавить. Иногда — нет. От многого зависит.

Ельцин был воспитан системой. Может быть — глубже и искренней верил в то, от имени чего эта система выступала. И попытался, в 1986–1987 гг. служить этому, большему, чем сама система, началу.

Система могла поставить на Ельцина — и тогда она стала бы непобедима. Но вынуждена была бы служить не себе, а этому большему. И система его отвергла, выбросила, сломала ему некий ценностный хребет.

Но Ельцин, во-первых, был достаточно силен, чтобы не умереть от этой боли, боли сломанного позвоночника, боли сломанной веры: ведь Система и Дело, Знамя — для него были синонимами.

Хребет сросся. Но это уже был изуродованный хребет. Вместо веры и служения хребтом стала ненависть. Ненависть к тем, кто сломал этот хребет абсолютно ни за что ни про что — ну не было выступление его в октябре 1987 ни нелояльным, ни антипартийным. Били-то не за выступление. Били за то, что увидели намек на Зубра. И вместо веры — осталось желание мстить.

Ельцин остался с искривленным хребтом — и теми качествами лидера, которые у него были. С умением вставать и идти против течения. С умением драться. С умением мобилизовываться в минуты опасности.

У Пушкина в «Борисе Годунове», возглавляя поход против России, Самозванец говорит: «Вы за царя подъяли меч, вы чисты. Я ж вас веду на братьев; я Литву позвал на Русь, я в красную Москву кажу врагам заветную дорогу…» Ельцин олицетворил собой, по сути, вполне социалистические ожидания, направив их против коммунистической партии и социалистической системы. Без этих ожиданий никто никогда не совершил бы в стране контрреволюцию, не сумел бы поднять народ против компартии и своей страны. И, похоже, вот это вот: «Я Литву позвал на Русь…» стало неосознанным ночным кошмаром Ельцина.

Отомстив, он, с одной стороны исчерпал основную внутреннюю мотивацию, и, возможно не осознавая, чувствовал — он уничтожил то, что было и его сутью.

Мстя, он мог побеждать и давить врагов. Но не мог ничего создавать. Потому, что не знал — зачем… Ельцин не мог создать ни капитализма, ни буржуазной демократии в России — потому, что это было не его.

Он, изначально, мог быть плодотворен в создании того, во что верил, служении тому, что его создало. Но это — он уничтожил. Осталась сила драться, осталась любовь к власти. Осталась мощь бесплодия.

Вся личная сила, все блестящие личные лидерские качества, которые, служи они правому делу, могли дать этому делу великие победы, — оказались бесплодны и разрушительны, став на службу «темной стороне силы». Анакин Скайуокер стал лордом Вейдером. И плохо пришлось джедаям. Да в системе больше и джедаев не нашлось.

Да, Ельцин — черная фигура истории. Но он был борцом и бойцом. Он мог встать и пойти против элиты и против течения. Мог переломить ход событий.

Оценивать отрицательно его роль — справедливо. Только надо понять, что сыграть ее он мог потому, что обладал всеми этими качествами. А у тех, кто был против него — их не было. Учиться надо.

Медведь и пасечник

Ситуация с конфликтом между Медведевым и Лужковым, ее развитие и последовавшее «отрешение» мэра Москвы прежде всего вызывает ощущение нечистоплотности, грязи. Причем это ощущение, прежде всего, вызывают именно действия со стороны Медведева. Он ни разу не высказал никаких прямых претензий по отношению к руководителю столицы. Он все время прятался то за «анонимные источники в администрации Президента», то за полуанонимных журналистов ведущих каналов, исполнявших его заказы по оперативному изготовлению компрометирующих Лужкова малодоказательных фильмов-обвинений, то за своего пресс-секретаря, прославившуюся, прежде всего, демонстративной защитой неприличной статьи Подрабинека… Он так и не смог объяснить причин возникновения у него «недоверия» к лидеру Москвы.

Даже ультиматум с требованием отставки руководителя Москвы он не осмелился предъявить лично, а передал через руководителя своей Администрации. Причем и в этом разговоре никаких конкретных обвинений или претензий медведевская сторона предъявить не смогла.

В целом это создает впечатление, что его недовольство Лужковым носило такой характер, о котором самому Медведеву и его сторонникам неловко было говорить публично. То есть, что от мэра требовали чего-то такого, о чем было неприлично сказать вслух — чего-то недостойного и противозаконного.

Даже Указ о его снятии он издал, по сути, спрятавшись в другой стране. То есть, уехав подальше от своей страны, от жителей столицы, мнение которых по этому вопросу он проигнорировал, от самого Лужкова — а главное, возможно, от Путина у которого, как говорят многие, было иное мнение по этому вопросу.

Сегодня много размышляют о сути и причинах конфликта — но отдельным вопросом остается именно стиль, в котором действовала медведевская сторона. И главным орудием, которое она использовала, точнее — использовал Медведев — это данная им команда на примитивное обливание Лужкова грязью. А использование грязи в любом случае не красит того, кто избирает ее своим орудием. Тем более, что «разоблачения» президентских «гряземетателей» отличались двумя важными чертами: во-первых, в них не было ничего нового по сравнению с теми сплетнями, которые пересказывали противники Лужкова в течение уже десяти лет, во-вторых, ни одно из них, строго говоря, не было не то что доказанным — а просто доказательным.

Конечно, на самом деле у конфликта есть и серьезные причины, о которых в полной мере никто не говорит, и много различных аспектов, сторон и составляющих — о которых сразу все сказать вообще невозможно.

В неком очень укрупненном плане можно назвать три составляющие.

1. Это действительно сам Лужков. 2. Это собственно Медведев — со словом собственно потому, что есть еще и «несобственно» Медведев, то есть нечто вроде коллективного Медведева — не просто его окружения, а еще и окружения его окружения. Все те остатки разбитых феодальных политических дружин 90-х гг., которые мечтают о реванше и о мести реалиям 2000-х — и как завидуют своим победителям, так и еще больше завидуют тем сильным фигурам их времени, которые, как Лужков, сумели оказаться востребованными в новую эпоху. А кроме того, некоторые чрезмерно тщеславные и амбициозные ближайшие члены его семьи, на фоне которых со временем не то что Елена Батурина, но и Раиса Горбачева еще покажутся образцами скромности и деликатности.

Вот этого «не собственно Медведева» — можно разбирать отдельно — и во многом характер их и их устремлений таков, что явно не делает чести тому, вокруг кого они собираются и кого хотят использовать как свое орудие.

3. Это система. Система не в смысле совокупности собственно властных и бюрократических отношений, в среде которых развивался конфликт, а в смысле той новой реальности, которая начала утверждаться в России двадцать лет назад, одним из создателей которой является Лужков, и одним из производных — Медведев.

Лужков

Лужкову, безусловно, можно предъявить много претензий. И политических, и градостроительных и, в известном смысле, этических.

Лужков в 1991 году предал партию, в которой тогда состоял, и перешел на сторону ее откровенных врагов.

Лужков в 1993 году предал Конституцию своей страны и перешел на сторону сторонников государственного переворота, организованного Ельциным. И принял в нем активное участие.

Причем в промежутке между этими событиями Лужков активно и противозаконно акциями прямого действия поддерживал ельцинскую сторону в борьбе с органами законной власти России и ее высшим звеном — Съездом и Верховным Советом.

Хотя можно отметить и такую деталь: когда, скажем, ряд неформальных коммунистических организаций и членов запрещенного горкома КПСС подали заявку на проведение массовой манифестации 7 ноября 1992 года и Лужкову об этом доложили, высказав одновременно сомнения в возможности ее разрешения, ответ был: «Но ведь 7 Ноября осталось у нас официальным праздником? Это такая дата, которую пропускать нельзя».

В 1996 году именно Лужков и административным ресурсом, и, в не меньшей степени укрепившимся тогда авторитетом, обеспечил в Москве Ельцину победу над Зюгановым и помешал стране освободиться от безумия власти тогдашнего президента и его Семьи, лишил общество шанса прийти к стабилизации и выздоровлению.

Он отключал свет в здании верховного Совета и организовывал его блокаду. Верный ему ОМОН жестоко избивал людей, приходивших поддержать Конституцию и законную власть в 1993 году — избивал, не разбирая, стариков, подростков, женщин.

Только, освободили его от должности не за это.

Вот было бы интересно, если бы оказалось, что Медведев утратил доверие к Лужкову в силу участия последнего в двух государственных переворотах, предательстве КПСС и антиконституционном мятеже 1993 года… Особенно если учесть, что до запрета КПСС Медведев был ее членом, а будучи юристом, не мог не понимать, что и ее запрет, и роспуск, и расстрел Верховного Совета и Съезда народных депутатов был сугубо незаконным действием.

Лужкову можно предъявить и другие претензии — уже по последним годам деятельности.

В первую очередь они связаны с тем, что его жена стала миллиардером, а сам он погряз в коррупции.

Правда, никто этого не доказал. А то, что такие слухи ходят… Мало ли какие слухи могут ходить. Про некоторые специфические увлечения Медведева тоже ходят разные слухи. Слухи — это всегда только слухи.

Только сегодня и в реальной России предъявлять претензии политику в коррупции — это низкий цинизм. Потому что, судя по всему — коррупция сегодня это не некое нарушение правил — это правило. Система существования правящего класса.

Сегодня в России от должности отрешат скорее за некоррупционность, чем за коррупционность.

Да и журналисты телеканалов, тиражировавшие эти обвинения — причем безвкусно, бездоказательно, и натянуто — получили их не в результате некого «независимого расследования» — а по поручению. По большому счету, авторов известных фильмов иначе, как дешевыми подстилками назвать нельзя. Правда, вполне может быть, что через год другой они с такой же деланной увлеченностью и игрой голосовыми интонациями будут разоблачать Медведева, обличать коррупционность его окружения и рассказывать компрометирующие подробности уже о его жене.

Сегодня они называют Лужкова «Юрием Близоруким» — послезавтра будут говорить о «новом Лжедмитрии».

Только освободили его от должности не за это.

Постоянно вменялись в вину Лужкову пробки на дорогах. Только пробки растут из-за роста числа машин. А последнее увеличивается и из-за притока людей в город, и пропорционально росту доходов москвичей. Значит, винить Лужкова в пробках — это винить его в росте доходов жителей города. А то, что городские дороги неприспособленны к подобному числу машин — проблема, выходящая за рамки собственно возможностей мэра.

И потому что не Лужков уничтожал в начале 2000-х годов сборы в дорожный фонд. И потому, что не Лужков определял нынешние границы Москвы — и те, кто ставит ему в вину то, что в Москве пробки есть, а в Париже и Лондоне их нет, с одной стороны умалчивают, что западные столицы их тоже имели в свое время — и просто располагали большим временем на то, чтобы решить эту проблему. И решалась она во временные параметры, выходящие за рамки одного десятилетия. С другой стороны — они лукаво молчат и о том, каково соотношение площади, автомашин и населения в мировых столицах.

Если число машин на тысячу жителей в ведущих городах примерно равное, то площадь Лондона составляет 1579 кв. км на которых проживают 7 миллионов человек. Площадь Берлина — 883 кв. км при 3,425 млн. человек. Площадь Нью-Йорка — 831 кв. км при 8,2 млн. человек. Площадь собственно Парижа — строго говоря то, что в Москве считается Центральным округом — 105 кв. км при населении в 2 млн. человек, площадь же Большого Парижа — то есть то, что собственно и можно сравнивать с Москвой — 1450 кв. км. Всего же в Париже с окрестностями на площади в 1800 кв. км живет и работает 12 млн. человек[16].

Ну, и что не менее важно — в Москве порядка 20–25 % населения имеет автомашины. То есть, в любом случае — это проблема меньшинства населения. Причем созданная ими же самими для себя и остальных 75 %. Потому что если очевидно, что Москва в нынешнем виде не приспособлена для такого числа машин — то не нужно четыре-пять часов крутиться в московских пробках — нужно сесть на метро и доехать до нужного тебе места и дальше — на перехваченной автомашине либо на маршрутке.

Это — проблема меньшинства, причем относительно имущего, выдаваемого за проблему всех москвичей.

И все равно, освободили его от должности не за это.

Лужкову ставят вину его архитектурно-строительную активность — и особенно ее стилистические особенности.

Только, во-первых, это забавная мотивация для утраты доверия — по расхождению художественных вкусов. За эстетические особенности пока в истории, как кажется, еще никого от должности не отрешали.

Есть вопросы по оценке эстетики Лужкова. Но с эстетической точки зрения вполне можно считать оправданными и претензии Хрущева к выставленным в Манеже специфическим произведениям искусства — честно говоря, куда более спорным, чем «лужковский стиль».

Творения Церетели далеки от канонов эпохи Возрождения и работ Микеланджело. Но и картины Пиросмани заметно контрастируют с классической живописью — только со временем сами оказались классикой. А протесты художественных активистов против них, да и всей лужковской эстетики очень напоминают борьбу с джазом или фокстротом.

Только освободили его от должности все равно не за это.

Более обоснованы претензии к уничтоженным памятникам. Откровенно жалко и гостиницу «Националь», и гостиницу «Москва», и гостиницу «Россия». Хотя не больше, чем бассейн «Москва», замененный клерикальным новоделом — но вот в этом Лужкова что-то никто не упрекает.

Вообще, те, кто обвиняет Лужкова и радуется его «отрешению», уходят от вопроса о том, за что на деле сняли Лужкова, и было ли это правильно и порядочно или нет. И подменяют его вопросом о том, что Лужков — на деле или только по их мнению — сделал неправильно.

За 18 лет у любого руководителя накопится то, с чем можно спорить. И будет нравиться спорить тем, кто ничего особенного не сделал. Это же хобби и страсть тех, кто ничего не может — указывать тем, кто может, на их действительные или мнимые ошибки.

И ситуация, когда их массово выпускают на телеэкраны, и они поочередно, один за другим рассказывают о своих претензиях к мэру не давая времени зрителю просто соотнести это со своим личным опытом, чтобы вникнуть во все их логические передержки и лукавства — то из поля внимания начинает теряться то, что на самом деле было сделано

— и уже никто не вспоминает ни о новом МКАДе,

— ни о Третьем кольце,

— ни о миллионах построенных квадратных метров жилься — в том числе и бесплатного,

— ни о том, что Москва в 1990-е — 2000-е оказалась единственным городом в России, где сохранилось такое понятие как бесплатное муниципальное жилье,

— ни о помощи театрам и школам,

— ни о надбавках пенсионерам, обреченным в 1990-е, о возвращении к которым так мечтают собирающаяся вокруг Медведева политические маргиналы той эпохи,

— ни о выживших благодаря Лужкову музеях,

— ни о возвращаемых детским садам помещениях, розданных по принятым федералами законам неизвестно в чьи руки,

— ни о новых выросших кварталах,

— ни о замененных на современные здания разваливающихся пятиэтажках,

— ни о том, что Москва из заваленной снегом и помойками черного неосвященного города конца перестройки стала городом, полным света в любое время дня,

— ни о том, что скучные и заброшенные спальные окраины столицы за время правления Лужкова стали как будто иллюстрациями к сказке «Незнайка в Солнечном городе» или не менее сказочному Изумрудному городу,

— ни о том, что в 1998 он спас страну от подготовленной Березовским диктатуры Лебедя,

— ни о том, что он одним из первых выступил в 2005 году против введенного людоедами из правительства 122-го Закона о монетизации льгот,

— ни о том, что сумел сделать так, чтобы пенсионеры Москвы ничего не проиграли от введения в действие этого закона,

— ни о том, что он строил тогда, когда остальные воровали…

Ни о чем этом теперь говорить нельзя.

Медведев запретил.

Его упрекают в том, что он воровал (никто этого не доказал, хотя если бы Медведев распорядился — могли и «доказать»). Но боятся сказать, что даже в этом случае — он еще и строил. Тогда как остальные — только воровали.

Правящий класс в нашей стране ворует весь — и подразделяется в нашей стране только на тех, кто ворует и не делится ни с кем, кроме своего начальства, и тех, кто ворует — и делится с обществом.

И те, кто привык, что нужно делиться с начальством — очень не любят тех, кто делится с обществом — как потому, что те подают дурной пример, так и потому, что хотят, чтобы делились не с обществом, а с ними.

Иные обращают внимание на то, что нельзя занимать такую должность вечно. 18 лет, как Брежнев. Только брежневское 18-летие большинством сегодня воспринимается как утерянный Золотой Век. После его правления тоже очень многие требовали перемен и — и «особенно борьбы с коррупцией».

И опять, главное-то в другом. Ведь Лужкова сняли не за гипотетическую коррупционность. Не за архитектурные излишества. Не за пробки. Не за уничтожение памятников. И не за участие в двух госпереворотах.

То есть все то, что сегодня ему ставят вину чем-то им обиженные и нанятые Кремлем ругатели — все это на деле для Медведева значения не имело. Что имело — он открыто сказать стыдиться. Нет, в конце концов, что-нибудь придумает. Но сегодня стыдится — знает, что требовал у Лужкова чего-то непорядочного.

* * *

Увольнение без предъявления претензий и объяснения причин, в самом простом случае — обыкновенное самодурство. Лужкова сняли, не предъявив ему внятных претензий. Фильмы о его гипотетической коррупционности не могли быть такими причинами — все, что в них говорилось, ходило в слухах и тогда, когда Лужков избирался, и тогда, когда он назначался в прошлый раз.

То единственное объяснение, которое дал этому Медведев это и подтверждает: на вопрос о причинах он сумел сказать только одно: «Утрата доверия. Причина вытекает из самого Указа». Но спрашивали его о причинах утраты доверия — и получилось, что он его утратил потому, что сам издал такой Указ: издал указ о своей утрате доверия — и исполнил его, то есть доверии утратил — в силу собственного распоряжения. Медведев не только не сумел ничего объяснить — он даже не сумел грамотно выразить свою мысль. Большее, что может означать его ответ — «захотел и уволил».

В силу собственной блажи.

И по большому счету, на это прозрачно намекнул и Путин, сказавший прямо — заслуги у Лужкова большие. Но — не договорились. Не понравился он президенту — тот его и уволил. Имеет право.

В общем же контексте происходившего и до отставки, то есть лжи и грязи, которые Медведев распорядился выплескивать на Лужкова с экранов, в целом, с нравственной точки зрения можно сказать только одно — по отношению к Лужкову поступили подло.

Тем, кто радуется его снятию сегодня, потому что не может простить его действительных грехов участия в переворотах 1991 и 1993 гг. хорошо бы понять, во-первых, что винить его в этом сегодня — это все равно, что в 1943 году винить Черчилля в его борьбе против Советской России в 1918 году.

А во-вторых, — что сделанным им в последствии для Москвы, москвичей, — в первую очередь трудящихся и обездоленных москвичей, спасением их от вымирания и нищеты в 1990-е годы — он пожалуй, искупил свои 1991 и 1993 гг.

Медведев

Да, как будто бы формально Медведев имел право на подобное увольнение Лужкова. Подыгрывающие медведевской стороне СМИ указывают, что президент не обязан объяснять подобного своего решения. Формально оно как будто так. Но, вообще-то, любой умный руководитель, который хочет, чтобы исполняя его решение, люди исполняли его осознанно — объясняет.

Утверждения, что он не обязан по закону отчитываться в своих поступках — с одной стороны есть объявление его лицом, неподконтрольным и неподотчетным обществу и народу. С другой — в принципе неверны и антиконституционны, поскольку власть президента в РФ дана не свыше и не помазанием РПЦ, — единственным источником власти президента является многонациональный российский народ. И получив от него мандат на власть, Медведев принял на себя и обязанность отчитываться в своих поступках и их мотивах. Избрание президента есть форма договора некого лица с народом — договора, в соответствии с которым это лицо получает полномочия и соглашается на обязанности и на контроль за своими действиями.

Сняв без объяснения причин одного из наиболее заслуженных руководителей в стране, Медведев плюнул в лицо ее гражданам и уж тем более — жителям ее столицы. Тем самым он разорвал свой договор с избирателями и дал право любому гражданину страны принимать участие в действиях, направленных уже на его отстранение от власти — любыми, созданными историей и политической практикой средствами.

Если на то пошло, по данным ВЦИОМа, опубликованным 28 сентября 2010 г.[17] 65 % москвичей положительно оценивали деятельность Лужкова, тогда как отрицательно — лишь 21 %.

По опубликованным в сентябре 2010 г. данным Левада-центра[18], 52 % верили в слухи о коррумпированности Лужкова и необоснованных преимуществах Батуриной, но при этом даже среди тех, кто в эти слухи верил, менее половины (49 %) выступали за его отставку (то есть, в целом — четверть жителей, меньше чем голосовали против него на последних выборах), тогда как большинство (52 %) хотели, чтобы он как минимум доработал свой срок до 2011 года.

Медведев проигнорировал это мнение москвичей. Ему так захотелось.

Он утратил доверие…

В трудном положении оказались социологи и всячески стараются не вызывать раздражения у властей. Стремительно поправил свои данные ВЦИОМ, опубликовав материалы о том, что 65 % россиян поддерживают Указ Медведева отставке Лужкова, а осуждают всего 13 %[19].

Как 34 % оценивающих негативно и 35 % оценивающих позитивно превратились за две недели в 65 % поддерживающих принудительную отставку — знают только специфические специалисты из этого центра.

Точно также, только они могут ответить на вопрос, почему в этот раз они сочли нецелесообразным опубликовать данные об отношении москвичей к поступку Медведева.

Правда, Левада-центр, изначально отдавая себе отчет в рисках оглашения полных данных, уже 24 сентября счел целесообразным не давать цифры об отношении к Лужкову москвичей, а ограничился «средними по больнице» — данными по России[20].

Хотя, оценивать мэра столицы должны были те, кто живет в возглавляемом им городе, и судит о нем по тому, как он решает их проблемы, а не по интонациям дикторов центрального ТВ и заявлениям журналистов.

Вот эта формула — «как утратившего доверие», узаконенная в свое время после Беслана, и ее сегодняшнее применение — это свидетельство и подтверждение опасности принятия законов под конкретного человека и под конкретную чрезвычайную ситуацию. Сначала они принимаются, имея в виду не юридическую и политическую обоснованность, не соответствие принципам демократии, а в расчете на ясный ум и политическую культуру одного конкретного человека. Когда, под впечатлением бесланской трагедии отменяли выборы глав регионов и давали президенту полномочия на их смещение — эти полномочия давали с одной стороны, для решения вполне определенных задач — задач обеспечения безопасности и борьбы с терроризмом, а с другой — их давали определенным образом зарекомендовавшему себя человеку — Владимиру Путину.

Но президент сменился — и получилось, что его чуть ли не именные полномочия достались человеку менее выдержанному, более тщеславному и обидчивому, менее опытному, осторожному и тактичному. И эти полномочия оказались использованы совсем в иной ситуации и совсем по другому поводу — строго говоря, в рамках утверждения личного тщеславия: «Я царь или не царь?».

Он утратил доверие…

Только, опять-таки, кого интересует, доверял он Лужкову или не доверял… Лужкову трижды, в самых тяжелых условиях общественного противостояния избирали москвичи. Лужкова дважды назначали два куда более солидных президента.

Вообще, для мэра, тем более — мэра столицы — не важно, доверяет ему президент или не доверяет. Важно, доверяет ему население города или нет. Если мэру 10-миллионного города доверяет население — и при этом не доверяет президент — это президент должен думать, как завоевать доверие мэра, а не наоборот.

И в любом случае: может быть, Лужков — плохой, может быть — хороший. Может быть, Медведев — плохой, может быть — хороший.

Не это важно. Только Лужкова избирали за его личные заслуги и с учетом его личных недостатков, а Медведева на пост президента хотя и избрали, но не в силу популярности — Иванов по популярности его опережал, — и не за личные заслуги, а в силу доверия рекомендовавшего его Путина.

То есть своих заслуг, авторитета и политического значения у Медведева нет. Может быть он и хороший, но он на них еще не наработал.

Сегодня, после отставки Лужкова, и общество, и противники мэра гадают: что Лужков предпримет. Что у него получится, что нет. То есть, и после отставки, он и его действия — реальные или гипотетические — остаются значимыми.

Окажись сегодня отрешенным Медведев — никому и в голову не пришло надеяться на его возможные действия либо опасаться его будущих планов. Потому что Лужков после свое отставки остается Лужковым. А Медведев после своей — был бы ничем.

Что такое Медведев? Ничто. Чем он хочет быть? Всем. Но он не Третье сословие Франции, сумевшее из небытия стать вершителем судеб Европы.

Заслуги и ошибки Лужкова известны. Заслуги Медведева если и есть — то скрыты. Заслуги Лужкова — заслуги как минимум перед 12 миллионами москвичей, да и перед всей страной. Таких заслуг у Медведева нет по определению.

Да, формальное право уволить Лужкова он как будто бы имел. Но политическая культура и политическое искусство — как и цивилизованность вообще — выражаются в умении не пользоваться всеми теми правами, которыми обладаешь. Право на развод не означает обязанности бежать в ЗАГС и разводиться только на том основании, что такое право у тебя есть.

Право объявить войну не означает, что ее нужно объявлять.

Кроме права есть еще мораль и нравственность. Признаемся честно: действия Медведева по устранению Лужкова были и аморальны, и безнравственны. И не только по использованным средствам — по сути.

Медведев заканчивал вуз, когда Лужков уже был зампредом Мосгорисполкома, и заканчивал аспирантуру, когда последний встал во главе исполнительной власти Москвы. Медведев был советников разрушавшего Северную столицу Собчака (изгнанного городом со своего поста в 1995 году), когда Лужков выводил Москву из кризиса, решал судьбу страны, строил МКАД, новые кварталы, превращал столицу в круглосуточно освещенный город и спасал от нищеты тех, кого обрекли на нее экономические авантюры Ельцина. Медведев пришел на периферию большой политики в 1999 году — тогда, когда Лужков был уже в зените своего влияния.

Медведев был рядовым функционером российской системы, — Лужков одним из ее создателей. Медведев всем обязан это системе — значит, всем обязан и Лужкову.

Строго говоря, система эта была в принципе плохой. Но Медведев же не был ее противником, он не боролся с ней — он пользовался ей и служил ей. Тогда как Лужков пытался минимизировать ущерб от нее и сделать хотя бы сносной жизнь людей, вынужденных существовать в ее условиях. Уже просто с этой точки зрения, с точки зрения элементарного уважения к старшим и благодарности за сделанное, Медведев должен был, как минимум, проявлять такт в отношениях с Юрием Лужковым. И не позволять себе становиться в мальчишескую позу перед человеком много более старшим и обладающим неизмеримо большими заслугами.

Можно было бы сказать, что если Лужков имел такие заслуги и такой возраст, то после двадцати лет правления ему просто пора было уходить. Но его возраст был известен и в 2007 году, когда его переназначил Путин. И когда до истечения срока его полномочий оставалось менее года — простые соображения порядочности предполагали, что он имеет право доработать до конца этого срока. Тем более что решать, вносить его кандидатуру в 2011 году или не вносить, все равно должен был Медведев. И вряд ли кто-либо его оспорил, если бы уже тогда он этого не сделал.

Но он «Утратил доверие»… Обиделся.

Судя по некоторым отзывам, обиделся он на то, что Лужков не слишком серьезно к нему относился — тогда как Путина откровенно уважал. И Медведева это задевало: он хотел, чтобы все видели в нем «настоящего президента», и в своем общении проявляли пиетет, смотрели на него снизу вверх. А Лужков этого не делал.

Но что поделаешь — Путин был действительно Президентом, а Медведев — лишь подобием. Хотя и наделенным полномочиями. И ничем не подтверждаемыми амбициями.

Для Путина власть была тяжелой работой, служением — для Медведева увлекательной игрой. Путин работал Президентом. Медведев играл в президента. Он был упоен — ему нравилось играть Главного. Он в этом купался. И в этом он был похож на Горбачева. Странно, что никто не обратил еще внимание на перекличку его фамилии с именем последнего.

И хотел, чтобы остальные ему подыгрывали. Но в такой ситуации подыгрывают обычно льстецы, в определенной ситуации предающие первыми.

Честные люди честно говорят: «Парень, у тебя не получается. Делай выводы или уходи».

Умный человек такое ценит. Глупый — обижается и изгоняет честного.

Ведь, в общем-то, пока у Медведева ничего серьезного в его самостоятельных действиях не получалось.

Его советы не помогли Собчаку.

Ему поручили курирование «Национальных проектов» — он, по существу, завалил все четыре: в стране нет доступного жилья, здравоохранение нищенствует, образование уничтожается, деревня осталась в прежнем состоянии.

Саакашвили подарил ему возможность победы в войне и восстановления контроля России над Закавказьем — он, подобно Петру Третьему, остановил победные шествие российских войск и подарил тбилисскому диктатору возможность продолжать заниматься антироссийскими провокациями.

Правда, говорят, что он гордится подмечаемыми иными сходством с Николаем Вторым и чуть ли не держит на стене его портрет. Наверное, сходство действительно есть — хотя бы в том, что тот тоже не сумел сработаться ни со Столыпиным, ни с многими министрами.

Может быть, этого не проходили на юрфаке ЛГУ — юристам обычно слабо преподают историю и они ее не любят — но уподобляться Петру III или Николаю II — это чревато. Плохо кончили.

Россия, благодаря Медведеву, по итогам своей, казалось бы успешной, военной кампании 2008 г. попала в сложную ситуацию: вместо того, чтобы иметь единую и дружественную Грузию, соединяющую РФ с союзной Арменией и опираться на нее как союзника в свое политике, она получила никем не признаваемые кавказские республики, которые нужно защищать и поддерживать самой, и враждебный проамериканский режим, накачиваемый деньгами и оружием стратегического конкурента. То есть, он, в результате своих ошибок, сам допустил американское влияние в непосредственную зону российских интересов, по существу — на территорию собственной страны.

С Америкой Медведев вроде бы подружился — точнее, постарался подольститься, заключив соглашения по ограничению вооружений, многими признаваемые поспешными, непроработанными и более чем спорными. Все результаты разрекламированной «перезагрузки» пока обернулись выгодой для США — и чем-то как минимум неопределенным для России.

Истинное отношение первых к РФ проявилось в организации антироссийского шпионского скандала в унисон с его визитом к теряющему популярность Обаме. Зато Медведев сделал подарок американской экономике, заключив контракт на покупку американских самолетов — вместо того, чтобы использовать те же средства на модернизацию российского авиастроения.

Все у него получается не так, все — вкривь и вкось.

Путин производил впечатление айсберга — его реплики и публичные ремарки напоминали невольно вырвавшиеся отблески мощной таящейся внутренней энергии. Медведев производил впечатление подражателя, который изнутри напрягается, чтобы, привстав на цыпочки, произнести нечто, как ему кажется, производящее впечатление путинской уверенности и твердости.

Это могло бы быть неким недостатком роста, если бы за этим стояло понимание того, кем он пока является на деле, понимание того, что быть президентом — значит работать, а не играть — и стремление учиться работать.

В частности — учиться работать с людьми, а не обижаться на то, что ты пока не сумел произвести на них серьезное впечатление. Если ты такого впечатления не производишь, то, имея власть, можно подавлять или уничтожать тех, на кого ты его не произвел, но даже это вместо страха и уважения будет рождать насмешки и брезгливость.

Путин раздавил Березовского, Гусинского и Ходорковского, при этом не опустившись до использования грязи в борьбе с ними. Медведев в угоду своему тщеславию по локоть погрузил руки в грязь и стал плескаться ею в более старшего, более уважаемого человека, при всей своей возможной противоречивости имеющего перед страной куда большие заслуги чем те, которые Медведев не то что имеет — не имеет он никаких — но и чем те, которые мог заработать за остававшийся тогда ему срок в должности президента.

Путин не добивался ухода Лужкова, хотя тот всеми силами мешал утверждению Путина у власти, — он вступил с последним в союз и опирался на него. Медведев отправил Лужкова в отставку, хотя тот подарил ему миллионы голосов избирателей Москвы и помог прийти к власти.

Разница в том, что для Путина была важна государственническая политическая позиция Лужкова. Для Медведева важно собственное тщеславие.

Путин сумел включить в свою систему большую часть значимых фигур прежнего правления и организовать их так, чтобы они работали не против него, а на него. Умел, не уволив человека, сделать так, чтобы тот работал на его политические цели. Медведев, пробыв на своем посту два года, ссорился, ссорился и ссорился — он не умеет работать с людьми, организовывать их деятельность в свою пользу, включать их в решение своих задач.

Путин из противников делал союзников. Медведев союзников превращал во врагов.

Он обижается, обижается и обижается. Он не мог работать с губернаторами и добивается их ухода одного за другим. Россель, Шаймиев, Рахимов, Лужков — всех не перечислишь, чем самодостаточнее глава региона — тем большие опасения внушает он Медведеву. Чем больше он может и умеет — тем большие опасения вызывает у Медведева, потому что сам он, похоже, мало что умеет, кроме как расплескивать грязь и помои.

Да, все они немало и лет, и сроков занимали свои места — да, ротация нужна. Но когда это естественный процесс. Если бы речь шла о ротации — процесс не превращался бы в кампанию. А мы имели именно кампанию — стремление снять больше и быстрее. Иначе Лужков ушел бы не в 2010 году и не по «недоверию», а через год и по истечению срока полномочий.

А кампанией это стало потому, что на их фоне Медведев ощущал дискомфорт, ущемленность — и ему казалось, что более опытные люди им пренебрегают и смотрят на него свысока — именно потому, что он этого боялся. И он стал бороться с собственными страхами, устраняя тех, кто в его сознании внушал ему этот страх. То есть — подчинил себя рожденным его комплексами собственным фобиям.

То же происходит и в отношениях с президентами соседних республик.

Понятно, что Саакашвили — враг России. Но, с одной стороны, Медведев испугался решить вопрос с ним кардинально, с другой — захотел понравиться Саркози — и подменил борьбу с ним детской позой: «Я с ним больше не вожусь»: «Утратил доверие», «Обиделся».

Понятно, что Ющенко — антироссийский политик. И человек малопорядочный. И были все основания продемонстрировать ему, и миру его нерукопожатность: «Утрату доверия». Если бы это не оказывалось в последующем вписано в череду таких же обиженных поз.

А на их фоне, на фоне постоянных: «Я обиделся. Утратил доверие» — Медведев приобретает облик мальчика. Неспособного ужиться со сверстниками и раз за разом обиженно надувающего губы и постоянно твердящего:

«Я с ними больше не вожусь», «Уйди отсюда, отдай мои игрушки, а то водиться не буду», — причем вслед за этим бегущего к ближайшей луже, черпающего полные пригоршни грязи и начинающего кидаться в обидчика.

Теперь он обиделся на Лужкова. Вслед за этим — на Лукашенко.

И в одном, и в другом случае первое избранное оружие — ложь и грязь. НТВ со своими «Крестными батьками» и антилужковскими эскападами шаг за шагом опускается ниже бульварного уровня — и это когда-то наиболее респектабельный канал страны. Конечно, и в 1990-е он участвовал в информационных войнах и использовал компрометирующие передачи, но, во всяком случае, до нынешнего уровня надуманности и нечистоплотности не опускался. Сегодня он уподобился доренковскому стилю 1999 года.

А что-то подсказывает, что «доренковский стиль» — это нечто значительно и безусловно более безвкусное, чем критикуемый ныне «стиль лужковский». И грязное. Кстати, после своей победы, Путин в 2000-м году почти открыто продемонстрировал Доренко свою брезгливость и дал понять, что ему претит добиваться успехов такими средствами.

Причем, в случае с Лукашенко, Медведев уже и сам встал на путь публичной лжи, обвинив последнего в антироссийских высказываниях и создании в отношении России образа врага ради обеспечения своей избирательной кампании.

Медведев при этом, безусловно, солгал. Либо он просто не знаком с реальными высказываниями Лукашенко и судил о них по докладам кого-то — например, своего пресс-секретаря, давно стремящегося к исполнению собственной политической партии, — либо был с ними знаком, но лгал сознательно и откровенно.

Не было у Лукашенко антироссийских высказываний. Была жесткая критика российского руководства. Если на то пошло — Медведева. Были указания на его непорядочность. На его действия по разрушению Союзного государства. Но ни слова против России. Напротив — была твердая позиция: Россия наш друг и союзник. Белорусский народ был и будет другом российского народа, как бы тяжело ему не приходилось.

Но Медведев правды в отношениях с ним не допускает и не признает. Ведь и на Лужкова он обиделся не сегодня и не в первый раз. Он обиделся как минимум еще тогда, когда за два года до отставки Лужков публично высказал свое мнение о необходимости возврата к прямым выборам глав регионов. Медведев тогда заявил, что «чиновник» не имеет права высказывать позицию отличную от позиции президента и тем более критиковать последнего.

А ведь это — бред.

Во-первых, любой подчиненный, не согласный с позицией своего начальника — обязан сказать ему о своем несогласии. Хотя бы для того, чтобы предостеречь от возможной ошибки. И уж тем более, если он — человек опытный. А его начальник — начинающий молодой человек. Это если он хочет обеспечить провал этого молодого начальника — то тогда он должен похвалить его и выполнить любую глупость.

И тем более, если этот чиновник — публичный политик. Откуда Медведев взял эту нелепость: «Не согласен — переходи в оппозицию» — приходится гадать. Кто остается с одними «согласными» — от того потом стране долго приходится в себя приходить.

Во-вторых, кто здесь чиновник — это еще вопрос. Разница между Медведевым и Лужковым, среди прочего, еще и в том, что первого «избрали» — потому, что его назначили. А Лужкова «назначили» — потому что перед этим три раза избирали. Так что, по сути-то, Лужков как был, так и остался «избранным мэром», а Медведев — стал всего лишь назначенным чиновником.

В этом отношении со стороны Медведева было бы умнее делать то, что ему советовал «старший товарищ», а не настаивать на безусловном следовании последним своим не вполне компетентным требованиям.

И еще об одном специфическом штрихе из биографии Медведева. Некоторое время назад, на встрече с дальневосточными студентами, он заявил, что нет ничего страшного в сегодняшней низкой студенческой стипендии — дескать, студенту не грех и подработать. Сам он, по его словам, будучи студентом, подрабатывал дворником — и ничего.

Оставим в стороне цинизм высказывания, вытекающий из того, что он получал тогда повышенную стипендию в 50 «брежневских рублей», (нынешние 15 000 тысяч), то есть, мог подрабатывать, а мог и не подрабатывать, а нынешние студенты получают порядка полутора тысяч рублей — в частности, благодаря Медведеву, как ответственному за нацпроект «Образование», в том числе, за размер их стипендий, — то есть прожить на них заведомо не могут и подрабатывать обречены.

Но в данном контексте важнее другое — что толкало его на подработку. Его отец был профессором Технологического института, мать — сначала преподавателем Педагогического института, затем — экскурсоводом. То есть, зарплата отца была 450 «брежневских» рублей, матери рублей 200, как преподавателя и 200–300 как экскурсовода. Сам он получал 50 рублей повышенной стипендии и был, как считается, единственным ребенком в семье. То есть на семью из трех человек приходилось 700–800 рублей, в сегодняшнем исчислении — это 240 тысяч рублей.

И вот в этой ситуации студент дневной формы обучения идет подрабатывать, чтобы заработать еще 120 «брежневских», то есть 36 000 нынешних рублей. Подрабатывать студенту-дневнику — это значит, в любом случае, в той или иной степени наносить ущерб своей учебе, жертвовать ей ради денег. И учиться в той или иной степени формально.

Когда студент дневник работает — это всегда плохо, хотя бывает так, что приходится. Медведев жил в семье, по тогдашним (да и нынешним меркам) более чем обеспеченной. Может быть, там были какие-нибудь обстоятельства, нам неизвестные. Только, если у человека нет возможности только работать — то тогда он идет на вечернее отделение. Только там есть известный минус — не предоставляется отсрочка от службы в армии… Очевидно — не хотелось.

Если не развивать эту тему — то можно сказать одно: при прочих равных, пойти подрабатывать в такой ситуации мог человек в одном случае — если он очень жадный.

А это дает основания и для самых разных предположений в условиях конфликта в рамках модели «медведь и пасечник» — равно как и того, почему Медведев так и не назвал истинную причину конфликта с Лужковым.

На фоне заказанных Медведевым нечистоплотных антилужковских и антилукашенковских фильмов, личной лжи Медведева — можно сказать, что при всех публичных обидах, он уподобляется Саакашвили, с ясными глазами и на чистом духу утверждавшему, что Цхинвали обстреливали не отряды его боевиков, а российская армия.

Верить тому, что говорят российские телеканалы и лично Медведев про Лужкова и Лукашенко — все равно, что верить тому, что говорят тбилисское телевидение и Саакашвили, про августовскую войну 2008 года на Кавказе.

Последние сентенции Медведева в адрес Лукашенко появились тогда, когда последний высказал слова поддержки в адрес Лужкова. С одной стороны — это конечно болезненная и неадекватная реакция. И когда у страны оказывается болезненно обидчивый и не вполне адекватный президент — ничего хорошего стране это не сулит. С другой стороны — есть все основания полагать, что это не просто обида, но и попытка отвлечь внимание от ситуации с Лужковым, переключив внимание общества на осуждение Лукашенко. То есть, Медведев делает ровно то, в чем он обвиняет Лукашенко — создает образ внешнего врага, для камуфлирования проблем, созданных своим малопорядочным поступком на внутриполитической арене.

Ведь, с третьей стороны, когда 2 октября 2010 г. «Эхо Москвы» провело опрос слушателей (а его слушатели — весьма своеобразная и мало расположенная к Лукашенко и Белоруссии аудитория) предложив им сказать, какой тандем вызывает у них большую симпатию: Медведев и Путин или Лукашенко и Лужков, оказалось, что при голосовании в сети 38 % процентов высказались за тандем «Лукашенко-Лужков», тогда как за альтернативный — 23 %, а при голосовании по телефону в пользу последних высказалось уже 87 % слушателей, против 13 %, поддержавших Медведева.

Многие комментаторы писали о том, что истинной причиной отставки Лужкова стало то, что своими действиями он нарушил баланс в тандеме. И стал угрозой для устойчивости самой властной системы. Так это или не так, только своим Указом об отставке Лужкова Медведев тандем скомпрометировал, и, скомпрометировав себя, поставил и вопрос о компрометации Путина — и не случайно последний постарался уже в первый день дистанцироваться от этого решения.

К обиде добавлялось и более сокровенное. Ситуация простая и хрестоматийная. Есть пасечник, который разводит пчел. Пчелы дают мед. И есть медведь, мед производить не умеет — да и с пчелами не в ладу. Но мед очень любит. «Не нашли общего языка».

Был ли в данном случае медведем собственно Медведев — сказать сложно. Хотя о его подработках при жизни в сверхобеспеченной семье в 1980-е годы уже говорилось.

Но был ли им «не собственно» Медведев, коллективный Медведев — вполне понятно. «Не договорились».

Но, наверное, для «собственно Медведева» — это, все же, было не главным. Ну, не умеет человек работать с теми, кто есть. С теми, кто самодостаточен. С теми, кто может говорить правду.

И хочет видеть на их месте тех, кто не будет обострять его комплексов, и на фоне кого себя можно чувствовать крупным политическим и государственным деятелем.

В день своего рождения, Медведев сказал, что хотя он и Медведев, в свои 45 отмечаемых лет в животное не превратился. После его поступка по отношению к Лужкову это утверждение выглядит спорно.

Кто знает, может быть все это и не так. Тогда пусть позвонит, поспорим.

Правда скорее не позвонит — сначала успеет обидеться и сказать: «Я с ним не вожусь».

Медведев и репрессии

Судьба президента

Выступление президента Медведева (2011 г.) по поводу предвоенных репрессий — было явно неудачно, неграмотно, нелепо и безнравственно.

Политик, государственный деятель, выступая на ту или иную спорную тему, всегда должен для себя решить, что именно он хочет получить на выходе. Причем не с той точки зрения, что он хочет что-либо «восславить» или «осудить» — а для чего он хочет это сделать: упрочить свои позиции, мобилизовать в свою поддержку те или иные политические группы, наметить путь к компромиссу между теми или иными группами — и так далее. И, во всяком случае, он не должен своими выступлениями разъединять, как минимум, свой электорат, свои группы поддержки. Если он занимается не этим, а выплескиванием на публику тех или иных своих субъективных, пусть даже очень мудрых оценок и настроений, он должен подать в отставку и уйти в политическую публицистику: там он сможет говорить что угодно, мало отвечая за последствия сказанных им слов. Возможно — он станет неким моральным авторитетом нации. Возможно — обыкновенным скандалистом вроде Евгении Альбац или Юрия Афанасьева — с перспективой полного будущего забвения. Но это уже будет его личным делом.

Что пока по факту сделал Медведев, произнеся очередные банальности по поводу «сталинских репрессий»? Прежде всего, он нанес более или мене сильный удар по единству собственного электората. В любом случае, минимум треть его электоральных сторонников полагает, что при Сталине страна развивалась в основном в правильном направлении. Наоборот полагает несколько больше — около 40 %.

Выступив так, как он выступил, Медведев оттолкнул от себя треть своих сторонников — стало быть, это выступление неудачное и глупое с политической точки зрения. Если он хотел выступить по данному вопросу — хотя, в общем-то, никто от него этого не требовал — он должен был найти формулы, не противопоставляющие одну часть его электората другой. Он этого не сделал. Это значит, что он незрелый и неумелый политик, неспособный находить слова, объединяющие, а не разъединяющие его сторонников.

Если говорить уже не о соотношении его речей с его собственным электоратом, а с общими настроениями общества. В своем выступлении он использовал слова «преступления Сталина». Ну, не говоря о том, что для юриста по образованию называть кого-либо преступником без соответствующего решения суда — это уже свидетельство профнепригодности, нужно все-таки учитывать, какая часть общества готова подписаться под твоими словами.

В начале сентября 2009 года, никак не замеченный в симпатиях к Сталину, Левада-центр опубликовал данные опроса[21], в котором как раз и попытался выяснить, готовы ли граждане страны назвать Сталина преступником. Оказалось, что в полной мере разделяют это мнение — мнение, высказанное теперь и Медведевым, — 12 % населения. Правда, еще 26 % ответили, что во многом с эти согласны — хотя и не смогли согласиться полностью. Таким образом, 62 % граждан оказались не готовы поддержать эту оценку даже в смягченном варианте, так или иначе прямо противоположную точку зрения заявили 44 % граждан.

Это значит, что, объявив Сталина преступником, Медведев не только вышел за рамки своих полномочий, но и прямо противопоставил себя большинству страны, четко встав на сторону 12 % граждан.

Возможно, Медведев хотел завоевать симпатии, условно говоря, «подрабинековского сектора» общества. Но, с одной стороны, этот сектор ему все равно не поверит. И будет по-прежнему ругать и обвинять в неискренности — зато другая, большая часть общества, придерживающаяся противоположной точки зрения — лишь убедится в том, что не вполне основательно возлагала на него свои надежды.

Кстати, незадолго до данного заявления Медведева, в одной из передач первого канала «Честный понедельник» телезрителям было предложено выбрать одну из характеристик Сталина: «Сталин — преступник», «Сталин — герой», «Сталин — эффективный менеджер». Причем сама процедура голосования была определена так, что затрудняла участие в нем людей старшего поколения, как правило, более положительно оценивающих Сталина: голосовать можно было с помощью СМС, но нельзя — по телефону. Однако в результате 54 % участников избрали оценку «Сталин — герой», еще 9 % — «Сталин — эффективный менеджер» и 39 % — «Сталин — преступник». То есть, 61 % граждан дали Сталину положительную оценку и 39 % — отрицательную.

Выступив так, как он выступил, Медведев, по сути, объявил своего рода информационную войну почти двум третям общества от имени даже не одной трети, а 12 %, одной восьмой части населения страны.

Противники революций и гражданских войн любят обвинять революционеров в том, что те являются источником хаоса и братоубийства — но Медведев показал, как оно бывает на самом деле: именно имущее меньшинство общества всегда и начинает гражданские войны, отказываясь принять волю большинства и пытаясь навязать ему свои порядки и законы — в ответ справедливо получает то, что получает.

Медведев объявил информационную гражданскую войну — и какой теперь смысл в его призывах из недавней статьи «Вперед, Россия!», где он призывал всех, в независимости от идеологических предпочтений, объединиться для решения судьбы страны. Если он хотел такого единства — он не должен был оскорблять половину страны. Если он хотел оскорбить эту половину — он не имеет оснований рассчитывать на поддержку последних.

Медведев писал: «Два года назад социологи провели опрос — почти 90 процентов наших граждан, молодых граждан в возрасте от 18 до 24 лет, не смогли даже назвать фамилии известных людей, которые пострадали или погибли в те годы от репрессий. И это, конечно, не может не тревожить».

Был такой опрос. Но почему собственно, он «не может не тревожить»? Ведь это же типичный пример — «довод слаб, повысь голос». Что на деле значит тот факт, что при постоянных напоминаниях о «репрессиях», которыми СМИ и власть занимаются 20 лет, для народа, в частности, для молодого поколения все это незначимо, чуждо и является лишь одним из пропагандистских клише власти. И если это и должно тревожить Медведева, как представителя власти — то только с той точки зрения, что приходится признать — ее мифология, которой она обосновывает свою легитимность, народу и обществу чужда и ими не воспринимается. Так путь ищут другую мифологию.

Медведев пишет: «Невозможно представить себе размах террора, от которого пострадали все народы страны. Его пик пришёлся на 1937–1938 годы». Во-первых, если невозможно представить — то и не говори. Если ты чего-то не можешь представить — так может, оно и не было или было, но далеко не в таких размерах, как кто-то «пытается представить»?

Во-вторых, если не можешь «представить размах» — то откуда знаешь, когда был «пик»? Пик, конечно, был в 1937–1938 гг., и утверждать это можно потому, что «размах» на деле хорошо известен, а данные о нем — давно опубликованы.

По данным документов, хранящихся в нынешнем ГАРФ, по политическим статьям за период с 1921 по весну 1953 года всего было осуждено по политическим статьям 4 миллиона, к высшей мере приговорено 800 тысяч человек. При этом в 1937–1938 годах всего было осуждено 1 344 923, к высшей мере в эти же годы — 681 692. 85 % всех расстрелянных приходятся именно на эти два трагических года. Тогда же было осуществлено более трети всех прочих осуждений по этим статьям.

Так что в деланном ужасе закатывать глаза и причитать «невозможно представить себе размах» — это неприличное лицемерие и дурная театральность. Все давно известно. Да, это трагедия. Причем вскрытая и признанная уже в 1938–1939 гг., то есть как раз при Сталине — и им же осужденная. Помнить — надо. Пытаться разобраться и понять, как это получилось — надо. Но закатывать глаза и тему трагедии подменять темой преступления и использовать для наживания политического капитала во внтуриэлитной борьбе кланов — это неприлично. Нерукопожатно.

Точно так же, как нечестно забывать, что, во-первых, в общей сложности т. н. репрессии затронули не большинство, и не массу населения — а менее двух процентов от общей численности. Была реальная трагедия — коснувшаяся все же абсолютного меньшинства населения страны. За исключением 1937–1938 года эти «репрессии», то есть осуждения по политическим статьям, вообще не носили сколько-нибудь массового характера.

Во-вторых, действительно неприлично не разделять тех, кто стал невинной жертвой трагедии, доносов и определенной истерии — и тех, кто действительно вел борьбу против существовавшего порядка — то есть получил удар в ответ на свое реальное противостояние с большинством общества.

Медведев пишет: ««Волгой народного горя» называл Александр Солженицын бесконечный «поток» репрессированных в то время». Но Солженицын — человек, описание и гиперболизацию «репрессий» тех лет сделавший способом получения денег и признания у врагов собственной страны. Солженицын — вообще писал о «десятках миллионов» — чуть ли не о 50 миллионах репрессированных, то есть заведомо преувеличивал число репрессированных в десятки раз. То есть, строго говоря, он — обыкновенный… мистификатор. Ссылаться в характеристике репрессий на… мистификатора — вообще несостоятельно и неприлично.

Медведев пишет: «На протяжении двадцати предвоенных лет уничтожались целые слои и сословия нашего народа». Это вообще не имеющая к делу нелепость. Сословия — есть элемент феодального общества. Сословия уничтожаются любой демократической антифеодальной революцией. Если Медведеву нравится сословное общество, общество, разделенное на дворянство, духовенство, крепостных и т. д. — то ему не стоило присягать на верность Конституции РФ, которая такого деления не предполагает.

При этом ни террор, ни осуждения по признаку социального происхождения или сословному признаку — не осуществлялись.

Не было статьи «За чуждое социальное происхождение», была статья «За антисоветскую деятельность». Да, под нее подпадали и те, кто был в ней неповинен — но никаких осуждений просто за социальное происхождение не было. Даже в пресловутом приказ НКВД № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов» категории «подлежащих репрессированию» определялись следующим образом:

1. Бывшие кулаки, вернувшиеся после отбытия наказания и продолжающие вести активную антисоветскую подрывную деятельность.

2. Бывшие кулаки, бежавшие из лагерей или трудпоселков, а также кулаки, скрывшиеся от раскулачивания, которые ведут антисоветскую деятельность.

3. Бывшие кулаки и социально опасные элементы, состоявшие в повстанческих, фашистских, террористических и бандитских формированиях, отбывшие наказание, скрывшиеся от репрессий или бежавшие из мест заключения и возобновившие свою антисоветскую преступную деятельность.

4. Члены антисоветских партий (эсеры, грузмеки, муссаватисты, иттихадисты и дашнаки), бывшие белые, жандармы, чиновники, каратели, бандиты, бандпособники, переправщики, реэмигранты, скрывшиеся от репрессий, бежавшие из мест заключения и продолжающие вести активную антисоветскую деятельность.

5. Изобличенные следственными и проверенными агентурными материалами наиболее враждебные и активные участники ликвидируемых сейчас казачье-белогвардейских повстанческих организаций, фашистских, террористических и шпионско-диверсионных контрреволюционных формирований.

То есть нигде и никогда не шла речь о репрессиях за ту или иную социальную принадлежность. Речь шла о репрессиях за изобличенную враждебную деятельность.

Что были в ряду репрессированных невиновные — никто не спорит. Но только первыми об этом сказали и это осудили как раз ВКП(б) и Сталин.

Медведев зовет к развитию. Этот бренд провозглашается центральной отличительной чертой его правления от предыдущего. И то, что это слово произносится — хорошо в любом случае. Потому что хотя бы ставит в общенациональную повестку дня вопрос развития, стимулирует обсуждение этой темы и ее осознание. Но осознание проблемы развития в частности неизбежно должно включать в себя осознание вопроса цены развития.

И если Послание Медведева было практически целиком посвящено необходимости развития и описанию его целей и некоторых мер по его обеспечению, то его предыдущее заявление по поводу репрессий практически полностью посвящено тому, что платить за развитие — недопустимо.

Репрессии двух предвоенный десятилетий были в основном оборотной стороной развития, того исторического цивилизационного и производственного прорыва, который был осуществлен в СССР. Сутью этого прорыва было решение двух задач, которые были поставлены перед страной историей: окончательный переход в индустриальную эпоху и создание системы социальной демократии, создание социального государства.

Одним социальным группам это было выгодно и они так или иначе этому способствовали. Другим, связанным с предыдущим типом производства и имевшим привилегированное или относительно привилегированное положение в старой производственной организации — не выгодно и они этому, так или иначе, сопротивлялись. Вообще, при переходе от аграрного производства к индустриальному — в первую очередь страдают группы, связанные с первым.

Рабочие руки перемещаются из деревни в город, первая лишается части рабочей силы. Это нарушает ранее существовавший в ней баланс, от занятого в сельском хозяйстве населения требуется обеспечить продовольствием большее количество занятых в других сферах, то есть — либо резко повысить урожайность, а для этого изменить организацию — либо снизить свое потребление. И было это в тех или иных формах всегда и везде, в любых странах.

Поэтому сентенции Медведева выглядят просто неуместно — тем более, что в большинстве случаев изложены риторически и некорректно.

Медведев пишет: «Было практически ликвидировано казачество. «Раскулачено» и обескровлено крестьянство».

С чего он взял, что было «ликвидировано казачество» — неизвестно. Казачество, как и крестьянство в целом — было неоднородно. Но вот почему «раскулачивание» нужно причислять к трагедиям и объявлять тождеством «обескровливания крестьянства»… Кулаками считались в первую очередь те, кто жил за счет батраков, использовал наемную силу бедноты. Кулаков было примерно 4–5 % крестьянства, бедняков было около 30 %. К концу 20-х гг. между ними разгоралась потихоньку новая гражданская война: либо 30 % (миллионов) бедняков должны были уничтожить 5 % (миллионов) кулаков, либо последние должны были одержать верх над первыми и подавить их стремление к свободной жизни. Власть встала на сторону бедняков — что вытекало из ее природы. Наверное, Медведев встал бы на сторону кулаков — тогда ему пришлось бы подавлять не 5 % от всех крестьян, а 30 % — но это был бы его выбор. Обвинив власть того времени в том, что она выступила на стороне неимущих против имущих — Медведев просто признал, что и тогда, и сегодня его пристрастия на стороне имущих. На стороне тех, кто живет чужим трудом — а не на стороне тех, кто работает.

При этом заявлять, что экономическая ликвидация кулачества как класса «обескровила крестьянство» — значит, признавать, что сила крестьянства — не в тех, кто работает и живет за счет своего труда, а в тех, кто сидит на шее у последних и живет за их счет. То есть Медведев, по существу, признался, что он не с теми, кто работает сам — а с теми, кто живет, присваивая себе труд последних.

Медведев пишет: «Политическим преследованиям подверглись и интеллигенция, и рабочие, и военные». Но тем самым он опровергает артикулируемое им утверждение: «о людях, отправленных в лагеря и ссылки, лишённых гражданских прав за «не тот» род занятий или за пресловутое «социальное происхождение». То есть признает, что репрессии осуществлялись не по признаку социального происхождения, а по признаку (пусть ложно вмененному) — антиконституционной деятельности. То есть — сам себя опровергает и доказывает лишь то, что сам не понимает, что он написал.

Медведев пишет: «Подверглись преследованиям представители абсолютно всех религиозных конфессий», — и что? Они же подвергались репрессиям не за принадлежность к конфессии — что вытекает из того, что они представляли все конфессии — а за свою деятельность. Если же Медведев полагает, что принадлежность к конфессии или сословию священников должна освобождать от ответственности за деятельность — то он действительно очень странный юрист.

Вообще, пассаж: «Давайте только вдумаемся: миллионы людей погибли в результате террора и ложных обвинений — миллионы. Были лишены всех прав», попросту недобросовестен и нечестен.

Прежде всего, потому, что пострадавшие за свою антиконституционную деятельность смешиваются с теми, кто пострадал невинно, а также потому, что погибшие, т. е., в первую очередь приговоренные к смертной казни, смешиваются с осужденными на заключения и ссылки.

Восклицание «миллионы, миллионы» — сознательно затемняет существо дело. И потому, что при такой артикуляции начинает казаться что их (миллионов) было нескончаемо много. А их было все-таки не «нескончаемо много», а конкретно четыре.

Четыре миллиона репрессированных, в том числе 800 тысяч приговоренных к высшей мере. Либо слова «миллионы, миллионы» не нужно было относить к погибшим, либо не нужно было их произносить.

Точно также странно сетовать на лишение прав тех, кто был осужден — осужденные по определению лишаются прав. Вопрос же не в этом — а в обоснованности или необоснованности самого осуждения.

Медведев пишет: «Важно не допустить под видом восстановления исторической справедливости оправдания тех, кто уничтожал свой народ». Опять, мягко говоря, недобросовестно. Во-первых, потому, что речь не может идти об оправдании тех, кто не осужден. Если речь идет об осужденных за нарушения законности, приведшие к гибели невинных — условно говоря, о Ежове и Берии — то их никто и не предлагает оправдывать. Хотя было бы вернее, если бы то, в чем они виновны — было отделено от того что им было приписано.

Если не о них — то не осужденным не нужны и оправдания.

Во-вторых, потому, что встать на сторону одной части народа в его противостоянии с другой — вовсе не значит «уничтожать свой народ». Потому что народ состоит из носителей разных интересов. И либо ты выступаешь на стороне одних против других, либо на стороне вторых против первых. Либо на стороне тех, кто живет своим трудом, либо на стороне тех, кто его присваивает. Медведеву, судя по всему, импонируют последние. Но это — его выбор. Вопрос в том, насколько это нравственно.

И насколько честно называть подавление сопротивления противоположной стороне — уничтожением народа.

Была трагедия. Но бессмысленно и нечестно называть это «уничтожением своего народа». Хотя бы потому, что пострадавшие составляли неисчислимое меньшинство того народа, о котором идет речь.

Безнравственно реальную трагедию людей превращать в повод для политических причитаний и идеологических спекуляций.

И наконец, центральное. То, что звучит рефреном в заявлении Медведева — и что в значительной степени нивелирует все его установки на развитие: «Я убеждён, что никакое развитие страны, никакие её успехи, амбиции не могут достигаться ценой человеческого горя и потерь. Ничто не может ставиться выше ценности человеческой жизни».

Во-первых, вообще ни успехов, ни развития, ни прогресса просто так ниоткуда не появляется. Тут, как в законе Ломоносова-Лавуазье: «Из ничего ничего не возникает». Нельзя получить успех, не заплатив за него. И успех для одного — тесно связан с потерей для другого. Особенно в социальных отношениях. Вообще, если Медведев действительно убежден, что «успехи… амбиции не могут достигаться ценой человеческого горя и потерь» — ему, не отвлекаясь на события семидесятилетней давности, для начала было бы неплохо вынести свою оценку тому, что ближе — например безумному разрушению страны в конце 80-х и начале 90-х. Если в довоенные годы «горем и потерями» платили так или иначе за успех, то в последние четверть века ими же платили за развал.

Прежде чем рваться давать оценку руководителям 30-х гг., дайте сначала оценку Горбачеву и Ельцину, своим добрым знакомым Собчаку и Чубайсу. Безнравственно обвинять в преступлениях живших чуть ли не сто лет назад, прежде, чем признаешь преступления собственных приятелей.

Что вообще значит выражение: «Никакие успехи страны, амбиции не могут достигаться ценой человеческого горя и потерь. Ничто не может ставиться выше ценности человеческой жизни»?

Вот есть, например, такая у страны «амбиция» — быть независимым и самостоятельном государством. И нельзя такую амбицию обеспечить, в частности, без человеческого горя и потерь, без гибели людей.

Потому что иначе нужно признать, что, скажем, агрессору, который хочет лишить страну этой независимости нельзя оказывать сопротивление: это и твоему народу, и народу страны-агрессора принесет горе и потери. А чтобы их не допустить — нужно сложить оружие и отказаться от своей независимости, как амбиции, ведущей к гибели людей.

Но если это не так, если сдаваться агрессору ради сохранения жизней людей ты не намерен, то для того, чтобы твои потери и горе твоего народа были меньше — нужно, не дожидаясь войны, создать современное вооружение, а для этого — создать соответствующее производство. А для этого — осуществить перемещение на это производство «миллионов и миллионов» рабочий рук — тем самым, не исключено, принеся горе и потери тем, кто был связан со старым типом производства.

Точно также, если, например, страна имеет такие амбиции, как освоение космоса или просто обладание авиацией — за создание и разработку соответствующей техники приходится платить как ресурсами и рабочим напряжением, так и человеческими жизнями, в частности — испытателей этой техники. Примеры можно множить — но человек вообще на то и человек, а не животное, чтобы иметь нечто более ценное для себя, чем свое собственное биологическое существование.

Утверждая же, что «ничто не может ставиться выше ценности человеческой жизни» — произносящий эти слова утверждает именно, что человек — это животное. Утверждает, что, например, жизнь человека как таковая — важнее, например, его свободы и достоинства. Соответственно — что лучше жить рабом, чем погибнуть, восстав против рабства.

Амбиции можно не иметь — но если ты их имеешь, то должен быть готов за них платить.

Если Медведев провозглашает задачи достижения развития — он должен осознавать, что за них придется заплатить. И деньгами. И ресурсами, И напряжением в работе. И нервами. И все это — нужно будет взять там, где это есть — и направить туда, где этого нет — на фронт развития. А значит — все это не достанется кому-то другому. Тому, кому досталось бы, если бы не пришлось решать задачи развития. То есть развитие будет требовать потерь от тех, кто мог бы обойтись и без него. Кому и так хорошо. Но если это требует от них потерь и противоречит их интересам — значит, они будут сопротивляться такому развитию событий.

И тогда и Медведеву, и стране придется выбирать — преодолевать (то есть, подавлять) это сопротивление или отказываться от амбиций развития.

И все это и вместе, и по отдельности означает горе и потери для определенных групп населения.

Призывая к решению провозглашенных задач, Медведев отчасти справедливо говорит о том, что кроме нас никто их не решит, и бесспорно значимо проводит линию преемственности, обращаясь к дате 65-летия Победы, призывая считать ее своей — и отмечая ответственность современного российского общества за то, чтобы победить и при решении сегодняшних задач.

Но только если он ссылается на ту Победу, и если хочет этим призывом, по сути, мобилизовать общество на новую — он совершает ошибку, предваряя призыв к подобной мобилизации вокруг «общего дела» актом раскола и посыла к информационной гражданской войне: потому что, затрагивая вопрос оценки событий предвоенных десятилетий — в том ключе, как он его затронул — он как раз раскалывает общество, актуализирует ту линию разъединения, по которой нет, и в ближайшем будущем не будет согласия.

И тогда ему тоже нужно выбирать — сплочение во имя решения поставленных задач, либо раскол и противостояние по отношению к событиям семидесятилетней давности. Наивно и нелепо объявлять войну более чем половине страны — и надеяться, что после этого данная половина кинется поддерживать тебя в твоих начинаниях.

Глава 7

Помнившие о будущем

Вспомнить о будущем. Стругацкие

Красные диссиденты

Был 2010 год. Исполнилось 85 лет со дня рождения Аркадия Стругацкого. Телевидение откликнулось на это несколькими сюжетами, канал «Дом Кино» показал несколько кадров из его интервью давних лет и снятый по их с Борисом Стругацким сценарию фильм «Чародеи». Этим все воспоминания и ограничились.

Робко поднимавшийся вопрос об увековечивании памяти А. и Б. Стругацких (а вскоре за этим умер и Борис Стругацкий) — так и не был решен.

В этом году у Аркадия — юбилей. Ему исполнилось бы 90 лет. Ленинградец. Чудом выживший и потерявший отца в блокаду, военный разведчик. Классик литературы…

Посмотрим, как вспомнят о нем в связи с юбилеем…

Братья Стругацкие одними воспринимаются как лучшие отечественные фантасты, другими — как скрытые диссиденты, занимавшиеся саркастическими пародиями на советское общество.

Если с первой оценкой спорить практически невозможно, то вторая является не просто спорной, она, по сути, принижает значение писателей. Это, примерно, то же самое, как если бы Вольтера характеризовали как несогласного с практикой правления Людовика XV, а Маркса — как одного из критиков императора Луи Бонапарта.

Вопрос о том, были ли Стругацкие диссидентами и критиками советской власти, весьма непрост. Есть немало оснований полагать, что их позиция была скорее «антидиссидентской», и в ряде своих романов они как раз показывают те последствия, к которым приводит возведенная в самоцель установка на разрушение существующей системы. И если они и были диссидентами, то скорее «красными диссидентами»: не теми, кто отрицал социалистический вектор и коммунистическую идеологию, а теми, кто понимал коммунизм отлично от того, как понимала его власть. Если, по словам Бориса Стругацкого, коммунизм — это общество свободных людей, занятых любимым трудом, и ни в чем не находящих большего удовольствия, нежели в своей работе, то для власти, по его мнению, он был обществом, где все люди с чувством глубокого удовлетворения исполняют ее решения. Строго говоря, при такой постановке вопроса нельзя не увидеть, что первая точка зрения куда больше соответствовала изначальным марксистским представлениям о коммунизме, нежели вторая.

Но важнее другое. Стругацкие были интеллектуально и функционально масштабнее, нежели просто популярные фантасты или политические оппоненты власти.

Наверное, еще потребуется какое-то время, чтобы осознать — они были крупнейшими советскими политическими философами и, наверное, одними из крупнейших мировых. То, что они творили в художественном жанре, а не академическом, не столь важно. Строго говоря, многие крупнейшие философские и политико-философские произведения именно в таком виде и создавались: по жанру средневековый «роман странствий» «Утопия» Томаса Мора стал исходным произведением коммунистической идеологии. «Приключения Робинзона Крузо» были манифестом рождающегося либерализма. «Что делать?» Николая Чернышевского и «Война и мир» Льва Толстого изложили именно философские и политико-философские взгляды их авторов.

Начав писать в середине 50-х гг. в качестве традиционных научных фантастов, они почти сразу включают в свои работы мотивы социальной фантастики, проектирования «Утопии» — общества будущего, с особым акцентом на людей будущего. Если Иван Ефремов пытался показать этих людей как особых, отличных от нынешних, то Стругацкие показывали их как похожих на сегодняшних, но лучших из них. Людей, которые верят в добро и любят труд, понимаемый как самореализация человека, как процесс его свободного творчества. В своих работах они, пожалуй, первыми показали живые картины коммунизма.

В свое время Стругацкие отмечали, что прочитав Маркса, они увидели, что о собственно коммунистическом обществе там сказано очень немного — сказано то, чего там не будет из отрицательных черт современного мира, и дано несколько самых общих, хотя и принципиальных контуров.

И в этом отношении живой картину коммунизма сделали именно Стругацкие. То есть на самом деле они относятся к коммунистическим философам и футурологам, стоящим в одном ряду с основоположниками коммунизма и их предшественниками, и с такими футурологами, как Збигнев Бжезинский, Дэниел Белл, Элвин Тоффлер. Во всяком случае, их картины будущего не менее впечатляющи, обоснованы и подробны, нежели нарисованные в классических работах последней «великой троицы».

Только они сделали еще больше. Вполне в духе наследованного ими диалектического метода, они, по сути, поставили вопрос о том, что общество, достигшее своего идеала — «Полудня» — не может не иметь и своих проблем. Не может общество быть беспроблемным, не иметь противоречий. И шаг за шагом они стали показывать эти сложные вопросы.

На каком рубеже остановится человек в своем вмешательстве в жизнь окружающего мира («Далекая радуга»)? Имеет ли право человек, достигший могущества, вмешиваться в ход истории встреченных им более отсталых обществ («Попытка к бегству»)? На что он имеет право в отношении с этими обществами и как совместить свое стремление им помочь и свою ответственность перед ними, уважение к их праву на самостоятельное развитие и обязанность остаться человеком («Трудно быть Богом»)? Вообще, стремясь к будущему и мечтая о нем, сумеет ли человек узнать его тогда, когда с ним встретится («Улитка на склоне»)?

И оказалось, что даже самое совершенное будущее может быть не столь идеальным, как это кажется. Количество и характер проблем, которое оно принесет, может оказаться таким, что встанет вопрос — нужно ли оно, не лучше ли остаться там, где проблемы уже известны и привычны? И вслед за этим вопросом последовали картины миров, не прорывавшихся в будущее, остановившихся, испугавшихся его: Страна Отцов в «Обитаемом острове», Город в «Граде обреченном».

Стругацкие очертили дилемму: либо идти в будущее, в «Мир Полудня», навстречу его проблемам, либо испугаться их и остаться в мире сегодняшних проблем, обрекая себя на вечное хождение по кругу и на отсутствие идеалов и горизонтов развития.

Как писал Борис Стругацкий, «Обитаемый остров» — это роман о стране, проигравшей войну, и описанное в нем на деле куда больше напоминает постсоветскую Россию (продукт капитуляции в холодной войне), чем СССР времени написания этого романа.

А что такое мир без целей, смыслов и идеологии, Стругацкие показали в «Граде обреченном». По их словам, это роман об ужасе существования в идеологическом вакууме.

Проблемы, смыслы, перспективы… Их безмерно много у Стругацких. Не все их аллюзии и предупреждения мы поняли. Не исключено, что нам еще предстоит пережить многое из того, о чем они предупреждали, и что мы не захотели или не сумели понять, сводя их произведения к сиюминутному политическому смыслу.

Но, чтобы их понять, нужно признать, что написанное ими — это не только приключения и вовсе не диссидентское ерничанье, а великие и глубокие произведения. А сами Стругацкие — одни из величайших отечественных и мировых политических мыслителей, которыми Россия имеет все основания гордиться, как своим национальным достоянием.

Вспомнить о будущем

12 октября 1991 года умер Аркадий Стругацкий. И вместе с ним умер великий советский писатель по имени «А. и Б. Стругацкие». Великий АБС. Это не к тому, чтобы умалить значение Бориса Стругацкого. Это лишь повторение его собственных слов. То, что Стругацкие писали отдельно друг от друга, они никогда не подписывали своей фамилией. Аркадий подписывал это «С. Ярославцев», Борис — «С. Витицкий». И это были другие работы других авторов, лишь косвенно связанные с творчеством АБС.

Через два месяца после того, как не стало АБС, была разделена на части страна, которую братья изначально считали плацдармом будущего, в которое они верили и о котором писали. Его не стало в канун тридцатилетия принятия Третьей программы КПСС — программы строительства коммунизма, в который они верили и о котором писали. Не стало практически одновременно с официальным закрытием того проекта, которому они служили.

Парадоксально, но с определенного момента к этим изначально предельно коммунистическим писателям власть, провозглашавшая, что строит коммунизм, относилась если не как к враждебным, то, по крайней мере, как к довольно сомнительным личностям. Как было однажды сказано при закрытии одного из клубов любителей фантастики в ответ на вопрос: «Чем же плохи Стругацкие? Ведь это такие коммунистические авторы!» — «Коммунистические они может быть и коммунистические — только антисоветские». Правда, как в последние годы писал Борис Стругацкий: «Антисоветскими авторами нас никто никогда не объявлял. Мы числились «упадническими»».

Кстати, в значительной степени как раз потому, что они строго выполняли задачи, поставленные перед писателями XXII съездом КПСС — выявлять и показывать препятствия, мешающие строительству коммунизма.

И когда они их действительно показывали, начиная уже с «Трудно быть Богом», созданной в значительной степени под воздействием конфликта между Хрущевым и авангардистами на выставке в Манеже, диссиденты и антисоветчики объявляли их своими, а власть — ненадежными.

Хотя, по словам Бориса, идеалы их всегда оставались теми же, что и сорок лет назад: коммунизм, то есть общество свободного труда, общество, где каждый занимается любимым делом.

У них были серьезные претензии к тогдашней власти — но именно в том отношении, что, провозгласив строительство коммунизма, она его не строит. А подчас и дискредитирует. И что на деле ее политика не столько приближает это общество, сколько отдаляет его.

Но важнее даже не это. Важнее то, что они писали о Будущем. О таком, в котором им хотелось бы жить. Которое было бы торжеством всего того лучшего, что есть в сегодняшнем дне. И о том, что мешает его приходу и нашему движению к нему. В каком-то смысле Будущее и Человек Будущего были их главными героями. И этот человек был не «гением-потребителем», описанным ими в «Понедельник начинается в субботу», а человеком-творцом. А само Будущее — не «обществом потребления», а тем, что Переслегин в своих предисловиях к «Мирам братьев Стругацких» назвал «обществом познания».

Иногда их даже упрекали в том, что их ключевые ранние произведения писались как художественные иллюстрации к Третьей программе КПСС, хотя на самом деле те сюжеты писались до принятия этой программы. В любом случае, программа была ориентирована на то же, на что и их ключевой «Полдень» — на Будущее, в котором каждый человек был бы занят любимым делом, на общество, в котором хотелось бы жить людям труда и творчества.

В 1991 году этот проект был закрыт. Ушел писатель с именем «Аркадий и Борис Стругацкие». И наше общество забыло о Будущем.

Кстати, как раз в том же 1991 году последний раз был подготовлен и выпушен годичный сборник «Фантастика», который начал выходить в «Молодой Гвардии» в 1962 году — как раз после XXII съезда КПСС и принятия программы строительства Будущего.

Печальный юбилей на печальном юбилее. 50 лет со дня принятия этой программы. 20 — окончательного отказа от того, чтобы сознательно создавать Будущее. 20 лет демонтажа страны и государства, которые ставили своей целью идти в это Будущее. 20 лет со дня прекращения издания, посвященного Будущему и мечтам о нем. 20 лет со дня смерти лучшего писателя, посвятившего себя пропаганде Будущего, поиску путей к нему, анализу того, каким оно станет, и того, с какими проблемами оно столкнется.

С тех пор… Как там было? «Стелются передо мной кривые тропки»?

С тех пор мы живем без Будущего и без мечты о нем. Мы не думаем, что с нами будет завтра. Мы не думаем, куда мы идем вообще, и к чему наши действия приведут через 20 лет. Мы не думаем, в каком мире мы хотим жить и в каком мире можем оказаться.

Сначала чуть ли не все согласились с Фукуямой, провозгласившем, что «история закончилась» и мир достиг совершенства в виде западного либерально-демократического устройства. Поверили настолько, что, с одной стороны, не могли уяснить, что если признать мир в котором мы живем совершенным, то не исключено, что совершенство — это что-то совсем отрицательное и для жизни мало пригодное. С другой стороны, не услышали, как сам Фукуяма признал, что ошибся.

Жизнь без Будущего и стремления в Будущее — это жизнь разорванного сознания. Жизнь, когда каждая катастрофа приходит внезапно и кажется крушением мира. Это жизнь, когда люди с завязанными глазами бродят по железнодорожным путям, где несутся скоростные поезда. Жизнь и общество без цели и смысла.

В произведениях Стругацких есть миры, которые можно назвать мрачными или проклятыми. Это Арканар, где наступает варварство и уничтожается культура. Это Сарракш, где единственным спасением загубленной страны остается анонимная диктатура Неизвестных Отцов. Это Гиганда, с ее непрекращающейся войной с соседями. Это Град Обреченный, с его движением из никуда в никуда, при попытке вырваться из которого рискнувший на это начинает движение по кругу…

И все это — те Миры, в которых люди испугались Будущего. Испугались неизвестности и проблем, которые оно несет с собой. Не узнали Будущее — и, прячась в теплые пещерки спокойствия, привычки и устаревших моральных норм, не рискнули идти с наступающей волной Прогресса.

А отказавшись от Будущего, они обрекли себя на хождение по кругу в муках Проклятых Миров.

В этих Мирах бродим уже четверть века. Не потому даже, что отказались от коммунизма, а потому, что отказались от Будущего. От мечты о нем. От того, чтобы наметить цель и сознательно идти к ней шаг за шагом.

С историей дело обстоит как с велосипедом: остановившийся падает. А не создающий свое Будущее катится в Прошлое.

Стремившийся к Полудню

Борис Стругацкий умер. Описанный им фантастический мир — «Полдень, XXII век» — ушел очень далеко. В этом мире уже в 90-е годы XX века советские космонавты впервые исследовали Венеру, в начале XXI — уже обживали Марс.

Его старший брат умер в 1991 году, в 30-ю годовщину принятия Программы строительства коммунизма, уже поняв, что этого не будет.

Борис Стругацкий был на восемь лет младше и прожил еще 21 год. Хотя еще тогда, проводив брата, сказал: «Писателя Аркадий и Борис Стругацкий больше нет. Он умер».

Борис Стругацкий умер в 50-ю годовщину выхода в свет их исходной, базовой книги — «Полдень, XXII век» — развернутой утопии, создав которую братья стали писать и о том, какие проблемы могут возникнуть в этом «Мире Полудня» — мире построенного коммунизма.

Многие из тех, кто читал книги Стругацких, видят в них лишь внешнюю форму — фантастику. Пусть даже интересную и захватывающую, одну из лучших в мире — но лишь фантастику, увлекательную литературу. Только меньшая часть видит в них глубокую философию.

Кто-то считал их диссидентами, а их романы — тот же «Обитаемый остров» — пародией на Советский Союз того времени. На деле это не так — потому что мир, описанный в этом романе — это скорее мир современной России.

Да и сам Борис Стругацкий писал, что это роман о стране проигравшей войну, каковой СССР во времена написания романа не являлся.

И если вдуматься серьезно, многое из описанного ими в их серии книг о тупиках исторического развития — это как раз о том, что может случиться, если люди, подобные некоторым диссидентам одержат верх.

Стругацкие подписывали письма в защиту Синявского и Даниэля, но никогда не публиковали свои романы за границей, считая это морально недопустимым. И они искренне негодовали, когда их рукописи пиратски опубликовал журнал «Посев».

Видя, что движение к миру их идеала, «миру, в котором им хотелось бы жить», явно начинает тормозить, они писали о том, что мешает к нему двигаться, и о том, в какой ловушке можно оказаться, испугавшись движения к нему. Отсюда целый ряд их антиутопий, «Проклятые миры»: Сарракш, Гиганда, «Град обреченный».

Последний они написали, находясь, по их словам, в состоянии идеологического вакуума, опасаясь, что до создания коммунизма далеко, но не считая возможным «принять буржуазную идеологию, осознавая ее ущербность». Это роман об ужасе существования в деидеологизированном мире. Кстати, в одном из последних интервью на вопрос о том, с каким из их Миров он соотнес бы сегодняшнюю Россию, Борис Стругацкий ответил: «С миром Фрица Гейгера». Это «Град обреченный» в той стадии, когда его безумие и распад прекращены твердой рукой совершившего переворот автократа, установившего порядок и накормившего жителей. Фриц справился со свалившимися на Град катастрофами, но понимает, что в нем явно что-то не в порядке. Потому что нет целей, нет смыслов и ценностей.

Тот, кто однажды испугается идти вперед и вверх, идти в Будущее, будет обречен идти по кругу, зажатый между скалой и обрывом, и никогда никуда не придет: «Сказали мне, что эта дорога меня приведет к океану смерти, и я повернул обратно… И с тех пор все тянутся передо мной кривые, глухие окольные тропы».

А Будущее — оно, по мысли Стругацких, может оказаться совсем не таким, каким мы его себе представляли, и еще нужно уметь его узнать.

Многие хотели бы видеть Бориса Стругацкого единомышленником Новодворской и «Эха Москвы». Он не скрывал, что последние двадцать лет сознательно голосовал за самые рыночные партии, считая, что рынок нужен, чтобы обеспечить материальное изобилие. Но он никогда не скрывал и того, что не считает материальное изобилие главным. Потому что, если не будет «высокой теории воспитания», способной воспитать Нового Человека, то человек «Мира Потребления» так и останется «желудочно-неудовлетворенным кадавром», жадно, пока не лопнет, пожирающим селедочные головы, либо станет «гением-потребителем», который хочет всего и сразу, и в этом стремлении, соединенном со всемогуществом, готов уничтожить мир.

При этом Стругацкий не скрывал главного — «идеалы остались прежними». Как и полвека назад, это «Мир Полудня», в котором живут свободные и добрые люди, ни от чего не способные получать большей радости и наслаждения, нежели от своей работы. Это куда ближе к исходным представлениям классиков коммунизма, чем многие трудно читаемые абзацы более поздних партийных документов.

И Стругацкий прямо писал, что ни он, ни его брат никогда не смогли бы написать книгу о предпринимателях — «людях рынка». По его словам, у него были знакомые из этой среды. Они могли быть хорошими или плохими, но писать о них с интересом он бы не смог. И для него, и для его брата они всегда были чужими.

Как коммунистические мыслители Стругацкие ни в чем не уступают Мору или Кампанелле. Но дело даже не в том, был ли Борис коммунистом или либералом. Дело в том, что он, как и его брат, были величайшими мыслителями, причем родившимися и творившими в нашей стране.

Практически все, что написали Стругацкие, — это глубочайшие политико-философские и политико-этические произведения — утопии, антиутопии, критические утопии. Вот только, пока они были живы, общество оказалось не готово признать их великими политическими мыслителями.

Кто-то может обратить внимание на специфику и нюансы политической позиции Стругацкого в последние двадцать лет. Действительно, подписи под некоторыми политическими заявлениями и воззваниями для человека, написавшего самую лучшую картину будущего победившего коммунизма, выглядят странно. Только нужно помнить, что все это не более странно, чем поведение его героев из будущего коммунистического общества, оказавшихся в том или ином погибающем мире, и взявших на себя ответственность быть прогрессорами, в одиночку пытаясь вернуть ход истории на покинутый путь.

Самыми великими людьми в истории Борис Стругацкий называл Ленина, Рузвельта и Мао Цзэдуна: людей, создавших новые миры.

За полгода до смерти он был уверен: к описанному им миру свободного труда люди придут. Он мог в своих действиях быть правым или ошибаться, как подчас ошибались его герои, действуя в «Проклятых мирах». Но он взял на себя ответственность за приближение того, что он называл «Полдень. XXII век. Возвращение».

Человек-антибиотик

Ваша совесть возмущена существующим порядком вещей, и ваш разум послушно и поспешно ищет пути изменения этого порядка… Ваша совесть подвигает вас на изменение порядка вещей, то есть на нарушение законов этого порядка… А разум нужно держать в чистоте…

Совесть действительно задает идеалы. Но идеалы потому так и называются, что находятся в разительном несоответствии с действительностью.

Я ведь только это и хочу сказать, только это и повторяю: не следует нянчиться со своей совестью, надо почаще подставлять ее пыльному сквознячку новой действительности и не бояться появления на ней пятнышек и грубой корочки…

Вот ваша совесть провозгласила задачу: свергнуть тиранию.

Разум прикинул, что к чему, и подал совет…

Вы только не подумайте, что я вас отговариваю. Я хорошо вижу: вы — сила, Максим. И ваше появление здесь само по себе означает неизбежное нарушение равновесия на поверхности нашего маленького мира. Действуйте.

Только пусть ваша совесть не мешает вам ясно мыслить, а ваш разум не стесняется, когда нужно, отстранить совесть…

А. и Б. Стругацкие. Обитаемый остров.

Сергей Лукьяненко стал широко известен после выхода на экраны сверхуспешного блокбастера по первой части его романа «Ночной дозор». Но в своем жанре известен он был много раньше. Тот не очень широкий, хотя и далеко не узкий круг, который, несмотря на издательский бум низкопробной литературы 90-х годов интересовался фантастикой, упивался его романами и расхватывал его новые книги еще за десять лет до знаменитой экранизации.

По страницам романов бродили вампиры и маги, расцветали звездные империи и блестели световые мечи, сверкали глазами драконы и шныряли гномы. Звездные врата и «Сильные расы», бластеры и транспространственные звездолеты, звездные лорды и романтические принцессы… По атрибутике — все прелести сказочной фантастики. Казалось бы — детский сад. От силы — приключения и литература для детей младшего и среднего школьного возраста. Литература — издающаяся и раскупающаяся массовыми тиражами, вполне коммерческие сюжеты. По канонам известной терминологии — отвлечение от реальных проблем реальной жизни.

Только те, кто был воспитан на классических образцах социальной фантастики, кто впитывал в себя Миры братьев Стругацких, чувствовали и видели, что в этом приключенческом месиве с упорной настойчивостью мелькают образы и смыслы из совсем другого мира, звучит отзвук совсем иных проблем.

Самая сказочная книга Лукьяненко: «Не время для драконов». Чистое фэнтэзи. Срединный мир, находящийся где-то между миром людей и загадочных Прирожденных, время от времени пытающихся его захватить. Именно здесь — гномы и гоблины. Эльфы и полуэльфы, магические кланы и встающие из могил воины, оставшиеся не живыми и не мертвыми после великой битвы. И глава одного из ведущих магических кланов, двадцать лет назад убивший последнего Дракона. Ставший народным героем этого мира. Можно считать — Ланселот из фильма Марка Захарова — только с менее трагичной судьбой.

Только Ланселот, все магические силы и все устремления которого направлены на одну цель: найти и вернуть в мир Дракона. Потому что понял — без Дракона в мире нет силы. Этот мир обречен: он разлагается. И бессилен перед близящимся новым нашествием Прирожденных, сотворивших своего дракона — Дракона Хаоса. И когда глава соперничающего магического клана, пытающийся ему помешать, возражает: «Прирожденные и раньше совершали нашествия. И мы всегда давали им отпор», — вчерашний Убийца Дракона и нынешний герой отвечает: «Верно. Но тогда с нами был Дракон. Сегодня силы всех магов не хватит, чтобы остановить их. С ними — Дракон Хаоса!». А на ответную реплику: «Мы освободились двадцать лет назад из-под власти Дракона. Мы не вернемся под эту власть. Тогда именно ты убил дракона. Сегодня надо просто найти нового Убийцу!», — упрямо возражает: «Я проклял тот миг! Убийца Дракона не остановит Дракона Хаоса. Потому, что убийца может только разрушать, чтобы созидать, нужен настоящий Дракон».

«Убийца может только ненавидеть. И уничтожать. Прямой атакой. Творение так же недоступно ему, как червю — полет».

И вызванный ими обоими из нашего мира внук последнего Дракона, ничего не знающий о своем происхождении, живущий в человеческом облике идет по этому миру, чтобы решить, кем он будет: Драконом или убийцей Дракона, идет, прорываясь через преграды, которые выстраивает то один, то другой маг, потому что никто из них тоже не знает, кем он станет на деле. Идет как человек, проходящий неизвестно откуда взявшийся перед ним сказочный мир, а на его пути встают неживые и неумершие солдаты и их выросшие дети, узнающие его: «Позволь служить тебе, владыка. Мы всегда служили тебе владыка. Мы верили и ждали, что ты придешь, ты пришел — и дети и внуки наши грудью закроют тебя от врага».

И упрек, брошенный миру, убившему Дракона: «Дракон — это не танк, что идет впереди пехоты… Дракон — это символ. Знамя. Средоточие силы. Было время, когда человек верил в себя, готов был всему миру бросить вызов. Всем Мирам. Было — и ушло… Вы сами убили Драконов… Никому оно не нужно, пропадай пропадом — умение поднять меч и против властителя шагнуть… И толкутся, толкутся такие… а за ними — дома пустые, души мертвые, города горящие, и по ночам кричат, от чего — сами не поймут… Нет Дракона в душе, нет врага, против кого меч поднять…»

И нависшая над миром угроза: «Дракон сотворенный, парящий в небе, взревел. Стальные крылья вспороли воздух, огненная пасть раскрылась, изливая реку напалма. Сверкающие когти распрямились, целясь в соперника».

И подаренная надежда: «Виктор потянулся. Всем закованным в броню телом. От острой плети хвоста до кончиков крыльев. Владыка срединного мира взмыл над Островом Драконов… У ворот Замака-Над-Миром белый единорог встряхнул золотистой гривой. И орлиноголовые корабли Прирожденных, крадущиеся за стеной смерчей, замерли, когда высоко в небе Владыка-Дракон встретил Дракона Сотворенного, Дракона Хаоса».

Случайный приключенческий эпатаж? Но надо ли переводить на исторический и политический язык сказку? Экзотическое продолжение «Убить Дракона» Марка Захарова, в котором тоже все имена были понятны? И что после этого продолжения стоит парадигмальное перестроечное «убить дракона в себе» для тех, кто от Лукьяненко узнал, что нужно иное — «вернуть Дракона в свою душу?»

В другом, более позднем романе «Танцы на снегу» сюжет уже не фэнтэзийный, а чисто звездно-оперный. Галактическая империя, в которую входят десятки самых различных миров. И внезапно, без всяких, казалось бы, объяснимых предпосылок, планета за планетой разрывают с ней, и, казалось бы, вполне добровольно, с одобрением вопроса на референдуме, переходят на сторону Президента Федерации. Все внешне легитимно, и у Империи нет повода посылать на эти планеты свой непобедимый флот…

Только, как становится ясно, центральная планета Федерации специализируется на том, чтобы производить и распространять по Империи телевизионные развлекательные и публицистические программы, закладывающие в сознание зрителей программу зомбирования, после активизации которой они оказываются искренне уверены, что их надежда, — Президент Федерации, и главный враг — Империя…

На острие борьбы с психотропной агрессией встают «фаги», — сотрудники Института экспериментальной социологии (один из многих «приветов от Стругацких», которыми наполнено творчество Лукьяненко), штаб-квартира которого расположена на одном из самых значимых миров Империи, планете Авалон. На ней так холодно, что зимой выпадает снег и приходится носить специальную одежду. На ней гражданам предоставляют бесплатное муниципальное жилье. Старшеклассники, если в этом есть необходимость, могут работать и одновременно учиться. А в оружейных мастерских Института умельцы выпускают сверхмощное личное оружие «фагов». Сам же институт экспериментальной социологии — по сути, орден рыцарей защиты безопасности империи, сотрудники которого присутствуют и проникают всюду, где может возникнуть потенциальная угроза общества — и предотвращают эту угрозу…

Секрет силы и успеха Президента Федерации раскрыт «рыцарями Авалона», вещание программ Федерации прекращено по всей империи, мятежные планеты блокированы кораблями космофлота и их излучатели начали перепрограммирование зомбированного сознания граждан…

«Фаги» — сокращенное от «фагоцитов», защитных тел организма, подавляющих поразившую его инфекцию. Кстати, в одном из ранних рассказов Лукьяненко, «Мой папа — антибиотик», отец главного героя, редко бывающий дома и в основном проводящий время в командировках на планеты, где возникают движения сепаратистов, стремящихся отделиться от Земли, на вопрос ребенка о своей профессии, отвечает: «Понимаешь, я — антибиотик. Там где общество поражает социальная болезнь, — туда направляют нас. И мы уничтожаем инфекцию». Рассказ написан на рубеже 80–90-х годов…

В написанной в середине 90-х дилогии «Звезды — холодные игрушки» показана Земля примерно второй четверти XXI века. Человечество преждевременно открыло гиперпространственный прыжок и встретилось с «Сильными расами» — Конклавом негуманоидных цивилизаций, продиктовавших Земле подчиненное положение «Слабой расы», удел которой — обслуживание межзвездных перелетов. По прихоти природы, только люди способны без ущерба для сознания выносить «джамп» — межзвездный прыжок. Но ролью извозчиков люди и должны отныне ограничиться — у них нет других прав в сообществе «цивилизованных миров».

На самой земле аналогичное положение занимает и Россия после того, как в начале XXI века проиграла свою последнюю войну — за Крым, и победители — страны запада, четко определили ее место и роль в мире…

Старуха, встреченная главным героем около Елисеевского магазина, спрашивает: «Вы космонавт, внучек? Ты был там. Я ведь еще Гагарина помню… живого… Я при коммунизме жила… Ты хороший человек. Скажи старухе… Ты не соврешь? Скажи, есть у нас впереди хоть что-то? Мне уже все равно, Но у меня есть правнук… и внук… Всегда нам говорили о великом будущем. О счастье человечества… Я ведь коммунизм строила. Потом капитализм… пыталась… Все мы ради этого терпели. Ради будущего, ради счастья… Мальчик, ты веришь, что это не зря?»

И в этот мир неравноправного Конклава вплывает новая цивилизация. С человечеством, генетически тождественным земному. Выровнявшая по геометрическим нормам границы своих континентов. Способная перемещать в звездах не только корабли, но и саму свою звездную систему. С господствующей на планете «идеологией дружбы». С обществом, организованным почти по меркам Мира Полудня Стругацких. С самыми почетными профессиями прогрессора и… регрессора, (потому, что новое общество, прежде чем ему удастся привить принципы «идеологии дружбы», нужно снизить в его развитии до технически неопасного состояния). Без оружия. Потому, что космические корабли Мира Геометров принципиально не имеют оружия. При необходимости, они лишь «нетрадиционно применяют» разведывательное космическое оборудование: «Релятивистский щит, от которого в порошок рассыпаются любые препятствия, противометеоритные пушки, сейсмические зонды, предназначенные для «зондирования недр» и преодоления нерасчетных ситуаций, ремонтные лазеры» и прочее сугубо мирное оборудование.

После встречи самого мощного флота Конклава с одним единственным кораблем разведчиков Геометров, после подобного нетрадиционного применения мирных средств, треть флота вышла из строя, а остальные корабли оказались вынужденными проводить текущий ремонт после того, как попытались захватить этот мирный корабль.

Геометры — не воюют. Никогда. Они только борются за мир. В их языке просто нет слова мир: оно звучит как борьба за мир…

И какое бы сомнение не одолевало вышедших на контакт с этим миром представителей Земли, сомнение в силу того, что слишком похож этот мир на их старую мечту — и слишком большие сомнения он вызывает своей двусмысленностью, но именно появление генетического двойника землян заставляет «Сильные расы» Конклава смириться с равноправным положением Земли. И как бы ни смущались земляне настойчивого стремления своих двойников «устанавливать дружбу» со встречными цивилизациями, но лишь пригрозив этим призраком «Мира Полудня» своим цивилизованным поработителям, они добиваются его смирения…

В написанной в разгар российского безвременья по канонам «звездной оперы» книге «Лорд с планеты Земля», главный герой из тьмы и ужаса 90-х после ряда приключений попадает в будущее Земли — и с удивлением констатирует: «Коммунизм все-таки победил. Пусть и в такой форме»…

А в одном из ранних романов, одном из тех, что и сделали его знаменитым фантастом, «Мальчик и Тьма», главный герой, подросток (у Лукьяненко в очень многих случаях главную роль играют тинэйджеры. Что это? Намек на «новую надежду»? Апелляция к тем, кто в первую очередь увлекается его романами?) попадает в смежный мир, жители которого продали торговцам за богатство… Свет. И у них теперь есть все, что нужно для успешной жизни в их мире, только живут они в темноте… И отбивают атаки секты, которая и провозглашает, что тьма — в принципе лучше света.

Аллюзии, аллюзии, аллюзии… Можно считать их случайностями? Или автор, еще на заре безвременья нарисовавший портрет человека-антибиотика, нарисовал его не для увлекательности чтения, а как программу действия?

Слишком часто в море сказочных образов мелькают (и сверкают) образы и смыслы другого пласта мышления. И вбрасываются в тянущееся к приключениям, униженное безвременьем сознание другие идеи.

Империя — это хорошо, а выход из нее — это плохо. Над нами — угроза Хаоса, которую нельзя остановить, не вернув убитого Дракона. Не меняй Свет — на деньги. Если многие вдруг, посмотрев телевизор, отреклись от прошлых идеалов и присягнули другим — это не значит, что одномоментно узрели истину. Это значит, что они зомбированы. И если страну согнули, «указав ей ее место», то не оглянуться ли на иной, отвергнутый мир и не напомнить сегодняшним победителям, что у тебя есть и иной путь? И если ты сегодня один среди моря тех, кто внезапно отверг то, что тебе дорого, — не ломайся. Это — болезнь. Это инфекция. Ее можно победить антибиотиками, значит стань антибиотиком, и шаг за шагом говори о своей вере тем, кто от нее отказался, строй программу раззомбирования.

Один, с компьютером вместо пера, — против телевидения и предрассудков. Против пропаганды и стереотипов большинства.

Человек, ставший социальным антибиотиком.

Прав он или не прав в своем выборе — вопрос истории.

Но уже двадцать лет назад он сказал, что сепаратистские мятежи — это болезнь, а не «борьба за национальное освобождение», — и мало кто сегодня станет с этим спорить.

Более пятнадцати лет назад он сказал, что «Империя — это хорошо», и сегодня это воспринимается уже не как вызов общественному мнению, а как естественная вещь.

Может быть, и благодаря тому, что он все эти годы своими романами дрался за раззомбирование сознания?

Кстати, и в знаменитом «Ночной дозоре» борьба между Светлыми и Темными магами, — это борьба между теми, кто служит идеалам и теми, кто служит только себе.

«Распался мир напополам, дымит зазор. По темным улицам летит Ночной Дозор». Ночной Дозор, по роману, это дозор Светлых, во тьме ночи сдерживающих агрессию Тьмы.

Стратег левого поиска

Вы-то думали, что здесь всего лишь Экспериментальный творческий центр. А оказалось, что здесь и просто ЦЕНТР.

Левое поле современной России более чем своеобразно. При мощной левой традиции, при доминирующих в целом левых ожиданиях и огромной левом интеллектуальном наследии собственно левых сильных политических организаций, левого движения как такового практически не существует.

Есть партии, так или иначе либо использующие левую традицию, как КПРФ, либо эксплуатирующие левые ожидания общества — как «Единая Россия», которая при этом и называет себя правой партией, и участвует в осуществлении вполне правой политики.

При этом левая традиция и левые ожидания во многом направлены разновекторно. Левая традиция — во многом живет прошлым и его образами. В частности — сохранением левого интеллектуального наследия, доставшегося из прошлого. Но в еще большей степени — ностальгией, пусть в хорошем смысле слова, и амаркордами, припоминаниями.

Левые ожидания отчасти несут в себе ностальгию, но в еще большей степени — нормальные левые бытовые и социально-экономические требования.

Отсюда два ограничения левого поля в России, две его существенные, базовые слабости.

Первая — в том, что традиция, во многом оформленная в те или иные социокультурные партии, апеллирующие к советскому наследию, и ожидания — интегрированы лишь отчасти. Поле их совпадения, пожалуй, меньше, чем поле их различия.

Вторая — в том, что ни традиция, ни ожидания не сориентированы в будущее. Ни один из этих компонентов не несет в себе попытка моделирования новой социальной альтернативы, не несет образа будущего, как альтернативы настоящему — не несет Проекта.

В принципе принято считать, что левое означает позиционирование в выборе демократии в противопоставлении автократии, в выборе общественной собственности и планового производства в противопоставлении частной собственности и рынку, в выборе интернационализма в противопоставлении национализму.

Одновременно считается, что левое — всегда за защиту социальных начал в противопоставлении имущественной иерархии и социальному дарвинизму.

Это и так, и не так.

Потому что главное в левом, в конечном счете, это то, что левые — это партия движения, а правые — партия порядка. Причем движения вперед при более или менее четком определении образа будущего, проекта общества, альтернативного сегодняшнему миру и подлежащего созданию в будущем.

В общем-то, этим очень мало занимаются левые и в мире в целом, и особенно — в России. В России сегодня практически полностью отсутствует социальное проектирование вообще, интеллектуальный поиск нового общественного устройства, нового прочтения коммунистической теории в частности. Левые в России сегодня заняты либо тем, что просят вернуть их в «Старое Доброе Советское Время», либо соглашаются его не возвращать — но при установлении не меньшей социальной защиты в настоящем.

Левые настроения не ориентированы в будущее, левые организации не пытаются звать на борьбу за будущее, левые обществоведы (даже не получается назвать их «левыми интеллектуалами») не осуществляют поиск будущего.

В этом отношении и феноменом, и исключением является такое явление левой политической и интеллектуальной жизни, как Сергей Кургинян, его «Экспериментальный творческий центр» и заявленные им концептуальные подходы — как, собственно, и инструментарий.

Его книга «Постперестройка» стала определенным бестселлером 1991 года. И не только обвинением курсу перестройки и всей атмосфере горбачевщины (что тем более интересно, поскольку Сергей Кургинян входил в число советников тогдашнего высшего советского руководства). Именно ее потом, в августе 1991 года, найдут на столе Председателя КГБ Владимира Крючкова.

Скептики и недоброжелатели Кургиняна любят перечислять тех, чьим советником на том или иной этапе выступал последний — и акцентировать вопрос на том, что многие из них приходили в результате к политическому поражению. Сам Кургинян однажды сказал по этому поводу: «Мне нужно повесить над входом в Центр объявление: «Политические трупы, просьба обращаться за реанимационной помощью хотя бы не позднее, чем через неделю после клинической смерти»».

При этом деятельность центра — а Кургинян никогда не скрывал своей левой и коммунистической направленности, — с одной стороны была ориентирована на поиск Проекта будущего, и формулирование своего видения коммунистического проекта, как такового, но с другой — всегда оставалась увязана с реальной сегодняшней политической жизнью.

То есть, как элемент интеллектуального пространства и конгломерата российских аналитических центров, он специфичен как своей левой ориентацией, так и своей приверженностью будущему и признанием истории как сверхценности.

А как элемент российского политического поля — специфичен как той же ориентацией на приоритеты будущего, так и действительной вовлеченностью в пространство реальной политики.

ЭТЦ никогда не претендовал на то, чтобы быть политической партией. Но он всегда позиционировал себя как своего рода интеллектуальную коммуну. С одной стороны, подобно бенедиктинским монастырям первого тысячелетия нашей эры сохраняющую наследие разрушенной культуры и разрушенной цивилизации, с другой — создающую новые формы интеллектуальной работы и межчеловеческих отношений, но с третьей — активно анализирующую политический процесс и, по возможности, активно в него вмешивающуюся. Кургинян в известном смысле воплотил в политике физический принцип реле — управление потоками большой энергии импульсами малой.

И, при этом, не являясь партией или политической организацией — Центру и его создателю подчас удавалось оказывать воздействие на политический процесс куда большее, чем иным очень большим и очень влиятельным партиям.

Во всяком случае, когда 17 марта 1996 года Ельциным было принято решение, и, похоже, подписаны Указы о роспуске Думы, запрете КПРФ и переносе президентских выборов на два года — не несостоявшиеся протесты перепуганного парламента и КПРФ, а скальпельно-элитное воздействие Кургиняна оказалось одним из важнейший факторов того, что эти решения так и не были реализованы и утром 18 марта — отменены.

Осенью того же года, после подписания Хасавюртовского соглашения Кургинян одним из первых объявил его национальным предательством, а Лебедя — национальным предателем. И стал тем медиатором, режиссером (а они есть режиссер по одной из своих специальностей), который создал конфигурацию политических сил, по разным причинам и разным поводам недовольных генералом, и сумел срежиссировать и обеспечить политически-элитный разгром и снятие претендента в диктаторы с его постов.

Скептики могут сколь угодно долго иронизировать по поводу экстравагантности самого Кургиняна, как и стиля его докладов и исследований — но заставить действовать по одному сценарию Березовского, Чубайса, Строева, Куликова и Зюганова — для этого все же нужно известное мастерство.

Они могут также раздраженно иронизировать по поводу того, когда в тех или иных выступлениях Кургинян начинает в лицах описывать, что и в какой момент сказал на том или ином закрытом совещании тот или иной носитель высшей государственной власти в России и бросать негодующе: «Ну, он что, под столом там сидел?», но проходит год-другой, выходит интервью с одним (возможно — уже отставным) из участников упомянутого совещания, который почти дословно воспроизводит то, что вызвало некогда такую недоверчивую реакцию.

Это — очень давние истории. Есть и много более близких к сегодняшнем дню, о которых еще кто-нибудь со временем расскажет.

Но, среди прочего, интересно и то, что обрушение пирамиды ГКО в августе 1998 года было математически смоделировано и предсказано Кургиняном в одном из докладов на клубе «Содержательное единство» в 1994 году. Причем не только как факт, не только с указанием года, но и с указанием августа, как конкретного срока этой катастрофы.

Конечно, Кургинян — не традиционный марксист, как и не традиционный коммунист.

Эта нетрадиционность, имеет как минимум несколько проявлений на разных уровнях.

Прежде всего, его идеологические пристрастия не втиснуты в удручающе узкий футляр терминологии позднесовестких учебников «марксизма-ленинизма». Как в том отношении, что это просто другой, боле образный и эмоциональный язык, так и в том, что ему свойственно, естественное, в отличие от языка скучных партийных пропагандистов, обращение к терминологии и понятиям реальной послемарксовой политической науки и политической технологии.

Хотя на самом деле все используемые понятия и выводы — практически ни в чем существенном не противоречат общим научным законам марксизма. И лишь прописывают их действие применительно к эпохе, через сто шестьдесят лет после написания Манифеста и через сто лет после эпохи творчества Ленина.

Второй момент его нетрадиционности — это совмещение трех приоритетов: левой коммунистической ориентации, твердой власти, и признания ценности Империи. Левые обычно видят в слове «империя» лишь смысл «империалистического государства» — для Кургиняна Империя — это нечто вроде интернациональной Коммуны (или Советов) — это пространство, охваченное действием коммунистического проекта и расширяемое во имя этого проекта действием сильной коммунистической власти. При этом левые, в большинстве своем, давно отказались от идеи «диктатуры пролетариата». Кургинян, при всей своей нетрадиционности — один из последних ее носителей. Или один из первых, кто вновь разжигает пламя этой идеи. Просто он видит в «пролетариате» не традиционного молотобойца — что неплохо, но недостаточно, а того, кого видел Маркс — лично свободного человека, не обладающего собственностью на средства производства и вынужденного продавать свою рабочую силу. Но при этом Кургинян просто помнит или понимает то, чего не помнят или не понимают коммунисты-традиционалисты — что одна из причин, по Марксу обуславливающих передовую роль пролетариата — это его связь с передовыми производительными силами. То есть для Кургиняна «диктатура пролетариата» — это «диктатура когнитариата», диктатура производителей знания, информации, технологий — всех тех, кто не только не заинтересован в сохранении частной собственности на средства производства но и способен самостоятельно организовать и наладить новое технологическое производство.

И третий безусловный момент нетрадиционности Кургиняна и его центра — это его театральность. В данном случае вопрос об общей театрализации политического процесса современного мира выносится за скобки и не рассматривается, хотя, кстати, он очень важен.

Центр Кургиняна театрален уже по своему непосредственному происхождению — он вырос из Театра Кургиняна («Театр на Досках»), одного из эпицентров общественной и театральной моды 80-х гг. Но, родившись из театра, он сохранил в себе черты театра — что предельно раздражает как тех или иных традиционал-коммунистов, так тех или иных традиционал-политологов.

И этот может казаться странным. Но на деле — не настолько, насколько кажется.

Строго говоря, театр, как таковой, это попытка смоделировать и познать мир. Отсюда и шекспировское: «Весь мир театр, а люди в нем актеры».

И в этом отношении по задачам это мало отличается от того, чем должен заниматься научный, в том числе, политологический центр. А если задачи общие — вполне естественно объединение методов. То есть соединение в понимании реальных политических процессов, понимания и драматургии самого человеческого поведения, его мотивов страстей и воздействия на него театральности, создаваемой другими.

Но, с другой стороны, театр — это и создание мира. Своего. Нового. То есть, то самое действие — которое так не хотят выполнять традиционные левые. Но и цель левого движения, левого Проекта, когда он является таковым — это бросить вызов миру, не только не признав его лучшим из миров, но и приняв на себя ответственность за создание нового.

Отсюда, в результате, ЭТЦ Кургиняна — это и центр познания в известных целях, но новыми методами, но и центр действия: тоже в известных целях и тоже новыми методами.

Как там было у Стругацких в их «Граде обреченном» после официального объявления о провале и прекращении Эксперимента: «Теперь, как видишь, ситуация в корне переменилась. Уверен, что новая терминология и некоторые неизбежные эксцессы не смутят тебя: слова и средства переменились, но цели остались прежними».

Но и, кроме того, эта театральная импульсивность и образность, как в качестве инструмента поиска, так и в качестве способа артикуляции — отражение не только и не столько тенденций современного мира и современной политики как таковых. Это попытка привнести в познание и действие некий погасший огонь. Разжечь тот накал, ту идеалистичность в ее предельной прагматичности, которая собственно создала современную цивилизацию, и в частности, собственно коммунистический проект — и одна может бросать человека на путь созидания и создания будущего.

По сути, Кургинян хочет вернуть человеку его человеческое — чтобы тот смог создать Новый мир. Вернуть ему его будущее.

Узлы Мединского

Назначение политолога и писателя Владимира Мединского министром культуры — самое неожиданное и взывающее интерес из всех назначений в нынешнем кабинете.

О том, кто станет министром культуры, вообще особенно не гадали и не придавали этому значения. В отличие от вопросов о министрах финансов, энергетики, обороны, внутренних дел, образования и т. д.

Просто потому, что прежний министр Авдеев, с одной стороны, не вызывал аллергии, с другой — само министерство давно не воспринималось как значимое и скорее выполняло некие хозяйственно-распорядительные функции в области музеев, театров и близких им, на словах вызывающих пиетет, но поддерживаемых исключительно остаточно учреждений.

Ни роли Министерства культуры СССР во главе с Екатериной Фурцевой, ни роли Наркомпроса Луначарского оно не играло — от него этого не ждали и как значимое оно никем, кроме бюджетно-зависящих от него сфер не воспринималось.

Яркими публичными фигурами во главе него могла бы считаться лишь четверть века назад Николай Губенко и Юрий Соломин, недолго и почти одновременно возглавлявшие министерства Союза и России, но, скорее, в силу своей популярности как актеров.

В полной мере значимой политической фигурой был Луначарский, потом этот пост стал явно второстепенным и инструментальным. Фурцева его получила в качестве почетной отставки в 1960 году, утратив при этом место Секретаря и члена Президиума ЦК КПСС. И уже потом, с нуля сумела сделать министерство значимым фактором общественной жизни. Настолько, что после ее смерти его отдают Петру Демичеву, входившему во второй, если не в первый эшелон политического руководства СССР.

В этом отношении Мединский — политик по роли и политолог по специальности — и это дает основание полагать, что данное назначение — это признание за не только министерством культуры, но и самой культурой не просто частью развлекательной, а частью лично творческой сферы, но именно признание ее политической роли.

Собственно Мединский об этом и сказал в одном из первых интервью — что культура это не некая социально-остаточная сфера, что к ней надо относиться как к сфере, определяющей национальную самоидентификацию человека и общества. Функционально в политической системе общества культура — это сфера производства «латентных образцов», того, что определяет системы поведения человека, тип его реакций, характер поведения в социуме и полисе.

Если Мединский видит свою задачу в этом, в обеспечении именно этой роли культуры, превращении ее из некого фактора «официального язычества» в фактор собственно культуры, то есть, скрепляющего общество самосознания — именно это и является объективно наиболее востребованной задачей. Потому, что на сегодня российское общество и его сознание расколоты. Есть, как минимум, три основные политико-историко-культурные сектора общества. Первый — идентифицирующий себя в первую очередь по принадлежности к советскому периоду — и это далеко не только избиратели КПРФ — этот сектор присутствует среди симпатизантов всех политических сил. Второй сектор, идентифицирующий себя по принадлежности не то к периоду между февралем-октябрем 1917 года, не то с мифологическим восприятием реформ Александра Второго, не то вообще с сугубо прозападной ориентацией — те, кого условно, неточно и ошибочно принято называть «либералами». Третий сектор — те, кто живет картинами «старой доброй дореволюционной России».

Между ними — огромный раскол в оценках и суждениях и по отношению к прошлому, и по отношению к настоящему и будущему. Хотя раскол по отношению к прошлому — среди них превалирует.

Сфера культуры может этот раскол сохранять и воспроизводить — может пытаться преодолеть. Что правильнее и реалистичнее — отдельный вопрос. «Лидеры секторов» больше тяготеют к продолжению противостояния. Общество — больше настроено на некое интегрирование.

В этом отношении Мединскому придется выбирать — либо он будет культивировать ожидания одних секторов, либо он будет стремится обеспечить то, что принято называть признанием «равнозначимости досоветского и советского периодов истории».

При этом он определенным образом детерминирован, если не в своих действиях, то в оценках его самого теми или иными своими прежними действиями. С одной стороны — он озвучивал идею переноса тела Ленина из Мавзолея и переименования станции метро «Войковская» и прилегающих одноименных объектов. То есть — обозначал в своей позиции солидарность с досоветскими секторами. С другой — активно выступал против атак на советскую историю и советские ценности.

Пока получалось примерно так: Россия — великая страна с великой историей. К несчастью — большевики во главе с Лениным разрушили славную старую Россию. Но затем они же, во главе со Сталиным, сделали ее еще более великой, разгромили фашизм, спасли от него мир.

Не оценивая эту трактовку по существу, можно отметить лишь ее сложность для политического позиционирования. Потому что советский сектор никогда не согласится и не простит Владимиру Мединскому каких-либо атак на то, что можно назвать «ленинско-октябрьской героикой», а «квазилиберальный», да и «дофевральский» — признания ценности советской эпохи.

В данном случае вопрос не о том, чтобы подсказывать Мединскому, какую идентификационную позицию выбирать на будущее — дважды доктор наук и сам может в этом определиться. Вопрос в том, что данная позиция задач «воссоединения истории» и национальной идентификации не решает.

И он попадает в эпицентр нескольких узлов. Первый узел заключается в том, что если действительно вести активную культурную политику, если превращать Минкульт в активное министерство — нужны деньги. Не на те или иные запланированные ремонты и реконструкции музеев — на программы развития и поддержки искусства, на политику поиска и выращивания талантливой молодежи, на государственные заказы в области кинопроизводства. На зарплаты актерам и работникам культуры, чтобы одни не метались между спектаклями в поисках того или иного подножного корма и съемок в рекламе, а вторые занимались творческой работой в своих музеях и институтах. А не изматывали себя поточными экскурсиями на стороне.

То есть — нужны деньги — и значительно большие, чем есть. То есть — нужно чтобы не только Мединский и наиболее интеллектуальные группы признали, что культура первична, но чтобы это восприняло и общество, и особенно власть, в том числе — ее финансовый блок.

Второй узел, точнее — другой узел, потому что они несоподчинены — это как раз вопрос отношения к истории. Потому что культуры вне отношения к истории не бывает. Здесь Мединский оказывается в определенного рода клещах — с одной стороны сразу после назначения удар по нему нанесли «квазилибералы», действительно подняв волну чуть ли не истерики по его поводу. Но с другой — одновременный удар нанесли и коммунисты, в лице Зюганова обвинив и в антикоммунистичности, антисоветскости, русофобстве. Заодно можно ждать удара и от «дофевральских ностальгентов».

Хотя со стороны тех, кто считает себя коммунистами и защитниками советского наследия, может быть, умнее было бы понять то просоветское, что защищает Мединский и с одной стороны поддержать его в этом, а с другой — опереться на это самим.

То есть — ему нужна некая интегрирующая историческая парадигма, некая база для определения которой у него есть.

Что у него есть?

Он понимает, что культура и история должны работать на интеграцию национального самосознания, а не на постоянное воспроизведение раскола.

Он понимает, что любой нации нужна версия истории, позволяющая своей страной гордится, а не считать себя вечными учениками, «прокаженным», которому постоянно твердят о никчемности его истории и культуры и предлагают пойти в ученичество к иным нациям и культурам — в основном существующим в нынешнем благополучном виде за счет того, что как раз Россия (СССР) их защитила (неоднократно) и дала возможность существовать как независимым и благополучным народам.

Он понимает, что нужно объединяющее видение отечественной истории и культуры, как восходящей линии, как истории и культуры великих достижений и подвигов, хотя проведенной и через преодоление огромных проблем и огромных препятствий. И это единство должно включать в себя, как самоценные, периоды дореволюционной и послереволюционной России.

Он понимает, что и история, и культура — это не абстрактно познавательные и развлекательные сферы. И одно, и другое — это информационное пространство, в котором ведется борьба: борьба за национальный суверенитет, борьба за самоуважение, борьба за состояние морального духа. И она ведется не в силу того, что кто-то сплел некий «русофобский заговор» — а в силу того, что у страны — есть конкуренты, которым не нужно, чтобы она оказалась сильнее их — а страна усиливается не только экономикой, но и верой народа в свои возможности, в свои прежние успехи и в свою возможность добиться новых.

Поэтому, когда его критики предъявляют ему обвинение в том, что он по изменению в своем отношении к истории на место самоценности фактов ставит значимость их политической интерпретации — прав он, а не они. Потому что есть история, как историческая наука, как часть процесса познания. Но есть ее использование в политических целях, когда те или иные факты, допускающие разную трактовку, используются для борьбы против твоей страны. И отдавать это пространство под контроль цивилизационных конкурентов — нелепо, как и нелепо под видом непредвзятости отдавать историю в качестве оружия в руки своих противников.

«Как лезвие меча история длинна, но память коротка ее как рукоять. Послужит лишь тому оружием она, кто сможет рукоять в своей руке зажать».

Факты не воюют с фактами — но их интерпретации воюют друг с другом. Есть основания полагать, что Мединский это понимает.

Вопрос в том, насколько он сможет это понимание воплотить в политике и работе своего министерства.

И третий узел проблем как раз и состоит в том, останется все это лишь личным пониманием Мединского, или реально воплотится в деятельности его министерства.

У него есть шанс. Есть множество проблем. Но есть и шанс. Стать неким новым Луначарским. Стать создателем новой культурной политики в стране, где четверть века никакой культурной политики не было вообще.

Многие из того, что для этого нужно — он, кажется, понимает. Вопрос в том, насколько ему удастся этот шанс реализовать.

После того, как Владимир Мединский в одном из интервью, оппонируя апологетике деидеологизации, высказал резко прозвучавшую, но вполне очевидную мысль, что человек без идеологии уподобляется животному — итак недолюбливающие его представители псевдолиберальных групп явно ощутили приступ ненависти в его адрес. То же «Эхо Москвы» один за другим стало вывешивать выпады в его адрес — более или менее озлобленные на том основании, что он предпочитает осмысленное искусство — бессодержательному.

В этом отношении неприятие слов Мединского о значении идеологии — это всего лишь отстаивание своего права на то, чтобы продаваться той идеологии, которая в данный момент окажется выгоднее и доходнее.

Фраза о том, что человек без идеологии превращается в животное — на самом деле предельно точна и не в переносном, а в прямом, собственном смысле слова. Не в плане той или иной атаки на представителей той или иной политической линии, а сугубо в научном смысле слова.

Человек — биосоциальное существо. Вне своего социального существования он действительно оказывается всего лишь животным — как сходили с ума и превращались в животных реальные Робинзона, прожившие в одиночестве обычно более двух лет.

Социальность человека — не в факте его жизни в социуме. Она в его существовании в определенном, рождаемом социумом смысловом и ценностном поле. Человека от животного в конечном счете отличает одно — наличие того, что для него важнее его биологического существования. Целей и ценностей, за которые он готов отдать свою жизнь. То есть — в том или ином виде идеологии.

Идеология — это не декларирование лозунгов. Это — цели и ценности. То, чего он хочет достичь и то, чем в этом стремлении он не может поступиться. Там, где он не стремится ни к чему — и для него не важно ничто (или если его цели сведены исключительно к удовлетворению физиологических потребностей и инстинктов и ради них он готов пожертвовать любыми ценностями) — он и перестает быть человеком.

Здесь есть момент, связанный с отличием идеологии от религии, но он лишь в том, что если религия опирается, прежде всего, на веру, в самом веровании находя подтверждение истинности своего видения мира, идеология опирается, в первую очередь, на научное познание, сочетая его с выходящей за рамки исключительно рационализма эмоциональной и психологической приверженностью принятой картине мире.

Идеология всегда, конечно, включает в себя интерпретацию — но, чтобы иметь интерпретацию, она должна опираться и опирается на более или менее достоверно установленные и научно подтвержденные факты.

Политическая идеология включает в себя, прежде всего аксиологию, то есть — систему ценностей, политическую доктрину и экономическую доктрину — устойчивые представления о том, каково для носителей данной идеологии желательное, предпочтительное политическое и экономическое устройство общества.

Тех, кто с ненавистью твердит о вечном зле идеологии, не устраивают несколько вещей.

Во-первых, характер устойчивости идеологии. То есть, невозможность подчинить себя конъюнктуре: либо ты веришь в то, что снял в том же «Белорусском вокзале», либо ты веришь в Чубайса.

То есть, при прочих равных, идеология предполагает невозможность продаваться. И для того, кто своим амплуа в жизни сделал признание права на продажность (что, впрочем, тоже есть определенная идеология), это уже ненавистно и недопустимо, потому что как минимум его моральное право на продажность ограничивает. Или обнажает, демонстрируя, что внутренняя сущность данного режиссера либо «интернет-деятеля» — продажность, как таковая.

Правда, здесь тоже есть некоторая граница. Если продажность воспринимается как высшая ценность, то есть, данный субъект за право продаваться готов пожертвовать жизнью — это, все же, идеология. Если не готов — уже обращение в состояние животного.

Второй момент, не устраивающий определенные политические группы в утверждении права общества на идеологию — это не протест против идеологии как таковой, это превентивная мера против того, чтобы эта идеология оказалось не той, которую предпочитают они.

Для них провозглашаемое неприятие идеологии — это не борьба за свободу от идеологии. На самом деле не имеющий идеологии и не может быть свободен, не имея своих целей — он всегда зависит от целей других.

Для них неприятие идеологии — это борьба за их свободу навязывать остальным предпочтительную для них идеологию: либо свои цели и ценности, либо сверхценность отсутствия ценности и свое право жить исключительно животным существованием.

И третий момент, определяющий их протест против признания права общества и всех остальных на обладание идеологией — это то, что теми, кто обладает утвердившейся идеологией практически невозможно манипулировать. Обладание идеологией — это обладание своим пониманием мироустройства, мировоззрением. Понимание того, чего ты хочешь от жизни, чего хочешь в ней добиться. В данном случае речь не о том, что идеология все это позволяет иметь — речь о том, что идеология именно в этом и заключается.

И человека, который знает, чего он хочет, чему он служит и к чему идет, подчинять чуждым для него целям почти невозможно. Там, где есть идеология (верная или неверная, прогрессивная или реакционная) — там уничтожается возможность манипуляции.

И именно это предельно не устраивает как те экономические группы, которые заинтересованы в навязывании большинству целей меньшинства, так и те профессиональные группы, которые манипуляцию сознанием людей сделали своей основной профессией. Равно как и свою неограниченную продажу услуг в сфере этой манипуляции.

И поэтому эти и экономические, и профессиональные группы ненавидят и будут ненавидеть и информационно терроризировать и Мединского, и любого, кто будет отстаивать простую истину: человеку нужна идеология — просто потому, что у него есть право оставаться человеком. А не становится, подобно адептам проходящего в последние четверть века разрушения страны, животными.

Поэтому «Эхо Москвы» ругает Мединского. И добивается показательного успеха: шаг за шагом рейтинг министра культуры и его место по рейтингу в составе кабинета министров повышается.

Будет «Эхо Москвы» ругать больше — рейтинг будет расти быстрее. Так сегодня устроена жизнь: если тебя ругают «Эхо Москвы» и представители данной политической тенденции, значит, ты сделал что-то полезное для страны. И значит, твоя популярность будет расти.

И значит — ты человек, а не животное.

Глава 8

Принявший вызов

Принявший вызов

Возвращение Путина на должность Президента РФ в любом случае не рядовое событие в истории России — тем более республиканской России.

Его можно рассматривать как продолжение пребывания у власти — и тогда это уже предполагает 18-летний срок правления. Из десятка первых лиц Российской Республики только один был у власти дольше. Это — уже эпоха.

Его можно рассматривать как возвращение к полной власти — и тогда это тем более нестандартное событие. До XX века по понятным причинам такое вообще бывало редко: правили долго, но уходя — уже обычно теряли власть навсегда. В XX веке из персонифицированных политических лидеров после ухода с первого поста к власти возвращались Черчилль, де Голль, Перон, Брежнев, Берлускони, Даниэль Ортега.

Последние два малопоказательны, поскольку возвращались к власти в системах, не только допускавших, но заведомо предполагавших возможность ухода после одних выборов и возврат после других.

Брежнев оставил пост главы государства в июле 1964 годы — вернулся на него в 1977 году. Но характер этого поста в тот период придает этому примеру понятную специфичность.

Черчилль в 1945 г. предельно обидно и неожиданно проиграл выборы и утратил власть в Британии, перед этим приведя ее к победе во Второй Мировой войне. И вновь возглавил правительство, выиграв выборы 1951 г.

Де Голь, также приведя Францию к победе над Германией, в 1946 г. демонстративно ушел в отставку в результате разногласий с образовавшими правительство партиями. И вновь был призван к власти в 1958 г., затем дважды побеждая на выборах президента созданной им Пятой Республики.

Перон стал президентом Аргентины в 1946 году, взял курс на индустриализацию страны, вновь переизбрался в 1952, однако через три года был свергнут в результате военного переворота, но вернулся к власти в 1973, хотя через год умер в возрасте 79 лет.

Все подобные случаи — индивидуальны и не стандартны. Но общи в одном: утратив власть — возвращались лишь те, кто был яркими политическими фигурами.

Возглавить страну, как и потерять власть — можно иногда в силу случая. Чтобы вернуться — нужно оставить по себе память, которая заставит позвать тебя обратно.

В 1999 году Путин пришел к власти, не желая ее и первоначально от нее отказываясь. В 2008-м он оставил президентский пост не потому, что проиграл выборы или был смещен — а потому, что этого требовала Конституция. Можно как угодно относиться к нему, его политике, его курсу и его возвращению — но и быть выдвинутым на пост президента и победить на выборах 2012 года он смог только потому, что имел поддержку общества и был популярен. Можно сколько угодно обвинять выборы 4 марта в чем угодно — но нелепо отрицать очевидное: все последние годы Владимир Путин являлся самым популярным политиком России.

В 1999 году он возглавил структуры власти — на тот момент явно обреченной. Возглавил их с рейтингом доверия в 2 %. И был объявлен преемником политика, в тот момент чуть ли не самого непопулярного в стране. Кто-то может говорить, что Путину повезло — и он был назначен Ельциным на этот пост случайно.

Только быть в этот момент получившим власть от Ельцина — при прочих равных означало политическую смерть. И то, что Путин через нее перешагнул — уже означало наличие качеств и умений, позволивших через нее перешагнуть.

Он мог что-то, чего не могли другие. Выдвинутый непопулярным антигероем — сумел стать популярным, несмотря на это. Он стал популярным, несмотря на то, что в Ленинграде работал вместе с Собчаком. Он стал популярным — несмотря на то, что в кампании 2012 года его поддерживал Чубайс. Но массовое общественное сознание не связывает его с их образами. Оно связывает его с одним образом — его самого.

Кто-то уверяет, что это результат его постоянного присутствия на телеэкране. Брежнев там тоже присутствовал — и не меньше. С результатом почти противоположным. Несмотря на то, что эпоха Брежнева была, в общем-то, более чем благополучной эпохой.

Значит, есть что-то в самой личности, что позволяет заведомо большей части общества его принимать. А значит, есть что-то в ней же, что позволяет этой личности общество понимать. В одной из американских книг о журналистике герой говорит о своем главном редакторе, что тот всегда знает, что примет типичный читатель — потому, что сам по восприятию является таким же типичным читателем.

Путин понимает общество и принимаем им — потому что он такой же, как большинство. По своим пристрастиям, приоритетам, ценностям. Или он как минимум понимает, каковы эти приоритеты и ценности у большинства. Он — эмпатичен. И он — антиэлитарен.

Среди прочего — Путин первый после Ленина руководитель России, выросший и сформировавшийся в городской среде. Являющийся носителем городской культуры — но не культуры элитных районов, привилегированных школ и рафинированных компаний, а культуры обычных жителей города. Выросших в коммунальных квартирах, в игре в дворовых кампаниях — и в драках с дворовыми хулиганами. И вытекающих из последнего тренировках по дзюдо.

В известном смысле, он представитель самого здорового из последних поколений страны — родившихся в 50-е годы и вступавших в жизнь в 70-е. Семидесятников.

Шокирующий и разрушающий сознание удар хрущевского доклада 1956 года прошелся мимо них — они уцелели. Зато когда их сознание формировалось — они были свидетелями полета Гагарина и при них взлетали еще несовершенные, но триумфальные корабли серии «Восток». Они входили в жизнь после окончания «волюнтаризма» Хрущева — но до начала «застоя» позднего Брежнева. И видели — что жизнь улучшается на глазах, что в мире «ни одна пушка не может выстрелить без нашего на то соизволения».

США разгромлены во Вьетнаме. И американские президенты первым делом после выборов наносят визиты в Москву, чуть ли не для одобрения своего избрания руководством СССР. Фашистские режимы падают один за другим в Южной Европе. Рушатся последние колониальные империи.

Жизнь спокойна. Нормальна. Безопасна.

И для того, чтобы чего-то добиваться в жизни — нужно просто спокойной работать. Просто хорошо и профессионально работать. Многое не идеально — но все преодолимо. И сын мастера с вагоностроительного завода прошедшего службу в подводном флоте и Невский пятачок в 1970-м году поступил на юридический факультет Ленинградского госуниверситета.

Это у них «прорабы перестройки» украли страну и будущее в 1985.

Путин как-то говорил, что его любимая книга — «Щит и меч». И любимый фильм — «Офицеры». Роман Кожевникова вышел в свет в 1965 году, когда Путину было 13 лет. Одноименный фильм — в 1968. Когда ему было 16. «Офицеры» — в 1971 — когда ему было 19. И еще в 1973 году выходит фильм «Семнадцать мгновений весны» — когда Путину исполняется 21 год. С 1975 года, после окончания ЛГУ, он работает в контрразведке, а затем, с 1984 — в разведке.

И уже здесь, работая в Демократической Германии — видит шабаш местной перестройки. И однажды бросает погромщикам, идущим на штурм советского представительства: «Я офицер! Вы меня не запугаете!». Кстати, мало кто помнит, что впервые по телевидению Путина показали еще в 1992 г., когда представляя мэрию Северной столицы на пресс-конференции, он скажет: «Все должны понять — власть нельзя трогать руками». Потому что он видел, и в ГДР, и позже — в СССР, что бывает со страной, когда власть позволяет «трогать себя руками».

Ленинградский период его работы вызывает много толкований. И обвинений. Как в отношении тех или иных экономических и финансовых вопросов, так и в отношении той политической команды, в которой он работал. Ко всему этому можно относиться по-разному. Но понятно как то, что человеку, стоящему во главе страны, его оппоненты всегда найдут, что вменить в вину из прошлого, так и то, что первая половина 90-х была такой, какой она была. Когда многие, если они хотели желать сделать хоть что-то — вынуждены были делать и то, что совсем могло не соответствовать их желаниям и предпочтениям.

А также и то, что человеку, постаравшемуся прекратить Смуту, вряд ли стоит вменять в вину те или иные аспекты его участия в Смуте, которую начинал не он, и которая ему была навязана.

Если даже не особенно присматриваться, но просто обратить внимание — можно заметить, что мимика Владимира Путина очень часто совпадает с мимикой Вячеслава Тихонова в роли Штирлица в «Семнадцати мгновениях» и Станислава Любшина в «Щите и Мече».

В книге братьев Стругацких «Парень из преисподней» есть такие строки: «Ты ведь Бойцовый Кот, Гаг? — … — Так точно! — Гаг приосанился. Бойцовый Кот есть боевая единица сама в себе, — в голосе сухопарого зазвенел уставной металл, — способная справиться с любой мыслимой и немыслимой неожиданностью, так? — И обратить ее, — подхватил Гаг, — к чести и славе его высочества герцога и его дома!»

Вот что, кстати, делать, если вы поклялись держать в руках Щит и Меч, защищая святое для вас Дело, — но те, кто призвал к нему — предали или разбежались?.. Те, от кого вы ждете команд, — на связь не выходят, либо отдают явно невнятные распоряжения. А те, кто говорит, что не предал и утверждает, что Делу верен — ведут себя столь неадекватно и нелепо, что остается гадать — то ли они провокаторы, то ли — полные идиоты…

Когда ты не знаешь кто рядом: не доверяющий тебе единомышленник или завоевывающий твое доверие враг. А тот, кто ищет связи с тобой — то ли действительно связной Центра, то ли занявший его место агент гестапо…

Уже став директором ФСБ, и в целом демонстрируя политическую лояльность власти — Путин однажды публично и демонстративно ее нарушил. Через неделю после отставки Евгения Примакова, он открыто, во главе Коллегии ФСБ, нанес визит на дачу попавшего в немилость к Ельцину экс-премьера и под запись телекамер вручил ему памятный подарок — винтовку с дарственной надписью от Коллегии. И эта запись, со ссылкой на пресс-службу ФСБ, была показана в новостях по ведущим каналам ТВ.

В 1999 году он действительно отказывался от поста Премьера и роли будущего Президента. А осенью того же года даже писал заявление об отставке с поста Премьера.

Сергей Доренко как-то рассказывал, что Путин еще в те времена ему однажды сказал: «Понимаешь, лично у меня все есть — я получил и то, что хотел, и то на что не мог рассчитывать. Но ведь нужно и стране помочь».

Согласиться в 1999 году на роль официально провозглашенного преемника Ельцина — это не означало принять у последнего власть. Ее у Ельцина тогда уже просто не было. Это означало принять вызов и пойти на риск. И, так или иначе, все 12 лет с тех пор он все время делал одно — принимал вызовы и шел на риски.

Начать, в условиях «хасавюртовского синдрома» и при дезорганизованной и не получающей жалованья армии, реальные боевые действия против ваххабитской Ичкерии — это значило принять вызов и пойти на риск.

Выйти на выборы в качестве представителя Ельцина — это означало пойти на риск. Стать президентом в условиях, когда есть мощная и популярная оппозиция, элиты расколоты и часть из них относится к тебе явно недоброжелательно, а часть полагает, что ты будешь их марионеткой — и у тебя самого нет ни собственной реальной партии, ни группы поддержки, ни верных частей — это значило принять вызов и рисковать.

Вообще, в тех условиях сказать слово «мочить», вызвавшее негодование политического класса и телевидения — это означало пойти на риск. Он сказал это слово не потому, что ему это подсказали — он сам не знал, почему он это сказал. Сказал потому, что страна, которой надоели невнятные и обтекаемые речи, хотела, наконец, услышать что-то внятное и человеческое.

Вернуть стране часть советской символики — означало пойти на риск. Ввязаться в противостояние с катающимся, как отвязавшаяся в шторм пушка на палубе, и превратившимся в самостоятельную ветвь власти телевидением — значило принять вызов и пойти на риск.

Против Путина были:

— левая оппозиция, удерживавшая власть в половине регионов страны и имевшая контрольный пакет голосов в парламенте;

— правое телевидение;

— региональная губернаторская и подчас явно сепаратистская фронда;

— ведущие «олигархи» страны (вообще-то, это были не олигархи, а плутократы);

— мощная фракция элиты, сплотившаяся в «Отечество — вся Россия»;

— международные ваххабитско-террористические круги.

Война на Кавказе, разрушенная промышленность, деградирующая государственная структура, огромные государственные долги, нищее после кризиса 1998 года население.

За него — остатки тех самых структур и тех самых людей, от которых — и от последствий действия которых — и нужно было спасть страну. Против него были и реальные противники, и те, кто объективно мог стать его союзниками. За — те, кто на деле был его противниками. Он был свой среди чужих и чужой среди своих.

И никакой способной поддержать «партии большевиков», и никакого «вооруженного и организованного пролетариата», способного стоять насмерть и раз за разом посылать по мобилизации в борьбу новые и новые полки.

А в остальном — как тогда, (только в переносном смысле): «Со всех сторон блокады кольцо, и пушки смотрят в лицо».

Кому-то не нравится один вектор его курса. Кому-то — другой. Кто-то хотел бы, чтобы он вернул страну в 1992 год, назначил премьером Чубайса и главой Центробанка Гайдара. Только понятно, что было бы со страной. И кстати, через год и с ним, и с Чубайсом, и с Гайдаром.

Кто-то хотел бы, чтобы он вернул, вдобавок к советскому гимну, советский герб, флаг и национализировал экономику. Наверное — это было бы весьма неплохо. Только как это сделать, когда ты — один, выкованной двумя десятилетиями борьбы и способной на реальную работу партии — нет, кадров, чтобы провести масштабную ротацию — тоже нет. А та партия, которая в этой ситуации, наверное, объявила бы себя твоим сторонником — хоть и большая, но если что-то и умеет, так это каждый раз проигрывать самую выигрышную ситуацию. Как только та возникнет.

Путин принимал все вызовы и не уходил от них. Но решал проблемы в той ситуации, которая реально была — и с теми людьми, которые реально были. Он не менял подряд всех тех, кого, наверное, хотел бы сменить, в частности, и потому, что всегда стоял вопрос, кем их заменить: он пришел к власти без своей команды и кадрового резерва. И шел другим путем: путем использования тех, кто был и кто что-то мог делать. Но создавал такие конфигурации, в которых они должны были делать хотя бы частично идущее на пользу делу.

Единственное, что у него было — нормальный навык человека его поколения: работать. Расшивать ситуации. Осуществлять ручное управление. Он создал систему из того, что ему досталось в наследство — из груды политического хлама. И сконфигурировал его так, чтобы этот хлам работал. И еще у него была способность чувствовать настроения и ожидания общества. И как минимум говорить то, что общество от него ждало бы.

Кто-то скажет, что он это только говорил, но не делал. Но даже если бы они были правы — он-то умел понять и выразить то, что чувствует общество. Другие — не умели.

Да и не только выразить — но и делать. Губернаторская фронда была подавлена. Телевидение — взято под контроль. На элиту был одет железный обруч. И было сказано одному из экономических теоретиков правительства, упомянувших о том, что экономического ведомство намерено провести эксперимент: «Вот эксперименты — на кроликах. На людях эксперименты делать не нужно».

И был «Норд-Ост». И все помнили, что в 1995 году в подобной ситуации, когда Басаев захватил роддом в Буденновске, Черномырдин пошел с ним на переговоры и отпустил с миром. И что в 1996 году был Хасавюрт, когда Лебедь сдал позиции Центра в Чечне, практически пошел на ее отделение, что обернулось нападением на Дагестан в 1999 году.

Как голосили в те дни московские рафинированные круги, требуя от власти капитуляции. Устраивали демонстрации, уже тогда поведением своим напоминавшие выходки дрессированных обезьян, требующие принять все условия террористов. И тогда он тоже принял вызов — террористы были уничтожены и подавляющее большинство заложников — освобождены. И больше подобных захватов в Москве с тех пор не было.

Кстати, Ходорковский — это тоже был вызов. И дело даже не в том, хорош сам Ходорковский или плох. Дело в том, что он вступил в борьбу за власть. И использовал не конвенциональные методы. Власть может быть даже и очень плохой — но власть должна уметь защищаться. Потому что иначе она не станет лучше, а просто перестанет быть — и общество будет само, на уровне «войны всех протии всех» выяснять отношения внутри себя. Ходорковский оказался в заключении не потому, что он плохой. А потому, что он вступил в игру, в которой один проигрывает, а другой выигрывает.

Со времен Горбачева в обществе утвердилось представление, что политика — это некая беспроигрышная игра: выиграл — получил власть. Проиграл — ничего не потерял.

Путин вернул политике ее содержание. Те, кто говорят, что при Путине политика ушла из нашей жизни, что ее теперь нет — лукавят. Ушла не политика — ушла игра в политику. Имитация. А политика — вернулась. Заниматься ей, то есть, на самом деле, рисковать — им не хочется. Им хочется играть в политику так, чтобы, если получится — получить все. А если не получится — не потерять ничего. Это — рождает авантюризм и безответственность. Привычку ставить эксперименты на людях и на стране. Реальная политика там, где за ошибки и неудачи в ней платят свободой и жизнью. Участия в политике достойны те, кто ими рисковать способен. Это выковывает элиту и ее ответственность.

Путин на это был готов. Его оппоненты — не готовы. Поэтому он выигрывал, а они проигрывали.

И поэтому, в частности, на выборы 2004 года не вышли ни Зюганов, ни Жириновский, ни Явлинский.

Сегодня мало обращается внимания на то, с чем был связан максимальный взлет популярности Путина. До 2005 года она была высока, но примерно такой, как и к концу 2011 года. Кривая его поддержки рванула вверх сначала после предпринятой им корректировки рыночной авантюры «монетизации льгот», когда люди стали массами выходить на улицы и перекрывать магистрали и железные дороги, затем после «левого поворота» осени 2005 года, когда экономический курс был развернут в сторону осуществления социальных программ, и уже затем — после Мюнхенской речи, когда он бросил вызов западным оппонентам России. Тогда его поддержка с 45–50 %% подскочила до 70–80 %%. Страна чувствовала улучшение жизни — и что самое главное — начала чувствовать самоуважение.

Потом, особенно в период кризиса, оппоненты Путина много иронизировали над появившимся тогда выражением «Россия встает с колен». Просто потому, что им вообще привычнее было жить не то чтобы на коленях — но на четвереньках. Меньше нужно напрягаться. Лучше кормят те, перед кем склоняешься. И удобнее заливаться бесконечным лаем.

Путин всегда принимал вызовы. В 2008 году он ничем не рисковал, если бы ушел на гарантированный политический покой. Он ушел бы на гребне популярности, при наличии принятого закона о гарантиях оставившему должность Президенту РФ, и при удовлетворении и успокоении международных элит.

Принять пост Премьера в этих условиях — это тоже означало принять вызов и рискнуть. Потому что означало принять на себя ответственность за экономическое положение страны — но без высших полномочий Президента. И зная, что до тех пор в России даже слабый и непопулярный Президент оказывался сильнее сильного (как Черномырдин) и к тому же сверхпопулярного (как Примаков) Премьера. К тому же, когда он принимал этот пост — волны мирового кризиса 2008 года уже были видны. И он как минимум допускал возможность того, что противостоять этому придется именно ему.

Может быть, и 2011 год, и само решение возвращаться были самым большим принятым вызовом и самым большим риском Путина.

В 2011 году явно обозначилось нежелание влиятельной части российской политической и бизнес-элиты допускать его возвращение. Причем нежелание, в частности, и тех, кто десятью годами раньше делал на него ставку.

Суть их стремления не допустить его возврата однажды довольно точно сформулировал Глеб Павловский: курс Путина основными своими двумя стержнями имеет сильную социальную политику и укрепление международного положения России. А это «требует постоянной экспансии». То есть, требует постоянного увеличения расходов на социальные нужды, на оборону и постоянного противостояния на мировой арене.

Для определенной части элиты это означало недовольство их партнеров за рубежом, невозможность присваивать себе государственные средства, необходимость, так или иначе, подчинять свои интересы интересам политики страны. И ограничение возможности либо полная невозможность принять участие в новой приватизации той государственной собственности, которая либо была Путинным собрана, либо вновь образовалась.

К началу 2011 года самим Путиным решение о выдвижении еще не было принято. Неизвестно, каким бы оно было. Но на него начали оказывать давление. Байден — от имени мировых элит, Йоргенс — от имени российских, требовали отказа от выдвижения кандидатуры. Вопрос выбора стал вопросом вызова. И выдвижение стало грозить риском. Ему откровенно грозили египетским сценарием.

Но он всегда принимал вызовы. И не боялся рисков. Кроме того — он чувствовал. Чувствовал, что большая часть общества — ждет. Именно его возвращения. Что большинство — настроено его поддержать. И не просто поддержать, если выдвинется, а именно хочет этого возвращения, как такового. Потому что пока все лучшее у страны — в ее прошлом. И потому что после 2008 года, не только из-за кризиса, его действительно Россия пережила относительно спокойно, в обществе стало нарастать что-то нездоровое. Что-то стало теряться из атмосферы и надежд 2000-х гг. И как-то повеяло концом 80-х и 90-ми. Оживились тени проклятой эпохи. Осмелели давно ставшие маргиналами политические мертвецы.

С одной стороны, стало исчезать ощущение подъема, выздоровления, которое было в середине нулевых. С другой — вновь зазвучала лексика и замерцали персонажи прошлого. Заговорили даже о «десталинизации», новой приватизации, запрете на профессии…

Все как-то заколебалось, появилась неуверенность, опасения, что вновь придется пережить ужас двадцатилетней давности. Как призрак появилась тень Темных Лет. В воздухе явно носился гнилостный болотный запах.

Путина ждали именно как образ. Как возвращение надежд прошедшего десятилетия.

Все помнили, как и чем отличалось время его правления от времени 90-х. Воспринимали это отличие как чудо. И хотели повторения этого чуда: чтобы с его возвращением жизнь страны вновь сделала такой же рывок от состояния 2008–2011 гг., какой она сделала за десять лет до этого.

И он это ожидание почувствовал.

Но ждал — народ. Элиты — в значительной степени были против.

Тем, кто рассматривает страну как ресурс для распродажи — Путин не нужен. Путин вновь возвращается в условиях, пусть не настолько, как в 2000-м году, но расколотой элиты. Расколотой и ценностно, и геополитически, и экономико-стратегически. Оранжевый мятеж — не удался, но он был. Его вдохновители, в отличие от Ходорковского, за него не поплатились. Они сохранили свои места во власти, как и свои элитные и финансовые возможности и международные связи.

Народ Путина поддержал — но он в первую очередь поддержал совпадение программных установок Путина и своих ожиданий. То есть, он ждет реализации этих установок.

Ждет реинтеграции Союзного государства. Ждет реиндустриализации страны. Ждет восстановления социальной справедливости.

Ждет реализации не просто стратегических, но принципиально установочных начал программы Путина.

Того, чтобы власть выражала и защищала интересы подавляющего большинства, и опиралась на это большинство, а не на демонстративные истерики людей, давно признавших над собой юрисдикцию международных структур.

Устранения предельного характера дифференциации современного российского общества.

Создания такой организации социальных отношений, когда главным мерилом человека, главным «социальным лифтом» станет его образование, способности, труд и профессионализм, а не его богатство и связи.

Функционирования государства во имя человека. Превращения возможности развития человека в главный фактор и главное богатство общества. Постановки во главу угла интересов тех людей, которые, говоря словами самого Путина, своим трудом держат страну: рабочих, крестьян, врачей, учителей, инженеров.

Решения задач производственного и экономического прорыва. Признав в своей программе, что то, что ему до сих пор удалось сделать — это только платформа, фундамент для будущего здания, и говоря о том, что настал момент перехода к строительству самого здания нового общества, Путин поставил вопрос о качественном изменении политики и процесса созидания — что, кстати, тоже есть деятельностная революция.

Создания новой экономики «передовой индустрии и прорывных технологий, устойчивой к конъюнктурным перепадам, с центрами роста по всей территории страны, с опорой на мощную инфраструктуру» — Путин, по сути, поставил задачу экономической, социальной и производственной революции в стране.

Путин обещал именно это. Этого от него сегодня и ждут.

На само деле, он пошел на очень серьезный риск, вернувшись на пост Президента. Он опять принял вызов — но может быть, самый большой в своей жизни: он согласился на построение Нового Мира.

Приняв, после колебаний, вызов тогда, в 1999 году — он увидел, что у него что-то получается. После того, как пятнадцать лет назад ничего путного не получалось ни у кого. И он поверил, что что-то может. Скорее всего — он поверил в свою судьбу. Он, кажется, искренне верит, что призван историей спасти страну. Что это — его предназначение, его миссия в этом мире.

К концу 2011-го ему все твердили, что у него не получится. Что народ против. Что нужно остановиться. И он решил проверить. Ему действительно нужны были честные выборы. Кстати — чуть ли не единственному. Потому что остальным нужны были выборы, на которых они получат свое — чтобы тогда объявить их честными. Ему они нужны были, чтобы проверить себя — и понять, с ним ли народ.

Сегодня, похоже, он действительно верит, что в нем — спасение страны.

За ним сегодня (и с ним сегодня) страна, большинство. Против него — рыночные фундаменталисты, обслуживающий персонал ориентированных на Запад кампаний и прозападная часть элиты — меньшинство.

Перед ним три пути.

Первый. Если он поддастся давлению и пойдет на поводу у меньшинства общества — он действительно может не продержаться до новых президентских выборов. Потому что потеряет ждущее выполнения его программы большинство.

Второй. Если он попытается примирить стоящие друг против друга группы, примирить большинство и меньшинство, он, наверное, выиграет еще и выборы 2018 года — но потеряет и темп, и курс — и уйдет вскоре после них.

Третий. Выполнить обещанное. Опереться на большинство. Возглавить ожидания большинства. Оправдать их. Встать на его сторону.

Его политика и он сам может нравиться — и может не нравиться. Кто-то может считать, что он мог добиться большего. Кто-то — что он идет не в ту сторону. Можно считать его хорошим — можно плохим.

Но фактом остается то, что, в отличие практически от всех его оппонентов, он всегда принимал те вызовы, перед которыми его ставила ситуация. И не боялся риска. И ответственности. И побеждал. А они — не побежали. Он чувствовал, чего ожидает общество — а они чувствовали только то, чего хотят они.

Теоретически — может быть они и лучше. Только он побеждать умеют — а они не умеют. И то, за что брался он — у него получалось, а то, за что брались они — у них не получалось.

Он, не имея популярности изначально — ее обрел и сохранил. Они, даже если ее и имели — сохранить не смогли.

В него народ верит — в них нет.

Путин был первым, кто на государственном уровне признал разрушение СССР величайшей геополитической катастрофой XX века. И Путин был первым кто взял на себя смелость и не только провозгласил курс на реинтеграцию постсоветского пространства — но и начал воссоединение: принял решение о воссоединении с Крымом.

Дело же не только в том, что Крым — это действительно тысячелетняя история России и древнейший очаг ее государственности. И не в том, что люди, живущие в Крыму, имели полное право на национально-государственное самоопределение и на воссоединение со страной, которую они всегда считали своей Родиной, домом, о возвращении в который они мечтали четверть века.

Дело и в том, что на это нужно было решиться — и нужно было иметь смелость и ответственность это сделать.

Крым можно было оставить в составе РСФСР в декабре 1991 года — причем все говорит, что власть отделяющейся Украины не стала бы против этого протестовать — но власть тогдашней России не стала этим заниматься. Первая готова была отдать Крым России, чтобы откупиться от России, вторая готова бала отдать Крым Украине — чтобы откупиться от Украины.

Крым можно было вернуть России в начале осени 1993 года. Вернуться в Россию решил Верховный Совет Крыма. Согласиться на его воссоединение решил и Верховный Совет России — два высших органа власти двух республик — но тогдашний Президент России решил сделать вид, что ничего не заметил.

По ряду свидетельств — потому, что геополитические конкуренты посоветовали ему сделать вид, что этих решений не было.

Вернуть Крым можно было в 1996 году, когда заключался «Большой договор» между Россией и Украиной — и власть России не стала этим заниматься.

Это можно было сделать и еще не один раз.

И потому, что были юридические основания. И потому, что это было справедливо. И потому, что все это время Украина всегда зависела от России.

Власть этого не делала. Не потому, что всего этого не понимала.

Просто потому, что считала пересмотр границ, образовавшихся в 1991 году, табу. Не в силу честности перед теми, вместе с кем разрушала Союз. В силу послушности перед теми, у кого получила на это согласие. И по правилам тех, чьи правила согласилась соблюдать. И от кого, в общем-то, получила мандат на власть — в обмен на послушность.

Обязательства не нарушать правила 1991 года, правила «Беловежского мира» — «лояльность в обмен на власть».

Признание правил 1991 года и границ 1991 года означало более-менее бесконфликтное существование и властвование над вассальным государством. Признание факта, что в мире есть новый суверен — и мир его союзников. И тот, кто с этим не соглашается — будет уничтожен.

И каждый факт непослушания новому суверену показательно карался. Не потому, что своим непослушанием он наносил существенный урон интересам суверена, а потому, что проявлял непослушание.

Так уничтожили Милошевича. Так уничтожили Хусейна. Так уничтожили Каддафи. Можно их считать плохими или хорошими. Не это важно. Важно было найти тех, на чьем примере можно будет показательно карать.

Шло приучение к покорности.

Вопрос о Крыме сегодня для Запада — это не просто покорение суверенной страны и установление над ней колониального контроля.

Это попытка спасения мифа о непобедимости западной коалиции, о том, что ее воле нельзя сопротивляться — попытка не допустить утверждения мысли о том, что ей можно противостоять. И слома воли тех, кто имеет в себе силы и решимость адекватно отвечать на эту новую форму утверждения колониальной экспансии.

В марте 2014 года сталкивались два принципа: принцип соблюдение предписанных правил мировой политики и принцип суверенности России.

Выбрать первое для Путина означало гарантировать себе бесконфликтное существование в мировой элите.

Но это означало признать Россию вассалом Западной коалиции. «Младшим братом старших братьев».

И признать, что суверен в России не ее народ — 90 % граждан страны были за воссоединение Крыма — а западная коалиция.

Выбрать второе для Путина означало бросить вызов мироустройству. Вызвать ярость тех, кто провозгласил себя хозяевами мира. И их желание отомстить.

Если это не понять — не удастся понять Путина как человека и политика. Он, как минимум, абсолютно честен в своей вере в свое призвание. Он действительно верит, что послан России то ли Провидением, то ли Историей. И чувствует себя «мобилизованным и призванным» служить стране.

Вот нужно понять, что психологически это именно так. И именно поэтому он готов бороться до конца. В отличие от как многих своих оппонентов, так и от своих предшественников последних четверти века. Горбачев не мог бороться ни за что — он мог лишь позировать. Ельцин был лидером более высокого ранга — он был готов драться за власть. Но за власть для себя и за власть, цель которой — она сама.

Путину власть нужна и он готов за нее драться. Но не сама по себе, а как инструмент в его служении. Он так это понимает. И в это верит.

Строго говоря, его всегда отличала способность вызовы принимать. Принимающий вызов готов идти навстречу опасности, когда она есть, но это не значит что он готов создавать для себя опасность, когда ее нет и ее можно избежать.

Бросающий вызов способен соглашаться на создание опасности для себя, когда ее нет, и ее возникновения можно избежать.

Путин рискнул — и бросил вызов мироустройству. В ответ ему объявили, что он за это заплатит.

Те, кто это объявил — мировые лидеры, твердившие, что являются его друзьями — делали это по своим правилам. По-своему — честно: как хищники в джунглях.

Брезгливость вызывали те, кто стал повторять эти слова как шакалы, думающие, что ретранслирование слов хищников уравняет их хотя бы с этими хищниками.

«Путин еще заплатит за Крым» — когда это говорил Обама, это уже было неоправданным нахальством. Когда это повторяли политические маргиналы и пораженные комплексом ущербности представители академической среды, это было самолюбованием тем более мелким, что оно было для них безопасным.

Понятно, какие группы и во внешней, и во внутренней политике недовольны Путиным, причем в первую очередь именно им, а не системой — сохранить ее в том или ином виде, но как контролируемую ими хотели бы многие. Подчас в противоположных, по сравнению с Путиным целях.

Путиным недовольны крупные группы мировой элиты — как слишком непослушным и имеющим если не собственное видение миропорядка, то собственные цели в нем.

Путиным недовольны те элитные группы в России, которые имели значительно большую свободу и возможность большего обогащения в 1990-е годы — и были существенно ограничены в своих возможностях.

Путиным недовольны те группы, которые благодаря ему получили доступ к определенному участию в перераспределении и собственности начала 2000-х гг., но считают, что имеют право не только на собственность, но и на собственное участие во власти — и свободу от того, что они рассматривают как его опеку.

Путиным недовольны те, кто не согласен с его курсом на сильную социальную политику — и поскольку это требует покрытия социальных расходов, в частности, и за счет их прибыли.

Все это — группы меньшинства и имущего меньшинства. Есть определенное напряжение, на сегодня не вполне однозначно отождествляемое персонально с ним — в массе общества: у тех, кто чувствует замедление улучшения своего материального положения, тех, кто недоволен ростом платежей ЖКХ, ничем абсолютно неоправданных, кроме хищнических инстинктов руководителей естественных монополий, равно как и структур коммунального хозяйства. Точно так же, как и остающихся нищенскими зарплат врачей и учителей.

Но на фоне этого есть активное недовольство, собственно «путинофобия», значительных сегментов «свободного политического класса», то есть политических активистов, журналистов и публичных деятелей, либо оставшихся со времен буйств периода перестройки, либо сформировавшихся и волонтированных в 1990-е годы.

Их претензии — отчасти претензии личного неуспеха, отчасти — претензии по поводу изменения правил игры, которые их устраивали, отчасти — личностно стилистические.

Политическая картина 1990-х, как любое время смуты, предполагала наличие большого числа малых политических дружин (и шаек), массу вольных бродячих «воинов удачи». Кто-то имел свои вольные мандаты. Кто-то — свои виртуальные партии. Кто-то — свои небольшие и иногда вполне талантливые газеты.

Правилом было некое «общее участие» — разумеется, не общества как такового, не больших социальных масс, а этих активистов и их структур. Они проявляли свою позицию, в массе своей даже воздействовали на политический процесс и служили застрельщиками и «лучниками» больших «политических партий». Их чуть ли не основными претензиями лично к Путину является отмена избрания депутатов по мажоритарным округам, лишение регистрации их партийных образований и закрытие их газет.

Путин сократил публичное пространство таким образом, что критерием доступа к нему стала не рекламируемая активность персонализированного актера, а мера его презентационности — то есть то, насколько он влиятелен на деле в социально-политическом плане и какую реальную меру силы способен представить.

Хорошо это для развития политической системы или плохо, но это нанесло удар по планам и возможностям самореализации ветеранов и активистов старых политических схваток, и те из них, кто не был вписан в ведущие политические структуры, оказались лишенными своих возможностей и надежд политической самореализации. А поскольку они формировались в условиях, когда главным политическим действием оказалось слово — чем более скандальное, тем более привлекающее к себе внимание — к реальной политической деятельности, то есть и к организационно-политической деятельности, они оказались не готовы, завоевывать сторонников не умеют и работать в реальной массе общества не могут.

Путин рискнул. Рискнул личными отношениями в мировой элите. Рискнул признанием его легитимности этой элитой. Рискнул угрозой изоляции и угрозой организации его свержения.

Когда-то, еще идя на выборы в 2011 году, он сказал, что для президента России — и даже кандидата в президенты России — важно будет не то, как отнесутся к нему представители мировой элиты, а то как отнесется к нему народ России.

И признав волю народа Крыма — подтвердил, что для него это были не только слова.

К Путину можно относиться очень по-разному и, в зависимости от принятой позиции, за многое критиковать его политику. Но оказалось, что он обладает одним важнейшим качеством, которого были и остаются напрочь лишены лидеры ведущих политических сил страны и его возможные конкуренты.

Некая эмпатия общественных настроений. Некое созвучие того, что думаешь и чувствуешь сам — и того, что ощущает и ждет общество.

То есть, с одной стороны, способность сказать то, что, казалось бы, против формальной логики будет понято и принято не политиками и депутатами, а рядовым таксистом. С другой — это и возможным оказалось именно потому, что, хотя сказал он эти не вполне респектабельные слова не продумывая, на внутреннем порыве, оказалось, что это то, чего общество ждет.

Можно гадать о том, что в случае с Путиным играет большую роль — общность интересов, научный анализ либо просто умение чувствовать так, как в это время чувствует большая часть общества — но у него это получается. Получается вовремя сказать то, что поймет и одобрит и простой таксист.

Как он сказал при восстановлении Советского гимна:

«Может быть, я ошибаюсь, но ошибаюсь вместе с народом». Может быть, это способность ощущать настроение окружающих, привитая в школе КГБ. Может быть — внутренняя человеческая способность и просто изначальное родство с народом, но у него получается.

Когда он впервые стал Премьером, его рейтинг был на уровне 2 %. Через десять лет его будут называть заоблачным. Российское общество не доверяет российской власти на всех ее этажах, но доверяет Путину, который эту власть возглавляет. В частности, потому что видит в нем не власть, а своего Защитника от этой власти. Для общественного сознания он — не Первый Консул, он — Трибун (в римском понимании тот, кто ограничивает власть должностных лиц именем народа).

И базируется это на том, что он умеет чувствовать, что от него ждет народ — и говорить то, что обществом будет воспринято.

Хороший он или плохой, верна его политика или нет — но он это умеет.

А его оппоненты — не умеют.

И поэтому вся их критика и все атаки против него, в том числе, когда они имеют под собой основание, не воспринимаются основной частью общества.

Тот, кто хочет его победить, должен, как минимум, научиться тому, что умеет он — чувствовать настроения общества. И уметь действовать хотя бы формально в их русле. А пока они этого просто не умеют.

Наглость и бесцеремонность, которую частью американские, частью — европейские структуры проявляют к России и к ее гражданам, становятся очевидными. Вообще, Запад, США, Европу не нужно демонизировать, если они поступают так или иначе и игнорируют интересы России, одновременно задевая ее достоинство — это не потому, что они ее страшно не любят и мечтают избавить от нее человечество.

Они просто нормальные субъекты мировой политики, которые вполне адекватно представляют, что отношения в мире строятся не на основании Устава ООН и Всеобщей декларации прав человека, а на основании силы.

Они не всегда готовы сами идти в бой, чтобы умирать, защищая свои интересы. Но они, с одной стороны, не прочь нанести разрушительные удары по им неугодным, если можно обойтись без риска значимой численно гибели собственных граждан, с другой — всегда готовы нанять, кого-нибудь, кто будет убивать их оппонентов ради их интересов, с третьей — ведя свою историю от баронов-разбойников и ковбоев Дикого Запада, отдают себе отчет в том, что реальная политика творится именно их методами. И уважают тех, кто проявляет большую сноровку именно в этих способах действия.

Они уважают тех, кто может дать им сдачу и пренебрежительно безразличны к тем, кто под видом гуманизма и миролюбивости сам соглашается на собственные ущемления.

Они делают все это не потому, что они плохие — они делают это потому, что они НОРМАЛЬНЫЕ. И руководствуется правилами реальной жизни, показывая, что ими должна руководствоваться и Россия.

Установленные в системе правила нужно соблюдать. За их несоблюдение наказывают. Россия пыталась вести себя не по правилам и нормам цивилизованного мира, а по выдуманным нормам диких и несуществующих в природе «общечеловеческих ценностей». За это ее наказывали, и будут наказывать.

Постепенно и шаг за шагом Российское общество дозревает до понимания этих простых вещей.

Значит, отвечать нужно тем, что для них реально и ощутимо. И тем, чего они потенциально боятся. Хотя они за последние двадцать лет раскрепостились настолько, что не боятся в отношении России уже ничего Крымская легитимность — это, конечно, в первую очередь вопрос о том легитимно либо не легитимно было решение жителей Крыма на референдуме о его желании осуществить воссоединение с Россией.

Но Крымская легитимность — это и другое: приняв решение о воссоединении Крыма, Путин создал уже свою особую «Крымскую легитимность», подтвердив и получив право говорить от имени России о несовершенстве мироустройства — и от имени России бросать вызов мироустройству.

До принятия решения по Крыму деятельность Путина одобряли 69 % граждан страны. После принятия этого решения в марте их стало 80 %. После присоединения в июне — 86 %[22].

В Интернете ходила шутка. Екатерина Вторая спрашивает: «Скажите Владимир кто такой Хрущев?» — Путин отвечает: «Уже не важно, Екатерина Алексеевна».

Есть шанс через некоторое время в ответ на вопрос:

«Кто такой Горбачев» — услышать ответ Путина: «Уже не важно».

Безопасное тираноборство

Призыв к критике Путина — с точки зрения функциональной и технологической — правильный призыв.

Во-первых, его есть за что критиковать — хотя бы потому, что если считать, что критиковать его не за что — нужно было бы признать, что в России все сегодня обстоит идеально. Народ благоденствует, а власть безупречна и полностью выражает интересы народа.

Во-вторых, потому, что сама по себе критика — тот информационный оппонирующий поток, на который, собственно и можно опираться в своих действиях. Возможность взглянуть на эти действия и свои решения со стороны, знать, как они воспринимаются, к чему ведут и насколько удачно и точно осуществляются.

Поэтому, на самом деле, критика что руководителя, что ученого, что художника — в первую очередь дело даже не столько его противников — сколько его друзей и сторонников. И возможность для него — просто посмотреть на себя в зеркало. А в зеркало на себя нужно смотреть всегда. Если это конечно, не превращается в нарциссизм. И если перед тобой не кривое зеркало — и созерцание его не превращается в мазохизм.

Но Путина при этом критиковать сегодня адекватно критически мыслящему человеку неинтересно и скучно.

Во-первых, потому, что Путина критиковать — как минимум неоригинально. Его критикуют слишком многие — и за все, что придет в голову. Появились целые группы людей, практически сделавшие критику Путина своей профессией. Одни — в прямом смысле слова, как неплохо оплачиваемую деятельность. Другие — в смысле своего сосредоточения исключительно на этом, как на способе собственной самореализации.

Путин, так или иначе, правит страной второй десяток лет. За это время у него что-то получалось, что-то не получалось. Какие-то его действия были правильны — какие-то ошибочны. Найти за что критиковать его именно в том плане, что он лично сделал или не сделал — не сложно. Даже если бы на 90 % все, что он делал, было верно и успешно — были бы те 10 %, которые можно вменять ему в вину. И все минусы сегодняшней российской действительности видят все вменяемые люди.

Просто одни посвящают себя тому, чтобы об этих минусах твердить, другие — тому, чтобы так или иначе пытаться их устранить или минимизировать.

Но критикуя — критикующий как бы становится вровень с тем, кого он критикует. По своей роли и значению Путин уже создал «эпоху Путина» — со всеми ее минусами и недостатками, великолепием, амбициями и проблемами. Его считают одной из самый влиятельных фигур современного мира — не льстецы, а составители рейтингов в том мире, который его недолюбливает.

Критикуя его — критикующий как бы присваивает себе статус его судьи. Т. е. пытается стать минимум ему равномасштабным.

И это тем более соблазнительно — что безопасно. В принципе, за «критику Путина» — равно как и постоянные оскорбления в его адрес — никто еще не пострадал. За критику «Единой России» или за неуважение к Медведеву — пострадавшие есть. За критику Путина — пострадавших нет, если не считать откровенных мелких политических хулиганов. И это соблазнительно. И рождает тягу — утвердится в смело брошенных вызовов третьему по влиятельности в мире человеку.

А учитывая его провозглашение оппонентами «кровавым гэбешным тираном», то тем, кто не может утвердить себя большим — очень соблазнительно играть роль разоблачителей «кровавого тирана». Сразу обретаешь ранг «героя» и «тираноборца».

Но если тираноборство безопасно — значит, нет тирана. И нет тираноборца. А есть играющий роль последнего — клоун.

Смысл в критике Путина как политической позиции был примерно до написания в 2009 году наиболее яростными «тираноборцами» письма с требованием его отставки. Обращенного не вполне понятно к кому. Разве что к Медведеву. И в случае, если бы наперекор любой реальности требование письма достигло своей цели — предполагавшее полновластие Медведева как президента.

Очень заманчивая цель.

И, тем более, критика Путина стала превращаться частью в комедию, частью в игру на чужие цели, когда развернулась борьба элит за недопущение Путина к выдвижению кандидатом на президентских выборах 2012 года. Критиковать Путина теперь — означало играть в лагере Юргенса и тех, кого он представлял.

Всегда, в общем-то, важно не только противник кого ты — но и за кого ты. С кем ты в одной команде. В сложившейся ситуации получалось, что если ты критикуешь Путина не за то, что он тебя чем-то обидел или обидел твой клан, а за сущностные вещи — ты работаешь на цели как раз тех, кто в значительно большей степени чем он представляет именно то, что ты критикуешь и что тебе не нравится.

То есть, это означало работать на чужие цели, содействовать целям тех, кто тебе же не нравится куда больше.

Но кроме этих рациональных моментов возникали вопросы и стилистические, и этические.

И вообще возникал вопрос, в какой компании ты оказываешься. И кто наиболее активен в этой критике. А это большей частью оказались люди, с которыми в одной компании находится не хотелось бы. Как было сказано в годы перестройки одной из культовых фигур антисоветчиков: «Ну, если и он против колхозов — то отныне я точно «за»».

Быть в одной компании с «правозащитниками», «ПАРНАСом», Новодворской, Юргенсом, Гонтмахером, Латыниной и многими им подобными… Ну недостойно это уважающего себя человека.

Это было примерно то же самое, что в противостоянии с Шираком поддерживать Ле Пена.

Если же говорить о стилистике — с определенного момента «критика Путина» с одной стороны стала модной и в определенных кругах массовой, с другой — все более начала напоминать тянущийся на одной ноте шакалий вой, его противники практически слились в одном лице — в лице некого коллективного шакала Танаки.

Критиковать Путина в этих условиях — хотя его конечно было за что критиковать — означало в этот вой вливаться.

Акела Путин или Шерхан — но он оказывался куда достойнее воющей стаи.

Критиковать Путина сегодня безопасно, легко, не оригинально. Модно. Выгодно.

Особенно если свою критику направлять не на систему, которую на самом деле нужно винить и менять, а подменять критику системы, созданной почти четверть века назад как раз теми, кто сегодня занимается этой критикой — критикой Путина, как якобы главного зла.

Да, есть многое, что определяет ограничения и слабости Путина. И это — далеко не авторитаризм, и не «тиранство».

В чем слабости и ограничения Путина?

— Путин все еще верит в рыночную экономику;

— Путин не решается твердо встать на сторону большинства и тех, кто готов его поддерживать;

— Путин не верит в тех, кто готов в него верить;

— Путин не решается отстранять тех, кто вреден для него самого и привлекать тех, чьи цели совпадают с провозглашенными им целями, кто готов поддерживать его имея ввиду не то, что можно получить от этого сегодня, а то, что останется после.

Это все верно. И можно продолжить. Только те, кто воющим хором критикует его — критикуют его как раз не за это.

Но если критиковать его за это — то, за что критикуешь, растворится в общем хоре критикующих. И ты окажешься безликим участником этого хора.

Путин взялся нести чемодан без ручки. И, так или иначе, его несет. Кто-то предлагает чемодан выкинуть. Кто-то — вытащить то, что в нем ценного осталось и распродать. Кто-то умудряется критиковать его за то, что он несет его не по правилам — не за ручку. Которой нет.

Быть в этом хоре — скучно. И не интересно.

Чемодан нужно либо помогать нести, либо не злорадствовать и не толкать под руку.

Примечания

1

Полис. 1995. № 2.

2

http://www.levada.ru/press/2011012601.html

3

http://agitclub.ru/gorby/ussr/blackbook1.htm

4

Горбачев М. С. «Наедине с собой». М., 2012.

5

http://www.levada.ru/01-12-2014/raspad-sssr-v-rossiiskom-obshchestvennom-mnenii

6

http://www.vedomosti.ru/politics/news/8131441/chubajs_o_glazeve_ekonomist_ne_mozhet_utverzhdat_chto_evropa#ixzz2IacqQRaZ

7

http://echo.msk.ru/programs/korzun/41632/

8

http://echo.msk.ru/programs/korzun/41632/

9

Ельцин Б. Н. Президентский марафон. М., 2000. С. 258.

10

Ельцин Б. Н. Записки президента. М., 1994. С. 356.

11

http://президент. рф/новости/17976

12

http://www.reuters.com/

13

https://twitter.com/ElenaDenezhnaya/statuses/37381411643747942

14

http://www.vesti.ru/doc.html?id=243623

15

http://www.vesti.ru/doc.html?id=243623

16

http://www.nalogi.net/putevod/2001/putev_0105_01.1.htm

17

http://wciom.ru/index.php?id=196&uid=13842

18

http://www.levada.ru/press/2010091500.html

19

http://wciom.ru/index.php?id=196&uid=13875

20

http://www.levada.ru/press/2010092402.html

21

http://www.levada.ru/press/2009090404.html

22

http://www.levada.ru/26-06-2014/iyunskiereitingi-odobreniya-i-doveriya

Content

Сергей Черняховский
Политики, предатели, пророки
Новейшая история России в портретах (1985–2012)

Глава 1 Основатели архитектуры

МСГ — Герострат

Несостоявшийся

Архитектор злобы

Одиночество и пустота. И опять о нем

Глава 2 Пророки, прорабы, игроки

Агрессивный гуманист

Хулитель и поклонники

Демототалитарист

Любитель виски

Антиэкономист

Блестящая женщина с тоскливым детством…

Предавший и ненасытный

ЧСВН. Всегда незаметный

Глава 3 Одичавшие

Неудачники истории

Вечный кандидат

Он не знал, где находится Брюссель

Робкая амбициозность

Настоящий демократ

Плейбой от правозащиты

Абажуры

Глава 4 Потерявшиеся во времени

Все наполовину

Директор свалки

Бухгалтер

Нижний спикер. Золотой Медалист

Политартист

Трагедия Зюганова

Глава 5 С другой стороны

К вопросу о казни Буша

Обама и Макфол

Ошибка Макфола и проблема Макфола

Эрудит

Казус Хилари

Памятник Качиньскому

Смерть в Сирте и жизнь в Твиттере

Глава 6 Кем они были?

На темной стороне силы. Мощь бесплодия

Медведь и пасечник

Медведев и репрессии

Глава 7 Помнившие о будущем

Вспомнить о будущем. Стругацкие

Человек-антибиотик

Стратег левого поиска

Узлы Мединского

Глава 8 Принявший вызов

Принявший вызов

Безопасное тираноборство

Примечания