Геннадий Марченко

Музыкант

(трилогия)

Книга I

Пролог

До чего же я люблю корпоративы!.. Сука, и как же я их одновременно с тем ненавижу! Да предложи мне кто-нибудь лет двадцать назад спеть перед жующей и пьющей публикой – я бы послал этого «доброжелателя» так далеко, что Альфа Центавра показалась бы ему ближним светом. А сейчас я рад каждому такому приглашению. Потому что у меня практически не осталось других средств к существованию.

Да, двадцать лет назад я был эстрадной звездой пусть не первого, но второго эшелона точно. А если точнее, то лидером, вокалистом и гитаристом группы «Саквояж», без участия которой редко обходился сборный концерт в Москве ко Дню милиции, Дню МЧС и прочих ведомственных организаций. Да и с гастролей мы неплохо «грелись». Даже пару раз по приглашению Пугачевой выступали в «Рождественских встречах». Кстати, последний раз встречал Алку с месяц назад, она тоже работала на свадьбе у сына одного дагестанского бизнесмена, за гонорар, превышающий мой раз в десять. Я ей не завидовал, знал свое место, привык уже за последние годы. «Примадонна» меня узнала не сразу. А узнав, охнула:

– Леша, это ты?! Обалдеть! Как же тебя годы изменили!.. Где ты сейчас, чем занимаешься?

Да все тем же и занимаюсь, мать твою, не видно, что ли, раз я тоже выступаю на этом же гребаном мероприятии!.. Занимаюсь тем, чем занимался практически всю жизнь – играл и пел. Только вышел в тираж, вот и вся разница.

Группа моя к тому времени приказала долго жить. Славик Иващенко – мой многолетний барабанщик – теперь стучит на аккомпанементе у Добрынина, виртуоз-гитарист Жора Пушкин играет у Лещенко, а Лева Сидорчук и вовсе повесил свою «басуху» на гвоздь, решив посвятить себя внукам-близняшкам, тем самым облегчив жизнь молодым родителям. Так что остался я один, хотя, в принципе, уже три года назад мог выйти на заслуженную пенсию, достигнув 60-летнего возраста. Но ничего, молодился, хорохорился, несмотря на обилие морщин и сильно поредевшую и поседевшую шевелюру. Только усы а-ля Мулявин оставались такими же густыми, как и двадцать лет назад, но и их тронула седина.

Репертуар тоже мало изменился. Последний мой хит датировался 1992-м, когда «Женщина моей мечты» неслась из каждого утюга. После этого как отрезало. Нет, мы, само собой, что-то сочиняли, в надежде, что уж эта-та песня точно выстрелит. И на наш взгляд и взгляд наших близких, вещи получались неплохие. Вот только на радио и ТВ посылали нас объездной дорогой. Мягко так, с улыбочкой, с обещанием в ближайшее время посмотреть-послушать наше творение. Однако это «ближайшее время» что-то все не наступало. Могли хотя бы написать, мол, ваша песня (ваш сраный бюджетный клип) нас не устраивают. Мы бы поняли. Потом Жора предложил кидать наши клипы в новомодный тогда «YouTube», радовался каждому новому просмотру. Но видеохостинг особой популярности нашим песням не добавил, и народ из группы стал расползаться. Закончила она свое существование буквально в течение месяца. Следующий месяц я конкретно бухал в своей московской «однушке», покидая ее периодически только затем, чтобы добраться до ближайшего магазина, торгующего спиртным.

А ведь когда-то у меня была неплохая «трешка» в приличном районе, пока бывшая при разводе не потребовала размен. Сука… Будь проклят тот день, когда я позарился на эту смазливую выпускницу Гнесинки! Ей-то, понятно, было по кайфу выскочить за известного музыканта. Тогда, в начале 90-х, фото улыбающегося, брачующегося дебила с симпатичной стервой в подвенечном платье украсило где страницы, а где и обложки глянцевых журналов. О нашей свадьбе судачили пару недель, потом стали судачить о свадьбе Фили и Аллы. Восемь лет эта тварь висела у меня на шее, имела все, что хотела, по первому желанию. В итоге и меня поимела, отсудив не только жилплощадь, но и «Рейндж-Ровер», а мне оставив подержанную «Ауди». Не говоря уже о фирменных шмотках и брюликах, на которые, если честно, мне было плевать. Вот что значит иметь прикормленного адвоката! Хотя, подозреваю, эту сладкую парочку связывали не только рабочие отношения, но это пусть останется на их совести.

Из запоя мне помог выйти мой старинный друг и одноклассник Федька Скворцов. Мы с ним когда-то начинали играть в школьном ансамбле в родном Рыбинске, перепевая «битлов», потом после музыкальной школы я отправился в музыкальное училище, а Федька, закончив 10-летку, уехал в Москву на пять лет раньше меня, поступил в «бауманку», работал в конструкторском бюро, а в перестройку организовал кооператив по пошиву джинсы. Несколько раз менял вид деятельности, в итоге остановился на фармацевтике. Сеть аптек приносила ему приличный доход.

Так вот, застав мою слабосоображавшую особу дома в обосанных трениках, Федька буквально схватил меня в охапку – а мужик он был здоровый – и силком на 20 дней отправил в санаторий, где у него имелся знакомый главврач. Без малого три недели лечебно-восстанавливающих процедур привели меня в порядок, и вскоре я смог вернуться на сцену.

В этот раз меня пригласили спеть на юбилее вице-президента одной из крупных торговых сетей. Разрешили исполнить две песни. Я выбрал, само собой, «Женщину моей мечты» и более раннюю «Птицу», с которой мы выступали на «Песне года-85». Мой выход был назначен между выступлениями Пелагеи и Валерки Леонтьева. Завершать шоу, кстати, должно было появление на сцене уже далеко не юной певицы Анастейша, хотя она и была на 15 лет моложе меня.

К моменту моего появления в банкетном зале отеля «Барвиха Luxury Village» веселье уже шло вовсю. На сцене выделывался какой-то фокусник, то ли Акопян, то ли Копперфильд. Мне выделили общую гримерку с небольшим казачьим коллективом и Мишей Муромовым, который уже готовился к выступлению.

– Привет! «Яблоки на снегу» поешь? – спросил я, когда мы обменялись рукопожатиями.

– Не угадал, юбиляр попросил «Странную женщину» для своей жены. Мне-то, сам знаешь, по барабану, что петь, лишь бы бабки платили. Два косаря «зелени» – нормально вроде, как считаешь?

– Думаю, да.

– А у тебя какой тариф?

– Чуть побольше. Пятерку за две песни платят.

– Повезло… Ладно, я пошел, мой выход.

Минут через сорок, если верить объявлению конферансье в лице Вани Урганта, настала моя очередь ублажать слух жующей публики. Диск с «минусовкой» я заранее отдал звукорежиссеру, сам же вышел на сцену с электроакустической гитарой, которая, как и голос, должна была звучать вживую. «Фанерить» я себе никогда не позволял, считал это ниже своего достоинства, разве что «минус» на музыку поставить, как в этот раз.

Сцена была небольшой, полукруглой. Подключая шнур, искоса глянул в зал. По-моему, всем на меня насрать, люди заняты своими делами. Едят, пьют, общаются… А я так, фоном. Ну и хер с ними, я сделаю свое дело, получу бабки и свалю.

Наконец подсоединил шнур, слегка провел перебором по струнам, вроде звучит нормально. Подошел к микрофонной стойке, традиционно поприветствовал присутствующих:

– Добрый вечер, уважаемые дамы и господа, леди и джентльмены! Хочу поздравить сегодняшнего юбиляра Юрия Борисовича с круглой датой, и пожелать ему крепкого здоровья, успехов в бизнесе и семейной жизни. Пусть этот юбилей будет праздником не только воспоминаний и опыта, но и новых замыслов, мечтаний, надежд! Ведь пока человек живет и надеется – он жив, он всегда молод! Поэтому хочу пожелать главного – молодости души! И в честь юбиляра звучит песня «Птица».

Я ударил по струнам, «звукач» запустил «минусовку», пошло вступление. Теперь можно и связки напрячь:

«В небе бездонном тишь да покой

Хочется синью напиться

А я тебя помню красивой такой

Ласковой, нежною птицей…»

На припеве я оставляю пальцы левой руки на грифе гитары, а правой обхватываю микрофон, и в этот момент что-то пронзает меня насквозь, заставляя тело выгнуться дугой. Теряя сознание, я падаю, и успеваю увидеть округлившиеся глаза стоявшего сбоку за кулисой Вани Урганта. А затем наступила тьма.

Глава 1

– Как он, Сергей Иваныч, шансы есть?

– Сложно сказать, все-таки хорошо его током долбануло. Как же они так готовили аппаратуру, дебилы…

– Так ведь говорят, что до этого и другие микрофон брали, и никого не шандарахнуло. А вот на Лозовом сработало.

– Ладно, будем погружать пенсионера эстрады в медикаментозную кому. Отек мозга нам тут совсем ни к чему. Оля, введи пациенту три кубика натрия оксибутирата… Ты что там все тычешь, в вену что ли попасть не можешь? Детский сад какой-то с этими интернами, все приходится делать самому… Дай сюда шприц. Вот так, теперь пусть спит, а мы займемся делами нашими насущными.

«Это они обо мне ведь говорят, – догадка медленно проплыла в угасающем мозгу. – Меня что, в искусственную кому погружают? А после выведения башка будет варить или стану овощем? Бл…, только этого не хватало. Господи, если ты есть, сделай так, чтобы я лучше умер, чем до конца дней пускал слюни с глупым выражением лица. Господи, сделай…»

– Штырь! Штырь, ты че? Блин, пацаны, че это с ним?

– Че-че… Не видишь, током долбануло. Спорим, спорим… Вот и доспорился, чудак. Неотложку надо бы вызвать, вроде еще дышит, глядишь, и откачают. Сява, ты самый шустрый, сгоняй до угла, набери с таксофона неотложку.

– Понял, Бугор, уже лечу.

Я медленно открыл глаза, и увидел на фоне вечернего заката три склонившихся над собой мальчишеских силуэта. За главного, наверное, этот, с лихо сдвинутой набекрень кепкой. Бугор, кажется. Кстати, странно они как все одеты, как в годы моего детства. Или даже раньше лет на десять, мода эдак 50-х годов прошлого века. Укороченные широкие штаны, бесформенные ботинки, на одном майка со шнуровкой и с поперечной спартаковской полоской, на другом – рубашка с закатанными рукавами, на третьем – куртка, как у героя Льва Перфилова, игравшего Шесть-на-Девять в фильме «Место встречи изменить нельзя». Во блин, и тюбетейка точно такая же!

– Опа, братва, а Штырь вроде как в себя пришел. Эй, Сява, вертайся взад. Штырь, ты как, говорить-то можешь?

Я ощутил весьма чувствительный шлепок по левой щеке, отчего мое сознание окончательно прояснилось.

– Встать помогите, – просипел я, делая попытку приподняться.

Мне помогли принять вертикальное положение, но еще несколько секунд я чувствовал вращение планеты вокруг своей оси. Впрочем, за это время успел окинуть взглядом свой прикид, оказавшийся таким же незамысловатым, как и у остальных парней. А росту теперь я был, судя по всему, такого же, как и они, разве что Бугор был повыше других двоих на голову. А вот подлетевший Сява, напротив, оказался самым мелким, росточком был мне до подбородка.

– Ну ты как, живой? – снова поинтересовался Бугор моим самочувствием.

– Терпимо… Че-то я не понял, что это на мне? Почему ты меня называешь Штырем? Где я вообще?!

– О, пацаны, Штыря-то, похоже, крепко шибануло. Ты хоть помнишь, как тебя зовут-то? В смысле, имя-фамилия?

– И как?

– Егор Мальцев, – вставил парнишка, прикинутый как Шесть-на-Девять.

Ничего себе, какой еще на хрен Егор Мальцев?! Я же Алексей Лозовой, 63 лет от роду, музыкант на излете карьеры, «сбитый летчик», одним словом. Которого шибануло током от микрофона, и которого же погрузили в искусственную кому. А тут я вижу себя в теле какого-то подростка, одетого по моде 50-летней давности как минимум. И зовут меня, оказывается, Егор Мальцев, по кличке Штырь.

– Я Муха, то есть Витька Мухин, – между тем продолжил Шесть-на-Девять. – Это вот Дюша – в миру Андрюха Моисеев. Сява – Жека Путин, а Бугор – Юрка Крутиков.

– Путин?

Я не удержался и хмыкнул. Парни снова переглянулись, синхронно пожимая плечами. Однако нужно уточнить еще один момент.

– Ребята, а который сейчас год?

Теперь уже Сява хмыкнул, выразительно покрутив указательным пальцем у виска, за что тут же получил от Бугра подзатыльник.

– Ты это, Штырь, не ссы, все будет нормалек. Короче, щас 61-й год, Юра Гагарин почти два месяца назад в космос слетал. Уж это-то ты должен помнить.

– Гагарина помню, – пролепетал я, охреневая все больше и больше.

Так, так, так… Это что же такое получается?! Выходит, тело мое там, в 2016-м, в какой-нибудь реанимации, а сознание – вот в этом пацаненке, приблизительно 14 лет от роду, в 1961 году. Интересно, а где тогда сознание обладателя этого молодого организма? Может быть, мы поменялись телами? А ежели его душа отлетела в лучший мир, то мне что же, теперь так и придется таскать на себе эту оболочку? Хм, хотя, с другой стороны, оболочка вполне себе неплохая. Лучше той, что я оставил в будущем, моложе лет на пятьдесят.

– Ну че, память не вернулась? – участливо поинтересовался Бугор.

– Да так, частично… Вы еще скажите, сколько мне лет, где я живу, кто мои родители и где я учусь?

В следующие несколько минут на меня вылили целый ушат информации. Выяснилось, что сегодня воскресенье, 4 июня, и всего три недели назад Егору – то есть уже мне – стукнуло 15 лет. То есть родился я 10 мая – аккурат после Дня Победы и через год после виктории в Великой Отечественной войне. У меня была старшая сестра, Катя Мальцева, которая только что закончила третий курс Московского государственного педагогического института имени Ленина. Я же сам в этом году закончил восьмилетку, и собирался поступать в железнодорожное училище на помощника машиниста паровоза.

Отца у меня не было, сгинул в 51-м на Колыме. По словам парней, батя двинул парторгу завода в рыло, когда эта тыловая крыса моего отца-фронтовика лишила премии, переписав новаторское изобретение на своего племянника. Парторг тут же накатал жалобу, и родителя замели по 58-й статье УК РСФСР. В 55-м батю посмертно оправдали, но на маму и нас с сестрой по-прежнему косились некоторые соседи по коммуналке. И не только соседи.

Так что мать воспитывала меня на пару с бабушкой и дедом – родителями отца, жившими в паре кварталов от нашего дома. Ее же родители жили в Казахстане, и видели они меня только один раз, выбравшись в Москву, когда я еще пешком под стол ходил. Маму звали Алевтиной Васильевной, и она работала медсестрой в Боткинской больнице. Дежурила по две смены, как добавил Дюша, чтобы прокормить меня и сестру, получавшую в своем вузе весьма скромную стипендию.

А если я поступлю в училище, то еще одним стипендиатом в нашей семье прибавится. Главное – не косячить, что с моими наклонностями, как я понял, вполне могло иметь место быть. Поскольку я уже стоял на учете в Комиссии по делам несовершеннолетних, впрочем, как и все мои нынешние соратники, за исключением Дюши. Тот посещал музыкальную школу по классу фортепиано и был сыном вполне приличных родителей: папа – доктор наук, мама – директор школы. И пару залетов отпрыска по хулиганке им удавалось как-то разрулить, задействуя известные им рычаги.

В общем, как я понял, компания подобралась та еще. Верховодил в ней 16-летний первокурсник технического училища. Будущий слесарь Бугор, которому за следующий косяк светила «малолетка», как ему доходчиво объяснили в Комиссии ПДН. У Бугра батя чалился по уголовной статье, мать пьянствовала, а два младших брата росли практически сами по себе, хотя Бугор, как выяснилось позднее, все же старался принимать какое-то участие в их воспитании, раз уж на мать надежды не было никакой. Но воспитание это было своеобразным. Для Крутикова мечтой было попасть на зону, его прельщала блатная романтика, в таком же духе он воспитывал и братьев, которые нередко увивались за старшими пацанами. Так что вырастут, похоже, такими же оболтусами, что и старший брат.

Оставались еще Витька Мухин – он же Муха, и Жека (Сява) Путин. Муха был моим одноклассником и соседом по коммуналке, тоже собирался поступать в «железку» и считался своего рода заместителем Бугра, негласным парторгом, если придерживаться коммунистической идеологии. Только тут идеология была несколько другая, приблатненная. Ну а Сява был младше меня на год, но всячески хотел казаться старше как по возрасту, так и по поведению. Наравне с нами вовсю курил папиросы и пил крымский портвейн.

Мда, похоже, ребята круче бормотухи ничего и не употребляли. Да и дымят небось таким самосадом… Я-то уже в 70-е, в «досаквояжную» эпоху курил «Мальборо», а потом отдавал предпочтение «Кэмелу», «Парламенту», а в последние годы по рекомендации врачей перешел на электронные сигареты. Курить начал примерно в этом возрасте, глядя на старших пацанов во дворе. Может быть, в этой жизни не стоит злоупотреблять вредными привычками, а лучше поберечь доставшееся мне в аренду тело?

Наконец, после того, как парни вывалили на меня ком нужной и ненужной информации, Муха заявил:

– Пацаны, у меня тут в кустах за сараями заныкана бутылка «Кофейного ликера». Может, сообразим?

«Господи, это что еще за хрень?! – думал я, с трудом влив в себя полстакана этой дурно пахнувшей сладковатой жидкости. – Вот как тут избавишься от вредных привычек, когда если не станешь пить со всеми – начнут коситься. Хоть бы закусить чего взяли. Плавленые сырки в эти годы уже вроде бы должны продавать, наверняка любимая закуска советских алкашей стоит копейки».

К тому времени я окончательно оклемался от удара током. Оказалось, что я на спор схватил свисавший с дерева после вчерашней грозы оголенный провод, и теперь Бугор должен мне рупь. Новый рупь, который вошел в силу после проведенной 1 января этого года денежной реформы.

– Бугор слово держит, – протягивая мне слегка помятую купюру, с ленцой процедил проигравший.

Вот же, мама дорогая, какой идиот этот Егор Мальцев! А если бы он на спор кошелек у старушки спер или с третьего этажа сиганул? Я, конечно, в молодости тоже немало глупостей совершал, но границы чувствовал, а этот, похоже, какой-то безбашенный.

– У меня есть мятные конфеты, зажуйте, чтобы предки не унюхали, – выудил из кармана штанины пригоршню леденцов Муха, и первый же отправил в рот желтоватую горошину.

Я тоже взял одну, более-менее чистую, и принялся перебивать неистребимый, казалось бы, запах сивушного ликера.

Тем временем вечер окончательно вступил в свои права, и было озвучено предложение разойтись по домам. Мы с Мухой двинулись вместе, раз уж жили в одном доме. Только он в коммуналке на первом этаже, а я на втором.

Дом не впечатлял. Вернее, впечатлял своей облупленной штукатуркой, покосившейся подъездной дверью, выбитыми кое-где стеклами, замененными кусками фанеры и сонмом самых разнообразных запахов, выплывающими из раскрытых окон. Во дворе шла своя жизнь. С криками носилась мелюзга, старики резались в домино за самодельным столом, бабульки на лавке под раскидистым кленом чесали языки. Короче говоря, небогатый московский дворик, каких в 60-е годы в столице навалом. В моем детстве было примерно то же самое, все-таки первые семь лет своей жизни я прожил в рыбинской коммуналке, и увиденное сразу вернуло меня мыслями в мое прошлое. Спазм сжал горло, глаза увлажнились, но я силой воли прогнал не вовремя нагрянувшую ностальгию.

– Здрасьте, Алевтина Васильевна, – крикнул Муха в сторону женщины лет сорока, развешивавшей выстиранное белье.

– А, здравствуй, Витя. Нагулялись?

– Ага, в футбол играли весь день, – не моргнув глазом, соврал Муха. – Мы завтра с Егором документы идем подавать в железнодорожное училище.

– Как же, я помню, у нас уже все приготовлено. Небось проголодались?

– Моя мамка обещала котлет пожарить к макаронам на ужин, я уже прямо чувствую запах, так что побежал. До завтра!

Муха улетел, а мама потрепала меня за вихры, нежно улыбаясь.

– Иди домой, умойся, и садись ужинать. Катя уже поела, там тебе на сковороде осталась жареная картошка. А я пока белье доразвешиваю.

Да уж, еще бы я знал, в какой квартире мы живем. Не додумался у Мухи спросить, остолоп. Ладно, сделаем вид, что нам хочется поторчать с мамой.

– Я с тобой побуду, потом вместе пойдем.

– Ну смотри, мне вообще-то немного осталось. Хорошо бы до утра высохло, чтобы до смены успеть снять.

Через пару минут мы поднялись по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж, где в стену были вделаны дисковые электросчетчики. Под каждым на стене была написана краской фамилия обладателя счетчика. Увешанная почтовыми ящиками дверь в нашу коммунальную квартиру № 8 была справа, возле звонка была приклеена бумажка с фамилиями жильцов, а также числом звонков. Я на секунду притормозил. Ага, Мальцевы, звонить три раза.

– Егорка, ты чего там?

– А? Иду.

Коммуналка встретила запахами жарено-вареной пищи, кипяченого белья, табака, лекарств и еще чего-то непонятного. Стены коридора были увешаны и уставлены корытами, тазами, велосипедами, лыжами, санками… На полу теснилась разномастная обувь, среди которой выделялись две пары галош с красной подкладкой.

На общей кухне кипела своя жизнь. Толстая бабенция, пыхтя папиросиной, мешала палкой белье, кипятящееся в тазу на плите. Сгорбленная старушка в спущенном плотном чулке коричневого цвета на правой ноге пыталась пристроить маленькую кастрюльку на конфорку рядом с тазом толстухи. В углу кухни на табурете дедок, нацепив на нос круглые очки, вчитывался в содержание газеты «Советский спорт», при этом шевеля губами и покачивая плешивой головой…

Нда, с ними со всеми ведь теперь мне придется жить.

– Ты чего опять встал-то? – вывел меня из ступора мамин голос. – Егорка, прямо странный какой-то сегодня.

Наша обитель состояла из двух комнат. В большой, как я понял, жили мама и сестра, а мне, как единственному мальчику из них, был выделен маленький, но зато отдельный закуток.

В коридоре висело зеркало, в которое, еще не успев разуться, я не преминул поглядеться. Так вот ты какой, северный олень! Ничего так, не урод, хоть и не красавец. Вполне заурядная внешность. Из характерных отметин небольшой шрам над левой бровью, который при желании можно завуалировать челкой.

А вот Катька оказалась вполне себе приятной на вид девицей с красиво очерченным станом и крупной грудью. Наверняка у барышни от женихов отбоя нет. Сейчас она сидела, упершись взглядом в книгу «Мышление и речь» под авторством Льва Выготского.

– Иди мой руки и садись ужинать, – выдала очередное распоряжение меня мама.

Я огляделся. Умывальника в комнате не наблюдалось, значит, он на кухне или в туалете, куда наверняка по утрам выстраивается очередь. Пойду искать.

– Полотенце возьми, – кивнула мама в сторону вешалки рядом со шкафом для одежды, где в ряд висели три полотенца.

Блин, и какое из них мое? Это слишком гламурное, это так, среднее, а вот малость ободранное, с темно-синей продольной полосой, вероятно, для Егора. Ну ошибусь и ошибусь, ничего страшного. Впрочем, в спину мне промолчали, значит, скорее всего, не ошибся.

На кухне соседка с тюрбаном из полотенца на голове – примерно ровесница моей мамы – набирала из-под крана воду в большую кастрюлю. Увидев меня с полотенцем в руках, кивнула в сторону коридора:

– Егорка, иди в ванной умойся, там сейчас вроде никого нет.

И правда, никого. Ванна была старая, чугунная, покрытая эмалью, которая местами уже облупилась. Вот только кран с горячей водой не работал, текла только холодная, и то кое-как. Рядом находился унитаз с бачком под потолком и ручкой на ободранной веревке, а вместо туалетной бумаги за сливную трубу была заткнута уже порядком ободранная газета «Гудок».

Приведя себя в порядок, я вернулся в комнату и уселся за ужин. Да, не на оливковом масле, но какая же она все равно вкусная, жареная картошка! Да со шкварками, зеленым лучком, который макаешь в крупную соль, краюхой рассыпчатого хлеба, и стаканом молока. Молоко я по жизни обожал, особенно как раз под картошечку, но предпочитал охлажденное. Здесь же охлажденному взяться было неоткуда, поскольку холодильника в помещении не наблюдалось. Кусок масла хранился в одной кастрюле с холодной водой, а в другой – кусок мяса. Так, помнится, и в моем детстве продлевали жизнь продуктов. А зимой, само собой, авоську за окно, только обернуть получше, чтобы птицы не склевали. В общем, впрок в это время едой запасаться было не принято. Что покупали – тут же обычно и съедали. А молоко не иначе по утрам автоцистерна привозит, на следующий день наверняка скисает. Хотя это еще вроде ничего, не кислит.

«Надо бы купить холодильник, и телевизор не помешал бы, а то вон одно радио на стене висит, – механически подумал я и тут же себя одернул. – Ишь ты, размечтался. На зарплату медсестры и пусть даже две стипендии особо не пошикуешь».

Порция на сковороде выглядела не такой уж и большой, но на мой мальчишеский желудок ее оказалось более чем достаточно. Захотелось сытно рыгнуть, но я сдержал себя в последний момент.

Катька по-прежнему читала, мама гладила, по-видимому, на завтра мой парадный костюм. Утюг, которым она пользовалась, был электрический, но с деревянной ручкой, с приделанной сзади резиновой грушей, при нажатии на которую под носик утюга брызгала вода. Все же лучше, чем у виденной пару часов назад на кухне соседки, которая грела допотопный чугунный утюг прямо на плите. Да-а, архаизм, однако. Это же когда я начну деньги зарабатывать в качестве помощника машиниста? Три года вроде в «рогачках» учились? А там еще, не исключено, в армию отправят. Опять же, в это время служили три года, ужас, как бездарно транжирятся лучшие годы жизни.

Взгляд сам собой сфокусировался на висевшей на простеньком стенном ковре 6-струнной гитаре. С виду ничего так, приличная, хотя, конечно, не полуакустическая «Gibson ES-333», на которой я играл последние годы в том теле. Эх, сюда бы аппаратуру с моей домашней мини-студии…

Я аккуратно взял инструмент, негромко провел пальцами по струнам. Вторую и третью подтянуть, почему-то всегда именно эти две струны на моей памяти просаживались, неужто и здесь работает этот закон?! Хорошо хоть не рассохлась. Ну вот, вроде нормально звучит. Что бы такое наиграть?

Была у нас в репертуаре «Саквояжа» лирическая вещь с красивым гитарным перебором, как раз под акустику, называлась «Падают листья». Была написана еще до буйновского одноименного ширпортреба, вышла на виниловом диске, кажется, в 89-м. Под аккомпанемент, задумавшись, механически начал негромко напевать.

– Вот уж не знала, что ты на гитаре играть научился, – сказала мама, оторвавшись от глажки. – А ведь и отец твой вот так же, бывало, сядет, и поет что-то вполголоса.

Взгляд мамы затуманился, переместившись на висевшую на стене черно-белую фотографию в рамке, где были изображены молодая женщина и мужчина в военной форме с сержантскими погонами, а на коленях у них сидела маленькая девочка. Наверное, как раз из армии вернулся. То есть с фронта. Фронтовик же он ведь был, отец. Мама прерывисто вздохнула и, стараясь скрыть секундную слабость, отправила меня спать.

– Завтра с утра в училище идти, нужно выспаться, а то придешь туда с кругами под глазами. А мне еще твою одежду нужно догладить.

«Вот ведь занесло – так занесло, – думал я, лежа под тонким одеялом и глядя в окно, за которым в свете дворового фонаря на легком ветру покачивались ветви старого клена. – Хрен его знает, как долго я еще тут пробуду. Вдруг меня завтра выведут из комы, и я очнусь в своем старом теле? А этот, Егорка Мальцев, уже, получается, не проснется? И мать утром найдет в постели остывшее тело… Бред какой-то! Так, ладно, давай, Леха-Егор, спать, а то завтра и впрямь рано вставать».

Глава 2

Насчет очереди в туалет я оказался прав. Пришлось отстоять минут пятнадцать, прежде чем я оказался допущен к унитазу, а заодно и к крану в ванной. Моя зубная щетка была порядком изжевана, вместо пасты пришлось пользоваться мятным зубным порошком. Обмылок хозяйственного мыла оказался общественным, я без зазрения совести им попользовался. Жаль только, что горячей воды нет. Но ситуация была небезвыходной, на помощь людям в этом случае приходила газовая плита. Например, брившийся в кухне перед установленным над умывальником небольшим зеркальцем сосед подливал себе в пиалу с мыльным раствором воду из чайника. Скоро и мне, чего доброго, бриться придется начинать, вон уже на подбородке какой-то пушок пробивается.

Вероятно, в сезон отключения горячей воды для полной помывки народ ходит в общественные бани. А там я представляю, что творится, какая-нибудь Лена Летучая писала бы от счастья кипятком, заглянув в банное учреждение этих лет. Хотя, насколько я помню, «Сандуны» всегда славились великолепием, роскошью и качеством обслуживания. Сам там несколько раз бывал в хорошей компании. Как-то даже Макаревич с Маргулисом почтили нас своим вниманием и, кстати, компанейскими ребятами оказались, пили все, что им подливали.

Затем настал черед завтрака и облачения в отутюженную накануне вечером моей новой мамой формы. Блин, по ходу, это все-таки школьная. Хорошо хоть не военного образца, не с ремнем и фуражкой, как было принято, наверное, еще совсем недавно.

– Вымахал-то как, – сложила ладошки мама, – вон, брюки уже коротковаты стали.

– Ничего, в училище им новую форму выдадут, с молоточками, – подмигнула мне сестренка.

Катька все еще шастала по комнате в ночнушке, с распущенными волосами, и на фоне падающего из окна солнечного потока ее фигура заманчиво просвечивала сквозь тонкую ткань пеньюара. Я почувствовал, как у меня внизу совсем не по-братски непроизвольно начал твердеть жизненно важный орган, и усилием воли заставил себя отвернуться и прислушаться к тому, что говорила мама. А она мне уже всовывала портфель, в котором, как объяснила родительница, лежали аттестат об окончании школы, свидетельство о рождении и еще какие-то нужные бумажки.

– Ну все, у меня дежурство через сорок минут, побежала на метро, хорошо хоть до «боткинской» всего две станции ехать.

Мама чмокнула меня в щеку и испарилась, оставив за собой ароматный шлейф духов «Настоящая персидская сирень». Уж на чем, на чем, а на парфюме уважающая себя советская женщина не экономила. Тем более что мама далеко еще не старуха. Катька вон и то свои духи имела, правда, что за этикетка на маленьком пузырьке, который она убрала обратно в тумбочку, я так и не разглядел. И зачем она вообще душилась, когда еще даже не одета? Ладно, это ее проблемы, а мне вон Муха уже снизу свистит, стоит под окном в такой же форме и с портфелем, только не черным, как у меня, а коричневым.

– Иду! – крикнул я, и припустил было из комнаты.

– Деньги на троллейбус взял? – донеслось в спину.

– На троллейбус? А сколько надо?

– Вот, пятьдесят копеек возьми на всякий случай. А так проезд четыре копейки стоит, забывчивый ты наш.

А у меня под матрасом еще и выигранный вчера у Бугра рубль был припрятан. Целое богатство по нынешним временам, на пяток эскимо вполне хватит. А возьму-ка я его с собой, пока Катька перед зеркалом крутится, глядишь, и пригодится.

До железнодорожного училища № 62, расположенного по адресу Напольный проезд-7, мы с Мухой добирались на троллейбусе почти час. Все это время, не отвлекаясь на болтовню друга, я пялился в окно, рассматривая Москву 1961 года. Лепота, как говаривал киношный Иван Грозный. Ну а что, чисто, просторно, никаких тебе пробок, люди как-то веселее, что ли, смотрят. Проехали газетный ларек, к которому выстроилась небольшая очередь. Люди тут же раскрывают свежий номер «Правды», «Труда» или «Известий», чтобы быть в курсе последних событий в стране и мире.

Прикид не отличался разнообразием. Попадались товарищи в костюмах, или просто в темного цвета шароварах с одним карманом с клапаном сзади, с резинками снизу штанин. Помню, у самого такие когда-то были по малолетке, во дворе в таких мячик пинал. Периодически встречались прохожие в тюбетейках, но этот головной убор все больше предпочитали подростки. А мелочь пузатая бегала в шортах с перекрещенными на спине подтяжками и в панамках.

А вон автомат с газировкой. Обычный граненый стакан, там же и споласкивается под маленьким фонтанчиком. Сколько сейчас стоит газвода с сиропом? Из окна не разглядеть. Если память не подводит, с сиропом 3 копейки, а без сиропа копейку. А рядом над входом в бакалейный магазин рабочие растягивают транспарант с лозунгом: «Встретим XXII съезд КПСС новыми трудовыми свершениями!» Не на этом ли съезде приняли решение вынесли Сталина из мавзолея?

Несколько раз попадались портреты Хрущева. В силе еще Никитка-кукурузник, не знает, что недолго ему осталось. Хотя как недолго – еще целых три года улыбаться будет и морочить голову людям идиотскими прожектами. А затем его сменит «дорогой» Леонид Ильич со своими более поздними старческими «сиськи-масиськи». Бог с ними, я еще по существу ребенок, меня эти дела волновать не должны.

Ехать пришлось с пересадкой. Но до училища мы все же добрались, окунувшись в толпу таких же будущих железнодорожников. Тут я наконец заглянул в свой аттестат о неполном среднем образовании я просмотрел еще по пути в училище. В принципе, как я и ожидал: большинство троек, но при этом попались и три четверки – по литературе, русскому и, как ни странно, географии.

Сдали документы в приемную комиссию и стали решать: ехать домой или пошляться по Москве.

– Че, может, на футбол рванем? – предложил Муха. – Седня «Локомотив» и «Торпедо» играют. Мы же теперь с тобой железнодорожники, значит, будем болеть за своих.

Нормально, так-то я всю жизнь за «Динамо» болел, даже входил в общественный совет клуба. Еще батя, помню, меня мелкого на стадион в Петровском парке таскал. Даже пару лет позанимался в динамовской футбольной школе. Слыл за весьма перспективного, и если бы не мениск, полетевший так не вовремя… Уже в 90-е стал поигрывать за команду «Старко», причем колено меня совсем не беспокоило, и я даже думал, что зря завязал с футболом так рано. Хотя музыкантом тоже быть неплохо.

Кстати, считал за счастье, что мне довелось видеть, как играет Лев Яшин. И годы спустя судьба как-то сводила великим голкипером, правда, тогда он уже передвигался на протезах. А теперь, выходит, придется прикидываться фанатом «Локомотива»? С другой стороны, это, пожалуй, еще не самое страшное, что могло бы со мной случиться в этом времени. А вообще можно и сейчас заявить, что я болельщик бело-голубых, которые, кстати, свой последний чемпионат страны выиграют весной 1976 года, и после этого начнется своеобразное безвременье.

– А почем билеты? – спросил я напарника.

– Какие билеты, Штырь? Там можно через изгороди перелезть, мы уже в этом году так на стадион пробирались. Видно, память еще у тебя того, не до конца восстановилась.

Ага, с чего бы ей восстановиться, если у меня совсем другая память, которая помнит жизнь Алексея Лозового?! В общем, договорились смотаться на футбол. По ходу дела выяснилось, что у железнодорожников пока еще нет своего стадиона, и домашние игры они проводят на «Динамо» и Центральном стадионе им. Ленина. Хм, так или иначе судьба сводит с любимым клубом. Правда, именно сегодняшний матч игрался как раз в «Лужниках».

Но до матча оставалось еще почти шесть часов, и мы решили прогуляться по центру Москвы. На этот раз выбрали метрополитен, где тоже не обошлось без пересадок. Спустя примерно полчаса мы выходили в город со станции «Проспект Маркса».

– Может, в кафе зайдем? – предложил я, глядя на призывно манящую вывеску.

– А у тебя много с собой денег? А то мне мать тридцать копеек на все про все дала.

– Ну рубль-то есть, который я вчера у Бугра выиграл.

– На кафе не хватит, – грустно констатировал Муха после короткого мысленного подсчета. – Только зря деньги потратим. Лучше давай просто мороженого в ларьке купим. А потом можно газировкой запить.

Эскимо в шоколадной глазури показалось мне на вкус просто божественным. А кстати, когда я в последний раз ел мороженое? Уже и не вспомнить, как-то несолидно было немолодому музыканту мороженое лопать. Куда чаще я травил свой организм спиртными напитками.

Неторопясь добрели до Красной площади. Ну точно, отец народов тоже тут лежит, чему были свидетельством сразу две надписи. Сверху было написано «Ленин», а ниже – «Сталин».

– А что, мавзолей сегодня работает? – толкнул я Муху.

– Туда пускают только по вторникам, средам, четвергам, субботам и воскресеньям. А сегодня понедельник. Так что можешь завтра сходить с 10 до 13 часов, если есть желание. Да только ничего нового ты там не увидишь, мы же с классом были там зимой.

Ладно, хрен с ними, с вождями. По большому счету сегодня я наслаждался своим новым телом. Как же это здорово, когда у тебя ничего не болит: ни поясницу не ломит перед дождем, ни кашель по утрам не сотрясает твое тело, когда ты отхаркиваешь из себя какую-то хрень, ни камни в почках не застревают в самый неподходящий момент… Хотя когда он бывает подходящим? Правда, кто-то из умных сказал: «Если утром вы проснулись и у вас ничего не болит – значит, вы умерли». Однако сейчас я готов был с этим умником поспорить. Ну да он, наверное, имел в виду свой возраст.

В Лужники мы прибыли за час до игры. В кассы уже стояли очереди, но не такие уж и большие, как можно было предположить. О клубной принадлежности болельщиков можно было только догадываться. Никакой атрибутики, только программки в руках. Ну и еще из разговоров, когда превозносились Гусаров, Метревели, Шустиков, Воронин… Не очень шумно, скорее вполголоса, но обсуждали, что из-за какой-то бабы Эдик Стрельцов мотает срок. Ну да, про это дело с якобы изнасилованием на пикнике я и читал, и смотрел даже какой-то документальный фильм. Вроде как Хрущ постарался, по его команде легендарному футболисту впаяли срок. Версий нам тут, в круговороте поклонников футбола, пришлось услышать множество. Чаще всего болельщики упоминали про конфликт Стрельцова с Фурцевой, вроде как футболист отказался жениться на ее дочке. А изнасилование – всего лишь ловко продуманная провокация.

Болельщики «Локомотива» все больше обсуждали, что Бубукин изменил железнодорожникам с ЦСКА, хотя кто-то по старой привычке называл армейский клуб ЦДКА. Муха мне подсказал, что название коллектива изменилось в прошлом году, я сам, честно говоря, таких подробностей не помнил.

Рядом с кассами крепко сбитая тетка в порядком застиранном фартуке прямо с лотка продавала пирожки.

– С ливером, – прокомментировал Муха, глядя, с каким аппетитом уминает продолговатое кулинарное изделие солидного вида товарищ в шляпе с портфелем подмышкой.

– Что-то я проголодался, может, возьмем по парочке?

– Давай, у меня деньги еще есть. И заодно вон у той бабульки семечек возьмем, полузгаем.

Что же до самого стадиона, то он выглядел точно таким же, каким я его помнил с детства и в более зрелые годы, пока сначала в 97-м не установили крышу с вентиляцией посередине, а в 2013-м окончательно не закрыли на реконструкцию к мундиале. Эх, не судьба мне, видно, посмотреть чемпионат мира в России. Хотя, может быть, и доживу в этом теле, если не сопьюсь или еще что-нибудь не случится. Например, возврат в собственный, изношенный годами и вредными привычками организм. И кстати, даже в том теле я уж пару лет как-нибудь протянул бы. Главное, не очнуться в состоянии овоща.

– Ладно, пойдем, попробуем пролезть, – потянул меня за собой Муха.

Оказалось, не мы одни были такими хитросделанными. Милиционеры, конечно, пытались как-то отловить безбилетников, но нас было так много, что большинство все же просачивалось на стадион. А тут уже садись куда хочешь, никаких тебе пластиковых бездушных кресел, все сидели на деревянных скамьях, рядами опоясывавших периметр вокруг зеленого поля и беговых дорожек. Уже вовсю играл духовой оркестр – еще одно воспоминание детства. Муха сел слева от меня, тут же принявшись лузгать жареные семечки. Причем шелуху он сплевывал себе прямо под ноги. Видя, что многие из соседей занимаются тем же самым, не особо утруждая себя морально-этическими терзаниями, я вздохнул и решил влиться в дружные ряды семечкоедов.

Матч закончился победой «Торпедо» с минимальным счетом. По пути домой забился с Мухой на три рубля, что чемпионом страны в этом сезоне станет киевское «Динамо». Он же ставил на «Торпедо», несмотря на то, что болеть решил за «Локомотив».

Мама сегодня осталась на дополнительное ночное дежурство, поэтому хозяйством занималась Катька. Она отварила на общей кухне кастрюлю макарон с сосисками и со словами: «Ешь, у тебя растущий организм», навалила мне большую тарелку, посыпав макароны сверху мелконарезанным зеленым луком. Причем, как и мама вчера, срезала зелень с луковиц, пораставших в небольших стеклянных баночках, наполненных водой. Сразу вспомнилась моя бабушка, она тоже выращивала лук на подоконнике, только высаживала луковицы в заполненной землей пластиковой коробке.

А ведь бабуля сейчас еще вполне хорошо себя чувствует, и обитать должна, насколько я помню, в районе станции метро «Таганская». Не так далеко, кстати, от нашего дома, который тогда стоял недалеко от станции «Добрынинская». А снесли его в 73-м, мне тогда как раз двадцатник стукнуло, и расселили в новую многоэтажку в Теплом Стане, где тогда как раз началась массовая застройка. Родители говорили, что уже лучше бы так и жили в своей коммуналке, зато практически в центре Москвы. Мне же по молодости тогда сразу понравилась новая квартира, тем более что на одной с нами лестничной клетке жила симпатичная первокурсница медицинского училища Марина Хлебородова… Но это уже, как говорится, совсем другая история.

На следующее утро меня никто не будил. Я проснулся, судя по будильнику, без десяти девять утра, подумал, не сделать ли зарядку, решил, что ну ее, еще успеется, и выглянул в большую комнату. Мама, похоже, только недавно вернулась с ночного дежурства, спала, натянув на себя одеяло. Катюха уже проснулась, лежала в кровати снова с книгой в руках, только теперь это была беллетристика, «Всадник без головы». Прочитал даже набранное мелкими буквами имя автора – Майн Рид. Хм, а ведь у меня и зрение отличное, так-то было минус два, только очками и тем более линзами я принципиально не пользовался. Есть все-таки плюсы в молодом организме.

– За молоком я сходила, пока ты дрых, – негромко отчиталась сестра не без упрека в глазах. – Бидон вон на столе, можешь пить на завтрак с бутербродом. Или кашу тебе сварить?

– Не, не надо кашу, я так, с бутербродом. И лучше чай, наверное, а то молоко для желудка с утра слишком тяжело будет.

– Тогда шуруй на кухню, кипяти чайник, – отрезала Катька, снова уткнувшись в книгу.

Ага, чайник вот, с вечера стоит на столе. Это хорошо, а то бы пришлось искать на кухне, какой из чайников наш, народ спрашивать, объясняй им, что меня типа током шандарахнуло, и память после этого отшибло. У матери по-любому истерика случится. Оно мне надо?

На кухне было немноголюдно, видно, народ уже на работу разбежался. Только немолодой тощий мужик в грязной майке держал татуированными пальцами самокрутку, которую смолил в раскрытую форточку, периодически срываясь в захлебывающийся кашель.

– Здорово, Егор, – хрипло приветствовал он меня, обернувшись на звук набирающейся из крана в чайник воды.

– Здрасьте.

Не мешало бы добавить Иван Петрович, или Петр Иванович, но как зовут этого мужика, я, хоть убей, не знал, хотя он-то наверняка был уверен, что Егор Мальцев его прекрасно знает.

– Че-то ты стремный седня с утра, как не свой прямо, – выпустив струйку сизого дыма в форточку, констатировал сосед.

– Да… Голова что-то разболелась.

– Чифирни, и все пройдет.

Кривая ухмылка, от которой мне стало малость не по себе, разрезала нижнюю часть лица. Надо бы у Мухи поинтересоваться, что это за тип. Кстати, мы же договорились с ним в 10 утра идти на пустырь, играть в футбол против якиманских. То есть ребят с района Якиманки. За нас должны были выйти Бугор, Сява, Дюша и какой-то Пеле из соседнего дома, который, по словам Мухи, занимался в футбольной школе. Ну да, тот-то Пеле после чемпионата мира в Швеции в 58-м уже стал звездой. А у нас получается пятеро в поле и один на воротах. Выяснилось, что в раме обычно стоит Бугор, как самый длинный, а я играю в передней линии, поскольку ношусь как угорелый.

– Хотя, – с ехидной ухмылкой добавил друг, – толку от твоей беготни немного, разве что ужас на соперника наводишь.

«Ну-ну, посмотрим», – подумал я, предвкушая завтрашний поединок.

Пока позавтракал – уже половина десятого. Так, треники и кеды у меня вообще есть? Не в штанах же и ботинках играть! Поинтересовался насчет этого у выбравшейся из постели Катьки вполголоса, чтобы не разбудить мать.

– Что у тебя с памятью, братишка? Майка в шкафу, там трико тоже, а дырявые кеды вон под стулом.

И правда, дырявые. Вернее, у правого подметка начала отваливаться, левый-то еще ничего. Надеюсь, не фатально, может, одну игру продержатся.

Что же все-таки делать с деньгами? Может, вспомнить пару хитов из будущего, отнести в ВААП, или как в это время агентство называется, пусть авторские капают. Если дело пойдет, можно развернуться. В 61-м у «битлов» еще ничего не вышло, никто их не знает, они-то собрались только в прошлом году. Через два года у них должен выйти сингл «Please Please Me / Ask Me Why». Так что, пока время есть, можно все их ближайшие альбомы перепеть. Воровство? Что-то моя совесть молчит при этих словах. Нет, в самом деле, прикольно – учащийся железнодорожного училища на обложке журнала «Rolling Stone»… Или он еще не основан? Ну, неважно, что-то у них там должно выходить, посвященное музыке. Да и в советском журнале тоже неплохо оказаться бы на обложке… Блин, а у нас-то что здесь такого выходит? «Кругозор», «Ровесник», «Крестьянка», «Юный натуралист»? Хрен его знает, нужно в газетный киоск заглянуть, уточнить этот вопрос у киоскера, или просто изучить витрину. И вообще далеко не факт, что разрешат исполнять вещи на чуждом нашему уху языке. В это время нормальную гитару дне с огнем не найдешь, все на самопалах играют.

Нет, я понимаю, что самопал самопалу рознь. Вон, гитарист «квинов» Брайан Мэй еще подростком с отцом в сарае гитару собрал, так всю жизнь на ней и играет. Только у меня отца такого нет, да и вообще нет его. Сгинул он в лагерях благодаря неизвестному парторгу какого-то завода. Кстати, не мешало бы узнать имена, пароли, явки. Интересно, эта гнида все еще ходит по земле, дышит с нами одним воздухом? Понятно, что это был отец как бы и не мой, а настоящего хозяина тела, но все же врожденное чувство справедливости не даст мне спокойно жить, зная, что эта гнида… Бля, кажись, повторяться начал. И вообще, нужно бежать, время ровно десять.

Муха уже ждал во дворе, лениво пиная о стену мячик со шнуровкой. Мы пожали друг другу руки и отправились в сторону какого-то пустыря.

– Слышь, Мух, – спросил я его по пути, – а на каком заводе мой батя работал?

– На Лианозовском электро-механическом. Вроде как радиолокационные станции собирал.

– А этого, парторга, который его сдал, не знаешь случайно, как звали?

– Ты че, отомстить, что ли, хочешь? – улыбнулся Муха. – Не, не знаю, у матери своей спроси… Хотя она же не знает, что у тебя память отшибло. У сеструхи твоей спросить?.. Боюсь, сдаст она тебя матери, тем более что может и не знать, как того пня звали… Ладно, тогда я спрошу у Алевтины Васильевны, только надо момент выбрать, чтобы она не насторожилась. А то вдруг просечет, что мы задумали отомстить этому хмырю…

– Погоди, Муха, почему это «мы»?

– Ты что, думал, я в стороне останусь?! Я, который с первого класса с тобой за одной партой сидел!..

– Да с чего ты вообще взял, что я мстить кому-то собрался? Может, просто так спросил, из любопытства.

– Ага, так я тебе и поверил. А то я не знаю тебя!

– Действительно, может, и не знаешь. Вдруг после отключки в меня кто-то другой вселился, который ничего не знает о том, что происходит вокруг. Например, какой-нибудь старый хрыч из… будущего.

– О, здорово было бы, рассказал бы, как оно там, в будущем, – заржал Муха. – В каком году коммунизм окончательно победил? И когда наши на Луне высадятся, в 62-м или 63-м?

Эх, знал бы ты, верный друг Муха, что коммунизм победит разве что в Северной Корее, но такого извращенного коммунизма нам и даром не надо. А то, что пришло на смену развалившемуся Союзу, вообще хрен знает как можно назвать. Да и с Луной непонятки. Нога советского космонавта на нее так и не ступила, а вот американского… тут тоже не все ясно, то ли высадились, то ли инсценировка.

Все эти мысли я оставил при себе, искренне завидуя Мухе, да и всему подрастающему поколению, которые уверены, что впереди их ждет светлое будущее.

А вот и пустырь – поляна с порядком истоптанной травой, которая не могла скрыть проглядывающие местами кочки. Мда, не «Лужники» и даже не «Динамо». Бугор уже в раме, представлявшей собой две вертикальные и одну поперечную жерди. Перчатки где-то стырил, правда, не футбольные, отбивает и ловит еще более разлохмаченный мяч, чем наш, который ему бьют по очереди Дюша, Сява и еще какой-то парнишка. Наверное, это и есть Пеле. Понятно, что прозвище, придется пока его так и звать.

Подошли, пожали руки.

– А где соперники? – спросил я.

– Да вон идут, – кивнул Дюша.

Точно, двигает в нашу сторону целая орава, похоже, вместе с болельщиками. Такая же шпана, причем только один в кедах, все остальные в ботинках разной степени разношенности. В нашей команде помимо меня в спортивной обуви еще и Пеле, причем в настоящих футбольных бутсах. Понятно, не «Аdidas» или «Lotto» из полиуретана, а из натуральной кожи, но тем не менее. Да и гетры имеются, и шорты, и майка с армейским логотипом.

Сразу же решили выяснить вопрос, на что играем. Сошлись на том, что играем «на сало» – проигравшие встают в ворота задами к победителям, и те расстреливают мячом задницы неудачников.

– В общем, как обычно, я впереди, Муха и Штырь в полузащите, Дюша с Сявой держат оборону, а Бугор стоит в рамке, как Яшин, – распределил всех по местам Пеле. – Стараемся лишить соперника мяча, отрабатываем высокий отбор (слово «прессинг» в это время, видно, было еще не в ходу). Мячом завладели – ищем меня, сразу пасуем.

Похоже, на футбольном поле этот подросток с прищуром темно-карих глаз держит масть, и по фиг ему даже притихший Бугор. Кого-то он мне напоминал, хотя и весьма отдаленно. Ладно, потом разберемся, вон соперники уже тоже на позициях, а командует у них, похоже, парнишка с родимым пятном на щеке. Как раз в кедах и трико, типа моего. Роль судьи с настоящим, поблескивающим металлом свистком, взял на себя вихрастый парень, пришедший с ними и занявший место рядом со зрителями. Надеюсь, не будет подсуживать нашим оппонентам.

– Играем два тайма по пятнадцать минут, – объявил вихрастый, после чего что было сил выдул из свистка задорную трель.

Под крики немногочисленной публики мы, выполняя установку Пеле, сразу же принялись прессинговать соперника. Такая тактика уже через минуту принесла результат – защитник якиманских сфолил недалеко от ворот и был назначен штрафной. К мячу, как я и предполагал, подошел Пеле, и так закрутил футбольный снаряд, что тот влетел в самую девятку ворот. Отчаянный прыжок голкипера не спас команду от пропущенного гола.

– Один-ноль, ведут савеловские, – объявил судья.

– Пацаны, собрались, – командует в стане соперников их капитан с родимым пятном.

Нет, как ни крути, а соперник играл неплохо. Стоптанные ботинки не мешали им тоже носиться, как угорелым, и даже стелиться в подкатах. А «родимый», как я его окрестил про себя, обладал неплохим ударом. Первый раз, правда, зарядил прямо по центру ворот. Бугор если и хотел увернуться, то не получилось. А вот со следующей попытки «родимому» удалось поразить левый нижний угол наших ворот. Один-один.

До конца второго тайма мы все же сумели забить второй. Пеле, обыграв двух защитников, выкатил мяч на уже пустые ворота, и Муха просто не мог промахнуться.

Однако в начале второго тайма соперник вновь восстановил статус-кво. И вновь отличился «родимый». Я со своей стороны старался как мог, легкие у Егора, хотя тот вроде бы и покуривал, работали как кузнечные меха, мои ноги носили меня по всему полю, а не только по моему правому флангу. В какой-то момент я подумал, что, может быть, не стоит сразу избавляться от мяча, отдавая его Пеле, могу же я сам что-то показать. А что? Ну, например, финт Зидана, который я освоил году эдак в 2000-м, уже играя за «Старко». И кстати, несколько раз он у меня проходил, заставляя как наших, так и зарубежных соперников удивленно раскрывать рты. Так что, овладев мячом в очередной раз и видя, что Пеле прикрыт сразу двумя соперниками, а мне противостоит только один, я и применил эту «вертушку». Сработало! Через пару секунд я оказался один на один с вратарем, удивленно пучившим глаза от увиденного, и мягко покатил ему мяч прямо в «калитку», то есть между ног.

Зрители – преимущественно мелюзга – зашлись в восторге. Пеле пождал мне руку, следом за ним Муха, Сява и Дюша. Бугор выражал свое ликование в рамке, по-обезьяньи повиснув на перекладине и дрыгая ногами. Якиманские удрученно качали головами, все еще не веря, что я мог такое продемонстрировать, а их предводитель в чувствах сплюнул в сторону.

Матч так и завершился нашей победой с минимальным счетом. После игры соперникам пришлось выполнять уговор, встав, как говорится, к лесу задом… То есть к нам. Впрочем, мы старались особенно сильно не лупить, жалея поверженного врага.

– Нужно будет как-нибудь попробовать на тренировке проделать такой же трюк, – задумчиво произнес Пеле, когда мы покидали импровизированный стадион. – Слушай, Штырь, а как называется этот прием?

Я чуть было не ляпнул: «финт Зидана», но вовремя спохватился. В это время Зинедина, наверное, еще и на свете-то нет.

– Название пока не придумал, – ответил я, скромно пожав плечами.

– Назовем его финтом Штыря, – встрял Сява и тут же получил подзатыльник от Бугра. – Не, а че?! Раз Штырь его придумал, пусть в его честь прием и называется.

– Тогда уж финт Мальцева, – поправил Муха.

На том и сошлись, к моему великому стыду. Вот, первую вещь из будущего я уже украл. Правда, пока не песню, а всего лишь футбольный финт, но это же вещь заразительная! А в будущем, мать его за ногу, будет немало удивительных и интересных вещей.

Глава 3

Выяснилось, что доморощенного Пеле на самом деле звали Володей Козловым. Ну точно, а я-то голову ломаю, кого он мне напоминает… Тот самый, что был воспитанником армейской футбольной школы, взрослую карьеру начинал в «Локомотиве», а расцвет пришелся на годы игры в московском «Динамо». И если память мне не изменяет, то в дебютном матче за бело-голубых забил единственный гол. По-моему, мы с батей как раз были на той игре против земляков из «Торпедо».

Кстати, наши пути пересеклись буквально через пару дней, когда мама отправила меня в магазин за развесной сметаной, снабдив деньгами, авоськой и полулитровой банкой. Не успел встать в очередь, как почувствовал хлопок по плечу. Обернулся – Пеле.

– Привет, Штырь!

– Здорово! Тоже за сметаной?

– Ага. Слушай, я про тебя своему тренеру рассказал, и финт продемонстрировал, который ты показывал против якиманских. Он заинтересовался, хочет тебя увидеть. Может, подойдешь на тренировку?

Да уж, а говорят, что дважды в одну воронку снаряд не падает. В той жизни в детской футбольной школе занимался, и сейчас что-то такое наклевывается. Правда, не в динамовской, но все равно «кони» и «мусора» всегда, что называется, дружили домами, потому как оба клуба представляли силовые ведомства. Нет, ну а что, лето еще длинное, делать по существу особо нечего, не с Бугром же и Сявой сивуху за сараями распивать. А так, глядишь, воплотится моя мечта стать футболистом. Хотя и музыку однозначно забрасывать нельзя. В конце концов, что мне мешает «сочинять» песни и играть в футбол?

– Мальчик, тебе сколько завешивать?

Блин, оказывается, пока думал, моя очередь подошла.

– Наливайте полную, – и повернулся к Пеле. – Хорошо, можно и подойти. Только заранее предупреди, когда у вас тренировка и где. А лучше зайди за мной.

– Договорились… Гляди, – кивнул в сторону огромной витрины Пеле, – Любка ваша чапает.

Опуская банку со сметаной в авоську, я кинул взгляд на улицу. Точно, Любка, ни дна ей ни покрышки, идет, одна рука в кармане юбки, из другого кармана семечки достает, шелухой по сторонам сплевывает… Да-да, была и такая форма одежды у девчонок эпохи оттепели – юбки с карманами. А лузгать семечки были приучены все – это как в будущем жвачку жевать.

С Любкой и Натахой я познакомился на следующий день после памятного футбольного матча с якиманскими. Оказывается, эти две девчонки периодически присоединялись к нашей дворовой компании, когда им было нечего делать или просто хотелось пофлиртовать с парнями. В тот вечер так и получилось, заглянули «на огонек», то есть на бутылочку «Портвейна» и покурить. Натаха сразу стала ластиться к Бугру, я так понял, что она его подруга, а вот Любка почему-то свое внимание сосредоточила на моей персоне. Заметив, как Муха мне подмигивает, я отозвал его в сторонку и потребовал объясниться.

– Так ведь Любка на тебя глаз давно уже положила, а ты, похоже, и запамятовал, после того, как тебя током шибануло, – едва сдерживая улыбку, заявил дружбан. – Вы с ней даже как-то целовались, думали, что никто не видит.

Тут он уже не смог удержаться и прыснул в сторону. Я отвесил Мухе шутливого пенделя, а сам не на шутку призадумался. Честно говоря, эта Любка не вызывала во мне никаких чувств, в смысле, тех, на волне которых хочется не только целоваться, но и поставить бабу в позу. Это я уже рассуждаю с позиции повидавшего немало на своем веку человека, в чьей постели побывало немало как симпатичных, так и не очень женщин. Любка выглядела не совсем уж страхолюдиной, но… не было в ней той загадки, что ли, той неприступности, которая заставляет мужиков рвать рубаху на груди и совершать ради прекрасной дамы порой немыслимые поступки. А тут подходи и бери… И еще не факт, что Любка все еще девочка, может, там ведра со свистом пролетают. Тьфу!

На исходе того вечера, заметив, что я стараюсь от нее дистанцироваться, Любка шепнула мне на ухо, мол, чего я как не родной. Отбоярился уже привычной фразой про больную голову.

– Ну-ну, – подозрительно высказалась девица, – и часто она у тебя болит?

– Да-а… Случается.

В общем, увидев через огромное окно неторопливо шествующую Любку, я задержался на минутку в магазине, от греха подальше. Мало ли, вдруг на шею кинется, или еще что в голову ей придет… Короче говоря, из магазина вышел вместе с Пеле. Какое-то время мы шли рядом, разговаривая о футболе, а затем он свернул к своему дому, а я пошел дальше.

Вечером мама приготовила на ужин омлет с впеченными в него кусочками сардельки, а на десерт к чаю отрезала мне нехилый кусок вафельного торта в шоколаде «Сюрприз».

– Сегодня на работе один пациент подарил перед выпиской, – объяснила родительница столь широкий жест. – Егорка, а что ты в тот раз на гитаре наигрывал? Что-то такое незнакомое…

Естественно, незнакомое, эта песня родится у меня лет через тридцать. Но скромничать я не стал, так и заявил, что сочинил песню, называется «Птица». И могу даже спеть. Мама была двум руками «за». Не успел снять со стены гитару, как распахнулась дверь и заявилась раскрасневшаяся Катька.

– Опять хахаль до подъезда провожал? – без особого упрека поинтересовалась мать. – Давай, умывайся и ужинай, а потом нам Егор песню будет петь.

Так что пришлось подождать еще минут пятнадцать, пока аудитория наконец угомонится и займет места поудобнее. Исполнение обеих захватило, мама даже немного расчувствовалась, но, вероятно, больше от осознания того, что ее считавшийся не очень путевым сын наконец взялся за ум, научился играть на гитаре и даже сочиняет такие мелодичные песни. После финального аккорда поднялась и чмокнула меня в лоб, отчего я почувствовал себя несколько не в своей тарелке. Катька же зааплодировала, вроде как со стебом, но видно, что и ее проняло.

– А можешь спеть «Песню о дружбе» из кинофильма «Верные друзья»? – поинтересовалась она.

– Честно говоря, слова я не все помню…

– Можешь подыграть, а мы с мамой тебе подпоем.

– Давай-ка я лучше вам другую песню сыграю, называется «Город золотой».

– А это из какого фильма?

– Пока не из какого, может, в будущем в какую-нибудь картину ее и воткнут. Тоже сочинил на днях.

Исполнил им хит из будущего на стихи Волхонского и музыку Вавилова, который зачем-то приписывал авторство некоему Франческо Канова да Милано. Тут уж и Катюха растрогалась, на пару с мамой принялись упрашивать спеть «Город» еще раз. Только настроился, как раздался осторожный стук в дверь.

– Да, входите, – разрешила мама.

Дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась голова нашей соседки – толстухи Павлины Терентьевны.

– Алевтин, а мы тут всей коммуналкой на кухне копошимся, слышим, твой-то какие рулады выдает. Только через дверь не очень хорошо слышно. Может, Егорка выйдет на кухню, споет для всех?

Мама вопросительно посмотрела в мою сторону, а я деланно пожал плечами. Мол, как скажете, могу и спеть, причем совершенно безвозмездно, как говаривала Сова, вручая ослику Иа его же хвост.

На кухне мне выделили табурет у окна, остальные тоже расселись кто на чем, преимущественно на вынесенных из комнат стульях и табуретах. Наша коммунальная мелюзга в лице 5-летней Маши и 6-летнего Толика тоже была здесь, но им строго-настрого наказали не шуметь, иначе они будут отправлены спать. Даже беременная Раиса и то притопала, усаживаясь на заботливо подставленный супругом стул. Мало того, к дверному косяку прислонился, скрестив руки с татуированными пальцами на впалой груди и глядя на меня с прищуром, тот самый сосед, что предложил мне чифирнуть, чтобы не болела голова. Про него я как раз накануне расспрашивал Муху. Выяснилось, что зовут татуированного соседа Никодим: то ли это настоящее имя, то ли погоняло, которое он получил, чалясь в лагерях по уголовным статьям. О своем прошлом Никодим особо не распространялся, это был максимум того, что знал мой нынешний кореш.

Мама с Катькой, гордо поглядывая по сторонам, восседали на табуретах в первом ряду.

Однако ж, это же получается своего рода квартирник. Давненько я в них не участвовал. Не устроить ли мне им небольшой концерт на ночь глядя? А что, и сам немного освежу память, а то как-то истосковались руки по струнам, а связки по песням. К слову, голос у моего нового тела был вполне себе неплохой, выдавал тенор с легкой хрипотцой, такое чувство, что ломка уже прошла. Во всяком случае, чем-то он напоминал вокальные данные моего находящегося в затянувшейся коме организма.

Исполнил для начала «Город золотой», затем «Птицу», потом «Женщину моей мечты», ввергнув маму в легкое смятение – все-таки композиция, как пишется на афишах, 16+. Да по фиг, народу-то нравится, вон как глазищи у всех блестят. Эх, гулять так гулять, выдам-ка я им теперь розенбаумовский «Вальс Бостон». Народ перся, щас начнут, чего доброго, закидывать букетами… Шутка! Разбавил лирическое настроение публики приблатненной вещью из репертуара все того же Александра Яковлевича «Гоп-стоп». С трудом удержался, чтобы перед началом исполнения не сказать: «А теперь, по просьбе уважаемого Никодима…»

Кстати, если бывший сиделец раньше никак особо не проявлял своих эмоций, то на «Гоп-стопе» зашевелился, в буквальном смысле слова. То есть как-то поменял позу, что было мною расценено как небольшой успех. И не только с его стороны, практически вся мужская часть коммуналки изрядно оживилась, а вот мама осуждающе покачала головой.

Ладно, не будем травмировать хрупкую женскую психику, исполним еще пару вещей – и по домам. А порадую-ка я собравшихся иностранным репертуаром. Например, битловской «Yesterday». Народ, конечно, слов не понял, но смысл уловил. А напоследок в качестве колыбельной выдал вещь Кости Никольского «Музыкант». Сколько раз он ее пел на наших кухонных посиделках… Извини, Костя, что я тут, в прошлом, экспроприировал твое творение, но уж очень нравится мне песня, честно говоря, даже завидовал когда-то, что не я ее написал.

– Всем спасибо за вынимание, концерт окончен! До следующих встреч!

С этими словами я поднялся и картинно раскланялся. Женщины принялись аплодировать, мужчины одобрительно похлопывали по плечу и жали руку. Только Никодим как-то незаметно испарился. Ну что ж, уверен, что мое выступление его тоже не оставило равнодушным.

– Егор, когда?.. Когда ты успел научиться ТАК играть на гитаре и сочинить все эти песни? Да еще и на английском языке!

Мама пребывала в легком шоке. Она смотрела на меня с таким видом, будто видела впервые в жизни. Катька реагировала менее бурно, но чувствовалось, что и она находится под впечатлением.

– Так вот, понемногу тренировался, пока никого не было дома, – виновато развел я руками.

А сам думал, что вот вернут меня в мое тело, а в это снова загрузится (если, конечно, загрузится) сознание настоящего Егора, и естественно, тот ни ухом, ни рылом в музыке. Вполне вероятно, что у него вообще музыкальный слух отсутствует напрочь. Вот тогда-то шок для мамы будет еще больше.

Кстати, для пальцев левой руки этот концерт стал нелегким испытанием. С растяжкой я еще более-менее справлялся, кисть у пацана была практически взрослой. А вот мозолям еще предстояло нарасти, потому как струны на гитаре были отнюдь не нейлоновые, а, как мы их когда-то называли, рабоче-крестьянские. Пока же подушечки пальцев левой руки только покраснели, причиняя легкий дискомфорт.

В общем, в тот вечер я лег спать в звании героя коммунальной квартиры. Но сон долго не шел. Я раздумывал над тем, не стоит ли мне оформить десяток-другой композиций на нотной бумаге и завизировать их во Всесоюзном агентстве по авторским правам? Правда, меня терзали смутные сомнения, что в это время ВААП еще называется ВУОАП, то есть Всесоюзное управление по охране авторских прав. Все-таки в голове что-то такое отложилось. Правда, я понятия не имел, имеет ли право несовершеннолетний регистрировать свои произведения и получать за них отчисления, потому что в той жизни в ВААП впервые я приперся в 24 года с песней «Северный восход». За которую, кстати, в течение следующих почти сорока лет получил всего несколько отчислений. Ну не хит, что ж теперь! Зато с «Птицы» и «Женщины моей мечты» я хорошо поимел, по старой памяти отчисления помогали мне держаться на плаву после скандального развода.

Короче говоря, уснул только под утро. А через день за мной в 9 утра забежал Пеле. Вернее, сначала я услышал снизу:

– Его-о-ор! Мальцев!

Я выглянул в окно и узрел будущую звезду футбола с тугим, кое-как застегнутым портфелем в руке. Увидев мою физиономию, Пеле широко улыбнулся:

– Привет! Ну как, идем на тренировку?

– Блин, я только завтракать собрался…

– Нужно есть за два, а лучше три часа до тренировки или игры, а лучше часов за пять. Тебе что важнее, завтрак или футбол?

– Ладно, сейчас спущусь.

Кое-как отбоярившись от матери, переживавшей по поводу так и не съеденного завтрака, принялся запихивать трико и кеды по примеру товарища в портфель, раз уж со спортивными сумками в это время, вероятно, дело обстоит туго. Через три минуты я уже был во дворе и мы отправились на ближайшую станцию метро.

Отстроенная в этом году учебно-спортивная база «Песчаное» располагалась, следуя своему названию, на 3-й Песчаной улице. Находилась она в двух шагах от стадиона ЦСКА, который еще год назад назывался ЦСК МО, а до этого ЦДСА. До начала тренировки оставалось еще минут пятнадцать. Пеле уверенно направился в сторону подтрибунного помещения, где располагались раздевалки.

– Привет всем! А где Ильича найти? – поинтересовался Пеле у переодевавшихся одноклубников.

– У себя в тренерской должен быть, – басовито ответил рослый парень, зашнуровывавший темно-коричневые бутсы.

Наставник 15-летних футболистов Валерий Ильич Байбаков оказался хмурым на вид мужчиной лет 45, с двухдневной щетиной на лице. Он что-то сосредоточенно выводил в школьной тетради, когда Пеле после короткого стука толкнул скрипнувшую, дверь, покрашенную уже облупившейся зеленой краской.

– Здрасьте, Валерий Ильич. Вот, привел парня, я вам про него рассказывал.

– А, это тот Мальцев, который чудо-финт изобрел?

– Ага, он и есть.

– Ну что ж, пусть переодевается, и со всеми выходит на разминку. Посмотрим, что он из себя представляет.

Как-то не очень приятно, когда в твоем присутствии о тебе говорят в третьем лице. Но права качать в нынешнем своем теле я еще возрастом не вышел, поэтому молча кивнул и отправился следом за Пеле в раздевалку.

Тренировка началась с легкой пробежки вокруг стадиона, которая превратилась в бег с ускорениями. Тут я выглядел очень даже неплохо, еще раз мысленно поблагодарив предыдущего владельца подросткового организма за то, что тот не успел окончательно прокурить свои легкие. Затем пошла работа с мячом. Парни разделились на четверки и стали перепасовываться в «квадраты». Я оказался в одном квартете с Пеле. Ильич неторопливо прохаживался, делая замечания и раздавая указания.

– Крутов, точнее отдавай. Зиганшин, не спеши, в игре тоже вечно спешишь, как на пожар. Оленин, «щечкой» бей, «шведой» у тебя все равно пока толком не получается… Новенький, нормально, сейчас поглядим, как в двухсторонке отработаешь. Но сначала покажи свой финт, который тут Козлов пытался продемонстрировать.

Пришлось показывать с помощью пытавшегося отобрать у меня мяч защитника. Прокатило. Второй раз тоже удалось. Ильич дернул подбородком:

– Так, все запомнили, как правильно финт делается? Будете отрабатывать каждую тренировку. А теперь играем двухсторонку.

Поле было несколько меньшего стандартного, соответственно и ворота имели всего пять метров в длину и два в высоту. Поскольку на тренировке присутствовало всего 19 человек, то нас разбили на две команды по восемь в каждой – один вратарь и семеро полевых. Трое пока сидели на лавке, дожидаясь замен.

– Правша? – спросил меня Ильич. – Козлов говорит, у тебя скорость хорошая? Тогда сыграешь крайка.

– Крайка? – не понял я.

– Да, крайка, крайнего правого полусреднего, – уже немного раздраженно повторил Ильич. – А поскольку составы у нас неполные, то держишь всю бровку от своих ворот до чужих.

– А-а, понял, мне играть вингера? Ну так бы и говорили.

– Что еще за вингер? – непонимающе глянул тренер.

Вот блин, тогда что, этого термина еще не было? Вроде помню с детства всех этих вингеров-хавбеков-инсайдов, не говоря уже о форвардах. Или тут по команде Никитки все еще работает программа борьбы с западнопоклонничеством?

– Ну, вингер, от английского слова «wing» – крыло. Так англичане называют крайнего полузащитника, который может закрыть всю бровку. Читал в каком-то старом журнале статью о футболе, там были голкиперы, беки, хавбеки и вингеры.

– Хм, вингер… Ладно, вингер, все понял? Тогда вперед!

Конечно, ребята тут играли не в дворовый футбол, уровень чувствовался. Но и я среди юных футболистов не смотрелся белой вороной. Да что там скромничать, весь тайм, на который тренер отвел нам 20 минут, я бороздил свою бровку от ворот до ворот, успевая обострять игру в нападении и помогать в обороне при атаках соперника по моему флангу. Мы выиграли – 3:1, а я помимо голевой передачи на Пеле и сам отметился забитым мячом, правда, не без помощи легкого рикошета от ноги защитника команды соперников.

Впрочем, по окончании встречи Ильич плюшки раздавать не спешил.

– Неплохо для первого раза, – без тени улыбки констатировал коуч. – Говоришь, ни в какой спортшколе раньше не занимался?

– Нет, Валерий Ильич, только во дворе мячик с пацанами пинали.

– Ну, задатки у тебя есть, это видно… Что, согласен в армейскую спортшколу записаться?

– В армейскую?.. Почему бы и нет, можно и в армейскую.

– А так за кого болеешь?

– Хм, вопрос, честно говоря, сложный.

– Надеюсь, не за «Спартак»?

– Уж точно не за них, – усмехнулся я.

– Это хорошо, а то к питомцам Николая Петровича у нас, скажем так, особое отношение… Ладно, хоть набор у нас проходит к сентябрю, да и по возрасту ты переросток, но сделаю для тебя исключение. Принесешь медицинскую справку и выписку из школьного аттестата. Надеюсь, не двоечник?

– Скорее троечник, – утешил я тренера. – Документы уже отнес в железнодорожное училище. Аттестат, кстати, тоже.

– Тогда там в секретариате попросишь, чтобы тебе сделали выписку. А направление в спортивный диспансер я тебе сейчас напишу. У меня там главврач Семен Львович – хороший знакомый, пройдешь прямо к нему, он тебя направит к каким надо врачам. До конца недели управишься? Тогда иди прими душ, а потом зайдешь ко мне в тренерскую за направлением в диспансер.

Обстановка в спортшколе ЦСКА в принципе располагала, да и тренер не казался каким-то уж авторитарным монстром. Неулыбчив, это да, но дело свое, по словам Пеле, вроде бы знал неплохо. Поэтому я решил пока приглядеться, глядишь, выйдет из меня какой-нибудь толк и на футбольном поприще. С музыкой же завязывать я тоже не собирался, одно другому, как говорится, не помеха.

Но прежде чем в следующий понедельник я положил на стол Ильичу справку из диспансера и выписку оценок из школьного аттестата, произошли кое-какие события. Причем из разряда не очень приятных. Я начинал понемногу избегать встреч с корешами Егора, разве что с Мухой, как соседом и одноклассником, а теперь еще и сокурсником, виделся довольно часто. Вот как раз Муха и настоял в этот субботний день, чтобы я присоединился к их компании, поскольку должен был решаться какой-то серьезный вопрос.

Пуская по кругу папиросу и бутылку вермута, мы решали, как нам лучше обчистить сегодня вечером табачный ларек возле станции метро «Курская». Идея исходила от Бугра, он и предложил, как стемнеет, выставить стекло и Сяве, как самому мелкому и шустрому, забраться внутрь.

– Разбивать, что ли, собрался? – спросил Муха, забычивая окурок. – Шуму знаешь сколько будет, там же в центре постоянно милицейские патрули шастают.

– На фига разбивать, гвоздики отогнем, я сегодня уже с утра ходил, приглядывался.

– Я не смогу, мне родичи велят в девять вечера дома быть, – потупив глаза, сообщил Дюша.

– Послал бы их, да и все, – с легким презрением ответил Бугор. – Че, может, еще кому-то мамка не разрешает после девяти гулять?

Честно говоря, у меня было большое желание взять самоотвод, но я подумал, что пока еще рано демонстрировать характер и хорошее воспитание. Все ж таки табачный ларек собрались грабить, а не одинокую старушку.

– Так во сколько точно киоск чистить начнем? – решил я все же уточнить.

– Часов в 10 нормально будет. Он не возле самой станции, а за углом, так что место там не самое людное. Двое на стреме, я и Сява работаем по месту.

В общем, порешили, что без четверти десять вечера встречаемся у станции метро «Курская». Желательно с портфелями, потому что сетчатые авоськи, набитые ворованной табачной продукцией, нас сразу же спалят. А подросток с портфелем, даже в 11-м часу вечера, особого подозрения вызвать не должен.

Поскольку мама сегодня снова дежурила в ночную, и ушла из дома за час до того, как я заявился на ужин, то я предупредил Катьку, что приду сегодня попозже, часов в 11 вечера.

– Свидание у меня сегодня, – ответил я на ее немой вопрос. – Хотим погулять по набережной Москва-реки.

– Не рано тебе еще на свидания-то ходить? – потрепала сестра меня за вихор.

– Нормально, – стараясь, чтобы мой голос прозвучал грубее, ответил я ей.

– А кто хоть твоя избранница?

– Да-а… Есть одна.

– Ну ладно, не хочешь – не рассказывай. Только сильно не загуливайся. Ключ не забудь взять, а то я, может, уже и спать буду, когда ты вернешься.

Без четверти десять мы с Мухой вышли на станции метро «Курская». На выходе нас уже поджидали Бугор и Сява. Путин всячески демонстрировал, что ни капельки не боится предстоящей операции по хищению социалистической собственности, где ему предстоит сыграть одну из главных ролей, но чувствовалось, что весь его оптимизм больше напоказ.

Мы свернули за угол, где стоял киоск с надписью «Сигары-сигареты-табак», тут Бугор забрал у нас пустые портфели и показал отвертку:

– Щас гвоздики отогну вон на том окошке, и все будет чики-пуки.

– Ты только «пальчики» свои не оставь случайно на стекле-то, – посоветовал я автору воровской схемы.

– Что за «пальчики»?

– Отпечатки пальцев, по которым найдут тебя, а через тебя, вполне вероятно, и нас.

– А-а, точно! Блин, а чем их вытереть…

– На вот, держи, – протянул я Бугру относительно чистый носовой платок. – После вернешь. И ты, Сява, особо там не следи.

– Ладно, не учи ученого, – с ухмылкой протянул малолетка.

После того, как роли были распределены, мы с Мухой рассредоточились в разных концах проулка. В случае появления нежелательных прохожих и уж тем более милицейского патруля следовало зайтись в приступе кашля.

Признаться, пока я караулил свой участок проулка, меня изрядно потряхивало. Как-никак не было у меня особого опыта противоправных действий, поэтому вероятность быть пойманным и впоследствии отправленным в колонию для несовершеннолетних меня совсем не прельщала. Жизнь, блин, только начинается, а тут сразу большой и жирный крест. И так уже стою на учете в ПДН, из-за чего, по словам Мухи, мне, как и ему, пока не довелось вступить в ВЛКСМ. А быть вне комсомола сейчас – это лишиться многих плюшек.

Легкий свист отвлек меня от созерцания освещенного окна на втором этаже в доме напротив, где мелькал женский силуэт. Едва различимый в свете далекого уличного фонаря Бугор махал рукой. Похоже, можно было выразиться фразой Василия Алибабаевича: «О, украли уже? Ну, я пошел».

Действительно, дело провернули довольно быстро, Бугор уже успел вставить на место стекло. У киоска стояли три портфеля и объемистая сумка, принадлежавшая нашему боссу.

– Все отлично, отпечатков менты не найдут, – возвращая мне платок, довольно сообщил Бугор. – Сейчас чешем в наше потайное место и там скидываем барахло. А потом можно и по домам.

Потайным местом оказался подвал старого, еще дореволюционной постройки дома, уже который год, если верить Мухе, готовящегося под снос. У запасливого Бугра с собой был припасен фонарик, он шел первым, изредка посвечивая назад, чтобы мы не разбили себе лбы о низкий сводчатый потолок. Хорошо хоть земляной пол оказался относительно ровным и чистым.

Наконец остановились у дощатой двери, закрытой на навесной замок. Выяснилось, что ключ от нее у Юрки Крутикова тоже имелся. Комнатушка оказалась небольшой, в ней даже присутствовало что-то вроде стола. То есть крышка была от настоящего стола, но она покоилась на ящиках, склоченных их деревянных реек. Такие же ящики служили и в качестве стульев.

Пока Сява и Муха зажигали свечи, Бугор вываливал на импровизированный стол содержимое своей сумки и наших портфелей. Наконец появилась возможность как следует рассмотреть, что же мы приволокли.

«Октябрьские», «Курортные», «Строим», «Крым», «Днiпро», «Памир», «Ворошиловский стрелок», «Дюшес», «Север»… О, а вот и сигареты «Друг» от Ленинградской табачной фабрики им. Клары Цеткин. Но еще без собачей морды на красной упаковке, памятной по фильму «Берегись автомобиля». Плюс несколько пачек махорки и упаковок папиросной бумаги, и с десяток бензиновых зажигалок. Не какой-нибудь китайский пластиковый ширпотреб, а поблескивающие металлом, приятно оттягивающие ладонь прямоугольнички с выгравированным на боку рисунком.

– Ну вот, а то приходилось каждый раз мелочь искать на курево или стрелять по сигаретке-папироске, – довольно произнес Бугор. – Че, курнем на дорожку, и по домам?

– А давай.

Мы раздербанили пачку «Крыма», выкурили по сигарете, получили в подарок каждый по незаправленной зажигалке и отправились по домам. Благо что метрополитен еще работал, и до своей станции добрались без проблем. Оставалось пройти пешком минут двадцать, и постараться не попасться на глаза милиции. Хотя в Москве и не действовал комендантский час, однако гуляющие в ночное время сами по себе подростки могли вызвать ненужное подозрение.

Мягко провернув ключ в замке двери, крадучись направился через общую кухню в сторону нашей «полуторки». Свет на кухне не горел, но я все же разглядел на фоне окна, в которое пробивался слабый свет полумесяца, силуэт Никодима. Тот по привычке дымил в открытую форточку.

– Доброй ночи, – негромко поздоровался я, и постарался прошмыгнуть дальше.

– Девок, небось, выгуливал? – притормозил меня бывший сиделец.

– Вроде того.

Задерживаться тут в потемках наедине с соседом у меня не было ни малейшего желания, хотя по фактуре я был, пожалуй, помощнее Никодима, случись нам сойтись в рукопашной. Тут же себя одернул, мол, что за чушь лезет в голову. Да, тип достаточно неприятный, но не факт, что он прячем в кармане заточку и только и думает, как сунуть бы кому-нибудь перо в бочину.

– Хорошо поешь, и песни у тебя неплохие, – неожиданно выдал Никодим, заставив тем самым меня притормозить.

– Да, спасибо за оценку моих скромных трудов, – не смог удержаться я от легкого пафоса.

– А эту, про гоп-стоп, сам, что ли, сочинил?

Блин, не рассказывать же правду, пришлось говорить, что песня принадлежит вашему покорному слуге.

– Ты это, Егор, может, слова мне как-нибудь на бумажке перепишешь?

– Да без проблем. Хоть завтра с утра.

Или уже сегодня? Ну да, время-то, пожалуй, было уже первый час. На том мы и расстались с Никодимом, а я отправился спать, даже забыв умыться перед сном. Нет, с криминалом нужно завязывать, рано или поздно такая дорожка приведет в места, не столь отдаленные. Только как откреститься от этой шпаны? Единственный вариант – полностью посвятить себя футболу и музыке, чтобы на встречи с братвой не оставалось времени. Тем более что с футболом уже кое-что вырисовывалось, а вот насчет музыки… Вряд ли в училище имеется свой ВИА, их сейчас и в Москве не так уж много. Джаз-оркестр Утесова во времена Фурцевой и то считается довольно фривольным. Так-то министр культуры вроде благоволила Леониду Осиповичу, однако по ее команде из оркестра выперли дочку певца – Эдит Утесову. Якобы чтобы не плодить семейственность в этой сфере. Кстати, любопытно было бы поглядеть вживую на Екатерину Великую от культуры, как ее прозвали когда-то за глаза. В свое время не успел, она отошла в мир иной в 1974-м, я тогда только мечтал о покорении советской эстрады. Ну, даст Бог, еще свидимся, за 13 лет может произойти немало интересного.

Глава 4

Ограбление табачного киоска для нас, к счастью, закончилось без последствий. Во всяком случае, в течение ближайшего месяца правоохранительные органы особого интереса к моей персоне не проявляли. Правда, приходил как-то инспектор из Комиссии по делам несовершеннолетних при районном Совете народных депутатов. Инспектор оказался немолодым капитаном со смешной фамилией Ивашкин, с виду уже порядком уставшим от всей этой работы, и выполнявшим свои должностные обязанности исключительно согласно уставу.

Ивашкин пообщался со мной, мамой, соседями. Спросил, не вожусь ли я с плохой компанией, на что я ответил, что ни Боже упаси! Затем похвалил, что я решил связать свою судьбу с железной дорогой, после чего отбыл восвояси. После его ухода я поинтересовался у мамы, чего это он к нам приходил.

– Ну а что ты хочешь, работа у него такая. Он же обязан тебя проверять раз в три месяца. А ты у меня молодец, взялся за ум.

Последовало дежурное чмоканье в лоб, и предложение сходить всей семьей в ближайшую субботу в кино, а то мы давненько никуда не выбирались. Почему и нет, можно, главное – чтобы фильм оказался приличный. В смысле интересный, а так бы я и неприличный посмотрел, но пока для советского зрителя даже что-то типа «Эммануэли» или «Греческой смоковницы» остается недостижимой мечтой. Тем более что их еще и не сняли.

А между тем Муха разузнал фамилию того парторга с электро-механического завода. Помог моей маме поднести сумку с продуктами из магазина, а по пути и вызнал все, что можно. На самом деле не так уж и много – название цеха и фамилию. Фамилия была вроде бы простая, но в то же время относительно редкая – Шапкин. Ни имени, ни отчества узнать не удалось. Как выглядит этот самый Шапкин – можно было только догадываться. Но понятно, что возраст должен быть за сорок.

Ну что ж, на безрыбье, как говорится… Завод располагался на Дмитровском шоссе, куда я отправился уже на следующий день сразу после тренировки. Попасть на режимное предприятие, занимающееся выпуском сложной радиоэлектронной аппаратуры, радиолиний и радиолокационных станций, нечего было и думать. Но можно для начала хотя бы сделать рекогносцировку на местности. Где-то с час побродил поодаль, посмотрел, как в разгар рабочего дня через проходную изредка снуют то рабочие в спецодежде, то какие-то начальники в костюмах и шляпах, и собирался уж было идти обратно на станцию метро и ехать домой, но задержался у стенда с черно-белыми портретами передовиков производства. Вот тут мне и повезло – увидел физиономии сразу двух Шапкиных. Один – бригадир цеха сборки Матвей Васильевич – выглядел лет на тридцать пять, и похоже, это был тот самый племянник, на которого переписали отцовское изобретение. А вот председатель профкома завода точно, тот самый Шапкин, который мне нужен. Прокофий Игоревич – ну и сочетание… Взгляд глубоко посаженных глазок и безгубый рот на физиономии с двойным подбородком вызывал неприятное чувство, а может быть, я просто заранее себя настроил, что подонок должен выглядеть отталкивающе, хотя, вполне вероятно, для многих его внешность смотрелась вполне обычно.

Да уж, поднялся товарищ из парторгов цеха, дорос до председателя профкома предприятия. На хорошем счету у руководства, получается. Что ж, каждому свое, или suum cuique, как говорили римляне. Надеюсь, этот ублюдок в конце концов получит по заслугам.

По идее я мог бы, конечно, не париться, как говорится, забить на этого Шапкина, мол, он батя ТОГО Егора, а не мой, так что смысл мне на этого мужика зуб точить? Но, согласитесь, кто из нас в такой ситуации не пожелал бы справедливого возмездия?! Правда, я пока еще слабо представлял, каким должно быть это самое возмездие со стороны 15-летнего подростка. Просто пока захотелось посмотреть в лицо негодяю, по вине которого матери Егора пришлось в одиночку воспитывать двоих детей.

Если, конечно, не считать бабушку и дедушку, с которыми мне довелось познакомиться буквально на днях. Старики, похоже, во внуке души не чаяли, вот мать в воскресенье и отправила меня в гости к родителям отца.

Дорогу к ним мне показал Муха, который, к счастью, сопровождал как-то Егора, когда тому по пути на пустырь нужно было, выполняя просьбу матери, на минуту заскочить к Мальцевым-старшим. Иначе, начни я выспрашивать у мамы, где они живут – это выглядело бы как минимум подозрительно.

Поблагодарив Муху за прекрасно исполненную роль экскурсовода, я толкнул дверь такого же обшарпанного 2-этажного дома, в котором жил сам. Антонина Васильевна и Петр Андреевич обитали в отдельной 1-комнатной квартире, и оказались вполне себе милыми пенсионерами. Бабушка когда-то работала секретаршей у самого Маленкова, а дед всю жизнь был военным, командовал во время Великой Отечественной полком, и ушел в запас в звании полковника. Тут же посыпались вопросы про мою жизнь, отдал ли я документы в железнодорожное училище, порадовались, что я записался в футбольную секцию.

Квартира, несмотря на наличие всего одной комнаты, была довольно-таки просторной. Кухня оказалась немаленькой, как и санузел, хотя и был он совмещенным. Меня от души накормили, потом мы – оказывается, это была традиция – на троих перекинулись в «переводного дурака», после чего мне наконец милостиво разрешили покинуть гостеприимный дом, заставив дать обещание не забывать стариков.

Время шло, рабочий день близился к концу, а я так и торчал возле стенда с портретами, чувствуя, что этим самым могу привлечь ненужное внимание. Конечно, 15-летнего пацана вряд ли примут за шпиона, но ведь еще не так давно врагом народа могли объявить кого угодно, невзирая на возраст. Так что я решил сменить диспозицию, перебазировавшись на лавочку и сделав вид, что читаю книгу – «Таинственный остров» Жюля Верна, которую предусмотрительно захватил из дома. Причем неожиданно для себя так увлекся уже знакомым, казалось бы, сюжетом, что не заметил, как к лавочке приблизился незнакомец.

– Егор! Мальцев!

Я вздрогнул, поднимая глаза. Мужик лет сорока пяти в кепке, веселый прищур, легкая небритость… Очень похож на актера по фамилии, кажется, Горбунов, который сыграл связника Вассера в картине «Шпион» и продавца саксофона в фильме «Стиляги». Неплохом, по моему мнению, фильме, хотя и несколько лубочном.

Видя, что я смотрю на него с немым вопросом, мужик ухмыльнулся:

– Ты что, не помнишь меня? Я Василий, друг твоего отца, на Новый год заходил к вам.

– Да нет, конечно же, помню, – пожал я протянутую руку. – Просто так увлекся чтением, что не сразу вернулся в реальность.

– Книжки читать начал?

Василий, казалось, искренне удивился этому факту. Похоже, за Егором закрепилась репутация не слишком начитанного подростка.

– Надо же когда-то браться за ум.

– Молодец! А здесь-то что делаешь? Хочешь на завод устроиться? Пойти по стопам отца? Вроде в железнодорожное училище поступать собирался…

– Так я и отнес туда документы. А здесь… Здесь мы с другом договорились встретиться, он учеником слесаря работает на заводе.

– В каком цеху, в слесарном?

– А-а-а… Честно говоря, даже и не знаю. Федька его зовут, невысокий такой, черненький.

– Там таких невысоких и черненьких хоть лопатой греби. Особенно к концу смены, там все черненькие, – хохотнул Василий. – Ладно, побежал я, пораньше отпросился, а то у меня жена сегодня к родителям в Иркутск на пару недель уезжает, надо ее проводить, иначе полгода дуться потом будет. Ну, бывай!

Провожая взглядом немного сутулую фигуру отцовского товарища, я достал застиранный носовой платок и вытер вспотевший лоб. Вот ведь, чуть не спалился, хорошо еще, беспроигрышная отмазка на ум пришла. А то бы стоял и мычал, не зная, как объяснить свое здесь присутствие.

Ладно, время уже, судя по циферблату над проходной, к четырем дня доходит. Насколько я знал, дневная смена здесь заканчивалась в пять вечера. Посижу еще часок. Только боюсь, что из проходной ломанется толпа, в которой разглядеть этого Шапкина будет не так-то и легко. А если еще шляпу на глаза надвинет, поди угадай, он или не он. Хм, Шапкин в шляпе, каламбур получается.

Зря я боялся, народ покидал завод организованно, разделяясь на три людских ручейка, после дверей проходной двигавшихся в сторону остановки общественного транспорта или платформ «Ховрино» и «Пост № 2». Так что отсюда, от скамейки, каждого можно было разглядеть без особых проблем. Вот уже и половина шестого, людской поток стал ослабевать. Тут я немного заволновался, а ну как Шапкин срулил с завода раньше? А вдруг он вообще в отпуске или на больничном? Но без четверти шесть мои страдания наконец были вознаграждены. Из дверей проходной они появились оба – Шапкин-профкомовец с Шапкиным-бригадиром, шли, о чем-то переговариваясь, при этом племянник еще и жестикулировал, а дядя его вроде бы пытался успокоить, то и дело озираясь по сторонам. Действительно, неприятный тип, в жизни выглядит еще гаже, чем на фотографии.

Шапкины распрощались у автомобиля «ГАЗ-21», той самой знаменитой «Волги». Старший уселся на заднее сиденье выкрашенной в серый цвет машины, а младший направился в сторону ближайшей автобусной остановки. Я проследил взглядом за отъезжающей целью, вздохнул и понял, что даже бегом за служебной «Волгой» мне не угнаться. Эх, был бы хотя бы велосипед…

Кстати, у нас в коммуналке в коридоре стоит чей-то велик, может быть, хозяева разрешат позаимствовать его на один день? Еще бы знать, кому он принадлежит.

Принадлежал велик Герману – мужу беременной Раисы. Это я выяснил у всезнающего Мухи. Герман просто сказал:

– Бери.

И добавил:

– Только я на нем с того года не ездил, нужно, наверное, камеры подкачать. Сейчас вынесу насос.

Так что на следующий день я был более подготовлен. И когда Прокофий Игоревич снова уселся в служебный автомобиль, я взобрался на велосипед и покатил следом, уже не обремененный никакими портфелями, потому что тренировки сегодня не было.

Честно говоря, боялся, что не угонюсь за «Волгой». Но Шапкин, судя по всему, не очень любил быструю езду, вряд ли молодой водитель по своей воле катил с крейсерской скоростью 30-40 км/ч. Но и это для меня стало бы проблемой, потому что сам я развивал скорость чуть ли не в два раза меньше, хотя и мчался по проезжей части, прижавшись к самому ее краю. Выручали светофоры и регулировщики, призывая водителя Шапкина периодически жать на педаль тормоза.

Наша поездка закончилась в районе улицы Горького, которой в будущем вернут название Тверской. «Волга» зарулила в одну из подворотен и остановилось во дворе дома № 25/9. Не элитное, но вполне приличное сооружение сталинской постройки. Я притормозил в подворотне, чтобы лишний раз не «светиться», наблюдая за тем, как Шапкин покидает машину и заходит в средний подъезд.

Подождав, когда машина уедет – а водитель предпочел не задерживаться – я прислонил велик к стене подворотни в надежде, что его не успеют стырить, пока я метнусь до подъезда. Успел услышать, как наверху хлопнула дверь. Примерно третий этаж, максимум четвертый, до пятого Шапкин просто не успел бы подняться за это время. Ну что ж, теперь я знаю, где живет товарищ, а также знаю время, когда он приблизительно должен возвращаться домой. И что дальше? Подкараулить Прокофия Игоревича в подъезде, плюнуть ему в лицо и со словами: «Это тебе за отца!» вонзить в бок заточку? На такое я вряд ли способен. Никогда в жизни ни в кого железяками не тыкал. Дрался по пьянке, а в юности и по-трезвому, это бывало. Но вот чтобы убить… Да тут первым делом начнут выяснять, кому была выгодна смерть Шапкина. Или, может, кто-то захотел за что-то отомстить? Сразу всплывет та давняя история. Ага, а сын-то сгинувшего в лагерях вырос, числится на учете в ПДН, вполне мог и на «мокруху» пойти. Где свидетели, что в то время, как погибал смертью храбрых товарищ Шапкин, этот Мальцев находился в другом месте? Ага, нет алиби, еще одна галочка.

Так что этот вариант меня не очень устраивал со всех сторон. Блин, что же делать?! Как еще можно отомстить за смерть родного человека? В памяти всплыл фильм «Яды, или всемирная история отравлений». Красиво, особенно если яд подействует не сразу. Но, во-первых, где раздобыть такой яд, а, во-вторых, как его подсыпать или подмешать? Да и хотелось бы, чтобы на смертном одре Шапкин знал, за что подыхает.

А может быть, забить на это дело? Поступить, как сказано в Писании: «Прощай – и будешь прощен»? Наверное, я не настолько религиозен. Нет, в храм ходил, случалось, не без того, был даже поп знакомый, не дурак выпить, кстати. Кое-какие заветы, вероятно, я выполнял, но прощение в данном случае в мои планы не входило.

Следующие два дня я подкарауливал Шапкина у его дома, и выяснил, что живет он на 3-м этаже. А встречает его, судя по голосу, женщина, скорее всего жена. Называла она его даже не Проша, а Прокоша, я впервые слышал такое ласкательно-уменьшительное от имени Прокофий. Детских голосов не слышно, может, бездетные, а может быть, дите или дети (сколько их может быть?) в каком-нибудь пионерлагере или у бабушки в деревне.

А вскоре у меня созрел план коварной мести. Проснувшись, я лежал в своей кровати, пялился в покрытый паутиной трещинок потолок и прислушивался к трели какой-то птахи за окном, когда меня словно обухом по голове ударило. Эврика! Это как раз то, что надо. Помереть Шапкин не помрет, черт с ним, пускай и дальше коптит небо, но помнить он будет всю оставшуюся жизнь.

Для реализации плана сначала требовалось переговорить с мамой. Она уже крутилась на кухне, где ей удалось оккупировать одну из конфорок, на которой грелась кастрюля с водой и кусочками мяса, а мама тем временем шинковала капусту. Похоже, на обед будут щи. А нет, борщ, вон же еще свекла лежит.

– О, проснулся, иди умывайся и завтракай. Сырники на столе, на тарелке под полотенцем. Чайник можешь в комнате на электроплитке разогреть.

– Мам, мне нужно с тобой поговорить.

– Что-то серьезное?

Она сразу напряглась, на лбу собрались морщинки.

– Да нет, ничего такого… Просто мы с Му… с Витькой заходили в училище, нам сказали, что к 1 сентября нужно написать сочинение о работе родителей. Ну я и хотел напроситься к тебе в больницу, посмотреть, чем ты занимаешься.

– Ох ты ж, сыночка, ну чем я там могу заниматься?! Обычная медсестра в хирургическом отделении. Ну если так надо, то я поговорю со старшей медсестрой, Любовь Павловна женщина строгая, но отзывчивая, может быть, пойдет навстречу.

Вот так я и попал в Городскую клиническую больницу имени С. П. Боткина. Приехал к 8 утра вместе с мамой, мне в ординаторской вручили порядком вылинявший халат моего размера, и при помощи химического карандаша я стал с серьезным видом конспектировать в ученической тетради, что приходилось делать дежурной медсестре в хирургии.

В отделении было 18 палат, в которых обитали как ходячие, так и лежачие, но это в основном послеоперационные. Шесть из восемнадцати палат мамины, помимо нее в эту смену дежурили еще две медсестры – одна совсем молодая, тонкая, словно тростиночка, а вторая ее полная противоположность: оплывшая настолько, что, казалось, халат на ней вот-вот разойдется по швам, и еще с отвратительной бородавкой на подбородке, сразу переходящем в плечи. Ну и старшая медсестра Любовь Павловна, благодаря которой я и смог попасть в больницу. Немолодая, то и дело мявшая в пальцах «беломорину», выкурить которую можно было только за пределами отделения, при моем появлении подмигнула мне и выдала:

– Ничего не болит, аппендикс не тревожит? А то мигом вырежем.

И сама же хрипло расхохоталась своей шутке, от которой мне немного поплохело. Несмотря на тут же всплывший в памяти эпизод из «Покровских ворот»: «Резать к чертовой матери, не дожидаясь перитонитов!» Но в целом женщина оказалась нормальная и, как мне поведала мама, всю войну отъездила на санитарном поезде.

В 9 утра начался обход с заведующим отделением Платоновым. Мама в числе лечащих врачей и санитарок сопровождала врача по палатам, записывая его указания. Заведующий покосился на меня, спросил, что здесь делает этот молодой человек, маме пришлось объясняться.

– Ну пусть и про работу врача упомянет, – усмехнулся обладатель чеховской бородки и очков в роговой оправе.

Час спустя нужно было подать больного в операционную, тот кое-как взгромоздился на каталку. Помог маме довезти пациента до операционной. Затем еще троих неходячих больных возили на рентген. Потом мама развозила обед, раздавала таблетки, ставила уколы и капельницы… Перекусить у нее получилось только урывками, в три захода, а меня усадила за стол в ординаторской и велела есть спокойно захваченную из дома еду. Мне только этого и надо было. В один из моментов, оставшись один, я разогнутой скрепкой вскрыл простейший замок медицинского шкафчика и стащил из него пузырек с хлороформом, который тут же оказался в недрах моего заранее принесенного портфеля. Надеюсь, пропажа обнаружится не сразу.

В 20.00 мама наконец засобиралась домой, сегодня ей никого не пришлось подменять, оставаясь в ночную. По графику она снова выйдет уже завтра вечером, будет дежурить до послезавтрашнего утра.

До дома мы добирались на метро, по пути успев заглянуть в магазин и купить хлеба на ужин. Едва переступив порог жилища – Катька где-то гуляла – мама позволила себе скинуть туфли и рухнуть на кровать, пролежав так неподвижно несколько минут.

«А ведь мама еще вполне не старая женщина, как же ей, наверное, тяжело приходится без мужа», – подумал я.

– Мам, давай я про больницу песню спою, а ты пока полежи, отдохни и послушай.

– Про больницу? – приподнялась она на локте. – И что это за песня?

– Называется «История болезни», недавно сочинил.

Опять пришлось врать, приписывая себе авторство песни Высоцкого. Но вот захотелось маме сделать приятное, а особо-то песен про больницы я и не знал, в памяти всплыла только эта.

Взяв гитару, я ударил по струнам и захрипел, не очень убедительно подражая Владимиру Семеновичу:

«Я был здоров, здоров как бык, здоров как два быка

Любому встречному в час пик я мог намять бока,

Идешь, бывало, и поешь – общаешься с людьми,

И вдруг – на стол тебя, под нож – допелся, черт возьми…»

Песня маме понравилась, обещала рассказать коллегам. А я на следующий день ближе к вечеру поджидал Шапкина в его подъезде с пузырьком хлороформа, куском марли и набором для татуажа. То есть с иголкой, кончик которой был обмотан нитью, оставляя голым самое острие, и пузырьком туши. Именно так мы делали в детстве друг другу наколки, на память о тех годах у меня на том теле остался уже не очень четкий рисунок якоря – помню, что мечтал одно время стать моряком. Спросите, зачем мне все это?

А мой план был таков: подкараулить Шапкина в подъезде, спрятавшись за дверью, и когда он зайдет – усыпить его с помощью смоченной в хлороформе сложенной в несколько слоев марлей. Затем оттащить под лестницу, которая могла спокойно скрыть двух человек, и по-быстрому наколоть ему на лбу слово «Убийца». Как мне казалось, план поистине изуверский, как он после будет сводить эту наколку – я даже не представлял. В моем отрочестве один мой одноклассник перед вступлением в комсомол выжигал наколку сигаретой. Наверное, и Прокофию Игоревичу придется подвергнуться какой-то аналогичной процедуре.

Вот только чем ближе было время ориентировочного появления председателя профкома, тем меня больше колотило. Часов у меня не было, поэтому я мог только догадываться, сколько сейчас времени, глядя во двор сквозь окно коридора первого этажа, и готовый в случае появления Шапкина тут же рвануться вниз, на исходную. А также в случае появления кого-то из жильцов. Совсем ни к чему, чтобы моя физиономия у кого-то осталась в памяти, благо что все четыре двери на лестничной клетке не имели глазков.

Но и помимо этого меня очень волновал вопрос, смогу ли я все-таки осуществить задуманное. Во-первых, не таким уж я был и отморозком, чтобы вот так легко реализовать такой коварный замысел. Все-таки сознание пенсионера как-то протестовало против столь бесчеловечного поступка. Конечно, я понимал, что этот Шапкин тот еще подонок, недрогнувшей рукой отправил отца Егора в лагеря, и должен за это понести наказание. А с другой стороны, мои моральные устои всячески протестовали, и утихомирить их мне стоило огромного труда и массы потраченных нервов.

Во-вторых, сейчас, задним числом, я далеко не был уверен, что хлороформ подействует моментально. Это герои комедии «Операция Ы» как-то уж очень бодро вырубались от приложенного к лицу носового платка, смоченного хлороформом. Но кино на то и кино, чтобы все преувеличивать. Эх, надо было бы на всякий случай какой-нибудь дубинкой вооружиться.

Не говоря уже о том, что следователи, когда начнут копать это дело, могут связать татуировку с моей семьей. Потому как здесь прослеживается почти прямая связь, если копнуть в историю. Но пусть сначала докажут, свидетелей-то, надеюсь, не будет, значит, все обвинения окажутся голословными. Морду кирпичом – мол, ничего не знаю, идите в баню. Правда, алиби не обеспечил, ну ничего, навру, что гулял по Москве, ел мороженое и наслаждался окружающем пейзажем.

Что-то и впрямь Шапкин задерживается. Солнце уже клонится к горизонту, а служебной «Волги» все не видно. Прогуляться что ли во двор, надоело на подоконнике в коридоре сидеть, тем более что несколько раз я уже ныкался под лестницу: народ сновал то вниз, то поднимался вверх, возвращаясь понемногу с работы.

Засунув руки в карманы шаровар, чтобы мои пузырьки особо не выделялись, спустился во двор. Детская площадка находилась на пятачке между тремя домами, а здесь, во дворе, было пустынно, и только я стоял, как тот тополь на Плющихе. Теперь меня могут срисовать из окон. Выйду-ка я в подворотню для разнообразия.

Вышел… и охренел. Потому что из подворотни прекрасно прогладывался кусок проезжей части, на которой в этот момент находилась покореженная «Волга» Шапкина, и въехавший ей в бок «ГАЗ-51» с помятым передком. Водитель грузовика, похоже, особо не пострадал. Он сидел с убитым видом на подножке кабины, обхватив голову ладонями, полностью абстрагировавшись и от осматривавших место ДТП милиционеров, и сотрудников ГАИ, и галдящих зевак, которых упорно пытался отодвинуть от места аварии старший лейтенант в форме, начищенных до блеска сапогах и с планшетом на боку. А вот водителя «Волги» и самого Шапкина нигде не наблюдалось.

В горле у меня тут же пересохло, я на ватных ногах сделал несколько шагов и спросил осипшим голосом у одного из зрителей – усатого мужика в вышиванке с надетым поверх пиджаком и кепке на лысой голове, смахивающим на гостя столицы:

– Что здесь произошло?

– Та шо, бачиш, авария сталася. Волга сюди завертала, а тут вантаживка звидки ни визьмися, и прямо в бик. Цих, з волги, видвезли на швидкий допомози. Молодий ще нчиего, жити буде, а той, що ззаду сидив – схоже, не жилец. Дасть Бог – викарабкаеться. А ни…

И усатый махнул рукой. В общем, как я понял, «Волга» заворачивала в подворотню, и ее водитель совсем не ожидал, что им в бок на полном ходу влетит грузовик, выскочивший почему-то на встречную полосу. Водителя и пассажира «Волги» увезли на «скорой», причем дела у Шапкина – а кто это еще мог быть – были далеко не ахти.

Не успел я осознать этот факт, избавивший меня от необходимости проведения акции с наколкой, как из подворотни в одном халате и тапочках на босу ногу и закатанными в бигуди волосами выскочила какая-то женщина, примерно ровесница моей матери. С воплем: «Что с моим мужем?!» она принялась трясти за грудки старлея.

– Вы кто? – попытался оторвать ее от себя милиционер.

Более-менее осознанно она смогла говорить только где-то через минуту. Выяснилось, что это была, как я и предполагал, супруга Шапкина, которой соседка доложила о происшествии возле дома. Ну а слов милиционера стало ясно, что Прокофий Игоревич был еще жив, но находился без сознания, и его увезли на «скорой» в Боткинскую больницу, которая сегодня дежурила. Совпадение?

Придя домой, я рассказал маме о происшествии и попросил узнать, когда она пойдет утром на дежурство, что там с этим самым Шапкиным. Новость для нее также оказалась шокирующей. Но, немного придя в себя, она не без доли подозрения поинтересовалась, как это я так удачно оказался очевидцем ДТП, в котором пострадал злейший враг их семьи?

– Так совпало, – пожал я плечами с самым невинным видом, на какой был способен. – Проходил мимо, вижу – народ толпится, подошел узнать, в чем дело. Кто-то и назвал при мне имя Шапкина.

– Ну-ну…

Ее подозрительность не уменьшилась, однако расспросы она прекратила. А на следующий день вечером, вернувшись с дежурства, мама сообщила, что Шапкин скончался по дороге в больницу. Эту новость я принял со странным спокойствием. Что ж, suum cuique.

Глава 5

Первый мой «квартирник», похоже, запал в душу обитателям коммуналки, потому что вскоре меня попросили устроить еще один концерт, но уже во дворе, для всего дома. Мама была не против, Катька и вовсе чуть ли не двумя руками «за». Ладно, хрен с вами, я-то спою и сыграю, но, может быть, собрать со зрителей символическую плату, копеек по двадцать?

Маме моя идея пришлась не по вкусу. Да я особо и не настаивал, так, прощупал почву. Все же очень хотелось внести какую-то лепту в весьма скромный семейный бюджет. Не вагоны же ночами разгружать… Хотя… Нет, ну на фиг, в той жизни не разгружал, разве что на картошку студентом ездил, и сейчас ломаться нет охоты. Такой вот я эгоист, не пролетарий, одним словом.

На вечерний концерт собрался и в самом деле практически весь дом, люди пришли со своими стульями и скамеечками, многие просто с любопытством высовывались из своих окон. Ну а что, двор с трех сторон окружен стенами, две принадлежали нашему дому и одна кирпичная – какому-то складскому строению. Все вкупе они образовывали неплохой акустический карман. Муха, который в этот вечер маялся животом, не выдержал и тоже посетил мой концерт, забравшись на дерево.

В общем, зрителей собралось человек семьдесят с гаком, а я себя мысленно успокаивал, пытаясь вспомнить, каково это – выступать перед такой аудиторией. Все-таки без практики трудновато, да и привык я уже порядком к мальчишескому телу, а согласитесь, со стороны юный исполнитель, поющий «взрослые» песни, выглядит несколько нелепо. Вот если бы я исполнил «Крылатые качели» или «Вместе весело шагать»… Хотя, с другой стороны, голос уже далеко не такой звонкий, как у солиста Большого детского хора Всесоюзного радио и Центрального телевидения.

Бог с ним, лишь бы народу нравилось, пусть даже вкусы у всех разные. Правда, в нынешнее время эти самые вкусы особым разнообразием не отличались. Люди видели не так много развлечений, в том числе и эстрадных исполнителей, которых все больше слушали на заезженных пластинках или по радио. А отечественная эстрада даже при «оттепельном» Хрущеве старалась все больше прославлять линию партии, а лирическое направление особо не приветствовалось.

– Добрый вечер, дорогие друзья! – стоя поприветствовал я многоуважаемую публику. – Сегодня по многочисленным заявкам наших радиослушателей, телезрителей и онлайн-пользователей мы организовали концерт выдающегося исполнителя современности, пока еще не Народного и даже не Заслуженного артиста СССР Егора Мальцева. Просьба выключить свои мобильные телефоны, чтобы не мешать артисту и окружающим.

Пока народ с улыбкой переваривал услышанное, я сел и, откашлявшись, запел. Начал с вещи, которую лет через 15 исполнит Геннадий Белов – «На дальней станции сойду». Затем добавил романтики странствий – спел одну из первых по-настоящему бардовских песен «Бригантина поднимает паруса» на стихи, как я упомянул всуе, погибшего на фронтах Второй мировой Павла Когана. Дальше – больше лирики, теперь уже возьмемся за Антонова и его хит «Крыша дома твоего». Вижу, как публика слушает, затаив дыхание и пораскрывав рты, а мама с Катькой смотрят на меня, словно на восьмое чудо света. Понятно, сынуля рожает хиты как из рога изобилия, офигеешь тут. Придется после как-то выкручиваться.

А я тем временем снова ударился в морскую романтику, продолжая эксплуатировать творчество Антонова, выдав на гора шлягер «Море».

Потом решил кое-что вспомнить из прошлого выступления на кухне, наверняка те, кто там присутствовал, хотели бы снова услышать понравившиеся песни. Теперь они уже понравились всему двору. Когда я уже почувствовал, что начинаю сипеть, сказал, что сейчас спою на посошок, и объявил «Сиреневый туман», заявив, что это народная песня и автор неизвестен. Так в принципе и было, хотя несколько человек пытались приписать авторство себе. Самой правдоподобной считалась версия с авторством композитора Юрия Липатова, якобы песня была написана им лет 15 тому назад. Ну я и не претендовал, просто спел одну из своих любимых вещей.

Меня долго не хотели отпускать, все просили исполнить на бис то одну, то другую песню, особенно настаивая на «Вальсе Бостоне», но я твердо заявил, что все, связки могут не выдержать и тогда я им уже никогда ничего не спою. Отбиваться помогала мама, заявляя, что у меня утром тренировка в футбольной школе и мне нужно выспаться, и вообще ребенок еще с обеда некормленый, а на часах уже половина девятого. В общем, кое-как отбились, пообещав дать аналогичный концерт примерно через неделю. Разве что Муха перед тем, как помчаться в сортир, успел меня крепко хлопнуть по спине, выражая таким образом свой восторг.

– Ну ты, Егор, даешь! – при маме он, похоже, не рисковал называть меня Штырем. – Обалденный концерт, надо ребятам рассказать. А что ты нес про какие-то мобильные телефоны, про этих… пользователей и онлайн?

– Да это так, шутка, – обезоруживающе улыбнулся я, увлекаемый родичами домой.

Блин, как же горели подушечки пальцев левой руки! Первым делом я сунул руки под струю холодной воды, чтобы хоть как-то облегчить страдания. Да, ребята, это мне еще придется помучиться, прежде чем нарастут те самые мозоли, без которых не бывает настоящих гитаристов. Может, на клавишные переключиться, пока не поздно?

Позже, когда я наворачивал вареники с картошкой и луком, полив их сметаной, мама с сестрой, устроили мне настоящий допрос. Отвечать с набитым ртом было не очень удобно, в итоге я заявил, что у меня открылся талант к сочинительству и предложил эту тему закрыть. А сам подумал, что завтра же пойду в канцелярский магазин, куплю нотные тетради, а затем отправлюсь в Агентство по авторским правам и зарегистрирую песни. Если, конечно, меня как несовершеннолетнего не пнут коленом под зад.

Не пнули. И в ВУОАПе – именно так называлось в это время Агентство – изрядно удивились, когда ознакомилась с содержимым моей папки, в которой лежали ноты и тексты почти двух десятков песен. Отобрал вещи, к которым, по большому счету, трудно было придраться. Никакой политики, никакого блатняка, сплошная лирика. Если и придираться – то, наоборот, к аполитичности. Особняком стоит песня «Журавли», беззастенчиво украденная мною у Гамзатова и Френкеля. Тут хоть и лирика, но такая, что за душу берет. Честно говоря, у меня сразу возникла мысль предложить ее Марку Бернесу, потому что только его я и видел среди потенциальных исполнителей.

Некто Владимир Григорьевич Нетребко (может, и родственник Анны Нетребко, мелькнула мысль, но скорее всего однофамилец), к которому меня направили, придирчиво изучил нотную запись каждой песни, показал тексты какому-то Михаилу Петровичу, тот особенно заинтересовался «Журавлями», хмыкнул, и спросил, строго глядя мне в глаза:

– Молодой человек, а это точно ВЫ сочинили?

Я про себя тяжело вздохнул, врать было тошно, но ведь, с другой стороны, эти вещи все равно никем пока больше не придуманы, что уж тут миндальничать. А потому, не отводя глаз, твердо ответил:

– Я.

– Хм, – Михаил Петрович вновь уткнулся в текст, – любопытно было бы послушать это в музыкальном сопровождении.

– Так вот же у вас пианино стоит, – кивнул я в сторону инструмента.

– А исполнять кто будет? – в свою очередь поинтересовался Нетребко.

– Если хотите, то я могу аккомпанировать сам себе, но лучше бы вы сыграли, а я спел. А в будущем я вижу в роли исполнителя Марка Бернеса.

– Бернеса? Однако… Вот так сразу – и Бернеса. Что ж, давайте попробуем, я наиграю, а вы споете.

Владимир Григорьевич сел к инструменту и, глядя в ноты, начал играть вступление. А потом я запел:

«Мне кажется порою, что солдаты

С кровавых не пришедшие полей…»

Нет, все-таки мне еще было далеко до Марка Наумовича, но впечатление на присутствующих я произвел. Михаил Петрович в чувствах высморкался и тем же платком протер запотевшие линзы очков. А Нетребко пристально и долго глядел на меня и в итоге констатировал:

– Что я могу сказать… Вещь неплохая, безусловно, она завоюет своего слушателя. И слова правильные, за душу берут. Хочется верить, что это действительно ваше произведение. У вас есть талант, молодой человек! Вы учитесь в музыкальной школе?

– В этом году закончил восьмилетку и подал документы в железнодорожное училище.

– Вы серьезно? А ноты откуда знаете?

– Самоучка, – развел я руками.

Мне хотелось побыстрее закончить этот разговор, который мог в итоге завести меня в тупик.

– Однако, – чуть ли не хором произнесли сотрудники ВУОПа, синхронно переглянувшись.

– Если это так, то вас, молодой человек, ждет большое будущее, – подытожил Владимир Григорьевич. – Мы оформим ВСЕ ваши песни, но сначала вам нужно будет написать соответствующее заявление. Вот вам ручка и бумага, пишите, а я буду диктовать.

Писать чернилами и перьевой ручкой – то еще удовольствие, однако я на удивление с первого раза справился с задачей, умудрившись не поставить не единой кляксы. Про себя при этом думал, что пора бы уже «изобрести» и шариковую ручку.

После того, как с формальностями было покончено, я, прежде чем попрощаться, спросил у Нетребко:

– Владимир Григорьевич, а вы случайно не знаете, где можно найти Бернеса?

– То есть вы, юноша, решительно настроены предложить ему песню «Журавли»?

– Выходит, так, – развел я руками.

– К сожалению, лично с Марком Наумовичем не знаком, но я могу попробовать вам помочь. Подождите минуточку…

Нетребко подвинул к себе телефонный аппарат, снял трубку и принялся крутить диск. Длинные гудки из трубки слышал даже я. Затем мой аккомпаниатор оживился, подобрался и произнес в мембрану:

– Матвей Исаакович, добрый день! Да, я, Нетребко… Матвей Исаакович, тут к нам пришел один молодой человек, – мимолетный взгляд в мою сторону, – весьма, как мне кажется, талантливый, несмотря на возраст. Он сочинил песню, и очень хочет, чтобы ее исполнил Марк Бернес… Да-да, именно так. Песня, без всякого преувеличения, неплохая, на нас с коллегами произвела впечатление. Но он не знает, как подобраться к Марку Наумовичу, думаю, в справочном бюро адрес артиста ему никто не даст. Я потому вам и звоню, что вы сотрудничаете с Бернесом, может быть, смогли бы выручить юношу… Что? Егор, фамилия Мальцев… Понял, хорошо, спасибо. Тогда я ему так и передам, всего вам хорошего, успехов.

Опустив трубку, Нетребко быстро начиркал что-то карандашом на бумаге, после чего протянул листок мне.

– Здесь адрес, куда вам нужно будет подъехать сегодня, но не позднее семнадцати часов. Завтра Матвея Исааковича вы уже не застанете, он рано утром уезжает в Ленинград с творческой командировкой. Консьерж будет предупрежден о вашем приходе.

Я мельком глянул в бумажку: Огарева-13, кв. 23. Ну конечно, «дом ста роялей», как его прозвали в народе за то, что в этом здании в разные годы жили Свиридов, Ростропович, Вишневская, Бабаджанян, Колмановский, Фельцман, младший Дунаевский… Признаться, когда-то и я мечтал приобрести в нем апартаменты, даже как-то приценивался, но не сложилось. Что ж, Егор Мальцев, сегодня тебе выпал шанс побывать в этом чудо-доме и воочию увидеть одного из его легендарных обитателей.

Консьержем оказался однорукий старик с заправленным в карман пиджака пустым рукавом.

– Вы к кому? – спросил он, подозрительно оглядывая меня с ног до головы.

– Здравствуйте, мне к Блантеру, в двадцать третью. Он меня ждет. Я Егор Мальцев.

– Да, есть такое, – подтвердил старик, глянув в свой список. – Поднимайтесь, третий этаж.

Проигнорировав допотопный лифт, я взлетел на третий этаж и нажал кнопку звонка на двери с номером «23». Вскоре с той стороны раздались шаги, дверь приоткрылась на длину цепочки, и в образовавшуюся щель высунулось полное лицо с насаженными на чуть крючковатый нос очками в роговой оправе.

– Здравствуйте, Матвей Исаакович, я Мальцев, меня к вам из ВУОАПа направили.

– А-а, вы от Нетребко, проходите.

Дверь распахнулась, и я зашел в просторный коридор, тут же стягивая с ног ботинки. Хорошо, что мама выдала мне сегодня заштопанные носки, без дырки на большом пальце правой ноги.

– Можете одеть тапочки, и милости прошу в залу, – пригласил меня Блантер, легонько подталкивая в спину.

М-да, неплохо живут советские композиторы, самые настоящие хоромы, знал бы хозяин квартиры, сколько такая хата будет стоить в 21 веке… Но сейчас, вероятно, такие вопросы не очень волновали автора таких шлягеров, как «Катюша», «Враги сожгли родную хату», «Лучше нету того цвету», «Летят перелетные птицы», «В городском саду играет»… Даже футболисты выходят на поле под написанный им «Футбольный марш». На жизнь ему наверняка хватало, авторские текли, однозначно, хорошим таким, полноводным ручейком.

– Ну что ж, могу я узнать, что за бессмертное произведение вы сочинили, которое так расхваливал Владимир Григорьевич? Ноты у вас с собой?

– Если честно, то они остались в ВУОАПе. Но я могу сыграть по памяти.

– Хм, а петь тоже вы будете?

– Могу, хотя я уже говорил, что вижу в этой роли Марка Наумовича.

– А вы не так просты, юноша… Прошу к инструменту.

Я сел за черный, блестящий лаком рояль австрийской фирмы «Bösendorfer», откинул крышку и пробежался пальцами по клавишам. Какое давно забытое чувство… На мгновение нахлынули воспоминания, которые я отогнал усилием воли. Не время ностальгировать по будущему-прошлому, тут, можно сказать, поворотный момент моей новой жизни, который, вероятно, направит ее в новое русло.

Я проиграл вступление, а затем начал петь. В эти пару минут для меня ничего не существовало, кроме песни и, отыграв последний аккорд, я на несколько секунд закрыл глаза. Вокруг стояла тишина, прерываемая разве что едва доносящимся с улицы звуком проезжавших автомобилей.

Я опустил крышку рояля и повернул голову в сторону Блантера. Тот пребывал в глубокой задумчивости, скрестив руки на груди и глядя куда-то мимо меня. Потом все же его взгляд сфокусировался на моей персоне.

– Действительно, сильно, – негромко сказал композитор, пытаясь справиться с дрожью в голосе. – То есть это точно ВАША вещь?

Блин, и долго они еще будет сомневаться в моем авторстве?! Хотя на их месте, пожалуй, я бы тоже удивлялся и сомневался. Делать нечего, придется всех уверять, что я вундеркинд.

– Да, это мое, а еще я написал за последние полгода десятка два шлягеров, и сегодня все они официально оформлены в ВУОАПе. А вообще я каждый день могу выдавать по хи… по шлягеру.

Снова последовал вопрос о моем музыкальном образовании и удивленно приподнятые брови после моего ответа.

– Я могу допустить, что вы изучили ноты, но научиться играть на рояле без педагога… Я решительно не могу в это поверить!

– У нас в школе в актовом зале стояло пианино, вот я после уроков сидел и по два часа играл, репетировал. Наверное, у меня талант, – скромно заключил я, не зная еще, как выкрутиться из этой ситуации.

– И все равно это невероятно, – заявил Блантер, в возбуждении расхаживая по огромной зале. – Вам сколько лет? Пятнадцать? Хм… А еще какими-то инструментами владеете?

Я стал вспоминать, на чем еще играл в своей долгой жизни. Гитара, само собой, как акустика, так и электро, клавишные, на басу и на ударных пробовал, губная гармоника…

– На гитаре могу, – не стал я выкладывать сразу все козыри.

– А можете исполнить еще что-нибудь из вашего, так скажем, репертуара?

Что ж, похоже, карась заглотил наживку. Теперь только бы не сорвался.

– Ну давайте я сыграю пару-тройку вещей, если у вас время терпит.

Исполнил для одного слушателя «На дальней станции сойду», «Крыша дома твоего» и «Шумят хлеба». Затем, подумав, решил добавить еще и «Нежность». Последние две песни были написаны Пахмутовой – тяжелой артиллерией композиторского цеха. Есть уж бить, то, как говорится, наотмашь.

– Думаю, для первого раза достаточно, – скромно сказал, вставая из-за рояля.

– Это… это потрясающе! – развел руки в стороны Блантер. – Но как?! Почему раньше никто не слышал о Егоре Мальцеве?

– Говорю же, все появилось как-то неожиданно. А вот теперь я наконец созрел, чтобы представить свое творчество народу. И кстати, вы обещали меня познакомить с Бернесом.

– Да-да, я сейчас же ему позвоню.

Матвей Исаакович кинулся к телефону и набрал номер.

– Алло, Марк, добрый день, это Блантер. Ты сейчас чем занимаешься? Баклуши бьешь? Слушай, тут такое дело… Сидит у меня дома один молодой человек пятнадцати лет, и просто спит и видит, чтобы ты спел написанную им песню… Да, подозреваю, что самородок. Не хочешь приехать ко мне, сам на него посмотреть? А заодно и с песней познакомиться? Через сколько? Час максимум? Ну давай, жду.

Я с плохо скрываемым интересом прислушивался к разговору, от результатов которого во многом зависело мое будущее. И когда Блантер вернул трубку на место, я про себя облегченно выдохнул.

– Ну что же, через час Марк Наумович обещал быть. Не желаете пока, молодой человек, чаю. Или кофе предпочитаете?

Конечно, я предпочитал кофе, желательно со сливками, но решил не борзеть, и скромно согласился на обычный чай, к которому хозяин предложил еще и вазочку с печеньем и конфетами. С момента попадания в это тело я постоянно ощущал чувство легкого голода. С питанием в эти годы было не ахти, особенно, учитывая скромное материальное положение моей новой семьи. Что говорить, на моих глазах Катька перешивала старое материно платье под себя. С едой дело обстояло не лучше, хотя мама и брала частенько по два дежурства подряд, выматывая свой организм до предела. Так что, глядя на приличных размеров вазочку, у меня возникло стойкое желания сначала самому наесться от пуза, а затем ссыпать оставшееся богатство себе в карман и угостить дома маму и сестру. Видно, Матвей Исаакович что-то такое прочитал в моих глазах, кивнул в сторону вазы и подбодрил:

– Не стесняйтесь, Егор, угощайтесь.

Ну я и угостился… слегка. Пяток печенюшек и столько же шоколадных конфет слегка удовлетворили мое чувство голода.

– Может, супчику разогреть? – неожиданно предложил Блантер. – Жена с сыном вчера уехали в санаторий в Ялту, напоследок Нина мне целую кастрюлю моего любимого горохового супа с копченостями сварила. Чтобы не отощал, как она выразилась. А без них у меня, признаться, и аппетит что-то пропал. Кое-как похлебал сегодня днем, не знаю, сколько я его доедать буду.

– Ой нет, спасибо, я уже наелся, – ответил я, стараясь скрыть свое желание как минимум ополовинить эту самую кастрюлю. – Давайте я лучше пока текст для Марка Наумовича накидаю, ноты записать уже вряд ли успею.

С текстом я управился за несколько минут. Не успел отложить в сторону дорогую перьевую самописку, как в дверь позвонили – Бернес приехал даже раньше озвученного времени.

– Ну-ка, показывай, Мотя, своего вундеркинда! – приятным баритоном огласил всю квартиру гость.

Выглядел он вполне моложаво, жизнь в нем буквально бурлила, и не подумаешь, что через каких-то восемь лет любимец миллионов угаснет от рака легких. Кстати, не мешало бы его попросить со временем как следует заняться своим здоровьем, обозначив именно легкие как возможную мишень для атаки раковых клеток. Глядишь, и удастся продлить жизнь знаменитому артисту.

– Ага, это ты, значит, и есть? – ткнул в мою сторону указательным пальцем Бернес. – Очень приятно, Марк Наумович.

– Егор, – пожал я протянутую руку.

– Так, и что за песню ты хочешь мне предложить?

– Вот текст, а мелодию я могу наиграть на рояле. Но лучше давайте сначала я спою, чтобы вы знали, как должно звучать. Кстати, для себя я играю где-то на октаву выше, а для вашего голоса мы потом подберем тональность.

Бернес с Блантером переглянулись, изобразив характерную мимику для невысказанной фразы: «Гляди-ка ты!», а я тем временем начал проигрыш. И мысленно помолившись, запел…

На парочку слушателей я взглянул, только отыграв последний аккорд. Матвей Исаакович, уже зная, что услышит, держал себя в руках, а вот настроение Бернеса резко изменилось. Если в квартиру старого друга он заходил на оптимистичной волне, с улыбкой, то сейчас словно постарел за пару минут лет на двадцать. Сгорбился, осунулся, глубокие морщины прорезались в опустившихся уголках губ…

– Да-а, – протянул он дрогнувшим голосом, – не ожидал.

– Вот-вот, – поддержал Блантер товарища, – и у меня было похожее чувство. А он мне еще затем несколько вещей исполнил, тоже весьма неплохих. Но конечно, «Журавли» проняли до самых печенок.

– Так что, Марк Наумович, – прервал я их диалог, – попробуете спеть?

Бернес подошел к роялю, встал сбоку, держа перед собой листок с текстом, откашлялся.

– Ну давай, парень, рискнем.

С первого раза не получилось. Где-то посередине песни Бернес прервался, извинился, что в горле как-то резко пересохло, осушил участливо поднесенный Блантером стакан воды, и предложил начать заново. Со второй попытки, собравшись, отработал как надо, не хуже, чем на всем известной записи.

– Великолепно! Марк, эта песня должна стать твоей! – заявил композитор.

– Я не против, если автор разрешит мне ее исполнять, – слегка поклонился в мою сторону Бернес.

– Марк Наумович, я вас для того и разыскивал, что никого другого, кроме вас, не видел исполнителем этой вещи. Давайте я накидаю сейчас ноты…

– Так я уже все записал! – улыбнулся Матвей Исаакович, с видом победителя взмахнув листом с нотной записью. – Пока вы тут пели – я тоже не сидел сложа руки. Осталось только слова вписать. Можете сами это сделать, Егор.

Закончив с текстом и нотами, я решил, что пора бы уже, пожалуй, и честь знать. Но откланяться так и не успел. Бернес потребовал у Блантера налить ему водки, и меня тоже потащил за стол, на котором помимо графинчика тут же появилась закуска и бутылка лимонада.

– Тебе не предлагаю, еще возрастом не вышел, – сказал Марк Наумович, опрокидывая в себя стопку и закусывая хрустящим малосольным огурчиком.

Блантер, в отличие от товарища, пил мелкими глотками. Мне же пришлось довольствоваться откупоренной с легким дымком газировкой, хотя, пожалуй, от рюмочки я бы сейчас тоже не отказался.

– Откуда ты, парень, взялся? – спросил артист, расправившись с огурцом.

Пришлось повторять то, что я до этого рассказывал Блантеру. Бернес слушал с нескрываемым интересом.

– Неужели ты даже в музыкальной школе не учился?! Ну это просто фантастика!

– Думаю, надо заняться молодым человеком вплотную, – заявил Матвей Исаакович, в чьих глазах после рюмочки водки появился азартный блеск. – Нельзя пускать такой талант на самотек. Юноша совершенно не знаком с особенностями советской эстрады, на тебя, Марк, вышел благодаря случайному в какой-то мере стечению обстоятельств. Хорошо, у меня знакомый в ВУОАПе работает, и наш герой к нему как раз и попал.

Ага, не иначе, Блантер уже видит себя в роли моего импресарио, то бишь продюсера, директора и администратора.

– Э-э, Мотя, парнишка не так глуп, как ты думаешь, – сказал Бернес, разливая по второй. – Был бы дурак – не пошел бы оформлять песни в ВУОАП. Правильно я говорю, Егорка?

Я скромно пожал плечами, мол, вам виднее, и потянулся за колесиком сырокопченой колбасы.

– Не пойму, зачем тебе нужно железнодорожное училище, – продолжал Бернес. – Уверен, что твое призвание – музыка. Согласен, водить паровоз тоже нужное занятие, у нас в Советском Союзе все профессии почетны. Но если есть к чему-то талант – то его нужно развивать.

– И я о том же, Марк, – поддержал товарища Блантер. – Для консерватории молодой человек еще слишком юн, да и придется все равно сначала заканчивать музыкальное училище. И в него еще можно попытаться поступить. Забрать документы из железнодорожного и подать в музыкальное, а я уже позвоню, кому надо, думаю, проблем не возникнет, тем более что Егор неплохо знает фортепиано и даже нотную грамоту освоил.

– Вы думаете, стоит? – спросил я, внутренне ликуя. Могло сбыться мое заветное на данный момент желание, потому что помощником машиниста я себя не очень-то и видел в будущем. Вернее, совсем не видел. А вот музыкальное училище – самое то, тем более что я его заканчивал и в той жизни, кое-какой опыт уже имеется.

– Даже не сомневайся, – подвел черту Бернес, примеряясь к третьей рюмке. – Ну что, Мотя, по последней?

Мы чокнулись – они рюмками с водкой, а я стаканом с лимонадом – выпили, заели, и синхронно поднялись. Бернес как-то быстро обулся и скрылся за дверью, не забыв захватить листочек с нотами и текстом «Журавлей», а меня Блантер попридержал.

– Егор, давайте я все же запишу ваши координаты, – предложил Матвей Исаакович. – Телефон у вас домашний есть?

– Есть, – сказал я, вспомнив, что на стене в коридоре висел аппарат общего пользования. – Записывайте номер…

– Отлично, а я вам тогда чиркану свой домашний номер, звоните, если что, не стесняйтесь.

– Могу я к вам обратиться еще с одной просьбой, Матвей Исаакович, прежде чем мы расстанемся?

– Бога ради, конечно, Егор!

– У меня ведь еще немало неплохих, как вы сами имели возможность убедиться, песен. Самому мне, пожалуй, рано еще выступать, репертуар не совсем подростковый, может быть, поможете найти исполнителей для моих вещей?

– Хм, действительно, почему бы и не помочь… Так, завтра я уезжаю в Ленинград, меня не будет до следующей недели. Давайте вы подойдете ко мне во вторник, часикам к двенадцати. Устроит?

– Думаю, да.

– И тогда захватите с собой весь ваш материал, послушаем и подумаем, что кому можно предложить.

– Спасибо вам огромное, Матвей Исаакович!

Домой я летел словно на крыльях. Надо же, как удачно все складывается. Глядишь, такими темпами не только себе имя заработаю, но и пробью для нашей семьи отдельную жилплощадь. Хорошо бы поселиться в том самом «Доме композиторов» на Огарева. Да уж, мечтать не вредно. Пока бы на обновки маме с сестрой заработать, да и себе гардероб обновить не мешало бы, а то хожу в одном и том же, застиранном до дыр. Это ж какие перспективы перед тобой открываются, Леха… Хотя какой Леха, теперь уже Егор, до тех пор, пока меня не выведут из искусственной комы. Что-то они там, кстати, затягивают с этим, как бы каких проблем не возникло. А с другой стороны, разве плохо мне в этом теле? Молодой, здоровый, вся жизнь впереди! Той мыслью, что душа его настоящего обладателя где-то путешествует, я старался особо не заморачиваться. Не гений был, а так, шпана уличная, а вот таким, как я, мама не нарадуется. А я постараюсь не обманывать ее надежд, и сделать все, чтобы Алевтина Васильевна мною по-настоящему гордилась.

Глава 6

Пока Блантер гостил в Ленинграде, я решил время даром не терять – попробовать завязать отношения с музыкантами с танцплощадки в парке Горького и, может быть, московских ресторанов на предмет быстрого обогащения.

Потому что Блантер и Бернес – это хорошо, может, со временем и другие артисты на слуху подтянутся, во всяком случае, я на это надеялся. Но когда с них начнет капать денежка? То-то и оно… А тут есть вариант договориться с ресторанными и танцпольными музыкантами, предложив им исполнять свои вещи за небольшой процент.

Нет, ну а куда мне девать огромный материал из своей мозговой карты памяти? Да десятки тех же «битловских» хитов! Скоро та же ливерпульская четверка начнет выдавать альбом за альбомом, почему бы не сделать это парой-тройкой лет раньше? В ВУОАП, понятно, с англоязычным материалом соваться чревато, могу испортить только что завязавшиеся отношения. Вряд ли тот же Нетребко будет в восторге от рок-музыки, да еще и Блантеру может стукануть. Тот тоже, уверен, не одобрит такое преклонение перед Западом. А уж если слухи дойдут до Фурцевой – а «доброжелатели» найдутся всегда – можно прикрывать лавочку.

Опять же, у некоторых могут возникнуть вопросы по теме: откуда 15-летний охламон, состоящий на учете в ПДН, так хорошо знает английский язык? Уж не шпион ли он на самом деле? Чушь, конечно, но вопросы так или иначе появятся.

Может, перевести тексты на русский? Херня получится, даже не представляю, как можно «Yesterday» или «Michelle» петь на русском. Нет, переводы я встречал, и местами весьма неплохие, но все же они, честно говоря, вызывали внутреннее неприятие.

Другое дело – песни ресторанного репертуара, тут даже могут подойти некоторые вещи, которые я успел зарегистрировать в ВУОАП. Тот же «Вальс Бостон», например. А уж из незарегистрированных можно сделать такую подборочку…

Деньги мне были нужны срочно, все же у меня появилась подруга, а на кино, мороженое и прочие шалости требовались какие-никакие средства. Ленку впервые я увидел по время тренировки. Она с парой подружек наблюдала за нашей двухсторонкой, время от времени обмениваясь какой-то неслышной нам информацией. Причем мне казалось, что темой их обсуждения является как раз моя персона, потому что взгляды этой красотки частенько устремлялись в мою сторону. Она была чем-то похожа на лисичку. Девочка – по виду ровесница моего нынешнего организма – мне сразу приглянулась, хотя и подружки были ничего. Но запал я именно на нее, усилием воли заглушив в себе внутренний голос, заикнувшийся было о педофилии и старом развратнике. После свистка Ильича, сигнализировавшего об окончании тренировки, все пошли в душ и переодеваться, а я поднялся на трибуну, с твердым намерением познакомиться с понравившейся девицей.

Оказалось, что Лена и ее подруги занимаются художественной гимнастикой в соседнем с нашим стадионом зале, и вот решили после своих занятий заглянуть на тренировку к юным футболистам. Я, как старый ловелас в юном теле, тут же закинул удочку:

– Лена, а как ты относишься к творчеству художников-передвижников?

– Я? – опешила она. – Ну-у, кое-что нравится…

– А как ты отнесешься к тому, если я приглашу тебя посетить такую выставку в «Третьяковке»?

О выставке я узнал случайно, из афиши возле станции метро. Вот и пришлось кстати.

– Даже не знаю… А когда?

– Да хоть сегодня, или завтра, когда тебе удобно.

– Ну, в принципе, у нас завтра нет тренировки, я буду целый день свободна…

– Вот и отлично, говори, где и во сколько встречаемся.

Вот так, кавалерийским наскоком, я завоевал сердце 15-летней Елены Митрохиной, у которой, как я выяснил на первом нашем свидании, парня еще не было. Я утешил ее, заявив, что и у меня дела обстоят таким же образом, решив благоразумно умолчать о притязаниях Любки на мою персону.

На посещение Третьяковской галереи и мороженое я потратил треть наличности, выпотрошенной из копилки. Оказывается, была у меня и копилка в виде фарфоровой кошки, о чем мне как-то напомнила сестра. Так что, накануне свидания, закончившимся простым рукопожатием на прощание, пришлось мне выпотрошить, просить денег у мамы я не решился.

К счастью, разбивать этот сосуд не пришлось, достаточно было просто выковырять снизу заглушку. Но мои надежды обнаружить внутри небольшой Клондайк так и остались надеждами. Потому что добрая половина накоплений Егора была в старых денежных знаках. И какого хрена он их тут хранил…

Одним словом, вопрос о самофинансировании встал достаточно остро, потому что карманных денег после посещения Третьяковки могло хватить только еще на пару раз сходить в кино и поесть мороженое. А девушек – особенно симпатичных – нужно постоянно держать на коротком поводке, а то ведь и соскочить могут. Тут я и подумал, что не мешало бы найти быстрый и ненапряженный способ заработка, чтобы хватало на кино-ситро-мороженое. И сам собой всплыл вариант с рейдом на танцплощадку.

Были мысли и о других парках с их танцполами, но там, как я догадывался, играли преимущественно духовые оркестры. И честно сказать, я сомневался, что смогу им предложить что-то инструментальное, в духе этого времени. Лучше уж на следующей неделе подсуетиться с ресторанами.

С утра в субботу у меня была тренировка, перед которой я набрался наглости и заперся в тренерскую.

– Валерий Ильич, у нас же в разгаре юношеское первенство Москвы. Не знаю, поставите вы меня на следующую игру или нет, но хочу предложить вам кое-какие наработки в плане технико-тактических построений.

– Чего?!

В общем, Ильич сначала с недоверием отнесся к моим словам, потом, когда я расчертил карандашом в тетради стрелками свои наработки, которые помнил еще из будущего. Предложил вместо схемы «дубль-вэ» использовать схему «тотального футбола» – 4-3-3. Объяснил все плюсы данной системы, после чего тренер, почесав залысину, сказал:

– В этом есть резон, можно попробовать. У кого подсмотрел?

– Да давали мне на пару дней почитать тетрадку, переписанную с одной заграничной книжки по тактике футбола. Вот кое-что оттуда и запомнил.

– А мне нельзя эту тетрадку посмотреть?

– Вряд ли получится, этот мой знакомый уехал на полгода во Владивосток, а тетрадку забрал с собой.

– Жаль, интересно было бы изучить ее содержимое… Ну ладно, пока примем к ведению твою новаторскую идею. Только это вопрос не одной тренировки, парни привыкли играть по схеме «дубль-вэ», а до ближайшей игры с юношами «Спартака» у нас всего неделя. И кстати, ты в основном составе. Так что готовься. И кстати, вон форма, примерь, а то смотришься в своих трениках и майке как белая ворона. Так хоть на человека будешь похож… Бутсы я тебе тоже выхлопотал, меряй. Ну как, все подходит? У меня же глаз-алмаз. Только после каждой тренировки ребята форму стирают, а перед игрой со «Спартаком» все вообще должно быть отглажено.

Что ж, сразиться со спартаковцами будет интересно, посмотрим, чего стоит мое новое тело в игре против подготовленных футболистов. Все-таки двухсторонка – это не совсем то, свои футбольные качества я проверю в игре с красно-белыми, и уже тогда смогу полностью определить, на что годен.

Ну а ближе к вечеру я отправился в парк Горького. Здесь танцплощадка была прозвана в народе, насколько я помнил, «шестигранником», за то, что располагалась она на территории павильона «Машиностроение», состоявшем из шести корпусов, и по форме напоминавшим шестиугольник. Там в эти годы должны были тусить стиляги, танцующие твист, буги-вуги и прочие занесенные к нам с «загнивающего Запада» телодвижения, а я планировал познакомиться с музыкантами и кое-что им предложить.

Судя по самодельной афише, висевшей на фонарном столбе рядом с «шестигранником», танцы должны были начаться ровно в 18.00. Рядом маячили «Правила поведения на танцевальных вечерах и танцевальных площадках». Согласно правилам, на танцевальные вечера трудящиеся должны были приходить в легкой одежде и обуви. Танцевать в рабочей и спортивной одежде воспрещалось. Во избежание травм и вывихов голеностопа, не допускались танцы на каблуках свыше 5-ти сантиметров в высоту… Танцевать в искаженном виде тоже воспрещается. Особенно развеселил пункт, гласящий, что курить и СМЕЯТЬСЯ разрешалось только в специально отведенных для этого местах.

Заглянул в кассы. Билет на танцпол стоил 1 рубль. Интересно, какой процент идет музыкантам? Может, они вообще на ставке и мне ничего не светит?

Воспользовавшись тем, что билетер еще не нарисовался, я проник на танцплощадку, где на небольшой сцене участники ансамбля подключали немудреную аппаратуру и настраивали такие же по большей части немудреные инструменты. Вместо синтезатора – пианино, простенькая ударная установка, самодельная вроде бы бас-гитара, а вот у гитариста и, если я не ошибаюсь, по совместительству еще и вокалиста, был самый настоящий «Gibson ES 335». Та самая гитара, которую для себя облюбовали такие люди, как Би Би Кинг и Чак Берри. Ну ни хрена себе, подумалось, я точно помнил, что эта модель появилась как раз в 1961 году, сейчас небось верхом счастья считается приобретение таких инструментов, как чешская «Jolana» и восточногерманская «Musima». Получается, чувак-то упакованный, не только по одежде, благодаря которой также выделялся среди своих собратьев по цеху. Те щеголяли в стандартном стиляжьем прикиде: пиджак с широкими плечами, брюки-дудочки, галстук-селедка… Кстати, батя мне рассказывал, что самые крутые стиляги носили настолько узкие брюки, что влезали в них только с мылом.

Всех объединял «кок» на голове. А вот обладатель «Гибсона» был одет в белую рубашку с закатанными по локоть рукавами и имевшиеся в эти годы только у по-настоящему «золотой молодежи» джинсы. Даже держался он как-то несколько обособленно, словно делал одолжение остальным участникам коллектива, что соглашается играть с ними на одной сцене.

– Чего тебе, парень? Танцевать пришел? Сюда вообще-то вход по билетам. Тем более что рано еще тебе, подрастешь – тогда и приходи. А лучше вовсе избегай таких мест, ничему хорошему ты здесь не научишься.

Я так засмотрелся на музыкантов, что не заметил, как ко мне подошла парочка молодых людей с красными повязками на рукавах и комсомольскими значками на лацканах пиджаков. На красном фоне повязок белели три буквы «ДНД».

Делать нечего, пришлось выйти за ограду, возле которой уже начали собираться столичные стиляги и не только. Контролерша к этому времени уже успела занять свое место на входе и неодобрительно взглянула в мою сторону. Ради интереса добрел до киоска, где продавались билеты. Вход на танцплощадку стоил 1 рубль, для меня в любом случае сейчас неподъемная цена.

Ладно, не критически, могу и за оградой постоять, музыку слышно за много сотен метров, опытным ухом разберусь, что к чему. Главным для меня было определить уровень мастерства музыкантов.

Он оказался довольно-таки средним. Парни не лажали, но и виртуозной игры не демонстрировали. Если только местами что-то такое прорывалось. Но в целом, подумалось, с этим материалом можно работать. У ребят-то откуда взяться школе? Мы учились на «битлах», «роллингах», «перплах» и «цеппелинах»… А у этих Элвис Пресли в лучшем случае, Чак Берри, Бадди Холли, Джерри Ли Льюис… В принципе, не так уж и плохо, но все они играли в одном стиле, то же самое выдавала и эта четверка. Еще неизвестно, согласятся ли они менять свою манеру исполнения, могут просто посмеяться и послать куда подальше. Но в любом случае, все вещи они исполняли на английском, значит, в этом плане по крайней мере проблем не будет.

Ровно в 9 вечера звуки музыки стихли, и любители танцев двинулись по довольно-таки неплохо освещенным аллеям парка. Кто-то поодиночке, кто-то стайками, кто-то парочками, и не всегда разнополыми, правда, парни за руки не держались, а просто шли и общались между собой, дымя папиросами-сигаретами и обсуждая прелести какой-нибудь увиденной на танцполе девицы.

А я подкараулил музыкантов, когда они с кофрами покидали пределы «шестигранника». Барабанщик, похоже, свою установку заныкал где-то в павильоне, пианино так и осталось стоять под навесом, а гитаристы свои инструменты захватили с собой.

– Привет, парни, – сказал я, выныривая из сумрака.

– Привет, – ответил обладатель «Гибсона». – Что-то лицо твое мне незнакомо.

– Естественно, вы же видите меня в первый раз. Егор, Мальцев, – представился я, пожимая каждому руку.

В течение следующих нескольких секунд я узнал, что гитариста звали Михаилом-Михой, басиста – Георгием, или Жорой, ударника – Лехой (гляди-ка, тезка), а очкастого клавишника – Иннокентием, то бишь Кешой.

– Так что у тебя за дело, Егор Мальцев? – снова вернулся к вопросам Миха.

– Хочу предложить вам сотрудничество.

– Ты?! И в чем оно выражается?

– У меня есть песни, которые могут сделать вас и меня заодно знаменитыми. Вообще-то знаменитым я могу стать и без вас, Матвей Блантер уже ищет исполнителей для моих песен, а одну из вещей согласился петь Марк Бернес. Но помимо песен, свойственных советской эстраде, я пишу еще и композиции, которые могли бы стать популярными в молодежной среде.

– Гляди-ка, вроде шкет, а выражается, как взрослый, – хмыкнул Жора.

– Заливает небось, – поддел Леха, – какой из него композитор…

– Наше дело предложить, – пождал я плечами. – Не хотите – найду других, станете потом локти кусать.

Я повернулся с намерением покинуть место неудавшегося диалога, но Миха меня придержал за локоть.

– Погоди, не торопись. Какие твои условия?

– Хочу свой небольшой процент. Не буду скрывать, у меня появилась девушка, но сам я из небогатой семьи, а на кино и мороженое нужны какие-никакие деньги. Или вы на ставке?

– Да нет, тоже на проценте с проданных билетов, у нас договор. Администрация парка имеет с танцпола неплохой бакшиш. Если бы ты нам предложил что-то реально хорошее, что привлечет еще больше публики, то, в принципе, можно подумать…

– Не сомневайтесь, то, что я хочу вам предложить – РЕАЛЬНО хорошее.

– Твоими бы устами… Парни, ну что, может, завтра придем на часок пораньше, посмотрим, что этот гений нам предложит?

– Да можно, – нестройно согласились остальные.

– Ну что, Егор, тогда давай завтра подходи где-нибудь к четырем-половине пятого. Договорились?

– Договорились.

– И кстати, наша группа называется «Апогей». А мы все – студенты МАИ.

В назначенное время я уже терся возле танцплощадки. Парни не подвели, подошли, как и обещали, в начале пятого, то есть почти за два часа до начала вечера танцев. Мы поздоровались, и пошли на сцену, где следующие минут пятнадцать музыканты подключали и настраивали гитары, микрофоны, усилители и прочую допотопную аппаратуру. Наконец Миха объявил о том, что все подключено и настроено, и вопросительно посмотрел на меня.

– Можно инструмент? – кивнул я на его гитару.

– Только аккуратно, вещь денег стоит.

Мог бы и не говорить, не дурак, сам знаю. Ох, как же всколыхнулось все, когда я с благоговением взял в руки «Gibson ES 335». В свое время, году эдак в 92-м, мне давал на такой же сыграть Серега Воронов из «CrossroadZ». Гитара покорила мягким, блюзовым звучанием. Все хотел себе достать аналогичную, но не сложилось.

Сыграл несколько аккордов. Без примочек и то вполне нормально звучит. Просаундчекил микрофон, звук тоже в норме. Что ж, исполню парням «Can't Buy Me Love».

После первого припева ко мне присоединились басист и барабанщик, уловившие несложный, но в то же время заводной ритм песни. Ударив последний раз по струнам, я глянул в сторону Михи.

– Ну как, сойдет?

– Слушай, а классная вещь, и я действительно ее раньше не слышал. Хочешь сказать, что это ты ее на самом деле написал?

Эх, прости меня, Пол, но сейчас я приписал авторство этой песни себе. Музыканты в один голос заявили, что эта композиция может стать популярной не только среди стиляг.

– Жил бы ты в Англии или Штатах – мог бы на ней озолотиться, – резюмировал Миха. – А у нас как бы проблем не нажил по комсомольской части. Но мне, честно, понравилось. Кстати, ты говорил, что у тебя еще что-то есть.

– Кое-что есть, сейчас несколько вещей сыграю, а вы, если уловите мотив, можете подыграть и даже подпеть на припевах. Хотя все же английский язык… Ладно, следующая песня называется «Back In The U.S.S.R.».

Третьей из «битловского» репертуара стала «Hard Day's Night», а затем настало время «Venus» от «Shocking Blue», или, как мы по молодости говорили, «Шизгары». Заводной ритм композиции окончательно добил парней. К тому времени за оградой танцплощадки собралось около сотни зевак, привлеченных несколько необычной стилистикой песен, включая парочку милиционеров и троицу с повязками «Добровольной народной дружины», которые не знали, как реагировать на такой внеплановый концерт.

– Супер!

Это единственное, что смог произнести Миха после того, как прозвучал последний аккорд.

– Это малая часть того, что я могу предложить. Есть еще много чего на русском. Сами понимаете, для вещей подобного плана нужен полноценный вокально-инструментальный ансамбль. А пока держите ноты тех песен, что вы только что слышали. Все они в четырех экземплярах, все разложено по инструментам. Можете попробовать кое-что исполнить сегодня, но лучше тексты разучить.

По традиции последовали вопросы, в какой музыкальной школе или в каком музучилище я учусь, пришлось отвечать наработанными штампами. Ответы еще больше потрясли парней. Ну а чего, собственно, я ожидал, стандартная реакция на самородка. Остается только хмыкнуть про себя самодовольно.

К слову, парни признались, что еще по вторникам и пятницам выступают в «Коктейль-Холле».

– Знакомо это заведение, на улице Горького? – спросил Миха.

– Ну как же, кто про него не слышал.

– Там мы тоже на проценте, так что, если ты не против, можем и там играть твои вещи. Естественно, за соответствующую мзду. А что касается вот этих вещей, – Миха встряхнул листами с нотами, – то в течение недели мы их выучим.

– С нотами, я так понимаю, вы знакомы?

– Как-никак музыкальную школу заканчивали все вчетвером, правда, я по классу скрипки, а парни – фортепиано. А затем всем квартетом решили поступать в МАИ. В общем, в следующую субботу можешь подходить сюда за своим первым расчетом. Но предлагаю встретиться раньше, мы тут репетируем по средам.

– Прямо на площадке?

– Нет, вон в том павильоне, чтобы никому не мешать. После занятий из института сразу едем сюда, в три уже обычно начинаем репетировать. Если надумаешь прийти – стучи в дверь, мы тебе откроем.

– Хорошо, подскочу, кое-что еще из свежего принесу. И удачно, что в среду, а то во вторник у меня встреча с Блантером, – козырнул я снова тяжелой артиллерией.

– Отлично, тогда до встречи. Или хочешь остаться, поплясать?

– Нет уж, с танцами как-нибудь в другой раз, – усмехнулся я и добавил фразу из одного советского анекдота. – Чукча не читатель, чукча писатель, однако.

Между тем на танцплощадку начали понемногу запускать народ. А я неторопясь отправился в сторону дальнего выхода из парка. И надо же такому случиться, что на одной из немноголюдных аллей я наткнулся на своих корешей. Бугор, Муха, Сява и Дюша сидели на лавочке, со скучающим видом смоля папиросы и лузгая семечки. Увидев меня, тут же оживились.

– Штырь, вот так встреча! – обрадованно воскликнул Бугор. – Муха за тобой заходил, а твоя мать сказала, что ты уже куда-то ушел. А ты вон где, тоже в парке.

– Да я с музыкантами с танцплощадки скорешился, мы с ними обсуждаем наши возможные перспективы на будущее.

– Ты че, тоже что ли музыкантом заделался? Обалдеть, пацаны, Штырь у нас теперь лабух. Много заработал?

– Все еще впереди. И кстати, Муха, очень может быть, что я заберу документы из железнодорожного и поступлю в музыкальное училище.

– Брешешь! Ты же в жизни ни на чем не играл. Да и нот не знаешь, – заявил Сява.

– Не знаю насчет нот, но на гитаре Штырь лабает зачетно, – встрял Муха. – Недавно такой концерт забацал – весь двор на ушах стоял. И песни обалденные. Ты уж пацанам тоже как-нибудь сыграл бы, гитара же у тебя дома есть…

– Так, с концертами успеется, мы вообще-то сюда по делу пришли, – осадил всех Бугор. – Будем щас с лохов мелочь трясти… Во, глянь, как раз чешет фраер с какой-то телкой.

Бугор кивнул в сторону парочки. Невысокий парень лет 16-17 с девушкой под ручку неторопясь прогуливались по погруженной в вечерний полусумрак аллее, на которой редкие фонари еще не зажигались. Одета парочка была прилично, что, конечно же, не ускользнуло от внимательного взгляда главаря нашей банды, к которой я себя уже, впрочем, старался не причислять.

– Че, Штырь, подломим фраерка? – криво ухмыльнулся Бугор. – Вроде упакован богато, может, у него не только мелочь в карманах завалялась.

– Слушай, Бугор, я решил с этим делом завязать, и тебе не советовал бы. Так ведь рано или поздно окажешься за решеткой. И парней за собой тянешь.

– Во блин, как долбануло-то тебя… Решил перевоспитанием нашим заняться, Штырь? Или ты уже и не Штырь, а Егор, как там тебя по батюшке? С нами западло стало корешиться? А если пацаны не хотят быть такими же чистенькими?

– Ну, если голова на плечах у них есть – вовремя одумаются.

Сява и Муха на меня глядели удивленно, словно видели в первый раз, Дюша сидел, опустив голову.

– Ну как знаешь, Штырь, – сквозь зубы сплюнул Бугор. – Можешь валить свои песенки сочинять, а у нас фраер с телкой вон уже уходят. Парни, подорвались шустрее.

«Блин, сейчас ведь и впрямь парню хреново придется, – думал я, удаляясь в другую сторону. – Хоть он и выглядит постарше, но один Бугор чего стоит. Здоровый, сука. Ввязаться в это дело? Тогда и самому, чего доброго, бока намнут, и без того у Бугра теперь зуб на меня. А стоять в стороне… Все же это не ларек с куревом грабить».

Я обернулся, глядя, как братва завязывает разговор с ничего не подозревающим пока парнем. Небось сначала закурить спросят, после на мелочь перейдут по уже отработанной схеме. Плавали, знаем. И ни одного прохожего, как назло, никто Бугра с подельниками не спугнет… О, а на ловца и зверь бежит. Точно, парочка молодых людей с красными повязками неторопясь двигалась по расположенной перпендикулярно аллее. Если девица начнет кричать – могут и услышать. А если нет? Вдруг их шпана уже запугала?

– Товарищи! – окликнул я дээндэшников.

Парочка притормозила, пытаясь разглядеть в сумерках того, кто их окликнул. Я сделал еще несколько шагов навстречу.

– Чего тебе, парень? – спросил наконец один из обладателей повязок.

– Похоже, вон там хулиганы к молодому человеку и его девушке пристают, – показал я в глубину аллеи.

– Где?

– Да вон же…

– Ну-ка, Серега, пойдем разберемся, – поторопил своего напарника говоривший.

В этот момент от места разборки раздался девичий вскрик, и ребята с повязками тут же припустили что есть мочи. Раздалась трель свистка, ого, оказывается, их даже свистками снабжали. Ладно, я свое дело сделал, спас парня и девицу от поругания, и теперь с чистой совестью могу продолжать движение, заданное внутренним навигатором, то есть в сторону ближайшей станции метро. И вообще, что-то я уже сильно проголодался. Интересно, чем мамуля меня сегодня порадует на ужин?

Глава 7

– А-а, здравствуйте, здравствуйте, молодой человек. Проходите. Может, чайку?

Матвей Иосифович все еще обращался ко мне на «вы», тем самым невольно поднимая меня в собственных глазах. Или подчеркнутая вежливость – характерная особенность этой нации? Хотя вон Бернес сразу «тыкать» начал. Но он, скорее, исключение из правил. Потому что за свои 63 года я встречал немало последователей Торы, особенно в сфере культуры, и почти все предпочитали подчеркнуто уважительное обращение. Разве что Миша Шуфутинский любил иногда так запанибрата хлопнуть по плечу и потащить выпить по стопарику-другому огненной воды. Сейчас он года на три, наверное, моложе меня, еще постигает азы в средней школе.

– Да я дома чаю как раз перед выходом напился, – соврал я. – Может быть, сразу к делу?

– Ну что ж, не смею настаивать, к делу так к делу. Прошу к инструменту, показывайте, что у вас припасено.

Я раскрыл папку, извлек из нее ноты и тексты порядка полутора десятка песен, которые, как мне казалось, соответствовали духу времени и могли иметь счастливую судьбу. В моем прошлом, во всяком случае, так и было.

Для начала я повторил вещи, которые исполнял здесь в первое свое посещение. Песню «На дальней станции сойду» Блантер пообещал предложить молодому, подающему надежды исполнителю Вадиму Мулерману.

– Светит незнакомая звезда, снова мы оторваны от дома.., – затянул я своим хрипловатым тенорком очередной потенциальный хит.

Выслушав песню до конца, Блантер надолго задумался. Чтобы облегчить его муки, я предложил кандидатуру Эдиты Пьехи, которая на самом деле была одной из первых исполнительниц произведения. Хотя народ больше помнил Анну Герман, да и мне ее вариант импонировал, если честно. Но пока Герман и в Польше была мало кому известна, а Пьеха уже на слуху.

«Нежность» мы решили предложить популярной в это время Лидии Клемент, которая через несколько лет, если мне не изменяла память, умрет вроде бы от меланобластомы. Надо будет, кстати, предупредить ее, как и Бернеса, чтобы следила за своим здоровьем. Но это если удастся сойтись с певицей поближе.

Песню «Шумят хлеба» зарезервировали за Хилем, и то пришлось Блантера уговаривать. Хиль пока еще не вышел на эстраду, блистал с классическим репертуаром, Матвей Исаакович даже как-то побывал на концерте, где выступал мой протеже. Но все же моя настойчивость принесла свои плоды, Блантер пообещал найти координаты певца и связаться с ним.

– «Черный кот» можно предложить Тамаре Миансаровой, – сказал я, закончив аккомпанировать себе после очередной песни.

– Хм, ну а что, вполне себе веселая песенка, проскальзывает что-то джазовое, – задумчиво кивнул Блантер. – Думаю, и Тамаре придется по вкусу, она девушка, как бы сказать, заводная.

– А вот «Ноктюрн» неплохо бы услышать в исполнении Муслима Магомаева.

– Магомаева? Что-то не слышал о таком.

– Талантливый молодой певец из Азербайджана. Сейчас он, если я ничего не путаю, солирует в Ансамбле песни и пляски Бакинского военного округа. Можно постараться его вытащить оттуда, все равно рано или поздно окажется в Москве, это я вам обещаю. А песню я сейчас вам исполню, насколько это у меня получится.

Также Магомаеву я предложил подкинуть и реально свои вещи – «Птица» и «Женщина моей мечты». Блантер пожал плечами, мол, я не против.

Напоследок я приберег композицию «С чего начинается Родина» из фильма «Щит и меч». В прошлый раз забыл предложить эту вещь Марку Наумовичу, который исполнял ее и в моем прошлом. Блантер не возражал, поклялся сегодня же отзвониться Бернесу, на том и порешили.

На распределение песен у нас ушло несколько часов. Дай Бог, все сложится, и вещи обретут выбранных нами исполнителей. В любом случае кто-то будет их петь, в этом я не сомневался. Но абы кто меня лично не совсем устраивал, хотелось все же, чтобы все сложилось так, как мы с Блантером задумали.

– Кстати, Егор, вы не надумали забирать документы из железнодорожного и поступать в музучилище? – спросил Матвей Исаакович. – Я ведь уже созванивался с директором учебного заведения, Лариса Леонидовна мечтает познакомиться с таким уникумом, как вы.

– Завтра же тогда зайду, заберу, – обнадежил я Блантера.

– Это хорошо, завтра она должна точно быть на месте. Ее фамилия Артынова. Лариса Леонидовна Артынова, ее только назначили директором, но мы с ней знакомы не первый год. Скажете, что от меня. Кстати, запомните адрес, где располагается Академическое музыкальное училище при Московской консерватории…

– Я знаю, в Мерзляковском переулке.

– Ну и отлично, тогда удачи вам, молодой человек!

Я чувствовал себя обязанным Матвею Исааковичу за его участие в моей судьбе начинающего композитора и поэта-песенника, вот только не знал, как отблагодарить коллегу. Коньяком тут не отделаешься, совесть загрызет. Да и нет у меня пока денег на коньяк. Подарить ему песню, чтобы он выдал ее за свою? Сомневаюсь, что Блантер пойдет на это, да у меня и язык не повернется предложить такое. Ладно, что-нибудь придумаем, наверняка еще представится случай отплатить добром за добро.

На следующий день с утра я забрал документы из железнодорожного училища и отправился в Мерзляковский переулок. Артынова и в самом деле была на месте, напоила меня чаем, после чего попросила исполнить на рояле по нотам «Январь. У камелька» Чайковского из цикла «Времена года». С этим заданием я справился, затем мне предложили исполнить что-нибудь свое, и я, решив похулиганить, сыграл увертюру Дашкевича к фильму о Шерлоке Холмсе и Докторе Ватсоне. Артынова малость прифигела, после чего отправила меня с документами в секретариат, порадовав известием, что отныне я студент первого курса Академического музыкального училища при Московской консерватории.

А ровно в три часа дня я уже стучался в дверь павильона в парке Горького, из-за которой раздавались звуки гитар и барабанов. Причем ребята из «Апогея» репетировали как раз мою вещь – «Hard Day's Night». Ну, не мою, каюсь, устал уже оправдываться сам перед собой. В конце-то концов, если судьба меня забросила в прошлое, то могу я с этого поиметь какие-то плюшки?! Можно, конечно, свои два честно сочиненных хита продвигать по мере сил, но разве удержишься от соблазна позаимствовать кое-что из еще ненаписанного никем репертуара? То-то и оно… Так что к черту моральные терзания, вперед, Егор Мальцев, к светлому будущему!

Дверь мне открыли не сразу, мой стук услышали только после очередной музыкальной паузы.

– О, привет, Егор, все-таки пришел, – протянул мне руку Иннокентий. – А мы как раз твою песню репетируем. Милости прошу к нашему шалашу.

А ничего так, нормальный павильончик. С виду он казался неказистым, а внутри довольно-таки прилично обустроен. Даже диван имелся вроде как с обивкой из натуральной кожи, и не такой уж и облезлый.

– Слышал я на улице вашу репетицию. А неплохо получается, честно. Только надо бы поработать над многоголосием. Если есть время, то можно отшлифовать этот момент. А потом я покажу вам еще кое-что из, скажем так, неопубликованного.

– У нас времени хоть до завтрашнего утра, – усмехнулся Миха, закуривая сигарету, несмотря на прилепленный к стене плакат с изображением окурка, от которого разгорается пожар.

Где-то час ушел на оттачивание деталей в этой песне. Голоса у ребят были не самые плохие, мне практически удалось достичь желаемого результата, хотя с оригиналом, как известно, ничего не сравнится. Понравилось, что музыканты, в том числе и Миха, как-то в этот момент не очень оспаривали мою позицию лидера. Я-то в бытность свою руководителем группы «Саквояж» привык управлять творческими и не только процессами, вот сейчас все это из меня в какой-то мере и повылазило.

Мы и впрямь засиделись допоздна. Прогнали «Can't Buy Me Love», «Back In The U.S.S.R.» и «Venus», доведя уровень исполнения до вполне приемлемого, после чего перешли к новым вещам.

Предложил спеть «The House of the Rising Sun», предупредив, что вещь является народной американской песней, рассказывающей о тяжкой доле парней из трущоб Нового Орлеана, то есть мы тут еще и малость накатим на буржуев.

Сорри, Рой, за похищение твоей жемчужины под названием «Oh, Pretty Woman». Сорри, Пол и Артур, за «Mrs. Robinson». И ты прости, Крис, за «„Stumblin“ In» и «Living Next Door to Alice». Любопытно, что голос басиста Жоры весьма напоминал голос исполнителя «Oh, Pretty Woman», а уж когда он исполнил горлом фирменный звук Орбисона, словно полоскал гланды содо-солевым раствором – тут я едва ему не рукоплескал.

Сольные партии на гитаре пришлось для начала показывать самому, но Миха оказался смышленым парнем, схватывал на лету. И что было большим плюсом – все четверо знали нотную грамоту. А значит, я мог с легким сердцем оставить им ноты с текстами, и надеяться, что они хорошо закрепят пройденный материал.

Павильон мы покидали в десятом часу вечера. Парни все еще находились под влиянием

– Пожалуй, мы уже в эту пятницу некоторые вещи сыграем в «Коктейль-Холле», – сказал Миха, закуривая очередную сигарету. Причем курил он «Camel». Как выяснилось, папа у него работал в торгпредстве, так что много чего наверняка мог достать, помимо импортных сигарет и классной гитары. Причем не скупился угощать эксклюзивным табачком и коллег по цеху.

– Слушай, Егор, а не хочешь поглядеть, как мы будем выступать?

– Где?

– Ну, в «Коктейль-Холле», и уже в пятницу, кстати, сможешь получить свой первый гонорар.

– А что, меня пропустят в «Коктейль-Холл»?

– С нами пропустят, – усмехнулся Кеша. – А почему ты не хочешь зарегистрировать эти песни в ВУОАП?

– Потому что англоязычный репертуар, боюсь, особого понимания не встретит у чиновников Агентства. А я только-только начал раскручиваться на ниве лирико-патриотических песен.

– Это точно, – согласился Миха. – Нас бы вон уже давно разогнали, спасибо папе – впрягается за группу, позвонит или подмажет где надо.

– Мда-а, – протянул я, – хорошо иметь такого папу, который может иметь других.

Мой юмор будущего до ребят, похоже, не совсем дошел. Договорились, что в пятницу без четверти семь вечера я буду стоять у черного входа в «Коктейль-Холл», парни выйдут и проведут меня внутрь.

– А можно со мной девочка подойдет? – набравшись наглости, спросил я.

– Уже мутишь вовсю? – усмехнулся Муха. – Ладно, бери свою девочку, только пусть оденет лучшее платье. И сам прикинься поприличнее, а то будешь выглядеть белой вороной.

Легко сказать, поприличнее… После изучения гардероба я ничего такого уж приличнее школьной формы не нашел. Не в ней же идти, блин! А денег на покупку нормального прикида у матери просить не хотелось. Да и незачем ей вообще знать, что я мотаюсь по таким заведениям. В общем, нужно думать.

Время неслось вскачь, уже на следующий день ближе к обеду я после тренировки заскочил в спортзал, где занималась Лена, предупредил ее о грядущем походе в «Коктейль-Холл», и от этого известия девчонка прыгала чуть ли не до потолка, предвосхищая, как будут ей завидовать подруги. Пообещала одеть самое красивое платье, на том и расстались. Кстати, она была в принципе не против, чтобы я называл ее Лисичкой.

– Ты прямо как моя мама, она тоже говорит, что я на лисичку похожа, – надула было губки Ленка. – Ну ладно, если тебе так нравится – называй. А я буду тебя называть Ежиком.

– Это почему?

– Потому что у тебя волосы на затылке все время торчат.

Это точно, с этим вихром я ничего не мог поделать, в конце концов плюнул и перестал обращать внимания. Теперь, значит, буду Ежиком. Ну хоть не дикобразом.

Тем временем я решил попытать счастья с ресторанами. Кафешки отмел сразу, что-то не вызывали эти заведения у меня доверия к ним. Другое дело рестораны, статус на порядок выше. В Москве их всегда было немало, как элитных, так и не очень. Почему бы и ресторанным музыкантам не предложить кое-какие вещи? Уж с них навар получился бы даже поболе, чем с танцпола. Другой вопрос, что даже в самый захудалый ресторан меня, 15-летнего подростка, никто не пустит. Остается караулить музыкантов на выходе, причем гадая, с парадного или черного они появятся.

Впрочем, этот вопрос можно было выяснить и у обслуги. У того же швейцара, с которым можно при желании договориться. Например, за пачку сигарет. После того набега на ларек Бугор выделил нам на днях по пачке курева «Друг», «Крым» и «Курортных». Поскольку с вредной привычкой я был в завязке, то хранил сигареты просто так, на всякий случай, заныкав их в своей комнатушке на полке среди книг, в надежде, что мама или сестра мою нычку не обнаружат.

Насколько я знал, в это время уже существовали рестораны при Центральном Доме литераторов на Поварской улице, расположенный неподалеку ресторан «Прага», «Узбекистан», заведения при гостиницах «Метрополь», «Националь», «Советская», «Арагви» и так далее. Сразу вспомнилась строчка из Высоцкого: «Жил в гостинице „Советской“ несоветский человек…»

В общем, решил эти два дня потратить на обход мест культурного отдыха советских граждан. Загодя заскочил в ВУОАП, зарегистрировал у уже знакомых мне Нетребко и его коллеги еще пяток песен поприличнее. После чего, вооружившись папкой с несколькими экземплярами каждой песни, двинул сначала в ресторан «Прага». Только зря потратил пачку «Друга» на взятку швейцару. Музыкант, которого тот попросил выйти ко мне, узнав, что я хочу предложить им свои песни, презрительно хмыкнул и пообещал вызвать наряд милиции. Ладно, пеняй на себя, придурок, подумал я, потом будешь локти кусать.

А вот в ресторане «Арагви», до которого я добрался в седьмом часу вечера, даже курево не понадобилось. В смысле швейцар меня тоже было послал, как и музыкант из «Праги». Я уж было собрался разочарованно уходить, как был остановлен восклицанием:

– Егор! Вот не ожидал тебя тут встретить.

Я поднял глаза… Ба, да это же не кто иной, как Бернес! Причем не один, а в компании двух товарищей, примерно своих ровесников.

– Здравствуйте, Марк Наумович! И для меня наша встреча тоже стала неожиданностью.

– Ты что здесь делаешь? В ресторан не пускают? Ну правильно, тебе лет-то еще сколько…

– Так мне не сам ресторан нужен, а ресторанные музыканты.

– Музыканты? Хм, ну-ка, давай зайдем, сядем и нормально поговорим, а то вон уже любопытные стали собираться… Молодой человек с нами, – кивнул он швейцару.

– Но…

– Никаких «но». Идем, – легонько подтолкнул меня в спину Бернес.

Столик для известного артиста и его друзей был уже зарезервирован. Располагался он в небольшом закутке, из которого, впрочем, хорошо просматривался весь зал, и сцена в том числе. На ней сейчас было пустынно, но учитывая, что я еще с улицы слышал отголоски живой музыки, музыканты где-то неподалеку, возможно, отлучились перекурить. А может и перекусить. Зато мой глаз сразу зацепился за микрофон, совсем не те «трубочки» с которыми выступали и репетировали музыканты «Апогея». Такие микрофоны, как этот, в мое время считались произведением винтажного искусства. Немало постеров было в ходу, на которых Элвис Пресли изображался именно с подобной штуковиной. Как-то и мне посчастливилось выступать с аналоговым, назывался он «сценический кардиоидный микрофон ретро-дизайна „Volta Vintage Silver“».

Несмотря на название ресторана, я заметил в зале всего трех представителей кавказской национальности, сидевших за столиком в другом конце зала. Остальная публика выглядела вполне обычно. То есть обычно для ресторана, а на улице в толпе просто одетых граждан эти товарищи выделялись бы в любом случае.

Тем временем нарисовался учтивый официант, отдельно обратившийся к Бернесу по имени-отчеству. Троица моих «собутыльников» внимательно изучила меню, негромко посовещалась, после чего Бернес спросил меня:

– Егор, спиртного не предлагаю, наверное, тебе сок и минералка в самый раз будут, а чем будешь закусывать?

– Марк Наумович, мне абсолютно все равно, к тому же я и не особо-то голодный. Да и денег у меня пятьдесят копеек…

– Про деньги забудь, я угощаю. А насчет того, что сытый, можешь мне не рассказывать. Я в твои годы, например, всегда хотел есть, все-таки растущий организм… Так, записывайте, товарищ официант… Молодому человеку сока и минералки, нам с товарищами красного «Напареули»… и тоже минералки, лучше «Боржоми». Четыре салата «Сюрприз» и столько же заливных телячьих языков. Харчо, Егор, здесь замечательное… Четыре харчо запишите. Т-а-ак… Четыре шашлыка по-карски – это, Егор, фирменное блюдо здешнего шеф-повара. А хачапури по-аджарски есть? Отлично, тоже запишите. На десерт юноше мороженого. Ты же не против мороженого, Егор? Вот и ладно. Пока все.

Вот ведь странно… Насколько я помнил, по неофициально информации Бернес после того, как его первая жена умерла от рака, также как до этого от рака умерли его отец и сестра, напрочь отказался от вредных привычек. Вроде как тоже боялся заполучить онкологию. А в этой реальности уже второй раз я становлюсь свидетелем застолья с участием всенародно любимого артиста. И как это понимать? Может, это все-таки какое-то другое прошлое? Либо источники врали, и Бернес как пил – так и продолжал пить после смерти жены.

Пока официант передавал шеф-повару наш заказ, Марк Наумович представил своих спутников. Один из них оказался кинодраматургом Алексеем Каплером, а второй – актером Борисом Андреевым. То-то я гляжу, лицо уж больно знакомое, вот только не мог вспомнить, где я его видел. Не знаю уж, получил Андреев к этому времени Народного или нет, постеснялся спрашивать.

Меня, само собой, Бернес тоже представил. Назвал самородком, и заявил, что мир обо мне скоро услышит.

– Мне, к слову, Блантер твою новую песню показал, «С чего начинается Родина», – сказал он. – Мы у него порепетировали с часок, и я тебе скажу, Егор, ты меня все больше удивляешь. Причем приятно удивляешь.

А затем последовал вопрос, что же все-таки мне понадобилось от местных музыкантов. Я решил не скрывать правду.

– Марк Наумович, тут такое дело… Девушка у меня появилась. Сами понимаете, на кино-мороженое какие-никакие деньги, а нужны. Тем более в пятницу вечером нас пригласили в «Коктейль-Холл», а мне даже одеть толком нечего. Авторские отчисления еще неизвестно когда начнут поступать, а девушку нужно выгуливать регулярно. Иначе найдется другой, кто будет ее выгуливать. Вот и решил подсуетиться, попробовать предложить кое-какие вещи ресторанным музыкантам при условии, что мне сразу хоть что-нибудь, да перепадет.

– Ясно, – протянул Бернес, глядя на меня с прищуром. – И не поспоришь, все верно, девушек нужно держать на привязи. А может, я тебя выручу? Я сегодня ведь гонорар получил, как раз его и обмываем…

Он полез было во внутренний карман пиджака, но я остановил Бернеса.

– Марк Наумович, не возьму! Даже в долг не возьму, не привык я быть обязанным, тем более в плане денег, вы уж извините.

– Во парень дает, – пробасил с ухмылкой Андреев, да и Каплер не сдержал улыбки.

– Так, видно, и придется тебе посодействовать в твоей задумке, – покачал головой Бернес. – Но сначала перекусим, а то у меня лично с утра маковой росинки во рту не было.

В этот момент появился официант с подносом, и в следующие несколько минут на нашем столике появлялись все новые и новые напитки и закуски. При виде такого изобилия у меня началась активная выработка желудочного сока, а утробное бурчание подтвердило тот факт, что я готов был сметелить все до единой крошки. Я по любимой еще в прежней жизни привычке первым делом намазал хлеб горчицей, и приступил к поеданию салата под загадочным названием «Сюрприз», внутри которого мною были обнаружены грибы, сыр и яйца. Впрочем, стараясь себя сдерживать и особо не спешить. Успел пожалеть, что не могу пригласить сюда маму и сестру Егора, а теперь уже, получается, и своих родственников. Но во мне крепла уверенность, что не за горами время, когда я начну приносить в дом деньги. Причем реальные деньги, и мы сможем не только обновить гардероб, но и не отказывать себе в приличной еде.

Мои соседи тоже принялись за салат, предварительно подняв по бокалу вина. Не успели мы расправиться с холодными закусками, как на сцене появился человек в костюме.

– Дорогие друзья, минуточку внимания, – попросил он в сверкавший металлом микрофон. – Сегодня наш ресторан почтил своим вниманием всеми нами любимый актер и певец Марок Наумович Бернес.

Зал ответил аплодисментами, а Бернес прошипел, видимо, в адрес объявившего: «Ну Аркашка…» Впрочем, в его голосе чувствовалось плохо скрываемое удовольствие.

– Но он пришел не один, а со своими друзьями, среди которых и Борис Федорович Андреев.

Снова раздались аплодисменты.

– И сейчас специально для наших гостей мы исполним песню «Шаланды, полные кефали…» из кинофильма «Два бойца», в котором снимались Марк Наумович и Борис Федорович.

Сам же конферансье сел к пианино, и зазвучала прекрасно известная всем мелодия Никиты Богословского. На время исполнения песни мои соседи по столику приостановили процесс отправления еды по желудочно-кишечному тракту. Закончив исполнять, музыкант встал и поклонился, прежде всего в сторону нашего столика. Бернес и Андреев, чуть привстав, поклонились в ответ, а Марк Наумович при этом еще и прижал ладонь к сердцу.

Когда мы расправились с шашлыком и я, глядя на вазочку с мороженым, прикидывал, как еще и ее содержимое втиснуть в себя, Бернес сказал:

– Ну что, Егор, пошли, познакомлю тебя с Аркадием. Боря, Алексей, подождите нас здесь, мы на минутку.

Схватив папку с нотами, я двинулся следом за своим благодетелем. Во всяком случае, мне хотелось верить, что по итогам вечера я буду считать себя обязанным Бернесу не только за царское угощение.

Аркадия мы нашли в прокуренной подсобке, где он с другими музыкантами трепался и перекусывал тем, что им подкинули с кухни.

– Марк Наумович! – вскочил при нашем появлении недавний исполнитель песни про шаланды.

– Привет, Аркадий! Здравствуйте, товарищи, – кивнул остальным Бернес. – Слушай, Аркаша, хочу представить тебе талантливого юношу, зовут его Егор Мальцев, начинающий композитор и поэт-песенник. Егор, я правильно тебя представил?

– Угу, – кивнул я, чувствуя, что непроизвольно начинаю заливаться краской.

– Так вот, парень сочиняет очень неплохие вещи, я тебе гарантирую – их станет распевать вся страна. Да и я пару песен уже определил в свой репертуар. Но есть у Егора задумка порадовать и ресторанную публику, можно сказать, выйти в народ чуть раньше.

Музыканты переглянулись, не понимая, к чему клонит именитый гость.

– Аркадий, – Бернес доверительно положил ладонь слушателю на плечо, – парню уже сейчас нужны деньги в некотором количестве. У него девушка, с которой нужно периодически устраивать свидания. Не на лавочке же им все время сидеть, хотя погода, соглашусь, к этому располагает. Надо подружку и в кино сводить, и мороженым угостить. На все это нужна какая-то наличность. Вот Егор и придумал пробежаться по ресторанам, предложить свои песни, с тем, чтобы, как он выразился, хоть что-то сразу с этого поиметь.

– Марк Наумович, ну нужно глянуть, что предлагает молодой человек, – сказал Аркадий, покосившись в мою сторону.

– Честно говоря, не знаю, что у него в папке, но уверен, что плохих вещей там нет, – безапелляционно заявил Бернес. – Показывай, Егор, свое богатство.

Я раскрыл папку, доставая листы с нотами и текстами. Музыканты сгрудились над столом, изучая их содержимое. В этот момент, чтобы склонить чашу весов в свою сторону, я даже немного неожиданно для себя выпалили:

– Может быть, я прямо сейчас со сцены что-нибудь из этого исполню, чтобы вы получили реальное представление о моих песнях?

Малость охреневшие от такой наглости местные музыканты, похоже, собирались возразить, но тут опять свою роль сыграл Бернес.

– А что, это мысль, я видел, как парень играет и поет, у него неплохо получается.

Вот так я и оказался на сцене ресторана «Арагви», который к этому времени был заполнен уже до отказа, под пристально-удивленными взглядами нескольких десятков посетителей.

– Дорогие друзья, сегодня у нас для вас необычный гость, – вышел к микрофону Аркадий. – Этот молодой человек, который сидит у фортепиано, – жест в мою сторону, – талантливый композитор Егор Мальцев, чьи песни, как мне сообщили по секрету, вскоре будет исполнять вся страна. Сегодня Егор решил сам исполнить кое-что из своего репертуара, попрошу приветствовать его аплодисментами.

Для затравки я спел публике «Вальс-Бостон». Народу понравилось, кто-то крикнул: «Еще!» Ладно, можно и еще. Вы хочете песен? Их есть у меня!

Дальше были «Березы» из репертуара группы «Любэ». Понятно, что петь такие вещи еще неокрепшим до конца голосом – легкий моветон, но другого выхода я просто не видел. Нужно было ковать железо, пока горячо.

А жахнем-ка снова Розенбаумом, истинно кабацким «Извозчиком»! Вижу, народ хлопает в такт, а сидевший за своим столиком Бернес только удивленно качает головой. Непонятно, одобряет или нет. Мда-а, это я сейчас, по большому счету, на себя хреначу конкретный компромат. Совсем уж блатных словечек в песне нет, но сам стиль… Но вот не мог себя остановить – и все тут!

Напоследок решил немного реабилитироваться, спев грустную «Пока горит свеча» из еще ненаписанного Макаревичем. Да уже и не будет написанным, как я догадывался.

Отпускать меня долго не хотели, пришлось по просьбе кавказских гостей, один из которых положил на край сцены четвертной со словами «Дарагой, спой что-нибудь грузинское», исполнить «Чито-Гврито» из фильма «Мимино», благо что в свое время я выучил не только ноты, но и слова. А затем решительно откланялся, иначе вместо партнерских отношений мне грозило завести в лице Аркадия лютого врага.

– Ну, парень, удивил, – заявил он мне, когда я покинул сцену. – А по-грузински где научился?

– Да я и не знаю грузинский, просто один знакомый грузин все время пел эту народную песню, я и запомнил приблизительно музыку и слова.

– Похоже, со слухом у тебя все в порядке… Вот, держи, этот четвертак твой, честно заработанный. А вот еще четвертной, от меня. Небольшим авансом, скажем так. А песни твои мы берем, без вопросов. И завтра же, думаю, начнем их исполнять. И будь добр, текст и ноты это «читы-бриты» тоже напиши, а то в той папке их не было. Гости с Кавказа у нас часто бывают, порадуем, если что. А за своей долей можешь приходить, пожалуй, уже в субботу. Все будет по-честному.

Ну что ж, в субботу еще что-нибудь перепадет, а пока и полтинник – неплохой итог. Спасибо товарищам с юга. Бернес, хотя я и опасался за «Извозчика», меня тоже похвалил. Я с легкой грустью поглядел в вазочку с растаявшим мороженым и поспешил откланяться. Время уже было позднее. Не хотелось лишний раз напрягать маму, которая наверняка за меня волнуется.

А наутро я первым делом отправился в ЦУМ, покупать себе приличную одежду. При этом еще не до конца придумав, как буду объяснять такую покупку матери и сестре. В итоге я стал обладателем костюма от швейной фабрики «Большевичка» – нормальных брюк, не напоминавших уже обрыдлые шаровары, и приталенного пиджака. А также пары туфель из натуральной кожи марки «Скороход». Причем после расчета на кассе у меня оставалось еще четырнадцать рублей, восемнадцать копеек. Ну не знаю, хватит ли на угощение Ленке в «Коктейль-Холле», там цены небось ого-го, в любом случае спиртное нам еще не положено. Будем надеяться, что не ударю в грязь лицом, не посрамлю, так сказать, чести мужского рода.

Глава 8

– Егор, что ты опять натворил?

Мама сидела на табурете с печальным взглядом, олицетворяя собой героиню картины Решетникова «Опять двойка». В руках она держала какую-то бумажку. Сестра накручивала бигуди у зеркала, и ее отражение тоже с укоризной посматривало в мою сторону.

– А что случилось-то? – искренне удивился я.

Мама молча протянула сложенную пополам бумажку. Развернув ее, я понял, что это повестка в милицию. Мне нужно было явиться завтра утром в ОВД по Пресненскому району Москвы в кабинет № 28 к майору Бутыльникову. Причем в сопровождении матери, поскольку я считался несовершеннолетним.

– Хм, сам без понятия, чем я мог заинтересовать целого майора… Может быть, нужно просто отметиться как состоящему на учете в ПДН?

– Егор, отмечаться в ОВД, да еще к майору, не ходят. Единственное, меня успокаивает, что за тобой не приехал «воронок». Значит, все еще не настолько плохо.

– Мама, да о чем ты говоришь?! Какой еще на фиг «воронок»! Ничего плохого за последний месяц я точно не совершал!

– Дай-то Бог, сынок… В любом случае придется отпрашиваться с дежурства.

Вот еще не хватало матери со мной тащиться туда. Тут же всплыло в памяти ограбление табачного киоска. Блин, вот с этим реально могут быть проблемы. Вдруг кто-то из наших проговорился? В таком случае единственно верная линяя поведения – все отрицать. Но если подельники все будут валить на меня – тут уже придется худо. Твою ж мать, вот чего я не отмазался, как Дюша!

Снова стал прокручивать в памяти события последних дней. Разбор песен у Блантера дома, репетиция с «Апогеем», посиделки с Бернесом в ресторане, поход с Лисенком в «Коктейль-Холл»… Кстати, неплохо так прогулялись. Я в новеньком костюме, ради легализации которого пришлось для матери придумывать легенду с подработкой в виде сбора аптечных трав и покупки костюма на толкучке. Мы ведь в самом деле по молодости в школе собирали всякие ромашки-подорожники, правда, в аптеках платили копейки, но на мороженое-леденцы нам хватало. А насчет барахолки заявил, что женщина продавала костюм недавно умершего мужа, так ни разу и не надеванный, всего за 12 рублей. И ботинки за пятерку отдала, размер чудесным образом подошел. Мама, похоже, не очень поверила моим объяснениям про целый мешок особо ценных лекарственных растений и обновки с рук, но настаивать не стала, махнула рукой, при этом все же по достоинству оценив мой новый внешний вид.

Ленчик тоже принарядилась во все лучшее, ей очень шло платье в горошек с широким поясом и юбкой-колоколом. Мы, как и обещались, без четверти семь стояли у черного хода «Коктейль-Холла», когда дверь отперли с той стороны и в образовавшемся проеме нарисовался басист Георгий, он же Жора.

– Привет, – мы обменялись рукопожатиями, а моей спутнице музыкант галантно поцеловал ручку. – Прошу за мной.

Остальные участники группы готовились к первому выходу на сцену. Этим вечером помимо них предстояло выступить еще двум коллективам, причем один из них представляли музыканты, наряженные ковбоями и вооруженные акустическими гитарами и банджо.

– Парни играют рокабилли, – шепнул мне на ухо Миха, подтягивавший вторую струну на своем «Гибсоне».

Второй коллектив выглядел менее экзотично, и более взросло, чем их коллеги. Они были одеты в одинаковые синие костюмы с позолоченными пуговицами и красными обшлагами на рукавах, и у них имелась даже духовая секция в виде тромбона и саксофона.

Миха провел нас в зал, где уже тусила «золотая молодежь», что-то сказал негромко бармену, тот, поглядев на нас, кивнул, и в итоге на сегодняшний вечер мы были обеспечены бесплатным пивом. По словам бармена, это максимум, что он мог нам предложить в силу возраста, хотя, по большому счету, и пиво считалось недопустимым для 15-летней молодежи. А когда я решил угостить подругу мороженым, выяснилось, что и это за счет заведения.

Наплясались мы с Ленкой от души, ее глаза в этот вечер просто сияли счастьем. Правда, родители велели девушке быть дома не позднее 10 часов вечера, так что в девять нам пришлось сворачиваться. В этот момент на сцене мои знакомые как раз выдавали на гора позаимствованные мною у западных рок-звезд хиты. В паузе между песнями я жестом показал, что нам пора идти – время поджимает, и мы помчались к ближайшей станции метро.

Пока ехали, не выдержал, сказал, что ребята пели мои песни. Подруга не поверила, назвала меня вруном. У подъезда Ленкиного дома рискнул поцеловать ее в щечку. Невинное дитя зарделось и кинулось вверх по лестнице, а я отправился восвояси, чувствуя себя перевозбужденным от обуревавших меня эмоций. Однако, Алексей Дмитриевич, вы шалун.

В субботу – то есть три дня назад – у нас была игра с молодежкой «Спартака». Вынесли соперников со счетом 3:1, на моем счету гол и голевая передача, которой умело воспользовался Пеле, кстати, отметившийся в этот день дублем. Занеся форму домой и попросив маму постирать футбольную амуницию, поехал к ресторану «Арагви», где мне отвалили за два последних вечера, в течение которых помимо прочего исполнялись мои песни, еще пятьдесят целковых. Ну что ж, жить можно было, тем более что накануне в «Коктейль-Холле» я не успел получить расчет, поскольку нам с Леной пришлось делать ноги, а значит, завтра можно подгрести в парк Горького и забрать у музыкантов причитающуюся мне сумму с их выступлений в «Коктейль-Холле» и на танцах.

Сумма составила тридцатник, все же не ресторан, где денег водится не в пример больше, на танцполе никто музыкантам купюры не сует. По идее они вообще могли меня послать подальше. Потому что навара с моих песен не имели, ставка-то по существу одна и та же. Но видно, пошли навстречу из любви к искусству. Как бы там ни было, я всего за пару дней нехило поднялся, а ведь еще дело даже не дошло до отчисления авторских. Хотя маме можно сказать про авторские, надо же как-то объяснять появление денег, которые пришлось заныкать под матрасом. Мол, песни уже звучат по ресторанам, а скоро ты услышишь их по радио и, возможно, увидишь по телевизору артистов, исполняющих нетленные шлягеры Егора Мальцева.

Эта версия стала особенно актуальной после получения повестки, вполне возможно, на допросе или во время общения – смотря как идентифицировать нашу встречу с неким Бутыльниковым – будет озвучена моя нелегальная платежная ведомость.

Так что накануне похода в милицию я во всем признался маме и Катьке, постаравшись все же не сгущать краски. Мол, по глупости схватился за оголенный провод, долбануло, потерял на какое-то время сознание, а очнулся совершенно другим человеком.

– Понимаешь, мама, я как-то резко осознал, что дорога, которой я шел до этого, вела меня в пропасть. И решил свернуть на другую, встать на путь исправления. Записался в футбольную секцию, стал сочинять музыку – кстати, тяга к музыке у меня была с детства, но я не давал этому таланту в себе развиваться. В итоге познакомился с известным композитором Блантером и артистом Бернесом, который согласился взять две моих песни. Кстати, по совету Блантера я забрал документы из железнодорожного и отдал их в музыкальное училище… Да-да, меня приняли, не удивляйтесь. А тут еще такое дело – познакомился с красивой девочкой. Можно, конечно, на свиданиях ей серенады под гитару петь, но иногда не мешало бы водить девушку и в кино, угощать лимонадом и мороженым.

– Это точно, – хмыкнула сестра.

– Катя, помолчи! – осадила ее мама. – Егор, так что, из-за этого разве тебя вызывают в милицию?

– В милицию меня вызывают, вполне вероятно, потому, что я договорился с ресторанными музыкантами, которые согласились петь мои песни, а некоторый процент отчислять в мою пользу, живыми деньгами. Кое-что с двух дней исполнения моих песен в «Арагви» я уже получил, вот, гляди.

Достал из-под матраса купюры, показал родным. Мама и сестра смотрели на деньги широко открытыми глазами.

– Ух ты, ну Егорка дает! – первой высказалась Катька. – И это всего за два дня?

– Ага. Причем первый гонорар я потратил на костюм. Ты извини, мама, что я тебя обманул, наврал, будто на блошином рынке купил, просто боялся правду сказать… Так вот из-за ресторана, боюсь, милиция начнет вставлять палки в колеса.

– Ну уж за это точно не должны посадить, – заявила мама, впрочем, не столь уверенно.

– Мне тоже хотелось бы в это верить. Кстати, мам, деньги-то возьми.

– Но это же твои!

– Нет, это НАШИ, а если мне на что-то понадобятся деньги – я попрошу у тебя.

А во вторник с утра мы отправились в ОВД по Пресненскому району. Майору Федору Григорьевичу Бутыльникову на вид было около пятидесяти, он оказался коренастым обладателем шикарных буденновских усов пшеничного цвета с желтоватым оттенком над верхней губой. Видно, по причине любви к табаку, он и сейчас вовсю дымил «беломориной».

– А, Мальцев, с матерью пришел? Алевтина Васильевна, если я ничего не путаю? Очень приятно, давайте повестку, присаживайтесь.

Мама отдала ему прямоугольный листочек бумаги и мы уселись напротив него через стол, ожидая, что последует дальше. Между тем майор забычил папиросу в керамической пепельнице, где уже скопился с десяток окурков, откинулся на спинку кресла и сложил на животе руки.

– Алевтина Васильевна, вы в курсе, что ваш сын ходит по ресторанам?

Та-а-ак, значит, не ларек. Уже легче. К чести мамы, на ее лице не дрогнул ни один мускул. Она поправила лежавшую на коленях сумку и ровным голосом произнесла:

– Да, я знаю, мне Егор все рассказал.

– И вы ничуть не удивлены?

– Послушайте, Федор Григорьевич… Могу я вас так называть?

Майор махнул рукой, мол, не вопрос.

– Так вот, сын объяснил, что у него появилась девочка, а на кино, как он выразился, и мороженое, нужны какие-никакие деньги. Вот он и предложил музыкантам в ресторане исполнять песни собственного сочинения, а те обещали Егора отблагодарить.

– Девочка – это хорошо. Но такие левые, не облагаемые налогом доходы… Вы знаете, Алевтина Васильевна, что это противоречит советской Конституции?

– Товарищ майор, – подал я голос, видя, что мама не знает, что ответить. – Товарищ майор, вот вы сами посудите… Раньше я был обычной шпаной, за что справедливо оказался поставлен на учет в Комиссию ПДН. Но после одного происшествия мое мировоззрение резко изменилось… Я понял, что шел в тьму, а нужно идти к свету. Что я душил в себе талант музыканта, предпочитая проводить время на улице в компании дворовой шпаны. А сейчас, сами смотрите, и музыкой занимаюсь, и футболом, даже в музыкальное училище поступил. Неужели вы считаете, что за это нужно наказывать?!

– Не после ли удара током такие перемены в тебе произошли?

– Значит, вы в курсе?

– Ага, в курсе. А так же в курсе, как ты в компании Бернеса кутил в ресторане.

– Это навет, товарищ майор! Дело было так… Я встретил всенародно любимого артиста Марка Наумовичу Бернеса, он был с друзьями, шли обмывать его гонорар. Увидел меня, пригласил посидеть с ними, но спиртное употребляли только взрослые, я пил сок и минералку. А у Бернеса там музыканты знакомые, он меня им представил, как будущего известного композитора и поэта-песенника, тем более что я две песни Бернесу уже написал, если вы не знаете… Ну и родилась идея кое-что исполнить прямо в ресторане из моего репертуара.

– Причем одна из песен звучала на грузинском языке. Откуда так хорошо знаешь грузинский?

– Почему хорошо? Просто у меня слух и память хорошие. Услышал где-то песню, запомнил, спел… Что в этом криминального?

– И на английском сочиняешь, тогда как в школе проходил немецкий? – вытащил очередной козырь Бутыльников.

– Да что там сочинять?! Взял русско-английский словарь, подобрал нужные слова, вот тебе и песня. Говорить-то на английском я не умею, так, со словарем кое-как смогу, может быть.

На самом деле разговорный я знал относительно неплохо, за границу чай пришлось ездить не единожды, особенно запомнились гатсроли по Америке в составе таких старперов, когда на наши концерты собирались эмигранты – любители песен советского периода. Но сейчас такую информацию майору я, понятное дело, выложить не мог.

– Ты любопытный экземпляр, Мальцев, – задумчиво произнес Бутыльников, закуривая очередную «беломорину». – Вот не захочешь, а поверишь в твою историю. Фантастика просто! А может, твое дело передать в Комитет государственной безопасности при Совете Министров СССР? Пусть разбираются, может, ты малолетний шпион…

– Товарищ майор, – с укоризной сказал я, честно глядя в его глаза. – Ну какой из меня шпион, что вы такое говорите, в самом деле… Вы же сами в это не верите. А я вам говорю чистую правду! Вот шибануло меня током, и словно во мне перевернулось все. Ну а что чекисты нового узнают? Хотите, на Библии поклянусь, что говорю правду?!

– Ладно, ладно, полегче на поворотах, Мальцев… На Библии он поклянется. Тоже мне, нашелся тут… Короче, пожалею я тебя. Но учти, мы за тобой приглядываем. И если что…

– Да все будет нормально, Федор Григорьевич, – назвал я его по имени-отчеству, чтобы еще больше расположить к себе. – Не переживайте, я не подведу вас, честное слово!

А чтобы вы не сомневались в моих способностях, я вот прямо сейчас, сидя в кабинете, сочинил песню о милиции.

– Серьезно?

– Серьезнее некуда. Можно в вашем ОВД найти гитару?

– Егор! – испуганно одернула меня мама.

– Хм, гитару, говоришь? – не обратил внимания на ее жест майор. – Ну-ка пойдем со мной. А вы, Алевтина Васильевна, можете пока посидеть в коридоре на лавке, мне придется запереть кабинет, сами понимаете, порядок.

Да уж, это не Шарапов, которого потом чехвостил Жеглов за якобы пропавшие документы. Правильный мент, подкованный.

Наше короткое путешествие завершилось в одном из кабинетов, где сидели трое в гражданском, как я подозревал, это были оперативники. Один постарше, примерно ровесник майора, двое лет около тридцати. В кабинете был жутко накурено, не спасала даже открытая форточка. При нашем появлении все трое встали, но мой сопровождающий только махнул рукой:

– Сидите, ребята. Вот, привел к вам в гости одного молодого человека, в котором неожиданно открылись способности к сочинительству песен. Зовут его Егор Мальцев. Говорит, что пока сидел у меня в кабинете, придумал песню про милицию. Надеюсь, это ХОРОШАЯ песня, Егор?

– Хорошая, вам понравится, – уверенно заявил я.

– Ну так вот, у вас же тут вроде гитара была… А вон она, на шкафу. Достань, Гриша, ты повыше… Хм, и у меня в рифму что-то начало сочиняться, наверное, это заразно… Дай инструмент парню, пусть он споет нам, что придумал.

Гитара оказалась малость расстроена и к тому же семиструнной. Ладно, не фатально, играли и на таких, тут только есть свои секреты в настройке. Доведя инструмент до кондиции, сел на заботливо подставленный стул и ударил по струнам.

Наша служба и опасна и трудна,

И на первый взгляд, как будто не видна.

Если кто-то кое-где у нас порой

Честно жить не хочет…

Ну что тут сказать! Четверка слушателей только что мне не аплодировала, когда я скромно отставил гитару в сторону. А Гриша тут же кинулся ко мне с карандашом и листом бумаги:

– Парень, будь добр, запиши аккорды и слова.

Мне не жалко, я сегодня добрый. Записал, после чего меня попросили еще раз исполнить песню. Да, вот она, великая сила искусства! Казалось бы, перепел незамысловатую песенку из сериала о милиции, а столько эмоций… Кстати, надо бы зарегистрировать очередное произведение, а то присвоит какой-нибудь Гриша себе авторство, доказывай потом, что не верблюд.

Из здания ОВД майор Бутыльников провожал нас чуть ли не под локоток. На прощание пожал руку, чем изрядно удивил встретившегося нам на крыльце инспектора из Комиссии по делам несовершеннолетних при районном Совете народных депутатов. Того самого капитана Ивашкина, что приходил к нам домой. Оказалось, инспектор шел как раз к майору. Я просто спиной чувствовал его недоуменный взгляд, направленный в нашу с мамой сторону. Ничего, ребята, привыкайте, то ли еще будет.

Дома Катька первым делом устроили нам настоящий допрос. Отвечала по большей части мама, которая и сама еще не знала – радоваться за меня или огорчаться. Во всяком случае, переживала сильно. Я как мог старался успокоить ее, все ж таки родной человек, в физическом плане во всяком случае. А ведь сейчас моя настоящая мама – мама Алексея Лозового – живет в небольшом Рыбинске, городке в Ярославской области. И мне по идее уже восемь лет. Интересно было бы взглянуть на себя самого маленького. А с другой стороны, немного страшно. Поэтому подобные мысли я старательно гнал от себя подальше.

На следующий день не было ни тренировок, ни с Ленкой встреча не намечалась. Тусить с Бугром и компанией не хотелось. С утра, чтобы как-то себя занять, взял в руки гитару и принялся вспоминать еще нетронутые песни из своего прошлого и нынешнего будущего. А не переложить ли мне на ноты «Stairway to Heaven»? Текст, к своему стыду, я помнил лишь частично, поэтому ограничился мелодией. Тоже хлеб, в ВУОАП, думаю, зарегистрируют, а потом, может быть, и текст на русском сочиню. Что ж, можно забрать и «Hotel California», а заодно и «Losing My Religion», от которой я реально тащился. А что у нас тут на русском? Может, попробовать репертуар «Ласкового мая»? На фиг, на фиг… Лучше Малежика взять, ту же «Попутчицу» и до кучи «Двести лет». Думаю, придется народу по душе «Комарово» на стихи Танича и музыку Николаева. Надеюсь, Михаил Исаевич это стихотворение еще не написал, а с Николаевым проблем точно не будет, Игорек еще пешком под стол ходит.

Теперь все это запишем, ноты вспомним… Так, отлично, хоть сейчас в ВУОАП неси!

– Егор!

Вот блин, Муха что ли снизу орет? Я выглянул в распахнутое окно. Точно, кореш мой лепший.

– Здорово, Мух, че орешь?

– Мы с парнями в Серебряный Бор едем, загорать, купаться, вечером обратно. Давай с нами.

Купаться? Загорать? А что, я ведь уже и забыл, когда на речке отрывался, последний раз отдыхал на море года два назад, если считать ту жизнь, а на речке и того дольше не появлялся. Может, и правда съездить? Понятно, что компания не самая лучшая, так другой-то нет…

А не позвонить ли Лисенку? Ну а что, разбавит наш чисто мужской коллектив. Если, конечно, парни не против, и она сама согласится.

– Слушай, а что если я знакомую с собой приглашу?

– Знакомую? – Муха почесал репу. – Да давай, мне жалко что ли… Да и пацаны, думаю, не возникнут.

– Подожди минуту, я с ней созвонюсь.

К счастью, общий аппарат в этот момент был свободен. Я заглянул в карманную записную книжку и набрал номер, начинающийся с буквы «К» и последующих пяти цифр. Блин, как все было сложно…

– Алло, – раздалось на том конце провода.

Ого, удачно, что трубку взяла Ленка. А то я внутренне напрягся, представляя, что первой к телефону подойдет ее мама. Хотя вроде бы чего мне бояться, 63-летнему ловеласу, сказал бы, чтобы Лену пригласили к телефону, и всего-то делов.

– Привет, Лисенок, это Ежик.

– Привет! Что-то случилось?

– Да нет, почему сразу случилось… Просто мы с парнями собрались сейчас в Серебряный бор ехать, купаться-загорать, они не против, если и ты составишь нам компанию. Ты как насчет культурно отдохнуть?

– Ой, я даже не знаю… Нужно купальник поискать. И маму предупредить… Хотя она дома будет к вечеру, тогда я ей записку на всякий случай оставлю. А можно я подругу возьму, а то вас много, немного не по себе…

– Бери, конечно, не вопрос. Через сколько будешь готова? Минут через тридцать? Ну и отлично, тогда через полчаса я буду возле твоего подъезда.

– Договорились. А гитару не возьмешь? Ты же вроде композитор, если не наврал, сыграл бы что-нибудь на природе.

– Хм, гитару?.. Ладно, захвачу.

А через полтора часа мы всемером – я, Лена, ее подруга Оля, Бугор, Муха, Дюша и Сява – уже выходили со станции метро «Белорусская». Здесь мы сели на автобус, добрались до остановки «Школа» и еще спустя пять минут пешего хода были в Серебряном Бору. Учитывая, что мои кореша к выезду на природу нормально не подготовились, то есть выпить и закусить захватили 3-литровую банку пива и несколько вяленых воблочек,

еще на остановке в небольшом магазинчике я затарился, как выразился Бугор, «шамовкой». В большой кулек нам сложили два десятка пирожков с разной начинкой, огурцов, помидоров, полбатона уже порезанной колбасы, хлеба и отдельно три бутылки лимонада. Парни заявили, что пить будут пиво, я бы тоже, пожалуй, хлебнул пивка под воблу, жалко, что пенный напиток не из холодильника. А моя спутница и Ольга от пива отказались сразу, согласившись на лимонад. Поскольку я нес гитару – правда, она была на шнурке, и я забросил ее за спину – но все равно от роли носильщика еды открестился. Мол, на вас всех купи хавчика, да еще и неси. Нет уж, имейте совесть.

К чести парней, при Ленке и Оле они вели себя более-менее сдержанно. Старались следить «за базаром», не опускались до подколок, хотя иногда нет-нет, да и проскакивало, а уж понимающих ухмылок и подмигиваний в мою сторону за спинами девчат было хоть отбавляй. А Муха даже оказывал Ленкиной подруге знаки внимания. Ну а что, девка не страшная, вполне себе, только корма, на мой взгляд, великовата для ее возраста, явно не гимнастка. Ну, как говорится, на вкус и цвет…

Расположились мы чуть в стороне от берега, где нежились на солнышке другие отдыхающие. День был рабочий, поэтому народу было не так много. В основном каникуляры, как и мы, причем как школьники, так и студенты.

Какая же здесь все-таки красота, природа в почти первозданном виде! А спустя полвека отсюда уже будут видны новостройки, и появится вантовый мост. И все равно люди будут ехать сюда отдыхать, потому что других таких мест в Москве больше нет.

Сбросив с себя одежду, мы наперегонки рванули к манящей прохладе, с шумом и кучей брызг залетев в воду. Ольга тоже заскочила практически с нами, правда, чуть менее помпезно. А Лисенок осторожно зашла в воду чуть позже, предварительно, чисто по-девчачьи, протестировав температуру воды пальчиками изящной ножки. Эх, погладить бы эту ножку, вверх по бедру… Хорошо, что нижняя половина моего тела была скрыта водой, иначе я моментально стал бы объектом насмешек.

А потом мы загорали, и я действительно пел песни, выбрав на этот раз кое-что из репертуара Высоцкого. Так, чтобы и Лене понравилось, и парням, потому что песни типа «Шумят хлеба» и «На дальней станции сойду» братве по барабану. А вот «Песня про друга», «Спасите наши души», «Песня о вещем Олеге», и особенно «Банька по-белому» сразу нашли понимание как у мужской, так и у немногочисленной женской аудитории. Особенно когда в «баньке» я вместо «…А на правой – Маринка анфас» спел «…А на правой – Ленкин анфас», после чего моя спутница слегка зарделась. Причем зарделась явно не от палящего солнца, потому что в этот момент мы прятались в тени, совмещая песни и импровизированный обед.

Однако, как же трудно брать баррэ на такой кондовой гитаре! Все пальцы в кровь сотрешь…

– День добрый, ребята!

Мы обернулись. Рядом стояли двое мужчин среднего возраста, оба в плавках, и я подумал, что лицо одного из них кажется мне смутно знакомым.

– И вам не хворать, – первым из нас среагировал Бугор.

– Мы тут компанией неподалеку расположились, – сказал тот, что показался знакомым, – и стали непроизвольными слушателями песен, которые исполняет этот молодой человек. Кстати, как вас зовут?

– Егор.

– Меня Алексей, а это Володя.

Мы обменялись рукопожатиями, и тут меня словно опять пронзщил электрический разряд.

– Постойте. А ваша фамилия не Леонов?

– Точно, Леонов, а откуда ты меня знаешь?

– Ну вы же космонавт…

Блин, он же еще не летал, полетит, насколько я помнил, в 1965 году, и станет первым космонавтом, вышедшим в открытый космос. Но это все в будущем, сейчас-то его никто не знает.

– Вот, Лешка, слава мчится впереди тебя, – усмехнулся его спутник. – Еще не летал, а уже подростки тебя узнают.

– Да какая слава, Володь… Слушай, парень, а правда, откуда ты меня знаешь?

– Э-э-э… В какой-то газете была фотография первого отряда космонавтов, вот ваше лицо и запомнилось.

– Надо же, кто бы мог подумать… Кстати, Володя у нас тоже член первого отряда космонавтов, Комаров его фамилия.

Вот ведь, а Комарова я не узнал. Зато помнил, что он погибнет во время посадки, и всего через несколько лет. Вот только точный год трагедии выпал из памяти.

– Жалко, нет фотоаппарата, а то бы сфотографировались на память, – встрял Сява. – Батя с мамкой обалдели бы.

– Так у нас есть, ребята, давайте сфотографируемся, – предложил Леонов. – А фото мы вам потом вышлем, вы только адреса свои оставьте. Или лучше один кто-нибудь, так легче будет, мы ему все пять… нет, шесть фотографий и отправим.

– Клево! – подпрыгнул Сява, да и остальные парни оживились.

– Вот только мы подошли узнать, чьи песни, Егор, ты пел сейчас.

– Это он сам сочиняет, – ответил за меня Муха.

– Серьезно?

Я пожал плечами, мол,

– А я-то думаю, вроде раньше этих вещей не слышал. И очень, я вам скажу, неплохие песни. Даже жалею, что магнитофон с собой не захватили из Звездного городка.

– А вас что, так вот отпускают отдохнуть на природу? – это уже спросил я.

– Редко, но случаются у нас праздники, – усмехнулся Комаров. – На пару дней отпустили с семьями повидаться. Вон наши жены там сидят, и дочки мои, – кивнул он в сторону небольшой компании из двух женщин и двух девочек. Причем одна из женщин была явно беременной, хотя и скрывала живот под сарафаном. Вряд ли это жена Комарова, беременная третьим, тем более что дочки в этот момент щебетали с другой женщиной.

– Значит, сам сочиняешь песни? – вернулся к теме беседы Леонов.

– Есть такое.

– И поешь только в компаниях?

– Эти – да, а другие вы скоро услышите в исполнении Бернеса, Мулермана, Пьехи, Миансаровой, Клемент…

– Лидии Клемент? Это же моя любимая исполнительница! А что она будет петь?

– «Нежность». Если хотите, могу попробовать ее исполнить под гитару, чтобы вы имели представление о песне.

– Конечно, хотим! Только, знаешь что, Егор, давай вернемся к нашим, девочкам тоже интересно будет послушать. А то далековато все-таки…

В общем, мы всей компанией переместились к женам и детям космонавтов, где я и спел «Нежность». После нескольких секунд затишья беременная супруга Леонова тихо сказала:

– Ребята, это же про вас песня, про космонавтов.

– Точно, а я-то думаю, чего это меня так пробирает, аж до костей, – поддержал Комаров. – Парень, ты настоящий талант, если придумываешь такие песни.

– А мы это, фотографироваться будем? – вылез Сява.

– Что? Ах да, конечно. Валя, будь добра, подай фотоаппарат.

В руках Комарова оказался «Зенит-С», судя по надписи на передней панели.

– Так, кого бы попросить нас всех сфотографировать. Эй, молодой человек! Да-да, вы. Будьте добры, сфотографируйте нас. Да, здесь все просто, вот спуск, смотрите в видоискатель.

– Ну что, все готовы? – спросил новоиспеченный фотограф. – Три-четыре! Еще разок? Хорошо. Замерли, улыбаемся… Отлично! Держите ваш аппарат.

Мы поболтали еще минут десять, после чего космонавты, поглядев на часы, с сожалением отметили, что им нужно собираться, потому что вечером они обязаны быть в расположении воинской части, расположенной на территории Звездного городка. Напоследок записали мой адрес, пообещав выслать фотографии на всех, посоветовали не злоупотреблять пивом и отбыли восвояси.

А я в этот день стал настоящим героем в глазах моей девушки. И через несколько часов, проводив Лисенка до подъезда ее дома, я на прощание был вознагражден легким поцелуем в губы. А вечером я не мог уснуть. Не потому, что вспоминал этот поцелуй, хотя не вспоминать его было невозможно, а потому, что моя спина жутко обгорела, и я мог лежать только на животе. Представляя, как в течение ближайших дней с меня начнет слезать шкура, я сумел задремать только далеко за полночь.

Глава 9

1 сентября 1961 года с чувством легкого благоговения я переступил порог здания, находящегося по адресу Мерзляковский переулок-11. Ну вот я и студент Академического музыкального училища при Московской государственной консерватории им. П. И. Чайковского! В прошлой жизни мои достижения ограничились обычным музыкальным училищем в Рыбинске, об академучилище я мог только мечтать. Может быть, я и вернулся в прошлое, пусть и в другое тело, чтобы получить шанс начать все сначала уже на более высоком уровне?

Естественно, по случаю 1 сентября я был одет в свой лучший костюм. Нужно будет на днях забежать в магазин, прикупить что-нибудь попроще, на повседневку. Благо что с деньгами особых проблем сейчас нет, от «Апогея», а особенно от музыкантов из «Арагви» денежные средства поступают регулярно. И похоже, доблестная милиция в лице майора Бутыльникова почему-то на это предпочла закрыть глаза. Неужто так подействовала песня об их нелегкой работе?

А скоро… А скоро, надеюсь, начнутся официальные отчисления. Во всяком случае, Бернес уже выступил с песнями «Журавли» и «С чего начинается Родина» на правительственном концерте по случаю какой-то знаковой даты. Концерт передавали по радио, мама его услышала случайно на работе. Так же случайно услышала и песню «Нежность» в исполнении Лидии Клемент. О моем авторстве она узнала благодаря дикторам, которые исправно озвучивали мою фамилию и на правительственном концерте, и в студии, перед тем, как поставить запись нового шлягера Клемент.

Все же я безмерно благодарен Блантеру, бескорыстно помогавшему мне искать исполнителей для своих песен и лично с ними договаривавшемуся. Позвонив ему в начале августа, узнал, что удалось пристроить практически все мои песни. Только Магомаев еще никак до Москвы не доедет, чтобы ознакомиться с творчеством юного дарования, почему-то остановившего свой выбор на еще малоизвестном бакинском исполнителе. Обещал по осени найти время, чтобы приехать.

Вот что бы я без Блантера делал? Наверное, в итоге пробился бы к слушателю, но позднее и с большими энергозатратами. Все-таки неоценимую помощь мне оказал Матвей Исаакович, и типун тому на язык, кто костерит всех евреев под одну гребенку.

А спустя пару недель после разговора с Блантером к нам домой приехала молоденькая корреспондентка «Комсомольской правды» с долговязым фотографом. Девушку звали Юлия, и визит такой персоны всю нашу коммуналку поставил на уши. К этому времени ее обитатели уже знали, что я заделался композитором и поэтом-песенником, причем в большинстве своем искренне за меня радовались, хотя вот Павлина Терентьевна, например, то и дело подкалывала. Мол, скоро станешь, Егорка, миллионером, съедете небось из наших-то хором? А что, давно бы съехали, но для этого действительно нужно стать если не миллионером, то где-то рядом, чтобы появилась возможность купить кооперативную квартиру. Или получить бесплатно, как известный и прославенный композитор, но до таких вершин мне еще пахать и пахать. Не вываливать же все песенные достижения будущего за один год! Меня люди просто не поймут, и без того, думаю, многие сомневаются, что 15-летний оболтус способен выдавать на гора такое количество шлягеров.

В общем, журналистка устроила мне форменный допрос, пришлось рассказать про удар током, заставивший меня изменить взгляды на жизнь. Мол, музыка захватила все мое существо, впрочем, при этом я еще и успевал заниматься спортом. Кстати, на последней перед интервью встречей на нашей игре с молодежкой «Локомотива», где я сделал две голевых передачи и заработал пенальти, упав в чужой штрафной, присутствовал сам Константин Иванович Бесков, в этом сезоне ставший главным тренером ЦСКА. Легенда послевоенного «Динамо», а в будущем приводивший к титулам «Спартак», Бесков по излюбленной привычке сидел на трибуне, а мы перед наставником взрослой команды выжимали из себя последние соки. К слову, команда у железнодорожников по этому возрасту подобралась неплохая, и не окажись на трибуне Константина Ивановича, ставшего для нас серьезным мотиватором, еще неизвестно, как бы все закончилось. А так мы выиграли – 4:2. После игры Ильич сказал, что Бесков заинтересовался кое-кем из нашей команды, при этом выразительно посмотрев на меня и Пеле, но развивать тему не стал.

А под занавес нашей беседы с журналисткой я выразил надежду, что мне удастся все же в ближайшее время вступить в комсомол. Акула пера за эти слова ухватилась, и в итоге материал в «Комсомолке» вышел под заголовком «Егор Мальцев: „Хочу стать комсомольцем!“»

Мама потом купила сразу несколько экземпляров газеты. А эта статья и стала поводом для комсорга училища, очкастой и плотненькой Василисы, чтобы подвалить ко мне в первый же день занятий и заявить:

– Здравствуй, Мальцев, я комсорг училища Василиса Пенькова. А ты у нас, оказывается, личность-то известная. Читала я газету, где ты говоришь, что мечтаешь вступить в комсомол. Все еще хочешь?

– Хочу, Василиса, очень хочу, – с пафосом выдал я.

– Хорошо, но учти, для начала ты должен поучаствовать в работе «первички». Согласен выполнять поручения первичной комсомольской организации?

– Ну если они не идут вразрез с моими моральным принципами – почему бы и нет?

– Не идут, Мальцев, не переживай. Завтра же, пожалуй, я тебя уже озадачу. Потом подашь письменное заявление, которое мы рассмотрим на собрании первичного комсомольского отделения и проведем голосование. Но тебе еще нужны будут рекомендации двух членов ВЛКСМ или одного члена КПСС.

– Хм, этот вопрос нужно обмозговать. Ну, предположим, найду я поручителей. А дальше что?

– Дальше все, идешь в райком ВЛКСМ, там рассказываешь Устав организации и получаешь комсомольский билет. Только еще и учиться ты должен хорошо, не находиться в числе отстающих. А после получения комсомольского билета обязан еще более повысить к себе требовательность. И не забывать платить ежемесячный взнос в размере двух копеек. Понял, Мальцев?

– Да понял уже, понял. Все или еще что?

– Пока все, и завтра, напоминаю, получишь первое задание от «первички».

Вот же блин, задачка… Ладно, с поручителями разберемся. Среди комсомольцев у меня особо хороших знакомых не припоминалось. Легче коммуниста найти, да и покруче будет рекомендация от члена КПСС. Так я и заявил Василисе, та пождала плечами, мол, дело твое.

А вот кого именно? С этим потом разберемся, а вот выучить Устав комсомольской организации, как я помнил еще по той жизни, виделось невыполнимой задачей. Тогда меня за уши подтянули и вручили билет, не знаю, как получится на этот раз, тем более что я ни одного слова из Устава уже не помнил. Хотя, словосочетание «демократический централизм» почему-то засело в голове.

Новость о том, что на 1 курс поступил Егор Мальцев, чьи песни уже поют признанные звезды советской эстрады, в мгновение ока облетела все училище. Неудивительно, что первая красавица курса Вика Никольская сразу же подсела ко мне на предмете «Теория музыки», как бы невзначай касаясь моего бедра своим. А ноги у нее росли, что называется, от ушей, да и неприличное для советской девушки декольте волновало мою плоть. Но я старался абстрагироваться, помня о Ленке, которая доверила мне свое сердце.

С заданием от «первички» Василиса не обманула. Первым испытанием стало сочинение песни о комсомоле.

– Ни хрена себе! – малость офигел я.

– Мальцев, выбирай выражения, – укоризненно посмотрела на меня сквозь линзы очков комсорг. – Ты же у нас поэт, композитор, столько популярных песен придумал, которые исполняют известные артисты, значит, сочинить еще одну песню для тебя ничего не стоит. Тем более, Мальцев, она о комсомоле.

Ладно, хрен с тобой, золотая рыбка, получишь ты песню. И через пару дней сунул ей вариант «Не расстанусь с комсомолом», написанный в моей реальности Пахмутовой и Добронравовым году эдак в 70-м. «Первичка» рассмотрела песню, все-таки в ней состояли люди с музыкальным образованием, и вынесла положительный вердикт, пообещав в будущем подкинуть еще какое-нибудь задание. Я согласился, только попросил, чтобы меня избавили в дальнейшем от сочинения комсомольских песен.

А судьба «гимна комсомолу» сложилась неплохо, уже через пару месяцев я услышал его по радио в исполнении молодого певца Иосифа Кобзона. Постаралась директриса училища Артынова, которой на стол попали текст и ноты песни, имевшая связи в определенных кругах.

Но еще до того, как Кобзон исполнил «Не расстанусь с комсомолом», со мной произошло неприятное событие. После очередного получения своей доли у музыкантов в «Арагви» я не прошел от ресторана и двух кварталов, как был буквально втянут за руку под арку. На меня дохнуло перегаром, и передо мной нарисовалась до ужаса неприятная, небритая физиономия. Первым порывом было дать в пятак этому уроду, или лучше между ног, после чего сделать ноги, но тут я разглядел еще парочку силуэтов. Все выглядели старше меня, двоим было лет двадцать пять, а тому, что держал меня – лет тридцать с небольшим. И они весьма грамотно меня обступили, хрен рыпнешься.

– Привет, фраерок, – негромко и со змеиной улыбочкой на бледном лице произнес один из них, в надетой набекрень кепке и со шрамом через всю левую щеку. – Не ссы, обижать тебя пока никто не собирается. Базар к тебе есть.

– И что за базар?

– Птичка напела, что ты с ресторанных лабухов неплохие бобули имеешь.

«Доигрался хер на скрипке», – промелькнуло в голове.

– Откуда такая инфа? – через силу усмехнулся я.

– Чего?

– Информация такая, спрашиваю, от кого?

– Это уже не твое дело, фраерок. Твое дело – отстегивать нам половину навара.

Ну ни хрена себе запросы! Во мне все буквально вскипело. Это что же такое, рэкет образца 61 года?! Да это вообще беспредел! С какой стати я им должен что-то платить?! Я и в 90-е никому не платил, а сейчас тем более не собираюсь.

– Слышь, орел, а ряха не треснет?

– Ты смотри, Котел, фраерок-то борзый, – просипел небритый, державший меня пятерней за лацканы пиджака и чуть приподнял над асфальтом, прижимая спиной к прохладной, шершавой стене.

– Буреем? Учти, мы ведь с тобой пока по-хорошему, а ты такими плохими словами кидаешься. За это и предъявить можно. А я ведь дело предлагаю. Половину нам – а мы тебе за это крышу. Если проблемы по жизни будут, скажешь, что ходишь под Левой Котлом…

– Я ни под кем ходить не собираюсь. Слышь, руки убрал, – процедил я в лицо небритому.

– Ай-яй-яй, похоже, товарищ нарывается на неприятности. Бык, проучи голубка.

Быком, как я понял чуть позже, он назвал того, кто меня держал. Не успела прозвучать команда, как лоб небритого со страшной силой врезался в мой нос. Я явственно услышал хруст, а спустя мгновение в моей голове вспыхнула такая боль, что я чуть не заорал.

Сука, он же нос мне сломал!

Пока я приходил в себя, пытаясь пальцами зажать ноздри, из которых хлестала кровь, эти отморозки ошманали мои карманы, и два четвертных, полученных сегодня от музыкантов, сменили владельца.

– Это тебе урок, вошь, чтобы в будущем был покладистее, – ледяным голосом процедил Котел. – Отдал бы четвертак – и нос был бы целым. Теперь будешь платить половину. Я так сказал. Мы сами тебя найдем. И не вздумай стучать мусорам, тогда юшкой из носа не отделаешься, сядешь на перо. Все, уходим.

Я медленно сполз по стене, запрокинув голову, чтобы хоть как-то остановить кровотечение. Суки, твари, ублюдки конченые… Ярость была сильнее боли. Окажись в моих руках сейчас хотя бы нож – порезал этих пидаргов к чертовой матери.

Но ножа у меня не было, а был вопрос: кто? Кто слил про меня этим гнидам? В курсе было несколько человек. Например, Муха, который мог растрепать подельникам. Ленка, но она уж точно никаким боком. Майор Бутыльников? Хм, в это время вряд ли система настолько прогнила. Сами музыканты? Им какая выгода, если они с этого ничего не имеют? Как отдавали проценты – так и будут отдавать. В общем, гадать смысла нет. Нужно как-то привести себя в порядок и шлепать домой. Я уже предвосхищал крики матери, которая утром, после ночного дежурства, увидит мою опухшую физиономию. А Катька, чего доброго, ей сейчас же, вечером на работу позвонит.

На мое счастье, во дворе дома, куда вела эта арка, обнаружилась колонка, где я осторожно, стараясь не давить на распухший нос, умылся. Пятна крови на пиджаке и рубашке можно будет попробовать отстирать дома в холодной воде, не здесь же этим заниматься.

В метро на меня то и дело косились. Хорошо еще, на ментов не напоролся, не хотелось мне сейчас иметь с ними дело. Не знаю уж, за кого меня принимали окружающие, мне это было по барабану. Я хотел быстрее попасть домой, выпить аспирину или еще чего-нибудь – благодаря маме домашняя аптечка всегда была забита – а затем улечься в постель.

Как и ожидалось, Катька, увидев мою рожу, едва не выпала в осадок. Рассказывать всякую чушь, что споткнулся и неудачно упал, не хотелось, поэтому просто сказал, что подрался с хулиганами, дрался один против троих, но они, суки, взяли количеством. Показал даже сбитые костяшки пальцев – этого я добился, проведя ради чистоты эксперимента костяшками по шершавой стене той самой подворотни.

Сестра замочила в холодной воде мою одежду, а я, отказавшись от ужина и от поездки к травматологу, выпил таблетку болеутоляющего и лег в кровать, уставившись в потолок. Сон не шел, голова была забита мыслями, как быть и что делать дальше. Рассказать Бугру и попросить у него защиты? Сам он, конечно, против той троицы не катит, даже если впрягутся и остальные мои кореша. Может быть, у него есть кто-то из знакомых постарше? Наверняка должны быть, он же спит и видит себя в зоне, где чалится его предок. А если это он меня слил?

Тогда что? К майору идти? Сомнительная идея. На крайний случай можно будет обдумать и ее, потому что платить этим шакалам я не собирался. А каждый раз быть битым, а в итоге, быть может, оказаться посаженным на перо, мне не улыбалось.

Морфей как назло топтался где-то неподалеку, но к моей постели не приближался. Ближе к полуночи приспичило по-маленькому. Стараясь не разбудить тихо посапывающую сестру, прокрался на кухню, а затем короткими перебежками в ванную. Возвращаясь обратно, собирался уже торкнуться в свою дверь, но тут был остановлен негромкой фразой в спину:

– Здорово, Егор! Не спится?

Вот блин, Никодим! Стоит, смолит, как обычно, в открытую форточку, только железные фиксы поблескивают в свете кругломордой луны. Как же это я его не заметил, когда в ванную по нужде крался? Или он прошмыгнул сюда, пока я отливал? Собственно, какая разница…

– Здорово, Никодим! – так же негромко говорю в ответ.

Он сам предложил общаться на «ты». Еще в первый раз, когда пригласил меня в свою комнатушку, побренчать на гитаре и спеть понравившиеся ему песни. Если, мол, тебя не затруднит. В качестве благодарности поил чифирем с колотым сахаром. Вкусно, кстати, в прежней жизни я любил крепкий чай, а этот вообще хорошо так вставлял. Любопытно, но в своей халупе Никодим никогда не курил, такой вот парадокс, всегда ходил дымить на кухню к форточке, реже во двор. В общем, после нескольких ходок в его обитель таким песенным макаром мы с Никодимом, если можно так выразиться, малость скорешились. Особенно ему нравилась вещь «Банька по-белому», даже без фирменного хрипа и напряга жил Высоцкого. Слушая ее, старый вор терял свою обычную невозмутимость, на его скулах ходуном ходили желваки, а взгляд стекленел, словно он впадал в некое подобие транса.

– Ну-ка подойди сюда, – прищурившись, попросил он.

Я нехотя приблизился. Никодим несколько секунд разглядывал мою побитую физиономию, а затем коротко спросил:

– Кто?

И тут меня будто бы прорвало. Выложил авторитету все, как на духу. Естественно, только то, что касалось истории с ресторанной музыкой и сегодняшним наездом шайки неизвестных. Хотя клички я все же запомнил.

– Лева-Котел, говоришь? – задумчиво протянул Никодим. – Знакомое погоняло. Да и про Быка слышал. А третьего никак не обзывали? Ясно… Мелкая шушера, либо за ними кто-то серьезный стоит, либо просто решили лоха развести.

Лоха… Ну спасибо, приголубил, старый хрыч. Впрочем, на самом деле я особо и не обиделся, ведь в какой-то степени я лох и есть.

– В любом случае не по понятиям малолетку шмонать, – продолжал между тем цедить сквозь зубы Никодим. – Ладно, Егор, иди спи, а я покумекаю.

Утром мама, к моему удивлению, истерику не закатила. Подошла к проблеме философски. Первым делом аккуратно прощупала мой нос, констатировала, что смещения нет, и начала ставить компрессы, попеняв сестре, что та сама до этого не додумалась. Затем предложила сходить в милицию, написать на хулиганов заявление. Но я решительно отказался.

– За что хоть тебя так, сынок?

– Да к девчонке какой-то приставали, я и заступился.

Мама покачала головой, но по ее глазам было видно, что в глубине души она гордится своим отпрыском.

В училище мне было строго-настрого запрещено идти, мама прописала мне постельный режим, пообещав у знакомой заместителя главврача поликлиники взять справку для предъявления по месту учебы. Тренеру в спортшколе достаточно было и на словах во всем признаться, я заранее позвонил Пеле, сказал, чтобы оповестил Ильича о моей проблеме. Так что несколько дней мне предстояло провести дома, не зная, чем себя занять. Оставалось либо читать книги, либо бренчать на гитаре, поскольку появиться в таком виде на улице я бы не рискнул.

А через день в нашу каморку постучался Никодим.

– Здравствуй, Алевтина, можно твоего Егорку на пару минут?

Воровской авторитет увлек меня в свою комнату, и там вручил две помятых 25-рублевки.

– Держи, это твои деньги, – ответил он на мой немой вопрос. – С Котлом и его подельниками мы вопрос решили… Они тебя больше не побеспокоят. Никто, кстати, за ними не стоял, Котел где-то пронюхал про твои доходы и подбил своих кентов устроить развод, взять тебя на понта. Но теперь они даже твое имя забудут.

– Спасибо, не знаю даже, как…

– Не кипешись, молодой, все нормально. Мне твои песни душу лечат, так что мы с тобой в расчете.

Я не знал, что Никодим в одиночку – а скорее всего со своими корешами – сделал с этими отморозками. Да хоть пришил, мне-то что? Хотя вряд ли, сказал же, что имя мое забудут, а покойники его и так бы забыли. Главное, что отныне я мог чувствовать себя относительно спокойно. Единственное, что занозой сидело в мозгу – вопрос, откуда этот Котел пронюхал про мои проценты? Потому что люди, которые слили информацию, поступили, мягко говоря, нехорошо. Наказать бы их, да только знать бы, кого…

Дома я отлеживался почти неделю. Потом со справкой от врача пошел в училище, где были предупреждены о причине моего отсутствия благодаря звонку по телефону. К концу занятий ко мне подлетела Василиса:

– Мальцев, ты нашел коммуниста?

– Коммуниста?..

– Ну да, коммуниста. Или забыл, что за тебя должен поручиться член КПСС?

– Ах да… Блин, завтра же найду, – пообещал я.

И ведь нашел! Опять же благодаря Блантеру. Он-то сам не состоял и не участвовал, а вот по его подсказке я узнал, что Бернес состоит в партии с 1953 года. Матвей Исаакович с ним созвонился, и Бернес без проблем накатал мне хвалебную характеристику.

Когда я передал бумажку Василисе, та велела писать заявление о приеме в ВЛКСМ.

– С заданием от «первички» ты справился на отлично, а недавно заступился за девушку, не испугался хулиганов, превосходящих тебя числом. И мы решили, что тебе любые задачи по плечу. А значит, достоин почетного звания комсомолец.

– Ну спасибо, – с улыбкой покачал я головой и сел под диктовку Василисы писать заявление.

Первичная организация рассмотрела мое заявление и проголосовала «за», на прощание Василиса посоветовала мне срочно зубрить Устав, содержание которого упорно просачивалось сквозь мои мозги, как вода сквозь решето. Затем мои характеристики и заявление передали в райком ВЛКСМ. И вскоре наступил тот прекрасный дождливый день конца октября, когда мне пришлось идти на собеседование в райком.

Там толпы желающих влиться в ряды комсомольцев не наблюдалось, и уже через несколько минут я зашел в кабинет № 18. В кабинете сидели два члена комитета, судя по хлебным крошкам на столе, совсем недавно закончивших завтракать. Встретили меня настороженно. Еще бы, перед ними лежала моя характеристика, написанная самим Марком Бернесом. Да и мое имя к этому времени уже обрело достаточную известность.

После сбора анамнестических данных пошли вопросы на засыпку. Те самые, про линию партии и правительства, и все такое. Дальше-больше. Какие цели и задачи в ваших планах на дальнейшую комсомольскую жизнь? С какого перепугу вас потянуло в комсомольскую организацию? С какой-такой радости вы решили, что достойны звания советского комсомольца? Автобиография, характер и темперамент, отрицательные и положительные стороны вашего организма? Короче, расскажите обо всем сейчас или заткнитесь навечно, аминь.

Я держался стойко, обходя хитроумные ловушки, четко отвечая на все поставленные вопросы, и неустанно доказывал крайнюю необходимость своего присутствия в рядах ВЛКСМ. Энтузиазм членов понемногу иссякал, и наконец иссяк окончательно.

– Ну что ж, Егор Дмитриевич, мы видим, что вы достойный кандидат для вступления в наши ряды и будете сознательным комсомольцем, – с улыбкой произнес первый член. – Тем более вы активно участвуете в общественной самодеятельности училища, отличник, спортсмен, и рекомендуетесь с самой положительной стороны.

– И устав комсомольской организации вы, конечно, знаете? – елейным тоном произнес второй участник истязательства.

– Конечно знаю, наизусть! – с жаром ответил я, молясь про себя всем святым.

– Ну тогда, я уверен, вы легко ответите на последний вопрос, – расплылся в улыбке член. И, внезапно посуровев, спросил:

– Почему комсомольцы не ходят в театр?

Вот умеют же, суки, поставить в тупик! С какого перепугу я должен знать, почему комсомольцы не ходят в театр?!

– А разве они не ходят? – наконец выдавил я из себя. – Мне казалось, что…

– Совершенно неважно, что вам казалось, – припечатал меня второй. – На этот счет у нас имеются абсолютно верные сведения. Из надежных источников, – добавил он многозначительно, чем окончательно меня добил. – Вы же сами сказали, что читали Устав.

Ничего не понимаю! Каким боком соприкасаются театр и Устав?

– А может, все-таки ходят в театр комсомольцы? – с надеждой проблеял я.

– Не ходят! – злобно отрезал член.

– Я вот одного видел, – пошел я на отчаянный блеф.

– Кого? Когда? В каком именно театре? Фамилию назвать можете?

– Ээээээ, во МХАТе видел, это был комсомолец Иванов, – брякнул я.

– Ага, Иванов, Петров и Сидоров, – хохотнул член. – Ладно, мы проверим факты, но вы так и не ответили на поставленный вопрос. Почему? Комсомольцы? Не ходят? В театр?

– Я не знаю, почему они не ходят. В кино-то ходят! Ведь еще Ленин говорил: «Из всех искусств важнейшим для нас является кино!» А про театр он ничего не говорил.

Надо же, показалось, что мой ответ поставил членов в тупик. Они молча переглянулись, скривив физиономии, после чего первый член мрачно сказал:

– Ладно, товарищ Мальцев, идите и подождите в коридоре. О своем решении мы сообщим вам позже.

Следующие тридцать минут прошли в томительном ожидании. Я не знал, куда себя деть, меряя шагами коридор из одного тупика в другой. Наконец открылась дверь, из комнаты вышел давешний член и направился ко мне.

– Егор Дмитриевич, хочу поздравить вас с высоким званием советского комсомольца! – с пафосом произнес он. – Комсомольский билет получите через неделю у секретаря.

Так я стал комсомольцем! А после ноябрьских праздников, во время нашей очередной встречи с группой «Апогей», Миха вышел с предложением.

– Егор, ты не против, если мы с парнями запишем магнитоальбом с твоими песнями? Естественно, ты везде будешь указан как автор.

Против магнитоальбома я ничего не имел. Правда, задумался, стоит ли указывать мое авторство, как бы чего не вышло, но в итоге элементарное тщеславие взяло верх. Я дал отмашку, но при условии, что запись будет проходить в моем присутствии. Если уж делать – то на совесть, под моим непосредственным контролем.

И если уж на то пошло, то все же придется идти в ВУОАП. На удивление, там без вопросов зарегистрировали песни. А я-то переживал… Что ж, теперь «битлам» и кое-кому еще придется придумывать новые хиты.

Благодаря папе Михи, работающему в торгпредстве и имевшему множество полезных связей, музыкантам на субботу и воскресенье выделили студию звукозаписи Всесоюзного радио. Причем вместе со звукорежиссером, который, надо полагать, также что-то поимел с папы Михи. А неплохо для этого времени упакована студия, очень неплохо. У нас в конце 70-х и то такого не было.

Парни немного подивились, глядя, как ловко я управляюсь с аппаратурой. А я был в своей стихии, вспоминал немного подзабытые навыки. Эх, как же я соскучился по этой работе!

За два дня мы умудрились записать целых 11 песен. Причем в нескольких вещах я играл партии то соло-гитары, то баса, то клавишника, даже барабанщика пару раз направлял в нужное русло собственным примером. Но зато записи получились не то что приемлемого, а вполне отличного качества! Не мудрствуя лукаво, альбому дали название «Дебют/Debut».

Все же немного обидно, что я всего лишь автор песен, да соучастник нескольких инструментальных партий. А ведь мог бы так сразу обессмертить свое имя… Хотя ладно, лучшее – враг хорошего. Или от добра добра не ищут. Больше пословиц такого типа я не помнил, но смысл, надеюсь, понятен. А я на всякий случай купил в книжном магазине самоучитель английского языка. Ежели некоторые органы начнут вдруг трясти меня на предмет знания языка вражеской страны – фантазии у них на это вполне хватит – то я потрясу этим вот самоучителем, и объясню, как сочинял свои песенки. Но все же надеюсь, что Штирлиц не окажется близок к провалу. Кстати, не «сочинить» ли заглавную песню из фильма «Семнадцать мгновений весны»? Картины еще нет, а песня уже есть! И вообще, у Таривердиева к Штирлицу будет написано немало интересным тем. А что, не мешало бы как следует обмозговать этот вопрос.

Глава 10

Я как-то не задумывался над тем, почему Никодим практически никогда не покидает коммунальную квартиру. Разве что в ближайший магазин прошвырнется на пятнадцать минут, да и то нередко немудреную провизию ему покупали соседи. По словам матери, пенсия у старого вора была мизерная, наверное, он и жил по средствам, ему много не требовалось. Да и не пил он, что меня хоть и удивляло, но не так уж сильно.

Гости у него тоже были редкостью. Регулярно наведывался только один, молчаливый коротышка, не снимавший кепку даже в помещении, с глубоко посаженным глазками и колючим взглядом. Он приходил примерно раз в месяц, ни с кем не здороваясь, шмыгал в комнату Никодима, и так же незаметно выскальзывал обратно.

Многое, если не все, прояснилось перед новогодними праздниками, но лучше бы я и дальше оставался в неведении, чем узнать все вот таким способом.

Эх, Никодим… Хороший был мужик. Почему был? Потому что 23 декабря его не стало. Я-то в это время в училище грыз гранит музыкальной науки, а к Никодиму средь бела дня зашли трое, представившиеся его товарищами. Через полчаса покинули коммуналку, учтиво раскланявшись с вертевшейся на кухне нашей старушкой Прасковьей Степановной, причем хозяин комнатушки почему-то провожать их не вышел. Не казал носа он из своей комнаты весь день, и два следующих, а на третий обитатели коммуналки почувствовали неприятный запах. Стали искать источник. Так и допетрили, что запашок пробивается из жилища Никодима. Дверь оказалась незапертой. Зашли, и обнаружили, что в комнате все вверх дном, а авторитетный вор лежит на полу без признаков жизни. Да и трудно быть живым, когда – опять же по словам соседей – на теле нет живого места, да еще и кляп во рту, чтобы, вероятно, человек под пытками издавал поменьше звуков. А судя по фиолетовой полосе на шее, Никодима задушили удавкой. Да, непростые оказались визитеры…

Ну понятно – милиция, судмедэксперты, кипеж поднялся, нашлась даже какая-то дальняя московская родственница, которая вроде бы приехала в морг за телом… Я как-никак сподобился прийти на скромные похороны. Все ж таки был человеку при жизни обязан. Провожали старика в последний путь немногие. Среди тех, кто пришел отдать последний долг, были явно несколько человек, имеющих отношение к криминалу, о чем свидетельствовали наколки и характерное поведение. Ничего удивительного, может быть, он с кем-то из них когда-то чалился в зоне.

А вскоре по коммуналке поползли слухи, что Никодим-то, оказывается, был не простым авторитетом, а держателем общака, кассиром. И вот этот самый общак его «гости» и искали, потому и следы пыток на теле несчастного вора. А нашли или нет – это совсем другой вопрос. Во всяком случае, после кончины Никодима в его комнате шарили и опера с криминалистами, и позже, игнорируя опечатанную дверь, внаглую вломились какие-то дядьки, при виде которых все шустро попрятались по своим комнатам. Я опять проглядел этот момент, почему-то все самое интересное происходило в мое отсутствие.

Как бы там ни было, в конце января 1962 года в комнату Никодима заселилась молодая комсомольская чета – Олег и Валя. Выяснилось, что они последние два года работали на целине, там же и познакомились. Валя была москвичкой, а Олег пермяком, а учитывая, что квартирка у родителей девушки больше была похожа на скворечник, они с радостью воспользовались предложением заселиться в коммуналку, и смерть предыдущего владельца ребят отнюдь не смутила.

Тем временем мои успехи на спортивном поприще разглядел наставник взрослой команды ЦСКА Константин Бесков. Он еще пару раз появлялся на наших играх, о чем-то шептался с Ильичом, поглядывая в мою сторону и, в конце концов, уже в ноябре, после финиша сезона, наш тренер отозвал меня в сторону и шепнул:

– Мальцев, тобой всерьез заинтересовался Бесков. В феврале хочет привлечь тебя к тренировкам взрослой команды. Так что готовься.

– А как именно готовиться, Валерий Ильич?

– Как-как… В манеже будем работать, держи себя в форме, больше тренируйся, оттачивай технику.

– Да куда уж больше, а техника у меня и так неплохая.

– Так, знаешь что, Мальцев… Яйца курицу не учат. Сказано – работай, значит, будешь пахать как миленький. И кстати, на следующей неделе у нас родительское собрание, у тебя кто-то придет?

– Из родителей у меня мама только, вы же знаете. И то нужно свериться с ее графиком дежурств. В какой день собрание будет?

– Планируем на четверг.

– Ок, спрошу.

– Чего?

– Хорошо, говорю, узнаю.

На это собрание нас, пацанов, не пустили, родители с тренером заседали отдельно, пока мы пинали мячик на промерзшем поле. Потом отцы и мамы цепочкой потянулись из подтрибунного помещения. Последней шла моя мама, а рядом Ильич, что-то ей втолковывавший. Мама кивала, а я в этот момент подумал, не свести ли их на предмет личной жизни? Ну а что, оба одинокие, может быть, они созданы друг для друга!

Вечером спросил:

– Мам, че там Валерий Ильич про меня говорил?

– Да что… Хвалил все больше, говорит, тобой уже какой-то Бесков интересуется.

– Ничего себе какой-то! Это ведь как-никак тренер ЦСКА, клуба, который выступает в чемпионате СССР.

– Ну я в этом не очень разбираюсь, это отец твой был любителем.

– Кстати, как тебе Ильич? В смысле, как мужчина?

– Егор!

Мама покраснела, отведя взгляд в сторону. Значит, понравился, а то бы так не реагировала. Надо развивать успех.

– Мам, Ильич – человек одинокий, жена у него умерла, так себе больше никого и не приглядел. А я видел, как он сегодня смотрел в твою сторону. Может, свести вас поближе?

– Гляди-ка, какой сводник нашелся, – опять вспыхнула она.

– В общем, я разведаю, а тебя буду держать в курсе.

После следующей тренировки я как бы между прочим спросил Ильича:

– Валерий Ильич, а вы что же, так и живете один?

– А тебе-то что?

– Да так, ничего. Просто подумал, трудно это, наверное: и готовь сам, и стирай, и убирай…

– Да я уже как-то привык…

– …и приласкать некому.

– Ты на что это, Мальцев, намекаешь?

В будущем, скажи я такое мужику, меня тут же сочли бы извращенцем, представителем нетрадиционной сексуальной ориентации. А в это время на жизнь смотрели проще, не искали во всем второй смысл.

– Да ни на что я, Валерий Ильич, не намекаю. Я вот вижу, как моей матери тяжело без мужа. Мы-то с сестрой взрослые, можем и прибраться, и поесть сготовить, облегчаем ей жизнь как можем. А без мужской ласки все равно страдает, я же вижу.

– Это да, – согласился Ильич, – в этом плане, Мальцев, ты, пожалуй, прав. И мужику одному тоскливо, и бабе тоже.

– Вот и я о чем. А чего, спрашивается, они тоскуют поодиночке? Взяли бы, да и сошлись.

– Хм, ты, Мальцев, опять намекаешь?

– Я же видел, Валерий Ильич, что мама вам как женщина приглянулась, угадал?

– Хм, мм, ээээ… Ты это, Мальцев, того, иди вон переодевайся, а то все переоделись, а ты еще тут топчешься.

Ну тут я и рубанул:

– А вы, между прочим, Валерий Ильич, моей маме тоже понравились. Но она у меня женщина стеснительная, признаться боится. Взяли бы и пригласили ее на свидание!

– Чего?! Какое свидание? А ну, бегом в раздевалку! Ишь ты, свидание…

Как бы там ни было, а удочку я закинул. И примерно через пару недель Ильи все же не выдержал, подошел после тренировки.

– Мальцев, я вот тут все думал… Может, мне Алевтину Васильевну и правда на свидание пригласить?

Сказал, как в омут прыгнул. Мужики – народ такой. Им легче под танк с гранатой кинуться, чем женщину на свидание пригласить. Пришлось брать дело в свои руки. И в итоге еще через неделю мама и тренер отправились в кино, на только что появившийся в прокате фильм «Человек-амфибия». Похоже, кино им понравилось, и до конца месяца они на него сходили еще два раза. Потом перешли на французские и индийские фильмы. Это мне так мама говорила. Хотя после некоторых кинопоходов от нее попахивало винцом. Главное, что она преобразилась, глаза зажглись, на лице все чаще стала мелькать улыбка. А дежурств она стала брать меньше, на чем я уже давно настаивал. Смысл себя загонять, когда я практически каждую неделю приношу домой от пятидесяти рублей и больше?!

А с началом 1962 года потекли и авторские. Мои песни распевала вся страна, не считая первых исполнителей, которые обязательно включали мои вещи в свою концертную программу. Пошел в гору Магомаев, чего, собственно, и следовало ожидать. Он все мечтал лично познакомиться с автором песен «Ноктюрн», «Птица» и «Женщина моей мечты». Что ж, Блантер ему такую возможность предоставил, мы пересеклись в квартире у Матвея Исааковича в начале февраля.

– Я слышал, что автору 15 лет, но как-то не представлял, что вы так молоды на самом деле, – сказал слегка удивленный Муслим, протягивая мне руку.

Мы неплохо пообщались, Магомаев оказался на редкость компанейским парнем, и в качестве презента я предложил ему в будущем исполнять песню «Мелодия», которую еще не сочинили Пахмутова и Добронравов. Разучили буквально за час, после чего счастливый гость из Баку с нотами и текстом подмышкой упорхнул в свою гостиницу, где ему приходилось пока жить.

Я по-прежнему периодически наведывался в ВУОАП, но уже не так часто, как раньше. Приносил по одной-две песни, стараясь делать вид, что запасы истощились и начались муки творчества.

А в итоге мне захотелось самому выйти на сцену. В душе я не столько композитор, сколько артист, все мое существо протестовало и рыдало невидимыми слезами, когда я шлягер за шлягером отдавал в чужие руки. Неужто сам так и останусь по ту сторону кулис?! И ведь у этого Егора Мальцева не самый плохой голос, пару октав тащим – и ничего. Посидел, подумал, поэкспериментировал, что может подойти из эстрадного для моих вокальных данных, и остановил свой выбор на песне «Трава у дома». Сейчас страна болеет космосом, все мальчишки хотят стать космонавтами, а взрослые уверены, что доживут до того дня, когда на Марсе яблони зацветут… Наивные. Но поддержать порыв эстрадной песней можно, тут она в самый раз.

Записать ее удалось на все той же студии Всесоюзного радио вместе с эстрадно-джазовым оркестром под управлением Вадима Людвиковского благодаря одному звонку Блантера. Жаль, что к нынешним электрогитарам нет практически никаких «примочек». Даже на Западе пока еще музыканты экспериментируют с эффектами, что уж про СССР говорить. Даже синтезатора нет завалящего. Поэтому вместо соло на гитаре оркестр исполнял соло на скрипках. А куда деваться?! Партию бас-гитары пришлось показывать самому. На счастье, басист оказался понятливым.

А уже в эфир вещь ушла после того, как запись не без протекции того же Блантера попала на стол председателя Государственного комитета по радиовещанию и телевидению при Совете Министров СССР Сергею Кафтанову. Того песня зацепила, и вскоре она прозвучала в программе «В рабочий полдень». Нужен был толчок, трамплин, который придал песне нужное ускорение.

3 февраля, за полтора месяца до старта чемпионата, как Ильич и обещал, Бесков привлек меня к тренировкам со взрослой командой. Вместе ЦСКА я отправился на последний предсезонный сбор на Черноморское побережье Кавказа. Пришлось отпрашиваться из училища на месяц, и то свою роль сыграло письмо, подписанное самим заместителем министра обороны, Артынова была против того, чтобы я гробил свое здоровье на футбольных полях, упирая на то, что серьезные занятия музыкой и большой спорт несовместимы. Хотя до этого с тренировками в школе ЦСКА как-то мирилась.

В общем, на море я все-таки улетел с командой, в которой мне сразу дали прозвище Композитор. Как-никак все уже знали, кто автор песен, которые исполняют Бернес, Клемент, Миансарова и прочие звезды отечественной эстрады.

Нас разместили в военном доме отдыха в Кудепсте – микрорайоне Сочи. Кстати, там впервые я и услышал по радио свое исполнение песни «Трава у дома». И не я один. Вечером того же дня Бесков отозвал меня в сторонку:

– Егор, хорошая песня «Трава у дома», мне понравилась. Но учти, что в не таком далеком будущем тебе придется делать выбор – футбол или эстрада. Так что давай определяйся. Не хочу на тебя давить, но футболист из тебя может получиться неплохой. А музыкой вполне можешь заняться, когда уйдешь из большого спорта.

Блин, сговорились они, что ли… Артынова меня от футбола отваживает, Бесков от музыки! А я вот хочу и рыбку съесть… Хотя это плохое сравнение. Одним словом, пока музыка не мешала футболу, и наоборот, так что я предпочитал пока оставить все как есть.

Ну да, если я рассчитывал, что мне все будет даваться столь же легко, как и в молодежке, то жестоко ошибался. Нагрузки здесь оказались не в пример больше, а в двухсторонках новоиспеченные партнеры со мной не церемонились. После одного из жестких подкатов со стороны Альберта Шестернева я кое-как дохромал до скамейки запасных, где врач команды осмотрел мою ногу и сунул пакет со льдом. Мол, держи пока, отдыхай. Следующий день пришлось пропустить, затем я вернулся к прежним нагрузкам, а синяк еще долго не сходил.

Но все-таки, похоже, кое-что я сумел продемонстрировать за отпущенный мне месяц предсезонки, потому как по возвращении в Москву Константин Иванович меня похвалил и сказал, что если я буду так же прогрессировать, то уже в следующем сезоне могу рассчитывать на приглашение в основную команду.

А в преддверии 12 апреля ко мне подошла директор музучилища.

– Егор, – сказала Лариса Леонидовна, – ты же у нас на радио вовсю звучишь с песней «Трава у дома», вот на тебя и пришла разнарядка. Выступишь на концерте в преддверии Дня космонавтики. Ожидаются первые лица государства, и возможно, космонавты Юрий Гагарин и Герман Титов.

– Но у нас же игра в этот день в чемпионате Москвы…

– Возражения не принимаются, на кону честь нашего училища. Вот здесь я тебе записала время, адрес и фамилию человека, к которому тебе нужно будет приехать послезавтра. Там пройдет первая репетиция, от занятий я тебя на этот день освобождаю. И как поедешь – не забудь захватить свидетельство о рождении.

Ну да, мне же 16 исполнится 10 мая, потом можно и паспорт получить, а пока, как маленький, буду пользоваться свидетельством.

А ехать мне нужно было не куда-нибудь, а в Дом Союзов. Концерт же планировался на сцене Колонного зала. Эх, а ведь в свое время довелось мне петь с этой сцены. Неужто история повторяется столь причудливым образом?

Здесь я сразу попал в руки режиссера предстоящего мероприятия – редактора Главной редакции музыкального радиовещания для населения СССР Игоря Борисовича Аксельрода. А я ведь помню его совсем пожилым, сейчас же он вполне еще в соку, деятельный, полон сил и энергии.

– С такими молодыми исполнителями мне еще работать не доводилось, – заявил Игорь Борисович, задумчиво глядя в мою сторону. – Разве что когда выступал детский хор. Ну ничего, надеюсь, мы сработаемся.

Я тоже на это надеялся. Главное, чтобы вокал не подвел во время концерта, все-таки я еще не до конца был уверен в своих еще не заматеревших голосовых связках. Сразу попросил предоставить мне пару бэк-вокалистов. Если в студии у нас получалось наложить мой собственный голос сверху моего же, то живой концерт – дело совсем другое. «Бэков» нашли быстро, но для начала мне дали выучить очередность выхода артистов.

Концерт открывал Марк Бернес с моей «С чего начинается Родина». Следом выступала Клавдия Шульженко с песней «Молчание». Я шел седьмым, следом за Владимиром Нечаевым, который был заявлен с композицией «Костры горят далекие», а после меня выступала Капиталина Лазаренко, которой аккомпанировал Давид Ашкенази. Имя исполнительницы знакомое, но мне всегда казалось, что ее зовут Капитолина, а тут, похоже, лишняя буква «а» закралась в имени. Опечатка, наверное, о чем я и сказал Аксельроду.

– Никакой ошибки, молодой человек, ей родители дали имя в честь труда Карла Маркса «Капитал». Я на своем веку еще и не такие имена встречал.

Да уж, я тоже прекрасно помнил истории, как в 20-е и 30-е годы родители называли своих отпрысков Авангардами, Векторами, Владиленами, Олимпиадами, Октябринами… Один знакомый рассказывал, что лично знал женщину с именем Даздраперма – Да здравствует первое мая. Хотя я подозревал, что товарищ просто прикалывается. Но в любом случае Капиталина – это еще и в самом деле ерунда.

Должна была выступить еще и Лидия Клемент с песней «Нежность». Видно, организаторы концерта тоже решили, что композиция о космонавтах, ну или летчиках как минимум. А все космонавты – бывшие или действующие летчики, так что песня написана Пахмутовой и Добронравовым словно по заказу. Хотя какие еще Пахмутова и Добронравов?! Теперь уже я автор, получается, как ни крути.

Все мы собрались окончательно 9 апреля на генеральной репетиции, за два дня до правительственного концерта, который должен был состояться 11-го числа. Репетицию почтила своим присутствием Екатерина Фурцева. Легендарная при жизни министр культуры СССР расположилась в четвертом ряду, рядом с Аксельродом, который постоянно ерзал на месте, и вытирал носовым платком потные лоб и шею.

Екатерина Алексеевна, напротив, сидела как королева на троне, с прямой спиной и невозмутимым лицом. Даже глядя в щелочку из-за кулис, я словно чувствовал на себе ее пристальный, немигающий взгляд. Черт, на сцену-то страшно выходить, выступая перед Ельциным и Путиным, даже так не волновался.

Между тем репетиция шла своим чередом. Исполнители выходили по своим порядковым номерам. Отстрелявшийся первым Бернес, видя мое волнение, успокаивающе хлопнул по плечу:

– Не боись, Егорка, прорвемся!

– Говорят, у Фурцевой очень уж крутой характер.

– Есть такое, не женщина – кремень. Министром стала недавно, но сразу принялась наводить в ведомстве свои порядки. Но ты, главное, не давай слабину. Держись уверенно, если будет о чем-то спрашивать – отвечай четко, взгляд не отводи. Да и песня у тебя хорошая, как раз в тему. Я думаю, Екатерине понравится.

Мое выступление прошло будто в тумане. Исполнил песню в сопровождении эстрадно-симфонического оркестра Центрального телевидения и Всесоюзного радио под руководством Юрия Силантьева, помня лишь одно – не тушеваться. Хорошо, парни с бэк-вокала не подкачали, а ведь тоже, наверное, волновались, хотя за ними всего лишь помощь на припеве. Уже за кулисами меня начало отпускать. Пальцы мелко подрагивали, спина была мокрой от пота. Однако… Кто там говорил, что петь – не мешки ворочать?

– Молодец, хорошо выступил, – поздравила меня Клемент. – И держался неплохо, самый экспрессивный номер. По-моему, Фурцевой понравилось. Кстати, это ведь ты написал песню, которую я исполняю?

– Есть такое, – скромно пожал я плечами.

– Отличная вещь, я когда в первый раз ее пела – у меня ком в горле стоял. Просто удивительно, что автор такой песни по существу еще подросток.

Ага, вот бы ты удивилась, если бы знала, что мне на самом деле 63… нет, уже 64 года, учитывая, что день рождения в той жизни я отмечаю 18 января. Что-то затягивают медики с моим выводом из комы. Может, я вообще уже помер, и заселился в это тело окончательно? Оставалось только гадать и ждать, вдруг рано или поздно я очнусь на больничной койке снова пенсионером. А я уже, честно говоря, как-то привык к этому телу, все-таки приятно себя чувствовать молодым и здоровым. И даже уже вроде бы не так сильно и хотелось вернуться в будущее. Ну а что меня там ждет? Дочь от первого брака уже взрослая, еще пятнадцать лет назад свалила в Канаду, и там живет своей жизнью, пару внуков уже мне родила. Я ее года два не видел на момент, как меня током шандарахнуло. Не видел, правда, вживую, по скайпу-то мы с ней раз в неделю, но общались. Кстати, вполне может быть, прилетела в Москву и сидит теперь у моей постели уже… Уже скоро как год, елы-палы. И не знает, что папаша тут в теле юнца развлекается с девочками-ровесницами и заделался гениальным композитором. Может, даже порадовалась бы за меня.

А после окончания генеральной репетиции нас собрали всех вместе, пред светлые очи Екатерины Алексеевны. Фурцева всех поблагодарила, сказав, что репертуар подобрался неплохой, но все же высказав небольшое замечание в адрес Олега Анофриева:

– Олег Андреевич, вы в своей «Песне о друге» не могли бы свистеть чуть менее громко? А то прямо у меня лично уши заложило.

– Хорошо-хорошо, я просто чуть отстранюсь от микрофона, – пообещал Анофриев.

Под занавес беседы Фурцева обратила свое внимание на меня. Честно говоря, я надеялся, что этого не случится, даже чуть спрятался за спины других исполнителей, но Екатерина Алексеевна все же меня высмотрела.

– Егор Мальцев? А ты чего там прячешься? Мне твое выступление, кстати, понравилось. По сравнению с остальными выглядело это живо, динамично, и песня такая… жизнеутверждающая! Особенно приятно, что посвящена она космонавтам. Ты ведь и автором являешься, если Игорь Борисович меня не обманул? Ты специально ее сочинил к этой дате?

– Ну не то чтобы специально… Просто вдохновился полетом Юрия Гагарина и понемногу в моей голове складывались музыка и текст. Вот как раз после Нового года все и сложилось.

– Очень вовремя сложилось, Егор. Что ж, товарищи, надеюсь, послезавтра вы выступите так же хорошо. И запомните, Олег Андреевич, насчет свиста. До свидания!

В день концерта, который начинался в 18 часов, мама с утра выгладила мой лучший костюм. Переодеться я должен был уже в гримерке Колонного зала, так что пришлось ехать на такси, держа костюм в руках. Естественно, личную гримуборную мне не выделили, пришлось делить ее как раз с Анофриевым. Тот все ходил и насвистывал, пробуя разные тональности. Похоже, после совета Фурцевой Олег никак не мог прийти в себя, видно было, переживал. Еще бы, в зале должны были присутствовать первые лица страны, и опозориться перед ними – значит, подписать себе приговор.

Для меня это тоже было актуально, как-никак моя творческая жизнь в этом теле только начиналась. Одно дело – вспоминать и переписывать знакомые песни, подсовывая их другим артистам, и совсем другое – выйти и спеть самому. Но тут я все же полагался на свой опыт из той жизни.

Анофриев выступал позже меня, предпоследним, я про себя ему посочувствовал. Долго ему еще придется тут страдать. А лучше всего Бернесу, спел – и свободен. Хотя Аксельрод попросил никого никуда после концерта не расходиться, все артисты были приглашены на банкет по случаю Дня космонавтики. Пьянка намечалась в одном из залов Дома Союзов. Интересно, хотя бы шампанского удастся выпить, или мне опять газировку подсунут?

Чем ближе был мой выход, тем больше я мандражировал. Господи, быстрей бы уже что ли. Как-будто первый раз, а ведь на самом деле за моей спиной столько выступлений, в том числе и на правительственных концертах… Тяпнуть бы чего. Вон у Анофриева на столике бутылка коньяка почти непочатая.

Заметив мой взгляд, Олег понимающе кивнул:

– Брызнуть от нервов капелюшку?

– Ну если только капелюшку.

Жидкость огненным смерчем пронеслась по пищеводу, и спустя минуту я почувствовал себя куда лучше. Сердце замедлило свой бешеный бег и, пользуясь моментом, я стал распеваться.

Но когда дверь раскрылась и появившийся в дверном проеме Аксельрод сказал: «Мальцев, готовься», меня снова начало потряхивать. Егор, держи себя в руках, уговаривал я себя, все будет нормально.

Стоя за кулисами, я с закрытыми глазами слушал анонс своего выхода.

– Дорогие друзья, а сейчас перед вами выступит молодой исполнитель Егор Мальцев, – говорил Брунов. – Егору еще нет шестнадцати, но он уже успел зарекомендовать себя талантливым композитором и поэтом, достаточно сказать, что на этом концерте звучат две его песни. Одну вы уже слышали в исполнении Марка Бернеса, вторую услышите чуть позже. А сам Егор сегодня выступает с песней «Трава у дома». Поприветствуем, товарищи!

Я в сопровождении «бэков» вышел на сцену под аплодисменты на негнущихся ногах. Эх, нужно было еще рюмашку тяпнуть. Ну все, к черту, собрались, в зал не глядим и поем. Но взгляд сам собой ткнулся в правительственную ложу, где я рассмотрел Хрущева, что-то рассказывающего своему не менее пожилому соседу. Рядом сидели Гагарин и, кажется. Титов. Але, Никита Сергеич, так-то я и для вас пою, поболтать можно и потом. Встряхнув себя таким образом, я выслушал вступление и запел песню Мигули и Поперечного:

«Земля в иллюминаторе

Земля в иллюминаторе

Земля в иллюминаторе видна…»

Ну что, к концу первого куплета я окончательно пришел в себя и дальше выдал с той экспрессией, с которой даже «Земляне» не пели в классическом варианте. Снова взгляд в ложу. Гляди-ка, а Хрущ весь внимание, ну теперь только остается молиться, чтобы ему понравилось. А то еще устроит выволочку, как художникам-авангардистам в Манеже. Интересно, та выставка уже состоялась или еще будет? От нее что-то в памяти задержалось только выражение Никиты Сергеевича про пидарасов.

Фух, кажется, отпелись. Покидая сцену под несмолкающие овации, молил лишь об одном – только бы не свалиться прямо на сцене. Потому что выступление далось мне ох как нелегко, ноги уже совсем не держали. Кое-как добрел до гримерки, и попросил Анофриева налить еще. Вот так лучше, успокойся, Леха-Егор, все позади, можешь расслабиться. Рубашку хоть выжимай. Интересно, можно уже переодеваться или в таком виде ходить до банкета? Ладно, рисковать не буду, перетерплю.

К окончанию концерта я совсем пришел в себя и даже вышел в коридор следом за Анофриевым, который отправился на сцену. Здесь суетились гримеры, носились костюмеры, еще какие-то люди… Сшибут еще, чего доброго. Вернулся обратно в гримерку и стал дожидаться финальной песни.

А затем был банкет с участием Хрущева, Фурцевой, еще каких-то деятелей партии и правительства, ну и, конечно, Гагарина и Титова. Прежде чем народ приступил к выпивке и закускам, Никита Сергеевич с бокалом в руке произнес речь о советском космосе, где мы оказались первыми из первых, уделав проклятых янки, и что скоро первыми высадимся на Луне. Ага, щас, уже высадились. Я-то знал, чем все закончилось. Но в то же время подозревал, что америкосы устроили грандиозную аферу, сняв «высадку» в павильоне. Но мы-то в любом случае даже в 2016-м до Луны не добрались.

Мне тоже удалось поднять бокал с шампанским, никто не придирался, что я еще несовершеннолетний. Вскоре народ расслабился, началось хождение по залу, непринужденное общение парами и группками. А мне с кем потрещать? Бернес вон нашел себе уже парочку, болтает с Гагариным. Тут мой взгляд упал на Клемент, которая мило улыбалась наконец-то отсвистевшему свое Анофриеву. Какая улыбка, какие ямочки на щеках… Неудивительно, что в нее было влюблено полстраны.

Когда Анофриев отлучился к столу с закусками, я быстро приблизился к певице.

– Лидия Ричардовна…

– А, Егор! Еще раз спасибо за песню, и ты тоже здорово выступил.

– Лидия Ричардовна, ваше выступление получилось вообще потрясающим, но я к вам не по этому поводу.

– А что случилось?

– Сон мне на днях приснился нехороший. Будто бы вы, – я сглотнул застрявший в горле комок, – будто бы вы умерли от меланомы.

– Егор, что за ужасы ты рассказываешь!..

– Сам бы посмеялся, но, к сожалению, некоторые мои сны имеют свойство сбываться. Несколько раз уже такое случалось. А что касается родинок, то одна мамина знакомая сковырнула невус, а через несколько месяцев у нее обнаружили четвертую, неизлечимую стадию рака кожи. Поэтому и предупреждаю, чтобы вы с родинками и вообще были аккуратнее, следите за своей кожей, а при малейшем подозрении сразу же идите к дерматологу, а лучше напрямую к онкологу.

Клемент, малость побледневшая, поставила свой бокал на столик.

– Не паникуйте раньше времени, просто следите за собой, и все будет нормально, – успокоил я певицу.

– Егор, вот ты где!

Я обернулся. Ко мне приближался Бернес вместе с Гагариным и Титовым. Блин, Юрию Алексеевичу тоже, что ли, намекнуть про его гибель в 68-м? Но до нее еще целых шесть лет, да и вторая история подряд про «вещий сон» может превратиться в фарс.

– Вот он, наш самородок, – представил меня своим спутникам Марк Наумович.

Мы обменялись рукопожатиями.

– А не про тебя ли нам Леонов и Комаров рассказывали? – спросил Гагарин. – Не ты им пел под гитару в Серебряном Бору?

– Было такое дело, – скромно потупил я взгляд.

– Действительно, талант, – поддержал Титов.

– А мы захотели просто познакомиться с парнем, который так здорово спел про траву у дома, – снова вклинился Гагарин. – Наверное, все свободное время отдаешь музыке?

– Почему, я еще занимаюсь в футбольной школе ЦСКА…

– Серьезно? А я как раз страстный футбольный и хоккейный болельщик, и болею как раз за армейцев. И как твои успехи в спорте?

– Предсезонку уже проходил с основным составом, Бесков сказал, что если буду так же прогрессировать, то в следующем сезоне уже смогу играть в основе.

– Ребята, это же уникум! Ну что ж, Егор, успехов тебе в музыке и спорте. А нам пора идти, Хрущев нас уже ищет.

Космонавты отчалили, а я под шумок решил сделать ноги. На больших стенных часах уже одиннадцатый час вечера, мама-то волнуется, что я да как, не спит, а ей утром на дежурство. Так что я незаметно выскользнул из зала, в гримерке переоделся и отправился домой. На этот раз на метро, нечего деньгами швыряться, а то мы на телевизор копить начали, не все же ходить к соседям по вечерам кино и концерты глядеть.

Глава 11

Сидя у окна, глядел сквозь исцарапанное стекло во двор и задумчиво выстукивал на щеке чайной ложечкой мелодию Гершона Кингсли «Popcorn». Ту самую, что когда-то в будущем в фильме «Мы из джаза» выстукивал Игорь Скляр. Странное сочетание, согласитесь: в будущем – выстукивал. Но вот такие парадоксы порой подкидывает жизнь.

Дома в этот вечер я находился один, мама отправилась в очередной кинопоход с Ильичом. Родительница цвела, а отношение Ильича на тренировках ко мне никак особо не изменилось. Ну и хорошо, незачем посторонним что-то подозревать.

Сестра, похоже, также в этот вечер с кем-то встречалась. Я даже подозревал с кем, как-то раз видел в окно, как ее поджидал внизу с вялым букетиком в руках какой-то студент непримечательной наружности. Но я не ставил крест на парне заранее. Пусть он внешне неказист, зато, быть может, в будущем станет гениальным ученым. Недаром Катька как-то при маме обмолвилась, что некий Павел – лучший ученик на их курсе.

А ведь завтра последний учебный день в музучилище. Но каникулы получатся неполноценными, нас – вчерашних первокурсников – обещали загнать в какое-то подмосковное хозяйство на сельхозработы, сроком на целый месяц. Вроде как на прополку свеклы. Хотя я сомневался, что меня это распоряжение также коснется. У нас вовсю шло первенство Москвы, в своей команде я был незаменимым игроком, и думаю, Ильич позвонит куда надо, чтобы меня отмазали от поездки в село. Тем более он вовсю крутит с моей мамой. И не надоело им уже несколько месяцев делать вид, что они ходят в кино? Я-то даже в этом теле уже не мальчик, ростом выше мамы, а в ней метр семьдесят точно будет. Да и не мальчик в плане физическом. Да-да, у нас с Лисенком это самое случилось, аккурат в мой день рождения, который мы проводили в прогулках по столице. Вот в одном из укромных уголков парка «Красная Пресня» мы и уединились, после чего Ленчик перестала быть девственницей. А насчет себя я не был уверен, вполне вероятно, что и до Ленки у Егора имелись близкие отношения с представительницами противоположного пола. С той же Любкой, например. Но лично для меня это был первый секс в этом юном, здоровом теле, на майской травке, под старым дубом, над которым проплывали легкие перистые облака. Впрочем, облака видела Ленка, это она лежала на спине. Хотя по большей части все же с зажмуренными глазами. Надеюсь, что зажмуренными от радости, крови было совсем чуть-чуть.

И кстати, меня после получения паспорта наконец сняли с учета в Комиссии по делам несовершеннолетних. Все прошло, как с белых яблонь дым, биографию можно начинать с чистого листа. Ну или с тех пор, как Егор Мальцев занялся футболом и музыкой. А еще я получил паспорт и стал полноценным членом советского общества.

После того, как я выступил на концерте ко Дню космонавтики, стал настоящим героем нашей коммуналки. Тем более что концерт в записи показали по Центральному телевидению. Смотрели мы его у соседей, куда и без нас набилось несколько обитателей коммунальной квартиры. На маленьком экране телевизора с неважным приемом сигнала меня были хорошо видно, только когда показывали крупные планы. Но и этого хватило, чтобы моментально подняться в глазах всех соседей. Да и не только в их. В училище я тоже получил свою порцию восхищения, свои 15 минут славы. Меня даже заставили выступить на комсомольском собрании учебного заведения, где я добрых полчаса рассказывал, как комсомолец Мальцев принимал участие в правительственном концерте и ручкался с самим Гагариным. Про коньяк и подгибавшиеся ноги с пропотевшей рубашкой я благоразумно промолчал. Ну и про свое предсказание Лидии Клемент.

Кстати, о телевизоре… Авторские отчисления стекались на сберегательную книжку мамы, и к этому времени на ней уже лежало около пятисот рублей, а если точнее, то после посещения сберкассы на прошлой неделе мама выяснила, что на книжке у нее лежат 480 целковых. Так что на днях мы планировали ехать в ЦУМ, где в отделе электротехники присмотрели телевизор черно-белого изображения «Старт-3» производства Московского радиотехнического завода. Стоил он 234 рубля.

Этот день настал 12 июня. Мама одела свое лучшее платье, я же наотрез отказался рядиться в костюм, предчувствуя, что мне же и придется нести телевизор до стоянки такси, а значит, был шанс что-то порвать или испачкать. Значит, рисковать костюмом ни к чему. Народу в отделе толкалось много, но присмотренная нами модель, к счастью, еще не была распродана. Продавец принес из склада-подсобки картонный ящик, извлек из него аппарат и принялся проверять его работу. Да уж, это вам не LCD-телевизор с диагональю 55 дюймов, но в то же время и не послевоенный «КВН-49» с увеличительной линзой на глицерине, стоявший на соседней витрине. Ничего общего, кстати, со стартовавшей в 60-х игрой «Клуб веселых и находчивых» не имевший, как многие позже думали. В нашем случае аббревиатура КВН произошла от первых букв фамилий разработчиков: Кенигсона, Варшавского и Николаевского. Хотя в народе ходила и такая расшифровка аббревиатуры: «Купил – Включил – Не работает».

Наш телевизор работал. Правда, к нему пришлось дополнительно покупать телеантенну в виде усов. До стоянки такси ее несла мама, я же волок телевизор, весивший явно больше 20 кг, и боялся споткнуться. Обидно было бы разбить такую вещь.

В нашей большой комнате прием сигнала был вполне нормальный. По телевизору в это время показывали симфонический концерт, и мама с сестрой тут же уселись перед приемником с сияющими счастьем лицами. А я сел за стол пить чай с пирожными безе, которые родительница купила утром в кондитерском по пути с дежурства. И за чаем думал, что не мешало бы задуматься и о холодильнике. Зимой некоторые продукты – сливочное масло, куриную тушку или колбасу – еще можно было вывесить в авоське за окно, в надежде, что их не поклюют птицы, а летом единственным местом спасения скоропортящихся продуктов была обычная вода из крана, налитая в емкость. Таким образом у нас по-прежнему хранилось, например, сливочное масло.

Так что холодильник был нужен. И я, не предупреждая маму, уже успел на днях наведаться в другой отдел ЦУМа, где присматривался к холодильникам. Учитывая размеры нашей жилплощади, большой агрегат типа «ЗиЛ-Москва» занимался бы слишком много места. А вот «Саратов-2» мне показался в самый раз, да и ценой выгодно отличался в меньшую сторону, его покупка обошлась бы всего в пару сотен рублей. Правда, дизайн похуже, но тут уж выбирать пока не приходилось. Даст Бог – со временем и квартира появится приличная, куда можно будет что угодно поставить. А про холодильник мы в семье Мальцевых говорили давно, но если раньше его приобретение казалось несбыточной мечтой, то в последнее время такая покупка выглядела вполне реальной.

Именно я настоял, чтобы мы не затягивали с покупкой холодильника. И всего неделю спустя после приобретения телевизора в наше жилище грузчики затолкали аппарат для хранения скоропортящихся продуктов. Соседи сдержанно поздравили, причем в глазах некоторых из них я заметил отблески зависти. А поскольку зависть до добра не доводит, то вполне вероятно, что скоро могут начаться «заподлянки». Почему бы, например, не плюнуть в кастрюлю супа удачливым соседям? Это, так сказать, из простейшего.

Между тем, кстати, магнитоальбом группы «Апогей» с моими песнями размножался с небывалой скоростью. И это даже учитывая дефицит магнитофонов в то время! Как-то, шлепая из училища в сторону остановки, услышал из окна усиленную динамиком «Шизгару» и понял, что жизнь удалась. Вдвойне я это осознал, когда меня пригласили на Всесоюзное радио в прямой эфир воскресной программы «С добрым утром!» Ведущая мило со мной общалась, интересуясь подробностями моих творческих успехов, периодически перескакивая на личную жизнь. В смысле на учебы и занятия спортом, поскольку заранее навела обо мне справки. Наше общение то и дело прерывалось моими песнями в исполнении Бернеса, Миансаровой, Магомаева, Клемент… К моему огромному удивлению, прозвучала даже «Back In The U.S.S.R.». Оказалось, что одна из копий магнитоальбома оказалась в редакции программы, там подсуетились, пробили ВУОАП, выяснили, что авторство песен с альбома зарегистрировано, и с санкции своего руководства начали понемногу гонять их в эфире.

Мало того, альбомом «Дебют/Debut» заинтересовались зарубежом. Правда, пока в ближнем зарубежье. Эту новость мне сообщили, позвонив на общий коммунальный телефон, из Министерства культуры. Поинтересовались, смогу ли я прийти к ним в такое-то время вместе с музыкантами «Апогея», я обещал разузнать и перезвонить как можно быстрее по оставленному телефону некоей Арине Афанасьевне. Двое из участников группы на ближайший месяц дикарями укатили на Черное море, один лежал дома со сломанной лодыжкой, и только Миха был в Москве и здоров. Выяснилось, что именно он официально является руководителем коллектива, а значит, уполномочен вести переговоры от имени остальных музыкантов. Этот вариант неизвестную Арину Афанасьевну устроил, она попросила нас захватить паспорта, а Миху еще и документ, где он прописан худруком, и через день мы с ним вступили под своды Министерства культуры. Думал, может быть. Доведется встретить в кулуарах Фурцеву, она наверняка меня запомнила после того концерта к только что учрежденному Дню космонавтики. Нет, не довелось, и мы попали в кабинет той самой Арины Афанасьевны Жучковой, с которой я общался по телефону.

Женщина она оказалась весьма плотного телосложения. Особенно выделялся размерами таз, что на нас с Михой произвело впечатление, когда хозяйка кабинета поднялась, чтобы поприветствовать вошедших. Но теткой она оказалась нормальной. Представила нам присутствовавшего здесь же товарища из венгерского минкульта Габора Сапари. Как нам шепнула Жучкова, это был прямой потомок премьер-министра венгерского королевства Дьюлы Сапари, возглавлявшего кабинет министров в конце 19 века. Потомок выглядел как-то скромно, этакий плюгавенький мужичок с залысиной. Так ведь и Бонапарт, говорят, не блистал телосложением, а сколько всего наворотил!

– Мы заключаем договор с венгерскими товарищами, она покупают магнитоальбом и издают у себя в виде грампластинки, – перешла к официальной части Арина Афанасьевна. – Только, если вы не против, на обложке будет название не «группа „Апогей“», а «ВИА „Апогей“». Не против? Ну и хорошо… Договор уже составлен, венгерское Министерство культуры готово перечислить нам 50 тысяч в инвалютных рублях. Вам остается поставить свои подписи здесь и здесь. Вам, Егор, как автору произведений, а вам, Михаил, как руководителю ансамбля… Предвижу ваш вопрос и спешу заверить, что свои отчисления вы также получите. Пятьсот рублей на сберкнижку получает Егор, как автор текстов и музыки, столько же – ваша группа на всех. Деньги коллектива будут переведены на вашу сберкнижку, Михаил.

– Чистыми? – поинтересовался Миха.

– Да, это уже за вычетом налогов. Вы еще сомневаетесь? Я бы на вашем месте подписала без лишних вопросов. Верно я говорю, товарищ Габор?

– Да-да, конечно, – на приличном русском ответил венгр, обезоруживающе улыбнувшись во все 32 зуба.

Я тут же вспомнил про свою пятерку снизу справа, которая побаливала уже с неделю. Все никак не дойду до стоматолога. Только представлю, как мне будут сверлить зуб без всякой анестезии – заранее плохо становится. Все-таки и своих плюсов в будущем было немало.

В общем, подписали мы контракт, никуда не делись. Не в том положении, чтобы права качать и требовать хотя бы половину суммы. Ну а что, 500 рублей тоже деньги, разве мы рассчитывали на эти деньги, когда записывали альбом? Лично я больше всего боялся, что нас за такую иностранщину и нелегальщину заметут и чего-нибудь впаяют.

Когда же уже наконец мы переедем в нормальное жилье?! Интересно, сколько стоит кооперативная квартира? Мама как-то заикнулась, что у них от Минздрава собираются строить кооперативный дом, как раз ищут дольщиков для вступления в кооператив. А так-то в очереди она лет восемь стояла, была уже в первой сотне, и по идее еще через год-два могла надеяться на ключи от двушки. Но мне что-то не хотелось еще пару лет тусить в коммуналке, душа рвалась в отдельное жилье.

Маму и сестру новость о свалившихся на нас 500 рублях обрадовала донельзя. А чуть позже я всерьез задумался об изготовлении «примочек». Негоже, что парни из «Апогея» не имеют нормальных спецэффектов. На Западе, пожалуй, уже проводятся какие-то эксперименты в этой области, а у нас с «примочками» дело обстояло туго. Вот я и решился попробовать спаять пару-тройку педалей своими руками. Тем более что опыт имелся, в начале 70-х мы с ребятами раздобыли где-то немецкий журнал, где приводились схемы сборки некоторых «примочек». Хорошо, что у одного знакомого папаша хорошо владел языком Гете, причем не только разговорным, но и техническим, он-то по доброте душевной нам все разжевал и даже помог собрать первый блок эффектов под названием «бустер», с помощью которого можно добиться воспроизведения нижних частот и форманты высоких частот в диапазоне 2000-5000 Гц для подчеркивания атаки, и подавить в определенной степени обертона в диапазоне частот 500-1000 Гц.

Ведь что такое гитарная педаль? По существу блок искажения звука, а исказить его можно как угодно. При паянии педали с эффектом «бустер» сигнал с датчика электрогитары поступает на предварительный усилитель, выполненный на полевом транзисторе. С транзистора сигнал поступает на основной усилитель электрогитары, где используются два резонансных контура, поэтому частотная характеристика приставки неравномерна. Первый контур настроен на частоту примерно 2800 Гц, в результате чего усиление приставки на этих частотах возрастает в 10-15 раз. Второй контур настроен на частоту около 500 Гц, и сигналы такой частоты ослабляются приставкой в 2-3 раза. На более низких частотах усиление приставки близко к единице.

Катушки контуров можно использовать готовые, в частности вторичную обмотку согласующего трансформатора малогабаритного радиоприемника. А в качестве гитарного джека могут подойти джеки от телефонных коммутаторов. Они чуток меньше в диаметре, но это не критично, чай руки не из жопы растут, кое-какие навыки в радиотехнике еще не забылись. Ага, и про пружинный ревербератор на голос не забыть, тоже вещь нужная.

Деньги на покупки в размере 50 рублей я выпросил у матери, та дала без вопросов. Однако в ближайшем магазине радиодеталей почти ничего не нашлось. Объездил весь район, и вынужден был констатировать, что что-то в стране с радиодеталями неладно.

Выходил из магазина крайне обескураженный. Тут и нарисовался мужичок средних лет неприметной внешности, который, глядя в сторону, негромко поинтересовался:

– Какие радиодетали вас интересуют?

Что-то мне это напомнило. Ну точно, в фильме «Иван Васильевич меняет профессию» к Шурику также подкатывал спекулянт. Я чуть заметно хмыкнул, но тут меня посетила мысль – не подсадной ли товарищ? Может, он на органы работает, вылавливает потенциальных шпионов, которые все поголовно мечтают собрать передатчик и передавать на Запад секретные сведения? Хотя, скорее всего, у меня просто развивается мания преследования.

Выложил список, товарищ обещал подсуетиться и назначил встречу на следующий день на этом же месте в полдень. Фантастика, но спустя сутки я получил все необходимое для работы! Разве что в магазине прикупил паяльник, припой и канифоль. В итоге все мне обошлось в 35 рублей 35 копеек. А пара педалей досталась мне за трешку. В одном из московских автохозяйств я упросил механика позволить мне после смены скрутить педали газа и тормоза с полуразобранного «ЗиС-150». Была еще педаль сцепления, но она выглядела как металлический квадратик на рычажке и, подумав, я решил ее не скручивать.

– Ты это, шкет, если еще что-то понадобится, приходи, я всегда тут в первую смену, кроме выходных, – оглядываясь по сторонам, сказал автомеханик, сплюнул через зуб и закурил «беломорину».

– Если только педали, – ответил я.

В известность о том, зачем мне на самом деле понадобились эти детали автомобилей, я решил автообслугу не ставить. Все равно не поймет, ему бы только казенное имущество из-под полы кому-нибудь толкнуть. А педали в будущем мне могут понадобиться. Если первый блин не выйдет комом, то дело можно подставить на поток.

На изготовление «бустера» ушло около недели. Педаль получилась раза в два больше размерами, чем я предполагал. Испытывали ее на репетиционной базе группы «Апогей». С собой я захватил паяльник с припоем и канифолью, чтобы уже на месте с помощью мультиметра, в народе называемого цэшкой, проверять контакты у гитары, определяя, какой именно провод является массой. Закончив паять под внимательными взглядами музыкантов, всунул внутрь «примочки» пару батареек, подключил «Gibson» на вход и выход на усилитель.

– Ну что, с Богом?

– Давай, – махнул рукой Миха, в чьих глазах читалась такая же надежда, как, наверное, и две тысячи лет назад в глазах страждущих исцеления от прикосновения Иисуса.

Что сказать… Опыт удался, звук после незначительных настроек и щелканья тумблеров на педали получился вполне приемлемого качества. Отыграл классический блюз из репертуара Би Би Кинга, после чего парни и вовсе пребывали в легком шоке, глядя на меня, как на пришельца с другой планеты.

– Обалдеть, – выдохнул наконец Жора.

– А при желании педаль можно снять и оставить одну кнопку, – сказал я. – Просто с педалью выглядит посолиднее, да и не промахнешься.

Следом за три дня я сделал любимую Джимом Хендрикосом «квакушку», вызвавшую чуть менее бурную, но все же предсказуемую реакцию. Затем совершил еще один набег в автохозяйство, разбогатев дополнительно на пару педалей. Ну и в магазин радиодеталей пришлось наведаться. И за неделю спаял еще две «примочки» – «дисторшн» и «овердрайв». Пришлось личным примером обучать Миху пользоваться этой коллекцией блока эффектов. Н парень он оказался понятливый, все схватывал на лету, так что вскоре уже удивлял слушателей на концертах группы «Апогей». А заодно и рекламировал мое ноу-хау, стыренное из будущего.

Неудивительно, что вскоре от заинтересованных лиц посыпались предложения, причем не только от московских музыкантов, и пришлось ставить производство педалей на поток. Толкал я их по пятьдесят рублей за штуку. Альтернативы-то не было, так что цену я устанавливал, исходя из себестоимости комплектующих плюс время и труд. Толкал педали через Миху, чтобы не светиться самому, и заранее попросил парня не афишировать мое имя. А то ведь докопается какой-нибудь ОБХСС, призовут к ответу как спекулянта. Хотя какой на фиг спекулянт! Я же не перепродаю, а сам изготавливаю, цеховик своего рода.

Но и за это наваляют, чего доброго. Сашке Новикову в свое время «червонец» впаяли за такие дела, правда, отсидел пять, но тоже приятного в этом мало. К тому же, ведь у нас в стране Левша через одного, быстро раскусят, как там все собрано, и сами начнут клепать. Вот тогда моей монополии придет финиш. Так что после недолгого колебания я направил свои стопы в «Комитет по изобретениям и открытиям при Совете Министров СССР», регистрировать изобретения.

– Вы что же, молодой человек, всерьез думаете, что эти ваши педали принесут советскому обществу какую-то пользу? – спросил пожилой чиновник, глядя на меня поверх приспущенных на нос очков.

– Принесут, не беспокойтесь, – выдал я заранее заготовленную сентенцию. – Вот увидите, их еще западные музыканты у нас покупать начнут, а валюта стране пригодится.

Это довод склонил чашу весов в мою пользу и, заплатив энную сумму, я получил на руки четыре авторских свидетельства.

Но помимо поисков личной выгоды настал момент, когда я невольно задумался и о том, как можно принести пользу СССР не только экспортом гитарных педалей. Почитал как-то на досуге «Правду» на уличном стенде, где приводилась речь Председателя Президиума Верховного Совета СССР Леонида Ильича Брежнева о положении в стране. Нет, ничего революционного, напротив, будущий генсек всячески превозносил политику партии и правительства, и Никиты Сергеевича в частности, делая упор на достижениях сельского хозяйства. Ну да, конечно, только вскоре начнем закупать зерно за границей, если уже не начали. Почему вдруг – этого я не помнил, как-то не зацикливался никогда на политических и экономических вопросах. Но того, что наворотили в будущем Горбачев и Ельцин, не одобрял.

Ведь если что-то серьезное происходит в обществе – ищи, кому это выгодно. Каким боком видел в Перестройке свою выгоду Меченый? А последующая демократизация при Запойном? Понятно, что развал сильной державы был выгоден нашим западным оппонентам, прежде всего Соединенным Штатам. И без их участия наверняка не обошлось. Но как именно они поучаствовали – я мог только догадываться.

Что касается Андропова, то, по словам знавших его биографию не понаслышке – а в обществе «Динамо» на посиделках в бане меня судьба сводила и с такими людьми, правда, вышедшими на заслуженный отдых – рассказывали, что главный чекист был отнюдь не таким рыцарем без страха и упрека, каким его многие воспринимали. Вот кого поминали добрым словом, так это Шелепина и Семичастного. Говорили, что окажись эти люди во главе государства, все могло бы пойти по другому, более оптимистичному сценарию. Сейчас, если я не ошибаюсь, Шелепин из Комитета уже перешел в секретари ЦК КПСС, а его место в кресле председателя КГБ занял как раз Семичастный.

Может быть, рассказать им все, как будет?

Но если я рискну встретиться с кем-то из них лично, то последствия для меня могут быть самыми непредсказуемыми. От одобрительного похлопывания по плечу и обещанием направить СССР по верному пути до заточения в психушку, где остаток дней я проведу, пуская слюни под воздействием транквилизаторов.

Нет, такой вариант меня не устраивал. Так что если и предупреждать Шелепина с Семичастным – то анонимно. Например, подкинуть им письмо с подробным описанием будущего. А чтобы поверили – вписать несколько событий из ближайшего времени. А что у нас вскоре случится? Ну, например, размещение ракет на Кубе, что приведет к Карибскому кризису. Можно подкинуть еще несколько предсказаний, типа убийства Кеннеди. Когда его грохнут, в 64-м? Нет, по-моему, все же в 63-м. В любом случае в письме можно сослаться на старческую память, мол, не все события помню, столько лет прошло.

А вот кому именно подкинуть? Председателю КГБ? Хрена к нему так просто подберешься. Да и к Шелепину на сраном самокате не подъедешь, но все же к секретарю ЦК будет подобраться попроще, чем ломиться к Семичастному. Ну не ломиться, это я так, преувеличил, но тем не менее.

Эту идею я вынашивал последующую пару недель, и наконец, у меня-таки созрел план, как все это провернуть без последствий для себя. Прежде всего, письмо я планировал печатать на пишущей машинке, иначе остается шанс, что графологи вычислят меня по почерку, пиши я даже левой рукой. И даже на машинке желательно набирать в перчатках, поскольку на клавишах могут остаться отпечатки пальцев.

Вопрос на засыпку: где взять машинку? Купить за 150 рублей? Деньги на сберкнижке были, но на маминой, куда стекались все мои авторские. Я принципиально отказался заводить собственную. Так что, просить? Последует резонный вопрос: «Зачем тебе, сынок, такая сумма»? Не говорить же правду, что собрался писать подметное письмо Шелепину!

А что если где-нибудь спереть машинку? Ведь недаром же в комнатушке Никодима, когда оттуда выносили старую мебель, которой оказалось не так уж и много, я подобрал набор отмычек. Зашел, увидел, подобрал… Никто не обратил внимания на мои телодвижения. А я, не будь дураком, заныкал набор в укромном месте. Причем тайничок оборудовал в старом, нежилом и готовящемся под снос доме недалеко от нашего двора.

Сейчас залезть куда-нибудь намного проще, чем в будущем, где чуть ли не в каждом сортире установлены сигнализация и камеры наружного наблюдения. В итоге своей мишенью я избрал контору метизного завода, что располагался на Шмитовском проезде. На завод я приезжал по заданию нашего завхоза из училища забирать со склада приготовленные для нас метизы в виде ящика шурупов. Меня послали как физически сильного и ответственного студента, поскольку в большинстве своем в училище занимались натуральные ботаны. Причем никакого транспорта не выделили. Мол, там всего ящик, уже оплаченный, и весит двадцать кило, довезешь на трамвае. Билеты с трамвая сдашь в бухгалтерию, две поездки тебе оплатят.

Накладную мне оформляли в конторе заводоуправления, где я и приметил тетку, увлеченно печатавшую на машинке какой-то документ. Сама контора была одноэтажным деревянным зданием с фанерной дверью и простеньким замком. Этот факт мне сразу почему-то запомнился. Да и забор, насколько я помню, был из деревянных досок, в которых тут и там зияли щели.

Оставалось провентилировать вопрос с охраной. Для этого я специально приехал после семи вечера, когда завод замирал, и его покидали последние рабочие. Чай не военное время, нет нужды вкалывать в три смены. Пробравшись сквозь щель в заборе, выяснил, что будка сторожа находится практически на другом конце территории, а собаки здесь не имелось. Вот это меня больше всего порадовало.

Через пару дней, проводив Ленку до дома, я в десятом часу вечера с набором отмычек в кармане отправился на завод. Потренировался с ними еще заранее в домашних условиях, оказалось, нашу комнату можно вскрыть на раз-два. Надеялся, что и в конторе не встречу каких-либо сюрпризов.

Обойдя завод по противоположной от сторожки стороне завода, я приблизился к конторе. Свет не горит, все ушли по домам. На всякий случай дернул дверь. Заперта. А теперь самая важная часть…

Натянув на руки перчатки, вытащил набор отмычек и стал подбирать нужную отмычку. Подошла третья по счету. Аккуратно прикрыл за собой дверь, и чуть ли не наощупь двинулся вперед. Солнце зашло не так давно, и через окна в помещение пробивался неяркий свет, но в коридоре все же было темновато. Дверь кабинета, где я оформлял накладную, тоже была закрыта. Тут я провозился пару минут, но все же вопрос был решен в мою пользу.

А вот и пишущая машинка, бережно накрытая квадратным куском темной клеенки. Хорошо, что небольшая в размерах и, как оказалось, не очень тяжелая, я ожидал худшего. Красящая лента уже вставлена, но запасная, которую я обнаружил в ящике стола, не помешает. А бумагу можно будет приобрести в магазине канцелярских товаров. Машинка как раз втиснулась в спортивную сумку, купленную еще в прошлом году. А теперь аккуратно все закрываем, запираем, и обратно к щели в заборе.

А дальше я с помощью метрополитена и ног отправился в тот самый заброшенный, предназначенный под снос дом, где у меня был оборудован тайничок. Там машинку извлек из сумки, завернул в заранее припасенный кусок ткани и снова закрыл дыру в стене куском обоев. Если бы дело происходило в будущем, то дом наверняка облюбовали бы бомжи. Но в это время все не желающие трудиться были собраны в специальных местах. Как раз в прошлом году началась борьба с тунеядством, и отсутствие постоянного места работы стало уголовно наказуемым, что резко сократило количество людей, не имеющих официального источника дохода и постоянного места жительства.

На следующий же день я прикупил пачку простой и копировальной бумаги и, устроившись за старым столом и сидя на качавшемся стуле, начал печатать письмо, сверяясь с заранее написанным черновиком. Под копирку печатал второй экземпляр, мало ли что с первым может произойти, а перенабирать столько, сколько я задумал писать, казалось мне слишком тяжелой работой.

Вскоре я понял, что в перчатках печатать крайне неудобно. Подумав, снял их и решил набирать прямо так. А машинку задумал просто-напросто утопить в Москва-реке, скинув ее ночью с моста. И пусть потом ищут, сколько душе угодно.

Хорошо, что в оконные стекла еще не разбили, и стук моей машинки вряд ли было слышно с улицы. Да и выходило окно в пустынный ныне двор, если бы там кто-то появился – я бы сразу увидел, потому что каждые полминуты бросал взгляд наружу. Начал со слов:

«Уважаемый Александр Николаевич! Возможно, а даже наверняка, Вам это письмо покажется фантазией больного человека. Однако спешу Вас уверить, что все, описанное ниже, не придумано мною, а является частью истории нашей страны, которая до 1991 года называлась СССР…»

Провозился я прилично, часа три точно, зато описал в письме все основные вехи будущего, начиная Карибским кризисом и заканчивая возвращением Крыма «в родную гавань» с последующими санкциями. Не забыв, естественно, упомянуть смещение Хрущева командой Брежнева и убийство Джона Кеннеди. Ну и опалу Шелепина присовокупил, мол, о себе тоже подумайте, дорогой друг. Про высадку американцев на Луне, которая, возможно, была снята в павильонах Голливуда, про сучку Тэтчер, про искусственный дефицит в 80-е, ставший одной из причин смены власти, про Новодворскую и ее соратников, про Яковлева, Гайдара, Чубайса и прочую шваль, про деградацию компартии и ВЛКСМ… Подпись поставил простую: «Гость из будущего».

Себя я, в письме, естественно, не раскрывал. Просто написал, что благодаря технологиям будущего сумел перенестись в прошлое на некоторое время, и вскоре собираюсь возвращаться обратно, так что пусть меня не ищут.

Закончив, я кое-как засунул пятистраничное письмо в конверт, который заклеил без участия своей слюны, а с помощью заранее припасенной воды в бутылке. Пусть пока еще не умеют проводить тесты по ДНК, но все же так спокойнее. Все эти процедуры я снова проводил в перчатках. Мало ли что, опять же, лучше перебдеть, чем недобдеть. Подобную процедуру повторил с копией. Оба письма отправились в тайник, но скоро одно из них окажется на столе у Шелепина. Или в почтовом ящике. Честно говоря, этот момент я еще до конца не продумал. Черновик без сожаления тут же сжег, растоптав пепел ботинком.

А когда на Москву опустилась тьма, я отправился к реке и там не без сожаления отправил машинку в ее последнее путешествие. Как-никак государственное имущество! Подняв фонтан брызг, машинка тут же ушла под воду. Ну вот и все, теперь можно возвращаться домой, благо что метро еще работает.

Итак, первая половина моей затеи осуществилась. Полночи я не мог уснуть, да и затем несколько дней промучился, придумывая, как подкинуть письмо Шелепину. В его рабочий кабинет я точно не попаду ни под каким соусом. Если только мне не устроят торжественный прием по какому-нибудь случаю как юному дарованию. Или я просто окажусь среди представителей культуры, как это было после концерта ко Дню космонавтики. Но Шелепин простой секретарь ЦК, во всяком случае, на том мероприятии среди гостей я его не заметил. В общем, этот вариант весьма спорный, подходящего случая можно ждать годами и так и не дождаться.

Есть еще мысль, используя набор отмычек, прокрасться к Шелепину домой. Но для этого нужно узнать его адрес проживания, а кто сможет поделиться со мной такой информацией? Начнешь наводить справки – можно спалиться, да и у кого узнавать? В горсправке такую информацию точно не подкинут. А если бы узнал адрес – то хрен с ними, отмычками, кинул бы просто в почтовый ящик, написав на конверте: «Тов. Шелепину, лично в руки!» Живет он явно не за кремлевской стеной, скорее всего, вообще в какой-нибудь высотке, или в «доме Брежнева» на Кутузовском проспекте. Интересно, кстати, этот дом уже построен? Но ведь и не зайдешь в него просто так, по-любому там охрана в подъезде. А значит, и до почтового ящика не добраться.

Как-то в больнице, куда я попал с грыжей, от нечего делать читал книгу про попаданца. Там главный герой воспользоваться оружием предков. То есть прикрепил письмо к стреле, да и запустил ее из лука в открытую форточку. Но это нужно где-то лук искать, стрелы, и при этом уметь точно попадать в цель. Там-то, в книге, герой занимался в секции стрельбы из лука, ему было проще. В общем, пока непонятно, как доставить письмо адресату, а потому я ощущал неудовлетворение от не до конца выполненной работы.

Глава 12

Помощь пришла неожиданно в лице Марка Бернеса. С артистом мы пересеклись, как обычно, у Блантера, когда я проигрывал Марку Наумовичу песню «Алеша», музыка к которой, я точно помнил, была написана Колмановским в этом году после осеннего визита в Болгарию, а стихи Ваншенкиным чуть позже. Так что в этом плане я просто малость подсуетился, наступив на горло собственной совести.

Бернесу песня понравилась, и как бы между прочим он сказал, что Боря Андреев, с которым я уже имел честь познакомиться в ресторане «Арагви», и с которым он снимался в картине «Два бойца», является страстным поклонником рыбалки. И вот в эти выходные решил затащить старого друга на рыбалку в Подмосковье, пообещав снабдить удочкой и червями.

– А ты как, Егор, к рыбалке относишься?

– Ну, приходилось рыбачить несколько раз, только чужими снастями. Своих как-то не довелось завести. Но в принципе неплохо иногда отдохнуть от суеты в тишине на берегу реки или озера.

– Так поехали с нами! Как говорится, будешь третьим, а то вон Мотя наотрез отказывается, хотя и едем без спиртного. На давление ссылается. Боря сам за рулем будет, а пить без него как-то не с руки.

Андреев и Бернес заехали за мной субботним утром. В пять утра я в плаще с натянутым на голову капюшоном стоял под моросящим дождиком на площади Свердлова, которая после 1991 года станет Театральной, когда рядом на проезжей части притормозила «Волга» серо-голубого цвета.

– Привет, Егор, давай, залезай! – крикнул мне из-за приспущенного стекла Бернес.

Поскольку он сидел впереди на пассажирском сиденье, мне пришлось усесться сзади.

– По радио передавали, что дождь ненадолго, – сказал Андреев, переключая рычаг коробки передач. – Пока доедем до места – наверняка прекратится.

– А куда именно едем? – поинтересовался я.

– Да есть на Клязьменском водохранилище одна заводь, тихое местечко, там только местные иногда с удочками сидят. Клюют судак и щука, окунь крупный попадается. Кстати, на тебя я тоже удилище взял. Знаешь, как управляться?

– Да уж справлюсь, – усмехнулся я.

Самое интересное случилось на полпути к водохранилищу. Мы миновали какой-то коттеджный поселок, и дремавший Бернес оживился:

– О, а я тут как-то бывал! Тут же живут члены ЦК, приглашал однажды к себе Михайлов, министр культуры. Помнишь Николая Саныча, Боря?

– Еще бы, тот еще жук, – пробурчал Андреев.

– Да, жена его тоже хороша, за два года человек двадцать прислуги поменяла, никто ей все угодить не мог… А вон дача Шелепина!

– Что? Александра Николаевича?

– Его, «железного Шурика», – ухмыльнулся Марк Наумович. – А ты чего так вскинулся?

– Да так… Дача, гляжу. Красивая.

– Да ее из-за забора особо и не разглядишь. Хотя второй этаж и крыша выделяются, сразу видно – работали мастера деревянного зодчества. Говорят, Шелепин тут летом частенько бывает.

Вот благодаря этим мастерам я и запомнил дачу человека, которому собирался подкинуть письмо. Что ж, теперь задача упрощается. Нужно будет только приехать сюда и под покровом ночи, желательно в ненастную погоду, перекинуть письмо через 3-метровый забор. Придется, наверное, привязывать или приматывать послание к какому-нибудь тяжелому предмету.

Все эти мысли копошились в моей голове, пока мы рыбачили и по пути домой, когда мы после обеда снова миновали дачу Шелепина. Прощаясь, Бернес заметил, что я сегодня был какой-то не в своей тарелке.

– Это просто шок от столь богатого улова, – отмазался я.

Улов и впрямь был неплохой, за полдня я выловил пару судаков на полтора и два килограмма соответственно, не считая рыбешки помельче, которая, впрочем, тоже могла сделать честь даже бывалому рыболову. Но переплюнул всех Борис Андреев, а вот Марк Наумович особо не расстроился. Что его улов оказался скромнее всех. Мол, не за рыбой ехал, а просто душевно провести время на природе.

Воплощением заключительно части своего плана по доставке письма Шелепину я занялся на следующей неделе. После утренней тренировки заехал домой пообедать, позвонил из коммуналки маме на работу, сказав, что сегодня заночую у товарища, что, к моей радости, никаких вопросов не вызвало. Похоже, за Егором в прошлом такое уже водилось. Заехал в выселенный дом, забрал из тайника письмо, затем в хозяйственном магазине купил моток изоленты и матерчатые перчатки. На метро добрался до конечной, там сел на пригородный автобус и через час с небольшим оказался у означенного коттеджного поселка. Но в него заходить не стал, незачем пока привлекать к себе внимание. Весь день провел на ближайшем водоеме – тихой, заросшей кустами по обоим берегам речушке, где в одном месте я обнаружил маленький песчаный пляжик. Загорал, купался, перекусывал заранее закупленным провиантом… Но старался загаром не злоупотреблять, вспоминая, как в прошлом году обгорел в Серебряном Бору. Этим летом мы с пацанами тоже разочек выбрались за город, но на этот раз я вел себя уже аккуратнее. И вообще наши совместные тусовки сошли на нет. Одной из причин послужило то, что Бугор добился-таки своего, сел за хулиганство на три года. Ну, туда ему и дорога, горбатого, как говорится, могила исправит.

Постепенно солнце клонилось к закату, а я все больше нервничал. Вроде бы задача предстояла легкая, но риск попасться все же присутствовал. Наконец стемнело, и я медленно, стараясь держаться кустов, побрел в сторону поселка. К даче Шелепина подкрался уже в темноте, на небе к тому времени разгорался полумесяц. Подумалось, что лучше бы было темно и шел дождик, но что есть – то есть. Натянул перчатки и принялся изолентой приматывать письмо к булыжнику, который подобрал по дороге. Письмо же предварительно поместил в целлофановую пленку, а то вдруг и впрямь осадки случились бы, там все на фиг размокло. Хоть и не чернила, но мне хотелось, чтобы послание дошло до адресата в нормальном виде.

Так, теперь нужно выбрать место, куда бросать, чтобы утром сразу нашли либо сам хозяин этой дачи, либо его обслуга. Вполне может быть, что «железный Шурик» сейчас и не на даче, но на письме нацарапано, что его нужно отдать лично в руки Шелепину. Думаю, доставят, и вполне возможно, что не вскрытым. Я и так уже немало, по моему мнению, сделал, хотя мог бы забить на все эти моменты и жить спокойно в мире музыки и спорта.

Наилучший вариант – бросить камень с письмом на дорожку прямо за ворота. По-любому утром найдут. Ведь на даче в любом случае кто-то есть: когда я возле нее появился, то слышал какое-то движение и в одном из окон второго этажа заметил проблески огня.

Ну, с Богом! Посылка полетела за ворота, раздался собачий лай, и я тут же ринулся наутек. Блин, откуда там собака-то взялась? Не было ее слышно до этого, и на воротах с калиткой никакого предупреждения не висело. Правда, не обычная дача, обитатели этой могут позволить себе не предупреждать о «злой собаке», но все же… Не хватало еще, если это какой-нибудь пограничный пес, который моментально берет след. Знал бы – нюхательного табаку что ли припас или молотого перца, следы присыпать.

Минут через пять я перешел на шаг, переведя дух, и уже спокойно добрел до соседнего дачного поселка, находившегося буквально в километре от того, в котором я провернул свою акцию. Там в заранее присмотренном дачном домике без хозяев переночевал, заснув под капель начавшегося дождика с мыслью, что правильно подсуетился насчет целлофана. А утром двинулся в сторону автобусной остановки. Перчатки с изолентой по пути закопал в посадках, вместо лопаты используя корягу. Еще до обеда я был дома, пользуясь тем, что ванная была свободна, принял душ, пообедал и снова завалился спать, готовясь к завтрашней игре на первенство города с ФШМ.

Игра получилась напряженной. Соперники, несколько лет подряд побеждавшие в этом турнире, оказали достойное сопротивление. А тут еще Пеле приболел, так что в атаке особо феерить было некому. Пришлось тащить игру на себе. Мне удалось забить гол, убежав в быструю контратаку, а ближе к концу встречи на мне сфолили в штрафной, и наш инсайд Боря Тишин развел мяч и вратаря ФШМ по разным углам. На тот момент счет был ничейный – 1:1, так что мое падение вблизи чужих ворот оказалось решающим.

Не успел дойти до раздевалки, как был перехвачен мужчиной в приличном костюме и шляпой в руках.

– Егор, можно тебя на пару минут?

Я тормознул, можно и поболтать, если недолго. Видно, что дядька непростой, и лицо знакомое. Оказалось, это был сам Александр Пономарев, в этом сезоне возглавивший московское «Динамо». В прошлом году клуб провалился, заняв только 11-е место, а в этом под руководством нового тренера шел в числе лидеров.

– Слушаю вас внимательно, Александр Семенович, – сказал я после того, как мой собеседник представился.

– Мои помощники уже не раз были на играх с твоим участием, рассказывали о талантливом вингере, я на вашей прошлой игре с торпедовцами лично убедился, что они не преувеличивали.

Заметив мое смущение, потрепал по плечу и улыбнулся:

– Радуйся, что хвалят, а то у нас обычно критикуют. Тут же пока я вижу в твоей игре одни плюсы. Слышал, что Бесков к тебе подходил?

– Было дело, намекал, что со следующего сезона планирует подводить меня к основному составу.

– Это, конечно, твое право, выбирать, чьи цвета защищать, и я пойму, если ты примешь предложение Константина Ивановича, раз являешься воспитанником армейской школы. Но я знаю Бескова, у него еще бабушка надвое сказала, а я тебе предлагаю железный вариант с «Динамо». Сразу основной состав. Правда, не гарантирую, что в этом сезоне появишься на поле, но тренироваться, во всяком случае, будешь с основной командой. А уже одно это, согласись, дорогого стоит. В случае твоего согласия руководство клуба сразу дает квартиру. В Черемушках, новостройка. И заметь, трехкомнатную, поскольку учли, что в семье разнополые дети. Я в курсе жилищных проблем твоей семьи, и позавчера имел по этому поводу предварительный разговор с начальством. Ну как, согласен?

Вот ни хрена себе поворот! Мало того, что мне предлагают играть в команде великого Яшина, так еще и жильем обеспечивают! Мать с сеструхой до потолка скакать будут!

И тут же подумал: а как же Ильич, ребята? Получается, я их предам? И они ведь сразу подумают, что я сделал это из-за квартиры. Вот же, блин, дилемма!

– Александр Семенович, так ведь все игроки «Динамо» должны иметь звания. А мне-то всего шестнадцать, даже на сержанта не потяну. Как мне будут зарплату платить?

– И этот вопрос мы обговаривали с руководством, там люди не глупее тебя сидят, – снисходительно улыбнулся Пономарев. – Пока поиграешь без званий, вольнонаемным, внештатным сотрудником.

– А жилье мне на каком основании выделят?

– Егор, не нужно все усложнять, – тут уже в голосе тренера проскользнуло легкое раздражение. – Если надо – то тебя хоть в космос отправят, и не посмотрят в паспорт. Раз руководство обещало помочь с квартирой – поможет, и не забивай себе голову ненужными мыслями. Так что, каким будет твое решение?

– Можно, я возьму время на раздумье?

– Конечно, никто от тебя и не требует немедленного ответа. Подумай, посоветуйся, но старайся не затягивать, летнее окно дозаявок закрывается через неделю. Звони вот по этому телефону… И помни, что спортобщество «Динамо» трехкомнатными квартирами в Москве не разбрасывается.

Партнеры по команде уже мылись в душе, а кто-то успел и переодеться. Мое появление было встречено вопросами, что это за дядька ко мне подходил? Пришлось колоться. Мнения тут же разделились. Одни завидовали, советуя соглашаться не задумываясь, другие взывали к армейскому духу. Эх, ребята, знали бы вы, что в душе-то я динамовец… Хотя и сочувствующий ЦСКА, как-никак ведомства смежные.

Затем появился Ильич, отозвал в тренерскую.

– Что, Пономарев к себе сманивал? – напрямую спросил он.

– Сманивал. Сейчас же окно дозаявок, еще неделю будет открыто. Говорил, тренироваться буду с основой, не исключено, что уже в этом сезоне появлюсь на поле. И… и квартирой, сказал, обеспечат, трехкомнатной, – чуть запнувшись, признался я.

– Квартирой, говоришь? Хм, серьезный козырь. Бесков-то, небось, жилья не обещал? То-то и оно, знают друзья-соперники, на что давить. Видно, пронюхали насчет твоей коммуналки. Ну как сам-то, что думаешь?

– Трудно сказать. Как вы говорите, козырь у них серьезный, матери на работе еще неизвестно когда отдельную дадут, а тут сразу трешку предлагают.

– Веский аргумент, – еще раз подтвердил Ильич. – Ладно, решай сам, посоветуйся с матерью. Жаль будет терять лидера команды, но ты уже явно перерос уровень юношеского футбола. К следующему сезону еще мяса нарастишь – добавишь к скорости мощи. Будешь вторым Йозефом Масопустом.

– При всем моем уважении к Масопусту хотелось бы стать первым Егором Мальцевым.

– Наглости тебе не занимать, – рассмеялся Ильич. – Ладно, езжай домой, поговори с матерью. Алевтина Васильевна женщина рассудительная, она плохого не посоветует.

Хм, да уж, интересно, насколько далеко продвинулись их отношения? Впрочем, это их дела, я ведь, по большому счету, только физически ее сын, хотя и это тоже немало.

Дома доложил обстановку, попросил маму с сестрой отнестись к данному вопросу серьезно, рассчитывая, что они примут верное решение. Но в итоге все уперлось в меня.

– Сынок, отдельная квартира, это, конечно, хорошо, но ты должен сам решать, принимать предложение или нет. Взвесь все за и против, подумай, и дай свой ответ.

Нет, ну не подстава? Теперь мне предстояло терзаться в душевных муках, подобно героям Шекспира или Достоевского. Почему Пеле не играл в динамовской молодежке?! Тогда бы и выбирать не пришлось, привел бы меня в стан бело-голубых. А сейчас попробуй сделай выбор, когда с одной стороны такие плюшки, а с другой – предательство команды… Иуда просто какой-то получается.

А с другой стороны, сколько в истории футбола было подобных моментов. Тот же Бесков играл за «Динамо», сейчас тренирует ЦСКА, а потом и за «Спартак» возьмется, да еще и чемпионат СССР с ним выиграет. А на закате жизни снова вернется в «Динамо». Я же вообще всего год играю за молодежку армейцев, меня только специалисты и знают. Кого я особо предаю?

В конце концов, после бессонной ночи решил отдать все на волю случая. Так утром маме с Катькой и сказал, мол, если из того подъезда первым выйдет мужик – остаюсь в прежней команде, а если тетка – принимаю предложение Пономарева. И мы прилипли к окну, в ожидании, кто же первым появится из темного зева подъезда нашего стоявшего буквой П дома.

Поскольку люди в это время еще отправлялись на работу, мы были уверены, что долго ждать не придется. Но первой появилась тетя Маша Неверова, прижимавшая к объемному бедру таз с постиранным бельем. Мы с мамой и Катькой переглянулись, и в их глазах я увидел плохо скрываемое облегчение. Все же отдельная 3-комнатная квартира – вещь в хозяйстве весьма полезная.

Для приличия подождал еще пару дней, изображая затянувшиеся душевные терзания, после чего объявил о своем решении Ильичу с ребятами, и позвонил Пономареву.

– Рад, что мы будем работать вместе, – сказал Александр Семенович. – Приезжай завтра на стадион «Динамо» к 11 часам, у нас там будет тренировка, потом пройдешь медобследование. А послезавтра познакомлю с руководством, утрясем все формальности.

На следующий день приехал на легендарный стадион за полчаса до назначенного времени. Меня малость потряхивало, все же не каждый день выходишь на поле с самим Яшиным. Конечно, на южных сборах с ЦСКА я уже успел малость пообтереться рядом с великими, но тут все же другое дело…

– Здравствуй, Егор! Чего стоишь, не заходишь?

Из подъехавшей «Волги» выбрался Пономарев и с улыбкой протянул мне руку.

– Да вроде рано еще…

– Нормально, давай, заходи, я тебе покажу, где раздевалка. А тренироваться будем на запасном поле, на основном нам запрещают газон лишний раз топтать.

Тренер сопроводил меня до раздевалки, где к тому времени находились только врач команды и один из игроков. Немолодой, но подвижный толстячок Иваныч, как назвал врача Пономарев, колдовал над коленом футболиста, лицо которого мне было незнакомо.

– Иваныч, ну как там у Валеры колено?

– Пока сильно пусть не нагружает, я думаю, к игре с «Пахтакором» будет в порядке.

– А это вот, знакомьтесь, наш новобранец, будет тренироваться с основным составом, зовут Егор Мальцев.

– Погодите-ка… Не тот ли Егор Мальцев, который выступал на Дне космонавтики?

– Да вроде он, – усмехнулся тренер, – если только мои информаторы не соврали.

– Не соврали, – вздохнул я.

– Какой парень, а! – не переставал удивляться Иваныч, забыв о подопечном. – И поет, и в футбол играет… Наверное, еще и учишься? Как все успеваешь?

– Да вот как-то так, – развел я руками.

– Ладно, хорош парня смущать. Пусть переодевается и выходит на поле. Там с остальными ребятами познакомишься.

На поле я оказался первым. Постепенно подтягивались и другие футболисты. Из знакомых по старым фотографиям были Численко, Мудрик, Царев, Кесарев… Что ни имя – то легенда. Кто-то из них выступил уже не на одном чемпионате мира, тот же Лев Иванович. Кстати, а где же Яшин? Я спросил Пономарева, почему нет знаменитого вратаря, тот грустно вздохнул:

– У Льва был не самый удачный чемпионат мира. Сейчас отдыхает в деревне, приходит в себя, скоро приедет, будет с дублем тренироваться. А там посмотрим… Может, на выезде где-нибудь выйдет в основе.

Ну точно, после чилийского мундиале 1962 года, на котором Яшин проявил себя не лучшим образом, он впал в депрессию и укрылся в какой-то глуши, рыбу ловил. Да еще и сотрясение получил в матче с колумбийцами, тут тоже последствия могут быть. Пару месяцев, насколько я помнил, точно был отлучен от футбола. А все это время в рамке его подменял Владимир Беляев. Похоже, вон тот, во вратарской форме, он и есть.

Тоже ведь судьба – не позавидуешь. Талантливый голкипер, но всю карьеру провел за спиной великого Яшина. Хотя, если бы хотел стать первым номером, мог бы выбрать другую команду. Не знаю, может, он так предан команде?

– …и обойдемся после тренировки без «прописки», – вернул меня в реальность наставник, обращаясь к футболистам. – Ну что, теперь пять кругов по стадиону. Первый Численко, остальные за ним.

Я на правах новобранца пристроился в хвосте. После пробежки приступили к работе с мячом, а в конце тренировки устроили небольшую двухсторонку. Тренировочный процесс не сильно отличался от уже мне привычного по армейской молодежке. Разве что там отдувался один Ильич, а здесь у Пономарева был помощник в лице второго тренера Сергея Андреевича.

Если в ЦСКА мне дали прозвище «Композитор», то здесь с подачи Юры Вшивцева стали называть «Малец». Как обычно бывает, взяли производное от фамилии. Я был не против, и правда, пока по возрасту самый настоящий Малец. Да и по габаритам тоже не великан, ростом ниже меня в команде никого нет. Но все же пока расту, кто знает, может быть, через год я вытянусь еще на несколько сантиметров! Во всяком случае, выносливости мне было не занимать, пахал правую бровку от штрафной до штрафной, успевая и атаку поддерживать, и защитникам помогать.

Любопытно, что в адрес самого Юры ни разу не прозвучало «Вшивый», хотя аналогия с фамилией невольно напрашивалась. Наверное, считалось слишком обидным, или побаивались. Просто Юра – и все.

В раздевалке после тренировки царила непринужденная атмосфера. Ребята оказались компанейскими, прознали с подачи того же Валеры Короленкова, который присутствовал при нашем разговоре с врачом, что я являюсь автором всенародно любимых песен, и сразу посыпались вопросы. В основном, как и у Иваныча, как я все успеваю, ну и про семью спрашивали. Когда я сказал, что отца репрессировали, и как это произошло, все помрачнели.

– Да-а, противоречивое было время, – задумчиво протянул Царев. – Многие незаслуженно оказались осуждены. Что ж теперь, дело прошлое, хотя и забывать об этом не нужно, чтобы в будущем не повторилось…

После тренировки меня повезли в диспансер, проходить медобследование. Оно затянулось до позднего вечера. Но зато я оказался здоров, как бык, и с чистой совестью поставил закорючку в каком-то документе, где цифрами и прописью указывалась моя зарплата как внештатного сотрудника органов внутренних дел в размере ста двадцати рублей. Но Александр Семенович добавил, что по итогам сезона кураторы обычно выплачивают неплохие премии, так что в этом плане мне не стоило волноваться. Я и не волновался, авторские выручали.

А на следующий день мы с Пономаревым поехали к министру внутренних дел РСФСР Вадиму Тикунову. Куратор «Динамо», казалось, посветил меня насквозь рентгеном, а затем улыбнулся и по-отечески приобнял.

– А что, Егор, правду говорят, будто это ты сочинил песню «Наша служба и опасна и трудна»?

– Ну да, с год назад уже.

– Так эту песню уже вся советская милиция распевает! Молодец, Егор, успеваешь и в футбол здорово играть, и песни такие нужные сочинять. Надеюсь, в «Динамо» станешь показывать высокий уровень, не уронишь престиж команды?

– Постараюсь, Вадим Степанович.

– Александр Семенович, – обратился министр к тренеру, – когда мы уже увидим Егора на поле?

– Сейчас рано об этом говорить, Вадим Степанович, пока хотелось бы, чтобы парень пообтерся рядом с мужиками, а то, чего доброго, кинешь в мясорубку, так его и сломают. И не обязательно физически, может произойти и моральный надлом.

– Да вы прямо психолог, – усмехнулся Тикунов.

– Думаю, пусть пока за дубль поиграет, тем более что и Яшин, пока наберет форму, тоже в дубле, а рядом с ним играть за счастье.

– Ладно, вы тренер, вам виднее. А наш разговор насчет квартиры я помню. Наш ведомственный дом уже заселяется, но несколько свободных квартир там еще осталось, в том числе 3-комнатных. Так что Егор или его родители сами смогут выбрать одну из квартир. Вас сейчас проводят к заведующему жилищным сектором, там уже на месте будете решать. Александр Семенович, там в договоре есть пункт, что Егор должен три года минимум отыграть за клуб? Ну и хорошо, а то вдруг были у нас такие умники – сезон отыграли, квартиру получили – и навострили лыжи в другую команду. А по закону жилплощадь уже не отберешь.

– Вадим Степанович, я «Динамо» не изменю!

– Ну что ж, если так – молодец. Верю на слово. А теперь ступайте, у меня еще дела.

В общем, уже на следующий день мы с мамой и сестрой приехали по указанному адресу в Черемушках, где возле наполовину заселенной 5-этажки в четыре подъезда нас поджидал представитель жилищного сектора министерства, с которым я познакомился накануне. Он-то и устроил нам экскурсию по новостройке, в итоге мы остановили свой выбор на 3-комнатной квартире на третьем этаже. Окна выходили во двор, где уже строители подсуетились с детской площадкой.

Мама с Катькой осмотрели каждый закуток, и все приводило их в неописуемый восторг: паркетные полы, раздельный санузел, сантехника, просторная кухня, газовая плита… Я глядел на них со стороны, про себя улыбаясь. Еще несколько дней назад они – да и я тоже – и помыслить не могли об отдельном жилье, а сейчас уже получают ордер и ключи от новенькой квартиры, где не нужно будет занимать очередь в туалет или к газовой плите. Единственный минус – отсутствие телефона. Стоять в очереди, как на квартиру, можно было не один год. Но заведующий жилсектором заявил, что этот вопрос можно решить намного быстрее, если я поговорю с тренером, а тот, в свою очередь, с людьми из министерства, потому что свободные номера вроде бы имелись, а дом обещали телефонизировать уже в этом году.

Накануне переезда счел обязательным собрать товарищей и сводить их в кафе, накормив и напоив до отвала. Обошлись без спиртного, хотя если бы с нами был Бугор – наверняка в стакан вместо минералки или сока из-под полы налил водяры.

– Ты уж, Штырь, нас-то вспоминай иногда, – сказал на прощание Муха. – А то стал известной личностью, небось уже с Хрущевым за руку здороваешься.

– Пока еще нет, но видел Никиту Сергеевича вживую, вот как тебя. Не боись, звездиться не стану, я старых друзей не забываю.

Правильно говорится, что один пожар равен двум переездам. Даже с нанятыми грузчиками с меня сошло семь потов, тем более что в Москве стояла аномальная жара. Хорошо, что в училище каникулы, не знаю, как бы я все успевал. Как-никак в семье я единственный мужик, хотя вот Ильич не поленился, тоже помог с переездом, за что мы все были ему весьма признательны.

Первой, кстати, в квартиру запустили пойманную мною во дворе кошку, после чего выдали ей солидный кусок колбасы. Не той солянки из промокашки и таблицы Менделеева из будущего, а настоящей обезжиренной колбасы, сделанной по ГОСТу, и кошка все это сожрала в мгновение ока. А мы устроили небольшое застолье по поводу новоселья. Мы с моим бывшим тренером сбегали в магазин, купили все необходимое, включая бутылку вина дамам и нам по паре бутылочек пива.

Пока сидели, мама все фантазировала, какие купит занавески, какую мебель, куда поставим холодильник… Сестра ей в этих фантазиях помогала, уже прикинув, где будет ее кровать, где мамина, где моя. Мама собиралась обживать гостиную, а нам с Катькой досталось по небольшой комнатушке. Небольшой, но раза в два, если не в три больше моего предыдущего «пенала».

Что ж, теперь придется отрабатывать на тренировках, пахать до седьмого пота, чтобы как-то оправдать такой подарок.

Глава 13

– А что, Егор, не вступить ли вам в Союз композиторов?

– Вы это серьезно? Мне же всего 16…

– Ничего страшного, вон Гайдар в 16 лет полком командовал.

– Так то Гайдар!.. Да и время было другое.

– Эпохи не выбирают, а проявить себя можно и в военное, и в мирное время. У вас есть талант к музыке, правда, в основном эстрадной, но тем не менее. Скажу вам честно, что многие из членов Союза, даже являясь людьми преклонного возраста, не могут похвастаться вашими достижениями. Тот же Штогаренко за кантату «Украина моя» получил Сталинскую премию II степени. А кто ее помнит, эту кантату, кроме специалистов? Между нами – бездарнейшее произведение. Поверьте, это я не из какой-то там зависти говорю, у меня самого премия II степени, но ведь действительно, сколько таких композиторов, которые ничем по существу не прославились, а чуть что – тычут удостоверением члена Союза композиторов. А за вас я могу поручиться перед правлением, тем более что ваши песни поет вся страна. Меня уже Хренников, кстати, спрашивал, что за самородок такой объявился, пришлось рассказать вашу необычную биографию.

Разговор с Блантером в кои-то веки проходил не в его квартире, а на лавочке в скверике возле памятника Пушкину. Я сам попросил его о встрече, и мы договорились пересечься на Пушкинской площади в 16 часов, после того, как он уладит какое-то дело по соседнему адресу. А в 17 ему нужно будет бежать дальше, и так до позднего вечера, так что у нас в запасе был ровно час.

В принципе, я надеялся, что мы все обсудим по телефону. Даже учитывая тот факт, что звонить мне пришлось с таксофона. Но Матвей Исаакович, выслушав заход, сказал, что лучше встретиться тет-а-тет, и предложил время. Вариант меня устроил. Тренировки в это день не было по причине вечернего полуфинала Кубка СССР «Динамо» с «Шахтером», и я как раз собирался после встречи направиться в сторону стадиона, где за полчаса до игры, которая начиналась в 19.00, меня должна была ждать Лена.

На обсуждение моей просьбы ушло минут пятнадцать от силы. А состояла она в том, что мне требовалось найти хороших музыкантов, с которыми я хотел записать акустический альбом. А именно гитариста-акустика и флейтиста. Записываться планировал на уже знакомой студии Всесоюзного радио, где были подвязки и у Блантера, и у Михи, вернее, его отца. Но лидер «Апогея» по какой-то там профсоюзной путевке уехал как раз с батей и матерью в Болгарию, а оттуда они собирались ехать в Венгрию, в общем, укатили надолго.

Происходи дело хотя бы лет на пятнадцать позже – я бы и сам нашел музыкантов, но нужных мне людей этого времени я не знал. Пока, во всяком случае. Блантер подумал с минуту, затем сказал:

– Из гитаристов может подойти кандидатура Иванова-Крамского, а что касается духовика… Есть у меня на примете Миша Каширский, флейтой владеет виртуозно. Я с ними обоими поговорю, если они не против – устрою вам встречу, где вы все обсудите с глазу на глаз. Позвоните мне… денька, скажем, через два.

Касательно студии Матвей Исаакович обещал тоже посодействовать. Сказал, мол, летом там график записей не такой напряженный, можно найти окно, пусть даже в выходные, как было в прошлый раз. И, пользуясь тем, что времени еще оставалось вагон и маленькая тележка, начали болтать на другие темы, впрочем, тоже связанные с музыкой. Так вот и добрался Блантер до предложения вступить в Союз композиторов. Причем, как мне показалось, оно родилось у него спонтанно.

– Так что, Егор, рискнем сделать из вас официально композитора, встанем в очередь за званиями? – шутливо продолжал давить Матвей Исаакович.

– Да Бога ради, я-то не против. Кто откажется от лишних привилегий?

– Тогда я заброшу удочку, у нас на следующей неделе заседание правления, там и подойду к Тихону Николаевичу. А между прочим, как у вас складываются дела с футболом?

– Расту помаленьку. Уже тренируюсь с основой «Динамо»…

– Серьезно? Поздравляю! А я как раз давний болельщик «Динамо». Они же сегодня играют, если я не ошибаюсь, полуфинал Кубка с донецким «Шахтером»?

– Играют, точно, я со своей девушкой иду, мне пару билетов подогнали. Попросили бы меня заранее, я бы и на вас выбил.

– Я бы с радостью, но теперь как-нибудь в другой раз, дела, батенька, – развел руками композитор. – Кстати, который час? Ого, пять доходит, нужно бежать. Ну, всего хорошего, Егор!

– До свидания, Матвей Исаакович.

Полноценного праздника не получилось. Бело-голубые умудрились проиграть гостям из Донецка – 0:2. Зато приятно было слышать слова прижавшейся ко мне девушки:

– Я уверена, Егор, что если бы ты был на поле, то «Динамо» обязательно победило бы.

А ведь в ее словах была изрядная доля правды. На мой взгляд, одноклубников подвел медленный выход из обороны в атаку, а вот играй я на своем правом фланге – крайний защитник горняков вряд ли бы сумел меня сдержать. Пришлось бы соперникам оттягивать и атакующего вингера на подстраховку, тем самым ослабляя свой атакующий потенциал. Ну да ладно, насколько я помнил, «Динамо» должно было выиграть в следующем сезоне чемпионат страны, а вот Кубок вроде как «Спартак» возьмет. А может и не возьмет, если я уже буду вовсю заигран. Хотя чего сейчас загадывать, возьмут эскулапы будущего и выведут меня из комы, буду пялиться в потолок больничной палаты и слюни пускать.

У Лисенка, к слову, тоже в гимнастике неплохо получалось. Весной на чемпионате СССР в составе ЦСКА выиграла золотые медали в командном зачете, а в личном стала третьей в упражнении с лентой. Я-то за нее радовался, но в целом не видел у подруги особых перспектив, потому что художественная гимнастика еще нескоро войдет в «большую и дружную олимпийскую семью». Это в футболе Олимпиада считалась проходным турниром, а в остальных видах спорта было с точностью до наоборот. Если, конечно, говорить о любителях, не беря в расчет НХЛ, НБА, бокс и так далее.

Через пару дней, как и просил Блантер, я его набрал, а он пригласил меня к себе на завтра, к шести вечера. К тому же времени обещали подтянуться Иванов-Крамской и Каширский. Никто не опоздал. Виртуозы гитары и флейты с любопытством меня разглядывали, я отвечал им тем же.

Наконец настал черед переговоров. Я объяснил задачу, которую они уже в общих чертах слышали от Блантера, только теперь уже с привлечением деталей.

– Планируется записать 11 песен плюс своего рода бонус, как говорят англичане. Это примерно на две стороны большой пластинки, потому что, надеюсь, этот альбом все же выйдет в виде грампластинки. Хотелось бы управиться за день-два. За мной вокальная партия и одна из гитар, за вами, Александр Михайлович, соответственно, ведущая гитарная партия, а за вами, Михаил Иванович, флейта. Кстати, другими духовыми инструментами владеете?

Выяснилось, что в коллекции Каширского помимо обычной флейты имеются блок-флейта и флейта Пана, привезенная им когда-то из поездки по Южной Америке. Причем всеми инструментами он неплохо владеет, если верить его словам. Что ж, проверим на деле.

– Партитуры у меня уже расписаны, думаю, в этой части для вас особых сложностей не возникнет. По гонорарам… Матвей Исаакович предупредил, что ваши услуги обойдутся недешево, я готов выслушать ваши предложения.

Иванов-Крамской и Каширский несколько озадаченно переглянулись, видно, не ожидая подобной эскапады от подростка. Первым пришел в себя виртуоз гитары.

– Хм, ну, тут не поспоришь, мы себе цену знаем. Только из уважения к Матвею Исааковичу – семьдесят рублей в день. Заметьте, это еще по-божески

Да уж, этому Иванову-Крамскому палец в рот не клади. Хотя, в общем-то, еще более-менее. Надеюсь, властелин флейты не переплюнет цену?

– По рукам, Александр Михайлович. А ваше предложение, Михаил Иванович?

– Соглашусь с предыдущим оратором, – пошутил Каширский. – Семьдесят рублей меня вполне устроят.

– Что ж, надеюсь, за день мы управимся, – подытожил я. – В противном случае вы разбогатеете каждый еще на семьдесят целковых. Но нам нужно будет провести хотя бы одну репетицию, а лучше две. Хотелось бы и здесь услышать ваши условия?

– Ну, у меня репетиция обойдется вполцены. Вы как, Михаил Иванович?

– Согласен.

– Хорошо, осталось согласовать время, поскольку место уже известно.

– На днях узнаю, – сказал Матвей Исаакович. – А вы пока порепетируйте.

– Да, вот вам каждому общая и сольная партитуры, – протянул я музыкантам листы с нотами. – Но можете что-то добавить от себя, если сочтете нужным. Когда и где репетируем? Может, на дому?

– У меня мама больная, на ладан дышит, – начал было Иванов-Крамской, – боюсь, она не будет в восторге.

– А мы в коммуналке живем, – добавил Каширский. – После того, как переехали из Астрахани, все никак не выбью отдельную квартиру.

– Тогда могу предложить свою квартиру, мы-то как раз выбили 3-комнатную в Черемушках. Завтра у меня мама в дневную дежурит в больнице, а сестру я могу погулять отправить. Согласны?

– Почему бы и нет, – переглянулись мои компаньоны. – По рукам, завтра у вас, говорите адрес.

Таким образом, завтрашний день в течение шести с лишним часов был посвящен репетиционному процессу, в течение которого мы успешно разучили каждый свои партии. К этому времени благодаря отцу Михи я успел обзавестись неплохой акустической гитарой американского производства «Guild». По опыту из будущего я знал, что фирма молодая, но выпускает гитары качеством не хуже «Gibson», а цена в несколько раз ниже, чем у знаменитых собратьев. Причем Михин отец, как я понял, никакую комиссию не взимал, учитывая мои отношения с его сыном, и замечательный инструмент мне обошелся всего в 270 рублей.

По моей задумке, альбом в будущем я хотел предложить выпустить в качестве грампластинки, хотя и до того он должен по-любому прогреметь на всю страну.

По репертуару у моих сессионных музыкантов особых претензий не было. Напротив, больше восторгов по качеству прежде всего мелодичности песен. Изначально была мысль вообще вставить всенародно полюбившиеся вещи из будущего, те же «Ты неси меня, река» и «Березы». Потом решил обойтись без этого китча, оставив действительно правильные вещи. Да и лишний раз пришлось бы баяниста приглашать, ни к чему нам такие расходы.

В общем, я постарался выдать лирический, но более-менее разнообразный материал, заранее зарегистрированный в ВУОАП. Тут тебе и не без угрызений совести сворованные у Никольского «Музыкант» и «Мой друг художник и поэт», и «Плот» Лозы, и «Город золотой»… В этой песне я сам солировал в пальцевой технике «легато», а мой аккомпаниатор помогал усилить инструментальное звучание на припеве. И кстати, оказалось, что Иванов-Крамской обладает еще и весьма недурным вокалом, я предложил ему в некоторых вещах поработать бэк-вокалистом, и он согласился сделать это совершенно бесплатно. Как сказал гитарист, из любви к искусству.

Немного похулиганил, выбрав песню «Кто виноват?», написанную Лешей Романовым в середине 70-х. Когда-то она стала «Первым пессимистическим гимном советских хиппи». Не знаю, как сейчас обстоят дела с хиппи, наверное, их и в Америке-то еще нет, но песня уже будет.

Пришлась кстати «Свеча» Макаревича. Как и «Вальс-Бостон», и моя, сочиненная в начале 70-х акустическая баллада «Под парусами». Ну и пара песен «ДДТ» – «Дождь» и «В последнюю осень», которую я назвал посвящением всеми любимому Александру Сергеевичу, тем паче в тексте Пушкин упоминается. Одним словом, альбом попахивал лирической акустикой с роковым звучанием.

Предфинальной песней я выбрал единственную не русскоязычную песню на сборнике «El Condor Pasa», заставив флейтиста как следует отработать свою партию. Мне даже вокал удалось приблизить к тому, что изображал в оригинале Артур Гарфанкел, хотя после этого я начал сипеть. К счастью, это была последняя вокальная вещь на сегодня.

Причем я старался вставить духовые чуть ли не в каждую песню, хотя в каких-то в оригинале ими и не пахло. А нечего, пусть Каширский отрабатывает свой гонорар. А бонусом была только инструментовка вещи «Одинокий пастух» Джеймса Ласта, где солировал Каширский на своей флейте Пана, а мы с Ивановым-Корсаковым на гитарах подключались несколько раз.

Автором почти всех вещей обозначил себя, только в «El Condor Pasa» указал композитором Даниэля Роблеса, который в свое время обработал народные перуанские мелодии. Нам чужой славы, товарищи, не надо! А с пластинки, коль такая появится, его потомки получат свой кусок пирога.

По итогам репетиции партнеры выказали удивительное единодушие относительно моих в первую очередь композиторских способностей, заставив меня смущенно зардеться. По большей части ввиду воровства еще не написанных вещей, ставших основой этого альбома.

Теперь оставалась лишь техническая часть. А именно – запись на студии. Там же не только помещение с аппаратурой понадобятся, но и услуги звукорежиссера. А это уже отдельная статья расходов. Мда, придется у матери клянчить, объяснять, что к чему. Надеюсь, матушка не откажет, тем более после вчерашнего визита в сберкассу мы выяснили, что на сберегательной книжке лежат почти полторы тысячи рублей. Это включая и мою долю от продажи альбома группы «Апогей» в Венгрию. Не говоря уже о таком шикарном подарке, как квартира в новостройке. Да и телефон я пробил, на следующей неделе должен прийти мастер, подключить уже купленный аппарат.

Кстати, «Апогей» уже успел приткнуться к Владимирской областной филармонии, исполняя как обязательный репертуар, так англоязычные вещи. В том числе и свои, благо что доля таланта у ребят присутствовала и кое-что они периодически сочиняли. Во Владимире они появлялись пару раз в год, как было записано в договоре, а так, как и раньше, обитали в Москве.

В общем, рублей пятьсот выпрошу у маман, скажу – на перспективу. Надеюсь, этого хватит, а то неудобно получится.

Со студией Блантер вскоре договорился, и нам хватило одного дня, чтобы записать все песни и бонусную инструментовку для альбома. Альбом, кстати, не мудрствуя лукаво, так и решил назвать – «Лирика».

Звукорежиссер, кстати, влетел еще в сотку. Зато пленку и две копии задним числом звукач пообещал предоставить бесплатно. Две копии… А хорошо бы десяток-другой! Не потрясти ли родительницу на выдачу еще нескольких сотен рубликов? А то ведь дома на собственном катушечнике удобнее копии делать, чем просить кого-то со стороны. Тем более что наверняка за услугу придется платить. А оригинальную копию я попробую подсунуть руководству «Мелодии». Или этой фирмы грамзаписи еще нет? А что вместо нее? Ну что-то да есть! Кто-то организует печать грампластинок, в конце концов. Правда, прежде чем пластинка увидит свет, с ее содержанием должен ознакомиться худсовет. Могут и завалить, с них станется, сейчас же те еще порядки. Хотя мне пока особо по рукам не били, наверное, потому что выдавал на гора идейно выдержанные песни.

Блантеру в качестве благодарности за стол ценную помощь презентовал бутылку хорошего армянского коньяка, купленную по моей просьбе в «Елисеевском» Ильичом, раз уж мне по возрасту продавщицы отказывали. Блантер сначала отказывался, мол, он практически не пьет, но тут я проявил настойчивость, заявил, что если сам не пьет – пусть оставит для гостей. Тот же Бернес не откажется употребить бокал-другой армянского марочного 7-летней выдержки.

Расставались мы с музыкантами в самых добрых чувствах, договорившись, что если что – их телефоны у меня имеются. А что, в таком составе мы может и на сцену выйти, устроить турне по Советскому Союзу!

Вот только не вступила бы музыка с футболом в противоречие. Потому как меня уже вовсю привлекали к играм за дублеров «Динамо»! За три дня до игры нас запирали на базе, как и игроков основной команды, и мама к этому относилась крайне негативно. А что поделаешь, режим!

Уровень футбола был, конечно, повыше, чем в молодежке, хотя команды дублеров преимущественно состояли из вчерашних выпускников своих футбольных школ. Но были и парни постарше, а иногда и те, кому за 30. Но обычно такие восстанавливали форму после травм или болезней.

Здесь, к слову, я и познакомился с Яшиным. Лев Иванович, которого многие в команде называли просто Лева или Иваныч, поразил меня сразу же какой-то затаенной грустью во взгляде, даже когда великий вратарь улыбался – в уголках его глаз прятались грустинки. Но все же он по жизни был оптимистом, то и дело шутил, вызывая дружный смех у партнеров по команде. При мне в раздевалке, наверное, уже не в первый раз рассказал историю, услышанную от своего предшественника в воротах «Динамо» Алексея Хомича. Якобы Хомич в юности, играя в футбол во дворе, так же стоял на воротах, но вместо второй штанги укладывал спящую, запеленатую в одеяло младшую сестренку. И в этот угол ему никто не мог забить. Я вроде бы тоже слышал такую хохму, но в ее достоверности сомневался. Яшин не божился за старшего коллегу, но рассказывал так, словно сам был тому свидетелем.

Не был чужд Лев Иванович и вредным привычкам. Во всяком случае, я видел, как он садился в свою «Волгу» с сигаретой в зубах. Однако, порядочки в команде… Но что любопытно, по рассказам старожилов в будущем, спортсмены этого времени – в основном речь шла о хоккеистах и футболистах – хотя и были любителями выпить-покурить, но при этом пахали на газоне или льду как проклятые. И хватало же выносливости!

Ввиду занятости футболом мне пришлось-таки переводить в училище на заочное отделение, несмотря на все протесты Артыновой. Не говорить же ей, что училище мне ничего нового дать не могло, что все это я проходил в прошлой жизни? Может быть, не у таких именитых педагогов, но тем не менее. Страдания директрисы прекратил один звонок самого Тикунова, той пришлось смириться.

А в преддверии начала очередного учебного года меня приняли в Союз композиторов СССР. Секретариат во главе с Георгием Свиридовым одобрил мое включение, и в торжественной обстановке мне вручили членский билет в красных корочках. В этот день, кстати, в члены Союза принимали еще двоих – украинца и казаха, но поскольку мне вручили билет первому, то я тут же и покинул здание Союза, нужно было еще успеть на тренировку.

А на утро 1 сентября у нас был назначен вылет в Тбилиси, где нам в тот же день предстояла игра с дублем местного «Динамо». Первый мой выезд, до этого наставник дублеров Василий Сергеевич Павлов с подачи Пономарева привлекал меня только на две домашние игры, в которых я отметился одним голом и двумя результативными передачами.

Лететь должны были с основным составом, который свой матч проводил на день позже. Вылетели из «Внуково» в 7.30 утра, а спустя два с половиной часа приземлились в тбилисском аэропорту. Пока летели, подумал, что к месту пришлась бы песня Тухманова и Харитонова «Мой адрес – не дом и не улица, мой адрес – Советский Союз». Правда, «Самоцветы» пели про поезда, но суть от этого, в принципе, не менялась. Надо будет зайти в ВУОАП, где редкий месяц обходился без моего появления. А в таких вот перелетах желательно запастись блокнотом и карандашом, чтобы записывать вспомнившиеся композиции. Что там еще у тех же «Самоцветов» хорошего звучало? «Увезу тебя я в тундру», «Не повторяется такое никогда», «Не надо печалиться», «Все, что в жизни есть у меня»… У других ВИА и исполнителей можно позаимствовать «Листья желтые», «За тех, кто в море», «Вологда», «Звездочка моя ясная», «Зеленоглазое такси»… Кстати, сейчас в такси стоят зеленые лампочки, обозначавшие, что такси свободно, или это дело будущего? А то выдашь песню – а тебе ткнут в нос несоответствием.

В первый день осени Тбилиси встретил нас по-настоящему летней погодой, около 30 градусов тепла. Кинув вещи в гостинице, наша команда дублеров отправилась на легкую тренировку на запасное поле республиканского стадиона, где нам вечером предстоял матч с дублерами тбилисских одноклубников. Затем вернулись в гостиницу, вздремнули часок и решили прошвырнуться по городу. В Тбилиси в той жизни мне доводилось бывать пару раз, году в 86-м и 93-м, если память не подводит. Сейчас еще многого не было, что появится позже, однако достопримечательностей все равно хватало.

На променад я отправился в компании Валерия Маслова и Льва Яшина, которому на этом выезде доверили место в рамке главной команды. Яшин взял своего рода надо мной шефство, что мне весьма импонировало. Не могли не посетить Старый Город, расположенный по обоим берегам Куры. Узкие улочки, здания с чертами средневековой застройки, развалины цитадели Нарикала, каменная церковь Анчисхати, церковь Метехи, кафедральный Собор Сиони и бани царя Ростома… Пожалел, что нет с собой фотоаппарата. Или хотя бы мобильника с встроенной фотокамеры, для селфи сгодилось бы.

Зашли на Центральный продуктовый рынок, который, как выяснилось, в народе назывался «Дезертиркой». Это название, как я узнал позже, закрепилось еще со времен гражданской войны, когда солдаты продавали здесь свое обмундирование, оружие, а то и краденные вещи… Рынок, казалось, не имел ни конца, ни края. Тут царило настоящее вещевое и продуктовое изобилие. А нас что-то потянуло во фруктовые ряды, тянувшиеся без конца и края. Вытянутые и овальные дыни, готовые треснуть от спелости арбузы, нежные персики и янтарные гроздья винограда… Не говоря уже о яблоках, груше и сливах. Ну и специи, зелень, которой было целое море – куда без этого?!

А цены… По сравнению с московскими просто символические.

Яшин в целях конспирации нацепил солнцезащитные очки, чтобы не узнали, но народ на базаре недолго оставался в дураках. Вскоре обступили, требуя автографы.

– Товарищи, да тут и других хороших футболистов хватает, – взмолился Лев Иванович минут через десять. – Вон Кесарев или Царев, например. А это Егор Мальцев – вообще наше молодое дарование, о нем скоро как о футболисте вся страна говорить будет…

– Лев Иваныч!.. – смущенно начал я.

– А как о композиторе уже вовсю говорят. Егор уже штук сто песен сочинил, берите у него автографы, потом не подступитесь.

Как ни крути, а главной звездой все-таки был Яшин. Нам приходилось буквально раздвигать толпу, чтобы пробраться вперед.

– Что, Лева, может, по дыньке возьмем? – поинтересовался Маслов.

– В гостинице слопаем? – спросил Яшин.

– Ну да, не в Москву же везти, после игры вечером и съедим. А Егорка к нам присоединится.

– Это я с радостью. Только почему бы по паре «торпед» не взять в Москву? Что ж родных-то не порадовать?

– Устами младенца, – рассмеялся Яшин. – Ладно, я, пожалуй, парочку возьму. Больше просто не донесу. Одну в номере съедим, вторую с собой заберу, в столицу.

– Ну тогда пойдем торговаться, – предложил Маслов.

Блин, хорошо все-таки быть известным футболистом. Это я не про себя, если что. Яшин с Масловым даже поторговаться не успели, им просто всучили по паре дынь в качестве презента. А мне не давали поначалу, мол, мы такого футболиста, Мальцева, не знаем. Тут уже мои партнеры по команде встали в позу: либо дарите ему тоже две дыни, либо мы отказываемся от подарков, и пойдем искать других продавцов. После этого и я стал счастливым обладателем пары «торпед».

Тут же на базаре обнаружил лавку торговца украшениями, выдержанными в национальном стиле. А не порадовать ли мне своих женщин такими изысканными побрякушками? Ну-ка, что у нас тут… Ага, вот эту брошь вполне можно подарить маме. Так, сеструхе вот это колечко, думаю, подойдет, надеюсь, угадал с размером. А Ленуське подарим вон тот браслет, выглядит солидно, а стоит… Ну, не то чтобы дешево, но в столице опять же обошелся раза в три дороже. Так что все же пришлось из своих сбережений потратить 65 рублей. Но подарки того стоили!

Свой матч мы у дублеров тбилисского «Динамо» выиграли – 2:0. Я забил гол и выдал голевой пас. Победу, как и планировали, отметили безалкогольными посиделками в номере, который занимали Яшин и Маслов. Были считай обе команды – дублеров и основная, которым завтра еще предстояло выйти на поле. Тренеры и медперсонал тоже присоединились к нам, правда, ненадолго, и попросили сильно не засиживаться, чтобы в 11 вечера все были в постелях.

Помимо дынь на нашем столе хватало и других восточных фруктов, не считая классических нарезок из сыра и колбасы, а также еще теплых лепешек. Когда начальство ушло, кто-то выставил на стол пару бутылок «Мукузани», которые тут же приговорили. А мне вручили бутылку охлажденного лимонада марки «Воды Лагидзе». При этом некоторые вовсю дымили, ни о каком соблюдении спортивного режима речи не шло.

А вскоре откуда-то принесли гитару, которую после недолгого колебания вручили мне и попросили спеть что-нибудь из новенького. Исполнил три вещи с акустического альбома, и как бы между делом его презентовал. Мол, там все песни – потенциальные шлягеры, вы такого не слышали, а когда услышите – офигеете. В общем, заинтриговал, подумав перед сном, что нужно срочно обзаводиться парой катушечников. Оригинал и две копии хранились у меня дома. Пора уже, пора запускать хиты в народ.

Под занавес посиделок Яшин принялся травить анекдоты. Оказалось, он был непревзойденным рассказчиком. Народ просто надрывал животы. Хотя, уверен, какие-то анекдоты ребята слышали не в первый раз. Я тоже не удержался, выдал анекдот про на грузинскую тематику:

«Юноша-грузин учится в институте и пишет письмо родителям:

– Здравствуйте, дорогие папа и мама! У меня все хорошо. Учеба идет хорошо. Ребята в группе попались хорошие. Только одно меня смущает. Все ездят в институт на автобусе, а я один – на машине.

Родители отвечают:

– Дорогой сынок! Рады, что у тебя все хорошо. По поводу машины – не расстраивайся. Высылаем денег – купи себе автобус, езди как все ребята».

Все, кто были, заржали так, что в комнате затряслись стекла, а по батарее со стороны какого-то из соседних номеров возмущенно застучали.

По возвращении домой меня ждал самый настоящий сюрприз. Не успев вручить родным подарки, был оглушен известием, что мама и Ильич решили связать себя узами брака. Заявление еще не подавали, зачем-то ждали, как я отреагирую на данный факт, словно от этого могло что-то зависеть. Тем более что могли бы и догадаться, что я скажу, раз уж изначально выступил в роли свахи.

– Если ты не против, то мы завтра же с Валерой подадим заявление, – сказала мама.

– Я-то не против, только рад за вас. А что же, у тебя теперь будет фамилия Байбакова?

– Ну, выходит, так, – грустно улыбнулась родительница. – И кстати, Валера предлагает жить у него.

– Ясно… Думаю, отсюда выписываться тебе не резон, давали-то на троих как-никак.

– Я тоже об этом думала. Пожалуй, не буду торопиться с пропиской у Валерия. Ой, как-то боязно вас с Катей одних оставлять…

– Ничего страшного, мы с ней уже взрослые, Катька, небось, уже замуж намыливается, угадал?

Увернувшись от подзатыльника со стороны сестры, я продолжил более серьезно:

– Конечно, подавайте заявление, если любите друг друга. Свадьбу будете играть?

– Да какая там свадьба, хотели просто посидеть по-семейному. Родню пригласим, и нормально.

На следующий день мама с Ильичом отправились подавать заявление, а я ближе к вечеру пошлепал в «Арагви», где меня ждала очередная порция дани от ресторанных музыкантов. Учитывая, что я давненько тут не появлялся, мне выдали сразу 250 целковых, а я подкинул ребятам партитуры еще пары песен. Одна была «Букет», авторство музыки я приписал себе, а стихов – Николаю Рубцову. Поэта, прожившего короткую и трагическую жизнь, я уважал, решил не лишать его такого стихотворения, пусть даже скорее всего и не написанного. Может быть, никто и не заметит, что песня на стихи Рубцова вышла на год-другой раньше, прежде чем он сочинил эти строки. Второй песней, на случай, если публика захочет поразмяться и станцевать что-то вроде твиста или шейка, стала «Последняя электричка» на стихи Ножкина и музыку Тухманова. Тут я нагло все записал на себя, не без зазрения совести подумав, что благородство должно быть дозированным.

Гонорар от рестораторов я решил потратить на свои дела. У того же звукорежиссера сделал 10 копий магнитоальбома на качественной немецкой пленке, а на 105 рублей приобрел самый дешевый катушечный магнитофон «Чайка». Все-таки хорошо, что попал я в 1961-й, когда много чего можно было купить без очереди, только денег у населения не хватало на бытовую и электронную технику, не говоря уже про машины и квартиры. А вот в годы застоя при Брежневе пришлось бы записываться в очередь, тогда на все, что считалось дефицитом, были очереди. А дефицитом считалось почти все, однако люди умудрялись все же как-то доставать нужные вещи, хотя частенько приходилось переплачивать. Как бы там ни было, принеся домой магнитофон, я в тот же вечер прокрутил домашним альбом «Лирика», после чего в глазах мамы и сестры вознесся еще уже куда-то в заоблачную высь. Ну да это, думаю, не предел, очень мне хотелось, чтобы «Лирика» вышла все же в виде грампластинки.

Глава 14

Директор Апрелевского завода грампластинок Лев Борисович Кугель с задумчивым видом вертел в руках бобину. Катушку с альбомом «Лирика» я привез ему на прошлой неделе, за это время и он должен был прослушать альбом, и его техники, чтобы определить, подходит ли качество звучания для записи на винил. Я и в будущем предпочитал виниловые диски лазерным и прочим USB-носителям за более живой и теплый звук. А сейчас и выбора особого не было, до изобретения CD еще лет с четверть века ждать. Или до внедрения, не суть важно.

Но прежде чем ехать в Апрелевку с одной из копий альбома, мне пришлось еще раз выставить Блантеру бутылку эксклюзивного коньяка. Именно Матвей Исаакович помог решить вопрос с приемкой музыкального материала и одобрением его на художественном совете. Были небольшие претензии к паре-тройке песен, но не особо критичные, а в целом альбом членам худсовета понравился, после чего его было рекомендовано напечатать на Арпрелевском заводе опытную партию диска-гиганта тиражом в 10 000 экземпляров. Дальнейший спрос, как мне объяснили, диктуют магазины. Именно оттуда поступают заказы, которые обрабатываются и по их результатам решается, какой дополнительно отпечатать тираж пластинки.

В Апрелевку я лично привез магнитную запись с резолюцией худсовета и соответствующей рекомендацией отдела министерства культуры РСФСР. Хотя по телефону, насколько я знал, его еще и заранее предупредили. И вот теперь директор завода должен был вынести вердикт, подходит ли запись по своему качеству для выпуска на грампластинке. За качество я изначально не сильно волновался, все же она была сделана на профессиональной студии. Я уже слышал, как она звучит на магнитофоне, но все же немного мандражировал – очень уж задумчивым выглядел Лев Борисович.

– По качеству у наших специалистов претензий нет, – наконец изрек Кугель. – Меня только смущает, что тираж всего 10 000. Мне кажется, пластинка будет иметь успех. Лично мне музыкальный материал понравился, а некоторые вещи, уверен, уйдут в народ. Ну ладно, раз спустили такой план – будем выполнять. А мне, признаюсь, весьма импонирует личное знакомство с вами, молодой человек. Был наслышан о вас, честно говоря, не верил, что в столь юном возрасте можно сочинять такие качественные вещи. А вот сейчас держу в руках альбом на магнитной ленте – и понимаю, что не обеднела еще талантами земля русская. Таки да…

– Спасибо, Лев Борисович, стараемся. Ну так что, когда пластинки уже появятся в продаже?

– Через месячишко, думаю, уже сможете лицезреть грампластинку на полках специализированных магазинов. Практика авторских в нашей индустрии не предусмотрена, но для вас могу отложить пяток дисков… Кстати, художник наш интересовался, что планируется на обложку? У вас есть варианты или мы, как обычно, сделаем свой?

Я молча сунул ему цветную фотографию, на которой в художественной позе, сидящими на резных деревянных стульях были изображены я, Иванов-Крамской и Каширский. Все с инструментами в руках – две гитары и флейта, причем я посередине, а мои аккомпаниаторы по бокам и чуть сзади. В лучшее фотоателье Москвы я затащил музыкантов не без труда, когда Блантер мне напомнил, что помимо диска будет еще и конверт, и каким я его себе представляю. Тогда-то и загорелся я идеей сделать совместное фото с Ивановым-Крамским и Каширским, которое могло бы в перспективе украсить лицевую сторону конверта пластинки. Тогда же мы и договорились, что в случае чего наше трио называется «НасТроение», хотя и не собирались в ближайшее время где-то с ним высовываться. У музыкантов была своя работа, на меня всерьез свалился футбол, какие уж тут концерты. Если только совсем изредка и по большой просьбе.

Фотографию размером 20 на 30 Кугель у меня изъял, записал в ежедневнике название трио, после чего мы с ним распрощались. Я пешком отправился на станцию, откуда до Москвы ходил пригородный поезд, и пока ждал прибытия поезда, мое внимание привлекла сцена, участниками которой были старушка, продававшая пирожки из плетеной корзинки, и милиционер в звании старшины.

– Петровна, я тебе сколько раз говорил, что ты занимаешься незаконной деятельностью? У тебя торговая точка не оформлена, налоги с прибыли ты не платишь…

– Мишка, да что ты ко мне пристаешь-то каждый раз?! Ну много ты налогов с моих пирожков собрал бы? Пятнадцать копеек? А у меня товару тут на десять рублей от силы, тем более не спекулянтка я какая-нибудь, а сама их пеку, всю ночь у плиты стою, чтобы к мизерной пенсии немножко заработать. Навару-то с этих пирожков с гулькин нос, было бы из-за чего шум поднимать. Ведь сам же еще десять лет назад пацаненком у меня пирожки покупал, расхваливал, это же не какие-нить черствые чебуреки из вокзальной закусочной. А теперь стал властью, давай права качать, так?!.

– Ты, Петровна, не кипятись, я выполняю положенные предписания, чтобы соблюсти закон. А ты закон нарушаешь, и потому я обязан составить протокол и оштрафовать тебя.

– Да что ж это делается, Господи! Нет креста на тебе, Мишка, видно, мало отец тебя порол, царствие ему небесное. Что ж я, думаешь, не знаю, что Васька, который вон с ведром яблок стоит, тебе шурином приходится, с него-то ни копейки не берешь…

– Ты чего несешь, Петровна?! Да я тебя за такие слова на 15 суток упеку, как за оскорбление власти!

– Ой, гляди-ка, оскорбился! Посадит он меня… Да сажай, сажай, коль совести совсем нет. А пирожки можешь коф… кониф… конфисковать, всем отделением слопаете, только смотрите, не подавитесь.

Да-а, эту шуструю бабку этот покрасневший от злости старшина сейчас точно упечет на 15 суток. Вмешаться что ли…

– Бабуль, а с чем у тебя пирожки-то?

– Ой, сынок, – вмиг заулыбалась старушка, – а ты какие любишь? С ливером два осталось по 4 копейки, и три штуки с капустой и яйцом по 5 копеек, все остальное распродала уже. Может, купишь остатки, да и пойду я? А то этот лишенец, того и гляди, в каталажку меня запрячет.

– Ну давай все, что есть, мать, – махнул я, – в поезде как раз перекушу. Надеюсь, пирожки свежие?

– Сынок, с утра свежие были, и горячие, а сейчас еще теплые малость, я их вон в фольгу завернула, чтобы медленнее остывали… На-ка, держи, я их тебе в кулек положу. А ты чего зенки вылупил? Нету у меня больше товара, все, не за что меня арестовывать.

Бесстрашная бабуленция, подоткнул подол юбки, шустро засеменила прочь с платформы, оставив нас со старшиной наедине. Тот зыркнул в мою сторону, но ничего не сказал, поправил портупею, фуражку и двинул в другую сторону. А я, коль до прибытия поезда оставалось минут тридцать, решил продегустировать по пирожку с разной начинкой. Надеюсь, ливер не их бродячих кошек, как нас пугали в детстве.

Честно говоря, в кульке из промасленной бумаги они уже перемешались, поэтому я сначала надломил пирожок, чтобы увидеть его внутренности, а затем только приступил к дегустации. А нечего так, и с ливером тошнотик приличный на вкус, и с капустой/ яйцом. Так понравились, что тут же уничтожил оставшиеся пирожки, после этого почувствовав себя наконец-то сытым. Еще бы попить чего… Зашел в ту самую закусочную, о которой так нелицеприятно отзывалась бабка, купил охлажденную бутылку «Дюшеса» и с наслаждением выдул ее в один присест. Довольно рыгнул, предварительно оглядевшись по сторонам, чтобы никого н смущать такими звуками, и глянул на круглый циферблат станционных часов.

Время 16.12, еще три минуты. Пригородный прибыл точно по расписанию. Пассажиров в Москву было мало, под вечер все больше из столицы ехали домой, с заработков. Занял в полупустом вагоне место у окна, поезд тронулся, а я погрузился в чтение свежего номера газеты «Советский спорт», купленного в местном киоске «Союзпечать».

Футболу была посвящена почти половина номера. О, и о чемпионате дублеров упомянули в несколько абзацев плюс турнирная таблица, в которой «Динамо» шло на втором месте после «Спартака», который за несколько туров до финиша обеспечил себе неплохой отрыв. Эх, если бы меня пораньше привлекли, глядишь, и за победу поборолись бы, а сейчас спартаковцев уже не догнать. Похоже, «Спартак» одержит победу в номинации «Двумя составами».

Опа, и моя фамилия мелькнула:

«Стоит обратить особое внимание на талантливого крайнего полузащитника дубля московского „Динамо“ Егора Мальцева. В команду 16-летний самородок влился не так давно, но благодаря в том числе и его усилиям „Динамо“ совершило мощный рывок с 4-го на 2-е место в турнирной таблице. Проведя в составе дублеров бело-голубых семь матчей, Егор сумел забить в них шесть мячей, а еще чаще ассистировал своим партнерам, когда те забивали голы. Юного полузащитника отличают высокие стартовая и дистанционная скорость, неплохой дриблинг и выносливость. За шесть матчей, начатых в стартовом составе, Мальцев всего один раз был заменен, и то на последней минуте встречи, когда ему сильно досталось от соперника…»

Ну да, досталось, рука непроизвольно потянулась к лодыжке правой ноги, на которую после той игры в Кишиневе с «Молдовой» два дня опираться не мог. Даже следующий тур пришлось пропустить. Хм, автор заметки жжет, предлагает Пономареву присмотреться к моей персоне. Не знает, видно, что именно Пономарев меня и привел в «Динамо». Ну да ладно, позже опишу свой приход в стан бело-голубых в мемуарах. Если, конечно, доживу до того дня.

А между тем на фоне таки случившегося Карибского кризиса близился ноябрь со своими праздниками. Про 7 ноября можно и не говорить, про него и так все знали, а вот День работников органов внутренних дел в нашей стране готовились отметить впервые. Праздничное мероприятие с участием первых лиц страны, которое обещали транслировать по телевидению, собирались проводить в Государственном Кремлевском дворце. Поговаривали, что будут приглашены даже игроки футбольной и двух хоккейных команд «Динамо» – с шайбой и с мячом. Но только тренеры и основные составы, а я только-только был переведен в основу, так что мне посидеть в зале не светило.

Но я все же подсуетился заранее, решив, что на праздничном концерте Муслим Магомаев просто обязан спеть «Наша служба…», и параллельно репетировал с Магомаевым и пробивался к министру внутренних дел РСФСР с просьбой пробить выступление моего подопечного на этом мероприятии. Наверняка списки артистов еще не утверждены, так почему бы не рискнуть?

Оказалось, что Тикунов еще не очень был в курсе, кто такой Магомаев. Да, что-то слышал краем уха, не больше того. Пришлось ручаться за артиста, только после этого министр позвонил куда надо, а через пару дней мне доложили, чтобы я быстрее натаскивал Магомаева, поскольку 25 октября в 11.00 Муслим должен уже быть на репетиции.

– Егор, а почему все же ты именно этого азербайджанца хочешь выдвинуть на исполнение песни о советской милиции? – перед тем, как попрощаться, спросил Тикунов. – Наверняка есть немало русских артистов.

Блин, и в отсутствии толерантности не упрекнешь, не поймет ведь. Мне-то по большому счету по барабану – азербайджанец будет петь или армянин, а может и Кола Бельды. Ну вот сложилось так, что именно я стал тем человеком, который вытащил Магомаева на большую сцену, дал ему, как говорится, путевку в жизнь. Наверное, рано или поздно он бы все равно пробился, как в той реальности, просто в этой я чуть ускорил события. Да, с этого лично, можно сказать, ничего не поимел. Ну и что? Зато советский народ слышит по радио мои песни в его исполнении, сделал подарок всем людям.

Мое объяснение, правда, поданное чуть в другом ключе, в целом Тикунова устроило, хотя чувствовалось по сопению на том конце провода, что он бы все же поискал другого исполнителя.

На День милиции, как его для краткости тут же обозвали в народе, я не попал, да особо и не рвался. Посмотрел дома в одиночестве по телевизору. Мама уже жила у Ильича, там имелся свой, пусть и не такой приличный телик, а Катька умотала со своим хахалем то ли в кино, то ли на танцы, я так и не понял.

Кстати, после отселения матери сестре пришлось взвалить на себя основную часть забот по дому. Я помогал по мере сил, но, учитывая, что постоянно пропадал то на сборах, то на играх, включая выездные, дома появлялся, можно сказать, эпизодически. Все-таки правильно я сделал, что перевелся в училище на заочное, а то бы просто физически не мог посещать все занятия. В этот раз по причине домашней игры с «Шахтером» нам разрешили разбежаться по домам. Дублеры играли сегодня, а я по случаю перевода меня в основную команду готовился к завтрашнему матчу. Завтра утром у нас была намечена легкая тренировка, а сегодня вечером в записи показывали праздничный концерт с впервые отмечавшегося Дня милиции, и естественно, за неимением других развлечений, я прилип к экрану.

Выступление Магомаева было встречно в высшей степени положительно. А проще говоря, овации не смолкали минут пять, засмущавшийся Муслим, похоже, уже устал кланяться, прижимая ладонь к сердцу. Ничего, пусть привыкает к славе, то ли еще будет. Меня как автора слов и музыки объявили перед выходом Магомаева на сцену, так что я тоже чувствовал себя в какой-то степени именинником.

Наутро на разминке футболисты основного состава меня похлопывали по плечу, мол, герой, смотрели вчера концерт, хорошую песню написал. Яшин тоже принял участие в тренировке, сегодня ему доверили защищать ворота главной команды. А вечером мы вышли на заснеженное поле Центрального стадиона «Динамо» против донецкого «Шахтера». Я впервые примерил игровую футболку под номером 15. Пономарев настраивал нас на месть после проигранного кубкового матча тем же дончанам. Попросил меня играть так же по-спортивному нагло, как за дублеров. Я принял к сведению, хотя и без того собирался проявить себя в первой официальной игре за «Динамо». А кроме того, очки были нужны как воздух. После предыдущего поражения в Киеве бело-голубые шли вровень с московским «Спартаком». Я-то помнил, что в этом сезон «Динамо» финиширует следом за красно-белыми, выдавшими ударную концовку, но если мы не сольем две оставшихся игры, то как минимум поделим со «Спартаком» первое место.

Потому и принялся с первых минут вспахивать заснеженную бровку, заставив горняков раз за разом лупить меня по ногам, чтобы хоть как-то остановить. К перерыву я уже слегка прихрамывал, зато двое оппонентов висели на устных предупреждениях. В это время, к моему легкому первоначальному изумлению, ни желтые, ни красные карточки еще не внедрили. Так что словом могли на первый раз пригрозить, а на второй отправить за пределы поля.

Счет же пока был ничейным – 0:0. Победу мы все-таки вырвали за три минуты до истечения времени второго тайма. Со свободного, назначенного за грубую игру против меня у чужой штрафной, Стадник навесил мяч, а подтянувшийся во вратарскую Кесарев пробил головой точно в «девятку».

По случаю выигрыша туземных плясок и кучи малы мы не устраивали, восприняли успех как должное. Уже не помню, как там было в той реальности, я не был таким фанатом копания в архивах, как тот же Константин Есенин, но вполне вероятно, что с моей помощью «Динамо» за тур до финиша чемпионата сумело не выпасть из чемпионской гонки.

После матча Пономарев похвалил меня за проделанный объем работы, и тут же отправил к врачу команды. Иваныч велел приложить к местам ушибов пакеты со льдом, так что я еще с час сидел в раздевалке, пока наконец боль в ногах немного не стихла. Все же, видно, так и придется играть с щитками, которые в это время были еще достаточно неудобными, что сказывалось на игре. Пользуясь тем, что их ношение под гетрами не являлось обязательным, многие – в первую очередь скоростные и техничные игроки – предпочитали обходиться без щитков. Я тоже относился к их числу, но сколько еще таких матчей и ударов выдержат мои ноги? Эдак через год-другой можно и инвалидом стать. Зато – мелькнула предательская мысль – в таком случае есть шанс полностью посвятить себя музыке, потому что на тренерскую работу было рано по возрасту, да и не тянуло особо.

Последнюю игру сезона мы проводили в Ростове-на-Дону. Место в воротах на этот раз занял Беляев, а Яшин по каким-то тренерским соображениям остался в запасе. Игру мы взяли – 2:1, мне удался голевой прострел с моего правого фланга. Ростовские защитники, наверное, еще не были наслышаны о Мальцеве, иначе, как донецкие, начали бы меня охаживать по ногам с первых минут. Принялись наверстывать после перерыва, когда мы уже вели в один мяч. Пономарев, когда я пролетал мимо него, то и дело спрашивал:

– Егор, замена нужна?

– Пока нет, Александр Семенович, – каждый раз отвечал я.

– Ну смотри, если что – не стесняйся, игра вроде наша.

Ага, наша… Ростовчане сравняли счет на 73-й минуте, переполненный стадион чуть с ума не сошел. Как же, самим динамовцам забили! Пономарев на бровке тоже чуть не двинулся, ведь от исхода матча зависело, займем мы первое место или поделим его со «Спартаком», чтобы потом выявить сильнейшего в переигровке. Вот и пришлось включать дополнительные резервы, потому что к 85-й минуте, когда я начал свой голевой прорыв, в атаке у моей команды особо не клеилось, а осмелевшие хозяева, напротив, то и дело тревожили Беляева ударами из-за штрафной. Пролетел с мячом по правому флангу метров сорок, затем на входе в штрафную обыграл кого-то из защитников и выдал пас на совершенно свободного Вшивцева. Юрка не подкачал, грамотно подставил ногу, и мяч спокойно закатился в пустой угол.

А затем нам оставалось ждать результата игры в Киеве. Там «Спартак» все же сумел одолеть наших одноклубников, таким образом, по итогам сезона мы и красно-белые набрали одинаковое количество очков. Так что 23 ноября в Ташкенте пришлось проводить дополнительный матч за 1-е место.

– Надеюсь, обойдется одной игрой, – переживал на командном собрании Пономарев, – а то ведь на начало декабря у нас запланирован вылет в Японию на товарищеские матчи со сборными этой страны. Кстати, Егор, ты тоже полетишь. Паспорта всей команде сразу через МИД служебные оформят, от каждого понадобятся только фото и анкета.

В Ташкент мы добрались без приключений, причем летели одним самолетом со спартаковцами. Правда, сидели по разные стороны от прохода, если это имело какое-то значение, потому что наши игроки вовсю общались с соперниками и наоборот. Не обходилось и без подначек относительно будущего исхода игры.

Я, как самый молодой, все больше помалкивал, но в итоге моей персоной все же заинтересовались.

– А это у вас, я так понимаю, молодое дарование Егор Мальцев? – кивнул в мою сторону Крутиков.

– Он самый, – подтвердил Маслов.

– Привет, Егор! Говорят, ты на правом фланге «Динамо» настоящие представления устраиваешь?

– Ну раз говорят, значит, доля правды в этом есть, – усмехнулся я.

– Получается, мне придется тебя встречать… Что ж, попробую остановить, только не обижайся, если по ногам прилетит.

– Тогда уж лучше в штрафной, чтобы сразу пенальти.

Все, кто слышал наш разговор, рассмеялись, включая Пономарева. Но на самом деле воздух был пропитан напряжением. Еще бы, на кону стояло звание чемпиона СССР. Может быть, для нынешнего поколения «Динамо» больше-меньше победой в чемпионате особой роли не играло, но для тех, кто жил в 21 веке, последнее «золото» весны 76-го стало лебединой песней прославленного клуба. Я все еще прекрасно помнил, как весной 2016-го на какой-то тусовке надо мной подкалывал Градский. Мол, что же твое «Динамо» сорок лет без побед? Хотя и его «Спартак» на тот момент уже полтора десятилетия как завязал с победами в чемпионате. Но все равно каждый раз такое слышать обидно.

В день игры на стадионе «Пахтакор» собралось около 40 тысяч болельщиков, хотя вмещал он куда больше. Видно, погода оказалась для местных холодноватой, в районе плюс 10 градусов. Многие кутались в полосатые халаты, у большинства мужчин на головах красовались тюбетейки.

Перед матчем в раздевалке Пономарев без лишнего пафоса настраивал нас на матч.

– Ребята, не буду лишний раз говорить, что динамовское руководство ждет от нас только победы. Сами понимаете, игра решающая, последняя в этом сезоне, и обидно будет, если все усилия пойдут коту под хвост. Так что давайте соберемся с духом…

– Да ясно все, Сан Семеныч, – на правах капитана сказал Царев. – Что мы, дети малые, не понимаем? Все будут сегодня пахать, это я обещаю.

Похоже, аналогичный разговор состоялся и в спартаковской раздевалке. Первые минут пятнадцать игра носила обоюдоострый характер. Никто не хотел уступать инициативу, наставник красно-белых Никита Симонян скакал вдоль противоположной бровки, не уставая что-то кричать и жестикулировать. Невольно подумалось, что и через пятьдесят лет останется таким же неугомонным и, несмотря на весьма преклонный возраст, вовсю будет трудиться в структуре РФС.

– Малец, не спи!

Блин, чуть не проморгал пас от Маслова. В последний момент зацепил круглого у боковой ленточки. Затем «финтом Зидана» оставил в дураках Логофета и, набирая скорость, помчался к чужой штрафной. Эх, хорошо как бежать, когда впереди нет соперников и небо чистое, без облачка, и ветер в лицо, и 40 тысяч болельщиков ревут… Еще бы мяч был приличный, с латексной камерой и карбоновыми крыльями, но ничего, в этом времени пообвыкся и с такой несуразностью.

Да уж, вот и он, Крутиков, грозно несется наперерез от своей штрафной. Видно, и впрямь ломать собрался, вид у него, во всяком случае, был весьма грозный. Ну нет уж, дудки! Я-то могу бежать еще быстрее, даже и с мячом, а ты, товарищ, без мяча уже пыхтишь. Все-таки скорости в эти время были на порядок ниже, а с чем это было связано – непонятно. Может быть, с недостаточно продвинутой экипировкой или газонами. Нередко напоминающими болота? Но мне-то эти обстоятельства не мешали демонстрировать такую скорость, что на фоне коллег по амплуа я казался настоящей ракетой.

Между тем я на полном ходу ворвался в штрафную. Все, Толя, теперь если и собьешь, то, как я тебе и обещал – рассчитывай на пенальти. А впереди только Маслаченко, на полусогнутых двигает на меня, пытается сократить угол обстрела. Все правильно, все по науке, недаром был вратарем сборной, главным конкурентом Яшина. Только и мы в этом юном теле раскрыли в себе непревзойденный футбольный талант. Так что легкая подсечка, мяч по дуге перелетает голкипера и опускается в сетку ворот. Есть, счет открыт!

Выбравшись из объятий партнеров, не без труда привел себя в чувство. С лица упорно не желала сползать счастливая улыбка. Рано, Егор, рано радуемся, еще играть и играть.

До перерыва счет не изменился. На второй тайм выходили предельно собранными, поминая, что еще ничего не решено, и что соперник, получивший в раздевалке накачку от Симоняна, сейчас начнет поддавливать. Так и получилось, «Спартак» приступил к настоящей осаде наших ворот. Яшин метался в рамке словно загнанный зверь, но пока справлялся. Однако чувствовалось, что рано или поздно мяч влетит в наши ворота. Так и случилось, на 73-й минуте Севидов оказался самым расторопным в толкучке у наших ворот.

– Давим, не отпускаем их! – вопил Симонян теперь уже на моей бровке.

И «Спартак» продолжал давить, надеясь выявить победителя уже сегодня, не дожидаясь, согласно регламенту, второй переигровки. Вот только и мы, получив такую оплеуху, стали огрызаться контратаками. И в одной из них мне снова удалось вырваться вперед, выдать точный навес на Численко, который головой красиво перебросил мяч через спартаковского кипера.

После этого, выполняя установку тренера, старались встречать соперников в районе центрального круга. Я тоже пахал в обороне как проклятый, помогая крайнему защитнику. Но на 89-й минуте не удержали все-таки Хусаинова. Пенальти, который взялся исполнять Крутиков. Короткий разбег, удар… И Яшин в великолепном прыжке парирует мяч на угловой!

Некогда радоваться, расстроенный соперник обрушил на наши ворота еще пару-тройку атак, но мы все-таки отбились. Финальный свисток, и команда устраивает кучу малу, а затем качает Пономарева, и я принимаю во всем этом самое активное участие. Нет, а что, как-никак оба мяча спартаковцам были забиты с моим непосредственным участием! Имею право!

В столичном аэропорту нас встречало руководство Московского городского совета «Динамо» и сам глава республиканского МВД Тикунов. Оказывается, Вадим Степанович накануне слушал радиотрансляцию с валерьянкой под рукой. Каждого обнял, сердечно поблагодарил, а мне негромко сказал на ухо: «Герой!», после чего команда в полном составе, прямо с багажом отправилась на банкет.

Возражения не принимались. Я заявил, что в таком случае хотя бы шампанского, но должен выпить. Учли, налили, опрокинули за победу… Интересно, когда там официальное вручение наград? Дождемся или улетим в Японию? Оказалось, церемония состоится в ближайшую субботу, и нужно будет явиться в парадном костюме. Из своего единственного я уже несколько вырос, но ничего, на разочек еще сойдет. Тут же услышал как бы между прочим, что руководители клуба планируют осчастливить новоиспеченных чемпионов новенькими «Волгами», причем у кого-то это будет не первая машина в личном гараже. Неужто и мне перепадет, сыгравшему за основу всего ничего? Хотя… Кто вытащил концовку сезона? Может и правда дадут, в крайнем случае на мать оформим, пусть пока с Ильичом катаются, а через пару лет я у них тачку конфискую. Или еще одну дадут, чего доброго, если и в следующем сезоне опять победим. Эх, как же все-таки приятно чувствовать себя чемпионом страны по футболу!

А в субботу состоялось подведение итогов сезона. Помимо присвоения звания «Мастер спорта СССР» мне повезло занять третье место среди игроков своей позиции в номинации «33 лучших». А если бы я сыграл хотя бы половину всех матчей? Ничего, дай Бог, не последний сезон играю. Похоже, врачи из будущего всерьез погрузили меня в кому. Интересно, какой рекорд пребывания в таком состоянии? Знал бы, что так случится – изучил бы вопрос заранее. А в это время без интернета если только искать специальный медицинский справочник… Ну на фиг, неохота. Есть и другие более важные дела.

Воспользовавшись присутствием на мероприятии не только Тикунова, но и председателя московского городского совета «Динамо», улучив минуту, вывалил на них давно уже зревшее внутри меня предложение по поводу внедрения в болельщицкие массы так называемых ультрас. Впрочем, я обозвал их просто – группы болельщиков, чтобы не смущать начальственное ухо.

– Такие группы, – говорил я, – это, как правило, официально незарегистрированная структура, которая может объединять от десяти до нескольких тысяч наиболее активных поклонников футбола, занимающихся всевозможным информационным продвижением и поддержкой своей команды.

– Что вменяется в их обязанности? – поинтересовался председатель МГС «Динамо» Лопухов.

– Ну, например, распространение динамовской атрибутики, билетов, организация специальных, скажем так, шоу на трибунах, выездов на гостевые матчи любимой команды…

– А что, любопытная идея, – покосился Тикунов на Лопухова. – Вы как, Емельян Петрович, на это смотрите?

– Нормально смотрю, думаю, в этом что-то есть. Только нужно будет кое-какие моменты проработать.

– Так я еще не дорассказал!

– Ну давай, Егор, продолжай, мы тебя внимательно слушаем…

Глава 15

«Под крылом самолета о чем-то поет зеленое море тайги…» – навязчиво билась в мозгу одна и та же строчка из недавно написанной песни, исполненной Эдуардом Хилем. Немного жаль, что не додумался опередить Пахмутову с Добронравовым, ну да я и так неплохо с них поимел.

Сейчас я сидел возле иллюминатора, разглядывая проплывающий внизу пейзаж. Там реально раскинулась тайга, только ввиду первых чисел декабря зелени было не очень много, все же тайга состоит не только из вечнозеленых, хвойных деревьев. Летели бы пониже – наверное, разглядел бы людей в маленьких и больших селениях, или стаи голодных волков, наверняка пересекавших заснеженные просторы в поисках добычи. Но с высоты в 8 тысяч метров что-то детально увидеть было довольно проблематично. А до Хабаровска лететь еще около часа. Там нас ждет дозаправка и еще пару часов лета до Токио.

Жаль все-таки, что советские клубы игнорировали Кубок чемпионов УЕФА до середины, кажется, 60-х годов. А то бы сейчас, глядишь, не в Японию летели, а готовились к играм ¼ финала. Если бы, конечно, добрались до этой стадии. Ну а там и до финала рукой подать. Понятно, что я гляжу на вещи слишком оптимистично. Бело-голубые в финале европейского кубка играли лишь один раз, и то во второстепенном – сошлись с «Глазго Рейнджерс» в решающем матче за Кубок обладателей Кубков. Да и там уступили, правда, матч, насколько я помнил, получился скандальным из-за поведения шотландских болельщиков. Те огромной толпой несколько раз выбегали на поле, в том числе, когда до конца игры оставалось четыре минуты, а «Динамо» перед этим отквитало два мяча и готовилось к решающему штурму. Но матч толком доиграть так и не удалось. Поле было засыпано мириадами осколков от стеклянных бутылок, а одной из бутылок пьяный болельщик заехал Сабо по голове. Протест динамовцы подали, но переигровку руководство УЕФА устраивать не стало, ограничившись двухлетней дисквалификацией «Глазго» в международных матчах. Все эти воспоминания роились в моей голове, пока мы пролетали над нашими дальневосточными территориями и японскими островами.

Столица Японии встретила нас проливным дождем. Зима тут обычно была бесснежная, но сырая. Динамовцы старались держать себя в руках, делая вид, что их ничем не удивишь. Но все они в Японии оказались впервые, и по блеску в глазах было видно, что все им жутко интересно.

В той жизни бывать в одном из самых густонаселенных городов мира мне не привелось, зато в 1998-м занесло в Нагано, где в рамках культурной программы поддерживал российскую сборную на Зимних Олимпийских Играх. До сих пор не могу забыть хоккейный финал, где мы с минимальным счетом уступили чехам во главе с Ягром.

Впрочем, первый матч против молодежной сборной Японии должен был состояться не в Токио, а в Нагое, куда нас из столицы доставили поездом. На вокзале сразу бросилась в глаза эмблема города. Как объяснил приданный нам гид-переводчик – это иероглиф, обозначающий цифру «8», заключенную в круг. В японской мифологии число «8» якобы олицетворяет бесконечность, поэтому эмблема символизирует бесконечное развитие и процветание Нагои. А еще символом Нагои была лилия, выбранная на эту должность не так давно, в 1950 году.

– Нагоя – один из крупнейших городов Японии, – верещал в автобусе с серьезным видом очкастый гид. – Из-за своего промежуточного положения между древней японской столицей Киото на западе и современной столицей Токио на востоке, Нагою иногда называют срединной столицей. Также город находится на пути тайфунов, а самый разрушительный случился всего три года назад, в сентябре 1959 года, в результате чего погибло почти две тысячи человек.

– Ого, а в ближайшее время тайфунов не ожидается? – с нервным смешком поинтересовался молодой футболист Витя Аничкин.

– Нет, прогнозы благоприятные, – утешил очкарик.

С молодежной сборной Японии мы разобрались без проблем, накидав им четыре безответных мяча. После чего перебрались в ту самую древнюю столицу страны Киото, где сыграли с олимпийской сборной Японии. Результат снова для хозяев был удручающим. Ну так они и не расстраивались особо, учились, глядя на нас. А ведь в то время сборная СССР считалась одной из сильнейших команд если не мира, то Европы уж точно. А затем переезд в Токио, и встреча с главной командой страны. Тут пришлось повозиться, но победа вновь была за нами, а я отличился дублем. Это не считая трех мячей, забитых в предыдущих матчах.

На следующий день нам вновь противостояла олимпийская дружина страны Восходящего солнца. Тренер зачем-то дал мне отдохнуть, хотя я готов был выйти на поле, и в итоге мы сыграли вничью – 2:2.

Заключительный матч турне доложен был пройти тут же, на токийском велотреке «Каракуен». Да-да, стадион опоясывала лента велодорожки, официально он и считался велотреком, но все же его можно было назвать спорткомплексом. Нашим последним соперником в ходе поездки предстояло стать олимпийской сборной Швеции, также совершавшей турне по Японии. О матче договорились уже по ходу дела, сместив дату отлета на несколько дней.

До игры оставалось четыре дня, и я думал, как бы свинтить от нашего соглядатая, чтобы прогуляться по улочкам Токио не строем, а в одиночестве. При себе у меня было несколько тысяч иен, в это время они тут котировались по курсу 360 иен = 1 доллар США. То есть если пересчитывать в американской валюте, то я имел при себе порядка 50 долларов.

Негусто, ничего особо на такие деньги не купишь. Хотя вон во время организованных походов по магазинам и лавочкам под присмотром приданного нам куратора ребята понакупали каких-то сувениров. Ну и я решил не отставать, тоже набрал всякой ерунды. Цветастые кимоно для мамы и сестры обошлись по 12 баксов каждое, гравюра с изображением Фудзиямы – еще в 10. Подумав, прикупил Лисенку флакон духов «Hanatsubaki» ('Камелия') от фирмы Shiseido. Насколько я помнил, компания была с историей, что подтвердил и ходивший с нами толмач, одобривший мой выбор.

А дальше персоной Яшина заинтересовались японские бизнесмены. В частности, представители известной уже в те годы компании «Seiko». Японцы решили сделать его лицом своей компании в Советском Союзе. Вот так взяли и подкатили ко Льву Иванычу на ресепшн в гостинице, причем со своими переводчиком и нотариусом. Будучи отнюдь не дураком, готовым погнаться за якобы легкими деньгами, которых он бы в любом случае не увидел, Яшин заявил бизнесменам, что все переговоры должны происходить в присутствии официального руководителя нашей делегации. А им оказался консул СССР в Японии Дмитрий Васильевич Петрушин. Узнав, что сумма в контракте состоит из пяти цифр – это в долларах, а в иенах получилось бы на порядок больше – консул тут же кинулся кому-то звонить, попросив товарищей не расходиться. Те, пожав плечами, согласились посидеть вместе с прославленным вратарем в холле. Я расположился неподалеку, мне было интересно, чем закончится вся эта история.

А вот и он, наш консул, легок на помине! Проигнорировав лифт, бегом спустился по лестнице, с трудом сдерживая довольную ухмылку. Видно, получил от начальства «добро». И точно, кивает на документ:

– Подписывай!

Яшин подписал несколько экземпляров документа, после чего японские бизнесмены по очереди пожали ему руку, а юрист также поставил свой автограф и шлепнул на каждом экземпляре печать. А затем визитеры заявили, что хотели бы вручить последнюю модель наручных часов «Seiko» всем советским футболистам и тренерам. И один из них при этом открывает прообраз появившегося позднее «дипломата», в котором одна к одной лежат выполненные из лакированного дерева коробочки с золотым иероглифом на крышке. Блин, тут каждый футляр – настоящее произведение искусства! Японец взял в руки одну из коробочек, открыл и, судя по хищно заблестевшим глазам консула, там действительно находилось нечто достойное внимания.

– Здесь 25 штук часов, – сказал переводчик компании. – Мы заранее выяснили, сколько у вас человек прилетело в Японию, и хотели бы вручить им подарки прямо сейчас. Вы можете пригласить сюда всю команду?

Петрушин, услышав озвученное число, как-то разом сник и погрустнел. Все ясно, его-то не посчитали, не без доли злорадства подумал я.

– Я не знаю, мне нужно посоветоваться с моим руководством, – сухо заявил консул.

Вот гондон! Прошу прощения, но именно это слово пришло мне в голову. Сейчас по телефону начнет рассказывать послу или кому там, что японцы устраивают идеологическую диверсию, пытаясь купить советских футболистов за какие-то несчастные часы. Ладно, пусть идет, кляузничает, мы уж как-нибудь это переживем.

Но похоже, что в посольстве сидели более адекватные люди. Во всяком случае, минут через десять консул вернулся немного пунцовый, и попросил меня, как самого молодого, собрать команду в холле гостиницы. Я же с гордым видом прошествовал на ресепшн и предложил портье обзвонить все номера с советскими футболистами, пригласив их спуститься вниз. Тут уж Петрушин пошел пятнами, но устраивать скандал в присутствии иностранных граждан поостерегся, тогда как Яшин откровенно улыбался моей выходке.

Спустя четверть часа все динамовцы, включая тренера и его помощника, собрались в холле. У одного из японцев тут же в руках появился фотоаппарат «Nikon F» – мечта любого нынешнего фотоколлекционера. Это был первый однообъективный зеркальный фотоаппарат в истории, целых два десятилетия практически не имевший себе равных в данном классе. Неубиваемая камера, что доказала война во Вьетнаме, где американские репортеры использовали только этот фотоаппарат. Разве что «Leica M3» могла соперничать с японским аппаратом. В свое время мне довелось плотно поработать на этой теме, я всерьез увлекался фотоделом еще в доцифровую эпоху, и именно эта модель вызывала у многих повышенное слюноотделение. И теперь, увидев камеру, я тоже сглотнул ком зависти, который упорно не желал протискиваться через пищевод.

– А это зачем? – спросил все еще раздосадованный консул, кивая на фотографа.

– Это корреспондент ежедневной газеты «Майнити симбун». И кстати, он хотел взять еще интервью у вашего полузащитника Егора Мальцева. Если вы, конечно, не против.

Ого, у меня хотят взять интервью! Чем же я удостоился такой чести? Не иначе своей блестящей игрой, вряд ли японский журналюга в курсе моих музыкальных достижений.

Еще одного удара под дых консул, казалось, не выдержит. Я словно бы услышал скрежет его зубов, но все-таки выдержка, свойственная советским дипломатам, взяла верх.

– Конечно, мы только рады, что интервью с нашим футболистом появится на страницах столь уважаемого издания, – растянул губы в улыбке Дмитрий Васильевич и даже вроде бы обозначил поклон.

Между тем динамовцы один за другим становились обладателями эксклюзивных хронометров. Дошла очередь и до меня. Вручая мне коробочку, представитель компании через переводчика сказал, что он присутствовал на нашей последней игре, и восхищен моими действиями. Если дословно, то он сравнил мои движения на поле с ураганом, срывающим белые одежды с распустившейся сакуры. Вот, блин, поэт, ввернул так ввернул.

А затем я попал в руки журналиста, который более-менее владел русским языком, и мы обошлись без участия переводчика. Оказалось, Масара Асагава до войны был молодым, начинающим журналистом. Потом был отправлен в Манчжурию, и с 1945 по 1949 годы находился в советском плену под Хабаровском, где ему и довелось познакомиться с великим и могучим. Работал на стройках коммунизма, а учитывая, что японцы в плену вели себя дисциплинированно, им даже разрешали зимой обогреваться в частных домах. Благо что местное население относилось к пленным японцам доброжелательно. У одной такой доброхотной хозяйки по имени Ольга, которая после гибели мужа на войне одна растила троих детей, он так обжился, что, когда отношения между СССР и Японией нормализовались, и японцев стали отправлять домой, мой собеседник прощался с русской подругой чуть ли не со слезами. Но пришлось-таки расстаться с пышнотелой русской женщиной, и вот уже двенадцать лет, почти сразу после выхода на свободу, Масара Асагава работает в «Майнити симбун», где ведет колонки светских и спортивных новостей.

Мы расположились в ресторане отеля, куда привел меня японец, заранее попросив не беспокоиться относительно оплаты счета, и мы под чашечку кофе начали беседу.

Как я и предполагал, речь зашла о футболе. Асагаву, как и бизнесмена, удивили моя скорость и владение мячом. А также необычное празднование забитого гола. Это верно, в футболе начала 60-х бурное проявление радости в таких случаях как-то не было принято, по большей части отличившиеся футболисты подскакивали, как детишки, и размахивали руками. Глядя на это, я подумал было ввернуть что-то типа как у Криштиану Роналду с его пробежкой и поворотом в прыжке на 180 градусов с последующей стойкой как вкопанный. Либо в стиле Аршавина, прижимавшего к губам указательный палец. Главное – не праздновать голы и победы, как Евсеев в приснопамятном матче с Уэльсом. Хотя, что уж скрывать, мата в нашем футболе всегда хватало, что в это время, что в будущем. Поразмыслив, решил остановиться на проездке по траве на коленях и разведением рук в стороны. Правда, трава не всегда была подходящей, а где-то ее и вообще практически не наблюдалось, все же качество полей в это время во многом оставляло желать лучшего. Иногда приходилось бежать десятки метров до зеленого пятачка, чтобы там прокатиться на коленях. Ну или не слишком разгоняться, чтобы эти самые колени не обжечь о высохший земляной покров.

Первое время в дубле, а затем и в основной команде удивлялись столь экспрессивному проявлению эмоций, а Пономарев по осени даже выговаривал, мол, не по-советски это как-то выглядит. Однако я продолжал в том же духе, так что все в итоге привыкли. А вот для иностранных зрителей подобное было в новинку, так что вопрос Асагавы меня не особенно удивил.

Журналисту также хотелось знать, как я начал заниматься футболом, как давно оказался в «Динамо», спрашивал о моей семье, об увлечениях… Выяснив, что я являюсь популярным на Родине композитором, был очень удивлен.

– Но как вам удается сочетать занятия музыкой и футболом?

– Как… Трудно, конечно, но что делать, если музыка рождается сама по себе! Да и стихи заодно, причем, если верить специалистам, не самые плохие, – изобразил я из себя эдакого скромнягу. – И кстати, если вы подождете, то я принесу из номера диски. Это будет мой вам подарок.

Через пять минут я вручил журналисту два диска. Один – акустический «Лирика», где я изгалялся в составе трио вместе с Ивановым-Крамским и Каширским, а второй – венгерское издание альбома группы «Апогей». Этот пласт в количестве пяти экземпляров я получил в подарок от Михи буквально перед отлетом в Японию. По его словам, в Союзе тоже готовились издать альбом на виниле, и непонятно, что мешало какому-нибудь Апрелевскому заводу напечатать пластинку первым, опередив наших венгерских друзей.

Эти диски я таскал в чемодане без лишней афиши. Ребятам в команде я уже презентовал магнитоальбомы, но все равно, узнали бы – стали просить бы пластинки в подарок, а их у меня всего ничего. Дома, правда, «Лирики» с десяток – презент от Льва Борисовича – но тут и помимо футболистов нашлось бы немало кандидатов на подарок. А перед отлетом решил захватить по экземпляру, наитие подсказало, что может, найдется полезный человек, который хотя бы в Японии пропиарит мое творчество.

Асагава с огромной благодарностью принял пластинки, пообещав сегодня же их прослушать. А я, решив ковать железо, пока горячо, заявил, что прямо сейчас в моей голове крутится пара музыкальных тем, которые словно специально написаны для японского кино.

– Одна довольно-таки лирическая, а вторая вполне подойдет для какого-нибудь самурайского боевика. Могу предложить вашим режиссерам… недорого, – обворожительно улыбнулся я собеседнику.

Это меня, если честно, малость повело. Да, я этих мелодий японским режиссерам мог накидать хоть с десяток, но экспромт получился слишком уж нагловатый. Тем не менее, Асагава клюнул:

– У меня есть знакомый режиссер, его зовут Нобуо Накагава. Я могу устроить вам встречу уже завтра, у него как раз перерыв между съемками и он находится в Токио… Если, конечно, ваш начальник не будет против.

– Этот момент меня тоже волнует, – признался я и добавил вполголоса. – Уважаемый Асагава-сан, если не секрет, сколько стоит такой фотоаппарат, как у вас?

Оказалось, что в пересчете на американскую валюту примерно 450 долларов. Да-а, с моими жалкими пятью баксами в кармане можно было и не и мечтать.

– Хорошо, давайте договоримся так… Вы звоните вашему режиссеру, мы завтра встречаемся в какой-нибудь музыкальной студии, и там же я наигрываю ему свои мелодии. Если Накагаву музыка устроит – я дарю ему эти мелодии, а он презентует мне такой же точно фотоаппарат, как у вас. Как думаете, согласится ваш режиссер на такие условия?

– Я не могу сейчас говорить за него. Лучше вам действительно встретиться и обсудить все с глазу на глаз. Но ваши условия я ему передам.

– Отлично, тогда запишите телефон в моем номере…

Звонок от журналиста раздался уже через полтора часа. Накагава был согласен на мои условия, но просил передать, что если мелодия ему не понравится – то наш устный договор будет расторгнут.

– Накагава-сан назначил встречу в час дня в студии, расположенной на улице Харуми-Дори, – сказал Асагава. – Я завтра в 12.30 буду вас ждать у входа в отель, и покажу вам дорогу. Если вы не против, то во время встречи буду переводить ваш разговор.

– Еще бы я был против! Спасибо, что согласились помочь. У нас завтра утренняя тренировка закончится часов в 11 по местному времени, так что я даже еще успею пообедать перед нашей встречей.

Все сложилось как нельзя более удачно. Мне удалось после обеда незаметно выйти на свежий воздух – хотя уже в это время над Токио висело облако смога – где меня поджидал репортер. Он поймал такси, и перед тем, как сесть на заднее сиденье, я оглянулся. Вроде бы никого из нашей делегации не видно. У футболистов сейчас по расписанию тихий час, послеобеденный сон. Но вполне вероятно, что моя отлучка, которая может составить несколько часов, все же будет замечена, и тогда я могу несдобровать. А уж наличие фотоаппарата… Если все прокатит, даже не знаю, как буду объясняться на таможне. Нашел? Конфискуют и пообещают вернуть в какое-нибудь бюро находок. А то еще, чего доброго, подумают, что украл в магазине. Хорошо бы чек прилагался к аппаратуре. Или признаться, что честно заработал музыкой? Это, правда, если я действительно заветную камеру поимею с режиссера. Пока же главной задачей было не опоздать на вечерний сбор команды в холле гостиницы, где Пономарев будет настраивать на завтрашнюю игру против олимпийской сборной Швеции.

Нобуо Накагава оказался человеком довольно-таки приятной внешности. И не терпящим лишней болтовни. Пожав мне руку, сразу предложил выбрать любой из инструментов и сыграть обещанные мелодии. Эх, сейчас бы синтезатор хотя бы типа «Casio» или «Yamaha» из веселых 80-х… А впрочем… Вот эта модель «Mark I», являющаяся предшественником цифровых семплеров, стоила на этот момент чуть ли не двести тысяч долларов и на сегодняшний день была по существу лучшим из синтезаторов в мире. Как-то доводилось сыграть на этом раритете, почему бы не попробовать снова.

В общем, исполнил «Mahavishnu Orchestra – Lotus Feet» и тему из фильма «Миссия невыполнима». Выслушав обе вещи, Накагава какое-то время в задумчивости барабанил пальцами по крышке обычного фортепиано, а затем сунул мне чистые ноты.

– Буду вам очень признателен, Егор-сан, если вы запишите обе мелодии.

На запись ушло около получаса. Затем режиссер попросил меня снова исполнить, теперь уже музыка записывалась на магнитофон. Видно, киношник не знал нот, раз решил таким образом подстраховаться. А мог ведь пригласить с собой какого-нибудь знакомого композитора. Или хочет сохранить все в тайне, а авторство музыки приписать себе? Бога ради, у меня такого добра навалом.

А потом мы отправились в магазин фототехники. Я то и дело поглядывал на циферблат новеньких «Seiko», опасаясь опоздать на предматчевую установку. На фига вообще ее проводить, если матч товарищеский? Нет, вбили себе в голову, что все делается по команде и раз и навсегда установленным правилам. Тоже мне, люди сталинской закалки.

«Nikon F», к моему вящему удовольствию, в наличии имелся. К фотоаппарату прилагался стандартный объектив, а вот вспышку и пленку нужно было приобретать дополнительно. Увидев мои печальные глаза при этих словах продавца, режиссер усмехнулся и попросил продать родную «никоновскую» фотовспышку и несколько рулончиков черно-белой и цветной пленки.

– Подарок, – сказал он, вручая мне весь этот бонус.

Чек был предусмотрительно запрятан внутрь коробки с фотокамерой. На крыльце магазина мы попрощались, и Асагава опять же на такси доставил меня к входу в гостиницу. До шести вечера, когда был назначен командный сбор, оставался еще почти час, и я беспрепятственно добрался до номера, где ценную покупку тут же спрятал в свой чемодан. Надеюсь, в местных гостиницах не воруют, иначе будет обидно лишиться столь классной фотокамеры.

Матч со шведами получился тяжелым. Скандинавы устроили нам настоящую битву, навязывая единоборства на каждом участке поля. Несмотря на относительно юный возраст, игроки олимпийской сборной Швеции продемонстрировали железный характер, хотя и грубости, которой они компенсировали недостаток мастерства, в их действиях хватало. Мне доставалось едва ли не больше всех, особенно старался их левый крайний защитник, и в перерыве от греха подальше Пономарев меня заменил. По традиции я приложил к ушибам пакеты со льдом, с которыми просидел до конца встречи. А матч так и завершился нулевой ничьей и рассечением у Глотова.

В тот же вечер гостеприимные хозяева пригласили нашу команду в один из лучших, по их словам, ресторанов Токио, чтобы угостить национальными блюдами. Ребята не без опасения взирали на расставляемые перед ними тарелки, а уж на хаси – палочки для еды, которые им подсунули вместо ложек и вилок, и вовсе взирали как на врагов народа.

– Это какая-то провокация, – шепнул на ухо консулу Пономарев, примериваясь, как бы уцепить палочками кусочек рыбы.

– Да, тут я недоглядел, – сознался консул, у которого орудовать хаси получалось куда увереннее.

Единственным, кто смог поддержать его в этом начинании, был ваш покорный слуга. После той поездки в Нагано я одно время увлекался японской кухней, и сейчас вполне бодро ухватывал суши палочками. Да и в тему прозвучал мой вопрос в адрес официанта, переведенный нашим гидом: «А чего это у вас тунец без кислинки? Замороженный подали, сэкономить на гайдзинах решили? Да и нори что-то быстровато раскисают, и васаби жидковат…» Не то что выпендриться захотелось, но реально еда показалась малость бюджетной. Официант малость охренел, как и все присутствующие за столом. А затем половой начал быстро кланяться, что-то бормоча. Как оказалось, приносил свои глубокие извинения, после чего исчез на кухне, а вскоре принес нам в качестве извинения огромное блюдо с кужирой – китовым мясом. Мол, презент от шеф-повара, который умолял простить его и принять извинения.

– Хорошо хоть не фугу принесли, а то бы могли и травануться, чего доброго, – пробурчал я, наслаждаясь буквально тающим во рту мясом.

– Егор, откуда такие познания в японской кухне? – выразил общее удивление Численко.

– А я это… В общем, читал в библиотеке старые книги участников обороны Порт-Артура, которые были в японском плену, и все это расписали.

– И есть при помощи хаси успел научиться по книгам? – усмехнулся Петрушин.

– Да, точно, дома из интереса вырезал палочки и целый месяц только ими и ел все подряд. Кроме супов, конечно.

Вряд ли консул поверил этой отмазке, но других у меня не было. Как-то не догадался заранее придумать. Вполне вероятно, что о моем поведении в ресторане будет доложено по инстанции. Не хватало еще, чтобы представители компетентных органов проверили, действительно ли я брал в библиотеке книги, и питался ли целый месяц дома при помощи палочек. С мамой и сестрой еще можно будет договориться сразу по возвращении, удивятся, конечно, но если надо будет – подтвердят, что в течение месяца занимался какой-то ерундой, вместо того чтобы, как все нормальные советские люди, есть ложкой и вилкой. А вот с книгами может не повезти, ни в одной из московских библиотек я не являлся абонентом. Будем надеяться, что все обойдется.

Вылетали обратно мы на следующий день. На японской таможне никаких вопросов не возникло, так же как и на советской. Даже наш сопровождающий от органов не обратил внимания на наличие у меня фотокамеры, что изрядно удивило. Единственное – японские таможенники поинтересовались, нет ли у меня с собой отснятых пленок, как будто я мог заснять какой-нибудь секретный объект. Показал, что все пленки упакованы и на них еще, можно сказать, муха не сидела. В общем, доставил камеру до дома в целости и сохранности.

Катька с учебы еще не пришла, мама жила у Ильича, и я первым делом набрал его квартиру. Трубку подняла родительница. Я отчитался о поездке, сообщил, памятуя о кимоно, что маму и сестру ждет небольшой сюрприз, предложив заехать к нам вечером. Получив согласие, набрал Ленку, трубку поднял ее отец. Оказалось, подруга еще не вернулась из школы. Ну да, на часах только первый час, ведь наш самолет приземлился рано утром. Пообещал перезвонить позже и подумал, что не мешало бы нанести визит в музыкальное училище. А то с этим футболом учеба осталась где-то на втором, если не на третьем плане. Пусть я и заочник, а учебное заведение посещать периодически все же нужно, нанести хотя бы визит вежливости. Тем более как раз сессия на носу, не мешало бы узнать, какие у меня перспективы.

В течение двух дней удалось раздать все подарки, включая Ленкины духи, от которых моя любовь пришла в неописуемый восторг. Тут же брызнула на себя капельку, пообещав расходовать экономно, чтобы хватило хотя бы на год. На что я заметил, мол, не экономь на себе. Учитывая, что у «Динамо» в году несколько заграничных командировок, а я стал железным игроков основы, то из каждой поездки планирую привозить приятные подарки, и парфюм не в последнюю очередь. И тут же устроил фотосессию, похвалившись новеньким «Nikon F». Ленка в фототехнике не разбиралась, но мой восторг за компанию разделила, особенно ей понравилось изображать фотомодель на московских улочках.

– Егор, а когда напечатаешь фотографии? – спросила она перед расставанием, когда я проводил ее до дома.

Теперь по-любому придется покупать бачки для проявки, фотобумагу, фотоувеличитель, реагенты, кюветы… Можно и глянцеватель, глянцевые снимки выгодно смотрятся. Это еще дополнительные расходы рублей на… Хрен его знает, на сколько, нужно идти в магазин и там смотреть. К маме лезть не буду, лучше наведаюсь в «Арагви», заберу свои кровные, и буду их тратить по мере необходимости.

Кстати, турне по Японию навеяло на меня мысль «сочинить» пару песен. Одна – «Журавлик», которую настоящие авторы Туликов и Лазарев посвятили японской девочке Садако Сасаки. Она умерла от лейкемии, вызванной последствиями ядерной бомбардировки Хиросимы, о ней писали наши газеты. Строчки из той песни все крутились в моей голове:

Вернувшись из Японии, пройдя немало верст,

Бумажного журавлика товарищ мне привез.

С ним связана история, история одна –

Про девочку, которая была облучена…

Вторая песня была «Команда молодости нашей» от тандема Пахмутова/Добронравов. Если мне память не изменяет, композиция увидела свет в 1979 году, так что в этом плане я ничем не рисковал. Обе песни без проблем зарегистрировали в ВУОАП, а я дома сделал любительскую запись на магнитную пленку под гитару. После чего до Нового года успел сляпать несколько копий, часть раздарил знакомым в училище, часть – одноклубникам. Не прошло и пары месяцев, как обе вещи зазвучали по радио. Правда, в радийной версии «Команду молодости нашей» исполнял Бернес. Помнил я о Льве Лещенко, который наряду с Гурченко был одним из первых исполнителей песни, но сейчас Льву Валерьянычу лет двадцать, и я решил, что рановато ему, пожалуй, петь такие вещи.

Между тем продвигалось и дело с моими примочками. Поняв, что на их изготовление у меня нет ни сил, ни времени, а советские музыканты уже выстраивались за ними в очередь, я пошел на компромисс, предложив выпускать блоки эффектов на Московском радиозаводе «Темп». Помимо схем притащил образец, продемонстрировал на аудиозаписи варианты звучания электрогитары с различными примочками, рассказал, что все официально зарегистрировано и уже сейчас от желающих приобрести «педали» нет отбоя. Тут еще свою роль сыграло мое имя, а вдобавок главный инженер завода оказался страстным поклонником «Динамо», так что вопрос был решен буквально за считанные дни. В новогодние праздники от нечего делать как-то заглянул в магазин музыкальных инструментов, и выяснил, что четыре вида примочек поступили в продажу по цене 75 рублей и 20 копеек за штуку, однако на них записываются в очередь, и если я желаю получить «педаль» месяца через три, то могу записаться прямо сейчас.

Все это вызвало у меня самодовольную улыбку. Ну а что, идея подхвачена, дело поставлено на промышленную основу, тем более на днях говорил с главным инженером по телефону, на заводе уже, оказывается, задумались над экспортными вариантами, поскольку некоторые желающие приобрести блок эффектов звонили из-за рубежа. Я с каждой проданной примочки имел свой небольшой процент, деньги уже перечислялись на мою личную сберкнижку. Завел я ее, подумав, что на мамину и так нормально капает, пора подумать и лично о себе. Хорошо все-таки чувствовать себя материально независимым, и вдвойне приятно ощущать, что эта независимость достигнута законным путем. Если, конечно, не считать доходов с ресторана. Ну да если бы хотели прищучить – давно бы это сделали. А раз пока вопросов у органов не имеется, то пусть все работает как работало. Тем более куратор «Динамо» – МВД и КГБ, то есть своеобразная «крыша» имеется. Главное – видеть края и периодически радовать наши доблестные органы песнями типа «Наша служба и опасна и трудна». Ну и хорошей игрой, само собой, тем более наши кураторы редкую игру пропускают, предпочитают смотреть домашние матчи вживую. Видел в ВИП-ложе и Семичастного, и Тикунова, не говоря уже о фигуре помельче – председателе МГС «Динамо». Так что в этом плане я чувствовал себя относительно спокойно. Вот тут-то, как говорится, песец подкрался незаметно, причем неприятности постучались отнюдь не с той стороны, откуда я мог их ожидать…

Глава 16

Хотя почему не с той… Если человек занимается спортом, то всегда существует вероятность травмы. Вот и меня не обошел стороной разрыв «крестов». А все потому, что на южных сборах захотел выпендриться, продемонстрировать на тренировке увиденный в будущем финт «зубастика» Роналдо. Это когда, не трогая мяча, раскачиваешься, делая обманные финты. Соперник следит за движениями твоих ног словно загипнотизированный, а затем неожиданно катишь мяч мимо него. При этом финте серьезная нагрузка приходится на коленные суставы, я слышал, что «зубастик» по этой причине не раз травмировался. Но сдуру решил, что мои колени крепче, чем у Роналдо… Моя самоуверенность вышла мне боком. Вернее, боковым крестообразным связкам левой ноги. По словам динамовского эскулапа, я выбыл из строя на несколько месяцев. Что, впрочем, я и сам прекрасно знал, когда услышал свой диагноз. И хорошо, если обойдется без хирургического вмешательства.

– Детский сад какой-то! – негодовал Пономарев. – Егор, вот обязательно нужно было так выжучиваться? Ты хоть понимаешь, как подвел команду?! Евсеич, – это уже в адрес администратора, – выпиши этому обалдую билет на самолет, пусть домой летит.

– А по прилету отправишься на полное обследование в ЦИТО, – добавил врач. – Я позвоню самому профессору Волкову, он, как давний поклонник «Динамо», лично займется твоей травмой. В аэропорту тебя должен встретить специальный автотранспорт, сразу отвезут в институт.

На самом деле Волков, конечно, принял участие в моей судьбе, но конкретно моим восстановлением занималась заведующая отделением спортивной, балетной и цирковой травмы Зоя Сергеевна Миронова. Сама в прошлом конькобежка, она к этому времени уже была главным врачом сборных СССР на Олимпийских Играх, так что попал я в надежные руки.

Положили меня в просторную 6-местную палату, где обитали четверо спортсменов и один циркач. Эквилибрист, повредивший ногу во время исполнения очередного трюка, шел на поправку, готовился выписаться через неделю, и приглашал всех на свои будущие выступления, не забыв и мне вручить пару бессрочных контрамарок.

Две недели я провел под строгим наблюдением медиков, исследовавших мою ногу. Прежде всего порадовало, что решили обойтись без оперативного вмешательства, хотя и не дали 100-процентную гарантию.

– Через месяц посмотрим, как будет идти восстановление, – сказала мне Миронова после очередного осмотра. – Надеюсь, что уже в этом сезоне вы, молодой человек, еще успеете сыграть за свой клуб.

– Вашими бы устами, Зоя Сергеевна…

– Егор, а вы ведь еще у нас и популярный композитор. Да-да, я знаю об этой стороне вашего многогранного таланта. У моего младшего сына есть ваша пластинка «Лирика», заиграл ее уже до дыр. Мне, кстати, тоже очень нравится ваше творчество.

– Спасибо, не ожидал нарваться на такой комплимент, – смутился я, почувствовав, как на щеках, словно у девицы, расцветает румянец.

– А нет в планах выпустить еще одну пластинку в подобном жанре? – еще больше смутила меня Миронова.

– Хм, планов-то у нас громадье, вот только приходится выкраивать время между сборами, играми и тренировками.

– Ну, нет худа без добра. Учитывая, что в ближайшие примерно полгода вы будете отлучены от футбола – самое время вплотную заняться музыкой.

Советом доктора медицинских наук я воспользовался по полной. Еще в больничной палате института травматологии начал прикидывать планы на ближайшее будущее, выковыривая из своей памяти ненаписанные пока хиты и тут же их систематизируя. Кстати, родные и знакомые меня не забывали. Мама с Катькой навещали регулярно, иногда с ними наведывался Ильич. По моей просьбе принесли гитару и нотные альбомы, куда я мог записывать музыку. На гитару пришлось выбивать разрешение сначала у Мироновой, а затем у руководителя института Волкова. Разрешили при условии, если другие пациенты в моей 6-местной палате не будут против, и что я не буду докучать им своей игрой в неурочное время. Оба условия были соблюдены. А после этого в моей палате стали регулярно проводиться «квартирники», которые можно было назвать «палатниками». Помещение набивалось битком, у нас гостил весь этаж, многие, кому не посчастливилось втиснуться в палату, слушали мои выступления в коридоре. Подтягивался и медперсонал. На ура шли песни Высоцкого, впрочем, репертуар у меня был достаточно разнообразный. Так часто просили отыграть небольшой концерт, что я установил режим – не более одного выступления в неделю. Как-никак мне еще нужно было успевать записывать ноты будущих шлягеров

Наведались как-то и бабушка с дедушкой. Велели держаться и пообещали обязательно прийти на следующий матч «Динамо» с моим участием. До этого они лишь однажды нашли в себе силы добраться до стадиона.

Естественно, забегала и Ленка, узнавшая о моей травме по телефону, со слов матери. Раз в три дня навещала железно. Каждый раз, прощаясь, целовала меня в щеку, вызывая понимающие улыбки и подмигивания у соседей по палате. По возвращении со сборов навестило «Динамо» почти в полном составе, включая Пономарева и клубного врача Иваныча. Принесли огромную авоську дефицитных в это время фруктов. Хотел отказаться, показывая на уже битком заполненную тумбочку, так нет, вручили чуть ли не насильно.

– А у нас тут почти всю команду новыми «Волгами» наградили от лица МГС «Динамо», – шепнул мне перед уходом задержавшийся Яшин. – В списках только тебя почему-то не оказалось. Я было на дыбы встал на правах парторга команды, но меня тут же осадили. Мол, Мальцев квартиру получил в том году, и вообще молодой еще.

Лев Иваныч виновато развел руками и вздохнул, но я его утешил, заявив, что все мои «Волги» еще впереди. Не последний раз чемпионат выигрываем. Уж в этом-то я был уверен, все-таки 60-е – лучшие годы в истории клуба.

Особняком стоял визит Михи, который заявился от лица «Апогея» с портфелем, из которого сначала извлек огромную плитку швейцарского шоколада, а затем – уже вовсю издававшийся в это время английский таблоид «Record Mirror», посвященный различным музыкальным течениям. Правда, не глянцевый, а больше похожий на толстую газету, но от этого не менее ценный. Первую полосу последнего номера за прошлый, 1962 год украшала фотография группы «Апогей», перепечатанная с обложки их венгерского диска.

– Смотри, – с улыбкой принялся листать журнал Миха, – мы возглавили декабрьский хит-парад 1962 года.

– Дай-ка гляну, – вырвал я у старшего товарища еженедельник.

– Да бери, дарю, я его тебе принес, еще один экземпляр у меня дома хранится. Там еще про нас заметка есть, ну и тебя упомянули как автора всех песен, само собой. Все, правда, на английском…

– Не проблема, разберемся. Спасибо, Миха, порадовал. Отец достал?

– Ну а кто же еще?! Хотя, если честно, журналы ему его знакомый принес, который на новогодние праздники по работе в Лондон мотался. Увидел на обложке наши с ребятами физиономии и сразу купил, сколько было. Жаль, что два экземпляра только оставалось, но и то неплохо. А вот еще…

И с видом фокусника из того же бездонного портфеля извлек пластинку в конверте. Ого, ну наконец-то и в Союзе у нашей группы вышел диск! Правда, с той же фоткой, что и не венгерской пластинке, но уже с русскоязычным текстом на обложке.

– Обалдеть! Неужто сподобились?

– Ага, сподобились, куда они денутся, – хмыкнул Миха. – Тут еще на обратной стороне мы свои автографы оставили. Подумали, что тебе будет приятно.

– Ну спасибо, мне и правда приятно, черт возьми.

Помолчали, а затем как бы между прочим Миха спросил, не завалялось ли у меня для них еще какого-нибудь музыкального материала. На что я ответил, мол, этот вопрос надо обдумать.

– Кое-какие наработки имеются, надо только собрать их воедино. Учитывая, что я еще нескоро вернусь на поле, до осени, уверен, мы с вами что-нибудь придумаем.

– Ну спасибо! Я знал, что ты нас не подведешь! С меня магарыч. В смысле – элитный коньяк.

– Почему бы и нет? Приму, так уж и быть, – усмехнулся я. – Сам не выпью – подарю кому надо. А главный магарыч будет с реализации следующего альбома. Надеюсь, если какие-нибудь венгры подкатят опять с предложением, то гонорара нам предложат повыше прежнего.

«Откинувшись» из института через месяц, уже после мартовских праздников, сразу же приступил к реализации своих задумок. Правда, передвигаться в основном приходилось на костылях, что доставляло некоторые неудобства, но в принципе я к ним быстро привык. Даже на стадион «Динамо» мотался, туда-обратно передвигаясь на такси, а там уже в вип-ложу на «своих четырех». Мои соседи по ложе не преминули высказать свое сожаление по поводу моей травмы, выразив надежду, что мой вынужденный отпуск не затянется.

– Ты, сынок, давай поправляйся, команда в тебе нуждается, – говорил Семичастный, эдак простецки попивая ароматный чай с весело хрустящими сушками.

Понятно, что нуждается, только вроде бы в той истории и без помощи некоего Егора Мальцева «Динамо» сумело выиграть чемпионат СССР в 1963 году. Хотя… Недаром в голову постоянно лезет рассказ Брэдбери «И грянул гром». А я не бабочку раздавил, а всерьез вмешался в прошлое СССР. Пусть даже не в политико-экономическом плане, а в отношении спорта и музыки. Хотя, с другой стороны, я и Шелепину подбросил письмо. Но вот не факт, что оно дошло до адресата. А если и дошло, то пока в плане политики, как внешней, так и внутренней, а также в экономике я особых различий со своим прошлым не видел. Либо работа Шелепиным и соратниками, если таковые есть, делается исподволь. Небось не дурак кидаться в лобовую, перекраивать все и вся, а то уже наверняка прочитал бы в газетах, что кого-то посадили или отправили на пенсию по состоянию здоровья.

Возвращаясь к музыке… Для группы «Апогей» у меня народилось 12 песен. Половина из будущего репертуара «битлов», у «роллингов» спер лирическую «Angie», у «квинов» – их первый сингл, экспрессивную «Keep Yourself Alive», у «The Who» позаимствовал «Baba O'Riley», указав, что в композиции превалирует басовая партия. «Status Quo» поделилась со мной своим главным хитом «In The Army Now». Жаль, что народ еще не созрел для песни Марка Нопфлера «Money for Nothing», а то бы я и ее с удовольствием втиснул в альбом.

Ну и в финале должна будет звучать бессмертная песня «Hotel California» из репертуара американской группы «Eagles». Правда, смущала одна строчка, а именно «Warm smell of colitas rising up through the air». Согласно некоторым предположениям, слово «colitas» было не что иное, как кончики веток конопли, богатые содержанием ТГК, то есть тетрагидроканнабинолом. Хочется верить, что наши критики до такого толкования не додумаются. Ну или западные чуть позже, когда в руки к ним по-любому попадут магнитоальбом или пластинка. В крайнем случае, с моим более-менее нормальным английским я уж найду, чем заменить провокационную строчку.

Подумывал о включении в альбом более тяжелых вещей из репертуара таких монстров, как «Deep Purple» и «Led Zeppelin», но затем решил, что лучше создать еще один коллектив, у которого появится своя, более специфическая аудитория, чем ломать харизму парням из «Апогея».

На такси съездил на две репетиции «Апогея», под моим чутким руководством парни отрихтовали вещи почти как в оригинале. От материала все были в восторге, в их глазах я вырос до статуса небожителя, стал Зевсом музыкального Олимпа. Я не возражал, меня больше волновала будущая приемка альбома худсоветом. Еще до репетиций, выписавшись из института, я в очередной раз старательно проштудировал все тексты, разыскивая места, за которые могут зацепиться потенциальные критики. Например, за текст песни «In The Army Now». В таком случае придется объяснять, что текст критикует западную военщину, рассказывая о бесчеловечном отношении к новобранцам, может, такой вариант и прокатит.

В композиции «Keep Yourself Alive» смущали слова «Well I've loved a million women In a belladonic haze», то есть «Я любил миллион женщин в дурмане белладонны». Если перевод попадет в руки членам худсовета – появятся ненужные вопросы. Кто это тут у нас любил миллион женщин? Что еще за дурман белладонны? Так что пришлось придумывать и заменять оригинальные слова следующими: «I haven't seen the light of day for thousands of days», или по-русски «Я не видел дневного света многие тысячи дней». Главное, что ничего непонятно, так даже загадочнее. Так что на репетиции ребята из «Апогея» играли уже отшлифованный вариант.

Между делом позвонил в ресторан, объяснил, что прийти за данью мне ввиду травмы пока весьма затруднительно. Мог бы, конечно, опять съездить на такси, но подумал, что мои бабки от меня никуда не денутся. Надежнее, чем у Аркадия, только в сбербанке. Но тот сам вызвался подъехать ко мне домой на следующий день, заодно, сказал, проведает меня, несчастного.

Чтобы время не терять, решил подарить ресторанному коллективу несколько песен, в том числе пару хитов группы «Белый орел» – «Потому что нельзя быть красивой такой» и «Как упоительны в России вечера». Однако, вчитавшись в текст второй песни, Аркадий задумчиво подергал себя за козлиную бороденку:

– Егор, тут какие-то лакеи и юнкера упоминаются. У нас ведь тоже раз в квартал репертуар худсовет принимает, боюсь, как бы по шапке не настучали за антисоветчину.

– Действительно, юнкера с лакеями как-то не в тему, – озадачился я. – Извиняюсь, не подумал. Ладно, попробуем заменить эту строчку. Например, вместо «лакеи, юнкера», будете петь «все было, как вчера».

– А что, нормально, думаю, худсовет не придерется.

– Ввиду этого вряд ли подойдет вам песня «Дым сигарет с ментолом», где герой пребывает в пьяном угаре. А вот «Гранитный камушек», несмотря на свою конкретную попсовость, для ресторана будет в самый раз за счет незамысловатого текста и запоминающегося мотива. Да и «Натали» подойдет, женщинам понравится, даже которые носят другие имена. И «Ах, какая женщина!» обязательно найдет своего слушателя. А мне самому больше по вкусу вот эта вещь…

Я, аккомпанируя себе на гитаре, сыграл Аркадию «Я то, что надо» – с этой песней в группе «Браво» когда-то появился Валера Сюткин.

– Вот это действительно вещь! – воскликнул музыкант. – Егор, может, у тебя еще что-то есть похожее, в стиле бит и рокабилли?

– Еще, говоришь… Ну ладно, вот тебе еще парочка вещей примерно из той же оперы, называются «Добрый вечер, Москва!» и «'Дорога в облака».

Эти вещи Аркадию тоже пришлись по вкусу, в общем, ушел он от меня чрезвычайно довольный, оставив на кухонном столе 500 рублей – мою долю за предыдущие месяцы.

А я себе дал зарок, что как смогу нормально передвигаться – сразу отправлюсь в ВУОАП, а то так, чего доброго, песни разлетятся как народные или вообще ребята из «Арагви» припишут себе авторство, и доказывай потом, что ты не верблюд. Хотя в музыкантах, несмотря на их место работы, я был все же уверен. Не производили они впечатления негодяев. К тому же через рестораны пришлось пройти многим будущим звездам эстрады, да и я, что уж тут скрывать, имел счастье по молодости поигрывать в подобного рода заведениях.

Вспомнил я и о других своих прежних клиентах. Вооружившись записной книжкой с номерами телефонов, принялся обзванивать одного за другим. Кого-то в это время в Москве или Ленинграде не было, пришлось пока довольствоваться теми, кто имелся. Мулерману подкинул «Дрозды» и «Травы-травы», Хилю – «Зима», которую он же и исполнял на какой-то там по счету «Песне года», пока еще не существующей. Магомаева успел перехватить перед самым отъездом на побывку в Баку, от предложенной композиции «Благодарю тебя», лет через десять прозвучавшей так же на «Песне года», уже вполне готовый секс-символ советских женщин не отказался.

Лидии Клемент дозвонился в Питер и предложил песню «Прекрасное далеко», но при условии, что вещь должна записываться и впоследствии исполняться с детским хором. Правда, в эти годы еще и в помине не существовало знаменитого БДХ СССР, то есть Большого детского хора Центрального телевидения и Всесоюзного радио под управлением Виктора Попова.

Когда Лидия вырвалась в Москву, я встречал ее в дверях своей квартиры уже без костылей, опираясь лишь на палочку. Исполнил песню под гитару, затем она сама дважды спела, ухватив все с лету. Потом, когда мы чаевничали у нас на кухне, сказала, что у нее есть в Ленинграде знакомый, который руководит детским хором при Дворце пионеров, и она уверена, что он с удовольствием примет участие в этом проекте.

В разговоре на этот раз мы перешли на «ты», в отличие от прошлого раза, я перестал ее величать по имени-отчеству, обращаясь к ней просто – Лида. Наверное, я просто подрос, и во многом выглядел как ровесник Клемент.

Мало того, эта симпатичная молодая 25-летняя особа возбуждала во мне самые что ни на есть плотские инстинкты. Сидя напротив нее, я радовался, что моя нижняя часть тела скрыта под столом, и гостья не может видеть мою напрягшуюся плоть. Леха-Егор, тормози, сказал я себе, иначе выйдет конфуз.

Тема моего «вещего сна» не поднималась, так что мне пришлось ей напомнить, чтобы она не забывала следить за своим здоровьем. Жаль было бы потерять такую певицу на самом старте карьеры, не говоря уже о жизненной стороне трагедии. У нее ведь и муж есть, и дочка вроде бы маленькая, им-то каково придется. На этот раз Клемент мои слова приняла не так экспрессивно, но все же спустя какое-то время заспешила прощаться. Я ее не держал. На интимную близость не рассчитывал, памятуя о верности Ленке, а рабочие моменты мы уже с гостьей обсудили.

А вот Ленка гостила у меня на следующий вечер, благо что Катька с хахалем уехала на трехдневную экскурсию в Ленинград. Прямо как Клемент, только наоборот. Та из Питера в Москву и обратно, а эти из Москвы в Питер, чтобы через три дня вернуться в белокаменную. С Ленуськой мы занимались сексом как оглашенные часа два без перерыва, причем в этот раз я показал ей кое-что из своего богатого арсенала престарелого ловеласа, правда, стараясь особо не мучить травмированное колено. Некоторые позы было ввели Ленку в ступор, но она училась быстро, и так поддавала жару, что я и сам диву давался. В общем, к 9 вечера, когда я по телефону вызвал для Ленки такси, оба были выжаты как лимон.

По легенде для родителей моей любовницы, она с подругой ходила в кино на новый индийский фильм, причем подруга была заранее предупреждена, и в свою очередь, чтобы не спалиться перед собственными родителями, ежели вдруг звякнут Ленкины предки, гостила у другой знакомой – вроде как тоже в кино ушла. В общем, получилась целая конспиративная цепочка, ни одно звено которой впоследствии, к счастью, не сплоховало.

Так, все это хорошо, но самому-то мне почему бы не напомнить о себе как исполнителе? Разочек вышел на сцену с песней «Трава у дома», так минул уже год с тех пор. Какие у нас тут праздники приближаются? День Победы… Так, одноименную песню можно подсунуть тому же Муслиму. Ну или лучше русскому по национальности, чтобы не было кривотолков, в крайнем случае славянину. А кто у нас тут из славян? Допустим, Лещенко, которого все ассоциируют с этой вещью. Но пока он еще слишком молод, наверное, чуть старше меня, куда ему с такой патриотикой… Исполнял ее также Леонид Сметанников, причем еще до Лещенко. Но тоже молод, тоже в районе двадцати.

А вот Кобзон уже на слуху, хотя ему нет еще и тридцати. Фигурировал среди исполнителей этой вещи, но как-то эпизодически, в числе прочих. Да, не русский, так что с того? Мужик он правильный, это я уже могу судить с высоты прожитых лет Алексея Лозового. Вот ему и попробую предложить «День Победы». Тем более он уже пел мою «Не расстанусь с комсомолом», хотя лично мы были незнакомы. Ничего страшного, один звонок Блантеру – и дело в шляпе.

Правда, самого Блантера, как назло, дома не оказалось. Там вообще никто не брал трубку. Позвонил Бернесу, оказалось, что Михаил Исаакович укатил с семьей в санаторий. Но, на мое счастье, у самого Бернеса были и телефон, и адрес Иосифа Давыдовича. Повезло еще, что Кобзон находился в Москве. По телефону договорились о встрече без проблем, и в назначенный срок я, слегка прихрамывая, с бандажом на колене, приехал на репетиционную студию «Росконцерта», где он работал солистом-вокалистом. Кроме восходящей звезды эстрады здесь никого не было.

– А-а, ну привет, динамовец, – приветствовал он меня крепким рукопожатием. – Что ж ты так, взял и помешал «Спартаку» выиграть золотые медали чемпионов…

– Так что поделаешь, работа такая, Иосиф Давыдович, – извиняюще улыбнулся я, памятуя, что Кобзон болел за красно-белых.

– Давай, Егор, без имени-отчества, у нас с тобой разница в возрасте всего ничего.

Ну да, они же с Клемент вроде как ровесники, только Кобзон выглядит намного представительнее.

– Хорошо, Иосиф, как скажешь.

– Показывай, что за произведение ты мне хочешь предложить, что за «День Победы»?

Я вручил Кобзону партитуру, сам сел к роялю и пробежался пальцами по клавишам. Затем кивнул певцу, и тот, сообразив, что от него требуется, запел. Репетиция продолжалась около часа, за это время Кобзон как следует отточил исполнение.

– Неплохая вещь, – констатировал Иосиф, провожая меня из студии. – Значит, хочешь, чтобы она прозвучала на концерте ко Дню Победы?

– Так ведь с этой целью и сочинял, как раз к дате. Правда, надо бы еще успеть пройти приемку у худсовета, договориться с организаторами праздничного концерта…

– Ну это я беру на себя, за это не волнуйся, – успокоил меня певец. – Тем более, если ты не в курсе, Фурцева ко мне благоволит, думаю, «День Победы» прозвучит на концерте обязательно.

Нет, если я собираюсь заниматься музыкой по-прежнему на серьезном уровне, то по-любому желательно поставить дома если не рояль, то хотя бы фортепиано. Вернее, пианино, а то уже забылось, что фортепиано – общее название для этих двух инструментов. Нет, действительно, нужно что-то делать, а то так не наездишься в поисках места, где исполнителя можно познакомить с твоей новой песней. Ладно, для Клемент сгодился в этот раз гитарный аккомпанемент, и то она первым делом, переступив порог квартиры, спросила: «А где у тебя рояль?».

Кстати, почему бы реально в зал не поставить рояль? Катька спит в одной комнате, я в другой, а мама, которая первое время после переезда ночевала на зальном диване, вообще переехала к Ильичу. Я мысленно прикинул, что инструмент можно было бы определить ближе к балконной двери, в уголок. Даже при своих габаритах рояль вполне вписывался в интерьер. Думаю, можно будет обойтись без разрешения родных. А куда они денутся? В конце концов, я в свои неполные 17 лет в семье главный добытчик, а рояль, получается – одно из средств для зарабатывания этих бумажек с профилем вождя революции.

Плохо, конечно, что в это время весьма туго обстоит дело с синтезаторами. Вот уж красота, хоть целый оркестр воспроизводи, да и размерами в несколько раз меньше не только рояля, но и пианино. Жаль, что из меня был никудышный технарь, примочки – максимум, на который меня хватило, а то бы и синтезатор «изобрел» заодно.

Что у нас, кстати, по деньгам? Помню, в 80-е чешский рояль марки «Petrof» стоил в районе 1200 рублей. Не знаю, как сейчас, но скорее всего цены сопоставимы. На сберкнижке у матери тысяча найдется точно. Так ведь у меня и своя теперь есть, и там тоже тысяча с хвостиком. А если своих денег не хватит – можно и у матери попросить.

А с другой стороны, я прекрасно знал, что, по большому счету, особой разницы в звуке между пианино и роялем не существует. Ну, может быть, за счет более крупной деки рояль выдает более громкое звучание, что существенно на концертах. Еще в рояле имеется так называемый «механизмом двойной репетиции», благодаря которому легко можно проигрывать быстро повторяющиеся нажатия на клавиши. Мне это было ни к чему, для репетиций с вокалистами вполне хватило бы и пианино.

Но, опять же, ко мне будут наведываться не начинающие певцы – хотя не исключался и такой вариант – а маститые исполнители. А для последних важен в том числе и антураж. Глянут и ухмыльнутся. Мол, какой-то пацан, да еще и с пианино вместо рояля, мнит тут из себя невесть кого.

А если посмотреть с третьей стороны, то плевать по большому счету, что они подумают. Для нормального артиста на первом месте стоит работа, а все эти перья и блестки… Блин, но ведь многие и выходят на сцену именно в перьях и блестках, чтобы привлечь внимание. В смысле какой-нибудь Фредди Мерькюри в отдельных образах, или, если возьмем несколькими порядками ниже – Боря Моисеев. Не за голос же любит «Щелкунчика» некоторая часть аудитории, а за эпатаж, внешний блеск.

Твою мать, что-то я совсем загнался… На чем же все-таки остановить выбор? Может, как в случае с «Динамо» и квартирой, положиться на случай? Тогда гадали на того, кто первый выйдет из подъезда – мужчина или женщина. На этот раз можно как-то разнообразить лотерею. Например, какая машина первой проедет мимо подворотни, ведущей в наш двор – «Волга» или «Москвич»? Другая версия – дома будет сестра, когда я приду, или где-то шляется? Ну а что, с сестрой нормальный вариант, я реально не знал ее распорядка дня, у нее постоянно находились какие-то дела вечером. Но не каждый день, так что реально получалось 50х50. Кстати, так же называлась развлекательно-музыкальная программа на отечественном ТВ будущего. Жаль, что нынешнее телевидение не балует советских граждан такого рода передачами. Разве что «Музыкальный киоск» с Элеонорой Беляевой выходит по воскресеньям, но там преимущественно давали классику, только в самом конце показывали сюжет про какого-нибудь зарубежного исполнителя.

Ладно, все это лирика, вот уже и мой дом, чей силуэт выделяется на фоне темнеющего апрельского неба. Взгляд сам собой двинулся к нашим окнам, но я себя одернул: я так и не договорился сам с собой, на что ставлю. А если сейчас увижу свет в одном из окон или какое-то движение, то понятно, что Катька дома. Хотя может быть и мама, она периодически навещает нас, помогает сестре с уборкой и готовкой. Короче говоря, пока на окна глядеть не буду, иду с опущенной головой прямиком к подъезду и по пути решаю, на что ставлю. Итак, если Катька дома – покупаю рояль, если ее нет – пианино. На звонок в дверь никто не ответил, открыл дверь своим ключом. Точно, тишина и покой, как на кладбище. А посему выходит, что начинаю искать нормальное пианино.

А нормальным, по моему разумению, должно быть не «Москва» или «Ласточка», и даже не лучшее из советского «Красный Октябрь», а что-нибудь вроде «W. Hoffmann» или «Weinbach» от не менее знаменитого производителя «Petrof». Вот и буду искать эти два инструмента, какой попадется – такой и возьму.

Только я далеко не был уверен, что мои поиски окажутся такими легкими. Для проформы следующие несколько дней решил посвятить обходу торговых точек, торгующих музыкальными инструментами. Начал со специализированных отделов ГУМа и ЦУМа. «Weinbach», к своему немалому удивлению, я как раз обнаружил в отделе музыкальных товаров ЦУМа. В зале инструмент был один, и на его крышке покоилась неутешительная табличка «Товар оплачен».

– Девушка, – обратился я к немолодой продавщице, чем сразу ее к себе расположил, – а что, это пианино у вас в единственном экземпляре?

– Ой, молодой человек, последнее было, его только вчера оплатили, обещали сегодня к вечеру забрать самовывозом.

– А в ближайшее время завоза не ожидается?

– Это теперь уже в следующем квартале.

Жаль, я уже в мечтах видел инструмент в своей квартире.

– Девушка, – снова польстил я женщине, – а оно у вас настроено?

– Да, конечно, к нам регулярно приходит настройщик, мы же не можем продавать товар, который неизвестно как звучит.

– Может быть, разрешите оценить звучание?

Продавщица колебалась несколько секунд, потом махнула рукой. Видно, очень уж нравилось, что к ней обращались как к девушке.

Я поднял верхнюю крышку и сыграл несколько гамм. Звук-то очень даже приличный, объемный, мощный и чистый, почти не отличается от рояля. Эх, ну почему я не заглянул сюда парой дней раньше!

– Если не секрет, сколько хоть стоит такой инструмент?

– Сейчас погляжу в тетрадке… 850 рублей.

Мда, по сравнению со стоявшим рядом «Красным октябрем» цена почти вдвое. Но фирма того стоила. Даже учитывая, что после Второй мировой правительство Чехословакии национализировало семейное предприятие, основанное еще в XIX веке Антонином Петроф, качество все равно оставалось на высоте.

Тут мне в голову пришла неожиданная мысль… Хотя почему неожиданная! Если пианино стоит 850 рублей, я могу за него предложить чуть больше. Ну, рублей на сто хотя бы для начала. Но в пределах тысячи, иначе мне легче подождать пару месяцев, когда будет следующий завоз. Хорошо хоть не по записи, видно, эра тотального дефицита еще не наступила.

– Девушка, а когда, вы говорите, заберут инструмент?

– Так вот уже должны скоро, до закрытия часа два осталось.

– А если не заберут?

– Ну значит завтра, или послезавтра… Нам-то что, товар оплачен.

– А если за пианино вообще не приедут?

Нет, не то чтобы я собирался устроить будущему хозяину инструмента несчастный случай по пути в ЦУМ, тем более что я и не знал покупателя, просто поинтересовался, мало ли…

– Да что вы такое говорите?! Товар же оплачен! Это такие деньжищи… Сам не сможет подъехать – всякое случается, заболел может человек или ногу сломал – родные заберут. Рано или поздно – но заберут… Да вот, пожалуйста, наш покупатель!! Здравствуйте, а вы сегодня без жены и дочки.

– Да, они вчера товар выбрали, а мое дело – доставить его на место. Я нанял фургон с водителем, а насчет грузчиков мы договаривались с вашим администратором, что вы своих предоставите. За доставку на третий этаж я все оплачу, потом на том же фургоне грузчиков отправлю обратно.

Говорившему было лет под пятьдесят. Крупное, одутловатое лицо, спрятанная под шляпой большая залысина, очки в золоченной оправе, приличный костюм, портфель из хорошей кожи… Явно не на последние шикует. Но все одно, надо решаться.

– Товарищ, извините, что вмешиваюсь…

– Да, что вы хотели, молодой человек?

– Видите ли, я тоже хотел приобрести инструмент этой фирмы, но оказалось, что в Москве его не найти, а здесь последнее пианино «Weinbach» и то оказалось оплачено.

– Сочувствую, но…

– Но я мог бы предложить вам цену несколько больше, чем вы заплатили за этот инструмент, – сказал я, понизив голос, чтобы не слышали продавщица и бродящие по отделу граждане.

– Вы? Мне?! Хм… Молодой человек, вы, наверное, учитесь в институте? И какая у вас стипендия? Пятьдесят рублей?

– Я учусь на заочном отделении Академического музыкального училища при Московской консерватории. Стипендии там действительно мизерные. Но основной мой заработок – как футболиста в команде «Динамо» и авторские отчисления с моих песен, многие из которых вы наверняка слышали. Да хотя бы вот эту…

Я снова поднял крышку инструмента и наиграл мелодию из «Черного кота», которую когда-то предложил Тамаре Миансаровой и звучавшую уже второй год чуть ли не из каждого утюга.

– Погодите! Вы – Егор Мальцев?! Ну точно! Я-то думаю, где мог видеть это лицо!.. А сейчас вспомнил – вы выступали в том году на концерте к Дню космонавтики с песней «Трава у дома». Тот концерт еще по телевизору показывали, потому и запомнил. А вы еще и в футбол играете?

Мужик-то, оказывается, явно не болельщик, ну да бывает, не всем же с ума сходить по круглому.

– Так ваших произведений и по радио сколько крутят! – не унимался товарищ. – Вот не думал, что мне посчастливится лично познакомиться с автором таких популярных песен!

– Ну вот видите, как бывает… Так что с пианино, уступите?

Тут весь восторг мужика сошел на нет. Выяснилось, что покупка пианино – инициатива дочки, учащейся Гнесинки, и мамы, которая просьбу дочки поддержала.

– У нас дома стояло неплохое пианино «Беларусь», но после пяти лет решили приобрести более серьезный инструмент, – объяснил покупатель. – А здесь в ЦУМе у меня знакомый администратор, через него и вышли на это пианино. А оно же последнее, как сами говорите, и что я теперь жене скажу, дочке?

– Например, что уступили инструмент известному композитору и футболисту, оставшись в выигрыше.

– Ох, боюсь, этим я не отделаюсь.

– Так, сейчас подумаем… А как вашу дочь зовут?

– Ольга…

– На каком отделении она учится?

– На вокальном.

– Уже лучше. И как успехи? В смысле, колоратурное или меццо-сопрано, контральто?

– Высокое меццо-сопрано, педагоги хвалят.

– И ваша дочь наверняка грезит оперной сценой?

– Ну, я не знаю… Должно быть так.

– Совсем нескромный вопрос… Ваша дочь красива? Только честно!

– Да это-то вам зачем? Неужто предложение собрались делать?

– Нет, у меня уже есть девушка, так что в этом плане не беспокойтесь, – усмехнулся я.

– Ну, симпатичная… Да вот у меня и фотокарточка с собой.

Мужик достал объемное портмоне и вытащил оттуда фото, на котором на фоне пальмы были изображены две улыбающиеся красотки в полный рост, только одна постарше, а вторая помладше.

– В санатории в Сочи прошлым летом фотографию делали, – пояснил собеседник. – Это вот жена моя, Нина, а это дочка, Оленька.

– Знаете что, э-э-э…

– Владимир Климентьевич.

– Так вот, Владимир Климентьевич, я сейчас занят работой над оперой… Нет, скорее, мюзиклом, который станет настоящим прорывом в советской культуре. Хотя слово «мюзикл» для уха советского человека непривычно, можно это назвать современной оперой, но мне удобнее говорить мюзикл. В общем, я ищу исполнителей на главные роли. Вот сейчас увидел вашу дочь на фото, и понял – это она, Эсмеральда! Вы понимаете, к чему я клоню?

– М-м-м… Не совсем.

– Хорошо, объясню конкретнее. Вы уступаете мне пианино, а я отдаю главную роль вашей дочери. И Ольгу ждет всесоюзный… Да что там, всемирный успех! Потому что мюзикл будет действительно грандиозный, его увидят в десятках стран. С Фурцевой уже есть предварительная договоренность, – понизив голос, внаглую соврал я и выразительно кивнул на пианино.

– Ох, что-то вы меня прямо-таки огорошили.

Владимир Климентьевич снял шляпу и вытер потную залысину носовым платком. Не мудрено, мечтал ли он, входя в отдел музыкальных инструментов ЦУМа 10 минут назад, что на его дочь вскоре может обрушиться всемирная слава? Да я и сам об этом не знал, пришлось импровизировать буквально на ходу. Как нельзя вовремя в памяти всплыл мюзикл «Notre-Dame de Paris». К счастью, я помнил все партии, все музыкальные отступления, да и моя последняя женушка в свое время задолбала крутить этот CD-диск, видите ли, у нее под «Belle» в постели обострялись сексуальные чувства. Так что поневоле запомнишь.

Я подошел к пианино и сыграл опостылевшую мне когда-то партию Феба, сопровождая это своими вокальными потугами. Кажется, получилось неплохо. После чего слегка поклонился обступившей нас толпе любопытных и спросил, глядя прямо в глаза Владимиру Климентьевичу:

– Это тема одного из либретто в моем мюзикле. Симпатично звучит, не правда ли?

– Потрясающе! – всхлипнула какая-то старушка в ретро-шляпе 20-х годов с цветами на тулье.

– Я… Я согласен! Но что же я скажу своим девочкам?! – принялся заламывать руки очкастый.

– Ну, если боитесь сказать правду, скажите, что в инструменте в последний момент обнаружили заводской брак и его возвращают на завод. А вам, соответственно, вернули деньги… Давайте-ка отойдем в сторонку, подальше от посторонних ушей, пошепчемся… Итак, Владимир Климентьевич, сколько я вам должен? Тысяча рублей вас устроит? Сверх номинала получается 150 рублей, которые вы можете закроить на личные нужды. А своим заодно расскажете, как познакомились здесь со мной, якобы просто увидели и обалдели – вот он, живой Егор Мальцев. Познакомились, пообщались, показали фото жены и дочки, рассказали, что Ольга учится в Гнесинке, а Мальцев тут же клюнул и предложил восходящей звезде оперной сцены главную женскую роль в своем новом мюзикле.

Тут я, конечно, поступил благородно, в смысле насчет тысячи рублей. Думаю, товарищ и от своих 850 не отказался бы. Но мне его стало как-то жалко, мало ли, вдруг влетит дома по первое число, тем более не исключено, что его «девочки» в конце концов узнают, как все было. И не факт, что с мюзиклом все выгорит. Нет, я, конечно, теперь уже попытаюсь написать русскоязычную версию, из оригинальной на французском я только как раз «Belle» и помнил. Но не факт, что прокатит на худсовете. Вот если бы я действительно заручился поддержкой Фурцевой… Мечтать, как говорится, не вредно.

– Хорошо, тысяча так тысяча, – выдохнул Владимир Климентьевич, озираясь по сторонам. – Когда я могу получить свои деньги?

Ого, как резко в нем проснулся делец! Ну так что ж, закалка, видать, серьезная, раз разговор о деньгах возвращает его из фантазий в реальность.

– Так, времени у нас в обрез, через час отдел закрывается, а моя сберкасса находится в моем районе, в Черемушках, – задумчиво побарабанил я пальцами по крышке пианино. – Владимир Климентьевич, а давайте мы поедем с инструментом сразу ко мне. По пути тормознем у сберкассы, пока она еще не закрылась, и я при вас сниму деньги. Устраивает такой вариант?

– В принципе, устраивает…

– Отлично, только еще скажите, какая у вас машина? Для меня найдется место в кабине?

– ЗиС-150, тентованная. Вроде просторная кабина, в крайнем случае уж как-нибудь потеснимся. Ну что, товарищ продавец, где обещанные грузчики? Давайте команду на погрузку.

Глава 17

Фух, вот я и стал обладателем собственного пианино. Красота! Да, не рояль, но звук-то, звук-то каков!

Я все не мог оторваться от клавиш, наигрывая мелодии одну за другой, как уже звучащие в виде моих песен в исполнении других авторов, так и еще не сочиненные. Гонял и классику, с удовольствием отыграв первым делом любимую «Лунную сонату».

– О, Егорка, а вот последнее что такое было? Откуда это?

Катька стояла в проеме ведущей на кухню двери, вытирая полотенцем свежевымытую тарелку. А я только что сыграл в аранжировке «Младшего лейтенанта» из репертуара Аллегровой. Пришлось сознаться сестре, что это прообраз будущей песни, но пока я еще не решил, кому ее доверю исполнять.

– Жаль, Катюх, что тебе медведь на ухо наступил, а то бы сделал я из тебя звезду эстрады.

Следующие минут пять я бегал по квартире, уворачиваясь от мелькавшего в воздухе полотенца.

– Катька, пожалей мою ногу, мне еще рано ее так нагружать, – взмолился я после очередного витка по нашей жилплощади.

– Смотри у меня, в следующий раз так отделаю – мало не покажется, – сдерживая улыбку, заявила сестра и отправилась дальше мыть посуду.

А я вернулся к черно-белым клавишам своего вчерашнего приобретения. Расставаясь накануне после нашей сделки с пианино, мы с Владимиром Климентьевичем обменялись телефонами, и я пообещал сразу позвонить, как только мюзикл дозреет.

– А сколько примерно он будет дозревать? – подозрительно поинтересовался товарищ.

– В течение месяца, думаю, вряд ли больше, – ляпнул я довольно самоуверенно.

– Ну что же, будем ждать от вас звонка, Егор.

Сегодня же, прикинув, как говорится, хрен к носу, я понял, что за месяц, вероятно, напишу либретто вокальных номеров, а также всю сопутствующую музыку для танцевальных движений. И вероятно, смогу подобрать исполнителей. Необязательно уже известных, можно обойтись студентами той же Гнесинки, если, конечно, начальство им не вломит за такую самодеятельность. А вломить вполне может. Но в принципе вопрос решаемый.

А вот дальше с организационной точки зрения начнутся подводные камни. Долго объяснять не буду. Кому интересно – познакомьтесь с книгой Карела Чапека «Как это делается», а конкретно, с главой, посвященной театру. Я имел счастье прочитать данное произведение еще в юности, и в мою память на всю жизнь врезалось ощущение безнадеги и того, что с театром лучше не связываться. А мюзикл – ну или опера – это по существу то же самое.

Так что я не стал рвать жилы, а постарался просто забыть о своем обещании уложиться в календарный месяц. Занялся другими делами, которых хватало. В частности, вернулся к теме записи собственного альбома в качестве уже апробированного трио «НасТроение». Иванов-Крамской и Каширский, несмотря на то, что концертный сезон был в разгаре, в этот момент оказались в Москве и смогли выкроить время для репетиций. Договорились встретиться на моей квартире, тем более что мне, еще прихрамывающему, не нужно было лишний раз куда-то мотаться.

К приезду гитариста и флейтиста я подготовил с десяток композиций, на этот раз сделав упор на творчество БГ. «Я не могу оторвать глаз от тебя», «Она может двигать», «Платан», «Пока цветет иван-чай» и «Золото на голубом» составили одну половину будущего диска, как я себе фантазировал, предвосхищая будущее нашего альбома. Для «Платана» я выпросил у Михи губную гармошку, стараясь придерживаться оригинальной версии. Хотя в каждой песне все равно добавлял что-то свое. Пару вещей позаимствовал у группы «Адо» – «Ветер и свирель» и «Веди себя хорошо». Для второй песни мне пришлось сесть за пианино, получилось довольно задорно.

Немного диссонансом выступили печально-лирические вещи «Наутилуса» – «На берегу безымянной реки» и «Прогулки по воде». Эх и влетит от худсовета за текст этой песни… Ну да ладно, волков бояться – в лес не ходить. На финал оставил «А не спеть ли мне песню» от Олега Тарасова, ставшую известной как «О любви» в исполнении Чигракова. Заменил в тексте лишь одно слово, вместо «Как Крутой» написал «ты крутой». В это время Игоря Крутого как композитора еще не существует, вот и не надо вводить народ в заблуждение.

Репетиции продолжались три дня кряду, после чего по традиции договорились со студией, где за один выходной записали все 10 треков. Альбом решил назвать как когда-то было у Чижа – «…О любви».

– Ребята, вы исполняете отличные вещи, – сказал местный звукорежиссер, вручая мне коробку с бобиной. – Почему не выступаете с концертами?

– На то есть причины, – вздохнул я, памятуя о своей футбольной ипостаси.

В эти годы футболисты были не так загружены постоянными сборами, как в будущем, однако, как мне и предрекали, совмещать спорт и музыку оказалось достаточно нелегко. Это вот сейчас благодаря травме я снова включился в процесс, а пока играл – о музыке пришлось практически забыть.

А тем временем спустя ровно месяц после покупки пианино о себе напомнил Владимир Климентьевич. Звонок раздался, когда я смотрел по телевизору концерт, посвященный Дню Победы. Кобзон должен был закрывать мероприятие моей песней, то есть примерно через полчаса, так что время поболтать по телефону у меня оставалось.

– Егор, добрый день, это Завьялов вас беспокоит… Да-да, тот самый, Владимир Климентьевич. Я по какому поводу… Месяц прошел, а вы не звоните. Жена с дочкой беспокоятся. Наверное, какие-то проблемы возникли с написанием мюзикла? Может, я могу чем-то помочь? Правда, я всего лишь заведующий кафедрой в Московском архитектурном институте, к музыке и театру не имею никакого отношения…

«Помогите лучше материально», – едва не сорвалось с моего языка.

– Да, Владимир Климентьевич, возникли кое-какие сложности, но они вполне решаемы, просто процесс немного затянулся. А ваши девочки пусть не переживают – сделаем из вашей Ольги звезду. Знаете что… Пусть она приходит ко мне завтра, мы пока с ней порепетируем, что время-то терять. Сможет подойти, скажем, часам к трем дня?

– Конечно, завтра в три Оленька обязательно у вас будет! Как раз освободится с занятий. Только она приедет с мамой, Ниночка никуда ее одну не отпустит.

– Хм, ну, мама так мама, ничего страшного, – сдался я.

Нина Константиновна и Ольга Владимировна Завьяловы позвонили в мою дверь ровно без пяти минут три. Мамаша и дочка выглядели как сестры, только с небольшой разницей в возрасте. Нине Константиновне, по моим прикидкам, должно было быть не меньше сорока лет, но я бы не дал ей больше тридцати.

– Милости прошу, дамы, – галантно приложился я к ручке сначала мамы, затем дочки. – Можете не разуваться… Нет, ну если хотите, то вот к вашим услугам наши гостевые тапочки.

Пару нарядных тапочек я купил сегодня утром, предвосхищая возможное развитие событий. Как оказалось, не зря потратил в общей сложности три рубля сорок копеек, тапки пригодились.

– Чай, кофе, бутерброды?

– Мне можно чашечку кофе, только без сахара, – с видом королевы соблаговолила Нина Константиновна.

Пока мамаша, сидя в глубоком кресле, наслаждалась настоящим бразильским кофе, банка которого мне еще под Новый год досталась по динамовской разнарядке в числе прочего набора деликатесов, мы с Ольгой приступили к распевке.

– Ой, у вас такое же пианино, какое мы хотели купить, но в последний момент сорвалось, – заявила она, касаясь изящными пальцами лакированной поверхности инструмента.

– Да, ваш папа рассказывал эту историю. А мне вот повезло, третий год играю, а все как новенькое… Ну что ж, Ольга, давайте-ка попробуем исполнить песню Эсмеральды под названием «Жить». Вот текст с нотами, но сначала я сам сыграю и напою, чтобы вам было понятнее.

Погонял ее как следует, и убедился, что папа не соврал: действительно высокое меццо-сопрано, причем довольно насыщенное, с характерной тембральной окраской. Девочке явно светила дорога на оперную сцену. И в мюзикле она бы не ударила в грязь лицом, только вот я пока не знаком с ее актерскими способностями. Хотя и смысла в этом, честно говоря, не видел, все равно я не был уверен, что мюзикл увидит свет в ближайшие годы. Это ведь нужно тратить массу времени и сил, собирать целую команду, а меня ждут в другой команде – футбольной. Сезон уже стартовал, и я как раз на следующей неделе планировал приступить к индивидуальным тренировкам.

– Очень симпатичная песня, – подала голос из кресла Нина Константиновна. – Жду не дождусь, когда же наконец ваш мюзикл появится на советской сцене. Тем более, как мне говорил Володя, вы на короткой ноге с самой Фурцевой.

– Не то что на короткой, но мое творчество ей импонирует.

Тут я, возможно, и не соврал. Помимо легкомысленных песенок у меня хватало и патриотических, высокодуховных произведений, и тут уж попадание стопроцентное. Вряд ли Екатерина Алексеевна имела что-то против «Дня Победы» и «Не расстанусь с комсомолом».

– А знаете что, Ольга, – обернулся я к скромно стоявшей рядом 19-летней девушке, – может быть, попробуем исполнить одну вещицу эстрадного толка?

Девица вопросительно поглядела на мать, та, на несколько секунд задумавшись, благосклонно кивнула.

В общем, предложил я ей спеть песню «Музыка нас связала» из раннего репертуара группы «Мираж». Когда-то ее пела Рита Суханкина, обладающая так же меццо-сопрано, так почему бы не рискнуть проделать этот трюк и с Ольгой Завьяловой? Жаль только, что нет хотя бы простенькой драм-машины, пришлось обходиться тем, что было под рукой – то бишь простым пианино.

Незамысловатый текст я ей быстренько накидал на листке бумаги, затем сел за пианино и сыграл мелодию, негромко напевая слова:

«Позабудь об этом дне

Спор не нужен никому

Не читай нотаций мне

Мама, это ни к чему…»

– Ну что, все понятно?

Ольга кивнула.

– Отлично, тогда теперь вы… Или давай уж на ты, мы же практически ровесники.

Ольга опять кивнула, при этом чуть зарумянившись.

С первого дубля девушка явно стеснялась, получилось немного скомкано. А на пятом, когда я ей приказал не жалеть связок, она выдала то, что я от нее и хотел.

– Отлично! Вот так эта вещь и должна звучать! А вам как, Нина Константиновна?

– Прелестно, Егор, эта песня сразу же завоюет популярность, – вскинулась мамаша моей подопечной. – Я была бы так рада, если бы Оля спела ее со сцены, перед большим залом…

– А вам не претит, что это эстрадный жанр? Вы же наверняка видите свою дочь второй Александровской или Кавальери? А может, первой и единственной Ольгой Завьяловой, верно? И если она выйдет на сцену с таким репертуаром, ее оперное будущее может оказаться под большим вопросом. Я, конечно, могу попробовать сделать из Ольги эстрадную звезду, и скорее всего, у меня это получится. Но, прежде чем вы дадите ответ, я бы вам обеим посоветовал взвесить все за и против. Или, как говорили древние римляне – pro & contra.

Мои гостьи переглянулись, в их взглядах читалась нешуточная борьба. Нина Константиновна даже закусила нижнюю губу, уже не такую яркую, как сразу после появления в моей квартире – часть ярко-красной помады осталась на чашке из-под кофе.

– Знаете что, не торопитесь с ответом, – оборвал я мысленные терзания Завьяловых. – Езжайте домой, посоветуйтесь с Владимиром Климентьевичем, может, он вам что подскажет. Время пока терпит.

Кстати, эта Оленька мне как-то подсознательно импонировала, в том числе своей скромностью и вокальными данными. Одного «классика» я уже, можно сказать, вытащил на эстраду, по Муслиму все женщины Союза сходят с ума. Почему бы не провернуть этот трюк и с девицей, причем довольно симпатичной? А уж репертуар я ей подберу – будь здоров! Без пошлости и прочих нюансов, к которым может придраться приемная комиссия, но в то же время которые заставят меломанов затирать бобины или пласты с песнями до дыр. Уверен, что из такой скромницы тоже можно выпестовать секс-символа, только в соответствии с канонами развитого социализма. Не в сетчатых же колготках ей скакать по сцене а-ля Тина Тернер!

Между тем мой 17-й день рождения отметили у нас в Черемушках небольшими посиделками в узком семейном кругу плюс Лена, которую я наконец-то познакомил со своей родней, представив ее потенциальной невестой. Ленка зарделась, но все восприняли это как юмор, мол, рано еще в 17 лет думать о свадьбе. Далее последовали вручение скромных подарков, тосты, закуска, песни под гитару…

– Мам, а ты чего не пьешь-то? – спросил я, заметив, что родительница так ни разу и не пригубила бокал с шампанским. То есть пригубить-то пригубила, но лишь для видимости. – Не заболела часом?

Мама, Ильич и Катька как-то все разом переглянулись, причем у этой троицы губы тут же растянулись в улыбках, и я понял, что тут попахивает заговором.

– Та-а-ак… И какой же у нас срок?

– Ой, Егорка, ничего от тебя не скроешь, – притворно вздохнула мама. – Третий месяц пошел.

– Ну вы и даете! Вот уж огорошили так огорошили! Поздравляю вас, Алевтина Васильевна и Валерий Ильич! Предлагаю по этому поводу тост…

В общем, жизнь периодически подбрасывает сюрпризы, как приятные, так и не очень. Этот сегодня был не последний. После того, как посиделки закончились, я вызвался проводить свою подругу до дома. Мы отправились пешком, я передвигался уже вполне нормально, но трость по привычке захватил. Как оказалось, словно чувствовал, что пригодится. Когда нам навстречу из темной подворотни неожиданно вынырнули четверо гопников и начали со стандартного наезда, я незаметно перехватил ручку трости поудобнее, а когда самый здоровый, выплюнув окурок, попробовал меня схватить за грудки, я просто двинул ему со всей дури тростью по коленной чашечке.

– Кто следующий, гопота? – поинтересовался я у оставшихся троих, которые не без интереса наблюдали за воющим собратом, прыгавшим на одной ноге.

– Ну, сучара, хана тебе.

В слабом отсвете уличного фонаря мелькнуло лезвие, но сблизиться с собой сопернику я позволил только на дистанцию полутора метров, учитывая длину трости и державшей ее руки. Удар пришелся аккурат по кисти, нож описал дугу и приземлился где-то в кустах, а мой визави присоединил свой вопль боли к стону одноногого товарища, держась за травмированную кисть. Судя по легкому хрусту, без перелома не обошлось.

– Хороший из вас двоих дуэт получится, – постебался я, косясь на Ленку.

Даже в темноте было видно, как она побледнела. Да я и сам только с виду держался молодцом, внутри меня серьезно потряхивало, адреналин разве что не брызгал из ушей.

Оставшиеся двое не знали, что предпринять, топтались на месте. По виду все они – мои ровесники, на их месте вполне могли бы оказаться и Бугор со своей кодлой, в которую я входил еще относительно недавно.

– Ну что же, вижу, прения подошли к концу. Милая, идем, у молодых людей, судя по всему, к нам больше нет вопросов.

Я взял чуть живую от страха Ленку под локоток и, покручивая в воздухе тростью, словно Чарли Чаплин, повел ее прочь. Не оборачивался, знал, что не накинутся, и они знали, что я знал. В общем, до дома довел возлюбленную без дальнейших происшествий. У подъезда уже отошедшая от случившегося девушка вознаградила меня таким сочным поцелуем, что я тут же возбудился, а ее рука еще и скользнула по моему выпирающему из штанов хозяйству.

– На днях забегу к тебе в гости, когда ты будешь один, еще раз поздравлю с днем рождения, – игриво улыбнувшись, пообещала она. – Если ты, конечно, не против.

– Я? Против?! Да никогда! Хоть завтра!.. Хотя нет, завтра Катька весь день дома. Короче, я выясню ее график, и мы с тобой созвонимся. Разве что мама, случается, приходит без предупреждения, но это бывает не так часто, максимум раз в неделю.

В общем, свое обещание Ленчик сдержала, через три дня мы в очередной раз устроили с ней постельную вакханалию. Мда, старый я развратник, до чего невинную девушку довел, вон как скачет в позе наездницы, как стонет. Звукоизоляция вроде хорошая, но кто его знает, как бы соседи не настучали управдому или еще в какие вышестоящие органы. Насчет своих родных я не волновался, по-моему, Катька и мама уже догадывались, что мы не просто под ручку гуляем, а занимаемся более взрослыми делами.

В последних числах мая я, наконец, приступил к тренировкам. Пока, правда, в щадящем режиме. Совпало это с ответом, который я получил от семейства Завьяловых. Они были согласны, чтобы их дочка попробовала свои силы на советской эстраде, так что теперь Ольга – уже без мамаши – в мои пенаты наведывалась регулярно. Между нами установились исключительно рабочие отношения, тем более что у девушки, как я узнал от нее же, имелся жених. Вроде бы довольно выгодная партия, отпрыск какого-то партийного деятеля городского масштаба. Ну пусть осчастливят себя, буду за них только рад. Лишь бы это не сказывалось на творческом процессе, я уже всерьез вознамерился зажечь новую звездочку на советском эстрадном небосклоне.

Помимо песни из репертуара «Миража» в первый же день я предложил Ольге еще несколько вещей с ни к чему не обязывающими текстами и запоминающейся мелодией: «Младший лейтенант», «Фотография 9х12», «Игрушка», «Айсберг», «Серые глаза», «Не плачь»… Добавил в этот попсовый ручеек капельку рока от Земфиры – «Не отпускай» и «Искала». Я бы с радостью вообще создал вторую Земфиру, однако в это время проект был просто нереален. Но вот не удержался, пару композиций все же решил втиснуть в репертуар.

– Твой образ нежной девушки тут не катит, – сказал я Ольге. – Давай-ка взлохматим тебе прическу, чтобы ты немного почувствовала себя рокершей, и попробуй взбодрить себя, будь немного отвязнее. Голос тоже должен звучать более экспрессивно, на нерве. Жаль, что мы с тобой не в студии с полноценным ансамблем, но попробуем хоть что-то исполнить под фортепиано.

Не сразу, но Ольге все же удалось воплотить в жизнь мою задумку. Когда мы закончили первый репетиционный день, за окном уже сгущался вечер, и я по телефону вызвал для своей подопечной таксомотор. Все-таки хорошо, что уже в эти годы существует подобный сервис, пусть только и в больших городах. В ожидании машины напоил ее чаем с конфетами, а на прощание вручил ноты и тексты песен, чтобы на досуге девушка тоже поработала.

– Запомни, никто пока не должен знать о нашем проекте, – сказал я Ольге уже в дверях. – Максимум – мама с папой, и их предупреди, чтобы слишком много не болтали. Думаю, до осени мы с тобой запишем магнитоальбом, а там, глядишь, и пластинка выйдет. Тем более – лично мое мнение – материал по-настоящему достойный…

«Хотя и голимая попса за редким исключением», – подумал я.

– Ладно, беги, а то вон водитель уже сигналит.

Насчет ансамбля я быстро подсуетился. Выручили ребята из «Апогея», которые согласились аккомпанировать Завьяловой на своей репетиционной базе в парке Горького, где мы и провели следующий месяц, не считая моих отлучек на тренировки. По расчетам клубного медика, в конце июня я уже мог выйти за дубль, а там, если все нормально, и до основы рукой подать. Пока «Динамо» шло на втором месте, отставая на четыре очка от «Спартака». Не помню, если честно, как развивались события в чемпионате в прежней реальности, не исключено, что в этом сезоне уже красно-белым улыбнется удача. Тогда мне нужно побыстрее возвращаться на поле, чтобы своей игрой внести соответствующие коррективы.

С помощью «Апогея» мы до малейших деталей отработали весь музыкальный материал Ольги, которой меня так и подмывало придумать псевдоним. Не Мадонна, конечно, но хотя бы что-то вроде Адель. Нравилась мне эта английская певица, что уж тут… Так ведь опять же, мать его за ногу, худсовет зарубит на корню. А может, имя оставить, а изменить фамилию? Так ведь многие артисты делают, и ничего, сходит с рук. Все-таки Завьялова – какая-то увядающая фамилия, нам бы что-нибудь пожизнерадостнее.

И затягивать с этим не стоит, мы уже планировали запись альбома, на который я собирался требовать деньги у ее родителей. Мог бы и сам оплатить, деньги имелись, но и так уже творчески в нее вложился, пусть теперь мама с папой приложат руку.

А еще я планировал пристроить свою подопечную в какое-нибудь учреждение типа филармонии, иначе кто ее выпустит на сцену?! А так все официально, комар носа не подточит. И худсовет тоже будет ее слушать при филармонии, принимать программу.

Понятно, что в столичную не пробьешься, а вот в провинциальную, как «Апогей», почему бы не попробовать? Может, туда же и пропихнуть Ольгу, во Владимирскую? Вроде бы не так далеко от Москвы, будет, как мои рокеры, там числиться, появляясь во Владимире лишь эпизодически.

– Можно попробовать, у нас на следующей неделе как раз там отчетный концерт, закину удочку, – сказал Миха, выслушав мое предложение. – Думаю, твое имя должно сыграть свою роль. Во всяком случае, с нами это прокатило.

Прокатило и на этот раз. Сначала, конечно, девушку пригласили на прослушивание, куда она все же поехала как Адель. Я голову изломал, и в итоге все же решил, что такой творческий псевдоним ни к чему не обязывает, можно придраться разве что к тому, что имя иностранное. Но, к моему удивлению, прокатило.

Аккомпанировал Адель ВИА «Апогей», благо что ребятам во Владимир дорожку уже проторили и считались в филармонии своими, чуть ли не доморощенными звездами, как написали в одной из местных газет. Да и кто еще мог быстро выучить репертуар, все партитуры? Я заранее договорился с парнями, что девушке пока придется кататься и выступать вместе с ним. То есть у них будет и своя программа, и совместная – «Адель и вокально-инструментальный ансамбль „Апогей“». Понятно, что технически в это время нереально еще было сделать минусовую фонограмму, да и я был всю жизнь противником и «плюсов», и «минусов».

А затем местный худсовет ознакомился с репертуаром, я при этом, кстати, лично присутствовал, и был свидетелем, как трое товарищей в костюмах и одна немолодая дама единогласно проголосовали за подборку песен начинающей певицы Адель.

– Единственная проблема, – сказали Ольге, – вы же учитесь на очном отделении училища имени Гнесиных. А согласно трудовому кодексу у вас не получится совмещать учебу и работу в филармонии. Либо…

– Либо что? – спросил я.

– Либо мы берем вашу подопечную на полставки.

– Идет, – махнул я рукой, не давая Ольге и рта раскрыть. – Она согласна.

В общем, одну проблему решили. Жаль, конечно, что нельзя самому заделаться продюсером и замутить собственный проект, те времена еще не наступили, а может и не наступят – не знаю, как там Шелепин работает с моим письмом, и дошло ли оно до него. Как бы там ни было, следующим пунктом в моих планах была запись альбома под рабочим названием «Адель». Ну а что воду мутить, нормальное название, сразу понятно, кто поет.

Когда я по телефону озвучил сумму Владимиру Климентьевичу, тот на некоторое время замолчал, в трубке раздавалось лишь его сопение. Затем Завьялов наконец выдавил:

– Пятьсот рублей? Это же… Это две моих месячные зарплаты.

– Ну а как вы хотели, Владимир Климентьевич? Аренда студии, звукорежиссеру нужно заплатить, демо-запись – все денег стоит.

Как ни вздыхал папа восходящей звезды эстрады, а, поскребя по сусекам, необходимую сумму собрал. Затем одну из копий магнитоальбома я отвез на Апрелевский завод грампластинок, который тем временем уже готовил к выпуску второй диск трио «НасТроение». Доложил Льву Борисовичу, что и на этот раз материал согласован с худсоветом Владимирской филармонии, а вот вам еще и подборка цветных фотографий нашей Адель для обложки будущей пластинки, ежели такая, хочется верить, появится. Фотографировал я девушку лично на свой «Nikon F», используя привезенную еще из Японии цветную пленку, а вот проявкой-печатью занимались уже в фотоателье Дома быта. По моей просьбе напечатали несколько снимков большого формата, которые я и вручил Льву Борисовичу.

– Мда, однако, – бормотал под нос Кугель, разглядывая снимки сквозь толстые линзы очков.

Действительно, некоторые фотографии неподготовленного советского гражданина мужского полу могли ввести в чувство легкого… возбуждения. Нет, там было без особых фривольностей, но то, что через двадцать пять – тридцать лет станет нормой, пока воспринималось весьма вызывающе. Как, например, снимок, где Адель стояла в мини-юбке, раздвинув ноги на ширину плеч, одна рука на поясе, а вторая вытянута вперед, и указательный палец нацеливается в объектив фотоаппарата. Да еще и прическу Ольге-Адель по моему требованию пришлось изменить, причем мы поехали в парикмахерскую, не ставя ее мать в известность, а после драки, как известно, маши кулаками сколько влезет. Избавились от длинных волос, которые девушка отращивала несколько лет, и под моим чутким руководством сделали ассиметричную прическу «боб» с легким мелированием. То есть слова «мелирование» столичные парикмахеры еще не знали, да и во всем мире, возможно, тоже, так что мне пришлось доходчиво объяснять, что я хочу видеть на голове своей подопечной, которая сидела в парикмахерском кресле ни жива, ни мертва.

На следующий день Ольга рассказала, что дома обошлось без выволочки. Сначала мама, конечно же, была в шоке, а затем заявила, что прическа просто обалденная и она хочет себе такую же. Мнения папы никто не спрашивал, тот только открывал рот и хлопал глазами. Хе, похоже, я обозначил новый тренд в парикмахерском искусстве, потому что при нашей следующей встрече Нина Константиновна щеголяла точно такой же стрижкой, сделанной у того же мастера. В общем, они с дочкой стали еще больше напоминать сестер.

А фотографию для обложки Лев Борисович все же выбрал по моей наводке – ту, где Адель предстала в образе чуть обвисшей на тонких веревочках марионетки. Поскольку решили назвать пластинку «Игрушка», то такая обложка смотрелась как раз тему.

Пластинка «Игрушка» с сексапильной марионеткой на лицевой стороне конверта вышла в сентябре, причем Лев Борисович, предчувствуя успех диска, поставил печать тиражом сразу 50 тысяч экземпляров. И не прогадал – пластинка разлетелась как горячие пирожки на вокзале. Вот только к тому времени я снова жил футболом, и что было сил тащил «Динамо» к золотым медалям чемпионов страны второй год подряд.

Глава 18

Чудны дела твои, Господи! Это ж надо додуматься – открыть напротив раздевалок для футболистов буфет с продажей коньяка! И в чью светлую голову пришла такая оригинальная мысль?

Ладно, Бог с ним, с коньяком. Нам тут побеждать надо, не до буфетов сейчас, если только горе заливать после поражений…

Свой первый матч за основной состав в этом сезоне я проводил 14 августа, появившись в матче с «Араратом» на поле с первых минут. Мое возвращение динамовские футболисты встретили шутками и подначками, но чувствовалось, что настроение у них не самое радужное. Мы отставали на пять очков от шедшего первым «Спартака», который был явно разозлен неудачей в прошлом сезоне, рассчитывая в этом уж точно добраться до золотых медалей. Ну-ну, поглядим, как у них это получится. Во всяком случае, мой первый выход на поле в игре с армянскими футболистами ознаменовался дублем, а в итоге мы разгромили «Арарат» со счетом – 5:1.

Весь матч в одном из секторов за воротами устраивали перформанс те самые динамовские ультрас, о которых я говорил Тикунову и Лопухову. Зерно упало на благодатную почву. Созданное при клубе объединение болельщиков во главе с неким Васильичем, получив от динамовского руководства карт-бланш, трудилось, не покладая рук. Около сотни фанатов в майках «Динамо» то и дело заводили речевки, запускали по трибунам «волну», один лупил в огромный барабан, а по проходам между рядами зрителей скакал новый талисман клуба – волк в майке с логотипом «Динамо». Причем у многих в руках я видел того же волка, только маленького и плюшевого. Игрушки по 70 копеек за штуку разлетались, как горячие пирожки. Как и значки с шарфами – тут дело было поставлено на поток, с привлечением современного на данный момент заводского оборудования.

Стоя с закрытыми глазами в душе под теплыми струями воды, я думал, как же все-таки соскучился по футболу. Спасибо Всевышнему, что дал мне второй шанс начать жизнь практически сначала и вселил мою пропитую душу в это молодое, здоровое тело. А с ним, с этим телом, и душа как-то помолодела, изменилась, хотелось верить, в лучшую сторону.

Или это так окружающая среда действовала? Сколько вокруг открытых, улыбающихся лиц, готовых всегда прийти на помощь словом и делом, и сам поневоле начинаешь вести себя так же. Страна все еще приходила в себя после войны, в топке которой сгорели миллионы лучших сынов Отчизны. Но эта же война заставила народ сплотиться, стать единым целым, к тому же были живы и вполне себе бодры ветераны, которые составляли костяк партии, еще не прогнившей насквозь, как это случится в конце 80-х. Может быть, такой финал и был неизбежен? А тут еще наши западные «друзья» постарались, что я точно знал со слов бывших комитетчиков, с которыми похаживал в баньку. Ну да ладно, что мог – я сделал. Может быть, мог бы постараться сделать и больше, но не знал как. Не политик я, уж извините, а простой музыкант с футбольным уклоном. И в данный момент решаю задачу по выигрышу бело-голубыми вторых золотых медалей чемпионата СССР подряд.

За дело я принялся, засучив рукава. Как уже упоминал, в своем первом же официальном матче после травмы я вогнал пару мячей в ворота ереванского «Арарата». Затем отличался почти в каждой игре. Если сам не забивал – обязательно отдавал голевую передачу партнеру. А тут еще «Спартак» что-то забуксовал, и за три тура до финиша оказалось, что мы уже на очко красно-белых опережаем. Упустить преимущество могли только по своей дурости, к счастью, такого не произошло. А «Спартак» на второе место едва не пропустил минчан, но все же сумел удержать за собой серебряные позиции.

Хорошо, что Адель я спихнул во Владимирскую филармонию, а организацию ее концертов взвалил на Миху со товарищи. Мол, для себя стараетесь – постарайтесь и для девушки, тем более что она все равно прикреплена к вам, больше ей аккомпанировать пока некому. Учитывая, что репертуар «Апогея» и Адель по стилистике и языку сильно разнился, выступать в одном концерте вместе им не светило. Так что у нашей девчушки сначала были «сборники» с разовыми появлениями на публике, а ближе к ноябрьским праздникам случился первый сольник. Сцена, правда, не в Колонном зале Дома Союзов, а в Центральном доме культуры железнодорожников, но 700 мест как-никак – это вполне себе серьезно.

Мне тоже довелось присутствовать на этом шоу. Прежде чем занять свое место в первом ряду, за кулисами напутствовал свою подопечную, испытывавшую естественный мандраж. Несмотря на присутствие родителей, налил ей рюмку коньяка, как раз из бутылки, подаренной Михой, вроде девчонку малость отпустило. Да и для связок полезно, прогреть не мешает.

Спустился в зал за десять минут до начала шоу. Многие меня узнавали, кто как композитора и исполнителя, а кто как футболиста, третьи и вовсе выражали восхищение, как я умудряюсь сочетать в себе такие качества. Просили автограф или просто перебрасывались парой ничего не значащих фраз. Дома потом или в разговоре со знакомыми будут хвалиться, что вот так запросто общались с юным самородком Егором Мальцевым. А мне что, жалко?

Для выступления Адель выбрала ту самую мини-юбку, в которой позировала для обложки пластинки. Блузка расстегнута в зоне декольте на одну пуговицу больше приличествующего. На ногах – туфли на шпильке, темные колготки – все должно вызывать у мужской части аудитории повышенное слюноотделение. Неудивительно, что уже сам выход певицы на сцену сопровождался настоящей овацией. Я косился по сторонам и видел, как мужики буквально пожирают глазами Адель, а их половинки сопят и краснеют, наверняка жалея, что притащили мужей на это мероприятие. Хотя кто знает, не исключено, что в итоге все выйдет в плюс, когда возбужденные мужья по возвращении домой устроят своим женам Вальпургиеву ночь.

Помимо «Апогея» девушке аккомпанировал струнный квартет, состоявший из двух скрипок, альта и виолончели. С музыкантами я лично договаривался. В некоторых композициях их присутствие очень даже придется кстати.

Открыла концерт Адель песней «Игрушка», ближе к финалу исполнила две вещи Земфиры. А на прощание, по нашей задумке, она должна была сама представить новую песню «Останусь», с которой лет через сорок выстрелит группа «Город 312».

– Друзья, сейчас я исполню песню, которую совсем недавно написал молодой и талантливый композитор Егор Мальцев, являющийся автором всех песен с моего альбома, – произнесла Адель в микрофон. – Вот он, Егор, в первом ряду, поприветствуйте его… А песня называется «Останусь», я уверена, что она быстро завоюет популярность у советского слушателя.

Вот же ведь, и меня приплела, заставила смущенно раскланиваться и краснеть. Да еще и в финале, после того, как дважды спела на бис свежий хит, пригласила меня на сцену, на поклоны вместе с ней и музыкантами.

Приятно, черт возьми, быть в центре внимания не только на футбольном поле, но и на сцене. Конечно, сейчас главная звезда – моя подопечная, которой в числе прочих рукоплескали ее мама, папа и бабушка, но и я еще раз получил свои 15 минут славы.

После концерта отправились на небольшой банкет в ресторан «Прага», который организовал Завьялов-старший. Завкафедрой МАрхИ расстарался, снял для банкета антресоли Зимнего сада, где годы спустя любили устраивать посиделки Галя Брежнева, Алла Пугачева и прочая светско-советская богема. Завьялов пригласил не только меня и музыкантов «Апогея», но и ректора своего института Ивана Сергеевича Николаева. Оказалось, он сидел рядом с Владимиром Климентьевичем. А я все гадал, что это за пенсионер, с которым папаша Адель так увлеченно общался перед концертом.

– Оленька, Владимир Климентьевич, Ниночка, и вы, Клавдия Степановна, я вас всех поздравляю! Это успех! – поднял бокал с шампанским Николаев. – Давайте же выпьем за то, чтобы карьера Оленьки шла по восходящей!

Выпить я мог только шампанское, поскольку сезон еще не закончился, и о режиме не следовало забывать. Несмотря на то, что в свои 17 лет я все-таки практически совершеннолетний, во всяком случае, здесь до меня никто по этому поводу не докапывался. Так что в этот поздний вечер я все же ограничился игристым напитком, на более крепкое что-то не тянуло.

– А я, если позволите, отдельный тост хотел бы поднять за наше молодое дарование, за нашего Егора, – наполнил бокалы по новой Владимир Климентьевич. – В счастливый час нас свела судьба, если бы не наш Егор – не было бы и сегодняшнего успеха моей дочери.

Ну, ваш так ваш, я не против, лишь бы денежки платили. Кстати, насчет денег… Все песни с альбома скопом я отнес проторенной дорожкой в ВУОАП, уже после того, как программу Адель принял худсовет. Нетребко и его неизменный сосед Михаил Петрович поверили мне на слово, хотя и так вроде бы ничего крамольного в текстах замечено не было. Песня «Айсберг» уже прозвучала в эфире радиостанции «Маяк», а остальные, судя по слухам, уже вовсю исполняли как на танцплощадках, так и в кафе и ресторанах. А вскоре планировал зарегистрировать и композицию «Останусь», мысленно благодаря настоящих авторов песни. В общем, потекли первые ручейки авторских от Адель, проект уже начинал приносить прибыль.

Честно сказать, финансовый вопрос для меня и моих близких не стоял так остро, как во время моего прибытия в этот мир два с лишним года назад. Даже несмотря на то, что в расчетах с музыкантами «Арагви» пришлось перейти на стандартную систему отчисления авторских. Случилось это пару месяцев назад, после приватного разговора у Тикунова. Вадим Степанович напрямую высказал, что такие нелегальные денежные потоки противоречат образу советского композитора, не говоря уже о футболисте, играющем за такой великий клуб, как «Динамо». И только из уважения к моим успехам на футбольном поле он не дал ход уголовному делу по статье 154 УК РСФСР – «Спекуляция», под которую можно было подогнать мой промысел.

– Спекуляция, то есть скупка и перепродажа товаров или иных предметов с целью наживы, – наказывается лишением свободы на срок до двух лет с конфискацией имущества или без таковой, или исправительными работами на срок до одного года, или штрафом до трехсот рублей, – процитировал Тикунов, строго глядя мне в глаза. – И эта лавочка работает не один год, Егор. Да еще и такой уважаемый человек, как Бернес, приложил к этому руку. Его мои следователи хотели привлечь как свидетеля, я не позволил.

Честно говоря, в этот момент я чувствовал себя довольно грустно. Но все же старался держать себя в руках, не впадать в истерику. Слишком все хорошо складывалось, не хотелось верить, что все может рухнуть в одночасье и закончиться если не тюремным сроком, то серьезным штрафом и, возможно, рухнувшей карьерой. Это ж моментально будет дана команда «фас», после чего мне перекроют кислород. В музыкальном плане точно, а в футболе еще, может быть, как-то удастся удержаться на плаву. Хорошими игроками разбрасываться тут пока не привыкли. Хотя пример того же Стрельцова показывает, что исключения все же случаются. Не хотелось бы стать одним из таких исключений.

– Ступай, Егор, и не забивай голову всякой ерундой, – напутствовал меня министр охраны общественного порядка РСФСР. – Сейчас чемпионат страны входит в решающую фазу, нужно удержать отрыв от идущего вторым «Спартака», постарайся сосредоточиться на этом.

– Вадим Степанович, а что будет с музыкантами из «Арагви»? – не выдержав, поинтересовался у Тикунова.

– Переживаешь за них? Правильно делаешь, что переживаешь, при Иосифе Виссарионовиче они бы уже лес в Карелии валили. Но сейчас времена другие, поставили твоим музыкантам на вид, выговор влепили, в общем, испугом отделались. Но с предупреждением, что в следующий раз снисхождения не будет. А теперь ступай, у меня еще дел невпроворот.

Едва придя домой, тут же позвонил в ресторан, попросил пригласить к аппарату Аркадия. Общались завуалировано, еще не факт, что линия не прослушивается, хотя, с другой стороны, что мы могли бы наговорить такого друг другу, чего не знал тот же Тикунов? В общем, решили, что отныне ребята будут исполнять мои вещи на общих основаниях, отчисляя проценты в ВУОАП, откуда они будут поступать на мой счет. Теперь уже, естественно, в куда меньших объемах, но выбора не оставалось.

Диски трио «НасТроение» также пользовались успехом. Второй альбом Кугель напечатал сразу тиражом в 50 тысяч, как и дебютный альбом «Адель». А случившееся буквально месяц назад переиздание нашего первого альбома «Лирика» тиражом 100 тысяч и вовсе вывело меня в число лидеров отечественного проката грампластинок. А что делать – магазины, торгующие дисками, засыпали свое руководство в городах страны заявками, потому что первое издание разлетелось в мгновение ока. При этом Лев Борисович, словно сговорившись со звукорежиссером со студии звукозаписи Всесоюзного радио, поинтересовался, почему наше трио не дает концертов? Пришлось ссылаться на занятость в клубе. Но все же у меня мелькнула мысль, что в зимнее межсезонье вполне можно организовать несколько выступлений, пусть даже в небольших залах. Все-таки душа зрелого музыканта с высоты прожитых лет тосковала по сцене и рвалась под лучи софитов к микрофону.

А из головы все не шел разговор с Тикуновым. По большому счету, министр меня пожалел, имел полное право применить наказание в соответствии со статьей закона. И я чувствовал себя обязанным сделать нечто, что хотя бы частично искупило мой косяк. Несколько дней в раздумьях привели к мысли о создании телесериала «Следствие ведут ЗнаТоКи». Я попросил машинистку, работающую в МГС «Динамо», перепечатать мой краткий рукописный синопсис и затем добился 10-минутной аудиенции у Вадима Степановича.

– Что это? – спросил Тикунов, держа в руках пару машинописных листов бумаги.

– Синопсис, или краткий пересказ идеи детективного телесериала, или, можно сказать, телеспектакля о буднях советской милиции, – бодро отрапортовал я. – Каждая серия – это отдельная история. Тут нужно подвязать грамотного сценариста, имеющего опыт работы в органах, я всего лишь набросал общую идею. В центре сюжета трио милиционеров: следователь Знаменский, инспектор уголовного розыска Томин и эксперт-криминалист Кибрит. Кстати, и название тройки «ЗнаТоКи» – комбинация из первых букв фамилий главных героев.

– Оригинально… Ну-ка, почитаем, что ты тут нам наваял.

Следующие десять минут министр вчитывался в содержание моей записки, периодически отхлебывая из стакана чай с лимоном, потом откинулся на спинку кресла и выудил из пачки «Беломорканала» папиросину.

– То есть ты предлагаешь, чтобы твоя песня «Наша служба и опасна и трудна» звучала рефреном на заглавных и финальных титрах?

– Она показалась мне вполне походящей по смыслу, Вадим Степанович.

– Пожалуй, соглашусь… А кандидатура на роль инспектора у тебя, как я понял, уже имеется? Почему только на эту роль?

Ну почему… Потому что Каневский всегда в одной поре, что в 25 лет, что в 65 выглядит почти без изменений. Во всяком случае, тот же носяра и усы под ним. И у меня он всегда ассоциировался только с этой ролью. А вот игравший в оригинале следователя Знаменского Георгий Мартынюк, на мой взгляд, пока еще слишком молод, можно подыскать кого-нибудь постарше. Тогда как Эльза Леждей в роли Кибрит почему-то казалась мне всегда староватой. Возможно, сейчас она еще вполне в расцвете, вероятно, ей где-то в районе тридцати, но мне хотелось видеть в этом образе кого-то помоложе. Я так и написал в своем синопсисе, что героиня – молодая, симпатичная женщина до тридцати.

– Каневского я уже видел на сцене, и сразу понял, что он создан для этой роли. А остальные герои – на откуп будущего режиссера картины, если, конечно, этому проекту будет дан ход.

– С этим тоже понятно… А вот ты пишешь, что главный упор должен быть сделан на психологические тонкости, на столкновение и взаимодействие характеров, а не на погони со стрельбой, – продолжил Тикунов. – Думаешь, зрителю будет интересно смотреть за кабинетной работой милиционеров?

– Так тут смотря как снять. Вон, у Артура Конан Дойла знаменитый сыщик Шерлок Холмс тоже особенно не увлекался лишними телодвижениями, а произведения читаются на одном дыхании.

– Экий ты, как все время ловко выкручиваешься, – ухмыльнулся министр. – Меня не покидает чувство, что я разговариваю как минимум со своим ровесником, а не с 17-летним парнем. Ну ладно, это все лирика, а твоя идея с сериалом про советскую милицию достойна внимания. Я покажу твой, как ты говоришь, синопсис, людям, имеющим отношение к кинематографу, может, что-то и выгорит.

Тем временем «Комсомолка» написала восторженную статью о концерте Адель, включавшую большое интервью с исполнительницей и ее крупное фото из гримерки. Признаться, это была моя работа, я нашел журналиста, договорился о его присутствии на концерте вместе с фотографом, и обеспечил эксклюзивное интервью с певицей. Акула пера и в самом деле пребывал в восторге, 30-летний журналист, общаясь с Адель, едва слюни не пускал ей на грудь 3-го размера. Но нашлась и ложка дегтя – статейка под заголовком: «Кто же она, загадочная Адель?», вышедшая в газете «Гудок». Автор заметки – некий В. Стручков – писал, что комсомолка и отличница учебы Ольга Завьялова на глазах превращается в сексуально развращенную девицу.

«Во всяком случае, именно такой она показалась многим зрителям, пришедшим на дебютный концерт певицы, – отмечал журналист. – С кого берет пример Ольга Завьялова, выбравшая себе иностранный псевдоним Адель? Вполне вероятно, что с какой-нибудь западной певички, удивительно, что еще песни она исполняет на русском языке. И пусть вас не обманывает успех как выступления, так и грампластинки этой так называемой Адель. Все это наносное, а что мы обнаружим, если копнуть поглубже? Погоня за сиюминутной славой? Расчет на низменные инстинкты толпы? Кстати, эта так называемая певица является, как нам удалось выяснить, протеже молодого композитора и футболиста „Динамо“ Егора Мальцева. Не исключено, что именно под его влиянием вчерашняя отличница превращается в нечто чуждое советской культуре. Пока не поздно, пока мы ее не потеряли – нужно предпринять какие-то меры. Иначе отличница учебы так и покатится по наклонной, и еще неизвестно, чем все это в итоге закончится».

Надо же, эк нас с Адель приложили! Интересно узнать, заказ это или сугубо личное мнение автора? Я позвонил журналисту из «Комсомолки», спросил, не было ли каких-то последствий от его вышедшей почти неделю назад статьи.

– Да нет, Егор, все нормально, тираж номера разлетелся за один день, сам видел, как люди вырезают фото Адель из газеты. Народ уже завалил редакцию письмами, требует, чтобы мы еще про нее написали.

Значит, это не облава, а частный случай, иначе в «Комсомолку» уже позвонили бы откуда следует и навели шухер. Посмотреть бы в глаза этому В. Стручкову… Может, ему бабы не дают, потому и брызжет ядом? Или настолько придерживается моральных принципов строителя коммунизма? Просто мне не верилось, что бывают такие упертые патриоты.

В редакцию «Гудка» я не поехал, перекипело. Да и было чем заняться. Например, встретить из роддома маму, которая родила пацана весом 3, 400. Назвали Андрейкой. В общем, народился новый член советского общества Андрей Валерьевич Байбаков. Мы с сестрой за маму откровенно порадовались. Она словно сбросила с себя лет десять, да и Ильич постоянно сиял от счастья. Еще бы, после смерти первой жены поставил на себе как потенциальном отце крест, а тут вот, гляди-ка, все-таки родил наследника.

– Футболистом будет, – улыбнулся я бывшему тренеру, когда мы встретили маму в роддоме.

– Я не против, – еще шире улыбнулся Ильич, не отводя глаз от спящего запеленутого младенца. – Но главное – чтобы вырос хорошим человеком. И хочется еще успеть внуков понянчить.

– Ну это само собой, глядишь, и на правнуков насмотритесь.

Кстати, у меня появились персональные поклонники. Ну как поклонники… Меня и раньше останавливали болельщики, и не только динамовские, просили автограф, реже сфотографироваться, все-таки личная фотокамера считалась в СССР если и не редкостью, то с собой редко кто ее таскал просто так. Было очень приятно, что уж там.

Но после выхода второго альбома трио «НасТроение» у меня появились поклонницы-болельщицы. Даже в век отсутствия Интернета разузнали, что красавчег с обложки еще и в футбол играет, там его и можно вживую увидеть. Сколотили группку человек в двадцать, собирались на трибуне в определенном месте, и громко скандировали: «Мальцев Егор, ты наш герой!», «Егор, мы тебя любим!» и прочие благоглупости. После матча ждали у выхода и с визжанием пытались пробиться, дотронуться хотя бы до одежды, а самые смелые и поцеловать, но максимум в щеку – на большее я был не согласен.

После первого такого случая я сумел кое-как вырваться из фанатского окружения, спрятавшись в раздевалке, ну а потом на всех домашних матчах милиция ограждала меня от назойливых поклонниц.

Команда на это отреагировала игриво. Комментарии и шутки не прекращались и на поле, и за его пределами. Меня это уже начинало утомлять. А тут нас вдруг собрали на внеочередное собрание. По поводу чего или кого – никто точно не знал, кто-то высказал мысль, что будут обсуждать поступок киевского динамовца Йожефа Сабо, сломавшего ногу своему оппоненту. Оказалось, никто не угадал.

– Всем максимальное внимание! – сказал Пономарев, призывая к тишине. – Все вы видели, какой переполох вызвал покоритель девичьих сердец, наш крайний атакующий полузащитник Егор Мальцев. Вы как настоящие мужчины не могли пройти мимо такого события, каждый из вас не постеснялся дать совет, как поступить в той или иной ситуации. Да что там, как поступить с той или иной дурочкой, мечтающей добраться до Егора. Стыдоба, товарищи! Ведь вы все если не коммунисты, то комсомольцы! Парень же не виноват, что за ним носится толпа влюбленных поклонниц. Егор, ты очень талантлив, талантлив не только футбольным, но и песенным даром. Не спугни его. И теперь снова всем внимание… Не повторяйте судьбу Эдика Стрельцова. Внимание к вам как футболистам прославленного клуба повышенное, держите себя в руках. Егор, ты понимаешь, что это прежде всего относится к тебе? Ты еще молод, у тебя неокрепшая психика, так что не наделай глупостей.

Ага, это я-то молод? Это у меня-то неокрепшая психика?! Нет, ну с его точки зрения так и есть, 17-летний пацан, ничего еще толком в жизни не видевший… Эх, знал бы ты, Александр Семенович, сколько мне лет на самом деле!

А поклонницы мало того, что на стадионе меня вылавливали, еще и устроили дежурство в подъезде. Мама дорогая! Мне приходилось надвигать кепку на самые глаза, поднимать воротник, в общем, маскировался как мог. Все равно вычислили! В итоге добился того, что у моего подъезда с утра до вечера посменно дежурили милиционеры, отгоняя неугомонных поклонниц. А мне приходилось каждый раз вызывать такси, не провожать же сотруднику милиции меня каждый раз до остановки или станции метро. Тем более со своими доходами я мог позволить такую несвойственную обычным советским людям роскошь. А еще говорят, что наши люди в булочную на такси не ездят. Еще как ездят!

Ленку первое время такое повышенное внимание со стороны девушек бесило, а потом стала относиться к этому как к неизбежному злу. Впрочем, я догадывался, что она даже гордилась тем, что за ее парнем бегают толпы поклонниц, а он выбрал именно ее.

А в декабре случилось то, чего я подспудно ожидал последние полтора года, после того, как подбросил письмо на дачу Шелепина. В котором среди прочего была указана дата гибели 35-го Президента Соединенных Штатов Джона Кеннеди – 22 ноября 1963 года. Возможно, именно это и стало той вишенкой на торте, благодаря которой изложенная в моем письме информация была окончательно принята на веру и подтолкнула заговорщиков к решительным действиям.

Как бы там ни было, по телевизору в прямом эфире показали заседание внеочередного пленума ЦК партии, на котором Хрущев попросил перевода на менее ответственную должность по состоянию здоровья. То есть как и в другой реальности, Никита Сергеич все же покинул свой пост досрочно, только на этот раз даже раньше почти на год, и не находясь в отпуске, а цивильно, без возможных народных волнений. На свое место Первого секретаря ЦК КПСС он рекомендовал… Правильно, председателя Комитета партийно-государственного контроля при ЦК КПСС и Совете Министров СССР Александра Николаевича Шелепина.

Внутри меня все ликовало, и в то же время было как-то тревожно. Может, я перемудрил, не нужно было лезть в эти сферы? Кто его знает, как себя зарекомендует на этом посту Шелепин. А то, чего доброго, так затянет гайки, что все взвоют, и я в том числе. Адель попрут из Гнесинки, меня из Союза композиторов, хорошо, если еще такого неблагонадежного в команде оставят. Про «Апогей» вообще думать страшно, будут молиться, чтобы их на Колыму не отправили. А может быть и наоборот, устроит в Союзе такую оттепель, что Хрущев ему и в подметки не сгодится. Лишь бы не стал чудить, как Горбачев, ну да я в письме и предупреждал от подобного рода действий. Уж лучше пусть придерживается золотой середины. Где надо – подкрутит, где надо – ослабит, все-таки не дите малое, политик со стажем, сообразит как-нибудь.

К тому времени закончился чемпионат страны, 29 ноября мы сыграли последний матч с кутаисским «Торпедо» уже в статусе нового-старого чемпиона. Команду по традиции чествовали в МГС «Динамо», и на этот раз я не отвертелся от «Волги», хотя и сыграл всего полсезона. Правда, сыграл так, что по коэффициенту полезности оставил далеко позади всех других товарищей по команде. Так что машину я получил заслуженно, вот только ездить на ней не мог, поскольку лишь по достижении 18 лет мог садиться за руль. Права что ли в ДОСААФ получить между делом… Одним словом, порадовал новоиспеченных родителей, презентовав им в качестве подарка к рождению малыша новенький автомобиль. Пусть катаются, мне не жалко… Хотя на самом деле еще как жалко. Тем более машина раритетная. Это сейчас она новинка, а в моем будущем, в 21 веке, считалась классикой жанра, и порой после тюнинга стоила на уровне люксовой иномарки.

Тут между делом Миха снова съездил с папашей в загранку, на этот раз в капиталистическую Италию. Привез оттуда кучу всяких приятных мелочей, которые приволок на репетиционную базу «Апогея», не забыв пригласить и автора песен группы. Для меня кроме бутылки настоящего «Чинзано» был припасен еще один подарок.

– Держи, это футболка самого Жозе Алтафини с его автографом, – ухмыльнулся Миха, протягивая мне майку в красно-черную полоску. – Посчастливилось нам с батей не только на матче «Милана» и «Ромы» побывать, но и в подтрибунном помещении. Алтафини аж обрадовался, когда узнал, что мы из СССР, оказывается, он нашей стране всегда симпатизировал.

Ого, футболка того самого Алтафини! Чемпиона мира 58 года в составе сборной Бразилии, легенды «Милана» 60-х.

– Ну спасибо, Миха, царский подарок.

Был бы я помоложе, сказал бы: «Теперь мне все пацаны во дворе обзавидуются». А так повешу футболку на стену, пусть завидуют гости, которые разбираются в футболе. Тот же Ильич наверняка глаза выпучит.

– Погоди, а это что у тебя? – спросил басист Жора, выцепив из кучки подарков ленту ярких пакетиков.

– О-о, это, Жорик, такая вещь, которую на хрен натягивать надо, чтобы сифак не подхватить, – прокомментировал под всеобщий хохот Миха.

– Или чтобы не залететь по дурости, – добавил я. – Может, продашь пару упаковок?

До этого мы с Ленкой пользовались презервативами Баковского завода резиновых изделий, и каждый раз было такое чувство, будто на член натягиваешь перчатку. Об импортных средствах контрацепции можно было только мечтать. А тут вот, словно по заказу.

– Да я тебе так подарю, бери, сколько надо.

– Одну упаковку у тебя стырю, если не против.

– Похоже, у тебя с подружкой все на мази, – хихикнул ударник Леха, за что тут же получил от Михи легкий подзатыльник.

– Ты-то у нас сам, небось, еще девственник? – ухмыльнулся тот.

Леха зарделся под очередной взрыв хохота, и от дальнейших подколок предпочел воздержаться.

А итальянское изделие из новомодного латекса мы с Ленкой опробовали уже через пару дней. И надо сказать, зарекомендовало оно себя с самой лучшей стороны. Вот почему у нас в Союзе не могут выпускать тонкие и крепкие презервативы, которые не портят радости секса? Да у нас пока много чего не могут делать как следует, начиная от презервативов и заканчивая машинами. Хотелось верить, что при Шелепине советская промышленность все же сделает если не качественный скачок вперед, то хотя бы подтянется к уровню ведущих стран-производителей. И не только по качеству резино-технических изделий.

А еще один подарок мне сделало Центральное телевидение СССР, которое сразу после Нового года приступило к съемкам телесериала «Следствие ведут ЗнаТоКи». Это я по секрету узнал от Тикунова, который готовился возглавить вновь образованное Министерство внутренних дел СССР. Что я уже узнал от Пономарева, прежде чем посетить кабинет министра. А Тикунов рассказал, что сериал взялась снимать сама главный режиссер Главной редакции кинопрограмм Центрального телевидения Ксения Маринина. На роль Томина был утвержден Леонид Каневский, а вот Знаменского играл не кто иной, как Алексей Баталов. Ну а больше всего я удивился, что роль Кибрит досталась… Татьяне Самойловой. Именно таков был выбор Марининой, видно, являвшейся страстной поклонницей картины «Летят журавли», где дуэт Баталова и Самойловой не оставил равнодушным даже жюри Каннского кинофестиваля. А что откровенно порадовало – песня «Наша служба» обещала звучать в фильме на заглавных и финальных титрах. Лед тронулся, господа присяжные заседатели!

Глава 19

До начала предсезонки я успел поучаствовать в съемках телесериала «Следствие ведут ЗнаТоКи». То есть сначала мне пришлось договариваться с Кобзоном, чтобы в студии он исполнил песню «Наша служба и опасна, и трудна…», причем Иосиф согласился без вопросов, можно сказать, из любви к искусству, впрочем, не забывая о гонораре согласно ставке. Первым-то эту песню у меня исполнил Магомаев на Дне милиции, но Муслим отправился на гастроли по Италии, вот и пришлось срочно прибегать к услугам Кобзона. А тот, к счастью, не стал кидать обидку, мол, что же ты, Егорка, переметнулся от своего Магомаева ко мне…

Затем режиссеру Ксении Марининой приспичило задействовать в одной из эпизодических ролей первой серии молодого футболиста «Динамо», сыгравшего… футболиста команды «Строитель», ставшего свидетелем преступления. То есть мне досталась роль практически камео.

Мое участие обошлось парой съемочных дней. В первый день снимали сцену, как Баталов-Знаменский появляется на тренировке команды, где меня, носящегося с мячом, взяли крупным планом, а затем просит моего героя задержаться в раздевалке, проведя с ним как бы дружескую беседу. Снимали как раз на стадионе «Динамо», а футболистов для массовки пришлось приглашать из дубля, поскольку основная команда еще не вышла из отпуска, а некоторые игроки и вовсе в это время играли товарищеские матчи на полях Бразилии и Мексики в составе сборной клубов Москвы. Наставник сборной Бесков меня в турне не взял, как и ранее в январе в первую мексиканскую поездку, хотя в глубине души я надеялся, что уже вполне созрел для сборной, пусть даже собранной на основе столичных клубов. А ведь впереди маячил чемпионат Европы в Испании, где сборная СССР в той реальности заняла второе место, уступив в финале хозяевам, и в своих фантазиях я уже видел себя в футболке сборной страны.

Во второй съемочный день я уже записывал свои показания в кабинете сыщика в присутствии Томина и Кибрит. То бишь в оригинале Каневского и Самойловой. Маринина осталась довольна моими актерскими данными, по ходу дела признавшись, что ей очень приятно лично познакомиться с юным дарованием Егором Мальцевым. После чего подсунула диск с первым альбомом трио «НасТроение» и попросила оставить на обложке автограф.

А Ленка тем временем начудила. Пошла со своим 10-м классом в лыжный поход на три дня по Подмосковью и, спускаясь с горы, сломала не только лыжу, но и ногу. Вернее, лодыжку, что, впрочем, сути дела не меняло. Следующий месяц ей предстояло провести в ЦИТО, куда ее определили как одну из ведущих гимнасток Москвы. Если раньше она навещала меня в этом же учреждении, то теперь настала моя очередь носить передачки, при этом я старался разминуться с ее родителями, чтобы они чего лишний раз не подумали. Хотя все же ее мама, во всяком случае, была в курсе, что мы с Ленкой дружим, думаю, и папа тоже, но просто без посторонних нам с любимой было комфортнее, мы могли говорить друг другу все, что угодно, не оглядываясь по сторонам.

Едва ее выписали, как я пригласил Ленку на концерт трио «НасТроение». Все-таки мы с Ивановым-Крамским и Каширским нашли время собраться, чтобы отыграть пять концертов за два дня. Афишами заранее, за пару недель до мероприятия, озаботилось руководство Центрального дома культуры железнодорожников. Тот самого, где дебютировала с сольным концертом Адель. Решив не искать добра от добра, я пошел проторенной дорожкой, благо что связи были уже налажены. Как оказалось, не напрасно.

Каждый концерт состоял из одного полуторачасового отделения, в которое мы втиснули лучшие, на мой взгляд, вещи с двух наших альбомов. Ну и по примеру шоу Адель в качестве бонуса – только не в финале, а примерно в середине выступления – исполнили свежую вещь, которую с партнерами отрепетировали буквально за один день. А именно песню группы «Сплин» под названием «Мое сердце». Уже на репетиции оба моих музыканта высказали мнение, что песенка непритязательная, как говорится, на трех аккордах, но народу должна понравиться своей запоминающейся, ритмичной мелодией.

– Тут впору еще и контрабасиста хотя бы пригласить для ритм-секции, – предложил Каширский.

– Нет уж, Михаил Иванович, если мы трио – значит трио, – отрезал я. – И для нас будет делом чести сыграть так, чтобы песня прозвучала на сто процентов. Александр Михайлович, вы до послезавтрашнего концерта, если время найдется, еще раз порепетируйте сольную партию для этой вещи.

– Именно этим, Егор, я и собирался заняться сразу же по возвращении домой.

– Еще раз хочу выразить вам, Михаил Иванович, и вам, Александр Михайлович, огромную признательность за то, что согласились принять участие в концертах, несмотря на скромный гонорар.

– Ну куда ж деваться, ставка есть ставка, – улыбнулся Каширский. – Но мы артисты, не все измеряем деньгами. Верно я говорю, Александр Михайлович?

– Полностью согласен, коллега. Тем более, если уж на то пошло, за пять концертов должно получиться тоже нормально.

Ленке я выделил место в первом ряду. Она смогла найти время прийти только в субботу на наш заключительный концерт – два из пяти состоялись накануне. И малость прифигел, когда от администратора ЦДКЖ узнал, что Ленкиными соседями на этом же концерте окажутся… министр культуры СССР Екатерина Фурцева на пару с дочерью Светланой. Кстати, на тот момент уже замужней и молодой мамой. Насколько я знал, Света в 17 лет высочила за сына члена ЦК КПСС Фрола Козлова, а через два года родила Фурцевой внучку. Но на мероприятие муженька не захватили, наверное, оставили его сидеть с дочуркой. Хотя я подозревал, что там нянек и так хватает.

Пятничные выступления прошли блестяще, так же как и все три субботних. На каждом концерте аншлаг, после выступления нас заваливали цветами и просьбами оставить автограф. Большинство, ясное дело, рвались ко мне, но и моим коллегам кое-что перепало.

Понятно, что перед заключительным выступлением, которое помимо моей возлюбленной должно было посетить главное лицо отечественной культуры, мы все втроем малость мандражировали. Уж я-то точно, но на качестве исполнения музыкального материала наша нервозность никоим образом не отразилась. Вновь цветы, автографы, а после концерта к нам в гримерку, где уже щебетала восторженная Ленка, пожаловали Фурцева и ее дочь.

– Надеюсь, мы вам не помешали? – поинтересовалась Фурцева-старшая.

– Нет, что вы, Екатерина Алексеевна… Да вы присаживайтесь, – засуетился Каширский, пододвигая кресло.

– Ничего, мы ненадолго. Хотелось высказать свое мнение о концерте.

Тут мы малость напряглись, потому что Фурцева могла нас как уничтожить, так и поднять, хотя вроде бы мы и без ее участия собираем аншлаги. Но оказалось, что волновались мы зря.

– Что ж, поздравляю, все было на высшем уровне, – сразу перешла к делу Фурцева. – Нам со Светланой понравилось, хотя некоторые тексты – это мое сугубо личное мнение – требуют некоторой доработки. Но раз худсовет их принял, то и говорить, собственно говоря, не о чем… Егор, мы с вами второй раз вот так близко сталкиваемся, и я все не устаю поражаться, откуда берутся такие самородки.

– Из обычных московских коммуналок, – с улыбкой развел я руками.

– Но почему-то не все обитатели этих, как вы выразились, коммуналок, так талантливы. Значит, что-то в вас такое есть, что недоступно простым смертным. Но на то они и самородки, чтобы быть исключениями. Только не загордитесь раньше времени, а то растеряете свой талант… Света, ты, кажется, хотела о чем-то попросить Егора?

Дочка сделала шаг вперед и протянула мне черно-белую фотокарточку с моей же улыбающейся физиономией.

– Егор, если вам не трудно, напишите, пожалуйста, какое-нибудь пожелание.

О-о, а девочка-то, кажется, влюбилась в парнишку моложе себя! В той жизни, да и в этой я уже достаточно видел влюбленных глаз, и эти были не исключение. Недаром говорится, что глаза – зеркало души. А фото, кстати, где я в форме «Динамо», фигурировало в «Советском спорте», не иначе, выцыганили у тамошнего фотографа карточку. Что, впрочем, даже для дочери министра, думаю, проблемы не составило, хотя, вполне вероятно, в редакцию просто позвонила мамаша и попросила отдать фотографию своему гонцу.

– С удовольствием, Светлана, – еще шире улыбнулся я, чиркая пожелание счастья и успехов, чувствуя при этом затылком гневный взгляд Ленки.

– Спасибо, – с более скромной улыбкой взяла фотокарточку Фурцева-младшая, вернее, по мужу уже Козлова. – У меня обе ваших пластинки, точнее сказать, вашего трио, и я с нетерпением жду, когда выйдет третья.

– Ну это все зависит от вдохновения. Будем стараться, да, товарищи? – обернулся я Иванову-Крамскому и Каширскому, которые дружно закивали головами.

Засим мы распрощались, все облегченно выдохнули, а Ленка все еще дулась; видно, тоже почувствовала исходящие от министерской дочки флюиды. Ну так что поделаешь, если твой парень – звезда футбола и музыки?! Привыкай, милая, если хочешь, чтобы наши отношения, как говорится, крепли и ширились.

А к слову, это мне что же, придется на Ленуське рано или поздно жениться? Нет, в самом деле, врачи из будущего что-то не торопятся возвращать меня обратно. Может, мое бренное тело и вовсе давно уже закопали? А здесь отношения с девушкой развиваются таким макаром, что все понемногу идет к свадьбе. Тем паче я у нее, хочется верить, первый и единственный мужчина. Это мы еще предохраняемся, а если бы Ленка залетела… Если бы залетела, то я велел бы ей рожать, невзирая на возраст, мнение родни и окружающих. Тут уже личное дело нас двоих, думаю, что Ленка тоже не отказалась бы стать матерью, пусть она еще только 10-классница, пусть даже рождение ребенка погубит ее спортивную карьеру. И так ясно, что даже будучи одной из лучших гимнасток Москвы, в сборную она все же не пробивается, а возраст у нее для «художницы» уже вполне почтенный. Или это я по меркам будущего сужу, когда чемпионаты мира и Олимпиады выигрывали 15-летние девчонки? Эдак лет через сто первоклашки будут представлять свои страны на международных турнирах. В любом случае художественная гимнастика еще не олимпийский вид спорта, Лена недавно рассказывала, что только в декабре прошлого, 1963-го года прошел первый Кубок Европы. Который, правда, задним числом переименовали в чемпионат мира – выяснилось, что в Кубке принимали участие не только европейские спортсменки. В любом случае она теряла немного, тогда как семья для советской женщины всегда стояла на первом месте. Ну или на втором, после партии, но это уже за редким исключением.

В общем, Ленка дулась недолго, и вечер после концерта мы провели в кафе «Мечта», где пили кофе и ели эклеры.

– Ой, я в больнице килограмма на два поправилась, а тут еще эти пирожные, – притворно вздохнула подруга, доедая второй эклер.

– Ничего, как-нибудь заскочишь ко мне, когда буду дома один, и я помогу тебе быстро избавиться от лишних калорий.

– Ах ты пошляк! – едва сдерживая улыбку, замахнулась на меня Ленка. Но все-таки не выдержала, рассмеялась. – А и правда, соскучилась я по нашим встречам наедине, в больнице все представляла, как выпишусь, и мы снова займемся этим… Ну, ты меня понимаешь.

Все еще краснеет, скромница наша. Ну и хорошо, что скромница, заметил бы в Ленке черты потаскухи – сразу бы обрубил концы. Нет, ну может, встречался бы периодически, так, для развлечения, но на серьезные отношения с ней рассчитывать бы не стал.

Кстати, на записях заметил, что после окончательной возрастной ломки мой вокал стал очень напоминать голос Дана Балана. Для полной идентификации записал на магнитофон под фортепиано первые куплет и припев песни «Лепестками слез», прослушал – ну точно, почти один а один! И тут же в голове возникла шальная идея, а не записать ли нам с Адель дуэт на эту же композицию? Глядишь, войдет в ее следующий альбом. Да что там альбом, почему бы нам с ней не снять клип?! Нет, серьезно, сюжет спереть у авторов оригинального клипа Балана с Брежневой, хотя понятно, что современные камеры, пленка и отсутствие компьютерной обработки сыграют свою роль, но даже при нынешних технологиях можно снять что-то удобоваримое.

Итак, эта мысль меня захватила всерьез и надолго, только откладывать в долгий ящик ее не хотелось. Потому что через три недели мы с «Динамо» отправлялись на южные предсезонные сборы. А мне очень сильно приспичило порадовать отечественного телезрителя столь прогрессивным, чувственным клипом. К тому же в финале оказывается, что главная героиня находится в коме, и эта ситуация весьма совпадала с моей, тут явно прослеживалась аналогия.

Единственным человеком, через которого я видел выход на ТВ, была как раз Ксения Борисовна Маринина, с которой мне уже посчастливилось недавно тесно сотрудничать. Еще один плюс был в том, что ей нравилось мое творчество, а значит, и в съемках клипа могла бы посодействовать.

Но сначала нужно было в срочном порядке набросать текст, партитуры, сделать студийную запись, утвердить вещь на худсовете (что мне представлялось самой сложной частью ввиду того, что члены худсовета в ответ на мою просьбу торопиться вряд ли будут), а уже с этой утвержденной записью можно было двигать в сторону Марининой. Однако все это мне удалось сделать в течение недели. Понятно, что без электронных инструментов будущего звучание несколько изменилось, но я бы не сказал, что в худшую сторону. Просто оно приобрело более живой, теплый оттенок, на мой взгляд, добавило той самой чувственности, что должна была присутствовать в нашем с Адель дуэте. А худсовет я просто-напросто пригласил на студию, оплатив всем его участникам проезд на такси и устроив небольшой банкет после прослушивания. Причем двое из четырех его членов уже имели со мной дело, и мы с ними поддерживали довольно дружеские отношения, несмотря на существенную разницу в возрасте.

Затем последовал звонок Марининой.

– Здравствуйте, Ксения Борисовна! Это Егор Мальцев.

– А-а, Егор, добрый день! Как ты, все нормально?

– Вашими молитвами, Ксения Борисовна… А я вас по делу беспокою. Мы с певицей Адель – вы ее наверняка знаете – записали дуэтом одну очень лиричную песню. И меня озарило снять на эту песню музыкальный ролик. Вот только кроме вас, на телевидении у меня никого знакомых нет.

– Ролик, говоришь… Интересно. В принципе можно попробовать снять, но это нужно утверждать у председателя Государственного комитета Совета Министров СССР по телевидению и радиовещанию Михаила Аверкиевича Харламова. А ему помимо сценария ролика нужно будет дать послушать саму запись, а то ведь с легкой руки вряд ли он даст разрешение.

– Да не вопрос, запись я принесу, хоть завтра…

– Егор, давай-ка и правда, приноси, только сначала я ее послушаю, чтобы знать, с чем имею дело, а затем уже дам послушать ее руководству. Завтра у нас в 4-м павильоне на «Мосфильме» съемки финальной сцены первой серии «Следствие ведут ЗнаТоКи», сможешь подъехать часиков в 11? Ну и отлично, там и отдашь мне запись.

Маринина, как и обещала, прослушав наш дуэт и заявив, что песня весьма душевная, отнесла запись Харламову, а тот уже буквально на следующий день подписал разрешение на съемки ролика с дальнейшим его включением в программу «Музыкальный киоск». В очередной раз, как я позже узнал от Марининой, свою роль сыграла моя футбольная ипостась – Харламов оказался давним поклонником футбольного «Динамо».

– Хотя вот к Адель, например, у него неоднозначное отношение, – говорила мне Ксения Борисовна. – Но болельщик в нем взял верх.

Режиссером клипа Харламов назначил Маринину, которая как раз досняла последние кадры детективного сериала, и теперь лента была отправлена на монтаж и озвучку. Так что пару дней, в течение которых мы снимали клип, режиссер смогла выкроить из своего графика.

По большому счету, основную нагрузку по съемкам музыкального ролика – слово «клип» в это время было еще не в ходу – я взвалил на себя. Причем Маринина не особо возражала. Выбрал декорации, помогал ставить свет, руководил действиями гримеров и парикмахеров… По ходу съемок требовал от Адель не просто открывать рот под фонограмму, но и нежного проявления чувств, на что Маринина реагировала с тяжким вздохом:

– Егор, может, не стоит так откровенно?

– Так здесь ничего такого нет, Ксения Борисовна, мы же даже не целуемся, – успокаивал я ее. – Зря вы переживаете, уверен, Михаил Аверкиевич одобрит нашу работу.

Но все же я старался не переусердствовать, учитывая викторианские нравы в эпоху «развитого социализма». Как оказалось, края я видел, потому что Харламов хоть и со скрипом, но ролик принял. А буквально за два дня до отлета команды в Сочи вся страна наверняка прилипла к экранам, потому что в воскресном выпуске программы «Музыкальный киоск» среди классической музыки нашлось место и нашему клипу, после чего Адель проснулась по-настоящему знаменитой.

– Егор, теперь я понимаю, как тебе нелегко приходится, – жаловалась она мне в трубку уже после моего возвращении со сборов. – В моем подъезде тоже начали собираться поклонники. Я из дому не могу спокойно выйти. А еще каждый день из почтового ящика родители выгребают пачки писем, почти все от мужчин с признаниями в любви. Откуда только адрес узнали…

– Ну ты же знала, на что идешь, – хмыкнул я. – У каждой известности есть свой побочный эффект, ничего не попишешь, я вон тоже, как ты заметила, от поклонниц бегаю. Так что смирись и надейся, что со временем страсти поутихнут.

А про себя подумал, лишь бы какой маньяк не нарисовался из числа поклонников. Такие случаи истории известны, это хорошо еще, что среди моих фанаток более-менее адекватные барышни, да и то доступ к моему телу преграждает милиция. Хотя вот недавно прямо на одной из сочинских улиц тетка лет тридцати буквально повисла на мне с криком: «Егор, я люблю тебя!» Так неудобно себя чувствовал, когда народ стал собираться. Хорошо, что ребята из ДНД поблизости оказались, скрутили потерявшую разум женщину, надеюсь, они ничего ей при этом не сломали. А на наших тренировках за пределами стадиона собирались настоящие толпы, как оказалось, исключительно ради моей персоны. Все эти раздачи автографов начали утомлять, но я утешал себя мыслью, что знал, на что шел, это же самое позже разъяснил и Адель.

По возвращении в столицу в преддверии старта сезона состоялась встреча с руководством МГК «Динамо», которую почтили своим присутствием новоиспеченный министр внутренних дел СССР Вадим Тикунов и первый заместитель руководителя КГБ Николай Захаров. Что любопытно, оба Степановичи, сей факт их даже самих, кажется, веселил.

После окончания официальной части с речами и напутствиями я подкатил к Тикунову с очередной идеей.

– Что у тебя опять, Егор, за проект? Давай рассказывай, Николай Степанович тоже послушает… Кстати, первая серия телеспектакля уже вышла на экраны, видел?

– К сожалению, тогда я еще был в Сочи, как-то мимо меня прошло. Надеюсь, что будет повтор.

– А я смотрел, и скажу тебе – очень даже душевно получилось, хорошо отображена работа органов, да и смотрится на одном дыхании, хотя драк, стрельбы и погонь в этой серии нет. Вру, когда преступника крутили – тот отбивался. Правда, больше для видимости.

– Мне тоже понравилось, – добавил Захаров. – Быстрее бы вторую серию сняли.

– Вадим Степанович, так я вернусь к своей идее, как раз по сериалу… В стране не в каждой семье имеется телевизор, почему бы свежую серию не показывать в кинотеатрах?

– А что, мысль неплохая, Степаныч, – согласился Захаров.

– Есть здравое зерно, – кивнул министр, – проработаем этот вопрос, тем более что к лету еще две серии обещают снять. Нужно будет связаться с кинопрокатчиками, думаю, решим вопрос.

И ведь решил! Желающих за 10-копеечный билет посмотреть новый детектив набиралось достаточно, тем более что хронометраж составлял обычно чуть больше часа, то есть почти полноценный фильм. Каждые три месяца Центральное телевидение снимало по серии, причем режиссеры менялись; та же Маринина, сославшись на занятость своими прямыми обязанностями, вторую историю поручила снимать какому-то молодому режиссеру, а над сценариями так же работала группа авторов. В общем, дело встало на поток, и было приятно сознавать, что я имею ко всему этому самое непосредственное отношение.

Между тем стартовал 26-й чемпионат СССР по футболу. Первый матч мы проводили в Ростове 27 марта. Начали с унылой ничейки – 0:0. Я вышел в основе, но лавров не снискал, после тяжелых сборов ноги были словно ватные. Зато ко второму матчу, уже против донецкого «Шахтера», сыгранного 1 апреля в Ташкенте ввиду плохого газона на стадионе горняков, разбежался, да так, что заколотил пару мячей и сделал голевой пас, который замкнул Численко.

Что меня напрягло, так это появление на одной из домашних игр весеннего отрезка Светланы Фурцевой. То есть Козловой, но понятно, с кем у всех ассоциировалась девица. Причем она легко, пользуясь родственными связями, проникала в подтрибунное помещение, где поджидала меня, предлагая подвезти до дома. При этом она сама сидела за рулем «Волги», что во время еще не наступившего феминизма считалось редкостью. Я пару раз согласился, но на третий придумал отмазку, потому что после предыдущего раза Светлана явно намекала, чтобы я пригласил ее домой на чашку чая. Ага, знаем мы эти чаепития, плавно переходящие в постельные сцены. На фиг, на фиг… Куда только ее муж смотрит.

А тем временем близился первый четвертьфинальный матч сборной СССР чемпионата Европы против шведов. Таким вот загадочным образом было устроено в это время футбольное хозяйство, что в финальную пульку на игры в Испанию ехали только четыре команды, а четвертьфиналы игрались на своем поле и поле соперника. Я все ждал, когда же меня вызовет наставник сборной Бесков, пока в один прекрасный момент меня не отозвал в сторонку Пономарев.

– Егор, я знаю, что ты очень хочешь принять участие в чемпионате Европы, надеешься на вызов в первую сборную страны и, наверное, огорчу тебя, если скажу, что Бесков на тебя не рассчитывает.

– Но почему!..

– Погоди, не кипятись. У меня есть свой человек в исполкоме федерации футбола СССР, он тоже спрашивал Бескова насчет тебя, а Константин Иванович ему заявил, что пока он в сборной – то твоей ноги там не будет. Мол, ты в свое время променял его ЦСКА на «Динамо», и этого он тебе никогда не простит. Да ты так сильно не расстраивайся, Бесков тоже не вечен, проиграет какой-нибудь матч – и его тоже из сборной попросят. А пока могу тебя обрадовать.

– Это чем же? – грустно поинтересовался, все еще переваривая услышанное.

– А тем, что Соловьев мне звонил вчера…

– Это который Вячеслав Дмитриевич, тренер олимпийской сборной?

– Ага, он самый.

– И что сказал?

– Сказал, что хочет лично с тобой переговорить, и просил, чтобы ты перезвонил ему сегодня вечером вот по этому номеру.

– То есть он хочет меня в олимпийскую сборную пригласить?

– Точно не скажу, но догадываюсь. Вообще много про тебя расспрашивал, про твое состояние, как тренируешься, на играх он и сам тебя пару раз видел. Да что говорить, пять голов и восемь результативных передач в шести матчах, а также заработанный на тебе пенальти говорят уже сами за себя. Будь я на месте Бескова – без колебаний взял бы на чемпионат Европы. В общем, держи телефон, и не забудь позвонить.

Тем же вечером с колотящимся сердцем я набирал номер Соловьева.

– Вячеслав Дмитриевич? Здравствуйте, это Егор Мальцев…

– А, Егор, привет! Молодец, что позвонил, дело у меня до тебя. Я уж не буду резину тянуть, скажу сразу: хотел бы ты сыграть за олимпийскую сборную страны?

– Еще бы! В первую же все равно не зовут.

– Ну, какие твои годы, все еще впереди. Значит, ты согласен?

– Конечно, Вячеслав Дмитриевич!

– Отлично, тогда жди официального вызова.

Положив трубку, я стал лихорадочно вспоминать события давно минувших, и в то же время еще не наступивших дней. Что сборная СССР станет второй на чемпионате Европы, проиграв в финале хозяевам-испанцам, я помнил точно. И что после проигрыша Бескова отправят в отставку – тоже помнил. Да уж, лет через пятьдесят за такой результат на руках бы носили.

А что там с олимпийцами? Что-то ничего не вспоминалось, значит, выступили не очень. Может, в Токио сборная и попала, но там быстро проиграла и в памяти ничего не отложилось. Неудивительно, все же олимпийская сборная считалась второй командой, и комплектовалась по остаточному принципу.

В клубе, узнав о приглашении в олимпийскую сборную, за меня порадовались, хоть это и предполагало, что в некоторых играх «Динамо» на меня не сможет рассчитывать. Наши олимпийцы попали в третью европейскую отборочную группу квалификационного турнира. Регламент предусматривал проведение двухматчевых встреч на вылет. В 1963 году сборная СССР победила Финляндию с общим счетом 11:0 – 7:0 в первой встрече и 4:0 во второй, после чего должна была встретится со сборной ГДР, которая, в свою очередь, победила голландцев.

И вот мой дебют в сборной, пусть и олимпийской, 31 мая 1964 года на «Центральштадионе» Лейпцига в присутствии 80 тысяч зрителей. Соловьев, как всегда, элегантно одетый, проводит напутственную накачку в раздевалке, и мы выходим на поле. Капитанская повязка у киевского динамовца Виктора Серебряникова. Я по клубной традиции занял место на правом крае, поэтому Серебряникову пришлось сместиться ближе к центру. Восточные немцы сразу включили запредельные скорости, и уже на 10 минуте ворота, защищаемые Урушадзе, распечатывает Хеннинг Френцель. В середине первого тайма, отодвинув игру от своих ворот, наша команда провела несколько атак, в одной из которых Биба попал в штангу после передачи Серебряникова. А в самом конце матча сработала динамо-спартаковская связка, то есть моя с Юрием Севидовым, с которым у нас с первой же совместной тренировки сборной наладилось отличное взаимодействие, мы понимали друг друга с полувзгляда. И это невзирая на то, что к «Динамо» Севидов относился с легким презрением. Ну да ради общего дела можно потерпеть, я же ведь тоже не скрывал своего отношения к «мясным», а Юра, в свою очередь, принимал это как должное.

Как бы там ни было, вот и в этот раз, пробежав по бровке, я обыграл двоих и выложил мяч на одинокого Севидова, которому только и оставалось, что направить мяч мимо вратаря. Гол!

В раздевалке восторгов особых не было, понимали, что отскочили. Но тренер на разборе игры уже в Москве похвалил команду за волевой настрой, самоотдачу, а заодно отметил и меня.

Спустя неделю после первого матча ответный поединок проходил на Центральном стадионе имени В. И. Ленина. Я выходил на поле, зная, что на трибуне за меня болеют мама с моим единоутробным братиком на руках, сестра, Ильич и Лена. Они все сидели рядом, тесно прижавшись друг к другу.

Тем временем 82 тысячи болельщиков гнали команду вперед и требовали только победы. И на 14-й минуте Копаев выводит олимпийскую сборную СССР вперед. А на 38-й минуте Леша Корнеев со своего левого фланга точно отпасовал через полполя на мой правый. На ходу одним касанием обработав мяч и пробросив его мимо замешкавшегося защитника, устремляюсь к воротам соперника. Странно, что это стадион замолчал, почему притихли болельщики? Ну да ладно, впереди один вратарь, который ринулся навстречу, пытаясь забрать мяч у меня в ногах. Ускорившись до предела, мягко отправляю мяч через него по дуге в пустые ворота. Гол! Есть первый мяч за сборную!

И тут я едва не оглох от рева стадиона. То ли публика замерла в ожидании гола и теперь ее прорвало, то ли просто уши заложило на какое-то мгновение от напряжения. Но сейчас стадион ревет так, что я просто ничего не слышу. Меня хлопают по плечам, голове, но Серебряников на правах капитана призывает успокоиться и продолжить игру. На перерыв мы уходим, ведя в счете – 2:0. В раздевалке Соловьев все же указал на некоторые ошибки в защите и полузащите, дав указание играть плотнее и не прижиматься к своим воротам. Мне же было дано задание активнее идти в атаку и чаще брать игру на себя.

И вот мы снова на поле. Стадион нас вновь встречает ревом. А мы продолжаем атаки на ворота восточных немцев, и тем неожиданнее был гол, забитый в наши ворота на 62-й минуте Клаймингером. Но в итоге этот мяч раскрепостил обе команды, и пошел, что называется, открытый футбол. Закончилось тем, что на 79-й минуте я оказываюсь в центре чужой штрафной, и уже Севидов с фланга отдает мне пас-близнец из первого матча, и я одним касание направляю круглого в ворота. 3:1!!! Стадион заходится радостным криком, который не смолкает до финального свистка. Все, мы победили! И теперь едем в Японию, по которой полтора года назад колесил с московским «Динамо». Только в тот раз матчи были товарищеские, а сейчас нужно выигрывать золотые олимпийские медали. На меньшее ребята, и я в первую очередь, были не согласны.

Глава 20

Ну вот и завершилась суета сборов, прощаний и напутствий. В напутственных речах руководителей советского спорта звучало как мантра: мы все ждем повторение успеха Мельбурна 1956 года. Газеты не отставали, как-никак второе место на чемпионате Европы главной сборной СССР рассматривалось как провал, а вот олимпийское золото должно было заново заставить засверкать поблекшее, по мнению футбольных чиновников, реноме советского футбола. Редактор еженедельника «Футбол» Мартын Мержанов после того, как мы оформили выход в олимпийский турнир, на страницах «Советской России» пропел настоящую осанну наставнику сборной Вячеславу Соловьеву.

«Советская четверка форвардов выглядела грозно, – писал спортивный обозреватель. – В ней было идеальное сочетание левого и правого крайних нападающих. Изменились и линии полузащиты и защиты. Тактические поиски, пробы, эксперименты привели к тому, что к решающим встречам они сработали идеально в самых ответственных матчах. Связи между линиями были хорошо налажены. Наконец-то мы увидели, что все игроки понимают друг друга».

«Комсомолка» улыбнула, главным вдохновителем побед назвав комитет по физической культуре и спорту при Совете Министров СССР, возглавляемый Юрием Машиным. За то, что: а) не обращая внимания на постоянные пертурбации в составе, продолжал верить в сборную; б) назначил не освобожденного от клубных хлопот тренера: Соловьев работал по совместительству в сборной и клубе.

Поддержали коллег устами Алексея Леонтьева «Правда» и Юрия Ваньята «Труд». Кстати, мои заслуги Ваньят отметил особо, причем его огорчал тот факт, что именно меня и не хватало сборной в Испании. Но журналист выразил уверенность, что спортсмены страны Советов приложат все силы для победы в Японии.

А Пономарев в итоге оказался прав. Ну насчет того, что Бесков не вечен в сборной.

«В связи с невыполнением поставленной перед сборной командой задачи и крупными ошибками, допущенными в организации подготовки сборной команды, освободить от работы со сборными командами страны старшего тренера сборных команд Бескова К.И.» – именно так в «Советском спорте» было написано об отставке. Хотя Иваныча мне было все же жаль, как-никак довел команду до финала, подобное удастся только спустя два с лишним десятка лет Лобановскому.

От усиления команды Соловьев отказался, сумев доказать футбольным чиновникам, что привлечение новых игроков приведет к потере управления командой, привнесет в нее нездоровую конкуренцию. В общем, в очередной раз сработала аксиома – победителю прощается все. Даже трудно представить, что начнется, если проиграем. Припомнят все, что было и чего не было.

Немного подпортил настроение проигрыш в финале Кубка СССР, состоявшемся 27 сентября, землякам-спартаковцам. До этого мы в полуфинале уверенно разобрались с «Крылышками», а красно-белые не без труда одолели киевлян. В решающем поединке нашу оборону затерзал мой визави, атакующий полузащитник «Спартака» Валера Рейнгольд, именно с его передачи и был забит единственный гол. А наши потуги ни к чему не привели, при этом дважды ворота соперника спасала штанга, да и Маслаченко тащил такие мячи, что все просто диву давались, даже спартаковские защитники. Ну не наш день, что поделаешь! В чемпионате, кстати, дела складывались тоже так себе. Пока я играл за сборную, клуб умудрился потерять важные очки с, казалось бы, проходными командами. Потом я на три тура выбыл из игры, получив в матче с ростовским СКА рваную рану бедра. И снова провал, две ничьи и поражение. В преддверии октябрьской Летней Олимпиады в Токио – странно, что еще не зимой Летние Игры проводят – и соответственно своего отсутствия в клубе я предвосхищал очередные очковые потери. Но поделать ничего не мог, не кидать же олимпийскую сборную. И так до того два сезона тащил команду, напрягая юношеский организм, который ведь мог и не выдержать таких нагрузок. Это просто везло, что до сих пор назло редким травмам и повреждениям я продолжал находиться в столь хорошей форме.

А еще по идее меня должны были забрить в ряды ВС, поскольку я еще в мае отметил свое совершеннолетие и получил военный билет. Мне светили 3 года в сухопутных войсках или ВВС, либо 4 – на Военно-морском флоте. Вопрос решили на уровне руководства клуба. Меня как одного из главных творцов олимпийских побед в итоге оставили играть в «Динамо», присвоив пока звание сержанта внутренней службы. Лейтенанта обещали дать ближе к Новому году. И что, мог ли такую карьеру предположить местный хулиган Егор Мальцев три года назад? Подозреваю, что вряд ли.

Впрочем, все посторонние мысли меня покинули, как только я занял свое место в салоне

Ту-114. 6 октября мы приземлились в токийском аэропорту Ханеда у огромного ангара, где были аккуратно расставлены столики, за которыми сидели пограничники, и высились плакаты с надписью на русском языке: «Таможенная очистка товаров». То есть, говоря нормальным языком – досмотр багажа. Впрочем, багаж никто не досматривал, пограничники просто проштамповали наши олимпийские удостоверения, и мы, разместившись в украшенных большими олимпийскими эмблемами автобусах, помчались в Олимпийскую деревню.

В очередной раз я смог оценить качество японских дорог. Автобусы неслись по широкой асфальтовой ленте без перекрестков, без пересечений. Они ныряли в просторные, бесконечные, ярко освещенные туннели, возносились вслед за автострадой над городом…

За проезд по новым дорогам следовало платить. У въездов на автострады водители тормозили и покупали у специальных контролеров, сидевших в стеклянных будочках, билеты: 150 иен за легковую, 300 – за автобус. Платят все без исключения, включая полицию, что меня слегка шокировало. Таким образом, возмещают деньги, израсходованные на строительство дорог.

Олимпийская деревня в Токио состояла из 250 небольших коттеджей и 14 четырехэтажных домов, два из которых были отведены нашей делегации. Команду заселили на втором этаже одного из таких домов. Через два часа после вселения состоялась организационное собрание. Ознакомив нас с расписанием игр в группе, сообщили, что у нас будут, проводится утренние тренировки, затеи тихий час, после тренажерный зал и вечером теоретические занятия. Игры планировались практически через день и в дни, когда мы не будем играть, расписание аналогичное, за исключением тренажерного зала. Да и, кстати, поселили меня в комнате с Мудриком.

Подъём советского флага был особенно впечатляющим. Чёткий строй, которым мы все прошли, одетые в русские вышитые рубашки и платья, песни, которые потом пели, маршируя от своей резиденции к главной площади деревни, где проходила церемония, вызывали всеобщее восхищение местных.

В турнире участвовало 14 команд вместо 16, как ждали изначально. Сборная Италии не участвовала в турнире, так как ее игроки считались профессионалами, а сборная Северной Кореи отказалась от Олимпиады ввиду санкций в отношении отдельных игроков. В итоге наша сборная попала в группу А вместе с командами Румынии, Мексики и Ирана.

Первый матч играли 11 октября против сборной Ирана. Не игра, а сплошное удовольствие. Итоговый счет – 4:0, причем я положил начало разгрому иранцев уже на 7-й минуте. Дублем отметился Севидов, и на 89-й минуте отличился Эдуард Мудрик. Кстати, один мяч Севидов забил псоле моего флангового навеса.

А вечером в олимпийской деревне меня встретил не кто иной, как старый знакомый Масара Асагава из «Майнити симбун».

– Егор-сан, очень рад, что вы снова оказались на гостеприимной земле Нихон коку, – поклонился учтивый японец. – Если вы позволите, я хотел бы еще раз взять у вас интервью.

– И мне очень приятно видеть вас, Масара-сан, – поклонился я в ответ. – Я-то не против, вот только не мешало бы спросить разрешения у руководителей нашей делегации.

Согласие было получено и мы уселись в небольшом кафе «Сакура», где питались советские спортсмены, живущие в олимпийской деревне.

Выразив восхищение дебютной игрой сборной и моей в частности, очень скоро мы перешли к музыкальной теме. Похваставшись вторым альбомом «НасТроение», я не удержался и слетал в номер, откуда приволок одну из трех захваченных в Японию пластинок. Асагава с огромным почтением принял подарок, извиняясь, что не может меня отблагодарить ничем более существенным.

Кстати, в Олимпийской деревне был свой театр, где давали концерты и демонстрировали фильмы. Руководители делегации, прознав, что в составе сам Егор Мальцев, попытались привлечь меня на небольшие вечерние выступления. Я был не против, благо что силенки после тренировок еще оставались, но тренеры команды оказались категорически против. Помощник главного Евгений Иванович Лядин, зайдя к нам перед отбоем, расставил все точки над «i»:

– Егор, ты что, собрался выступать с песнями?

– Да я, Евгений Иванович, буквально пару вещей исполнил бы для олимпийских чемпионов-победителей.

– Ты еще молодой, многого не понимаешь. Послушай, Егор, если мы не возьмем золотые медали – нам припомнят все. А лично тебе твои песни, вместо того, чтобы сосредоточиться на футбольных делах. И наверняка вопрос будет поставлен ребром. Либо футбол – либо музыка. А кстати, тебе же уже 18 есть, и ты военнообязанный? Понимаешь, к чему я клоню?

Еще бы не понимать! Против такой постановки вопроса я ничего не смог возразить. Поблагодарил за науку, и всех, кто подходил с просьбой об исполнении песен, отсылал к Соловьеву.

Все матчи начинались в 14 часов по местному времени. В Москве в это время 8 часов утра, поэтому радиотрансляции матчей слушали все советские граждане, имеющие желание. А таких наверняка было немало.

13 октября на стадионе Комадзава в Токио в присутствии почти 19 тысяч зрителей наша сборная встретилась с румынами. На 22-й минуте после подачи углового мяч, заметавшись в штрафной, удачно лег под левую ногу Фадееву, и после небольшого рикошета влетел точно в угол ворот. Правда, спустя 5 минут Корнел Павлович красивым ударом с лета сравнивает счет. Но после этого игра пошла в одни ворота. Румыны отошли всей командой, типа мы ставим «автобус» и согласны на ничью. Стадион свистел и ревел, особенно после удачных действий, которые раз за разом создавали советские футболисты. Но словно футбольный Бог отвернулся от нас. Две штанги и перекладина, минимум четыре сейва голкипера Адамаке Стере, неожиданно занявшего место в воротах, сводили все наши усилия на нет. Но все же на 83-й минуте после очередной, казалось бы, неудачной атаки мы получили право на угловой. Причем подавать его вызвался я, поскольку у Серебряникова в этот день стандарты шли из рук вон плохо. Крик Соловьева «Шестернев, в центр штрафной!» слышали, наверное, и во Владивостоке. Услышал его и Альберт, который секундами позже в высоченном прыжке вложился в удар головой, буквально вколотив его в сетку ворот. Гол, ликует стадион, а защитник. Забивающий раз в десять лет, оказался в объятиях партнеров.

Следующая игра со сборной Мексики сложилось куда спокойнее. В первом тайме отличился дальним ударом Биба, а после перерыва мне удался скоростной дриблинг и перекидка мяча через вратаря, как в матче с восточными немцами несколькими месяцами ранее. Выйдя из группы с первого места вместе с румынами, ожидаем своих соперников по четвертьфиналу.

А турнир тем временем продолжал преподносить сюрпризы. Не смогли выйти из своих групп Бразилия и Аргентина, зато прошли Чехословакия, ОАР, Гана и Япония. Ну а в соперники на четвертьфинальной стадии мы получили закадычных друзей югославов.

18 октября в Токио под проливным дождем югославы оказалась неспособны продемонстрировать свою филигранную технику. Мы же словно окунулись в предсезонные сборы, где на раскисших полях зарабатывали себе место в основном составе. Неприкасаемых и в будущем не было, а уж в это время и подавно. Связка Севидов-Мальцев раз за разом оставляла не удел защитников сборной Югославии, и на 49 минуте я нехарактерным для себя дальним ударом поразил ворота. Честно говоря, приложился наудачу, а вратарь запоздало среагировал, да и оттолкнутся от раскисшего газона толком не смог. Были у нас еще моменты, но для выхода в полуфинал хватило и одного гола.

20 октября – и снова привет из социалистического лагеря. Против нас сборная Чехословакии. Настрой в раздевалке был очень серьезный, Соловьев предупредил, что противник – обученная и тактически сильная команда. И это действительно был, наверное, самый сильный соперник, из всех, с кем нам доводилось пока встречаться на этом турнире. Вдобавок тренировал их знаменитый тренер Рудольф Вытлачил, который первую сборную страны приводил в «серебру» предыдущего чемпионат мира, и к бронзе чемпионата Европы-1960.

Едва начался поединок, как меня сразу же зацепил защитник чехословаков Владимир Вайс. В будущем я знал двух его полных тезок, старший, если я ничего не путаю, одно время тренировал подмосковный «Сатурн». Может, тоже из их племени? А как узнать? Да и не до того, игра не давала передышки, а этот Вайс лупил меня по ногам без зазрения совести.

Но он же и сделал подарок нашей команде, умудрившись на 31-й минуте отправить мяч в собственные ворота. И после этого мяч перестал держаться у соперника. Потеря за потерей, защитники чехословаков больше выясняли друг с другом отношения, чем следили за своими оппонентами. Вытлачил в перерыве наверняка вставил игрокам, те выходили на второй тайм более собранными. Но тут у нас поперло. Если до перерыва мы не смогли ни разу воспользоваться несогласованными действиями обороны сборной ЧССР, если не считать автогола Вайса, то во втором тайме у нас полетело. Мой визави вконец выдохся, а я на обезболивающих по-прежнему пахал бровку как заведенный.

На 64-й минуте, вспомнив финт Зидана, который здесь уже даже иностранцы называют не иначе как финт Мальцева, выхожу один на один с Франтишеком Шмукером и ударом между ног отправляю мяч в ворота. А финальную точку ставит Севидов, с которым у нас удалась симпатичная «стеночка» – 3:0.

Все, финальный свисток, и мы в финале! Другого варианта развития событий я себе не представлял, я был и участником этих событий, и в то же время словно глядел на происходящее со стороны философским взглядом. Может, некогда случившийся перенос сознания играл со мной такую шутку? Не суть важно, теперь все мысли о финальном поединке против венгров, которые в своем полуфинале разнесли египтян – 6:0.

На следующий день руководство сборной дало нам отдохнуть. Желающие могли прогуляться по Токио, я, само собой, оказался в их числе. А то ведь возвращаться в Москву без подарков для родных и близких как-то нехорошо.

Да-а, а наша слава-то растет! Выйдя в город, оказываемся в кольце восторженных японцев. Церемонные поклоны, просьбы автографов и совместных фотографий. Кое-как, отбившись, идем в магазин, где мое внимание привлекают странного вида куклы. Через переводчика узнаю, что эти куклы называются кокэси. Такие деревянные фигурки возникли в бесплодной сельской местности Тоску. Их с помощью примитивного круга делали самобытные умельцы, бродившие по лесам и горам. Они целыми днями вращали ногами свой круг, обтачивая чурки. Когда бесформенный кусок дерева превращался в простую, но удивительно выразительную и изящную фигурку, ее раскрашивали. «Прическа» повторяла прическу детей эпохи Эдо. Расцветка кимоно изображала листья кленов. Цвета всегда красные, зеленые, иногда желтые.

После войны изготовление куклы стали делать машинным способом, изменяя форму, цвета, делая их разнообразными и совершенными. Но в магазине, который посетили мы, продаются кокэси, изготовленные на древних кругах. Узнав, что их посетила делегация из СССР, в зал спустился владелец магазина, в итоге куклы мне и пришедшим со мной Мудрику и Серебряникову были проданы со скидкой, и завернуты в красиво расшитые иероглифами куски ткани. Я взял пять штук: матери, сестре, Лисенку, Адель и одну просто в доме поставлю для красоты. Хотя и Катька поставит, скорее всего. Но может она замуж выйдет и переедет к мужу, а куклу заберет? По-моему, у нее все к этому шло, как я понял из случайно подслушанных обрывков разговоров сестры и матери.

А 21 октября, за два дня до финала, у входа в наш четырехэтажный дом меня перехватывают старые знакомые – режиссер Нобуо Накагава и улыбающийся Масара Асагава. Пригласив зайти в холл на первом этаже, обращаюсь к режиссеру:

– Конишуа.

Переждав в ответ водопад обрушившихся на меня японских слов, с улыбкой обращаюсь к Масара:

– Извините, я выучил только приветствие.

Посмеявшись и выслушав рассказ режиссера, что моя мелодия органично легла на его последний фильм, в ответ рассказал, что в Союзе по моей идее уже отсняты и показаны первые серии телефильмов про милицию. А я даже снялся в эпизодической роли в первом фильме. Ну и про то, что написал заглавную песню к этому проекту, тоже сказал. Уважительно покивав, режиссер пожелал мне успехов в нелегком актерском деле и успешных сценариев в будущем. Переводивший весь разговор Масара Асагава смотрел на меня округлившимися глазами, ведь я-то, давая несколько дней назад интервью, об этой новой грани своего таланта не упоминал. Режиссер как бы в шутку спросил, нет ли у меня на примете и ему идеи для фильма, и тут я ненадолго задумался. Уже зная, что режиссер снимает ганстерские боевики не без участия якудза, решил немного похулиганить.

– Вы знаете, Нобуо-сан, есть. Я назвал его «Ронин с тонкой кожей». Сюжет такой…

И дальше пересказал вариацию французского боевика «Профессионал» с Бельмондо в главной роли:

– Полицейский Хирото Наруто – честный полицейский. На хорошем счету у руководства. Непримиримый борец с якудза. И вот его вызывает к себе заместитель министра внутренних дел и дает секретное поручение: законными методами прижать главаря якудзы не удается, и его надо ликвидировать. Наруто увольняется из полиции и начинает готовиться к намеченной акции. Но ситуация меняется, становится известно, что главарь якудза связан с американскими военными, а дочь министра внутренних дел собирается замуж за старшего сына главаря якудза. Принимается решение сдать информацию о Хирото Наруто этому самому главарю, с последующим умыванием рук. Но Наруто оказался крепким орешком…

Я не частил, глядя, как Асагава шустро записывает мои слова в блокнот. А ведь наверняка им в редакции должны выдавать портативные магнитофоны, или до этого местный прогресс еще не дошел? Как бы там ни было, через 15 минут я закончил изображать из себя Шахерезаду и довольно-таки похоже напел финальный мотивчик, позаимствовав музыку Эннио Морриконе из того же фильма «Профессионал». После чего режиссер с горящими глазами обратился ко мне:

– Егор-сан, пожалуйста, уступите мне ваш великолепный сюжет и не менее великолепную музыку! Обещаю, что вы будете упомянуты как автор сценария и автор музыки. К тому же я помню, что вы увлекаетесь техникой, и готов предоставить вам… скажем, кинокамеру на ваш выбор.

Тут я задумался. В прошлый раз фотоаппарат прошел без проблем. А теперь как мне везти кинокамеру? Да и что я стану с ней делать? Кино снимать, хоум-видео? Может, деньгами попросить? Или это будет выглядеть пошло? С другой стороны, можно вручить камеру советским кинематографистам. Мол, снимайте на эксклюзивную японскую технику и помните, кто вас облагодетельствовал.

– Хорошо, Нобуо-сан, я согласен на ваши условия. В принципе, сценарий у вас уже имеется, а музыку мне нужно переложить на ноты. Вот только нотных тетрадей у меня нет…

– Не вопрос, сегодня же лично привезу, – отмахнулся режиссер.

– Отлично, тогда я завтра отдаю вам готовые ноты, а вы мне кинокамеру. Я уж не буду утруждать себя выбором, привозите что-нибудь на ваш вкус.

На том и расстались, а я тут же отправился к руководителю делегации, докладывать, как заработал для СССР японскую кинокамеру. Мужик оказался понимающий:

– Это вы, товарищ Мальцев, правильно поступили, что подумали о советском кинематографе. А то у нас многие стали думать больше о собственном благополучии, чем о стране. Я еще свяжусь на всякий случай со своим руководством, но думаю, ваша идея получит одобрение… А вы, когда камеру получите, несите сразу сюда, мы ее надежно спрячем, упакуем и доставим адресату. Скажем, в Союз кинематографистов СССР.

– Конечно, Виктор Степаныч, сразу же вам принесу. А потом в Москве лично проконтролирую, дошла ли камера до Союза кинематографистов, и на какую киностудию ее пристроили.

– Э-э-э…

– Ну, если больше нет вопросов, тогда до завтра.

Покидая кабинет, я едва сдерживал смех. Ничего, теперь этот жук никуда не денется, придется ему камеру доставлять как обещал, а то ишь как глазки заблестели, небось уже обдумывал, как пристроить ее в личное пользование. Хотя вот что бы он с ней делал? Сам бы кино снимал или успел бы перепродать здесь же, в Японии?

С камерой Накагава не подвел, с виду она выглядела очень даже профессионально и весила прилично. Интересно, он ее за свои деньги купил или выклянчил на студии в счет будущего блокбастера? Впрочем, это его проблемы, я свою часть сделки выполнил, и с чистой совестью отнес камеру в кабинет руководителя делегации.

А между тем наступил день финального матча. Газеты говорили о предстоящем поединке не иначе как о дуэли двух правых нападающих – венгра Ференца Бене и Егора Мальцева. Бене к финалу забил уже 11 мячей, правда, шесть из них в первой же игре. Я забил куда меньше, и догнать Бене вряд ли смогу, но газетчики выделяли именно наше противостояние. Ладно, игра, как говорится, рассудит.

Итак, пятница, 23 октября, стадион Олимпийский. 16.30 местное время, 65 тысяч зрителей на трибунах. Израильский судья Ашкенази Менахем дает свисток – поехали!

Установка на игру была следующая… Первые десять минут – внимательный контроль мяча, игра на контратаках. В случае если пропускаем быстрый гол – переходим на игру первым номером, форварды дежурят на линии последнего венгерского защитника, забыв о дороге домой. Если же забиваем первыми мы, то продолжаем играть на контратаках, встречая соперника в центре поля.

Судя по всему, венгры получили такую же установку. Неудивительно, что первый удар в створ ворот мы нанесли на 16-й минуте. Пройдя по своему правому флангу и сместившись к углу штрафной, исполнил – к счастью, без последствий для себя – травмоопасный финт Роналдо, навесил на открывшегося Андрея Бибу, а тот бьет точно в руки Антала Сентмихайи. Это удар оказался единственным опасным моментом в первом тайме.

– Так, ребята, соперник нас побаивается, и правильно делает, – отметил в перерыве Соловьев. – Раз отдает инициативу – мы ее возьмем. Поэтому стараемся активнее идти вперед, не забывая использовать фланги. И бьем, бьем чаще!

Выйдя на поле, мы словно сразу врубили четвертую передачу. К 50-й минуте нанесли три опасных удара в створ ворот. И на 57-й минуте разыграли трехходовку Мальцев-Мудрик-Севидов-Мальцев, после чего я метров с 17 вколачиваю мяч впритирку со штангой. Стадион, немного успокоенный неспешным ходом первого тайма, несколько секунд переваривал это событие, а затем по стадиону разнеслось «ГОАААААЛ!».

Венгры в шоке, пытаются если не перехватить инициативу, то хотя бы наладить контригру. Но нас уже не остановить. Не останавливаясь на достигнутом, через 15 минут удваиваем счет. Я делаю диагональную передачу на левый фланг, откуда московский спартаковец Алексей Корнеев навешивает в центр штрафной и мяч находит руку венгерского защитника. Пенальти исполнят Андрей Биба, который мастерски разводит вратаря и мяч по разным углам. Финального свистка ждем, как токарь премию. И вот он наконец звучит, после чего на поле тут же образуется куча мала. А затем мы качаем тренера, и совершаем по стадиону круг почета. Ощущение просто запредельные!

А тут подоспела и церемония награждения. Улыбки не сходят с лиц игроков. Получая награду от министра олимпийских дел Японии Иширо Коно, я поцеловал медаль и, подняв взгляд к небу, прошептал: «Спасибо!».

Книга II

Глава 1

На Родине нас встречали как героев. В аэропорту толпа с цветами, а после прохождения таможенного досмотра я моментально оказался в объятиях мамы и сестры. Тут же меня поджидали Ильич, в чьи крепкие объятия я попал чуть позже, и чуть в сторонке стояла Ленка, скромно чмокнувшая меня в щеку. Но по ее глазам было видно, что, не крутись вокруг куча постороннего народу и родственники, она с удовольствием изобразила бы французский поцелуй.

– Ну показывай медаль, дай хоть в руках подержать, – попросил Ильич.

Пришлось доставать из сумки награду, вокруг тут же собралась толпа любопытных, впрочем, такие же группки поклонников окружали и других футболистов, но моя выглядела самой внушительной. Как-никак сам Егор Мальцев, мало того что футболист, еще и песенник.

На следующий день последовало продолжение банкета в виде приема в Кремле у Первого секретаря ЦК КПСС Александра Николаевича Шелепина с присвоением нам званий Заслуженных мастеров спорта СССР. Вручая мне заветную алую коробочку с удостоверением, Шелепин негромко сказал:

– Не первый год слежу за твоей игрой, Егор, такой молодой, а уже столько выиграл… Но еще поражает, как ты успеваешь при этом сочинять столько песен, да еще и пластинки записывать.

– Сам порой поражаюсь, Александр Николаевич, – развожу руками и вдохновленно сочиняю. – Само рождается, буквально на ходу, бывает, даже во сне музыка приснится – и утром сажусь ее записывать, пока не забыл.

– У дочерей и сына обе пластинки есть вашего трио, «НасТроение» оно, кажется, называется? Точно, именно так, оригинально придумано с названием. Кстати, – посерзъенел Шелепин, – сейчас начнется фуршет, а мы с тобой после его начала кое-что обсудим в присутствии ответственных лиц.

Вот тут у меня в горле вмиг пересохло. Сразу в памяти всплыло письмо, благодаря которому этот подтянутый 46-летний мужчина не так уж и давно сменил на посту Первого секретаря веселого и малость придурковатого Хрущева. То есть это я был уверен, что письмо стало тому виной, хотя кто знает, как повернулась история после моего попадания в это время сама по себе. И естественно, сразу же представил, как Шелепин и Семичастный, который тоже присутствовал в зале, зажав меня в уголке, грозно спрашивают, потрясая злополучным письмом: «Мальцев, это твоя работа? Так это ты из будущего? Поедем на Лубянку, поговорим более предметно».

Вот как-то мне не очень хотелось стать подопытным кроликом, а потому даже мелькнула мысль, не срулить ли под шумок с этого самого фуршета. Понятно, что далеко от наших органов не убежал бы, но мысль была очень соблазнительной.

Тот самый момент настал в присутствии Шелепина, Семичастного, Тикунова и председателя федерации футбола СССР Николая Ряшенцева. Причем мы не просто отошли в уголок, а заперлись в одной из небольших комнат отдыха, отгороженной от зала, где пили и закусывали гости, толстой стеной.

– Николай Николаевич, – обратился к Ряшенцеву Шелепин, – может быть, вы начнете?

– Как скажете, Александр Николаевич, – откликнулся футбольный функционер. – Егор, тут такое дело… Интерес к твое персоне проявляет английский клуб «Челси». Слышал о таком?

Еще бы! Кто же не слышал об этой команде?! Особенно после того, как клуб приобрел миллиардер Роман Абрамович, у «Челси» тут же прибавилось российских болельщиков. Правда, это дела будущего, которое еще не факт что наступит в этой реальности, но в любом случае о «Челси» советские люди узнали еще в 45-м году во время британского турне московского «Динамо».

– Конечно, слышал, Николай Николаевич. И насколько серьезно они мною заинтересовались?

– Очень серьезно. Настолько, что предлагают за тебя весьма хорошие деньги, в случае, если соглашение будет подписано. Скаут англичан был на финальном турнире в Токио и впечатлился твой игрой за олимпийскую сборную. А у «Челси» молодой шотландский тренер Томас Дохерти, который умеет раскрывать таланты, хотя твой уже и так, по-моему, раскрыт. Он успел поглядеть кинопленки игр с твоим участием и с Олимпиады, и чемпионата СССР. А им как раз позарез нужен крайний атакующий полузащитник… В общем, теперь лондонский клуб предлагает Федерации футбола СССР хороший контракт. Пока на полгода, у них половина сезона позади, но с возможностью продления. Ну и ты будешь получать неплохую зарплату, больше, чем имел в «Динамо». Правда, деньги станут выдавать в торговом представительстве СССР, но какая тебе разница, по большому счету.

Ну что сказать… Сказать, что я охренел от такого предложения – это не сказать ничего. Я помнил, что в 80-е, кажется, один из игроков «Зенита» играл в Австрии, но этим прецеденты и исчерпывались. Это уже после падения «железного занавеса» наши игроки хлынули за рубеж, а в это время все было куда строже. Оттого такое предложение и оказалось для меня словно удар обухом по голове.

А ведь они могли поговорить со мной и без Шелепина, не такой уж государственной важности вопрос, на мой взгляд. Скорее всего, подвернулся случай с награждением в Кремле, решили привлечь Первого секретаря в качестве тяжелой артиллерии. Уж лидеру партии молодой футболист ни за что не откажет!

– Ты пойми, Егор, – по-своему воспринял мою заминку Шелепин, – нам предлагают неплохие деньги в валюте, а валюта стране очень нужна. Да и ты сам, как подсказал мне товарищ Ряшенцев, играя в английском чемпионате, обретешь немало нового для себя в профессиональном плане. Тем более клуб нам не чужой в своем роде, твое «Динамо» играло с «Челси» в 45-м во время турне, кое-какие связи поддерживаем.

– А я же вроде военнообязанный, – проблеял я.

– Этот вопрос мы уже практически решили, оформим как командировку, – усмехнулся Тикунов. – Так что можешь не переживать, настоящим патриотам у нас умеют делать… хм, приятные сюрпризы.

Однако, с этой стороны все складывается неплохо. И вообще, по здравому рассуждению, сегодня я схватил за хвост птицу удачи, которая, если честно, сама прилетела в мои руки. Только вот нужно бы убрать с лица то и дело пытавшуюся выползти глупую улыбку, желательно вообще изобразить внутреннюю борьбу.

– Ну хорошо, – тяжко вздохнул я, – если партия просит… Дайте хотя бы сезон доиграть за «Динамо», осталось-то всего ничего, три тура.

– Ну, время еще терпит, они хотели бы заявить тебя на второй круг, – сказал Ряшенцев. – Главным было получить твое принципиальное согласие. Не можем же мы отправлять в недружественную нам страну человека против его воли.

– Ну так я согласен… Но тогда у меня еще одна просьба…

– Слушаю, – откликнулся Шелепин.

– Могу я попросить за Стрельцова?

– А что с ним? Вроде бы уже условно-досрочно освобожден?

– Это так, только в большой футбол ему не дают вернуться. По слухам, против этого председатель Спорткомитета СССР Юрий Машин и Первый секретарь ЦК ВЛКСМ Сергей Павлов. Но это по слухам… А ведь такие нападающие – наперечет. Можно как-то поспособствовать его возвращению в «Торпедо»? Да и не за горами чемпионат мира в Англии, глядишь, и пригодится там нашей сборной команде.

– Николай Николаевич, как вы на это смотрите? – обернулся Шелепин к Ряшенцеву.

– Я? – малость растерялся чиновник. – Да на чемпионат еще отобраться надо… А вообще я нормально смотрю… В смысле, почему бы не дать парню поиграть в футбол, он свое уже отсидел.

– А после нескольких лет в лагерях как его самочувствие? Вдруг не потянет?

– Потянет, – уверенно заявил я. – Пусть хоть торпедовский тренер его на тренировке посмотрит.

– Хм, что ж, если ты так уверен, Егор… Ни у кого нет возражений? Что ж, товарищи, тогда доверяю вам разобраться в этой ситуации, поговорите с Машиным и Павловым, почему они настроены против возвращения Стрельцова в большой футбол. И давайте уже расходиться, а то у меня через сорок минут назначена важная встреча с послом Канады.

После ухода Шелепина со мной еще несколько минут пообщался Тикунов.

– Егор, понимаю, что ты еще немного не в себе после такого предложения, – сказал он доверительно, – но, скажу тебе по секрету, новое руководство страны сейчас пытается наладить нормальные отношения с Западом, притормозить гонку вооружений и безумные траты на укрепление ядерного щита. Поэтому твой контракт пришелся как нельзя кстати, это одна из ступенек в грядущей нормализации отношений.

– Ну тогда все окончательно становится ясно, – улыбнулся я.

– Вот видишь, ты же умный парень! Так что езжай со спокойной душой, но не забывай, что ты советский гражданин и сержант милиции.

Домой я возвращался в тот вечер на такси, весь в думах по поводу столь фантастического предложения. Неужто я, просто советский паренек, буду играть за знаменитый английский клуб?! Нет, я в душе по-прежнему оставался динамовцем, но считал, что для любимой команды и так сделал немало, так почему бы не попробовать свои силы на следующем уровне, в аристократическом «Челси»? Вернее, пенсионерском. Ведь первой клубной эмблемой стала эмблема с изображением «Пенсионеров Челси», принятая в 1905 году.

Понятно, что советский чемпионат один из сильнейших в Европе, именно в эту эпоху, и играть в нем почетно. Но тут ведь помимо сильного европейского чемпионата вырисовывается еще и погружение, так сказать, а атмосферу «загнивающего» Запада. Ведь помимо стадиона я получу возможность бывать в любой части Лондона, в других английских городах, куда команда будет отправляться на выезды. Не говоря уже о том, что помимо футбола можно и музыкой заняться на другом уровне. Это ж какая благодатная почва – англоязычная публика! И своя неплохая, а там у меня столько материала может пойти в народ… В общем, перспективы вырисовываются такие, что дух захватывает.

Об этом я и рассказал дома Катьке, потом по телефону маме и бабушке с дедушкой. Старики велели не поддаваться на соблазны капиталистического мира и помнить о клятве комсомольца. Обещал не подвести. Само собой, позвонил и Ленке. Лисенок помимо радости выразила грусть относительно моего возможного отъезда.

– Это что же, мы с тобой сколько теперь не увидимся?

– Ну, во-первых, уезжаю я не завтра, надо еще сезон доиграть, а во-вторых, пока контракт заключается всего на полгода, это же не так страшно. Девушки из армии парней по три-четыре года ждут, и ничего… Жаль, конечно, что не разрешат тебя с собой увезти, мы же не муж с женой. Да и вуз у тебя… Как, кстати, учеба?

– Нормально, первый семестр еще месяц учиться, потом сессия. В учебники зарылась, сам видишь, встречаться из-за этого редко получается.

– Вот и не буду своим присутствием отвлекать тебя от учебы. А на прощание, – я понизил голос, чтобы не услышала из соседней комнаты Катька, – на прощание мы с тобой закатим такую вечеринку, что ты целый год будешь ее вспоминать.

Но до вечеринки нужно было доиграть чемпионат. С моей помощью мы сумели обыграть «Крылышки» и «Молдову» – я добавил на свой лицевой счет два гола и одну передачу – а вот с кутаисским «Торпедо» сыграли нулевую ничью, добравшись, таким образом, до бронзовых медалей чемпионата. В той истории вроде бы тоже «золото» в этом сезоне взяли тбилисские динамовцы, а их одноклубники из Киева финишировали вторыми. Вот такой получился динамовский триумвират. Как бы там ни было, московское «Динамо» отправилось в южноамериканское турне, а я полетел в столицу Англии.

Аэропорт «Хитроу» встретил пассажиров рейса «Москва-Лондон» знаменитым лондонским туманом с легкой изморосью. В той жизни я бывал в столице Англии несколько раз, и только однажды было пасмурно. Теперь вот опять, получается, попал под накрапывающий дождик. А ведь на улице конец декабря, но Новым годом даже и не пахнет. Эти католики и протестанты только свое Рождество отмечают еще более-менее, насколько же веселее наши новогодние праздники, когда вокруг все белым бело от выпавшего снега.

На выходе из так называемого «Океанского терминала» меня встречала небольшая делегация в составе представителя клуба, нанятого клубом переводчика и работника советского консульства в Лондоне, назвавшегося Леонидом Ильичом. Но не Брежневым, а всего лишь Федуловым. Толп фанатов поблизости замечено не было. Ну ничего, мы еще скажем свое веское слово, узнаете, кто такой Егор Мальцев.

– Егор Дмитриевич, я буду решать вопросы вашего пребывания в Лондоне, – заявил Федулов. – Если возникнут какие-то проблемы – сразу звоните. Вот моя визитная карточка, не потеряйте. Сейчас я буду сопровождать вас в поездке на базу «Челси», там пройдете медосмотр, а завтра, если все нормально – поставите свою подпись, где попросят, а я буду представлять интересы советской федерации футбола.

Клубная база «Челси» выглядела не в пример современнее того, чем могли похвастаться советские команды. Впрочем, в моей памяти всплыл эпизод, когда мне довелось побывать году эдак в 98-м на клубной базе мюнхенской «Баварии». Вот это реально было нечто, нынешнему «Челси» есть к чему стремиться.

Здесь я, наконец, познакомился с наставником «синих», улыбчивым обладателем мощной нижней челюсти и уроженцем Шотландии Томми Дохерти. Рукопожатие у него оказалось крепким, но я сдюжил.

– Надеюсь, сынок, мы не прогадали, когда сделали тебе предложение, – заявил коуч, гоняя меж зубов жевательную резинку.

– Надеюсь, что и я не прогадал, приняв ваше предложение, – отшутился я под смех собравшихся.

Медосмотр не выявил у меня каких-то отклонений, хотя я и переживал за свои колени, особенно за порою побаливающее левое. Но благоразумно решил промолчать, опасаясь, что еще, чего доброго, завернут в Москву. А после прохождения медосмотра, подслушав разговор консула с президентом клуба, которые решили снова сверить цифры, я узнал, что сумма моего полугодового контракта составляет 250 тысяч фунтов стерлингов, с возможностью продления. Если моя игра устроит боссов клуба, то Федерации футбола СССР предложат контракт со мной еще на один сезон, и советский бюджет разбогатеет еще на 500 тысяч фунтов. Откуда же им было знать, что Алексей Лозовой более-менее владел английским языком на бытовом уровне. Но я-то думал, что за меня хотя бы пару миллионов дадут… Хотя в это время фунт куда как больше весил, и вообще, вероятно, контракты были куда скромнее, это с годами они стали заоблачными, особенно в нашем футболе. А вот моя зарплата составляла сто фунтов в неделю, то есть в месяц четыреста с хвостиком, и получать я их буду в торговом представительстве СССР 7-го числа каждого месяца.

– Егор, можете при желании оформить перевод большей части суммы своим родным, их там конвертируют в рубли по текущему курсу, – предложил Федулов. – Клуб вам обеспечивает съемное жилье и оплату коммунальных счетов, бесплатное медицинское обслуживание, спортивная экипировка, так что все равно особо тратиться не придется, разве что на питание. Ну и если решите приодеться, это, наверное, само собой разумеется.

Поразмыслив, я принял этот вариант. Почему-то мне казалось, что я еще смогу здесь заработать не только игрой на футбольных полях. Вспомнилось, как в Союзе команда везде ходила строем, питались исключительно в столовых, редкий раз дома. Здесь же игрокам предоставлялась куда большая свобода, они сами следили за своим режимом. Разве что была предусмотрена система штрафов, причем могло набежать весьма внушительно, но я надеялся, что обойдусь без косяков.

Кстати, я поинтересовался у Федулова насчет связи с Родиной. Оказалось, что письма домой я должен был приносить в консульство, там же буду получать депеши от родных и близких. Подозреваю, что каждое письмо будет тщательно перлюстрировано, но от этого уже никуда не денешься. А также должен отзваниваться тому же Федулову хотя бы раз в неделю, так сказать, отчитывать о проделанной работе.

Затем прошла презентация, на которой мне вручили синюю майку «Челси», пока, правда, без номера. Все это происходило на глазах журналистов из нескольких газет, здесь же присутствовал «BBC One» – ведущий телеканал британской телерадиокомпании «BBC». Уже вечером, лежа на широкой кровати в снятой для меня 2-комнатной меблированной квартире недалеко от центра Лондона, смотрел новости в цветном изображении и оценивал свой внешний вид. Вроде и держусь неплохо. Жаль, что сам себе запретил говорить на английском, а то бы поразил местных журналистов сто процентов. Но потом у некоторых ответственных товарищей из СССР могли бы возникнуть лишние вопросы, а оно мне пока ни к чему. Выманят в Союз и запакуют, чего доброго. Одно дело песни сочинять на английском, там уже проверенная отмазка, и совсем другое – бодро лопотать на языке потенциального врага. Так что на фиг, пусть вон переводчик бабло отрабатывает.

Вопросы местных акул пера, кстати, оригинальностью не отличались.

– Мистер Мэлтсэфф, – вопрошал представляющий «Daily Express» Энтони МакКлоди, – вы первый советский футболист, приехавший играть за английский клуб. Какие эмоции вы испытываете?

– Спасибо за вопрос, мистер МакКлоди. Эмоции, что уж скрывать, самые позитивные, о «Челси» в нашей стране наслышаны давно. Пока клуб лишь однажды за свою долгую историю выиграл серьезный титул, но уверен, что с моим приходом ситуация изменится в лучшую сторону. Во всяком случае, я приложу для этого все усилия.

– Кстати, что вы знаете о турне «Динамо» по Англии в 1945 году, когда ваша бывшая команда встречалась с вашим нынешним клубом?

– Что тогда советский и английский клубы порадовали болельщиков обилием забитых мячей, а матч завершился вничью, – дружелюбно улыбнулся я, пожав плечами. – Меня тогда еще не было на свете, я родился годом позже, но кое-что читал в газетах и справочниках.

– Как вы оцениваете уровень английского футбола? – поинтересовалась тощая и длинная журналистка из «The Observer».

– Англия – родина футбола, и этим все сказано! – изрек я под аплодисменты собравшихся банальную вещь. – У меня предчувствие, что не так уж долго осталось ждать, когда ваша сборная сорвет большой куш.

Наконец последовал вопрос, которого я внутренне ожидал, и к которому заранее приготовил ответ. Причем от корреспондента телеканала «BBC One».

– Мистер Мэлтсэфф, в Советском Союзе вы известны не только как футболист, но и как композитор, автор популярных хитов. Не планируете продолжить в Англии занятия творчеством?

– Почему же, вполне может быть, – как ни в чем ни бывало, ответил я. – Если вы в курсе, то я являюсь автором двух англоязычных альбомов группы «Апогей», о которой писала даже ваша пресса…

– Да, я слышала один из этих альбомов, очень симпатичная музыка, – встряла журналистка из «The Observer».

– Ну вот видите, и в дальнейшем я не собираюсь останавливаться на достигнутом. Надеюсь, у меня будет оставаться достаточно времени на занятия музыкой.

– Кстати, на альбоме песни на хорошем английском, можно сделать вывод, что вы все же владеете языком?

– О нет, англичанин из меня еще так себе, – рассмеялся я и выдал рабочую версию. – Просто при написании альбома мне помогал специалист по английскому, который грамотно перевел мои русскоязычные тексты. По условиям контракта, кстати, я должен выучить английский на начальном уровне уже через месяц, чтобы понимать команды тренера и подсказки партнеров. Но эта проблема решаема, на языке жителей Туманного Альбиона я более-менее могу общаться уже сейчас, хотя, конечно, до коренного англичанина мне еще очень далеко. I very bad speak English.

В зале раздались смех и аплодисменты, а я глядел на эти самодовольные физиономии и думал, что противостояние саксонского и русского миров будет вечным. Никогда нам не понять друг друга. Мы-то, в принципе, всегда готовы идти на контакт, ну может в советское время как-то еще ерепенились, вот только наши западные «друзья» настолько привыкли видеть в русских потенциальную угрозу своему мироустройству, что по большому счету шансов на мир, дружбу и жвачку с поцелуями в десны равнялись практически нулю. Разве что в виде показухи и официальных обменов любезностями.

Сюжет закончился, я дотянулся до переключателя телеканалов, остановившись на какой-то музыкальной передаче, где неизвестная группа жарила рокабилли, а вокруг круглой сценки отплясывали парни в костюмах и девушки в платьях одного фасона. Невольно вспомнился наш поход с Лисенком в «Коктейль-Холл», затем на память пришла наша последняя вечеринка, когда мы в течение почти двух часов не могли насладиться друг другом. Ну и прощальная сцена в аэропорту, где меня провожала та же компания, что парой месяцев раньше встречала из олимпийского Токио. Тогда уже мы с Ленкой не стеснялись, целовались так, что мама с Катькой, кажется, покраснели. Ничего, мальчик уже вырос, ему можно, да и девочка уже не школьница.

А на следующее утро я вышел из дома за час до начала тренировки, и отправился в сторону стадиона «Стэмфорд Бридж», где мы должны были собраться на запасном поле ровно в 11 часов по Гринвичу. Из всей команды появился первым, но к назначенному времени вся команда была в сборе, включая переводчика. Похоже, я был единственным легионером в команде. И вообще, насколько я знал, в это время иностранные игроки в той же английской лиге являлись большой редкостью. Как и темнокожие футболисты, впрочем, так же ситуация складывалась и в других европейских чемпионатах.

– Джентльмены, сегодня у нас в команде новое лицо, – заявил Дохерти, кивая в мою сторону. – Это русский футболист Егор Мальцев.

Из уст тренера это прозвучало как «Ехор Мэлтсэфф», но я решил к таким мелочам не придираться. Забегая вперед, можно отметить, что практически все англичане именно так мою фамилию и коверкали.

– Егор недавно выиграл олимпийское «золото», став одним из лучших игроков турнира, в своей команде «Динамо» он тоже, несмотря на юный возраст, являлся лидером. Обещал и в «Челси» показывать высокий уровень. Надеюсь, вы найдете общий язык. А теперь приступим к тренировке…

Лидером команды, как я понял, считался Терри Венейблс. Причем как неформальным, так и формальным, поскольку носил капитанскую повязку. Задания если и отличались от уже мне привычных, то ненамного. Поэтому тренировка прошла без проблем. После занятий мне как молодому пришлось собирать мячи. Я не возражал, традиции есть традиции, что в советском, что в английском футболе.

А в ходе вечерней двухсторонки я продемонстрировал несколько трюков, включая финт Зидана, что для англичан стало откровением. Понятно, ведь я показывал финт до этого все больше в играх чемпионата СССР, да на олимпийском турнире пару раз, причем однажды он не прокатил, что меня сильно расстроило. Но я добавил в свой арсенал еще и финт Месхи. Это когда ты посылаешь мяч в одну сторону, а оббегаешь защитника с другой. Резкий стартовый рывок позволял мне такое проделывать, но не каждый раз получалось, поэтому я старался этим финтом также не злоупотреблять.

К слову, в своем последнем на сегодня матче футбольной лиги Англии «Челси» 19 декабря крупно уступил «Сандерленду» – 0:3. До Нового года предстояло сыграть еще 26-го матч с «Блэкпулом», а потом 2-го января игра с «Лестер Сити». У нас в это время на заснеженных полях не поиграешь, а на Туманном Альбионе благодаря теплому Гольфстриму температура редкий раз опускается ниже нуля по Цельсию.

После утренней тренировки я решил неторопясь прогуляться по центру Лондона, благо что до вечерней двухсторонки времени еще оставалось навалом. А то накануне домой меня привезли на такси уже вечером, вымотался, было не до прогулок.

Вот она, мерно несущая свои воды Темза, разводной Тауэрский мост, а вон и сам Тауэр. Взгляд непроизвольно цепляется за Биг Бен. Пересечение Элеонор-кросс и Черинг-кросс с южной стороны Трафальгарской площади, официально считающееся географическим центром Лондона, хотя местные жители считают центром столицы Лондонский камень, который представляет собой кусок известняка, хранящийся за металлической решеткой на Кэннон-стрит, 111. По древней легенде, если камень будет уничтожен, то Лондон погрузится под воду. Это я все помнил еще со времен своих первых поездок сюда в той, уже подзабытой жизни.

Уайтхолл, Даунинг-стрит, Скотланд-ярд… Знаменитые лондонские 2-этажные автобусы, красные телефонные будки, черные кэбы марки «Austin FX4», бобби в неизменных котелках, стилизованных под шлемы испанских конкистадоров… Вон на том берегу Темзы виднеются две башни Вестминстерского аббатства. Надо будет сходить как-нибудь и туда. А вот до Букингемского дворца прогуляюсь, тут пешком полчаса от силы. Вот и они, неподвижно замершие гвардейцы в надвинутых на глаза медвежьих шапках, охраняющие покой королевской семьи. Сплошная декорация, тут пары советских десантников хватило бы, чтобы разметать эту ряженую гвардию. Но красиво, тут не поспоришь, все сделано для привлечения туристов. И опять же, традиции, которые в Англии исстари свято чтут.

Королевский штандарт над резиденцией не развевался, значит, Елизавета II куда-то отлучилась. Ну и нам пора зайти куда-нибудь перекусить. Местной валютой я уже был обеспечен, заранее позаботился обменять пятьсот рублей на фунты, пока не выдадут первую зарплату. Так что на приличный обед по-любому хватит, да и не на один.

Взгляд зацепился за вывеску «Флит-стрит». Та-а-ак, если память Алексея Лозового не изменяет, где-то тут во дворах спрятался замечательный старинный паб «Ye Olde Cheshire Cheese», в переводе – «Старый чеширский сыр». Ну да, вот он, стоит себе, как ни в чем ни бывало. В этом пабе я как-то отметился, в начале 2000-х было вполне приличное заведение. Надеюсь, что и сейчас он не подкачает. Ну точно, выбор сыров, как обычно, впечатляет. И под них можно и пивка кружечку взять, благо что никто меня не сдаст руководству команды. Ну и неизменная для этого места картошка с рыбой. Все-таки вековые традиции – хорошая вещь.

– Эй, а ты непохож на англичанина, – докопался до меня какой-то тип лет пятидесяти, до этого стоявший у стойки с кружкой пива. – Турист небось?

Вот ведь как они нас сразу распознают? По физиономии практически не отличаемся, повадки выдают? Ну так я не руками ел, вилкой. Ну если только услышал акцент в моей речи, тогда да…

– Так ты турист или как? – не унимался мужик с ополовиненной кружкой пива.

– Почти… Я новый игрок клуба «Челси», из России… Вернее, из Советского Союза.

– Погоди, так ты тот самый Ехор… э-э-э, Мэлтсэфф, которого вчера по «BBC One» показывали?! То-то я смотрю, лицо мне твое знакомо… Эй, ребята! Это тот самый русский футболист, который будет играть в «Челси»!

Ну вот тебе и конспирация. Теперь разнесут на весь Лондон, что в первый же день легионер баловался пивком. Ладно, Бог, как говорится, не выдаст, свинья не съест.

Меня тут же обступили, закидав вопросами, причем среди посетителей паба нашлись и поклонники моего нового клуба. В том числе нарисовавшийся хозяин паба – немолодой джентльмен с брюшком.

– Я с малых лет болею за «Челси», и мой отец с дедом всю жизнь за них болели, – заявил красномордый пабмэн, назвавшийся Рупертом Адамсом-младшим. – Парень, заглядывай почаще, будешь приманкой для других, хотя у меня вроде и так завсегдатаев хватает. А выпивка и еда для тебя – за счет заведения, отныне и навсегда!

Руперт гордо посмотрел по сторонам, а его заявление вызвало целый шквал положительных эмоций у присутствующих, хотя вроде бы халяву пообещали только мне. Я-то, понятное дело, тоже воспринял такой поворот с чувством глубокого удовлетворения.

– Парень, а правда, что у вас в России по улицам ходят медведи? – не унимался какой-то толстый, лысый тип.

– Джон, не пори чушь, – одернул было его хозяин заведения, но я решил постебаться.

– Да, такое частенько случается, – кивнул я с самым серьезным видом, на какой был способен. – Буквально накануне отлета в Лондон мне пришлось пристрелить медведя, который пытался вломиться в окно моей квартиры. Я в России всегда держу под рукой охотничье ружье, мало ли какой зверь забредет в Москву из тайги, которая начинается сразу за стенами Кремля. А некоторые умудряются объезжать медведей и ездить на них верхом. Еще у нас 11 месяцев в году зима, все носят шапки-ушанки из волчьего меха и пьют водку, чтобы согреться.

Глядя на выпученные глаза Джона, я не выдержал и расхохотался. А спустя несколько секунд от смеха содрогался уже весь бар, хохотали все, включая доверчивого толстяка.

Так что из паба я вышел примерно через час, в весьма приподнятом настроении. Теперь нужно снова прогуляться, чтобы все съеденное и выпитое утряслось до вечерней тренировки. Не хочется ковылять по полю, держась за бок, атакуемый коликами.

В общем, первый мой полноценный рабочий день принес только положительные эмоции. Приняв дома еще раз перед сном душ, я рухнул в кровать, и не заметил, как уснул под тихое бормотание включенного телевизора.

Глава 2

30 декабря Дохерти сообщил, что моя заявка принята руководством английской лиги, и отныне как минимум на ближайшие полгода я являюсь полноправным игроком ФК «Челси». На мой вопрос, когда я смогу выйти на поле, Томми ответил, что не в его интересах мариновать меня вне основного состава за рекордный по нынешним временам контракт, и поскольку я на тренировках являюсь одним из лучших, то уже в матче 2 января против Лестера он выпустит меня на поле. То есть уже через несколько дней.

Все-таки чего-чего, а культуры боления у англичан не отнять, думал я на предматчевой разминке. Дохерти свое обещание сдержал, игру мне предстояло начать в основе под номером 9. Взгляд то и дело невольно скользил по заполнявшимся трибунам домашней арены «Челси» – стадиона «Стэмфорд Бридж», а сердце заходилось в предвкушении первого официального матча. Впереди были 80-е с хулиганскими выходками, а сейчас поклонники футбола приходят на матчи почти как на званые приемы: мужчины в костюмах, а женщины в красивых платьях. Так была одета как минимум половина болельщиков.

Играй я в будущем, то, как новичок, появился бы на поле, скорее всего, в качестве игрока замены. Но пока замены в современном футболе запрещены, нельзя было менять даже травмированных игроков, не говоря уже о тактических перестановках по ходу матча.

Свисток судьи, и Венейблс с Бобби Тэмблингом разыгрывают мяч в центре поля. Вскоре я понял, что впечатление от двухсторонок не было обманчивым. В Англии играли жестко, порой чересчур жестко, и если бы не щитки, то уже через пять минут я мог бы оставить свою команду в меньшинстве.

Впрочем, партнеры по ходу первого тайма не сильно баловали меня пасами. Понятно, новобранец, пусть пока так побегает, без мяча, приглядится, что к чему. Я в целом относился к такой ситуации с пониманием, но все же хотелось быть более полезным своей новой команде, нежели пребывать в качестве эдакого отбывающего номер персонажа.

Первый гол случился без моего участия. Отличился Барри Бриджес, оказавшийся на добивании самым шустрым в сутолоке у чужих ворот.

Кстати, нашему голкиперу Питеру Бонетти скучать не приходилось. Гости не стеснялись лупить с дальних дистанций, и до поры до времени кипер выручал. Пока на 36-й минуте не случился досадный рикошет от ноги Рона Харриса – нашего молодого защитника-костолома по прозвищу «Chopper».

На перерыв мы уходили при счете – 1:1.

– Парни, играем больше на новенького, – давал указания в раздевалке Дохерти. – Думаю, тайма ему хватило, чтобы приглядеться, пришло время отрабатывать вложенные средства.

Ну после этого все как по команде начали снабжать меня мячами, и я почувствовал себя словно рыба в воде. Два моих фланговых прострела на 53-й и 59-й минутах закончились забитыми голами Венейблса и Мюррея. А окончательный счет я установил сам, прокинув на скорости мяч между двумя защитниками и с угла вратарской отправив круглого низом точно в дальнюю «шестерку» ворот.

Приятно, черт возьми, слышать, как после финального свистка переполненный «Стэмфорд Бридж» скандирует твою фамилию! Ну что ребята, дождались появления нового кумира? А я уж постараюсь не обмануть ваших ожиданий.

В раздевалке «синих» царило приподнятое настроение. Меня хлопали по спине, плечам, а Венейблс заявил, что теперь я за свой первый гол должен вести команду в кабак, иначе удача отвернется от меня.

– Да без вопросов, только у меня зарплата 7 января. 6-го мы играем матч чемпионата с «Арсеналом», а 9-го на Кубок Англии с «Нортгемптон таун», – перечислял я, загибая пальцы, как герой мультика «Вовка в Тридевятом царстве». – Потом пауза до 16-го января, до встречи с «Фулхэмом». Вот во время этой паузы можно и устроить посиделки.

В принципе я бы сводил игроков в уже знакомый паб, хозяин которого являлся болельщиком «Челси». Но если меня он обещал угощать бесплатно, то на целую команду это вряд ли распространялось. Да и мне самому было бы неудобно разорять заведение. А имеющихся у меня наличных вполне могло и не хватить на кормежку и выпивку двум десяткам игроков. Тогда как в торгпредстве мне предстояло получить половину месячной зарплаты, а именно 200 фунтов. Остальные пару сотен я решил перечислять матери. Думаю, они и так в деньгах не нуждались, учитывая, что перед отъездом из страны и оформил перевод авторских на ее сберкнижку, но двести конвертированных фунтов в хозяйстве тоже будут не лишними.

Игроки были не против моего предложения, выразив надежду, что в матчах с «канонирами» и «дачниками» удача меня еще не покинет. Не покинула, во всяком случае, единственный мяч в игре с «Арсеналом» Тэмблинг провел с 11-метрового, после того, как меня внаглую завалили в штрафной площади «канониров». Ну а что оставалось делать еще защитнику, когда я на скорости выходил один на один с их вратарем?! А вдобавок судья выгнал деффендера с поля, впрочем, без предъявления красной карточки, поскольку до появления этих желтых и красных прямоугольничков еще оставалось лет пять, если я не ошибаюсь.

– Проклятый русский! – зло крикнул в мою сторону удаленный игрок.

– Иди в жопу, – вполголоса ответил я грубияну.

Ответил пока на русском, но если меня и дальше будут оскорблять, то вполне могу перейти на язык Шекспира. За мной точно не заржавеет, хоть я и сержант милиции.

Матч третьего раунда Кубка Англии против команды низшего дивизиона «Нортгемптон таун» и вовсе получился легкой прогулкой. Счет 7:0 говорит сам за себя, а я оформил первый свой хет-трик на английской земле. Дохерти особо мне комплиментов в раздевалке не накидывал, но его счастливая морда и то и дело косящийся в мою сторону взгляд говорили сами за себя. Ну а что, оправдываю авансы.

С владельцем паба Рупертом Адамсом-младшим я договорился заранее. Заявил, что сам оплачу командный счет, а в ответ услышал, что Руперт сделает мне хорошую скидку. Мы договорились на определенное время, на которое владелец заведения зарезервировал для нас несколько столиков в углу зала.

В назначенный срок явились все, согласно знаменитой поговорке короля Людовика XVIII: «Точность – вежливость королей». Правда, в оригинале, как я помнил из какого-то давно в будущем прочитанного журнала, звучало еще что-то и про подданных, но не суть важно. Конечно, я приглашал и наставника команды, но Томми вежливо отказался, мол, не хочу мешать своим авторитетом вашему отдыху. Расслабьтесь как следует, парни, но не забывайте, что 16-го играем с «дачниками».

А посидели мы хорошо, веселье било через край. Все ж таки команда в чемпионате шла довольно ходко, мы не так уж и много проигрывали лидерам. К тому же ребята в «Челси» подобрались молодые, многие являлись выпускниками молодежной команды. Чего грустить-то? Правда, как-то некстати вспомнил Лисенка, как она там, без меня, уж наверняка по кабакам не шляется, корпит над учебниками, и свято бережет мне верность. Я тоже, кстати, свою берегу, хотя порой под утро такие стояки после ночных сновидений… И к слову, англичанки что в будущем, что в это время отнюдь не красотки через одну. И даже не через две. Недаром говорится, что красивее русских женщин в мире нет.

Короче, из паба расползлись уже за полночь. Причем практически трезвые – я еще в той жизни заметил, что за границей не принято напиваться до невменяемого состояния. А до дома я решил прогуляться пешком. Мое жилище располагалось на Ньюгейт-стрит, от паба в нескольких кварталах. По пути решил миновать расположенный на холме Ладгейт Хилл Собор Святого Павла, а то днем я его видел еще будучи Алексеем Лозовым, а после заката нет.

В ночном сумраке, подсвеченный снизу уличными фонарями, Собор смотрелся впечатляюще. Прикинул, как там, наверное, жутко внутри сейчас было бы одному, бродить со свечкой. Это же еще и усыпальница известных англичан, типа адмирала Нельсона и любителя мотоциклов Лоуренса Аравийского. Место хоть и святое, но кто его знает, что за призраки водятся в потаенных уголках этого Собора…

– Эй, сэр, не желаете развлечься?

Ну вот, мое романтичное настроение развеялось, как с яблонь белый дым. Глядя на вызывающе одетую бабенку весьма потасканного вида, я мысленно обложил ее трехэтажным, а вслух произнес:

– Леди, я еще слишком молод, чтобы развлекаться со столь опытными особами.

– Вали отсюда, дерьмо собачье! – обиделась жрица любви и демонстративно отвернулась.

А вот я на нее, честно говоря, не обиделся. Скорее, мне ее было жалко. Я даже дал бы ей несколько фунтов, просто так дал бы, может, у нее дома дите голодное, а торговля собственным телом – единственный способ хоть что-то заработать. Но после посиделок в «Старом чеширском сыре» мой кошелек изрядно похудел, да и вообще нехорошо предлагать интимные услуги в пяти шагах от Собора. Ничего святого у людей не осталось.

А в Союзе за проституцию и срок могли дать, думал я, глядя себе под ноги. Советская женщина не имела права опуститься до торговли собственным телом. Да и воспитание не позволяло. Уж что-что, а идеология работала как следует.

Вот только идеология должна подкрепляться реальными делами. Если вы говорите, что СССР – лучшая страна в мире, то и производиться в ней должны лучшие станки, машины, самолеты… Да, в космосе мы пока на первом месте, правда, с Луной малость облажались, ну так еще неясно, была высадка на самом деле или это грандиозная мистификация. Да, у нас бесплатные медицина и образование. Пусть уровень той же медицины не айс, но ведь БЕСПЛАТНАЯ! И худо-бедно первую помощь окажут, не дадут помереть от аппендицита или воспаления легких. Правда, в Англии вроде бы с 40-х годов тоже бесплатная, существует на деньги налогоплательщиков… Но все же бесплатная бесплатной рознь. Вспомнился рассказ одной знакомой несостоявшейся певички, которая в той реальности вышла замуж за английского адвоката. У них был частный врач, но она из принципа как-то решила пойти путем простого народа. И когда ее начали мучить постоянные головные боли, она отправилась к терапевту. Через терапевта проходит ваш допуск к любому профильному врачу, и назначаются предварительные анализы. Записываться надо непременно заранее, просто так утречком забежать на прием не получится. Секретарша вас записывает, часто ждать приема надо где-то неделю. Терапевтные не работают по выходным. Если принимают три терапевта, то можно попасть быстрее.

Вы приходите в назначенное время, но придется подождать своей очереди еще как минимум полчаса, и вот вы, наконец, попали-таки к терапевту и рассказываете о своих жалобах. А в итоге вас отсылают домой, выписав Парацетамол-Ибупрофен-Сон. Вам дадут совет не нервничать и побольше отдыхать. Вам не сделают никакой диагностики и даже самого простого анализа крови.

Допустим, рассказывала она, случилось что-то посерьезней, например, тело покрылось непонятной коростой. Терапевт пощупает коросту, при этом он не вымоет руки ни до, ни после, выпишет вышеупомянутый ПИС, заверит, что короста через пару дней отвалится, посоветует обезопасить домашних питомцев и младенцев, чтоб случаем их не зашибло обломками, и отправит домой. Предупредит, что если короста сама не отвалится, то следует прийти недели через две и он вам выпишет антибиотики, и тогда уж точно превратитесь в бабочку. Если короста вас будет мучить до полугода, тогда вам может повезти, и терапевт-таки выпишет вам направление на анализы и только после этого направление к специалисту в больницу.

Согласен, в наших поликлиниках и больницах такой геморрой тоже встречается, но то, что подобное происходит в преуспевающей Англии, меня тогда серьезно поразило.

А вот в мелочах бытового уровня мы все же серьезно отставали. В развитых капиталистических странах все продумано, все для удобства человека. Невольно сравниваю Москву и Лондон, и в какой уже раз в своих обеих жизнях убеждаюсь, что дьявол таится в мелочах. Например, в эти годы в Союзе элементарная зубная паста в тюбиках все еще была в диковинку, а здесь такой пастой пользуется практически каждая семья.

А еще по пятницам в 11 часов ко мне приходила тетка из клининговой компании, прибиралась. Я ей заранее выдал запасной ключ, чтобы она не зависела от того, дома я или нет, и вообще предпочитал где-нибудь шляться в это время, не мешать наводить ей порядок.

Конечно, не каждая британская семья может позволить себе оплачивать услуги клининговой компании, но бизнес-то процветает! Значит, услуги таких вот приходящих домработниц пользуются спросом. А у нас одна фирма «Заря», и ее услугами пользуются единицы. Советская домохозяйка лучше сама все отдраит, нежели потратится на тетку со стороны.

Опять же, я был удивлен, обнаружив, что многие лондонские дома до сих пор отапливаются углем. Черный дым из труб соседнего дома как-то не напрягал меня до того момента, пока я не увидел на крыше самого настоящего трубочиста, которого поначалу принял за домушника. Спросил на тренировке у ребят, оказалось, что профессия еще востребована, хотя закон о чистом воздухе принят в Англии в 1956 году, и многие все еще пользуются угольным отоплением…

Ого! Погруженный в свои мысли, я и не заметил, как оказался в Сохо. Глянул на циферблат «Seiko» – второй час ночи. В этом районе ночная жизнь кипела вовсю, я это уже почувствовал, увидев разноцветные огни вывесок и толпы праздношатающихся. В эти годы в клубах Сохо уже торчали разного рода знаменитости: писатели, музыканты, актеры… В общем, богема.

В самом центре Сохо, насколько я помнил, находился Чайна-Таун. Но сейчас я туда не пойду, и вообще я собирался домой двигать, а здесь оказался практически случайно. Но судьба решила подкинуть мне проблем…

Мое внимание привлекла небольшая группка молодых людей возле клуба «Wag Club», что-то обсуждавшая на повышенных тонах. Не прошло и нескольких секунд, как двое принялись пинать одного, от первого удара в лицо упавшего на землю. Вот же блин, всегда найду на свою задницу неприятности. Сделать вид, что меня здесь нет – не позволяло советское воспитание, да и сержант милиции как-никак, а значит, представитель закона, хоть и не местного. Тем паче я и в той, и в этой жизни рос во дворах, где пацаны нередко дрались до кровавых соплей, но при этом всегда знали чувство меры. Здесь же, похоже, эта парочка останавливаться не собиралась. При этом еще несколько зевак сгрудились неподалеку, громко обсуждая избиение несчастного.

Не оставалось ничего другого, как попробовать обуздать парней, один из которых был почти на голову выше меня. А раз так, то тут все способы хороши. Вспомнив, как тростью учил правилам хорошего тона шпану из подворотни, поискал взглядом что-нибудь подходящее. Это только в кино и книгах у главного героя всегда под рукой оказывается обрезок трубы, в крайнем случае, жердь. В радиусе метров пятидесяти вокруг меня ничего подобного не наблюдалось. И что теперь, они же просто убьют парня!

Кажется, вечер переставал быть томным. Эх, была не была…

– Але, вы, двое! Да-да, я к вам обращаюсь!

Ага, перестали мутузить бедолагу, который лежал практически без движения, переключились на меня, подошедшего на несколько шагов.

– А тебе чего надо, ублюдок?

Ай-яй-яй, как нехорошо, обзываются еще. Сейчас бы табельное оружие в ладонь, прострелить наглецу коленную чашечку.

– Ублюдок у тебя в штанах, клоун, и твой любовничек, наверное, с ним близко знаком. Да думаю, и ты с его дружком тоже. Кто из вас чаще бывает девочкой?

За те несколько секунд, пока мерзавцы переваривали услышанное, я не прекращал попыток обнаружить что-нибудь, подходящее в качестве оружия самообороны, и вот тут наконец Фортуна улыбнулась мне во весь свой щербатый рот. Согласен, пустая поллитровая бутылка из-под пива – далеко не самый идеальный вариант для самозащиты, но если подходить с умом… Когда мои оппоненты наконец решили вбить меня в мостовую, я уже приблизился к ним вплотную, поигрывая «розочкой», отбитые края которой кровожадно поблескивали в свете неоновой вывески бара.

– Ну что, кто первый?

Но как-то я слишком оптимистично отнесся к своим перспективам. Оппоненты тоже оказались не лыком шиты, достали выкидухи, и мне стало несколько неуютно со своим самодельным колюще-режущим оружием.

– Эй, парни, а ну-ка заканчивайте, – басовито раздалось от входа в клуб.

В дверном проеме, освещаемая сзади разноцветными сполохами прожекторов, виднелась фигура настоящего великана, метров двух в высоту и, что называется, косая сажень в плечах. При его появлении зеваки как-то незаметно расступились, а мои противники разом сникли.

– Мне здесь поножовщина не нужна, – между тем продолжал громила. – Одно дело – нос разбить, и совсем другое – порезать человека. Скотт, я бы на твоем месте вообще держался тише воды – ниже травы. У тебя уже была одна отсидка, снова захотел за решетку? Так что прячьте ваши игрушки и идите в клуб, расслабьтесь, выпивка за мой счет. А вам двоим, – кивок в нашу с лежавшим на земле парнем сторону, – вам я бы посоветовал валить отсюда, если не хотите нажить неприятностей.

Местные гопники несколько секунд обдумывали сказанное здоровяком, затем, похоже, приняли решение.

– Мы с тобой еще встретимся, гнида, – пригрозил мне тот, что был поздоровее. – Пойдем, Джеф.

Они скрылись внутри бара, тут же немногочисленная кучка любопытных стала таять на глазах. Я подошел к лежавшему на земле бедолаге, присел на корточки. Жив курилка, шевелится, правда, губа разбита и глаз затек, да и пара ребер наверняка сломаны, но жить будет. Помог ему встать на ноги.

– Гребаные козлы! – пробормотал страдалец.

Мама дорогая! Я получил возможность при более удобном освещении разглядеть лицо избитого и едва не присел. Да эту физиономию ни с какой другой не спутаешь! Конечно, в 70 с лишним Джаггер выглядел как алкаш с полувековым стажем, но и в 21 год его лицо смотрелось весьма оригинально.

На всякий случай решил проверить свою догадку:

– Эй, парень, тебя как зовут?

– Майкл… Майкл Филипп, – сплюнув кровью, нехотя ответил он. – Друзья называют просто Мик.

– А фамилия?

– Ты что, бобби? – подозрительно покосился он на меня вторым, не затекшим глазом.

– Нет, я футболист… И немного музыкант.

– Джаггер моя фамилия. А в какой команде играешь?

– В «Челси». Тот самый русский легионер Егор Мальцев. Или Мэлтсэфф, как у вас говорят.

– Слышал что-то краем уха… Для русского ты слишком хорошо разговариваешь по-английски. Хотя и с акцентом.

– На английском говорит полмира, что ж теперь… Ты вообще как себя чувствуешь, Мик? Может, вызвать «скорую»?

– К черту «скорую»! Мне нужно добраться к моей подруге, Нэнси. Она приведет меня в порядок.

– И где она живет?

– На Набережной Виктории, возле станции «Черинг-кросс».

– И как ты туда доберешься? У тебя есть тачка?

– Вон там стоянка такси, они ночь напролет ждут клиентов из Сохо.

Действительно, на указанном Джаггером пятачке стояло несколько кэбов, в один из которых мы и загрузились. Что-то мне было страшно отпускать Мика одного, да и денег у него, как оказалось, не было, только несколько пенсов.

Пока ехали, выяснил, кто были те двое, что пытались сделать из будущей рок-звезды отбивную. Оказалось, братья Мерсеры, Скотт и Джеффри, которые почему-то решили, что Мик положил глаз на подругу младшенького, то бишь Джефа.

– Она страшная как смерть, эта Дрю, – говорил парень, прижав носовой платок к кровоточащей губе. – Я бы даже по пьянке на нее не залез. А этим уродам только дай повод кулаками помахать. Ничего, я их подкараулю по одному, найду способ, как отомстить.

Громилой, который утихомирил братцев, судя по всему, был охранник клуба Люк. Несмотря на его прохладное ко мне отношение, я был ему благодарен. Если бы не он, Егор Мальцев мог бы корчиться на земле рядом с Джаггером в луже собственной крови. Заодно выяснилось, что Джаггер является болельщиком «Арсенала». Это он сам проболтался, я-то это помнил из воспоминаний будущего. Рассказал мне, как был на последней игре «канониров», где они проиграли «Челси», но с трибуны не видел лица футболиста, на котором был заработан решающий пенальти. Узнал уже после, что именно на мне. Но зла на какого-то русского за это не держал, понимал, что это всего лишь игра.

– Так ты говорил, что еще и музыкой занимаешься? – спросил он меня по пути к его подруге.

– В Советском Союзе я известный композитор, автор многих популярных песен.

По давно подзабытой привычке чуть не ляпнул: «Не веришь? Погугли в Инете».

– И еще сочинил оба альбома группы «Апогей», может, слышал о такой?

– Так я даже слушал оба альбома, – оживился Мик и тут же скривился от боли. – Черт, когда же уймется эта кровь… У меня дома валяются оба магнитоальбома. Песенки симпатичные, но, на мой взгляд, слишком уж нежные.

– Ну, как говорят у меня на Родине, на вкус и цвет товарищей нет, – кое-как перевел я поговорку, стараясь, чтобы она звучала в рифму. – А здесь, может быть, буду сочинять в других стилях.

– А я тоже музыкант, – попытался удивить меня парнишка. – Но про мою группу ты, наверное, не слышал. Она называется «The Rolling Stones».

– Ну почему, слышал кое-что краем уха.

– А что именно, какую песню? – снова сделал попытку оживиться Мик и опять скривился от боли.

Хо-хо, вот тут бы не облажаться. Быстро напрягаем память и вспоминаем, что «роллинги» пели до 65-го года.

– Кажется, вещь называлась «Tell Me», и даже входила в Топ-40 американского хит-парада. Симпатичная баллада.

– Это точно, мы ее с Китом написали… Эй, братишка, тормози, мы приехали!

Нэнси жила в старом 2-этажном особняке на несколько квартир. В ее владении находилась небольшая комнатушка с почти такой же по размеру кухней и совмещенным санузлом. Ну хоть не коммуналка… А интересно, в Англии есть коммунальные квартиры?

– Спасибо, что привезли Мики, – рассыпалась тем временем в благодарностях девчушка с выжженными перекисью волосами. – Он вечно попадает во всякого рода истории. А мне нужно, наверное, позвонить его продюсеру.

– Нэн, успеешь позвонить Эндрю, дай что-нибудь холодное, приложить к глазу, – попросил Мик. – И еще у меня правый бок болит, надо выпить таблетку обезболивающего.

– Думаю, там или перелом ребра, или трещина как минимум, – вставил я. – Все-таки желательно показаться врачу.

– Утром я его обязательно отвезу в больницу, – пообещала Нэнси, которая тем временем все же добралась до телефонной трубки. После того, как отзвонилась, выгребла весь лед из холодильника, ссыпала его в пакет и дала Мику.

– Может, выпьете кофе, мистер?..

– Парня зовут Егор, он русский, играет за «Челси» и сочиняет музыку, – запоздало представил меня Мик. – А выпить кофе – хорошая идея. Только сделай покрепче, как ты умеешь.

– Нет, спасибо, мне уже пора идти. Я вообще должен был быть дома, но тут вот сами видите, что приключилось.

– Эй, Егор, спасибо тебе, – тормознул меня Джаггер, когда я уже направлялся к двери. – Кстати, у нас концерт в следующий четверг в клубе «Crawdaddy», приходи к семи вечера, мы как раз выйдем на сцену.

– В следующий четверг? Игры не будет, а вечерняя тренировка, если что, у нас заканчивается в шесть, – пробормотал я. – Думаю, что смогу подъехать… Ну все, я побежал, и не забудьте утром съездить в больницу.

На выходе из дома я нос к носу столкнулся с запыхавшимся парнем.

– Привет, ты от Нэнси спускаешься? – спросил он меня.

– Ага, а ты, наверное, продюсер Мика?

– Точно, Эндрю Луг Олдхэм, – протянул парень мне свою узкую ладонь.

– Егор Мальцев.

– Погоди, так ты тот самый русский легионер из «Челси»?!

– Он самый.

– О черт, круто! Ладно, поболтаем в другой раз, нужно посмотреть, в каком состоянии находится Микки.

На следующий день я спал почти до обеда. Проснувшись, отправился в ванную принять душ, почистил зубы, запустил стиральную машинку, поставил на плиту сковороду, разбил три яйца…

По случаю вчерашних посиделок Дохерти внес изменения в тренировочный график, освободив нас от утренней тренировки. Но на вечерней нужно было быть как штык, иначе Томми мог и всыпать по первое число. Как я понял, его в команде все же немного побаиваются.

Этот день стал продолжением неожиданных встреч. На этот раз новое знакомство само меня подкарауливало. После вечерней тренировки, когда я неторопливо брел в сторону автобусной остановки, меня остановил звонкий девичий голос:

– Егор, здравствуйте!

Я немного охренел, потому что приветствие было произнесено на великом и могучем почти без акцента. Поворачиваюсь и обнаруживаю очаровательную стройную блондинку, с интересом разглядывающую мою персону. Точно, из наших, русских, такие лица в Англии большая редкость. Интересно, кто она? Дочь посольского работника? Или каких-нибудь эмигрантов? А лицо отдаленно знакомое, будто я ее когда-то давно уже где-то видел.

– Да, слушаю вас, мисс…

– Елена Викторовна Миронова. Но местные называют меня Хелен Миррен.

Да, я уже не устаю удивляться происходящим вокруг меня событиям. Ну конечно, это же не кто иная, как звезда фильма «Калигула» и одна из лучших исполнительниц английских королев, по мнению самих англичан. Но все это там, в прошедшем только для меня будущем. А сейчас передо мной стоит красивая девушка, едва ли старше меня.

– А я действительно Егор. Егор Мальцев.

– Я знаю… Вы извините, что я вот так, прямо на улице вас останавливаю. Просто здесь, в Англии, так редко можно с кем-то поговорить по-русски.

– Ничего страшного, мне действительно очень приятно встретить человека, с которым можно пообщаться на родном языке.

Мы зашли в ближайший паб, где я заказал небольшой легкий ужин. Из дальнейшей беседы выяснилось, что дед у нее был самый настоящий царский генерал, который во время Первой мировой занимался закупкой вооружения для русской армии, а после Октябрьского переворота остался в Великобритании. А вот мама у Хелен англичанка. Имя и она, и отец сменили около десяти лет назад, во времена начала холодной войны русские имена не приветствовались. Однако между собой продолжали общаться на родном языке отца. Хелен действительно неплохо говорила на языке Пушкина, при этом иногда вставляя в свою речь забавные старорежимные словечки. Рассказала, что работает актрисой в Национальном молодежном театре, но скоро будет ее дебют в роли Клеопатры на сцене театра «Олд Вик» в шекспировской трагедии «Антоний и Клеопатра».

Я не удержался и тоже похвастался, что в какой-то мере ее коллега, снимался в телесериале про советскую милицию, автором идеи которого был, а заодно сочинил заглавную композицию. Ну и про съемки в клипе упомянул, на мою же песню. И тут выяснилось, что Лена-Хелен, как и Мик Джаггер, тоже слушала музыку «Апогея», а узнав, что автор текста и музыки в Лондоне, именно по этой причине решилась подойти и познакомится. Тем более, она старше меня она всего на один год, и столь ничтожная разница в возрасте, по мнению начинающей актрисы, не должна смущать нас обоих. Перед тем, как попрощаться, обменялись телефонами и адресами, а заодно пригласил ее на футбол. В ответ она пообещала пригласить меня на свою премьеру.

Ну что, думал я уже в постели, выключив телик, вот и потихоньку знакомлюсь с местными. Вчера Джаггер, сегодня Хелен Миррен… Интересно, кто завтра мне встретится? Уинстон Черчилль или королева Елизавета? И кстати, эта Хелен – тезка моей Ленки – довольно симпатичная особа. Еще немного погрустив воспоминаниями о Лисенке, я повернулся на правый бок и уснул.

Глава 3

Да, разница между союзным и английским чемпионатами чувствуется. Особенно отбитыми ногами. Если в чемпионате СССР практически у каждой команды имеется собственный стиль, какая-то изюминка, то у англичан с этим просто беда. Советские команды практикуют игру в пас, разыгрывают комбинации, активно используют домашние заготовки, в общем, практикуют – каждый каждая в силу своих возможностей – комбинационный, остроатакующий футбол. Англичане более, что ли, консервативны. По итогам тех матчей, в которых мне довелось участвовать, сложилось впечатление, что английские клубы кроме навесов и ударов по воротам из всех позиций больше ничего не умеют. Как и мой «Челси», в общем-то. Но чего у них не отнять – все это доведено до такого автоматизма, что практически каждый третий навес заканчивается либо голом, либо опасным ударом по воротам.

Ну и, конечно, борьба. Борьба на каждом участке поля на протяжении всех 90 минут. Что уж скрывать, в Союзе случалось, что с командами из нижней части таблицы часто играли просто на классе. В Англии такое просто невозможно. Команда, занимающая последнее место, бьется с лидером так, словно играет в финале Лиги Чемпионов.

Так вот, по поводу борьбы. Стыки кость в кость здесь обычное дело. Причем, по моему мнению, болельщики просто с ума сходили от того факта, что ты, получив по ногам, вставал и показывал всем своим видом, что тебе не больно, и вообще соперник бьет тебя как девчонка. Валяться на газоне и показывать, будто тебе больно, здесь было не принято, тебя освистают свои собственные болельщики. Сумасшедший дом какой-то. Мне как иностранцу, да и вообще как техничному игроку, доставалось по самое не хочу. Нет, наверное, я неправильно выразился. Бить по ногам принимались еще до того, как я получал мяч, защитники, словно доказывая свою лихость, стелились в подкатах, пытаясь выбить мяч желательно с моими ногами.

И вот здесь-то я вспомнил несравненного француза Эрика Кантона. Тот, перейдя в «Манчестер Юнайтед» и столкнувшись со столь жесткой игрой, принялся делать следующее… Увидев, что к нему сзади подкатывается игрок с намерением оторвать конечности, Кантона подпрыгивал и приземлялся на ногу соперника. Как говорится, с волками жить…

Я решил воспользоваться его опытом, и в первом тайме ближайшей же игры повторил этот трюк. Не обращая внимание на вскрик футболиста, от перелома ноги которого спас качественный щиток, я на скорости обошел центрального защитника и вколотил мяч в ворота. Во втором тайме я повторил этот прием еще дважды и, что удивительно, трибуны встретили подобный ход аплодисментами.

А на стадионах я стал замечать самодельные плакаты «Prince George» и, как мне сказали игроки, это признак того, что болельщики признали меня за своего. Оказывается, Егора переименовали в Джорджа, как им было привычнее. Однако, приятно, черт возьми…

Впрочем, не обходилось и без проблем. Например, на одной из двухсторонок между мною и защитником команды Роном Харрисом произошел небольшой конфликт, едва не переросший в потасовку. Рон сыграл грубовато, я ответил тем же, защитнику это не понравилось, и в итоге пришлось вмешаться Томми Дохерти и другим игрокам. Впрочем, в раздевалке Рон первый ко мне подошел и протянул руку, признав, что был неправ. Я мысленно выдохнул с облегчением, а то уже настраивал себя на «холодную войну», и далеко не факт, что остальные приняли бы мою сторону.

Вечером ближайшего четверга, как я и обещал Мику, появился в клубе «Crawdaddy». Накануне, правда, отзвонился Федулову, перед которым отчитывался по телефону каждую неделю. Про ту драку у клуба я ему не рассказывал, просто объяснил, что познакомился с молодым музыкантом, который пригласил меня на свой концерт.

– Егор, а обязательно ходить по злачным местам? – спросил консульский работник. – Это же чревато… м-м-м… последствиями.

– Леонид Ильич, не стоит волноваться, я вполне взрослый, сознательный комсомолец, и не поддамся на провокации. А вот все клубы вы зря причесываете под одну гребенку, среди них есть и вполне приличные. И вроде бы этот «Crawdaddy» как раз из последних.

– Откуда такие сведения, от этого музыканта? Ну они вам еще и не такого наговорят… Ладно, дело ваше, но учтите, что каждое ваше действие рассматривается под микроскопом… где надо, ну, вы понимаете.

– Понимаю, Леонид Ильич, и потому глупостей не наделаю. Спасибо за доверие!

Найти заведение, где проходил концерт, проблем не составило, оказалось, что это на самом деле паб, а клубом называлась задняя комната заведения, служившая во вторник джаз-клубом, в четверг – рок-н-ролльным клубом и так далее.

«Роллинги» на небольшой сцене в зальчике, куда натолкался народ и где дым висел коромыслом, появились в четверть восьмого. Все в одинаковых костюмчиках, подобный стиль в это время, похоже, был в ходу. Те же «битлы» тоже любили приодеться одинаково, «The Animals», «The Zombies»… Разве что «The Who» стояли особняком, и то не факт.

Лицо Мика все еще напоминало о жестоком избиении, даже толстый слой пудры не мог загримировать отливающий желтизной фингал под левым глазом. Кита Ричардса с ритм-гитарой я тоже сразу узнал. Кто там еще… Ага, за ударной установкой Чарли Уоттс, а рядом с Миком еще один гитарист – Брайан Джонс. Тот самый, которого в возрасте 27 лет сгубило пристрастие к наркотикам. Но сейчас он был вполне бодр, жарил на гитаре, губной гармошке, вовсю подпевал Джаггеру и частенько вылезал на передний план.

Конечно, пребывать в такой тесноте, будучи зажатым между каким-то хиппи с немытой шевелюрой и лысым здоровяком с бутылкой пива в руке, от которого разительно несло перегаром, удовольствия было мало. Но в то же время я понимал, что «роллинги» только в начале своего пути к вершине, никто им сразу не даст сцену Ковент-Гарден, так что и поклонникам группы приходилось терпеть некоторые неудобства. Но зато это создавало свой, неповторимый колорит, и наполняло мое сердце восторгом от осознания того, что я являюсь свидетелем столь исторического момента. Наверняка многие в моем будущем дорого заплатили бы, чтобы оказаться сейчас на моем месте. Но для этого им нужно хотя бы схватиться за оголенный провод и впасть в кому. Не уверен, что многие на подобное согласились бы. А вот меня никто не спрашивал, судьбе было угодно сделать по-своему. И вот я нахожусь здесь, слушаю вживую выступление легендарных рокеров, когда о них особо-то еще никто и не знает.

Группа играла сегодня вещи со своего первого альбома, который так и назывался – «The Rolling Stones». Начали с композиции «I Just Want To Make Love To You», затем сыграли «Route 66», третьей – «Honest I Do»… Я догадывался, что их самая знаменитая вещь «Satisfaction» сегодня не прозвучит, потому что точно помнил, что она войдет в следующий альбом «Out Of Our Heads», вышедший в этом, 65-м году. Почему бы не предложить эту песню «роллингам» в качестве своеобразного презента?

Но вдруг вещь уже написана, и они пока ее приберегают для следующих концертов, после летнего выпуска грядущего альбома? Как я буду выглядеть в таком свете? Попасть впросак – это еще самое мягкое выражение. Но можно ведь поступить и хитрее!

Между тем шоу входило в решающую фазу, группа завела народ, и публика орала что-то невразумительное, разве что на сцену не летели пивные бутылки и кружки. Но это скорее от восторга, чем от недовольства. А тут еще Мик во время паузы между песнями показал пальцем в мою сторону и проорал в микрофон:

– Леди и джентльмены, в этом зале присутствует русский футболист из «Челси» Егор Мэлтсэфф. Недавно он оказал мне большую услугу, давайте его поприветствуем!

Небольшой зальчик взорвался аплодисментами. Лысый бугай, щерясь в бороду редкозубым ртом, так меня пихнул, что я точно улетел бы в стенку, не окажись плотно стиснутым людьми со всех сторон. Пришлось глупо улыбаться и махать руками, мол, спасибо, я с вами и в том же духе.

После концерта без проблем завалился к «роллингам» в гримерку. Здесь было накурено ничуть не меньше, чем в зале, стоял звон пивных бутылок, а парни – включая продюсера группы Эндрю Олдхэма – живо обсуждали прошедшее шоу.

– О-о, смотрите, это же Егор! – поднялся мне навстречу Мик. – Пиво будешь?

– Хм, пиво… Да ладно, давай, от одной бутылочки ничего ужасного не случится.

– Да и от двух тоже, – хмыкнул Кит, присасываясь к горлышку.

– Парни, я вам уже рассказывал, этот тот самый русский, который спас меня от братьев Мерсеров. И кстати, надо бы вернуть им должок, Майкл Филипс Джаггер такого не прощает.

– Надо было тебе сразу заявить в полицию, – сказал Олдхэм.

– К чертям полицию, такие же уроды, как и эти братцы. Я с ними разберусь по-своему, дай срок…

Похоже, Джаггер готов был разобраться со всем злом мира, правда, только на словах. Что ж, натура творческая, не мне его винить. Может, так оно и лучше, что он только языком молоть мастер, а то, чего доброго, не дожил бы до глубокой старости.

– Кстати, парни, Егор еще и музыкой занимается, – сменил тему Джаггер. – У себя в России он известный композитор и исполнитель.

– Серьезно? – удивился Джонс. – Может, исполнишь что-то нибудь из своего? Есть что-то на английском?

С этими словами он протянул мне акустическую гитару – дредноут «Martin-D45». Винтажная вещь, отличается громким звуком и усиленными басами, была популярна в эпоху, когда усилители и микрофоны еще только начинали свой путь на сцену.

– Хм, что ж вам такое спеть… А вот, есть одна вещь.

В общем, исполнил им «Lady In Black» от Кена Хенсли из «Uriah Heep». Надеюсь, парень взамен этой песни родит хит не хуже. Ну а если не родит… Блин, ненавижу эти душевные терзания!

– А что, талантливо, – резюмировал Ричардс.

– Симпатичная мелодия, – поддержал Мик. – Конечно, не наш стиль, но своего слушателя найдет.

Тут я должен был слегка зардеться, но что-то не рделось. Вместо этого я отхлебнул пива и заявил:

– Вообще-то у меня есть много разных вещей, не только баллады. Причем много, и я планирую понемногу их собирать в альбомы. А что-то буду предлагать другим исполнителям.

– Эй, парень, а у тебя есть продюсер? – спросил Олдхэм.

– Пока нет, хочешь им стать?

– Почему бы и нет? Если ты действительно настолько талантлив, то я мог бы организовать тебе выступление. У меня в лондонских клубах все схвачено.

Еще один любитель побахвалиться. Но в любом случае человек мог быть полезен, учитывая, что в кое-каких заведениях он реально смог бы организовать концерт. Правда, как на это посмотрит Федулов и прочие. Опять же, вдруг «роллинги» своего продюсера ко мне заревнуют… Чего голову ломать, будем решать проблемы по мере их поступления.

– Почему бы и нет, Эндрю, я подумаю над твоим предложением.

– Эй, парни, – сменил тему Олдхэм, – я же вам должен за концерт! Вот, держите по десятке.

Мда, десять фунтов на рыло за концерт в прокуренном зале… Негусто, ну ничего, лет через десять их гонорары не будут идти ни в какое сравнение с сегодняшними. Москва тоже не сразу строилась, как пели Никитины… Кстати, неплохая песня, «сочинить» ее что ли задним числом? В Союз-то все равно вернусь рано или поздно. Другое дело, что песня аккурат встала в фильм «Москва слезам не верит», а его в это время точно не снимут, даже если я предложу идею. Может, и снимут, но получится совсем не тот, любимый миллионами фильм. Там же в тексте ведь и поется: «Александра, Александра…» То есть муссируется имя дочери главной героини.

Пока шла раздача слонов, я, негромко перебирая струны, вполголоса запел, как бы про себя, но при этом исподволь наблюдая за реакцией окружающих:

I can't get no satisfaction

I can't get me no satisfaction

'Cause I try, and I try

And I try, and I try.

I can't get no, I can't get no…

Ага, к середине песни появилась заинтересованность, разговоры замолкли, обратили внимание на меня. А я, увидев такое, стал громче ударять по струнам и добавил экспрессии в голосе. Закончив петь, с непробиваемым выражением на лице отпил из бутылки глоток пива.

– Егор, что это была за песня? – спросил Мик. – Ты придумал?

– Получается, так, – кивнул я, внутренне расслабляясь.

Видно, Джаггер и Ричардс до ее сочинения еще не дошли. И, похоже, теперь уже не дойдут.

– Кстати, все думал, кому ее предложить… Не хотите исполнить?

Короче говоря, через пятнадцать минут мы снова были на сцене, где быстро подключили все штекеры и усилки, а затем я снова начал ее исполнять, уже под аккомпанемент «роллингов». За исключением Мика, который стоял перед сценой рядом с Олдхэмом, изображая слушателей.

В отличие от оригинального выступления группы, где солист просто пел в микрофон, мне пришлось опять вооружиться гитарой, но на этот раз ее электрической версией. Пока парни врубятся, что к чему, нужно же кому-то играть ведущую партию. Всего-то пара-тройка аккордов по большому счету, но ведь главное как подать! Когда мы прогоняли песню по второму разу и парням удалось не только поймать ритм, но и обозначить вполне приличный аккомпанемент, я выложился на полную, в какой-то момент бросив гитару и принявшись бродить с микрофоном по сцене, насколько позволяли ее миниатюрные размеры. Стоявшие чуть ниже Мик и Эндрю притоптывали и хлопали ладошами в такт.

– Ну как, нормально звучит в оригинале? – вытирая рукавом пиджака вспотевший лоб, спросил я Мика.

– Это то, что надо, как раз в нашем стиле. Ты согласен, Эндрю?

– Точно, думаю, публика заведется. Вроде слова и музыка непритязательные, но как-то затягивает. Эту вещь можно включить в ваш следующий альбом, Мик.

– Я тогда перепишу текст и ноты, хотя ребята и так эту простенькую мелодию выучили.

– Отлично… Кстати, Егор, где ты так здорово научился говорить по-английски? Ты вроде в Лондон перед Новым годом прилетел…

– Ну так я по условиям контракта два раза в неделю посещаю курсы, видно, хороший ученик.

Я и в самом деле похаживал на занятия, оговоренные по контракту, но откровенно там скучал. Хотя, вернее, больше забавлялся. Уроки были рассчитаны на практически полных дилетантов, я же вполне прилично владел языком, но вынужден был это скрывать, повторяя за педагогом давно известные выражения на языке Шекспира.

В общем, разошлись чуть не за полночь, вполне довольные друг другом и договорившись о дальнейших контактах. А на следующий день всю Англию потрясла новость о смерти Уинстона Черчилля. Похороны бывшего премьер-министра были назначены на 30 января, и по случаю траура все увеселительные и спортивные мероприятия отменили. Понятно, что и нас, игроков «Челси», освободили от тренировок, и мы всей командой ранним утром отправились смотреть прощание с Черчиллем.

Похоже, у Вестминстерского зала собрался весь Лондон, если бы мы пришли чуть позже – черта с два удалось бы протолкнуться в первые ряды. Мое отношение к персоне Черчилля было неоднозначным. Да, фигура в мире политики считалась весьма значимой, но его нелюбовь к русским – особенно большевикам – была общеизвестна. То есть и ко мне отчасти тоже. Поэтому особой печали я не испытывал, пребывая лишь в роли стороннего наблюдателя. Кстати, многие в толпе отнюдь не выглядели грустящими, то и дело слышались смех и оживленные разговоры. Для кого-то это так же было очередное шоу.

В девять сорок пять гроб с телом Черчилля был вынесен из Вестминстерского зала и водружен на лафет, после чего траурная процессия двинулась по Уайтхоллу через Трафальгарскую площадь, а затем по Стрэнд-стрит и Флит-стрит в сторону Собора Святого Павла. Мы двигались параллельно, толпа подхватила и сама несла нас. Невольно подумалось, что в такой сутолоке карманникам было бы настоящее раздолье. Хотя, может, и у них траур, кто их знает.

В Соборе, как мне подсказали, присутствовала королева Елизавета II. Может, удастся глянуть на нее одним глазком? Удалось, когда вполне еще моложавая монархиня появилась на ступенях Собора, следом за гробом с телом Черчилля. По пути к тауэрской пристани мы разделились. Кто-то из команды решил сопровождать процессию до конца, то есть увидеть момент погружения гроба на катер, а часть вместе со мной отправилась в «Старый чеширский сыр», почтить память деятеля прошлого парой пинт хорошего пива.

А спустя несколько дней в моей квартире раздался звонок, и на том конце провода прозвучал забавный акцент Хелен-Лены:

– Добрый вечер, Егор!

– А, Хелен, привет! Как дела?

– У меня послезавтра дебют на сцене театра «Олд Вик» в спектакле «Антоний и Клеопатра», хотела тебя пригласить. Придешь?

– Так, завтра мы играем с «Астон Виллой»… Тебе повезло, у нас будет как раз выходной. Слушай, а давай тогда ты завтра на нашу игру, а послезавтра я на твой дебют.

– Здорово! Я не против.

– Тогда подходи к служебному входу на стадион где-то за час до матча, я выйду и проведу тебя.

Клуб из Бирмингема мы одолели 3:1. Я, зная, что на Западной трибуне в 8-м ряду сидит будущая звезда кинематографа, носился как угорелый. Даже гол забил, и во время своего обычного празднования с проездом на коленях по жухлой февральской траве косился на Хелен.

Блин, влюбился я в нее, что ли?! А вдруг это, как в шпионских романах, какая-нибудь «медовая ловушка»? Завлекут парнишку, у которого гормоны играют, в свои сети, перевербуют… Да ну на фиг, какая к черту вербовка! Во-первых, меня и в Союзе еще никто не вербовал, я простой сержант милиции и футболист. Ну и песенки до кучи сочиняю, здесь это для меня как бы хобби, за которое пока мне никто не платил. Надеюсь, пока… И какой я вообще могу представлять интерес для западных спецслужб? Если бы они, конечно, знали, что в теле парня затаился пришелец из будущего – другой вопрос. Но ведь этого не знает никто в мире, и я никому не планировал об этом рассказывать. Разве только случайно под гипнозом проболтаюсь, или по пьянке. Да и по пьянке вряд ли, это в той жизни я сорвался и едва не стал законченным алкоголиком, а в этой еще меня жизнь вполне радует и без спиртного.

В любом случае я всерьез настраивал себя не поддаваться чарам Хелен, как бы она ни пыталась затащить меня в постель, если в ее планах подобный сценарий реально существовал. Безусловно, трудно здесь одному без любимой девушки, с которой встретишься не раньше лета этого года, но именно так и проверяется верность – долгой разлукой. Да и опять же, не такая уж она и долгая. Из армии и мест, не столь отдаленных, возлюбленных годами ждут, а тут – всего ничего.

На этот раз для похода в театр пришлось специально покупать костюм. Непредвиденные траты, но в простенькой одежонке еще не факт, что меня пустили бы в храм Мельпомены. Да и хотелось выглядеть более-менее презентабельно. Не фрак с бабочкой, конечно, но все же.

В итоге остановил свой выбор на клетчатом костюме от «Burberry» стоимостью в 150 фунтов. Вот ведь, почти всю заначку потратил, а ведь только что получал зарплату в консульстве. Хотя костюмчик, если честно, смотрелся потрясно, и в 21 веке в таком не стыдно было бы показаться в обществе.

– Вам очень идет, молодой человек, – расплылась в улыбке миловидная продавщица с крошечным бюстом.

– Да уж, – пробормотал я, – за полторы сотни фунтов еще бы не пошло.

Выходя со свертком подмышкой из магазина, подумал, что даже клетка от «Burberry» смотрится в этом мире довольно свежо. Англичане еще отходили от войны, большинство предпочитали неброские цвета, стандартные, общепринятые фасоны, мало чем в этом плане отличаясь от советских граждан. Тот же «Merc» пока еще не начал свою деятельность, и на Карнаби стрит в Сохо лавочка под этим брендом пока не открылась. А то ведь в таком сочном прикиде я мог бы стать частью «свингующего Лондона». Тут меня озарила мысль, не придумать ли самому этот яркий стиль, став законодателем моды? Ну а что, нанять пару швей, объяснить, что я хочу увидеть на выходе, благо кое-какие из тех моделей я помнил, пусть работают. Правда, все это денег стоит, да еще и помещение для магазина придется арендовать… А денег пока таких нет, это если альбомы успешно начнут расходиться – тогда я что-то получу на руки. Хотя еще не вариант, вполне вероятно, что тот же Федулов позвонит и скажет:

– Егор, что же это вы, свои песни издаете в Англии, а про Родину и забыли. Я в том смысле, что валюта для Советского Союза лишней не будет.

Вот что ему сказать в таком случае? «Отвали, чувак» или «будет сделано»? То-то и оно, хочется и рыбку, как говорится, съесть… Ладно, пока у меня один фиг еще ничего не вышло с песнями в финансовом плане, не будем бежать впереди паровоза.

Кстати, слушая музыкальные программы на радио или проглядывая их аналоги на ТВ, читая газеты и журналы, обратил внимание, что «Битлз» не имеют той популярности, какая у них была в мое время. Не знаю, то ли дело в том, что я позаимствовал немного песен для «Апогея», то ли что-то еще, но «Битлз» были «одни из».

А еще Леннон ну просто отжигает. Я слышал эту историю в той реальности, услышал от Олдхэма и в этой. Два года назад на концерте «битлов» в присутствии королевской семьи Джон заявил: «Тех, кто сидит на дешевых местах, просим аплодировать. Остальные могут ограничиться позвякиванием своих украшений!». Нет, ну он просто красавчег! Хоть сейчас его в комсомол принимай, да я бы ему и рекомендацию написал.

А в одном из журналов Леннон, к слову, обо мне упомянул. Ну не в том смысле, что Леннон хвалил меня как музыканта, он прошелся по политическим темам.

«Нам говорят, Советы пытаются захватить Европу, – вещал Джон. – Но я вижу наоборот, сейчас они открыты как никогда. Например, русский футболист в Англии. Заметьте, не англичанин играет в СССР, а наоборот, тогда как нам говорят, что мы самая свободная нация в мире. Такое лицемерие меня просто выводит из себя».

Ну не знаю, это ли является показателем демократии. Может, английского игрока в наш футбол и не пустили бы, может, демократия в том, что как раз англичане пригласили меня к себе.

– Сэр, ваш билет, пожалуйста!

Голос билетерши в массивных дверях театра вывел меня из задумчивости. Я протянул благообразной старушке картонный прямоугольник контрамарки, от которого она оторвала «контрольку», и прошел в фойе. А ничего так, впечатляет. В обеих жизнях здесь я был впервые, и хотя много чего на том веку перевидал, все же позолота, картины на стенах и лепнина на потолке внушали уважение. В толпе бродящих по фойе театралов встречались как совсем дряхлые, так и мои ровесники. А одна пара даже притащила с собой сына лет 10, хотя я не был уверен, что ребенку будет интересно наблюдать за перипетиями жизни античных персонажей.

Хелен в образе Клеопатры смотрелась весьма мило, я бы даже сказал, с налетом сексапильности. Какой-нибудь критик из будущего заявил бы, что актеры переигрывают, гипертрофируя выражения чувств, перебарщивают с заламываниями рук и закатываниями глаз. Но публике нравилось, и на поклонах актерам – Хелен в первую очередь – устроили овации и забросали охапками цветов.

Я тоже вручил ей букет из 19 белых роз, символизирующих ее возраст количеством и невинность цветом. На цветы у меня ушли почти все остатки моих денег и, выходя из цветочного магазина, я не без сожаления подумал, что, вероятно, поспешил с отправкой половины зарплаты родственникам. Зато я мог пригласить Хелен после премьеры в паб на Флинт-стрит, где меня обещали кормить и поить бесплатно. Если Руперт не изменит своему обещанию, конечно, в противном случае моих оставшихся на жизнь денег хорошо бы хватило на оплату счета. Но хозяин заведения свое слово держал, посадил нас за лучший столик и обслужил по высшему разряду. Ближе к полуночи я проводил Хелен до дверей ее дома, вернее, отвез на такси в пригород Лондона, сдал, можно сказать, родителям на руки, и на практически последние деньги на том же таксомоторе уже за полночь приехал домой. Вроде и тренировки не было сегодня, но я чувствовал себя настолько уставшим, что рухнул в постель, проигнорировав даже традиционный душ.

Глава 4

Я лежал в теплой постели и следил за вальяжно парившими за оконным стеклом хлопьями снега. Это был всего лишь третий или четвертый раз, когда за всю лондонскую зиму я увидел снег. А ведь уже конец февраля!

Настенные часы в виде футбольного мяча с эмблемой «Челси» – подарок еще с моей презентации – показывали половину девятого утра. Как хорошо, что сегодня нет утренней тренировки. Потянувшись, еще какое-то время нежился под одеялом, пока в животе не заурчало. А что, позавтракать – идея неплохая. Английский завтрак в виде яичницы с кусочком завалявшегося в холодильнике бекона, и кружка ароматного чая с намазанным на тост маслом – это я вполне мог себе позволить, несмотря на более чем скромные финансовые возможности.

Наконец, последний раз потянувшись, выковырял себя из-под оделяла. Сделал несколько разогревающих упражнений. Вроде и батареи греют, а все равно как-то прохладно. Пока махал руками, взгляд упал на лежавший на столе лист бумаги, вырванный из тетрадки в клеточку и исписанный аккуратным ученическим почерком. Не моим, с почерком у меня всегда была беда.

Не удержавшись, взял в руки полученное накануне письмо от Лисенка и еще раз его перечитал.

«Привет, Ежик! Как же я ужасно по тебе соскучилась! Вчера ты мне вообще приснился, а сон был такой… нехороший. Как-будто между нами пропасть, а ты стоишь на другом ее краю, и грустно так мне улыбаешься. И такая печаль в твоих глазах… Просыпаюсь – а лицо мокрое от слез. Твою фотографию, этот маленький прямоугольничек бумаги храню у сердца. Помнишь, где ты улыбаешься? Я знаю, что это ты мне улыбаешься, и оттого на душе становится светлее.

С учебой и дома все хорошо, а с гимнастикой я решила закончить. Очень трудно совмещать спорт и учебу, не представляю, как ты умудряешься играть в футбол на таком высоком уровне и сочинять песни. Решила сосредоточиться на получении высшего образования. Для гимнастики я все равно уже старая… Да-да, не смейся, это в футбол можно играть до тридцати, а в художественной гимнастике 20 лет – критический возраст. А мне уже почти 20. Тренером себя я не вижу, поэтому приоритет отдала учебе.

Кстати, а как у тебя с учебой дела обстоят? Ты же вроде в музучилище на заочном? Будешь потом сдавать все экзамены экстерном?

С твоими я не пересекаюсь, иногда перезваниваемся с Алевтиной Васильевной и Катей. У них тоже все нормально, ну они, наверное, и сами тебе пишут.

А я недавно подобрала на улице котенка. Мама с папой были не против, чтобы я его оставила, наверное, и у меня, и у него был очень жалостливый вид. Он такой маленький, такой забавный, весь какой-то всклокоченный, и я решила его назвать… Ежиком. Надеюсь, ты не против, если у тебя в моей квартире появится тезка? Обещаю хранить тебе верность! Скучаю, целую, твой Лисенок!'

Я всунул листок в конверт, выдвинул ящик стола и положил послание к остальным письмам, коих набралось пока четыре штуки. По одному от мамы и сестры, и вот уже второе за два месяца от Ленуськи. Невольно кинул взгляд на облеченные в рамки фотографии. На одной – мама с Андрейкой на руках, Ильич и сестра, на второй – задумчиво-романтичная Ленка с заплетенными в косички волосами. В горле как-то разом пересохло. С Лисенком-то понятно, она моя девушка, но семья-то – Егора Мальцева, а не Алексея Лозового. И все же они для меня уже стали родными, вот что хочешь делай – а не могу думать о них как о чужих людях.

Письмо я получил вчера в консульстве, куда как раз относил свои – родным и Лисенку. Федулова увидеть не удалось, да я особо и не стремился, корреспонденцию получил-передал рядовой сотрудник консульства. Вскрыть письмо решил дома, оттянув приятное событие, а по пути зашел в парикмахерскую „У Дженни“, которую мне посоветовали парни из клуба. Оказалось, что там стрижется полкоманды, причем недорого и вполне стильно. С меня, узнав, что я тоже из „Челси“, взяли за стрижку всего полтора фунта. Честно говоря, не знаю, какие в Лондоне расценки на подобного рода услуги, может, полтора фунта считается и дорого. Но думаю, что парикмахерша не стала бы меня обманывать, зная, что я рано или поздно правду все равно узнаю. Как бы там ни было, в моем кошельке осталось двенадцать фунтов и пятьдесят пенсов. На это я должен был жить еще целых две недели. Теперь придется экономить на всем, включая пропитание. Благо что хотя бы на выездах нас кормят, но с основном приходится рассчитывать на самого себя. Так, и где у нас тут магазины для бедных? Или будем рассчитывать на „Старый чеширский сыр“?

А ведь я еще мечтал купить здесь приличную гитару… Наивный! Знал бы – захватил из дома, а то поленился тащить, и вот теперь даже побренчать не на чем.

Кстати, не пора ли напрячь Эндрю с организацией моего выступления? Как-никак даже десятка фунтов, при виде которой я ухмылялся про себя в гримерке после концерта „роллингов“ в клубе „Crawdaddy“, сейчас стала бы для меня хорошим подспорьем. А концертную программу я уже в принципе составил. Даже две, невзирая на то, что у меня не было инструмента, чтобы просто порепетировать. Все, как говорится, из головы.

Одна программа – небольшая, под акустическую гитару, составляя ее, я предполагал, что вряд ли мне дадут сцену хотя бы на час. Скорее всего, невзирая на мои композиторские заслуги в Союзе, кинут на разогрев перед теми же „роллингами“. А вторая программа была рассчитана на час-полтора, причем с полноценным аккомпанементом, ритм-секцией, соло-гитарой, которую я героически взял бы на себя… А где искать аккомпаниаторов? На ум приходят только все те же „роллинги“, кого еще Олдхэм мог бы мне подсунуть в качестве аккомпанирующего состава?

В будущем, конечно, можно было бы попытаться сколотить свою группу. Музыкантов в Англии сейчас пруд пруди, каждый день группы рождаются и умирают, на плаву остаются единицы. Так что зацепить пару тройку приличного уровня музыкантов, думаю, особого труда не составило бы. Но, во-первых, в Англии я трудоустроен прежде всего как футболист, а не как музыкант. И во-вторых, у этого футболиста через несколько месяцев истекает контракт, и он вполне может вернуться в Союз, невзирая на качественную, даже по моим ощущениям, игру.

Невольно вспомнилось, как по молодости мы все видели себя рок-н-рольщиками. Но жизнь нас быстро обломала, поставив перед выбором: либо рок и вечное недоедание с милицейскими облавами, либо более-менее сытая жизнь в качестве ВИА при какой-нибудь филармонии. Я тогда как раз первый раз женился, и вопрос с финансированием стоял весьма остро. Потому и сдался, предпочтя попсовую халтуру при филармонии голодной рокерской свободе. А затем так и не смог выбраться из этой колеи. А тут, получается, судьба подбросила мне шанс попробовать все сначала, пусть и не на Родине. И смогу ли я им воспользоваться – тот еще вопрос.

Между тем в местном музыкальном журнале появилась небольшая заметка о новом, третьем по счету альбоме группы „Апогей“. Однако… Видно, ребята поняли, что теперь от меня долго не дождутся новых песен, и решили взяться за дело собственными силами. Ну-ка, и что пишет пресса?

„Советская группа „The Apogee“ выпустила свой третий альбом под названием „Background“ По сравнению с предыдущими двумя сборниками, автором которых является ныне футболист „Челси“ Egor Maltseff, новый получился не столь удачным. В то же время пара вещей в альбоме вполне даже приличного уровня, возможно – потенциальные хиты, да и остальные песни выдерживают определенный стиль. Для обычного альбома групп уровня „Herman's Hermits“ или „Manfred Mann“ такое положение было бы в порядке вещей. Но первые два альбома группы „The Apogee“ настолько подняли планку, что поневоле ждешь от музыкантов работы высокого уровня. Впрочем, не исключено, что какие-то песни – прежде всего надежда на „Smooth“ и „From the inside“ – попадут в чарты UK и Соединенных Штатов. И возможно, что даже займут в них высокие места. Запасемся терпением“.

Вот так вот, помнят, демоны, кто хиты сочиняет! А ребятам я мог бы помочь, но не раньше, чем вернусь в СССР. Что я им, песни по переписке буду отправлять? Нет уж, я должен присутствовать на репетиции, и одобрить каждую вещь, еще не хватало, чтобы они слажали где-то, а меня как автора в этом обвинили. Так что пусть ждут моего возвращения, чем-нибудь я их, возможно, и порадую. Хотя, не могу не отметить, молодцы, не стали сидеть сложа руки, интересно было бы послушать, что они там сочинили. Может впрямь что-то стоящее?

Очередной матч чемпионата мы играли против „Ноттингем форест“, который в моей реальности в конце 70-х дважды подряд выигрывал Кубок европейских чемпионов. Сейчас, правда, это была весьма посредственная команда, однако же, способная, как и любой клуб Лиги, преподнести сюрприз.

Перед матчем „лесники“ лишились своего основного голкипера, на последний рубеж им пришлось ставить молодого сменщика, поэтому Дохерти посоветовал бить как можно чаще. Ха, мог бы и не советовать, в Англии и так лупят по воротам при первой возможности. Ну разве что я пытаюсь привнести зачатки комбинационного стиля, и Томми меня за это не то что хвалит, но и не ругает. А раз не ругает – можно продолжать в том же духе. Что я и проделывал в игре против „Ноттингема“ раз за разом. К счастью, мои партнеры уже начали кое-что перенимать из моего арсенала, те же „стеночки“, после одной из которых в начале второго тайма мне удалось выйти один на один с вратарем „лесников“. Однако тот самый 18-летний сменщик успел сократить угол обстрела и парировать удар. Вообще парень здорово смотрелся, что, однако, не уберегло его команду от пары пропущенных мячей, которые принесли „Челси“ победу с сухим счетом. Правда, немного расстроился, что не я стал их автором.

После игры я отправился ужинать к Адамсу-младшему, тот в очередной раз угостил меня своей фирменной картошкой с рыбой, сырной нарезкой и кружкой пива – от бОльших доз я решительно отказывался в угоду режиму.

А дома, не успел я переступить порог, затрезвонил телефон.

– Хей, привет, Егор! Это Эндрю, узнал?

– О, привет, теперь узнал.

– Я тебе полдня пытаюсь дозвониться…

– Так у нас игра была с „лесниками“, а после я ужинал в пабе, только домой зашел.

– Черт, сегодня же тур, я и забыл… Как сыграли?

– Выиграли 2:0. У меня был момент, но я его запорол.

– Ерунда, ты и так забиваешь чуть ли не в каждой игре… Я вообще-то звоню, чтобы узнать, готов ли ты выступить на следующей неделе в клубе „Flamingo“, на разогреве у малоизвестной, но перспективной блюзовой певицы из Штатов Дженис Джоплин? Это на Уордор-стрит. Помнишь знаменитое „Дело Профьюмо“?.. Хотя откуда, ты же только приехал, а это было в 62-м…

Охренеть, еще и Джоплин подъехала! Рок-паноптикум растет и ширится. Моррисон с Хендриком, часом, не планируют отыграть в каком-нибудь лондонском клубе? Ну а что, тоже уже, наверное, считаются молодыми, но перспективными. А меня, глядишь, к ним на разогрев.

– В общем, если у тебя готова программа, то 28 февраля можешь представить ее на публике, – продолжал Олдхэм. – Надеюсь, „Челси“ в этот воскресный день не играет?

– Даже если бы играл – я уж нашел бы в себе силы исполнить несколько сетов. Другое дело, что накануне матчей нам рекомендовано ложиться спать пораньше. Но последний день зимы как раз выпадает на окно между играми со „Сток Сити“ и „Питерборо“, так что в принципе… почему бы и нет? Кстати, у меня две программы – акустическая сольная и в составе пока еще несуществующей группы.

– Думаю, с группой было бы лучше, но это и больше гонораров платить, – задумчиво протянул Эндрю. – Тем более дебют, можно попробовать отыграть акустику, если народу понравится – тогда резон перейти на следующий уровень.

– Ну акустику так акустику, это хоть завтра. Единственное – найдешь мне приличную гитару напрокат?

– Не вопрос, какая модель тебя устроит?

– Помнишь, в гримерке я играл на „Martin-D45“? Она вполне подойдет. А еще лучше получить инструмент накануне, я хоть дома порепетировал бы.

– Договорились! Кстати, играть будешь минут тридцать, не больше, наберешь материала?

– Сольная программа где-то на полчаса и рассчитана, так что не переживай. А сколько гонорар, если не секрет?

– Э-э-э… Ну, если бы с группой – тогда по семь фунтов на каждого вышло бы, а так получишь двенадцать. Пойми, я ведь тоже рискую, еще неизвестно, как тебя примет публика.

– Будем надеяться, что не освистают.

Эх, тут я с тоской вспомнил наше московское трио. С Ивановым-Крамским и Каширским выступление получилось бы вполне удобоваримым, а так придется отбиваться в одиночку. Ладно, я как-никак по той-то жизни профессиональный музыкант, инструментом владею прилично, выкарабкаемся. Еще и не в такие передряги попадал. Особенно если вспомнить, как на одной подмосковной даче работал на корпоративе перед ворами в законе… Хотя лучше не вспоминать.

Итак, выступает Джоплин, то есть народ соберется потусить под ритм-энд-блюз в угаре марихуаны. Или LSD, как-то еще не интересовался, что сейчас молодежь вкуривает или всасывает. По идее и я должен исполнять что-то блюзовое. Хрен знает, прокатит или нет, придумывать что-то новое не было ни малейшего желания, но моя программа состояла практически полностью из баллад. Будем надеяться, что меня не закидают пустыми пивными бутылками. Или даже полными, что, наверное, более чревато при прямом попадании в голову.

О мероприятии я решил Федулову не докладывать. Ни к чему лишние вопросы, надеюсь, он и не узнает про этот междусобойчик в одном из ночных клубов Лондона. А двенадцать фунтов будут точно не лишними, учитывая, что до зарплаты у меня оставалось денег всего ничего. Хорошо еще, что до района Фулхэм, где находились „Стэмфорд бридж“ и штаб-квартира „Челси“, от моего дома было не так далеко, поэтому я мог позволить себе пешую прогулку, а не тратиться на метро, автобус и тем более такси.

В субботу, 27 февраля, я получил в свое распоряжение обещанную гитару вместе со вполне приличным кофром, и весь вечер гонял программу, прикидывая, как это будет выглядеть завтра в прокуренном зале ночного клуба. Поневоле вспомнились „квартирники“ молодого Алексея Лозового, как сидели на кухнях до утра, перебирая струны и гоняя чай из опилков. Может, и здесь, в Лондоне, устроить нечто подобное? Собирать молодых рокеров, кое-кто из которых уже вкусил славы, и петь друг другу песни под настоящий, ароматный чай? Вот только режим может полететь к чертям. В общем, с этой мыслью надо будет как-нибудь переспать.

А на следующий день я появился на Уордор-стрит-33 за час до своего выхода на сцену. Олдхэм меня уже поджидал, показал мне место моего будущего выступления. Пока клуб напоминал вполне цивильное заведение, люди выпивали и закусывали, а на небольшой сцене темнокожие музыканты негромко наигрывали джаз, под который некоторые посетители медленно двигались на танцполе. Как-то и не верилось, что через час-другой здесь будет настоящий ад. Или я все же немного преувеличиваю?

За полчаса до начала моего выступления к черному ходу подъехала Джоплин вместе со своей группой из трех музыкантов – явно не „Big Brother & the Holding Company“, с которыми она скорешится только летом этого года. Н-да, недаром в университете, где она училась, в одной из студенческих газет ее назвали „самым страшным из парней“. Было в ней что-то… мужиковатое. Да еще торчавшая изо рта сигарета…

Но в то же время от Дженис исходили какие-то располагающие флюиды, мне редко в жизни – в той и этой – встречались люди, обладающие таким магнетизмом. Плюс на это накладывалось понимание, что я лицезрею очередную легенду рок-музыки, которая выбрала лучший мир в возрасте всего 27 лет. Хендрикс, Джоплин, Моррисон… Они ушли один за другим, меньше чем за год, все практически ровесники. И всех сгубили алкоголь или наркотики, а скорее и то и другое. Предупредить их? А смысл? Все равно как кололись, пили, курили – так и продолжат это делать, отыскивая в угаре вдохновение. Деструктивные личности, и при этом некоторые из них, как та же Джоплин, притягивали к себе людей.

– Дженис, а это русский футболист, он сегодня играет у тебя на разогреве, – представил меня ухмыляющийся Олдхэм.

– Футболист? Из России? – удивилась прокуренным голосом певица, переводя взгляд с меня на Эндрю и обратно.

– Да, он играет за „Челси“, и при этом сочиняет классные песни! У себя в Союзе он считается неплохим композитором. Недавно один потенциальный хит написал, кстати, для моей группы „Роллинг Стоунз“. А сегодня выступит под акустическую гитару.

– Что будешь петь? Блюз, ритм-энд-блюз, рок-н-ролл? – спросила меня Джоплин.

– Ну, на блюз это не очень похоже. Даже затрудняюсь определить жанр, что-то роковое, но не рок-н-ролл… Надеюсь, что публике понравится.

– Да уж, постарайся не облажаться, парень, не испогань мне выступление.

Хе, девушка весьма прямолинейна, что, впрочем, я помнил из прочитанных в будущем на эту тему газетных и журнальных статей.

Дженис и ее парни скрылись в гримерке, мне же в качестве гримуборной был отведен совсем маленький закуток. Делать там было нечего, переодеваться и гримироваться я не собирался, поэтому просто ждал, когда можно будет проверить звук.

Между тем на Уордор-стрит у дверей заведения выстроилась очередь из довольно шумных молодых людей. Это я увидел, высунувшись из оконца второго этажа, в какой-то момент даже появилось глупое желание плюнуть кому-нибудь на голову. Но все же сдержался. Это ж моя аудитория, потенциальные поклонники, что ж я им на бошки еще и гадить буду?

Ух, что-то сердечко колотится, как в былые времена. Нет, ребята, скажу я вам, что выход на поле переполненного стадиона и выход на сцену перед залом пусть даже на полторы сотни человек – две большие разницы. Не знаю, как это объяснить, но сердце бьется в другом регистре. Вот и в этот раз, ожидая в боковом коридорчике, когда меня объявит Олдхэм, я крепко зажмурил глаза и пытался привести себя в равновесие, пожалев, что отказался от предложенного Эндрю стаканчика виски.

– Леди и джентльмены! Все вы, конечно, с нетерпением ждете появления на этой сцене талантливой певицы из Соединенных Штатов Дженис Джоплин. И вы ее увидите и услышите, это я вам гарантирую! Но чуть позже. А пока позвольте представить вам русского футболиста из „Челси“ Егора Мэлтсэфф…

– Он что, в футбол тут будет играть? – выкрик из толпы.

– Уверен, что он мог бы и сыграть, но сейчас он будет играть музыку, свою музыку, и исполнять собственные песни. А после этого вы можете выразить о нем свое мнение. Прошу!

Ну что ж, пора! При моем появлении народ встрепенулся, кто-то свистнул, кто-то закашлялся…

– Эй, коммунист! Спой нам гимн Советского Союза!

По залу прокатился хохот. Ладно, настанет время – еще услышите советский гимн, и не раз. А пока будем брать вас за жабры вокально-инструментальным творчеством. Елки-палки, а это еще что?! На задние сцены был растянут… красный, серпасто-молоткастый флаг! Ну Эндрю, ну паразит, когда только успел! Ладно, этот факт мы после обсудим.

– Всем привет! – заняв место на высоком стуле и откашлявшись, говорю в микрофон. – Меня зовут Егор, по-английски, наверное, Джордж, я не против, как вам удобнее. Когда-то я был простым московским подростком, не самым благополучным, по-вашему, хулиганом. Но в один прекрасный момент я схватился за оголенный провод и потерял сознание. А когда очнулся, то мир вокруг меня изменился. Вернее, мир остался прежним, а изменился я. И понял, что жизнь нужно менять. Открыл в себе талант к футболу и музыке. Как я играю на поле – многие из вас, я уверен, могли убедиться…

– Да, я видел, как он играет, – выкрикнул долговязый парень в короткой куртке. – Этот Джордж реально крут.

– Спасибо, но теперь вам предстоит убедиться, какой из меня музыкант. Надеюсь, я вас не разочарую.

Начал с песни из репертуара „скорпов“ – „Holiday“, при этом присматриваясь к публике. Пока народ в непонятках. Шли, в общем-то, оторваться на Джоплин, а тут перед ней какой-то русский футболист на одинокой гитаре тренькает. Хотя тренькает что-то вполне мелодичное и душевное.

А как вам „Knockin“ on Heaven's Door»? Черт, как же теперь без нее Боб Дилан… Эх, ну теперь уже, как говорится у нас славян, снявши голову, по волосам не плачут.

Кстати, если кто не знает, «Losing My Religion» ввиду отсутствия мандолины и под гитару неплохо играется. Зрители это одобрили, и еще как!

«Soldier of Fortune» я разучивал лет сорок с лишним назад, вчера только решил повторить после столь долгого перерыва. К счастью, текст не забыл, а уж ноты тем более.

Добавил депрессивного гранжа в виде «Come As You Are» и «Heart – Shaped Box» от Курта Кобейна. Черт, а народ-то завелся, и ведь не орут, черти, а реально СЛУШАЮТ. А некоторые еще и покачиваются, взявшись за поднятые вверх руки. Несколько человек зажигалки свои включили, огоньки медленно плавают в сумраке зала. Красиво, однако!

А это кто там из боковой двери выглядывает? Ха, сама Дженис и, похоже, ее всерьез пробрало. Недаром и про сигарету забыла, бычок тлел уже почти между пальцев, эдак и обжечься недолго. И не понять, какие чувства испытывает, то ли вне себя от злости, то ли не ожидала, что русский футболист такое на сцене умеет вытворять.

А на десерт я приготовил пару замечательных баллад от «Metallica» – «The Unforgiven» и «Nothing Else Matters». Гитарная партия в обоих случаях не такая уж и сложная, как могло бы показаться непосвященному на первый взгляд, многие со страхом брались за ту же «Nothing Else Matters», но в итоге оказывалось, что не так страшен Джеймс Хетфилд, как его малюют. Во всяком случае, я когда-то освоил эту гитарную партию меньше чем за час. Какой же я молодец, что моя любовь к качественной музыке не утонула в океане попсы…

– Еще! Русский, давай еще!

Глядя на беснующуюся толпу, я чувствовал, как меня распирает гордость. Совесть, впрочем, малость трепыхнулась, намекая, что я тут, собственно, жирую за счет других авторов, так что мне пришлось пинками загонять ее под лавку. Эти авторы еще что-нибудь сочинят, может, я наоборот делаю добро, заставляя того же Дилана придумывать новые хиты.

– Ладно, – как бы нехотя соглашаюсь, – но только одну песню, потому что близится время Дженис, а я не хотел бы отнимать ее у вас. Песня называется «Try», а о чем она… О мужчине и женщине, о нас с вами, о любви.

Ну да, та самая вещица в исполнении Pink, которую я полгода напевал после того, как впервые услышал. Вновь вооружившись медиатором, без которого тут должного звучания не добьешься, начинаю петь, только в последний момент догадавшись в первой строчке заменить «he's doing» на «she's doing». Нет, можно было оставить как бы от лица женщины, в СССР в это время без вопросов, а тут небось гомосятина уже процветает, еще не так поймут. А оно мне надо?

Как бы там ни было, сцену я покидал под вопли полутора сотен новообретенных фанатов. По пути столкнулся с Джоплин, следом за которой тенями двигались ее музыканты. Только что она хмурилась, а сейчас, проходя мимо меня, улыбнулась и подмигнула. От сердца отлегло, надеюсь, блюзвумен меня не сильно взревновала к слушателям.

– Это было круто! – высказалась Дженис в микрофон, отодвинув малость опешившего Эндрю в сторону. – Выступать после этого парня даже как-то стремно. Но ничего, мы постараемся вас взбодрить. Только потерпите еще несколько минут, нам тоже нужно настроить звук.

Не успел оказаться в гримерке, как следом влетел Олдхэм.

– Егор, это было нечто! Честно, я сам не ожидал, что ты так здорово выступишь. Что это за стиль? Фолк? Кантри?.. Нет, тут какая-то смесь стилей… Но как ни крути, а было потрясающе!

– Согласен, народу понравилось, – натянув на лицо маску хладнокровного убийцы, ответил я. – Эндрю, откуда на сцене взялся советский флаг?

– Я здесь ни при чем! Это команда Дженис притащила его с собой, сами и повесили. Может, они все коммунисты, хочешь – сам у них выясняй.

– Хм… Понятно… А где мои деньги?

– Ох, да разве я мог бы тебя обмануть?! Держи, вот твои двенадцать фунтов… Слушай, Егор, я хочу организовать еще одно твое выступление. Только не на разогреве, а сольное. Уверен, после сегодняшнего концерта слух о тебе разнесется по всему Лондону. В смысле, так-то тебя и так уже знают, но теперь узнают и как музыканта. Ну так что, готов еще раз выступить? Если хочешь, можем набрать тебе сессионных музыкантов.

Я с тоской подумал про Федулова. Узнай он, что я левачу с концертами – такого можно ожидать! Блин, и хочется, и колется…

– Я подумаю, Эндрю, над твоим предложением.

Продюсер исчез, а я все часовое выступление Джоплин просидел в своей гримерке, откинувшись в потертом кресле, с закрытыми глазами, и сквозь опущенные веки краснотой просвечивал свет лампы без абажура. А ведь изначально собирался так же из бокового прохода послушать выступление легендарной в будущем певицы. Но что-то не было сил, наверное, все оставил на сцене. Да и нужно было как-то переварить впечатления от своего концерта.

Наконец шоу завершилось, слышно было, как публика кричит и свистит, а Дженис благодарит зрителей за внимание. Потом шаги нескольких человек по коридору, хлопнувшая дверь соседней гримерки. Ладно, чего сидеть-то, домой двигать надо. Блин, только гитару не мешало бы вернуть Олдхэму, чужая все-таки.

И где его носит? Ха, понятно, все такой же возбужденный голос Эндрю доносился из-за двери комнаты, занятой Джоплин и ее музыкантами. Вежливо постучал, потом толкнул дверь.

– Эндрю, я хотел тебе вернуть инструмент…

– Заходи, – махнула мне Дженис. – Присаживайся.

Возле нее на столике стояла откупоренная бутылка джина, а во рту дымилась опять… нет, не сигарета, а что-то самопальное с характерным запахом.

– Будешь? – протянула она мне обмусоленный косячок.

Твою ж мать, я уже и забыл, когда последний раз втягивал в себя насыщенный «каннабиноидами» дым. Надеюсь, от пары затяжек меня не вырвет и в пляс не пущусь…

А ничего так, качественная травка. Затянулся даже три раза, после чего Дженис отняла у меня «самокрутку» и косяк пошел по кругу.

– Слушай, а правда, ты коммунист? – неожиданно спросила она меня.

– Пока нет, – честно признался я.

– А я вот думаю, может, мне в компартию вступить… Даже достала какой-то труд Ленина, но мало что поняла из его рассуждений. А вот мой сосед по дому, Линдон, он как-то доходчиво все объясняет. Он в компартии уже три года, правда, ему голову недавно проломили какие-то уроды, Линдон теперь левым ухом слышать перестал, но я почему-то после этого еще больше захотела вступить в компартию.

Затем разговор как-то незаметно свернул на музыку, я вновь удостоился похвалы от Дженис, которая поинтересовалась, где можно достать мой альбом именно с этими песнями. Выяснилось, что еще нигде, но вероятно, это дело ближайшего будущего. Во всяком случае, так всех заверил Эндрю, после чего принялся рассчитываться с Джоплин и ее музыкантами. Чтобы их не смущать, я на секунду отвлек Олдхэма, показав ему, что у стены стоит гитара в кофре, и вежливо откланялся.

Да, думал я, сейчас ни «роллинги», ни «битлы», ни та же Джоплин особых эмоций у любителей музыки не вызывают. Нет, фанаты есть, как не быть. Вон, к примеру, ливерпульская четверка уже вызывает у некоторых особо впечатлительных дам истерику. Но все это ничто по сравнению с тем, какого статуса добьются исполнители спустя десятилетия, и многие, причем, посмертно. И только я с высоты своих лет понимаю, с кем удостаиваюсь чести общаться накоротке. И даже сочинять песни для тех же «роллингов», хотя и придуманные не мною. Но это уже, как говорится, совсем другая история…

А через пару дней на предпоследней полосе таблоида «The Sun», где регулярно описывалась жизнь звезд, появился отчет о концерте Джоплин, в котором была упомянута и моя персона. Мало того, рядом с фотографией будущей королевы ритм-энд-блюза красовался снимок, где я был запечатлен в весьма удачном ракурсе. Странно, я должен был бы заметить фотовспышку… А в целом мое выступление удостоилось самых лестных слов, было названо психоделической музыкой и выражалась надежда, что вскоре о молодом русском все заговорят не только как о футболисте.

Звонок от Федулова раздался буквально через час после того, как я прочитал газету.

– Егор Дмитриевич, что же вы делаете?!

– Что такое, Леонид Ильич?

– Что такое? Это вы меня спрашиваете, что такое?!! Егор, вы, наверное, забыли, зачем вы приехали в Лондон? Почему я открываю свежий номер «The Sun» и вижу фотографию Егора Мальцева в каком-то ночном клубе, выступающим перед обкуренной и накачанной алкоголем толпой?

– Ну это вы утрируете, Леонид Ильич, люди выглядели вполне адекватными. Тем более отзыв в газете положительный! Да и песни, можно сказать, звучали правильные. Некоторые о любви, некоторые с философским подтекстом, а некоторые о несправедливости устройства капиталистического мира.

– Да? Интересно… И где же вы, Егор, так быстро английским овладели?

В голосе сотрудника советского консульства послышался металл, от которого у меня по спине пробежали мурашки.

– Так ведь с педагогом занимаюсь, бывшего эмигранта подсунули, дедульку лет семидесяти, у него не забалуешь. Чуть что – учебником по лбу. И бьет ведь больно как пенсионер! Но я сам далеко не уверен, что грамотно составил тексты для песен, хотя от зрителей нареканий вроде не было.

– Хм, это мы в курсе, насчет педагога, – вроде как смягчился Федулов. – Поймите, Егор, что Советский Союз делегировал вас в капиталистическую державу в качестве футболиста, а не музыканта. Чтобы вы прославляли честь советского футбола на английских полях, а не распевали перед… Ну, не буду повторяться. Да еще и флаг СССР растянули, вон на фото кусок стяга торчит.

– А вот это к команде Дженис Джоплин, которая выступала после меня. Они вешали. А Джоплин вообще хочет в компартию вступить. Спрашивала моего совета.

– А вы что?

– А что я? Вступай, говорю, читай Маркса, Ленина, все в таком духе.

– Да? Хм… Но все равно насчет этого концерта мне придется доложить куда надо. И я не уверен, что ТАМ одобрят ваши действия.

– Я понял свою ошибку, Леонид Ильич.

– Рад за вас… Ладно, отдыхайте, у вас завтра игра с «Питерборо» если я не ошибаюсь?

– Да, с ними.

– Желаю успеха, Егор! И забейте там гол-другой, не забывайте, что вы несете в Англии знамя советского спорта.

Глава 5

Умеют же, когда надо, решать вопросы оперативно. Буквально через день, не успел я как следует отоспаться после победного матча с «Питерборо Юнайтед» – Федулов оказался провидцем – в моей квартире раздался телефонный звонок. Зевая, я прошлепал к трезвонящему в коридоре аппарату.

– Алло!

– Товарищ Мальцев?

Голос был незнакомый, что меня сразу напрягло.

– Да, я. А с кем имею честь?

– Это Топорков, Василий Кузьмич, э-э-э… представитель консульского отдела. Надеюсь, я вас не разбудил?

– Ну-у, не то чтобы… Все нормально, товарищ Топорков.

– Замечательно, тогда я сразу к делу. Видите ли, Егор, я по поводу вашего недавнего выступления в клубе «Flamingo».

О боже, опять! Что еще на этот раз?! Депортируют на родину в наручниках?

– У меня уже был разговор по этому поводу с товарищем Федуловым, – вызывающе вежливо говорю в трубку.

– Да, я в курсе, потому и звоню. Не могли бы вы подойти в консульство с текстами ваших песен? Дело в том, что мы получили просьбу переправить их в СССР, где тексты должна утвердить соответствующая комиссия.

– Да ну зайду, сегодня не обещаю, но завтра можно.

Забегая вперед, скажу, что ни по одному тексту претензий не было, да я и сам перед тем, как отнести их в консульство, как следует перечитал. Вроде бы нигде капиталистический строй не прославляю, содомию и прочие мерзости не рекламирую… Хотя, конечно, волновался, чего уж скрывать, кто знает, что там на уме у людей, которым доверят вершить правосудие над песнями легендарных музыкантов.

Между тем чемпионат страны двигался своим чередом. И нашим следующим соперником был не кто-нибудь, а сам «Манчестер Юнайтед» – лидер турнира, от которого мы отставали на одно очко. Да еще и играли на выезде, причем 13-го числа. Хорошо хоть не в пятницу, а в субботу.

Занимая место в клубном автобусе, я и не догадывался, что этот матч станет для меня знаковым, и после финального свистка я поневоле вспомню одну из лучших игр Аршавина в английской премьер-лиге. Но обо всем по порядку…

Итак, выехали из Лондона рано утром. До Манчестера пилить около 300 километров, значит, ехать почти 6 часов. Кстати, в «Челси», как и в других командах, свои традиции. Первым в автобус заходит и выходит тренер, затем капитан, помощник тренера, а я, как молодой и новичок – последний. Соответственно, и место мое в хвосте салона. Рассаживаемся, сразу же образуются группы по интересам, а интересов всего два. Большинство режутся в карты, причем на деньги, хотя и небольшие. Самое удивительное, в отличие от Союза, где картежники тоже составляли весомый костяк «Динамо», эти совершенно не маскируются. И тренер не делает замечаний, только после проигранной игры может высказать, мол, все силы за картами оставили, или что-нибудь в этом духе.

Вторая группа – любители притопить массу. А что, парни молодые, здоровые, практически все холостяки, контроль за ними минимальный, не то что в Союзе, где режим на первом месте. Так что чем они по вечерам и ночами занимаются, думаю, объяснять не надо. Вот и отсыпаются впрок. Помню, когда я первый раз поехал на выезд, зная, что спать и играть в карты не буду, подготовился по-своему. Автобус косился на меня добрых полчаса, как я неторопясь листаю страницы книги о похождениях Шерлока Холмса и доктора Ватсона на языке оригинала. Позже пару раз я видел, как некоторые игроки тоже пытаются читать, но надолго их не хватало. Жаль, еще не изобрели даже кассетного плеера, а то бы еще и музыку послушал через наушники. А может, и изобрели, но в местных магазинах что-то не встречал.

Кстати, еще одно заметное отличие СССР от Англии – чтение. В СССР был массовый книжный, газетный и журнальный бум. Читали все и вся, а потом в массовом порядке обсуждали прочитанное. В газетных киосках свежей периодики не было уже к 11 часам. Популярные журналы тоже исчезали практически сразу. Даже в библиотеку, как мне рассказывала Катька, просто так было не записаться. Правда, она и записывалась в читальный зал библиотеки им. Ленина, может, в другие храмы книг очередей и не было, сам-то я туда не шастал.

Читали в метро, автобусах, поездах, на работе… Помню, как к матери в больницу ни придешь – а это было раза три на моей памяти – медсестры сначала откладывали книги, а потом здоровались и предлагали пить чай. В Англии этого не было. Нет, в метро читали, но это были в основном студенты. Потом мне объяснили, что на острове культура чтения заперта в доме. Газеты читали после ужина, а книги в основном перед сном. В общем, я со своей книгой выделялся, как Штирлиц с парашютом на улице Берлина.

На этот раз я достал припасенный журнал «The Times Literary Supplement», или в переводе на русский «Литературное приложение», где имелась свежая рецензия на игру Хелен Миррер, которую я еще не успел прочитать.

– Эй, Егор, – тронули меня за рукав, – тебе тренер хочет что-то сказать.

Я поднял голову и увидел впереди обращенное ко мне лицо Дохерти. Делать нечего, придется подойти.

Не выпуская из рук журнал, направляюсь в голову автобуса. Дохерти, увидев в руках печатное издание, только хмыкнул и кивком головы предложил сесть на свободное место рядом.

– Скажи Егор, почему ты не играешь в карты, как все футболисты?

– Да не люблю я, пробовал, но не нравится. И в СССР не играл, только там меня об этом тренер не спрашивал, а наоборот ставил в пример. Предпочитаю хорошую книгу или журнал.

– Ну это я уже заметил, и вся команда заметила. И что ты нашел в «Литературном приложении»?

– Рецензию на игру одной моей знакомой.

– Кто она?

– Молодая актриса из «Олд Вик».

– Не та ли, что поджидала тебя после тренировки?

– Она самая…

– И как ее зовут?

– Хелен Миррен.

– Что-то не слышал о такой… Я, собственно, зачем тебя звал, – понизил голос Дохерти. – По возвращении в Лондон с тобой хотят поговорить хозяева клуба. Это по вопросу продления контракта на следующий сезон. Они уже связались с твоим советским руководством, но и ты не можешь остаться в стороне. Странная у вас система… Так вот, я им уже сказал, что мне и команде ты необходим. Пока оправдываешь вложения, хочется верить, что и в оставшихся матчах будешь демонстрировать высокий уровень.

– Спасибо, тренер! Вы меня, честное слово, обрадовали!

– Ну, я-то только тебе передал то, что слышал от боссов клуба. Ты, Егор, самое главное, сегодня вечером не разочаруй. Игра с манкунианцами не только принципиальная, но и в случае успеха даст нам шанс возглавить турнирную таблицу.

Да уж, порадовал Томми новостью! Я-то не против продлить контракт, тем более у меня тут по части музыки появились кое-какие завязки, о которых я полгода назад и мечтать не мог. Правда, еще свое слово должны сказать советские чиновники от футбола, а может, и не только от футбола, у нас же вертикаль такая, что иногда шею рискуешь сломать, если попробуешь задрать голову и увидеть, что творится у партийных небожителей. А тут еще завтрашний соперник, тоже не лаптем щи хлебают парни, что ни имя – то звезда английской лиги. Чарльтон, Лоу, Сэдлер, Бест, Херд, Коннелли… Полкоманды – будущие чемпионы мира. Или все же нет? Или все-таки найдется сборная, которая притормозит англичан? Почему бы это не сделать и советской команде… В той реальности в полуфинале уступили немцам, но в этот раз, может быть, состав будет выглядеть чуть иначе? Например, со мной на правом краю полузащиты и Стрельцовым на острие атаки! Эх, помечтать не вредно, но вот только что-то с Родины пока не телеграфируют, что я позарез нужен сборной. Кто у нас сейчас, кстати, тренер? Если не ошибаюсь, Николай Морозов, он же будет руководить сборной на чемпионате мира следующего года. В той реальности судьба нас так и не свела, Морозова не стало в 81-м, по слухам, убит в драке возле пивной. Может быть, на этот раз удастся поближе с ним познакомиться?..

Вернувшись на свое место, я снова открыл журнал и погрузился в чтение. Полполосы занимала фотография Хелен в гримерке, с улыбкой прижимающая к лицу большой букет роз. Одна, четыре, девять, пятнадцать… Остальные не видно, но, похоже, это и есть мой букет. Приятно, однако… А что там критика пишет?

Превосходная игра молодой актрисы, смелое режиссерское решение, классическое исполнение, заигравшее новыми красками, большое будущее, новое лицо на английской сцене… Что ж, видно, дебют удался. Вон как раскричались. Впрочем, я и так знал, что молодую актрису в будущем ждет успех. Только бы не испортить все, ведь в той реальности меня в ее жизни не было. А с другой стороны, ну кто я ей, по большому счету? Знакомый, сводивший в паб и проводивший до дому.

За три часа до начала матча автобус притормозил у кафе, где на нас заранее был заказан обед. Не очень обильный, учитывая, что впереди игра, насыщенный медленными углеводами. То, что за границей суп редкость – понятно, но фасолевый суп содержит те самые медленные углеводы, поэтому я давлюсь, но вливаю его в себя. Свежая капуста, шпинат, сельдерей… Хорошо хоть грибами разбавили, иначе впору выплевывать обратно в тарелку. Никак не привыкну к такого рода еде. То ли деле в пабе у Руперта Адамса-младшего!

Наконец мы на «Олд Траффорд». В раздевалке читаю программку к матчу «Манчестер Юнайтед» – «Челси». Ну а что, стоит всего 6 пенсов, раз уж бесплатно не дают, можно и купить. Красочная картинка притягивает взгляд: элегантный джентльмен в красном галстуке и красной розе в отвороте сюртука протягивает руку футболисту в красной же майке и белых трусах. На следующей страничке пишут, что в предыдущем матче манкунианцы обыграли «Вулверхэмптон Уондерерс» со счетом 3:0, и даже прилагается фото третьего гола, забитого Бобби Чарльтоном. Так, дальше даются ориентировочные составы, приглашение на следующий матч «Манчестер Юнайтед» и внизу рекламка боксерских поединков. Неплохо сделано, на память надо бы оставить…

Ага, оставил! Помощник Дохерти протягивает руку и вежливо, но настойчиво вытягивает у меня буклет:

– В клубный музей.

– Э-э, а сами-то что не купили?

– Опоздали, все уже разобрали.

Ну ерш твою медь! Слов нет, одни мысли.

– Парни, переодеваемся и на предматчевую разминку, – не дает позлиться Дохерти, торопя нас на поле.

И вот я выхожу на поле стадиона «Олд Трафорд»… В прошлой жизни я однажды присутствовал здесь в качестве зрителя, но сейчас все по-другому. Еще стоят старые колонны, поддерживающие крышу на Северной и Восточной трибунах, их заменят на современные консольные опоры в преддверии чемпионата мира, игры которого будет принимать и «Театр мечты», как еще называют этот стадион.

На другой половине поля мячик перекатывают футболисты «Манчестера». Пытаюсь угадать по лицам, ху из ху. Бесполезно, по ходу дела выясним. Помню только, что в первом круге манкунианцы нас на «Стэмфорд бридж» обыграли – 2:0, но тогда дело проходило еще без меня, а сегодня мы постараемся дать бой лидеру.

Трибуны уже наполовину заполнены, в наш адрес летят обидные выкрики, слово «пенсионеры» употребляется чаще других. Видимо, по мнению местной торсиды, это нас должно выводить из себя. Я только посмеиваюсь, что не ускользает от внимания сосредоточенного Харриса.

– Чего рот тянешь? Увидел что-то смешное?

– Да нет, анекдот вспомнил.

– Ну-ка?

– Во время футбольного матча один футболист собирается бить угловой, но тут свистит арбитр и начинает ему что-то объяснять. Пока футболист слушал арбитра, кто-то решил подшутить, заменив мяч таким же на вид, но только каменным. Наконец футболист разбегается, бьет по мячу и… Короче, очнувшись через некоторое время, он видит склонившегося над ним врача и спрашивает: «Доктор, что у меня с ногой?» «Порваны связки, повреждена большая берцовая кость, малая – раздроблена, стопа вообще вдребезги» «Неужели все так плохо?!» «Это еще что, ты бы видел того беднягу, который забил гол головой».

До Харриса дошло через пару секунд. После этого его разобрал такой смех, что остальные игроки тоже подтянулись узнать, в чем дело. Пришлось пересказывать анекдот, и вскоре вся команда дружно ржала. Манкунианцы с непониманием глядели на нас со своей половины поля, Дохерти тоже не мог понять, что так рассмешило его игроков.

В общем, столь непритязательным анекдотом нервное напряжение более-менее с парней стряхнул. И возможно, что зря, потому что первые сорок пять минут и начало второго тайма превратились для нас в форменный кошмар.

Так плохо на моей короткой английской памяти команда еще никогда не играла! Конечно, «Манчестер» пер, словно Шумахер на трассе против велогонщиков, но и у нас ничего не получалось. Да что там, даже у меня мяч валился из рук, вернее, из ног! И это в тот момент, когда меня собирались переподписать на следующий сезон!

Получив в очередной раз по ногам от Билла Фоулкса, поймал полный отчаяния взгляд тренера. А на трибунах царили веселье и смех, перемежающиеся оскорбительными выкриками в адрес «столичных девочек», по недоразумению надевших футбольную форму и осмелившихся выйти на поле против «красных дьяволов». И неудивительно, к 50-й минуте матча счет был 4:0 не в нашу пользу.

3-я минута – забивает Джордж Бест. 20 минут спустя красивым ударом головой Херд удваивает счет, он же на 38-й минуте делает дубль. В перерыве Дохерти с нотками истерики в голосе призывает нас собраться и играть в свой футбол, активнее использовать фланги, мой в частности. Но на 50-й минуте, увлекшись атакой, допускаем обрез, и Лоу делает счет 4:0. А ревущий стадион продолжал гнать своих любимцев вперед.

Перед тем, как мы в очередной раз вводим мяч в игру с центра поля, гляжу на лица своих игроков. А на них – безысходное отчаяние, и одна мысль: быстрее бы все это закончилось. Вот тут-то я на них и на себя тоже как следует разозлился. Нет уж, ребята, русские не сдаются!

То, что произойдет за оставшиеся 40 минут, английские журналисты, обожающие давать звучные прозвища любому значимому событию, назовут как «Чудо в „Театре мечты“». Не знаю, лично мне после финального свистка, само собой, вспомнился приснопамятный Аршавин в игре «Арсенала» и «Ливерпуля». Но до этого воспоминания произошло следующее…

Первая же осмысленная атака «Челси» вылилась в гол: Харрис обыграл двоих, отдал пас Венэйблсу, а тот, стоя спиной к воротам, сделал мне скидку. Прекраснейший удар с лету прямо под перекладину! На электронном табло, всего год назад впервые появившемся в английском футболе, горит 54-я минута. Стадион замер, но, тут же, встрепенувшись, продолжает гнать своих любимцев вперед.

Атака на 62-й минуте началась с Питера Бонетти, который прицельно выбил мяч прямо на меня. Я скидываю мячик Джону Холлинсу, но вскоре получаю его обратно и, не растерявшись, провожу, наверное, свой самый красивый гол за время своего пребывания в Англии. Окруженный тремя соперниками, финтом ухожу от Фоулкса и «вскрываю» правый нижний угол ворот. 4:2!

Атмосфера накалялась, «Манчестер» продолжает давить, но после ошибки Нобби Стайлза на линии своей штрафной я подхватываю мяч и молниеносно отправляю его в мимо опешившего Харри Грегга. 4:3! Многотысячный «Олд Траффорд» погрузился в тишину, слышен только мой радостный вопль и не менее радостные крики моих товарищей по команде.

Но мы по-прежнему проигрываем. Наставник хозяев Мэтт Басби носится по бровке, отчаянно жестикулируя, Дохерти ему не уступает. Такие две ветряные мельницы рядом друг с другом, и куда только подевалось хваленое британское хладнокровие…

А времени до финального свистка все меньше и меньше. И тут за две минуты до конца матча Тэмблинг пасом вразрез выводит меня на рандеву с Греггом. Как позже Бобби мне рассказывал, он мысленно молил меня не промазать. Я и не подвел, мастерски пробил с левой ноги в ближний угол мимо застывшего, словно статуя, голкипера. 4:4! Куча мала из наших игроков и скачущий на бровке Тим Дохерти. И шок в глазах как игроков и тренеров «Манчестера», так и их болельщиков. А потом – вот уж что для меня стало неожиданностью – стадион начал аплодировать. Молча, без криков и свистов, просто аплодисменты. И можно было без труда догадаться, что эти аплодисменты предназначены мне.

Встреча так и завершилась вничью – 4:4. А после матча я оказался в плотном кольце местных журналистов, которые перехватили меня по пути в раздевалку. Пришлось отвечать на самые разные вопросы, которые могли бы продолжаться бесконечно, насилу вырвался.

– Егор, у меня нет слов! – заявил в раздевалке сияющий Дохерти. – На моей памяти никому еще из игроков «Челси» подобного не удавалось. Боюсь, теперь ваши футбольные чиновники заломят за тебя цену, превышающую ту, что хотят предложить боссы клуба.

– Эй, по возвращении в Лондон тебе не мешало бы проставиться, – встрял Венейблс. – Такое событие нельзя не отметить.

Блин, последнюю рубашку они с меня, что ли, хотят содрать? А начнешь юлить – не поймут, в скупердяи запишут. Но не успел я и рта открыть, как капитана отшил Дохерти:

– Терри, заканчивай тут пропаганду пьянства. Если есть желание – соберемся после завершения сезона, если будет что отмечать. А то вам только повод дай… Тем более Егор перед вами уже проставлялся, тоже мне, нашли спонсора.

Венейблс озадаченно поскреб затылок, а я развел руками, мол, против тренера не попрешь. А мысленно был благодарен Дохерти за его эскападу.

На подписание документов из Москвы прилетел Ряшенцев и с ним какой-то мелкий, похожий на карлика юрист в очках с огромными линзами, также представляющий Федерацию футбола СССР. Присутствовал он и на первой встрече с представителями «Челси», но его имени я так и не узнал.

В контракте речь шла о сумме в 700 тысячах фунтов. По нынешним временам, как я услышал краем уха, это чуть ли не мировой рекорд. Ну и моя зарплата подрастет на двести фунтов, с лета она будет составлять шесть сотен в месяц. Договорились с Федуловым, что домой по-прежнему буду отправлять двести фунтов, а четыреста оставлять себе. Впрочем, до лета еще нужно было дожить.

Тем более, как я понял из последнего маминого письма, она все перечисляла на сберкнижку, на которой образовалась весьма внушительная сумма, учитывая, что и авторские стекались туда же.

«…Женишься – захочешь отдельную кооперативную квартиру, машину, обстановку, – писала она. – Да мало ли где могут пригодиться деньги! Нам на жизнь хватает, Валере повысили квалификацию и ставку, теперь он получает 150 рублей. Так что за нас не беспокойся, играй в свое удовольствие и береги себя. Очень по тебе скучаем! Целую, твоя мама!»

Вот я и играл в свое удовольствие, хотя порой оно было весьма относительным. Каждый матч заканчивался синяками и ссадинами, приходилось бегать и на уколах, но писать об этом родным я не решался. Незачем их лишний раз волновать такими откровениями.

Важным пунктом контракта стало упоминание того факта, что «Челси» обязан будет отпускать меня на игры сборной СССР, ежели я буду вызываться в главную команду страны. Да уж пора бы дебютировать, или они собираются на мундиале в Англию ехать без меня?

А до кучи мне предложили рекламный контракт с английской фирмой по производству спортивной экипировки «Umbro». Эта компания и так являлась генеральным спонсором Английской футбольной лиги, клубы от этого спонсорства имели свой кусок, да и футболисты, как я понял из разговоров, дополнительные выплаты раз в полгода. Так что с наступлением лета мне светили дополнительные 350 фунтов в месяц.

– Как ты тут, Егор, сильно скучаешь по родине? Не обижают? – спросил меня Ряшенцев, когда все подписи были поставлены и мы смогли на некоторое время уединиться в небольшом клубном кафетерии.

– Скучаю, Николай Николаевич, но понимаю, что здесь я стране приношу больше пользы. А насчет обижают… Микроклимат в команде хороший, со всеми в нормальных, даже скорее дружеских отношениях. Да, играют в Англии жестко, по ногам лупят – мама не горюй. Но тут все в равных условиях, поэтому не жалуюсь.

– Это ты молодец, Егор, не роняешь честь советского футбола! И про твои четыре мяча «Манчестеру» я наслышан, эк ты вовремя их забил, прямо накануне подписания контракта. И не кому-нибудь, а лидеру чемпионата.

– Спасибо, буду стараться играть в том же духе… А кстати, что там новенького в чемпионате СССР? А то у нас в Англии информации днем с огнем не найдешь.

– Так у нас чемпионат стартует 14 апреля! Это у вас тут, в Англии, круглый год играть можно, снег по праздникам видите, а у нас еще сугробы по колено. Знаю, что Стрельцов тренируется в основе «Торпедо», прознал откуда-то, что ты за него слово замолвил, сказал: «Вот, даже олимпийские чемпионы за меня просят!».

Кстати, пункт насчет того, чтобы тебя отпускали на игры сборной страны – просьба ее наставника Морозова, мы вот как-то сами не догадались. Мы с Николаем Петровичем кулуарно пообщались, говорит, есть у него на тебя виды. Просто с отъездом в Англию ты на какое-то время выпал из поля зрения тренеров сборной, не будут же они сюда летать специально смотреть игры с твоим участием, приходится довольствоваться статистическими выкладками и информацией из вторых рук. Вот и расскажу Петровичу, как ты здорово играешь.

Порадовав меня новостями, Ряшенцев улетел в Москву, а я снова окунулся в мир футбола и музыки, умудряясь сосуществовать в них, словно в параллельных вселенных. «Роллинги» на своих концертах уже вовсю исполняли песню «неудовлетворенного», а теперь я подсунул им новую вещицу – «Can't stop». «RHCP» еще и в проекте нет, а их песня, по-моему мнению, в репертуар «The Rolling Stones» впишется как нельзя лучше. В любом случае потенциальный хит.

Ну и о своем творчестве я не забывал. Вернее, наш с «роллингами» продюсер, который за небольшую долю организовал мне в течение марта и апреля еще восемь концертов, причем ставка моя постепенно росла и в итоге достигла 20 фунтов. После чего я заявил Эндрю, что хотел бы: а) набрать сессионных музыкантов, потому как бардовское исполнение мне уже наскучило и б) записать с этими музыкантами полноценный альбом. Говоря про бардов, я так и сказал – «bardos», как звучит в оригинале на кельтском. Во всяком случае, Олдхэм меня понял, и пообещал подсуетиться с музыкантами.

Много времени у него это не заняло, для кастинга потенциальных новобранцев он на вечер арендовал клуб «The Marquee», находящийся по соседству с уже знакомым мне «Flamingo». На сцене и того, и другого клуба с помощью Эндрю я уже засветился, причем «The Marquee» мне нравился больше, хотя я и сам не понимал, за счет чего. Может быть, потому, что зал был почти в два раза просторнее.

И вот я и Эндрю сидим в зале, за специально поставленным к сцене столиком, и экзаменуем претендентов на попадание в мой коллектив, который я уже решил назвать «Sickle & hammer», то есть в переводе «Серп и молот». Название я согласовывал опять же с Москвой через Федулова, причем не единожды. Разрешение получил, но с условием, что репертуар я должен буду в случае его изменения также согласовывать с загадочными членами худсовета, имен которых мне не смог назвать даже Федулов. Мол, я курьерской почтой отправляю ваши тексты в Москву, а уж с кем они там дела решают – не могу знать.

В общем, ровно в шесть вечера на сцену вышел первый претендент на участие в группе «Sickle & hammer» – высокий и тощий обладатель ярко-рыжей шевелюры, заявивший, что охренительно играет на гитаре. Для испытуемых у нас был приготовлен полный набор арендованных у «роллингов» инструментов, но этот заявился со своей гитарой.

– Ну давай, сыграй нам что-нибудь, – предложил Олдхэм.

Да-а, учитывая, что я искал лидер-гитариста, намереваясь со своей гитарой вписаться в ритм-секцию и сделать упор на вокал, игра этого рыжего клоуна не выдерживала никакой критики даже по сравнению с моими, как я считал, скромными потугами. Хотя экспрессии у него было хоть отбавляй. Но лажал парень безбожно, пытаясь изобразить блюзовую фразу с вариациями.

– Спасибо, оставьте нам свой номер, мы с вами в случае чего созвонимся, – прервал я его выступление, и после того, как горе-музыкант исчез, повернулся к продюсеру. – Эндрю, а много у нас кандидатов на место лидер-гитариста?

– Человек пять, плюс трое басистов и двое барабанщиков. Даже один скрипач приперся со своей скрипкой, хотя я его предупреждал, что скрипачи нам не нужны.

– Скрипач, говоришь? Хм, интересно… А можно его послушать прямо сейчас?

– Да как скажешь!

Эндрю скрылся за кулисами и вскоре вернулся, следом за ним на сцену тенью выскользнул неприметный молодой человек в круглых очках и со скрипичным футляром в руках. Молча поклонился и вопросительно посмотрел в нашу сторону.

– Привет, как тебя зовут?

– Юджин, – негромко произнес парень. – Юджин О'Коннелл, выпускник Королевской академии музыки.

– Что ж, Юджин, давай проверим, что ты умеешь, – предложил я. – Сыграй для начала что-нибудь из классики.

Музыкант извлек из кофра скрипку, закрепил ее между плечом и подбородком, взмахнул смычком, и со сцены понеслись волшебные звуки интродукции и рондо-каприччиозо Сен-Санса. Я даже заслушался, честное слово. Эндрю, похоже, тоже понравилось виртуозное исполнение. Но мы все же искали музыканта в рок-группу, поэтому он прервал затянувшийся сольный скрипичный концерт хлопками ладоней.

– Это здорово, но время дорого. Мог бы ты сыграть более современное произведение?

– А что именно?

– Ну что-нибудь, неужели ничего не знаешь?

Парень оказался в небольшом замешательстве. Я решил прийти ему на помощь, молча поднялся на сцену и взял в руки уже подключенную к примочке гитару. Кстати, на Западе насобачились делать неплохие примочки, пожалуй, даже лучше тех, что я клепал в Москве. Сыграть сольную гитарную партию из песни «Я свободен» для меня самого было настоящим удовольствием. Выдав последнюю ноту, я вопросительно посмотрел на замершего рядом парня со скрипкой:

– Сможешь повторить?

– Попробую…

Оказалось, у этого скромняги еще и хорошая память. Отыграл почти один в один, после чего мой вердикт был окончательным: для группы «Sickle & hammer» этот скрипач подходит.

– Благодарю вас, сэр!

Ну вот и улыбнулся, а улыбка у парня приятная, располагающая. Эндрю не возражал, поэтому я записал телефон парня, который, как оказалось, жил с матерью-разведенкой, и отправил его восвояси.

– Что ж, одного, хоть и внепланово, но нашли, – констатировал я. – Давай, Эндрю, загоняй следующего.

Поток конкурсантов иссяк к десяти вечера, и я, уставший, но довольный, подбил бабки. На роль барабанщика мне виделся немолодой, чуть за сорок, музыкант, до этого ни в каких группах не игравший, барабаны были его хобби, а работал он… мясником на рынке «Боро». Звали этого волосатого здоровяка Джон «Гризли» Пэйтон. Прозвище Гризли, как он пояснил, ему дали на рынке, мол, такой же волосатый и здоровый. И правда здоровый, палочки в его руках казались игрушечными, но барабанил он весьма прилично, хорошо чувствовал такт, когда я взял гитару и попросил его поддержать ритм. Ударнику-самоучке я пообещал позвонить, как только группа решит собраться, еще до того, как отправить его восвояси и прослушать последнего на сегодня конкурсанта. Свой выбор я уже сделал.

С бас-гитаристом тоже определился. Люк Салливан вряд ли мог считаться виртуозом, однако выбирать особо было не из кого – помимо него на место в коллективе претендовали еще двое, но их уровень оказался еще ниже. Этот тоже был самоучкой, даже нот не знал, ну ничего, исполнение можно подтянуть, было бы желание. Да и к изучению нот парень с лысой, как коленка, головой обещал приступить немедленно.

Самая удивительная история приключилась с лидер-гитаристом. Вернее, с гитаристкой, потому что лучшим претендентом на эту роль, как ни странно, оказалась девица лет двадцати с выкрашенными в разные цвета волосами, в джинсах и клетчатой рубашке с закатанными рукавами, в которых она уверенно держала «Fender Stratocaster». Невольно отметил ее округлый зад при вроде бы стройной талии, «булки» соблазнительно выпирали через обтягивающую джинсовую ткань. Груди под рубашкой тоже угадывались, примерно второго размера, а может, и на «троечку» потянет.

– Диана Старгрейв, – хрипловато представилась она, отвлекая меня от созерцания ее прелестей. – Учусь в Имперском колледже на психиатра, гитарой занимаюсь дома четыре года. Вот, решилась поучаствовать в просмотре.

– Мда? – чуть растерянно промямлил я, думая, почему это Эндрю меня заранее не предупредил, что один из претендентов – девица, да еще и обучающаяся в одном из самых престижных учебных заведений Англии. Хотя что это, собственно, решает… – Ну что ж, Диана, приступайте.

Хм, да она играет ничуть не хуже какой-нибудь Литы Форд или Кели Ричи! Никаких вопросов, малышка однозначно принята в наш дружный и сплоченный коллектив. Олдхэм просто сиял:

– Здорово, что мы уложились за день, иначе второй день аренды заведения стал бы для меня разорением.

А я подумал, что уже послезавтра надо бы собрать группу на репетиционной базе «роллингов», которую мне любезно предоставил Эндрю с согласия своих подопечных, и приступить к освоению музыкального материала. Теперь, имея практически полноценный состав, мы могли замахнуться на вполне серьезные выступления, составив конкуренцию будущим идолам рок-музыки.

Глава 6

Сезон мы закончили игрой 26 апреля против «Блэкпула». Закончили нелегкой победой – 2:1, принесшей нам титул чемпиона Англии. «Манчестер» отстал всего на очко, а ведь в той реальности он вполне мог стать лучшим по итогам сезона. Признаться, не настолько интересовался в свое время английским футболом, чтобы помнить, кто там чего выигрывал в эти годы. Но что я мог сказать однозначно – лондонцы выиграли титул не без моего участия. Я и в последней игре против «Блэкпула» отличился, заставив защитника соперников сфолить на мне в своей штрафной площади, в результате чего на 75-й минуте с пенальти был забит победный мяч.

А уже на следующий день мы всей командой проехались по центру Лондона на 2-этажном автобусе без крыши, демонстрируя тысячам наших поклонников заветный трофей. Эмоции, сравнимые разве что с теми, которые я испытывал после победного олимпийского финала.

К этому моменту я вообще-то заранее подготовился. В смысле музыки, предложив руководству клуба записать песню «We Are The Champions». Естественно, в чуть измененном варианте, нежели в оригинале пел Фредди. Потому что слова «Я не раз платил по счетам, я получил наказание за преступление, которого не совершал…» народ не поймет. Да и в припеве поется «Cause we are the champions of the world», то есть в простом переводе «Ведь мы – чемпионы мира». «Челси» пока что чемпион Англии, так что пришлось концовку немного переделать на «Cause we are the Champions, thank you Lord».

Боссы клуба от идеи песни пришли в восторг, в рекордно короткие сроки договорились с лондонским симфоническим оркестром и студией звукозаписи, спонсировав это дело, и мы записали хит, в котором я солировал, а припев вся наша команда пела хором. Понятно, что пою я не как Меркьюри, труба пониже и дымок пожиже. Но высокие ноты брал вполне прилично, а учитывая, что припев орала вся команда и это была студийная запись с возможностью микширования и прочими прибамбасами – получилось вполне даже ничего.

Песня была записана на третий день после победы в чемпионате страны, а на четвертый уже прозвучала по радио. Через неделю ее распевал весь Лондон, а мне, как автору нового гимна «Челси», от лица боссов клуба был вручен новенький кабриолет «Austin-Healey Sprite Mk II» стоимостью чуть более тысячи фунтов. Понятно, не «Rolls-Royce», но для молодого футболиста вполне сгодится. Была сначала идея тут же перепродать его, может быть, даже по чуть меньшей цене, но потом я подумал, что владельцы клуба могут не понять такой поступок. Да и сгодится ездить по городу. Не всю же жизнь на метро кататься.

Впрочем, предстояло еще получить права, дело не одной недели, и я тут же записался на учебу, а автомобиль пока был припаркован на охраняемой крытой автостоянке. За место я заплатил на месяц вперед, а к тому сроку как раз должен по идее права получить. Единственное неудобство – руль справа. Но я уже начал привыкать к левостороннему движению, и надеялся, что не стану в первой же самостоятельной поездке инициатором ДТП.

На радостях я пообещал написать еще одну песню – настоящий гимн клуба под названием «Blue Is the Colour». Эта вещь была реально сочинена в 70-е годы и стала гимном «синих». Это потом я уже подумал, что малость погорячился. Музыку произведения я помнил, а вот с текстом беда. Хотя ведь можно озадачить какого-нибудь местного поэта, наверняка в Лондоне найти приличного рифмоплета – не проблема. Тем более не горит, команду разогнали в отпуск, и я всерьез подумывал было попросить Федулова купить мне билет в Москву, но тут незаметно подкралось первое официальное выступление моей новой группы.

В гримерке клуба «The Marquee» чувствовался мандраж. Даже я, в той жизни прожженный, матерый музыкант, испытывал легкое волнение. Что уж говорить о моих партнерах по группе «Sickle & hammer», которые до этого поигрывали для себя, только мечтая о сцене и толпах поклонников, а сейчас, казалось, вся их решимость куда-то испарилась. Разве что Диана выглядела невозмутимой, что-то тренькая на своем неподключенном «Fender Stratocaster». Голову ее покрывала вязаная шапочка с цветными вставками – эдакий предшественник «растаманки».

Я скептически глянул на нашего бас-гитариста, который забился в угол гримерки, крепко прижав к себе инструмент, словно боялся, что гитару кто-нибудь у него отнимет. Такую шапчонку не помешало бы и ему, прикрыть блестящую лысину.

– Так, Диана, ты же у нас будущий психиатр, – обратился я к девушке, отвлекая ее от наигрывания какой-то ей одной слышимой мелодии. – Вас учили, как словами или еще как-то настроить человека? А то ведь эти артисты того и гляди в штаны наделают.

– Хм, ладно, попробуем что-нибудь с ними сделать, – не без доли скепсиса отозвалась гитаристка, критически оглядывая испуганно притихших Юджина, Джона и Люка.

– Попробуй, а я пойду гляну, как там в зале дела обстоят.

Оставив троицу наедине с психиатром-недоучкой, я двинулся по коридорчику, заканчивающемуся дверным проемом сбоку сцены. Стараясь особо не светиться, выглянул в зал. Народу собралось уже прилично, сотня точно есть, а до начала выступления оставалось еще 15 минут. Билеты Олдхэм продавал сам на входе в клуб, не доверяя этот процесс никому во избежание возможного кидалова.

А вот и две кинотелевизионные системы, на штативах, каждая весом под 200 кг. Заряжены, как я понял, промежуточной кинопленкой. Звук же пишется отдельно, потом его будут монтировать, накладывая на изображение. Все-таки техника далеко еще не на грани фантастики.

Одна кинотелевизионная камера посередине зала на специальном возвышении, вторая сбоку сцены, она могла брать крупным планом как лица выступающих, так и толпу перед сценой.

Появление здесь телевидения стало инициативой Эндрю, который уже имел контакты с телеканалом BBC, организовав запись одного из концертов «роллингов». На этот раз он уговорил продюсера отдела музыкальных программ предоставить хотя бы пару камер, обещая, что шоу получится незабываемым и войдет в историю. Ему поверили на слово, а нас Эндрю молил его не подвести, иначе все мы попадем в опалу и ни о каком ТВ можно в будущем даже не заикаться.

Среди зрителей я увидел пару знакомых лиц из тех, что приходили на мои сольные акустические концерты. Понемногу, но моя аудитория начинает складываться, это радует. Посмотрим, какими темпами станет набирать ход популярность нашей группы. Но что-то мне подсказывало – за этим дело не станет. Как-никак мы собираемся в массе своей исполнять хиты, проверенные временем, пусть даже звучание покажется слушателю каким-то необычным, да еще и телевидение нам в помощь. Ориентировочно на следующей неделе, как сказал Олдхэм, если все будет нормально, наше выступление покажут по BBC.

Ладно, нужно двигать к служебному выходу, где меня уже должна ждать Хелен. Юная актриса не опоздала, встретила меня лучезарной улыбкой, и в ответ получила не менее позитивную. Не то что бы я собирался завязать с девушкой какие-то тесные отношения, пригласив ее на наш дебют, просто она же водит меня на свои спектакли, уже три раза причем, хотя театр у меня всегда вызывал зевоту. Вот и я решил отплатить сторицей, помимо футбольного мастерства продемонстрировав ей и другую грань своего таланта… Мда, звучит, конечно, выспренно, но кто ж виноват, что помимо музыкальных способностей Алексея Лозового я в новом теле обнаружил все данные для того, чтобы стать еще и футболистом!

– Привет!

– Привет!

Все-таки симпатичный у нее акцент, смешной. Кивнув охраннику, который дежурил у служебного входа, провел в зал, постаравшись тут же нырнуть в боковой коридорчик. Тем не менее, кто-то уже меня срисовал, в спину раздались крики, но я уже мчался в гримерку.

Парни все так же сидели по углам, но вид у них был более рабочий, что ли, хотя еще и не разухабистый. Налил бы я им грамм по сто пятьдесят вискаря, да ведь привыкнут еще, чего доброго. Да и скрипач наш вроде как непьющий, зачем мальчика портить, придут еще потом его родители разбираться. А кстати, они хоть знают, чем их отпрыск занимается в свободное от учебы время? Ну да этот вопрос пусть останется на его совести, юноша совершеннолетний, тем более у нас тут все относительно цивильно, даже телевидение присутствует. Да, не консерваторская сцена, но и не какая-нибудь помойка, куда зайти страшно. Клуб в музыкальной среде считается привилегированным, беспредела тут никто не допустит.

– Ребята, больше двух сотен билетов продал, – заглянул в гримерку довольный Эндрю. – Кстати, журналист из «Daily Worker» уже подтянулся.

– Тот самый, про которого ты говорил?

– Ну да, мой старый знакомый Крейг, так что вы уж не подведите.

«Daily Worker», как я понял, была газетой левой направленности, рупором британских коммунистов, а учитывая, что про издание «Morning Star» я не слышал, похоже, «Ежедневный работяга» позже все-таки переименуют в «Утреннюю звезду». Меня на этот таблоид в консульстве подписали первым делом, рассчитывая, что я быстро освою английский и буду штудировать газету от корки до корки. Ну я ее и почитывал… периодически… избирательно… А 5 мая мы с Федуловым и еще несколькими ответственными товарищами из консульства посетили на Хайгейтском кладбище могилу основоположника научного коммунизма Карла Маркса. Избежать этого было решительно невозможно, разве что сказаться больным.

На этот раз газетчика из левого издания Энтони привлек из-за названия нашей группы, дополнительным стимулом стало то, что я представлял СССР. А это как-никак придавало моему имиджу некоторый оттенок скандальности. Ведь недаром в свое время Род Стюарт вступил в компартию. Идеи Маркса-Энгельса-Ленина ему были по барабану, а вот выпендриться захотелось. Правда, я не был уверен, что этот самый налет скандальности будет одобрен моими кураторами. Хотя… Кто ж их знает, может, они наоборот рады своему «засланному казачку» в музыкальную индустрию Англии.

– Кстати, друзья, до выхода на сцену пять минут осталось, – напомнил Олдхэм. – Или потянете время, как Мик и компания?

– Минут десять потянем, может, еще десяток-другой билетов кому-нибудь спихнешь.

– Это правильная мысль, – оживился продюсер. – Вы тогда сами себя объявите, если я все еще на входе торчать буду.

– Договорились, – сказал я ему в спину и обернулся к своим музыкантам. – Парни… и девушки, надеюсь, все запомнили очередность песен? Или мне сейчас по-быстрому список написать под ноги?

– Да вроде помним, – почесал в своей гриве мясник закругленным концом барабанной палочки.

– Ну смотрите, верю на слово… Я все равно на всякий случай перед каждой песней буду вам негромко говорить название.

Через 10 минут я взял в руки арендованную у Брайана Джонса одну из его немногочисленных гитар – полуакустическую «Harmony Stratotone». То еще… уныние, мягко говоря. Я бы сейчас не отказался, например, от «Gibson Les Paul Solid Guitar», у меня такая была в свое время, помню, в 85-м отвалил за подержанный инструмент 3 тысячи деревянных. Хорошо хоть наш лидер-гитарист заявилась со своим инструментом, впрочем, как и басист. Даже «Гризли» хотел притащить свою барабанную установку, но оказалось, что в клубе имеется собственная. Равно как звуковое и световое оборудование.

– Так, теперь двигаем в порядке очередности, как договаривались, – командую я уже в коридоре, где мы притормаживаем перед выходом в зал.

Первым за барабаны под вопли зрителей садится Джон. Позади ударной установки на леске висят перекрещенные серп и молот метрового размера, которые Эндрю собственноручно вырезал лобзиком из фанеры, а затем покрывал красной краской. Не так уж и коряво, между прочим, получилось.

Затем на сцену выползает басист, которого, такое ощущение, сейчас хватит кондратий. Подключает непослушными пальцами гитару, тем временем на публике появляется невозмутимая Диана, тоже тянущаяся первым делом к штекеру. Юджин на свою скрипку старательно крепит звукосниматель. Ну и я, выдержав паузу секунд в десять, обозначаю себя в осветивших сцену лучах парочки прожекторов, как мы заранее договорились со светотехником.

– Джордж, дай жару! – орет кто-то из толпы.

Ну, жару не жару, а баллады, только уже в электроакустической аранжировке, народу сыграем. Впрочем, подготовил я и три новые, более экспрессивных вещи, опять же заранее согласованных с людьми в Союзе. Знаменитые «Black Night» и «The Song Remains The Same», а также выуженную из глубин памяти композицию «The merry widow». Мы ее сочинили году эдак в 74-м на пару с товарищем – студентом факультета иностранных языков Ярославского пединститута – наслушавшись тех же «перплов» и «цеппелинов». Причем песня была написана о реальной вдовушке, жившей у меня в соседях, у которой чуть ли не каждую ночь гостило по новому хахалю.

«I have a roommate – the merry widow

Every night she looks out of the window

I wonder who she's waving at you

She had called, perhaps, the whole crew…»

За текст этой песни, отправляя его с прочими на утверждение в Союз, я переживал особенно. К легкомысленной вдовушке толпами таскаются какие-то парни… Порнография и проституция, товарищи! Вот так по идее должны воскликнуть члены комиссии, увидев перевод. Но я приписал к тексту, что это реальная картина, подсмотренная мною в моем лондонском доме, и песня раскрывает всю гнилую сущность капиталистического образа жизни. В общем, прокатило.

На репетициях, а оных набралось с десяток, моя команда постепенно привыкала к тому, что им предстояло исполнять сочинения своего лидера в новом жанре. И при этом проникалась энтузиазмом, находя в песнях помимо запоминающихся мелодий неповторимое звучание, в том числе психоделику, как заявила Диана. Девица считала себя в этом плане довольно продвинутой, позиционировала себя как хиппи, покуривала марихуану и заявляла, что она childfree, то есть не планирует заводить детей во имя личной свободы. Я ей ничего на это не говорил, думаю, подрастет – сама во всем разберется. А если нет… Что ж, у каждого свои тараканы по жизни.

И уже игравшиеся ранее вещи в более тяжелой обработке, и новые были приняты публикой на ура. Да что там на ура – люди бились в экстазе! Особенно меня вдохновила такая же восторженная реакция на песню моего с другом сочинения. Блин, могли же и мы хиты выдавать, оказывается, вот только продвинуть их в массы было затруднительно. Никто особо сцену и тем более мировые турне нам не давал, лабали в клубе при «Горэлектросети». А ведь могли бы… Эх! Ведь и помимо «Веселой вдовы» у нас имелись вполне достойные вещи. Вот только тексты сразу так и не вспомнишь, хотя музыка в моей голове сидела крепко. Уж на что на что, а на память я никогда не жаловался.

Скрипку Юджина я задействовал в паре баллад, придав им тем самым оригинальное звучание. Больше всего я за него и переживал: парень молодой, психика неустойчивая, возьмет и налажает со страху. Но нет, справился пацан, и даже улыбнулся, когда я ему подмигнул – мол, так держать!

А вот Люк в середине концерта даже исполнил переведенный хит за авторством Маврина-Пушкиной, который теперь назывался «I surrender!» Да-да, пел Кипелов эту вещь и на английском, но англоязычный текст я досконально не помнил, а вот «I surrender!» я запомнил, хотя в буквальном переводе это значит «Я сдаюсь!». Впрочем, вариаций в английском несколько, вот и подобрали подходящую, ложившуюся в контекст песни. А если переводить буквально – получилось бы «I'm free!», и тогда пришлось бы тянуть слово до конца музыкальной фразы, что не есть хорошо.

На репетициях я честно пробовал исполнить партию Кипелова, но все было не то. У него хотя и лирический тенор, но, если можно так выразиться, с трещинками, придающими его тембру характерную окраску. Мой тенор был по сравнению с его слишком чистым, видно, ввиду юного возраста моего тела и соответственно голосовых связок.

Я, совсем уж было впавший в депрессию, поинтересовался у басиста, как у того обстоят дела с вокальными данными. Почему только у него? Насчет Юджина я сразу просек, что певец из него тот еще… Диана отпадала по определению. То есть голос у нее имелся, это мы тоже выяснили в ходе репетиции, причем очень похожий на вокал Алишы Беты Мур, то бишь Pink, но я видел исполнителем англоязычного варианта песни «Я свободен!» только представителя сильного пола. Вот такой я расист на половой почве. Впрочем, лишь по отношению к этой композиции. Что же касается барабанщика… Может, петь он и умеет, но мы не «Eagles» и даже не «The Beatles», чтобы у нас ударники распевали. Так что оставался только басист. Тут-то этот скромняга и вытянул своего туза из рукава.

– Люк, почему ты до сих пор скрывал свой певческий талант? – спросил я его, когда он закончил петь.

Хотя что тут спрашивать, и так понятно – этот 30-летний офисный клерк из продуктовой компании привык быть тише воды, ниже травы, всю жизнь родители, с которыми он так и жил неженатым великовозрастным отпрыском, внушали ему, что высовываться – только себе во вред, удивительно, как они еще разрешали купить ему бас-гитару.

Если первый куплет Люк пел натужно, видно было, что находиться под взглядами сотен глаз и объективами пары телекамер ему пипец как стремно, то к припеву парень разошелся. Ого, я и сам не ожидал, что он способен на такое! Видно, адреналин наконец-то в кровь ударил, и наш скромняга-басист выдал шоу не хуже оригинала, причем публика даже подпевала, быстро выучив незамысловатый припев. Ему бы еще хайр до плеч вместо блестящей лысины… Увы, в этой реальности, как я подозревал, клиника «Real Trans Hair» еще не существовала.

Диана тоже со своим вокалом не стояла в стороне, в некоторых вещах бэковала очень даже неплохо. Ничего, со временем и она у меня сольно запоет, я ж не жадный.

А я то и дело косился в сторону Хелен. Она приткнулась как раз рядом с оператором, где было не так тесно. Что поделаешь, даже музыканту с 50-летним стажем не искоренить в себе желания порисоваться перед барышней. Будущей кинозвезде наша музыка, похоже, тоже пришлась по вкусу. Глазки блестят, ножкой в ритм постукивает, плечиками подергивает… Ритм – великая вещь, недаром все эти шаманы и жрецы, пляшущие вокруг костров, именно ритмичным постукиванием в бубны вводили соплеменников в транс. Да и до сих пор кое-где еще вводят, в той же африканской глубинке, к примеру.

– Спасибо всем! – решительно заканчиваю я концерт после повторного исполнения «The merry widow» согласно задуманному заранее плану. – Это было здорово! Надеюсь, мы еще с вами увидимся, следите за анонсами.

Народ в зале нам аплодирует, кричит и свистит, мы, покидая сцену, тоже аплодируем народу, причем Джону приходится стучать палочкой о палочку. Вваливаемся в сопровождении Эндрю в гримерку, и только тут нас всех отпускает. Меня, кстати, тоже, напряжение по ходу часового с копейками выступления я испытывал нешуточное.

– Мои поздравления! – трясет каждому по очереди руку Олдхэм. – Я немного опоздал к началу, но все же увидел почти весь концерт. Это было феерично! Это новое звучание в музыке, как я и говорил, Егор. Репортер пообещал написать статью в восторженных тонах, а уж по ТВ точно покажут, надеюсь, без купюр.

– Я бы не стал так безапелляционно заявлять. Увидят в кадре красные серп с молотом – и прощай мечта о телевидении.

– Да ладно, я этот момент обговорил с режиссером, – отмахнулся Эндрю. – Он сказал, что его босс симпатизирует идеям Коминтерна, которого уже не существует, причем свои взгляды даже не скрывает… Кстати, каждому из вас причитается по 15 фунтов.

Я принимаю банкноты с показательно-безразличным видом, словно бездушный банкомат, а остальные музыканты с чувством благоговения. Еще бы, оказалось, за то, чем они занимались бесплатно дома, здесь еще и платят.

Раздался осторожный стук в дверь. Оказалось – Хелен. Тоже рассыпалась в комплиментах, мелочь, как говорится, а приятно. Что ж, надеюсь, что число 30 апреля войдет в историю как дата первого публичного выступления группы «Sickle & hammer»!

– Так, а теперь, как я и обещал, едем отмечать наш дебют в бар «Matreshka», – объявил Эндрю. – Сегодня я угощаю!

– Не против, если Хелен поедет с нами?

– Хелен?.. Да пусть едет, гулять так гулять, так кажется, у вас, русских, говорят? А гитару, Егор, можешь оставить в гримерке, я завтра ее сам заберу. И вы, ребята, чего таскать инструменты с собой будете, оставляйте тут. Ключ от гримерки будет у меня, потом созвонимся и заберете гитары.

Впрочем, Юджин все же не рискнул оставить здесь свою скрипку. Не работы Страдивари, но все же… Тем более размеры не такие угрожающие, как у гитары, руки не отвалятся.

Вот так мы всей толпой завалились в русский бар возле станции «Ист-Хэм». Эндрю его выбрал, якобы желая потрафить мне, хотя заведения с такими вот китчевыми названиями всегда вызывали у меня не самые положительные эмоции. Но спорить я не стал, может, внутри все окажется вполне цивильно.

В той жизни бывать тут мне не доводилось, хотя кое-что слышал о баре краем уха. Например, что основал его какой-то белоэмигрант. Как оказалось, этим белоэмигрантом был штабс-капитан Евгений Васильевич Ревенский в 1927 году, что явствовало из вывески возле входа на русском и английском языках. А сейчас, как я узнал позже, заведением управляет его внук Кирилл Иннокентьевич.

Убранство бара соответствовало названию. На крепких дубовых столиках, сработанных показательно кондово – вышитые рушники, самовар за стойкой, а в углу – двухметровое чучело медведя в бочонком в лапах. На бочонке желтыми буквами намалевано «Мёд». На небольшой сцене трио музыкантов в вышиванках, подпоясанных красными шнурками, шароварах и сапогах, аккомпанировали парой гитар и скрипкой ряженой под цыганку тетке лет сорока, грустно исполнявшей «Он уехал».

Сейчас тут было не столь многолюдно, причем общались посетители в основном на английском. Только из-за одного столика слышался диалог на великом и могучем, где двое мужчин довольно громко обсуждали какие-то радиовещательные дела и свободу слова в СССР. Один из них, чернявый, выделялся залысиной и своим нависающим над верхней губой носом, второй – обладатель посеребренных висков – напротив, был обычной славянской внешности.

– Пойдем туда, – кивнул Эндрю, поманив всех за собой к свободному столику в углу бара.

Не успели мы занять места, как тут же нарисовался официант, по виду вылитый половой. Выряженный, как и музыканты, в псевдо-русском стиле, с полотенцем через руку и аккуратным пробором на голове.

– Добрый вечер, леди и джентльмены! – на чистом английском обратился он к нам и тут же добавил. – Меня зовут Василий, сегодня я буду вас обслуживать. Что будете заказывать?

– У вас есть карта меню? – спросил я на русском, заставив официанта удивленно приподнять брови.

– Вас же Василий зовут, – перешел я на английский. – Значит, вы русский или потомок русских, должны понимать язык предков.

– Хм, – смутился официант, – на самом деле я Стивен, уроженец Суссэкса, и мои предки всегда жили на земле графства. А это имя мне придумал наш хозяин.

– Понятно, – ухмыльнулся я, глядя на откровенно веселившихся друзей. – Ладно, Бог с ним, с происхождением, что там с меню?

– Один момент!

Стив испарился, чтобы через полминуты нарисоваться снова. Теперь уже с большой красной папкой, на обложке которой была изображена символизирующая Россию игрушка – та самая матрешка, в честь которой и назвали харчевню… то есть бар.

Меню было так же на русском и английском языках. От борща и пельменей я отказался, потому что никто из нашей компании больше их не хотел. В итоге мы выбрали свиные ребрышки, грибы в сметане, соленые огурчики и помидорчики, квашеную капусту, и по моему совету расстегаи. Из напитков Эндрю решительно заказал бутылку русской водки, которую намеревался уничтожить с нашей помощью.

– Итак, за рождение новой группы! – поднял свою рюмку продюсер, когда мы разлили 40-градусную.

Чокнулись по русскому обычаю, опрокинули… Ничего так на вкус, и прошибает вдобавок. Все поморщились, Хелен прикрыла рот ладошкой, а несчастный Юджин закашлялся, на его глазах выступили слезы.

– По-моему, тебе одной рюмки хватит, – сказал я скрипачу, вытиравшему платком запотевшие линзы очков. – Эй, официант! Для молодого человека принесите что-нибудь безалкогольное. Клюквенный морс? Отлично.

Короче говоря, бутылку мы прикончили минут за пятнадцать, после чего Олдхэм заказал вторую. К тому времени несчастный Юджин уже сделал ноги.

После очередной рюмки я спросил Эндрю:

– Слушай, а почему бы вашей группе не придумать собственный символ?

– А что ты предлагаешь?

– Ну, например, оригинально смотрелись красные губы и высунутый между ними язык. Есть ручка или карандаш?

Карандаш нашелся, и я тут же на салфетке набросал хорошо знакомый всем поклонникам рок-музыки бренд, который тут пока еще никто не придумал. Честно говоря, не знаю, кто был его автором на самом деле, слухи ходили разные, но теперь, похоже, все лавры достанутся мне.

– Егор, не забыл, что собирался зарегистрировать свои песни? – напомнил мне после следующей рюмки Эндрю.

– Точно, завтра же отнесу тексты и ноты…

– Вот-вот, а то что я, буду с каждого концерта своих парней твои проценты высчитывать? Пусть этим занимаются те, кто за это деньги получает.

– Кстати, как дела у твоей подопечной Марианны Фэйтфул? – поинтересовался я у Эндрю еще спустя какое-то время.

О том, что он продюсирует еще и эту сексуальную девицу с ангельским голоском, я узнал не так давно. Услышав ее имя, порылся в памяти, и вспомнил – да, был такой персонаж, пересекавшийся с «роллингами», кое-что уточнил, оказалось, что ее главным хитом является песня «As Tears Go By», написанная для Марианны как раз Jagger&Co. Правда, в конце 60-х певица крепко подсела на наркоту и исчезла с музыкального небосклона.

– Девка совсем помешалась на красивой жизни, стала законченным шопоголиком, – криво ухмыльнулся Олдхэм. – Все, что зарабатывает – спускает на шмотки. Да и к «травке» неровно дышит. Пытаюсь ее образумить, но пока мало получается. Кстати, надо вас как-нибудь познакомить – она тоже интересовалась твоей личностью.

Тем временем «цыгане» завели «Платочек-летуночек», которую я когда-то слышал в исполнении Аллы Баяновой.

– Егор, у вас на родине все поют такие песни? – негромко поинтересовалась Диана.

– Это так называемый фольклор, дань истории России и других народов, населяющих мою большую страну, – объяснил я, косясь на пьяненькую Хелен. – То есть люди надевают старинные костюмы и поют такого рода песни. А есть эстрада, другие жанры, так что поверь, в СССР много чего интересного происходит в шоу-бизнесе. Кстати, не без моего участия, – это уже намек на свое недавнее прошлое.

А еще через рюмку я встал и решительно, почти твердой походкой, направился в сторону маленькой сценки, где на стойках стояли две гитары – музыканты сделали паузу и в полном составе ушли перекусить или перекурить. Взяв одну из гитар, под удивленными взглядами присутствующих уселся на высокий стул и объявил:

– А сейчас, уважаемые гости бара «Matreshka», прозвучит песня Владимира Высоцкого «Вцепились они в высоту, как в свое…»

Понятно, что без присущей только Высоцкому хрипотцы вещь звучит по-другому. Но если она исполнена с душой – можно простить это небольшое несовпадение. А я в тот момент был прилично поддатым, энергия из меня перла и требовала выхода.

«Вцепились они в высоту, как в свое

Огонь минометный, шквальный…

А мы все лезли толпой на нее

Как на буфет вокзальный…»

Закрыв глаза, я что было сил надрывал связки, которые за почти два часа после окончания концерта более-менее восстановились и думал, что меня сейчас вышвырнут из бара пинками. Но отступать было поздно.

Закончив петь, я поставил инструмент на место. Хозяин гитары стоял рядом со сценой вместе с коллегами и «цыганкой», и они пялились на меня со странным выражением на лицах. К слову, не только они, но и другие присутствующие. И тут носатый, говоривший по-русски, зааплодировал. Его товарищ, чуть погодя, тоже. Через несколько секунд к ним присоединились и англичане, которые вряд ли что поняли из услышанного, но поддались стадному чувству. Мой столик не отставал, особенно старалась Хелен.

Я поднялся, чуть поклонился и вернулся на свое место. И тут же был перехвачен носатым.

– Позвольте представиться – Анатолий Максимович Гольдберг, руководитель Русской службы радиостанции Би-би-си, – по-русски сказал он. – Я стал невольным свидетелем вашего выступления, и был весьма, скажем так, впечатлен. Я слышал о Высоцком, но не знал, что у него есть такая пронзительная песня.

Может, есть, подумал я, а может и нет еще, он же ее как раз вроде в 65-м написал. В любом случае я уже представил ее как сочинение Владимира Семеновича, так что давать задний ход было поздно.

– У него есть много песен, с которыми вы еще незнакомы, они выходят, как говорится, самиздатом, – пояснил я.

– Весьма вероятно, – согласился Гольдберг. – А вас как зовут, можно узнать?

Я представился. Услышав мою фамилию, собеседник развел руками:

– Так вы тот самый Мальцев, что играет за «Челси»? То-то я смотрю, лицо знакомое… Я хоть и не являюсь большим поклонником футбола, но о ваших успехах наслышан. А вы еще, если мне память не изменяет, в Советском Союзе являетесь довольно-таки известным композитором?

– Нет, память вам не изменяет, – улыбнулся я. – Но я и здесь умудряюсь совмещать футбол и музыку. Сегодня, кстати, наша группа «Sickle & hammer» отыграла свой первый концерт в клубе «The Marquee», его даже телевидение снимало, на следующей неделе, может быть, и покажут.

– О-о, – протянул Гольдберг, – это уже интересно! «Серп и молот» в переводе… Мощно! Слушайте, Егор, если вас и впрямь покажут на ТВ, не стать вам гостем нашей передачи на радио?

– Почему бы и нет? Надо только выкроить время.

– Тогда вот вам моя визитная карточка… А у вас нет аналогичной? Жаль, тогда напишите свой телефон на салфетке, я постараюсь ее не потерять.

Короче говоря, из бара мы расползались в первом часу ночи. Я вызвался проводить такую же пьяненькую, как и я, Хелен, но мы почему-то направились в сторону моего дома. А утром я обнаружил ее в своей постели.

Вот же е… твою мать! Судя по пятнышку крови на простыне, этой ночью я лишил ее девственности. Смущенными чувствовали себя оба. Хелен по-быстрому собралась, чмокнула меня в щеку и ускакала в направлении ближайшей станции лондонского метро, а я сидел в трусах на краю постели, обнимая ладонями малость гудевшую черепушку, и думал, как я, скотина такая, мог изменить Ленке?!

Вот ведь зарекался, что нигде и ни с кем! Если бы не этот поход в кабак, не две бутылки водки, хоть и выпитой не в одиночку, но подействовавшей на юный, непривыкший к спиртному организм… Оправдание всегда можно придумать, только сам-то ты понимаешь, что накосячил и прощения тебе нет и быть не может.

Ладно, что теперь посыпать голову пеплом… Сегодня у нас только вечерняя тренировка, до вечера должен оклематься. И еще, как обещал сам себе, добраться до Кенсингтон-роуд, где располагался лондонский филиал конторы, регистрирующей авторские права. Надо было еще успеть набросать ноты к паре текстов.

Вот в чем я видел плюсы западного шоу-бизнеса – это в отсутствии художественных советов. Нет, при желании власти вполне могли докопаться, если ты краев не заметишь и начнешь активно что-то там пропагандировать со сцены. Ну так ведь те же «Sex Pistols» как-то произвели революцию в музыке, и спокойно выступали не один год, пока сами не спились, не разбежались и частично не перемерли.

А что, может, замутить панк-проект? Не самому, понятно, лезть на сцену с крашеным гребнем на голове и булавкой в носу, а выступить в роли продюсера. А нашим в консульстве объяснить: мол, придумал, как морально разложить британскую молодежь… На успех один процент из ста, если честно, это в плане того, что из Союза дадут разрешение, да и что-то не хотелось пока распыляться. Дай Бог с моей группой что-то дельное получится, вот куда надо силы вкладывать. Ну и про футбол не забывать. Между прочим, позавчера мне передали приглашение на прощальный матч Игоря Нетто в Москве, уже купили билет на самолет, и на следующей неделе я должен был на несколько дней отлучиться с Туманного Альбиона. Выйду на поле в составе сборной СССР с первых минут, если мне верно передали слова Морозова, а играть будем против сборной Австрии. Так что нужно быть в форме, не ударить в грязь лицом перед партнерами и главным тренером сборной. А там, если нормально себя покажу, не исключено, что сыграю через неделю и в отборочном матче к чемпионату мира с командой Греции. А там еще спустя неделю игра с Уэльсом… Так что обратный билет в Лондон мне на всякий случай пока не купили.

Хелен мне позвонила в этот же день, на ночь глядя. Говорила негромко, да еще и, похоже, прикрывала трубку рукой, чтобы родичи не слышали, о чем она говорит.

– Егор, мне так неудобно…

– Хелен, это я должен извиниться за то, что произошло этой ночью.

– Нет, я знаю, что виновата я…

В общем, виноватыми чувствовали себя оба, при этом в голове крутилась поговорка: «Сука не захочет – у кобеля не вскочит». Ну да, если бы Хелен сразу заявила решительное «нет», разве допустил я то, что случилось?!

Как бы там ни было, мы с ней нормально пообщались и договорились продолжать дружить, невзирая на этот не красящий нас обоих случай.

Глава 7

«Москва… как много в этом звуке для сердца русского слилось!» Невольно вспомнились пушкинские строки, когда я спускался с трапа в аэропорту Шереметьево. Полгода на чужбине – и вот я снова на родной земле, в ожидании встречи с близкими и любимыми мне людьми.

Встречающих оказалось немного, всего пара официальных лиц, а в здании аэровокзала к ним добавились Катька, Ленка и мои бабушка с дедушкой. Мама, как выяснилось, прихватив Андрейку, готовила у нас дома стол. Всех обнял-расцеловал… Трудно передать словами, каких моральных сил мне стоило посмотреть Лисенку в глаза и не выдать своих мыслей. Может, о чем-то и догадалась. Бабы – они народ такой, носом чуют. Но Ленка улыбалась и никак не демонстрировала, что она что-то подозревает, если она вообще что-то подозревала.

Потом официальные лица со мной распрощались, а мы с девчонками и стариками на такси поехали домой. За лишнего пассажира я доплатил, да и водила попался рисковый, не испугался, что могут оштрафовать. Учитывая, что в расположении сборной мне нужно было появиться только завтра днем, сегодня я имел полное право посвятить себя своим близким.

Мама расстаралась, стол был просто шикарный! Глядя на это изобилие, закралась мысль – уж не грабанули ли они под шумок «Елисеевский»? Ан нет, мама объяснила, что в последнее время в магазинах появилось если не изобилие, то уж предметы первой необходимости можно было купить за нормальную цену и почти без очередей. А при желании можно было затовариться и деликатесами. Однако, как много нового происходит за полгода твоего отсутствия.

– Небось там в своей Англии соскучился по нормальной еде? – спросила мама, накрывая на стол. – Чем вас там хоть кормили?

Пришлось уверять, что с голоду в Лондоне я не пух, хотя по маминому борщу и пирогу с капустой малость истосковался, чем вызвал у нее довольную улыбку, так как и борщ, и пирог значились в сегодняшнем меню.

Полуторагодовалого Андрейку, рассекавшего по квартире, я порадовал заграничной игрушкой – аналогом той самой «шкатулки с секретом», которую в фильме «Бриллиантовая рука» герой Никулина пытался презентовать управдомше в лице Мордюковой. «Чертик из табакерки» пацана сначала слегка шокировал, зато потом он не мог от игрушки оторваться.

Остальные тоже не остались без подарков, на которые в Лондоне я потратил остатки наличности. Зато теперь в ближайшие два месяца фунты мне не понадобятся.

Как раз подтянулся и Ильич. Ему я помимо спортивного костюма «Адидас» преподнес свою игровую майку с автографом.

– Ну спасибо, – расплылся в улыбке Ильич. – Скоро музей придется дома организовывать… А спортивные костюмы у нас в Москве, кстати, начали шить сразу несколько кооперативов. И скажу тебе, по качеству некоторая их продукция ничуть не уступает лучшим зарубежным образцам. Но фирма есть фирма, за это тебе отдельная благодарность. И ведь как с размером угадал!

Мне тоже надарили подарков, задним числом предлагая отметить мой недавний 19-й день рождения. А я только сейчас похвалился автомобилем¸ который мне презентовали боссы «Челси», вызвав у Ильича живейший интерес.

– Егорка, как я и писала, все твои деньги лежат на сберкнижке, – поведала мама, когда закончилось время холодных закусок и на столе оказалось горячее. – Как планируешь ими распорядиться в будущем?

– Ну, до будущего еще дожить надо. Пока особо ничего не требуется вроде, одеть есть чего, на еду хватает, а вот как женюсь, – мимолетный взгляд на резко покрасневшую Ленку, – тогда и подумаем, на что потратить.

Лисенка в этот вечер я проводил до ее дома. То есть сначала мы проехались на такси, а последний квартал решили прогуляться пешком. Почти середина мая, все цветет и пахнет, москвичи гуляют парочками, мимо шелестят шинами редкие машины – романтика!

– Ты не представляешь, Лисенок, как я по тебе соскучился, – признаюсь совершенно честно в обуревавших меня чувствах, при этом обнимая девушку за талию. – Ты мне даже ночами снилась.

– Врешь поди, – жарко шепчет она мне на ухо.

– Мамой клянусь!

Вот только какой – не уточнил: мамой Алексея Лозового или мамой Егора Мальцева. Но ведь скучал же, тут я ни капельки не врал.

– Я тоже о тебе каждый день думала. И представляла – вот прилетишь ты в Москву, встретимся…

– Завтра вечером, после посещения музучилища, где меня уже заждались экзаменаторы, а также тренировки и собрания сборной, предлагаю уединиться у меня дома. Катюха со своим в кино собралась на вечерний сеанс. Придешь?

Секундная пауза, дрогнувшие ресницы, кивок и чуть слышное:

– Приду…

А послезавтра мне пришлось сначала давать интервью корреспонденту «Комсомольской правды», рассказывать о жизни и футболе в Англии, не преминув малость покритиковать капиталистический строй, затем мне устроили встречу с комсомольцами «Завода имени Лихачева», там тоже пришлось отвечать на вопросы, фильтруя каждую фразу. Иначе, как предупредил сопровождавший меня человечек из органов, могли возникнуть ненужные проблемы. Так что в финале выходило, что наш футбол – самый футболистый, наши поезда – самые поездатые, а наши люди – самые… человечные!

Под занавес встречи откуда-то появилась гитара, пришлось кое-что спеть, порадовать комсомольцев песнями в бардовский уклон. Пригодились еще ненаписанные вещи Окуджавы, Кима, Никитина и Высоцкого.

До прощального матча Нетто оставалось всего ничего, а я постепенно узнавал политико-экономические новости. После смены власти в СССР постепенно становились заметны перемены. Началось с того, что свернули идиотскую кампанию по насаждению кукурузы аж до Полярного круга. Теперь ее выращивали на юге, в местах подходящих по климату. Да еще в прилегающих нечерноземных районах недозрелые початки и ботва шли на корм скоту. В других местах «царицу полей» сменили зерновые, а также высокоурожайные травы вроде амаранта и люпина. Настоящим Клондайком стали запасы дикорастущих грибов и ягод. В той же Карелии на болотах организовывались целые артели по сбору богатой витаминами ягоды, члены которых получали за свой нелегкий труд почти как золотодобытчики. Пионерами приема ягод у населения стали местные организации районной потребительской кооперации и так называемые ОРСы (организация рабочего снабжения) леспромхозов и заготконторы.

Кроме того, отменили налоги и ограничения на домашний скот в личных хозяйствах крестьян, а также на огороды и на плодовые деревья в их садах на приусадебных участках. На прилавках увеличилось количество мяса, птицы, овощей и фруктов. В качестве корма для скота продвигали водоросль хлореллу, практически даровую и неисчерпаемую, а в качестве удобрения – ил сапропель, имеющийся в тех же озерах и прудах в огромном количестве.

Польза от этого была и природе – в зараставших водоемах начинала плодиться рыба, попадавшая на стол селян и горожан. Кстати, от закупок кормового зерна в Америке, Канаде и других странах СССР отказался, о чем с гордостью объявили в СМИ.

А еще колхозам и совхозам было позволено самим решать что, где и когда выращивать, при условии, что они будут информировать плановые органы не позднее чем за год. При этом районным, областным и прочим инстанциям было запрещено вмешиваться в эти решения селян и требовать «повышенных соцобязательств» и «перевыполнения плана». Когда по просьбе сестры случилось заглянуть на рынок, то от торговавших там деревенских баб и мужиков узнал, что на селе молятся за здоровье товарища Шелепина: «В кои-то веки народу вздохнуть дали!».

В колхозах и совхозах развернулось строительство элеваторов, овощехранилищ и прочих объектов для хранения большей части закупленной государством продукции, за сохранность которой колхозы и совхозы теперь отвечали рублем. Закрывались по причине ненужности продуктовые базы – теперь сельхозпродукция шла на прилавки напрямую и ассортимент в магазинах вырос.

Не забыли и горожан. Были отменены хрущевские запреты на артели, и в продаже появилось много всякого ширпотреба.

Еще в сентябре прошлого года упразднили совнархозы, но и ликвидированные Хрущевым министерства не стали восстанавливать. Вместо этого предприятия входили в отраслевые производственные объединения, включавшие всю производственную цепочку от добытчика сырья до конечного производителя готовой продукции. А смежные предприятия в соответствующем экономическом районе входили в территориальные межотраслевые производственные объединения, вне зависимости от границ областей и республик. Сами объединения и входившие в них предприятия получили больше самостоятельности.

Одновременно ужесточили наказания за всякие махинации и экономические преступления. Я с интересом прочитал о прошедшем в феврале XXIII съезде КПСС. По предложению генерального секретаря ЦК (так теперь стал называться Первый секретарь) Шелепина, съезд упразднил введенное Хрущевым разделение райкомов и обкомов на городские и сельские, при этом на порядок сократив аппарат объединенных партийных инстанций. Новые парторганизации теперь стали возглавлять в основном бывшие фронтовики. Саму партию несколько отодвинули от административных и хозяйственных функций, сделав акцент на идеологическую работу, контроль и организацию граждан на борьбу с бюрократизмом и прочими безобразиями.

Еще одним нововведением было решение объявить русский язык государственным на всей территории СССР, включая республики. Местные языки сохранялись, но теперь русский во всех учреждениях стал обязательным. Это объяснили удобством для граждан страны: невозможно в каждой канцелярии иметь по полсотни переводчиков, а русский язык понимают жители всех республик.

Большинство приняло закон с одобрением, хотя и не везде. По сообщению «голосов», были протесты и даже попытки межнациональных погромов в Грузии, Азербайджане, Прибалтике, Узбекистане и на Западной Украине. Но власти подавили их очень быстро, решительно и беспощадно, без жевания соплей. Были многочисленные аресты среди местных чиновников, интеллигентов и молодежи «титульных» национальностей.

Интеллигенция тоже получила свои плюшки. Им разрешили свободно собираться на чтения стихов, выступления неформальных групп и музыкантов, литературные и философские диспуты. Художникам-абстракционистам, которых Хрущев на знаменитой выставке в Манеже назвал «пидарасами», разрешили выставляться за границей. По Москве ходили апокрифические слова, якобы сказанные самим Шелепиным: «Я эту мазню не понимаю, меня от этих уродов воротит, но если иностранцам хочется смотреть на это дерьмо – пусть смотрят. Страна хоть валюту получит…» А что, полностью поддерживаю!

Кроме того, в «Литературке» и «Новом мире» начали печатать знаменитый роман Пастернака «Доктор Живаго». Правда, уже через пару месяцев прекратили, когда читатели засыпали редакцию письмами с требованием перестать печатать эту «унылую антисоветскую галиматью». Вместо Пастернака по требованию читателей стали печатать больше фантастики, особенно космической. Популярны были и неприглаженные военные воспоминания, причем не только генералов и маршалов, но и простых солдат и младших офицеров, которые собирала группа журналистов и издавала, слегка подшлифовав литературно.

Были и другие изменения. Например, прекратились гонения на религию. При этом русская православная церковь вышла из экуменического движения и Всемирного Совета Церквей.

Одновременно началась постепенная реабилитация Сталина. Образ Вождя стал появляться в положительном виде в СМИ, литературе, на экране…

В то же время резко усилились нападки на местечковый национализм, клановость вместе с «пережитками средневекового феодализма и родоплеменного дикарства». Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что мишенью являются республики, особенно Кавказ и Средняя Азия.

В то же самое время разворачивалась пропаганда против западного образа жизни, но не привычная кондовая, а весьма тонкая и ядовитая. Не отрицалось, что в странах Запада большинство народа живет лучше, чем в СССР, но это объяснялось тем, что все это счастье зиждилось на ограблении Западом колоний или бывших колоний, которых у СССР сроду не бывало, а также из страха Хозяев Запада перед примером СССР и других соцстран. Ну а в случае США – еще и благодаря безудержному печатанию навязанных всему миру и мало чем обеспеченных зеленых бумажек.

Проводилось сравнение с не столь благополучными странами «свободного» мира за пределами Запада, а также выброшенных на обочину западного общества жителей самих западных стран.

Все это сдабривалось документальными историями об унижении капиталистическими работодателями своих работников, на фоне которых еще не снятый французский фильм «Игрушка» выглядит доброй рождественской сказкой, о стукачестве, подсиживании и тому подобных вещах на капиталистических предприятиях и так далее в том же духе.

Облегчили выезд в турпоездки за рубеж. Но чтобы попасть туристом на Запад, надо было сначала съездить в капиталистическую страну Африки или Южной Азии – полюбоваться на капитализм без западного глянца. Да и в поездках на Запад туристов сначала везли в места вроде Гарлема в Нью-Йорке, показывая изнанку западного блеска.

Постоянно подавалась информация о ценах на Западе: на еду, одежду и прочий ширпотреб, бытовую технику, средства передвижения, жилье, учебу, лечение и тарифы на коммуналку, налоги, и все это в сравнении с западными зарплатами и жизнью в СССР.

«Голоса» исходили ядом, обвиняя СССР и его новое руководство в «пропаганде ненависти к Западу и „свободному миру“…» Судя по реакции западников, наши таки нащупали их слабое место!

В мире тоже происходили яркие события, и многие из них расходились с тем, что я помнил. В январе 1964 года в Москву прибыл премьер Госсовета КНР Чжоу Эньлай. В моем прошлом Чжоу тоже приезжал в Москву в октябре 1964, сразу после свержения Хрущева. Вроде бы китайцы хотели прощупать почву на предмет восстановления прежней «дружбы навек», но тогда из-за глупости и бестактности Брежнева, Подгорного и пары маршалов дело закончилось скандалом и окончательным разрывом.

На этот раз, похоже, Подгорного и других идиотов к китайскому премьеру не подпустили, так что переговоры прошли в обстановке взаимопонимания. Шелепин осудил непродуманные действия руководства СССР в прежние годы, которые привели к ухудшению отношений Советского Союза и Китая. Чжоу в свою очередь выразил надежду, что негативные страницы в истории отношений СССР и КНР перевернуты окончательно и бесповоротно.

Были подписаны соглашения о помощи Союзом Китаю советскими специалистами и обучением китайских кадров, о возобновлении сотрудничества в атомной и ракетной сфере, а также о помощи СССР в усилении китайской армии и о координации действий в связи с агрессией США во Вьетнаме. Не помню, когда это случилось у нас, но в этой реальности американские бомбардировщики в марте 65-го нанесли удар по Северному Вьетнаму. И что характерно, нарвались. ПВО вьетнамцев завалило, по их сообщениям, два Б-52. Интересно, я о таком даже и не помню, как и о грандиозной битве в Южном Вьетнаме, в какой-то долине Ядранг, где партизаны ухитрились сильно потрепать американскую дивизию.

Также было объявлено, что прежние разногласия СССР и КНР остались в прошлом. Чжоу передал Шелепину приглашение Председателя КНР Лю Шаоци посетить Китай. Этот визит состоялся в конце мая того же года. Мао принял Шелепина с необыкновенной помпой. «Великий кормчий» не поскупился на слова о братстве навек китайского и советского народов и о нерушимой дружбе КНР и СССР, которую «никому не подорвать». По итогам встречи обе стороны объявили о подписании пакета соглашений, но без подробностей.

Правда, «голоса» сообщили, что Шелепин признал Мао вождем мирового коммунистического движения (за исключением партий находящихся у власти, которые должны были сами решать этот вопрос), а также лидером «третьего мира». Похоже, что это было близко к истине, так как Мао, провожая Шелепина в аэропорту, просто сиял. К тому же, раскол в зарубежных компартиях на прокитайских и просоветских, начавшийся при Хрущеве, пошел в обратную сторону.

Однако радость вождя КНР продлилась недолго. Третьего декабря 1964 года газеты вышли с огромным портретом Мао в траурной рамке. По радио и ТВ сообщили, что «перестало биться сердце великого сына китайского народа». Учитывая, что в моем прошлом Мао протянул до 1976 года, биться оно перестало явно не само по себе.

Узнав эту новость еще перед отлетом в Англию, я малость офигел. Неужели это мое письмо Шелепину сработало? А как ему это удалось? Или как-то убедил китайских товарищей, а уж они сами расстарались?

Так или иначе, а Лю Шаоци стал Председателем КПК, а Чжоу Эньлай занял место Председателя КНР, уступив должность премьера Госсовета Чжу Дэ. Кроме того, были арестованы член политбюро, секретарь ЦК и куратор спецслужб Кан Шэн, военный министр Линь Бяо, министр общественной безопасности Се Фучжи, начальник Центрального бюро безопасности ЦК КПК Ван Дунсин, генсек ЦК КПК Дэн Сяопин, секретарь ЦК и главный идеолог Чэнь Бода и еще ряд товарищей, которые, по словам Пекинского Радио оказались совсем не товарищами. Все арестованные вскоре были расстреляны как «агенты американского империализма и гоминьдановской реакции».

Не знаю, как там будет дальше, но, похоже «культурная революция», вражда с СССР и бои на китайско-советской границе отменяются. Теперь русский с китайцем снова братья навек, а для КНР нет более ненавистного врага, чем США, против которых китайцы борются по всему миру. Ну и флаг (красный, с пятью желтыми звездами) им в руки и китайский деревянный барабан на шею, в этом нужном и полезном деле.

Китаем бурные события в мире не ограничились. 31 марта 1964 года в Бразилии, в штате Минас-Жераис военные подняли мятеж против президента Жуана Гуларта «во имя спасения родины от коммунизма». Гуларт, правда, не был никаким коммунистом, а был он довольно умеренным социал-демократом, заставившим иностранные и особенно американские компании, наживавшиеся на разработке природных богатств Бразилии, поделиться доходами в пользу бразильской казны и тратившим эти деньги на развитие страны и улучшение жизни народа. Гуларт отказался выполнить требование военных и уйти в отставку, попытавшись сопротивляться. У военных он, правда, не нашел поддержки – большинство выступали против Президента, остальные выжидали. Зато Гуларта поддержали весьма влиятельные в Бразилии профсоюзы, в распоряжении которых неожиданно оказалась куча оружия. На вопросы журналистов, откуда дровишки – в смысле стволы – профсоюзные лидеры ссылались на оружейные магазины. Правда, журналисты этому не верили, так как хотя в Бразилии и впрямь можно легко купить различное оружие и в любых количествах, но никак не крупнокалиберные пулеметы, минометы, противотанковые гранатометы и автоматические зенитные пушки. Возникшая из профсоюзных активистов, молодежных и студенческих групп и сторонников левых партий импровизированная «народная милиция» поддержала законного Президента. В итоге в стране разгорелась гражданская война. Военные мятежники в ходе недолгих но кровопролитных боев заняли восток и север Бразилии. Сторонники правительства удержали юг и запад. Впрочем, у легковооруженного и необученного ополчения не было бы шансов против регулярной армии, но в это время в Бразилию прибыли несколько тысяч наемников, которые привезли с собой артиллерию, бронетехнику и даже зенитные ракетные комплексы швейцарского производства RSC-51.

В советской прессе это не афишировали, сообщали об «иностранных добровольцах, помогающих законному правительству Бразилии в борьбе против фашистского мятежа». Но в западных СМИ вещи называли своими именами, да и сами наемники не скрывали, что им платит некий «друг Бразилии». После недолгих поисков выяснилось, что этим другом является итальянский издатель-миллиардер и по совместительству радикальный коммунист (бывают и такие чудеса!) Джанджакомо Фельтринелли.

Против Фельтринелли в Италии возбудили уголовное дело по обвинению в наемничестве и контрабанде оружия, но он, не дожидаясь приговора, свалил на Кубу. Тем временем журналисты выяснили, что командиры наемников в Бразилии – сплошь беглые испанские республиканцы и греческие левые партизаны, воевавшие во второй половине 40-х против проамериканского правительства.

Тем не менее, наемники составили ударную силу правительства Гуларта (особенно в борьбе с бронетехникой и авиацией мятежников), а также натаскивали ополченцев. Кроме того, СССР, ссылаясь на просьбу законного правительства Бразилии, через Югославию передал Гуларту боевые самолеты, к которым Тито прибавил экипажи, упирая на то, что Бразилия, как и Югославия, входит в Движение Неприсоединения.

В общем, когда мятежники, взяв под контроль восток и север, в конце апреля двинулись на столицу страны Бразилиа, там их уже готовы были встретить. Наступление началось довольно бодро, но вскоре стало замедляться. В упорных трехнедельных боях, где ни одна из сторон себя не щадила, мятежники продвинулись до окраины столицы но потеряли почти всю бронетехнику, уничтоженную минами и гранатометами, а также артиллерией и техникой наемников. А когда в воздухе появились советские самолеты с югославскими экипажами, мятежникам стало совсем кисло. Большая часть их авиации была уничтожена, и в итоге мятежники отступили.

В начале июля, собравшись с силами, мятежники пошли ва-банк, попытавшись комбинированным ударом с суши и десантом с моря взять Рио. На суше им удалось ворваться в северные районы бывшей столицы, где они и завязли в уличных боях. Попытка флота мятежников высадить десант с моря, вообще провалилась. На подходе к Рио пять военных кораблей и десяток транспортов с войсками и техникой были потоплены не то минами, не то подводными лодками, после чего оставшиеся на плаву повернули восвояси. Только несколько рот высадились на знаменитом пляже Копакабана, но после недолгого боя частью сдались, а частью бежали в море на подручных плавсредствах.

Вскоре после провала десанта сторонники правительства перешли в контрнаступление и к началу августа выбили мятежников из Рио и оттеснили к северу. Провал наступления на Рио стал последней каплей. Солдаты и младшие офицеры в войсках мятежников, похоже, устали от больших потерь и потеряли веру в победу, а два провальных наступления опустили ниже плинтуса авторитет руководителей мятежа среди подчиненных. 17 августа вспыхнул мятеж среди самих мятежников. Через десять дней все было кончено. Вожди военного мятежа маршал Коста и Силва, генералы Каштелу Бранку, Медиси, Лира, Соза и Мелу, адмирал Хаман и другие были убиты в боях со своими подчиненными.

В начале сентября Гуларт вернул под свой контроль всю территорию страны, сторонников мятежа из числа гражданских политиков и олигархов Гуларт с удовольствием предал суду, а заодно разорвал отношения с США, уличенными в поддержки мятежа.

Вот к этим событиям я, хоть и весьма косвенно, точно руку приложил. В моем прошлом ничего такого не было. Не то чтобы я был знатоком истории Бразилии, ничего подобного. Просто в восьмидесятых у меня был роман с бразильской девушкой. Девица эта была дочкой бразильских политэмигрантов, бежавших в ГДР от военной диктатуры, установившейся после того самого переворота 1964 года. Когда Жулия выросла, то поехала учиться в Москву, где мы с ней и познакомились. Сама Жулия была девушкой вулканического темперамента не только в постели. Она также придерживалась самых революционных коммунистических убеждений (куда ближе к Мао и Че Геваре, чем к КПСС), и относилась с очень большой нелюбовью к США, рассказав много интересного о действиях америкосов и их марионеток, а также их противников как в своей родной Бразилии, так и в других странах Латинской Америки. Кое-что из тех рассказов и отложилось в памяти, а затем оказалось в письме Шелепину.

Не успело все устаканиться в Бразилии, как в новостях замелькала соседняя Боливия. 3 ноября 1964 года главнокомандующий боливийской армией генерал Овандо Кандиа и командующий ВВС генерал Барьентос свергли непопулярного консервативного президента Эстенссоро. Президент не стал упираться и поспешно сдернул из страны. Но пока победившие генералы делили места в новом правительстве, совершенно неожиданно в тот же день по призыву профсоюзов, левых партий и студенческих организаций началось восстание рабочих – особенно старались шахтеры – и учащейся молодежи. Ярость рабочих сильно подогрело убийство популярного профсоюзного лидера, троцкиста Хуана Лечина, который вместе с группой соратников был расстрелян из пулеметов на пороге своего дома несколькими боливийскими десантниками. Во всяком случае, на них была именно эта форма.

И хотя Овандо и Барьентос отрицали свою причастность к убийству, шахтерские районы полыхнули как бочка с бензином, в которую бросили зажженную спичку.

При этом к восстанию присоединилась часть военных, придерживавшихся левонационалистических и социалистических взглядов, во главе с полковником Торресом.

Как и в Бразилии, восставшие боливийские рабочие и студенты оказались хорошо вооружены.

Бои завязались кровопролитные, но уже через пару дней стало ясно, что восставшие берут числом. В Вашингтоне выразили «озабоченность» и предложили правительствам Чили, Перу, Аргентины и Парагвая послать войска в Боливию «для восстановления законности и порядка». Правительство Перу, занятое борьбой с собственными партизанами, не рискнуло лезть в чужую драку, как и правительство Аргентины. Чилийцы тоже уклонились, ссылаясь на то, что в Боливии их не любят, после того как в конце XIX века Чили захватила боливийское побережье, отрезав страну от моря, так что чилийские войска все боливийцы независимо от убеждений сочтут врагами. Только парагвайский диктатор Стресснер выразил готовность двинуть войска в Боливию «против красной угрозы». Но правительство Бразилии заявило, что не допустит этого.

7 ноября 1964 года бои в Боливии закончились капитуляцией войск Овандо и Барьентоса. Оба генерала успели сделать ноги, укрывшись в Перу. Новым президентом стал полковник Торрес, который создал правительство из коалиции левых партий (включая коммунистов и социалистов) и профсоюзов, объявив Боливию «социалистической республикой».

«Голос Америки», «Радио Свобода» и прочие просто надсаживаясь, вопя об «угрозе коммунизма» и «новой Кубе в центре Южной Америки». Честно скажу: слушал – наслаждался. Вот только сделать америкосы ничего не могли, в отличие от моего прошлого, где у Овандо и Барьентоса все получилось. Похоже, кумир еще не родившейся Жулии Че Гевара на этот раз в Боливии не погибнет.

Кстати, Че в этот раз тоже покинул Кубу, но раньше чем в ТОМ прошлом. И отправился не в Боливию (там и без него хорошо управились) и не в Конго (где местные негры его предельно разочаровали своей трусостью, укуренностью, политическим – да и не только политическим – невежеством, суеверием, пофигизмом, раздолбайством и абсолютным нежеланием серьезно относиться к революционной борьбе). Он отправился в Колумбию, где в мае 64-го резко активизировалась партизанская война, тянувшаяся еще с 1948 года.

Похоже, команданте на этот раз заявился в Южную Америку не просто так, и хорошо подготовился. Или его кто-то хорошо подготовил. Во всяком случае, у колумбийских партизан оказалось в избытке стрелкового и противотанкового оружия китайского и северокорейского производства, а также минометов, горных пушек, небольших РСЗО и даже кое-каких средств ПВО, не говоря уж о средствах связи, приборах ночного видения, всевозможных минах, взрывчатке и прочих необходимых в партизанской жизни вещах. Было и достаточно инструкторов, квалифицированно обучавших обращению со всем этим богатством.

Так что в боях 1964 года партизаны хотя и с большим трудом и немалыми потерями, все же отразили наступление правительственных войск, отстояв контролируемые территории, а в начале следующего 1965 года Революционные Вооруженные Силы Колумбии (FARC) сами перешли в наступление и освободили больше половины территории страны, вплотную подойдя к Боготе.

Правительство Колумбии в панике обратилось к США с требованием военной помощи. Пример Кубы у Вашингтона был перед глазами и президент Джонсон приказал послать в Колумбию войска для «защиты свободы от коммунизма». Высадившись в Колумбии, америкосы сумели отбросить партизан от столицы и вообще довольно сильно потеснить, но те не упали духом и продолжили войну, нанося американским оккупантам и войскам предательского режима большие потери. В общем, США получили еще один Вьетнам и впридачу очень сильно изгадили свою репутацию, и без того не блестящую, у народов латиноамериканских стран.

Че Гевара, к которому присоединились его друг и единомышленник Фельтринелли, а также еще одна культовая фигура латиноамериканской герильи – бразилец Карлос Маригелла, судя по сообщениям «голосов», Колумбией не ограничился. Он метался как электровеник по всему Андскому региону, организуя, обучая и вооружая партизан в Перу, Венесуэле и родной Аргентине, взявшихся за оружие в начале шестидесятых.

На других континентах тоже скучать не приходилось. 19 июня 1965 года случился переворот в Алжире. Военный министр Хуари Бумедьен сверг другого «великого революционера», президента Ахмеда Бен Беллу, прозванного алжирским Хрущевым. Этот деятель тоже умел толкать яркие речи и любил ездить по миру, пока страна все глубже погружалась в канализацию. Бен Белла с приближенными сумел избежать ареста и укрылся в посольстве СССР. Бумедьен потребовал выдачи беглецов, но Москва не спешила идти ему навстречу. После трех недель упорного торга был достигнут компромисс. Бен Белла сотоварищи выехал на ПМЖ в ГДР, СССР поддержал позицию Алжира в пограничных спорах с Тунисом, Ливией и Марокко, а также по Западной Сахаре, а Алжир предоставил СССР военную базу в Оране. Может и еще что было, но об этом не сообщили.

Самое смешное, что об этом перевороте я ни сном ни духом. И в письме, соответственно, не было ни слова. Но вот что совершенно точно – не было у СССР никаких баз в Алжире! Это что же, Шелепин со своим окружением сами ситуацию прокачали и сумели подсуетиться? Однако, молодцы!

Вообще про Африку я в письме писал немного. Просто потому что сам мало что знаю. Сообщать об алмазах, золотишке и прочих полезных ископаемых бессмысленно, их в это время уже открыли. Написал о войнах Египта и Израиля и как товарищи евреи будут ставить египтян и их союзников в позу пьющего оленя, причем эти арапы про…любят всю технику полученную от СССР, о том, как после смерти Насера его наследник Садат кинет Москву и переметнется к америкосам. И о том, как СССР в угоду египетскому «союзнику» разорвет отношения с Израилем, а потом останется ни с чем. О будущих войнах за независимость португальских колоний, которые после этой независимости плавно перерастут в гражданские и затянутся аж до начала XXI века, причем СССР на них тоже потратит кучу средств с тем же результатом. О будущем свержении эфиопского императора военными, пытавшимися строить социализм и о том, что вместо социализма получились периодический голод и перманентная война. Об их соседе – Сомали, где диктатор Сиад Барре сначала кормился за счет СССР называясь марксистом, затем, не получив поддержки Москвы в попытках грабить соседние страны, стал кормиться за счет США и Саудитов, назвавшись одновременно демократом и правоверным. И в конце концов был свергнут и сдернул за бугор, оставив страну в состоянии, по сравнению с которым Гуляй-Поле Батьки Махно – идеал порядка, законности и дисциплины.

О том, как Родезия/Зимбабве и ЮАР после победы «борцов с расизмом и апартеидом» зажили при таком же расизме, только другой масти, все больше увязая в бардаке и развале. О племенной грызне, религиозной резне, о терроризме и пиратстве, о том как все африканские правители – и диктаторы и демократы и социалисты и капиталисты – с одинаковым успехом привели свои страны к разбитому корыту причем исключения из этого правила можно пересчитать по пальцам и останется несколько свободных. О Каддафи, его правлении и финале этого правления. О том, сколько СССР потратил на Африку и какой пшик из этого вышел. О том, что ни одна африканская страна не вернула ни копейки из полученных от СССР кредитов, а перестав получать в конце 80-х «братскую помощь», все эти «социалисты, революционеры, марксисты-ленинцы и борцы с империализмом» немедленно от нас отвернулись, мгновенно перекрасились и дружно пошли на поклон к Западу. Основной мыслью по поводу Африки в письме было: никакой «братской помощи» и никаких «кредитов» – не в коня корм. Все только за наличные (ну, или при их отсутствии – за бартер), и только по предоплате. Впрочем, это не только Африки касается. А то в ТОЙ истории мы даже бывшим «братьям» по соцлагерю в Восточной Европе, которых подкармливали полвека, после распада СССР оказались должны!

Тем временем интересные события происходили и в Азии. В Камбодже террористами из правонационалистической проамериканской организации «Кхмер Серей» были убиты руководители коммунистической партии Камбоджи, включая Пол Пота. В газетах было сказано, что КПСС и весь советский народ решительно осуждают террор, развязанный империализмом и реакцией против камбоджийских патриотов и выражают солидарность с камбоджийскими коммунистами и народом Камбоджи в их борьбе за мир, нейтралитет, независимость, социальную справедливость и прогресс своей страны.

На следующий день в газетах появилась телеграмма нового генерального секретаря ЦК компартии Камбоджи Сон Нгок Миня с выражением благодарности руководству КПСС и всему советскому народу за сочувствие и поддержку, и заявлением, что коммунисты Камбоджи продолжат сплочение прогрессивных сил во имя защиты интересов трудового народа Камбоджи и свободного развития страны.

Всего через пару месяцев после камбоджийских дел, в конце февраля 1965 года, в новостях БиБиСи промелькнуло сообщение из Багдада о том, что один из лидеров партии БААС Саддам Хусейн, известный неудачным покушением на диктатора Касема (свергнутого двумя годами раньше) и посаженный за решетку после очередного военного переворота, пытался бежать из багдадской тюрьмы, но был убит в перестрелке с тюремной охраной. Что бы все это значило? Хотя, думаю, это к лучшему. Теперь, наверное, не будет ирано-иракской войны в восьмидесятых, войны в Заливе в девяностых, американской оккупации со всем беспределом, который за ней последовал, включая появление всяких ИГИЛов.

В общем, события по всему миру разворачивались такие, что дух захватывало. И чувствовать себя причастным ко всему этому было весьма приятно… и немного страшно. Я, конечно, не господь Бог, но разве обычный человек смог бы заварить такую кашу на пользу одной стране?! Так может я и был послан неведомой силой в прошлое, чтобы его конкретно изменить не только музыкой и футболом? Ух, как начинаешь об этом думать – голова кругом идет. Ладно, политика политикой, а у нас первая игра за главную команды страны.

Итак, 16 мая состоялся мой дебют в футболке первой сборной СССР. Кроме того, я стану первым игроком сборной, кто будет за нее выступать, играя за иностранный клуб. Причем даже не социалистический, а за самый настоящий капиталистический – английский «Челси». И пусть это всего лишь товарищеский матч, но в середине 60-х к любого ранга встречам сборных относились серьезно. Фиксировались они, впрочем, как и сейчас, ФИФА, и по их результатам в том числе определялось место в европейском табеле о рангах. Ну и нельзя забывать о престиже, своем добром имени, для советских футболистов это был не пустой звук.

Наш соперник, сборная Австрии – наследник грозной в 30-е «вундер-тим» – сохраняли силу и в послевоенные годы, вплоть до середины 50-х. Дополнительное тому свидетельство – бронза ЧМ-54. Правда, смена поколений затянулась, былая мощь поубавилась. Знаменитые некогда «венские кружева» рвались все чаще. Боеспособная команда превратилась в европейского середняка. Крепкого, способного разве что на сюрпризы. Знакомство с австрийцами на уровне сборных состоялось на ЧМ-58. Мы победили – 2:0. Три остальные встречи в Вене и Москве проиграны с общим счетом 1:5. Настала пора возвращать долги. К тому призывали и журналисты.

16 мая сборная СССР, десятки тысяч зрителей на трибунах и миллионы у телеэкранов прощались с потрясающим игроком, одним из сильнейших в богатой и славной советской футбольной истории Игорем Нетто, всю свою карьеру защищавшем цвета московского «Спартака». В последний раз Игорь Александрович вывел национальную команду с капитанской повязкой. Я вышел на поле под 9-м номер и занял место на привычном правом крае. Несмотря на то, что центральной фигурой вечера был Игорь Нетто, мое появление стадион встретил оживлением и аплодисментами. Приятно, что не забыли и помнят.

Еще до стартового свистка судьи я обратил внимание на наряженного медведем аниматора, или как они сейчас называются… Тот, в натянутой на объемное пузо майке сборной СССР, бегал по проходам между зрительскими рядами, заводил публику. Глянь-ка, динамовский опыт переняли. Мало того, еще игра не началась. А зрители уже пустили по трибунам волну. Растем!

Итак, матч начался. Нас предупредили заранее, но как быстро летит время. Уже на 6-й минуте звучит судейский свисток и следом фанфары. Обе команды собрались в центре поля. Лев Яшин и пять юных футболистов, представляющие московские клубы, преподнесли капитану цветы и вымпелы. Диктор торжественно сообщил о награждении Игоря Нетто почетной грамотой ЦС спортобществ и организаций СССР, избрании его почетным членом Федерации футбола и правом посещать все футбольные матчи на территории страны. Покидая поле под бурные аплодисменты зрителей, Нетто передал капитанскую повязку Валентину Иванову. Но за шесть минут пребывания в игре он участвовал в многоходовой комбинации и выдал партнеру пас, именуемый в народе голевым. И, наверное, очень символично, что связка молодость-опыт сработала во время первого гола. На 4-й минуте матча разрезающая передача через двух защитников вывела меня к воротам австрийцев, и я сильно пробил в правый верхний угол без малейших шансов для Сцанвальда. Одним из первых меня обнял Нетто. Кстати, на следующий день фотография, где мы победно вскидываем руки, оказалась на первой полосе «Советского спорта».

Во втором тайме заменивший Месхи Хусаинов провел второй мяч, и игра завершилась со счетом – 2:0. Правда, я бы отметил капитана австрийской команды, вратаря Сцанвальда, взявшего несколько трудных мячей, в том числе и от меня.

Газеты разразились обширными хвалебными одами. Отмечая Игоря Нетто как человека, многое сделавшего для советского футбола, немало внимания газетчики уделили и мне. Тот же «Советский спорт» разразился статьей тренера Николая Глебова, очень глубокой и профессиональной. В ней Глебов, анализируя причины хорошей игры, назвал правильным подбор и расстановку игроков, прекрасно подобранной тактикой. Особенно его восхитило, как удалось развязать руки «мозгу команды» Валерию Воронину: «Мы видели Воронина и в защите, и на привычном месте в полузащите, где он явно полезнее, усиливая нападение и повышая активность партнеров».

Но особенно восхитило использование Морозовым великолепных фланговых форвардов. Атаки не велись по центру, где в перенасыщенной обороне австрийцев было мало шансов, а растягивались на флангах, где превосходно играли Метревели и Мальцев. Особенно когда каждый из них поочередно смещался в центр для помощи Месхи.

«В тех случаях, когда кто-то один – Метревели или Мальцев – находился по соседству с Месхи, мы наблюдали нервозность и растерянность австрийцев. Для этой троицы любая оборона, будь то „чистильщик“ или „бетон“, не явится непреодолимым препятствием», – писал Глебов.

Ну да, думал я, читая статью, какой-то МММ получается.

18 мая «Комсомольска правда» написала: «Отсутствие, казалось бы, привычных издержек „весеннего футбола“, так характерных для наших клубных команд в начале сезона, приятно наблюдать в игре сборной. Малое количество неточных передач, собранность и боевитость в выгодных ситуациях, широкий фронт атак… Особенное внимание приковывает бывший игрок московского „Динамо“, ныне выступающий в Англии Егор Мальцев. Командировка пошла ему на пользу, он очень окреп, особенно в силовых единоборствах. Приятно осознавать, что и техника игрока осталась на высоком уровне».

Австрийский журналист Рихард Неттель выделил помимо Иванова и Метревели еще и Шестернева. Обратил внимание на Банникова: «Он провел в воротах время весьма спокойно, его редко тревожили, и если бы Банников не согревал себя гимнастическими упражнениями в это холодное воскресенье, то мог бы, пожалуй, застудиться».

Короче говоря, дебют удался. И неудивительно, что на следующий день после игры Морозов на собрании игроков сборной сказал:

– Егор, ты вчера себя неплохо зарекомендовал, так что готовься к матчу с греками.

Глава 8

Соперники по отбору достались удобоваримые. Это признавали все болельщики, газетчики, партнеры по команде. Вспоминая столь любимую иностранными тренерами сборной России европейскую табель о рангах, наши соперники располагались следующим образом… Датчане по итогам минувшего сезона 20-е (из 32 номинантов), Уэльс – 25-й, Греция – 28-я. То есть далеко позади нас.

Именно с греков мы и начали прогулку по широкой прямой, освещенной солнцем дороге, ведущей на туманные британские острова. Таково было шапкозакидательское убеждение многомиллионной болельщицкой массы. Наверняка разделяли его и журналисты со специалистами, однако вслух, по-видимому, из педагогических соображений, не выражали.

Греки прибыли в Союз не в лучшем состоянии и настроении – без трех ведущих игроков. А настроение подпортили им обитатели тех самых британских островов валлийцы, распотрошившие в родных стенах выскочку (к матчу с Уэльсом греки лидировали в нашей группе с двумя победами в двух матчах) – 4:1. Лидерство первый наш соперник сохранил, но шанс на выход из группы стал проблематичным. Ничья в Москве и победа дома вопрос о победителе мини-турнира оставляли открытым. За этим очком, не скрывал тренер Клеантис Маропулос, и пожаловали. О намерениях тренера красноречиво свидетельствовал состав – среди 22 футболистов 12 защитников и лишь четверо нападающих.

Для тренировок гостям выделили арену стадиона им. Ленина. Реакция их немало удивила советских журналистов, не понаслышке знавших о состоянии отечественных дорог и футбольных полей.

«Нам еще не приходилось играть на таком прекрасном поле», – восторгались футболисты.

Хе, это они еще поля 21 века не видели! А вот мне довелось пройтись как-то по «Камп Ноу». Это реально ковер, мягкий, пружинящий ковер изумрудного цвета. В Лужниках сейчас газон неплохой, но по мне, все равно не идеальный.

Мы жили в подмосковном спецсанатории «Озеры», принадлежавшем ЦК, а на тренировки из-за отсутствия элементарных условий в «Озерах» приходилось ездить в Лужники. Как ни удивительно, своей базы сборная СССР и тогда не имела. Что касается предстартовых волнений, то Морозов, вживую наблюдавший за матчами греков с Данией и Уэльсом, был, напротив, спокоен.

«Играют жестко, смело. Защита в основном разрушает, вперед не идет», – поведал он корреспонденту «Труда» накануне игры.

Погоду синоптики обещали футбольную, больше московскую, нежели средиземноморскую: 10–11 градусов тепла, переменную облачность без осадков, ветер западный, слабый.

Итак, 23 мая, Центральный стадион им. В.И. Ленина, мой первый официальный матч за сборную. Мечтал я, что на острие атаки у нас будет играть Стрельцов, но он, хоть и попал в список сборной, на поле сегодня не вышел. Впрочем, не исключено, что его время еще настанет.

Судья из Финляндии Бейар дает свисток, и 76 000 зрителей гонят советскую команду вперед. Партийные руководители страны во главе с Шелепиным, решившие почтить матч своим присутствием, также не остаются безучастными зрителями. Что они там кричат, я, понятно, не слышу, но вижу, как то один, то второй подскакивают и потрясают кулаками. Это хорошо, когда власть любит спорт, а тем более спорт № 1. Когда ощущается поддержка на государственном уровне, когда лидер страны не на словах, а на деле поддерживает национальную команду – это же совсем другое дело! Правда, тут еще нужно уметь и палку не перегнуть в порыве эмоций, вон при кукурузере чуть что – тренеру голову с плеч. Хорошо хоть фигурально.

В первом тайме наше преимущество было весьма ощутимым, но реальных моментов из-за вакуума в середине поля, разрыва между полузащитой и атакой, создали немного. Опять-таки, как потом посчитали обозреватели, по вине старшего тренера, продолжавшего упорствовать: против команды, изначально настроенной на оборону, он вновь не определил место Воронина, дав ему полную свободу на поле.

Отношение к роли Воронина в команде выразил обозреватель еженедельника «Футбол» Виктор Дубинин: «Нужен ли сборной блуждающий стоппер, каким был на этот раз Воронин?.. При таком положении ни обороне, ни нападению стопроцентная отдача невозможна. В умении предвидеть ход игры, в точности развития атаки второго такого полузащитника, как Воронин, у нас я не знаю. Эти его качества всего нужнее сейчас нападению сборной».

Как бы там ни было, а уже на 16-й минуте мы открываем счет. Я прошел по флангу, обыграв по очереди двух футболистов, отпасовал на набегающего Хусаинова, а тот пропустил мяч прямо под удар Бори Казакова. Есть, мы выходим вперед!

Во время перерыва Воронин получил четкую тренерскую установку и активно занялся своей обычной работой. Он включил в дело фланги, то есть Месхи и меня. Заработала связка тбилисца с Хусаиновым и мною. Игра сразу преобразилась.

«Мальцев попадал под надзор чаще всего двух защитников, так как один никак не мог приноровиться к манере игры нашего крайнего, – писал Дубинин. – Егор уводил своих сторожей с фланга, освобождая большой свободный коридор Хусаинову… Розыгрыш мяча на средней дистанции Хусаинова с Месхи и Мальцевым внесли сумятицу в оборону гостей».

За 19 минут до конца греки, которые после перерыва на 60-й минуте все же отыграли гол, были близки к своей заветной мечте. Но наша троица, умело руководимая вырвавшимся из оборонительного плена Ворониным, внесла коренной перелом в ход встречи. В течение 12-ти минут сначала я, признанный потом лучшим игроком матча, а затем и Хусаинов забили еще по мячу. Победа – 3:1!

«Хорошая победа, но не все в ней гладко», – заключил Виктор Дубинин.

Тренером он остался доволен. Выделил Воронина, а также игру крайних защитников и вратаря. Не заслужил упреков и Альберт Шестернев. Он господствовал в своей штрафной, подчищал ошибки неуверенно игравшего Банникова, однажды выручил его и команду, выбив головой мяч из оставленных вратарем на произвол судьбы ворот. А наибольшая похвала досталось вашему покорному слуге.

«Защита соперника, словно загипнотизированная, не успевает за нашим молодым форвардом, дрожит, прогибается и допускает ошибки, хотя оснований для нервозности у игроков оборонной линии, пожалуй, не было. Мальцев очень сильно прибавил в индивидуальной технике, становясь одним из сильнейших правых нападающих Европы».

Приятно, черт возьми, читать такое в свой адрес!

Дали свои послематчевые комментарии и советские футболисты.

Валерий Воронин отметил, что когда дело доходило до обороны, то тактических просчетов наши футболисты допустили немало.

«Критика в адрес защиты вполне закономерна», – подытожил Альберт Шестернев.

Но все хорошо, что хорошо кончается, а в данном случае – начинается. Первые два очка получены, болевые точки в игре с несильным соперником обнаружены. А после матча нас ожидал сюрприз. Оказалось, что операторы «Союзспортфильма» Сидоренко и Баньщиков засняли матч СССР – Греция в полном объеме. Команда не раз просматривала его в цэковском санатории перед встречей с валлийцами, которая состоялась всего неделю спустя после встречи с греками.

Очень приятно, что Морозов выделил мою игру особо и фактически за неделю зарезервировал для меня место в составе. Но большим вопросом для меня оставалась реакция некоторых игроков. Кто-то отворачивался, кое у кого на лице появлялись двусмысленные ухмылки, которые мне очень не понравились. Грузины Месхи и Метревели и вовсе рассматривали меня так, словно видели впервые. Вроде мы одна команда. Но все же ощущался какой-то водораздел между мною и некоторыми футболистами.

После собрания я догнал Морозова и попросил о разговоре, который чуть позже состоялся в тренерской.

– Николай Петрович, что происходит?

– В смысле?

– Я о странном отношении ко мне со стороны товарищей по команде.

– А-а, вон ты о чем… Ну так а что ты хотел, Егор! Или думаешь, что единственного тебя приглашали в иностранные клубы? Нет, не только тебя, но всем отказывали. А тут практически пацан – и сразу в Англию.

Вот тебе раз! Вон где, оказывается, собака порылась! Конечно, я знал, что мой отъезд не все восприняли с восторгом, но чтобы вот так… А тренер, немного понизив голос, продолжил.

– Егор, к тебе лично претензий ни у кого нет. Тот уровень игры, что ты выдаешь – просто потрясающий. Я, если ты не знаешь, настоял на включении в контракт с «Челси» пункта о вызове в сборную.

Здесь я понятливо кивнул ему в ответ, мол, в курсе.

– Егор, ходят слухи…

Та-а-к, внутренне напрягся я, что еще за слухи? Мое воображение тут же начало рисовать самые разные картины, одна страшнее другой. Однако то, что я услышал, едва не заставило меня свалиться со стула.

– Говорят, что ты внебрачный сын Шелепина, – чуть ли не шепотом выдал Морозов. – Поводом, по-видимому, послужило награждение тебя значком Заслуженного мастера спорта… Нет, по самому званию вопросов нет, победитель Олимпиады – куда уж выше?!

Есть куда, подумал я, во всех видах спорта Олимпиада на первом месте, и только футбол стоит особняком. Выиграть на чемпионате мира куда престижнее, нежели на Олимпийских Играх. А, ну да, шахматы вроде тоже… особняком. Но я их и за спорт не считал, скорее какая-то математика.

– Так вот, – продолжал тренер, – руководители государства и раньше награждали спортсменов, но народ у нас догадливый, тут же связал воедино эпизоды, когда тебя демонстративно увели побеседовать Шелепин и Тикунов, а через несколько недель ты оказался в Англии. Я-то, конечно, в эту ерунду не верю, но некоторые решили, что Шелепин – твой настоящий отец, благодаря которому ты оказался за границей.

Блин, и смех и грех! Не сдержавшись, я криво ухмыльнулся.

– Да уж, самому смешно такое слышать. Да будь я внебрачным сыном Шелепина…

Хотя что бы я тогда сделал? Не знаю, так же и играл бы в футбол, сочинял музыку, может, только жил бы в лучших условиях, а не в коммуналке. Да и то в итоге перебрался в нормальную квартиру, правда, заслуженную честно выступлениями за «Динамо».

– Ладно, Николай Петрович, все это лирника, а я еще хотел кое о чем с вами посоветоваться. Это касается футбола, а не внебрачных связей Александра Николаевича, ежели таковые имели место быть.

– Ну-ка, что у тебя там припасено?..

Тут-то я и выложил ему свои задумки по поводу внедрения в игру сборной тотального футбола. Если в моей реальности голландцы благодаря этой тактической схеме удивили весь футбольный мир, то почему бы не проделать того же и советской сборной?

Понятно, что корни «тотального футбола» уходят далеко в историю, но по-настоящему его внедрил голландский тренер Ринус Михелс.

– На самом деле в этой тактике нет ничего сложного, – чиркая карандашом по листу бумаги, рассказывал я. – Сейчас тренеры используют разные схемы с пятью нападающими, с четырьмя защитниками, с пятью полузащитниками, с одним форвардом… Они экспериментируют с расстановкой футболистов на поле, вгоняя их в жесткие рамки, тасуя защиту, полузащиту и нападение, пытаясь добиться преимущества в какой-либо из линий. Смысл же «тотального футбола» заключался в том, что все футболисты на поле находятся в постоянном движении. То есть передвигаются между линиями. Защитник может запросто оказаться на месте полузащитника или даже побежать в нападение.

– Ты это серьезно? – глядел на меня округлившимися глазами Морозов.

– Серьезнее некуда, Николай Петрович.

– Но ведь если защитник убежит вперед, то его позиция останется незащищенной.

– Так в том и состоит смысл «тотального футбола», чтобы игроки друг с другом на поле взаимодействовали. Например, убежал защитник в линию полузащиты, а на его место опустился полузащитник. Если защитник вообще умчался к чужим воротам, то на освободившееся место в полузащите опускается нападающий. Это как сообщающиеся сосуды с жидкостью.

Морозов глядел на расчерченный карандашом листочек бумаги, и я буквально слышал, как в его голове крутятся шестеренки.

– Егор, мне нужно будет переварить услышанное, – наконец выдавил он из себя.

– Переваривайте, Бога ради! Но пока вы меня не выгнали, хотел вам подкинуть еще одну идейку. Называется она – искусственный офсайд…

В общем, уже на следующей тренировке наставник сборной решил в двухсторонке поэкспериментировать. Причем сразу предложил сыграть в тотальный футбол, а защитникам дополнительно отработать искусственный офсайд. Игроки, услышав поставленную перед ними задачу, поначалу округлили глаза, как и Николай Петрович накануне. Но к концу тренировки народ более-менее разобрался в революционных тактических схемах, у парней загорелись глаза.

И честно говоря, я и сам не ожидал, что по окончании тренировки Морозов представит меня как автора этих «новаторских» идей. Но добавил, что пока будем придерживаться старых схем, а новые начнем внедрять постепенно.

– Егор, это правда? Ты сам все это придумал? – спросил меня в раздевалке Воронин.

– Да вот… озарило как-то, – скромно пожал я плечами, по которым меня начали тут же одобрительно похлопывать. – И кстати, я не внебрачный сын Шелепина.

Улыбки, переходящие в дружный смех. Так вот и растаял последний лед недоверия между мною и партнерами по сборной.

Дома за эти дни побывать не удалось. Что и неудивительно, отборочный турнир – дело серьезное, и нет времени на посторонние вещи, когда нужно полностью сосредоточиться на игре. Поэтому только остается скучать по родным и Лисенку, которая видит меня только с трибуны стадиона, куда я достаю билеты для нее и Ильича. И вспоминать тот чудесный вечер, когда мы с ней на три часа остались наедине. Вот тогда я оторвался за все полгода, без оглядки на Хелен, тем более что из той блудливой ночи я ничего не запомнил, кроме простыни с парой пятнышек бурого цвета.

Впрочем, даже на базе я время не терял. Удалось раздобыть у завхоза гитару, и вечерами для товарищей по сборной я устраивал концерты. Собирались и футболисты, и тренеры, и обслуживающий, так сказать, персонал. При этом я надрывался не в одиночку, увлеченные моим примером, некоторые тоже брали инструмент в руки и выдавали на гора что-нибудь из народного или бардовского репертуара. Так что с культурной частью дело более-менее обстояло неплохо.

Но находил я время и для «сочинения» новых вещей. Набросал целый альбом песен «Апогею», которые собирался передать ребятам перед игрой с Уэльсом. Удалось даже записать на взятом напрокат магнитофоне эти вещи под простую акустическую гитару – чтобы парни поняли, как в общем должна звучать вещь. За текстами, нотами и бобиной приехал Миха, на вид несколько заматеревший. Обнялись после долгой разлуки, я похвалил его и музыкантов «Апогея» за самостоятельный альбом, который мне удалось послушать перед отъездом, отметив высокий, как принято говорить, профессионализм. Миха в свою очередь предложил где-нибудь отметить встречу, но я сослался на режим.

– Заметят – сразу из сборной попрут, – сказал я. – Так что отметим, но попозже.

– Кстати, у нас в прокат вышел новый японский фильм «Профессионал», мы с девушкой ходили, и я удивился, когда увидел в титрах, что он снят по твоей идее и в нем используется твоя же музыка.

– Серьезно? Значит, снял все-таки… И обещание сдержал, указал мою фамилию, молодец.

– Это ты про кого?

– Да про режиссера, Нобуо Накагава, который этот фильм снимал. Мы с ним познакомились во время японского турне «Динамо», потом на Олимпиаду я приехал со сборной, снова пересеклись. Я уж думал, что он мою идею похерит, ан нет, воплотил. Приличный хоть фильм?

– Отличный! Я потом еще два раза без своей Ритки ходил. На него вообще было билетов не достать. Жаль, что в прокате картины уже нет, а то бы мог сам убедиться.

– Да уж, может, когда-нибудь и посмотрю… А вы, Миха, пока попробуйте с ребятами поработать с материалом, который записан на пленке. У нас после матча с Уэльсом будет почти месячный перерыв, тренеры обещают на три недели отпустить нас по клубам и домам, как-никак чемпионат страны в разгаре. А у нас в Англии пауза до конца августа, буду просто отдыхать. Так что поторчу у вас на базе, посмотрю, как вы репетируете, помогу советами. Вы все там же обитаете, в парке Горького? Ну и отлично, дорогу я помню, созвонимся.

Накануне игры с Уэльсом нас посетил Ряшенцев. Напутствовал, пожелал успеха, не уронить знамя советского футбола… В общем, все, как полагается.

Сборная Уэльса явилась к нам без шести игроков основы. Тренер Дэвид Боуэн сетовал газетчикам на трудные переговоры с английскими клубами, неохотно отпускавшими валлийцев, на короткие двух-трехдневные сборы. Но на сей раз сказал, что повезло: в связи с окончанием чемпионата Англии готовились пять дней. Шансы своей команды расценил не так уж и низко – три к семи и обещал показать атакующий футбол, причем, забегая вперед, слово свое сдержал.

Морозов под влиянием побед, а может быть, после просмотра матча с греками, сделал небольшие перестановки: окончательно вернул Воронина в полузащиту, вторым стоппером рядом с Шестерневым поставил хорошо мне знакомого Георгия Рябова, высокорослого динамовского защитника, хорошо игравшего головой. Дикарева заменил Пономаревым. Остальные игроки остались в неприкосновенности.

Начало матча началось с праздничного объявления. Диктор по стадиону объявил: «Сегодня Славе Метревели исполнилось 29 лет». Команда пообещала имениннику победу, а я себя сдерживал как мог, порываясь рассказать анекдот про тренера и галстук. 30 мая 86 тысяч болельщиков, собравшиеся на Центральном стадионе им. Ленина, ждали только победу. Как и вся страна, прильнувшая где к телеэкранам, а где к радиоточкам.

И сборная не подвела! На 11-й минуте вынос мяча из своей штрафной Рябова, я подхватил мяч у центрального круга, приблизившись к штрафной, сыграл с Хусаиновым в стеночку и, не сближаясь с голкипером, поразил левый от него угол ворот. На 39-й минуте Иванов в суматохе штрафной вынудил капитулировать Миллингтона во второй раз. В перерыве тренер дал указания играть строже в обороне и тщательней подходить к реализации имеющихся моментов.

Вскоре после перерыва очередной мой проход по правой бровке, где я оставил не у дел своего сторожа Грина и его ассистента, завершился третьим голом. К фланговому прострелу устремилась группа наших игроков во главе с Ивановым, но шустрее оказался Грехэм Уильямс. И «удачливее». Мяч после соприкосновения с ногой защитника не спеша пересек линию ворот – 3:0.

Если в первом тайме Уэльс ограничивался контратаками, правда, довольно острыми, то, пропустив третий гол, перешел к классическому британскому футболу. Если я и был к нему готов, то большинство игроков сборной уже изрядно расслабились. И когда Дэвис головой послал мяч в ворота мимо оцепеневшего Банникова, стало немного тревожно. А тут еще внезапно зарядил дождь, создавший нашему сопернику привычные, прямо-таки домашние условия, воодушевил его на массированные атаки. Вконец растерялся Банников, после очередного навеса он выпустил мяч из рук, но набежавший Олчерч простил нашего кипера, пробив рядом со стойкой. А когда спустя пару минут Банников потерял ворота, Данилов вынес мяч с самой ленточки. Пронесло.

На последних минутах матча валлийцы совсем перестали возвращаться, буквально всей командой убегая вперед, и тут я показал, что не только британцы хорошо играют в дождь. Получив мяч в ноги благодаря обрезу атаки соперников, убежал на рандеву с Миллингтоном. С трудом сохраняя равновесие, делаю обманный финт, сам бросаюсь с мячом в другую сторону и вкатываю мячик в пустые ворота. 4:1 – вторая кряду победа еще на шаг приблизила сборную и меня к ставшими уже немного родным британским берегам.

В раздевалке тренер поздравил команду с успехом и уже вместе с ребятами – именинника, Славу Метревели. Подарили ему мяч с автографами игроков сборной, цветы, торт. И запить было чем. Я не выделялся, пригубил хорошее грузинское вино.

Многие журналисты, освещавшие этот матч, обратили внимание на яркую игру правофлангового.

«Если бы партнеры рачительнее использовали многочисленные его передачи, исход встречи мог быть решен до перерыва. Мальцев провел игру безупречно. Он был вчера лучшим во время атак советской сборной», – писал Мартын Мержанов в «Правде» от 31 мая. Этому матчу в газете была посвящена целая полоса с моим крупным фото сверху.

Отметил мою игру и обозреватель ведущего французского спортивного издания «L'Équipe», которого каким-то ветром занесло на стадион. Газету мне показал Миха уже спустя пару недель, когда мы с ним пересеклись на их репетиционной базе. С французским я не очень дружил, но все же понял, что много автор статьи слышал об игре футболиста сборной СССР и лондонского «Челси», и вот теперь удостоился чести «видеть это волшебство воочию».

Корреспондент «Труда» Юрий Ваньят тоже был впечатлен моей игрой:

«Особенно виртуозно действовал Мальцев (он вместе с Хусаиновым являлся украшением матча), который как нож сквозь масло проходил оборонительные порядки массивных британцев. Но промахи Иванова помешали выиграть крупно».

Как руководство сборной и обещало, нас распустили на три недели, чтобы собраться затем снова на пару дней в преддверии запланированной на 27 июня встречи с Данией. У всех ребят, кроме меня, были игры в составе своих клубов в чемпионате СССР. Где, кстати, лидировало московское «Торпедо», а Стрельцов забивал чуть ли не в каждой игре. Ну а у меня – законный отпуск, который я решил провести с пользой. Нет, о поддержании формы я не забывал, благо что мне предоставили возможность тренироваться с дублерами «Динамо». Но и о данном самому себе обещании заняться музыкой помнил. Так что помимо нескольких визитов на базу «Апогея», я телефонным звонком напомнил о себе семейству Завьяловых. Трубку взяла сама Адель, она же Ольга.

– Егор! Как же я рада снова тебя слышать! Улетел в Англию и пропал – ни слуху ни духу!..

В общем, мило так побеседовали. Узнал, что Адель так и продолжает гастролировать по стране, записала еще пару песен – одну ей сочинили Пахмутова и Добронравов, а вторую – молодой композитор Давид Тухманов на стихи Николая Рубцова. Но от моего предложения порадовать ее подборкой потенциальных шлягеров пришла в восторг.

– Когда мы можем встретиться? – спросил я ее. – В принципе я почти три недели свободен, можешь хоть завтра подъехать ко мне домой.

– Отлично, обязательно буду! В одиннадцать часов устроит?

– Нормально, давай, маме с папой привет. Завтра в одиннадцать жду.

Все-таки легко «сочинять», когда ты эту вещь уже где-то и в чем-то исполнении слышал. Для Адель я подготовил с десяток композиций: «Лесной олень», «Не смотри ты по сторонам», «Этот мир придуман не нами», «Спектакль окончен», «Верю я» и «Старый отель» из репертуара раннего «Браво» с Агузаровой…

– Егор, а ничего, что тут в начале упоминается смятая постель и одевание в темноте? – насторожилась Адель, когда мы стали репетировать «Спектакль окончен».

– Действительно, могут и не понять… некоторые официальные лица, – почесал я свою юношескую недельную небритость в виде нескольких клочков растительности на лице. – Ладно, тогда напишем так: «Я хочу запомнить тепло твоих рук, я не хочу слышать этой двери стук».

Песню «Эхо любви», которую блистательно исполняли Герман и Лещенко, предложил Адель спеть дуэтом с молодым Кобзоном. Для этого пришлось еще вызванивать Иосифа, который сумел подскочить через день, причем спелись они достаточно быстро.

– Рассказывай, как там в Англии? – спросил Кобзон, когда мы прогнали песню в очередной раз и я выразил удовлетворение услышанным.

– Да как… Играю, и на поле, и музыку. С «Челси» чемпионами стали, я на радостях гимн сочинил, мы его записали всей командой. А мне за это боссы клуба машину подарили, кабриолет…

– Какая машина? Что за марка?

– «Austin-Healey Sprite Mk II». Двигатель объемом 1098 см³ и мощностью 56 л. с, стоит тысячу фунтов стерлингов… Думал, за месяц права получу, а тут вот в сборную вызвали, так что пришлось еще на три месяца вперед аренду парковочного места оплачивать. Так вот, о музыке… Сколотил я в Лондоне свою группу, назвал ее «Sickle & hammer» – по-русски «Серп и молот». Успели пока один концерт сыграть, нас телевидение снимало…

– Да ты что, серьезно?!

– Ну да, наш продюсер договорился. Он, кстати, продюсирует еще и «The Rolling Stones», слышал такую группу? Вот и за нас решил взяться, а на телевидении у него знакомые. Я еще успел перед отлетом наш концерт посмотреть по телику, ничего так, симпатично получилось.

– А «The Beatles» вживую видел?

– Пока нет, надо бы сходить на их выступление, когда в Англию вернусь. Зато для «роллингов» сочинил пару песен, они сейчас лидируют во всяческих чартах и хит-парадах.

– Да-а, я смотрю, ты там времени не терял, даже завидно немного. Хотя и мы тут тоже не лаптем щи хлебаем, да, Адель? А песня для дуэта симпатичная, музыка весьма проникновенная, и слова душевные, думаю, она найдет отклик у слушателя.

На десерт я припас для Адель англоязычную «Sweet Dreams» от группы «Eurythmics». Ввиду отсутствия синтезатора, который современные изобретатели все никак не доведут до ума, подумал, что выручит секция духовых. А пока порепетировать можно и под фортепиано.

Оставалось еще заскочить в ВУОАП, зарегистрировать песни, где, к моему удивлению, Нетребко уже не работал. Вернее, как я узнал от его напарника, отправился на повышение, что, впрочем, не стало серьезным препятствием к регистрации новых произведений.

Так что 27 июня на поле Центрального стадиона им. Ленина я выходил с легким сердцем. Перерыв использован по максимуму, все сестрам, как говорится, раздал по серьгам. Адель уже приступила к записи нового альбома, группа «Апогей» планировала заняться тем же самым через две недели, когда из отпусков вернутся двое ее музыкантов, уехавшие со своими семьями в один и тот же сочинский санаторий. А мне оставалось вновь сосредоточиться на футболе.

Матч с датчанами стал для нас легкой прогулкой. После неудачно проведенной прошлой игры Банников уступил место в воротах Кавазашвили. Анзор отыграл на «ноль», а мы, в свою очередь, отгрузили скандинавам семь безответных мячей, на этот раз я ограничился одним и заработанным на мне пенальти. После трех игр мы шли в лидерах группы, и с нетерпением, как и вся страна, ожидали товарищеского матча с бразильцами, которых 4 июля выведет на поле в Лужниках легендарный Пеле.

Глава 9

Бразильцы бразильцами, а за пару дней до матча в моей квартире раздался звонок. Подняв трубку, я малость офигел, услышав сквозь легкие помехи голос Олдхэма.

– Хей, привет, Егор! Как дела?

– Эндрю?! Ты как… откуда… где нашел мой московский номер? – удивился я, автоматически переходя на английский.

– Ну ты же знаешь, какие у меня связи! – не смог удержаться от выпендрежа продюсер.

– Что-то случилось?

– Как тебе сказать… Ты говорил, что вернешься в Лондон в начале августа?

– Ну да, у нас стартует подготовка к сезону, а первая игра 21 августа с «Бернли».

– А раньше не мог бы появиться?

– В принципе могу, после товарищеского матча с бразильцами 4 июля следующую игру сборная проведет с югославами 4 сентября, тоже товарищеская игра. Правда, не факт, что меня вызовут…

– Вот, после 4 июля у тебя есть какие-то дела в Москве?

– Хотел с семьей побыть, с любимой девушкой, опять же, кое-какие музыкальные проекты… В Федерации футбола мне собирались покупать билет в Лондон на 12 августа.

– Егор, тут такие дела… Меня с телевидения, радио и владельцы клубов уже достали звонками. Все хотят тебя и твою группу. В клубах готовы предоставить любой день для живого выступления, на ТВ хотят сделать и запись, и интервью вашей группы в программе «Модная музыка» у Ллойда ди Хэмпртона. Диджеи с радио требуют у меня записи вашего альбома, потому что их слушатели уже извели своими требованиями поставить что-нибудь из «Sickle & hammer».

– Так я же говорил, что запись мы будем делать после моего возвращения из Москвы… Хотя, знаешь что, Эндрю… Наш концерт в «The Marquee» BBC писало с отдельной звуковой дорожкой? Правильно?

– Так и есть, – согласился Олдхэм, все еще не понимая, к чему я клоню.

– Можно же выпросить или купить у BBC эту аудиозапись, отдать тем же радиостанциям, пусть нарежут себе песен или даже полностью крутят наш концерт… И кстати, можно же даже диск выпустить под названием «Live in „The Marquee“».

– Диск?.. О, это было бы что-то новенькое, концертный альбом – и в виниле. Хорошо, попробую поговорить с ребятами с телевидения. Но как все-таки насчет моей просьбы?

– Хм, Эндрю, я прикину, как тут решатся кое-какие мои дела, и если получится ускориться – попрошу приобрести мне билет на более раннюю дату.

На том и порешили. Не успел опустить трубку, как раздался звонок к дверь. На пороге со счастливым лицом стояла мама, держа в руках свежий номер журнала «Советский экран».

– Егорка, а тут про тебя написано! Центральный разворот.

И вручила его мне. Я тут же открыл журнал посередине, и впрямь – весь разворот был посвящен прошедшей с СССР премьере картины японского режиссера Нобуо Накагава «Профессионал» с крупными и не очень цветными фотографиями, включавшими в себя как кадры из фильма, так и портреты режиссера и мой.

«Невиданный случай – фильм японского режиссера Нобуо Накагава произвел небывалый фурор в мире и с триумфом захватил сердца и умы зрителей по всему миру, – писал некто Марат Власов. – Советских кинозрителей особо привлекает тот факт, что фильм снят… по оригинальной идее известного молодого футболиста Егора Мальцева. Талантливый спортсмен известен своими многочисленными песенными и музыкальными шедеврами, но теперь он покоряет и мир кинематографа. Тем более, что заглавная композиция „Путь ронина“ мгновенно обрела всенародную известность как в нашей стране, так и за рубежом.

Сам режиссер, приезжая в Москву на премьерный показ картины, рассказал, как именно начался путь „Профессионала“. С Егором Мальцевым он был знаком с 1963 года, когда московское „Динамо“ проводило товарищеские матчи в Японии и уже тогда завязались их личные и профессиональные отношения. Мальцев подарил пару песен к одному из фильмов Накагавы. Во время токийской Олимпиады режиссер смог встретится с нашим спортсменом и там, за чашкой чая, Накагава в шутку поведал, что очень мало хороших идей, по которым можно снять фильм. И какого же было его удивление, когда Егор стал рассказывать ему сюжет фильма. Как потом поведал Нобуо Накагава, он сразу понял, что снимет этот фильм несмотря ни на что. А когда он услышал мелодию, то просто потерял сон.

Так о чем же фильм, получивший в советском и мировом прокате название „Профессионал“? Оригинальное название фильма „Ронин с тонкой кожей“. В средневековой Японии слово „ронин“ означало самурая, который не выполнил поручение своего сюзерена, либо не сумел уберечь его жизнь от врагов и считался лишившимся чести. Уже в самом оригинальном названии фильма кроется что-то щемящее и цепляющее, не говоря уже о самой „начинке“. Молодой, энергичный красавец-актер, играющий главную роль полицейского под прикрытием Хирото Наруто (Юдзиро Исихара) отлично вписывается в сценах боя, слежки и погонь. Невольно создается ощущение соучастия и сопереживания Хирото. Ему невольно начинаешь сопереживать!

Игра главаря якудзы (японской преступной организации), которой руководит Катаока Масахиро (Нобору Андо) не должна удивлять, он сыграл буквально самого себя, выйдя из тюрьмы, где отсидел шесть лет как организатор убийства. Неприглядность методов работы якудзы, распущенность бандитов в личной жизни ярко проявляется в малолетней любовнице Масахиро Азэми (Рэйко Икэ) через которую главный герой в конце фильма смог подобраться к главарю якудзы.

Главным антагонистом Хирото становится его лучший друг и товарищ по службе инспектор Еси Ояма (Тосиро Мифунэ), который подал в отставку после осуждения Хирото для успокоения совести, и облегченно вздохнул, когда отставку отклонили. Он, как и главный герой, не может отступить, действуя по приказу. И это противостояние приказа по духу и приказа по форме буквально выворачивает их сердца, как и сердца зрителей, сопереживающих их схватке.

Весь фильм – это обвинительный приговор всей буржуазной гнусности, в которой нет ни капли достоинства и постоянства. Он должен убить Масахиро не для Японии или полиции – только для себя. Фактически, его поступок – самоубийственное преследование ради высокой воинской чести, и все его развлечения перед главным делом – это глоток сакэ и поцелуй девушки как ритуал перед полетом камикадзе. Поэтому роль Хирото Наруто как будто специально создана для Юдзиро Исихара. Его герой не колеблется, он все уже для себя решил, и любые переживания прячет под жизнерадостной улыбкой. В этой твердости герой верен себе до конца, не меняясь в лице даже в момент смертельной опасности. Умение бросаться острыми, меткими фразами и эффектно улыбаться – ни одна женщина не может устоять перед обаянием Хирото. И это отнюдь не смотрится сюжетной натяжкой, в чем огромная заслуга актера. Такого героя было бы не стыдно противопоставить целому миру компромисса и соглашательства. Врагов у Наруто много, да достойных мало – почитай, один Еси Ояма удостоился честного поединка по самурайским правилам.

Остальные не ровня ему – они чувствуют его силу духа и проигрывают заранее. Да и начальство не лучше. В ключевой, кульминационной сцене американский полковник и заместитель министра (фактически, оба – уже бывшие) не в состоянии решить судьбу человека, от которого их личная судьба уже не зависит, и придумывают иезуитскую формулировку „остановить“, умывая руки. А уж дилетант Хадзимэ Хана знает, как остановить врага – особенно если не нужно смотреть ему в глаза. Под финальную мелодию Мальцева жанр боевика превращается в высокую остро-политическую трагедию стоика и мстителя одновременно, который вновь неприглядно и правдиво показывает нам изнанку капиталистического мира».

В конце рецензии сообщалось, что «Профессионал» собираются пустить даже в повторный прокат – случай доселе невиданный.

– Ну как, прочитал? – спросила тихо подкравшаяся сзади мама, пахнувшая готовкой и вытиравшая полотенцем руки. – У меня еще один экземпляр есть, хочу завтра девчонкам на работе показать.

– А Андрейку на кого оставила?

– Так он же у меня в ясли ходит… Вернее, я его отвожу. Сегодня у меня выходной, решила вот прийти сготовить, пока ты дома, а то Катька та еще повариха. Твой любимый борщ будет со сметаной.

А тем временем вся Москва жила ожиданием товарищеского матча нашей сборной с Бразилией. Надо сказать, что после недавней гражданской войны Бразилия стала довольно популярна в СССР, где до этого мало что знали об этой далекой экзотической стране. Справившись с проамериканским военным мятежом, президент Гуларт стал развивать связи с соцстранами, включая СССР. В январе 1965 года в Бразилиа по приглашению правительства этой страны прибыл Шелепин во главе целой делегации. Через месяц Гуларт пожаловал в Москву с ответным визитом. По итогам этих встреч был подписан ряд соглашений. СССР начал поставлять в Бразилию строительную и горнодобывающую технику, железнодорожные вагоны, тепловозы, грузовики… Советские геологи поехали в Бразилию искать полезные ископаемые, в первую очередь газ и нефть. Кроме того, было решено начать в Бразилии строительство нескольких ГЭС и одной АЭС, а также строить на архипелаге Сан-Паулу и острове Фернанду-ди-Норонья, расположенных практически на экваторе, советско-бразильский космический центр и пусковую площадку, с которой будут стартовать в космос советские ракеты. Я в будущем слышал о том, что пуски с экватора выгоднее, но многие, в том числе Лисенок, не особо понимали, зачем это понадобилось. Какая разница, откуда запускать ракеты?! Конец недоумению положил Главный Конструктор Сергей Павлович Королев, который, выступив в программе «Телевизионые новости», объяснил, что при запуске с экватора ракета тратит гораздо меньше топлива и, соответственно, может вывести в космос больше полезного груза.

Как бы там ни было, в ответ из Бразилии на советские прилавки мощным потоком хлынули говядина, всевозможные наименования рыб и других морепродуктов, невиданные тропические фрукты с овощами и другие дары бразильской земли, а также приготовленные из всего этого консервы, компоты, варенья, сладости и прочая вкуснятина. Андрейка был в восторге, Катьке и Ленке тоже понравилось, да и мама с Ильичом, вначале воспринявшие заморские диковины скептически, вскоре тоже их заценили. Также везли изделия из кожи – все мои женщины разжились сапожками, туфельками и всякой кожаной одежкой, да и Ильич переобулся – мебель и разные поделки из южноамериканских дерев, в том числе и ценных пород, красивые вещицы из самоцветных камней и много чего еще.

В СССР этим летом понаехало учиться много студентов из Бразилии. По словам Катьки, у них в институте, который она успешно закончила, абитуриентов тоже хватало. И учиться эти парни и девчонки собирались без дураков, понимая, что это их шанс выбраться из нищеты.

В кинотеатрах шел шикарный, снятый на цветную пленку документальный фильм Михаила Калатозова «Страна-континент», где показывались наиболее яркие картины Бразилии: знаменитая самба в Рио, красочные обряды поклонников Йеманжи и адептов других местных культов, а также многое другое.

По телевизору, в передаче «Клуб путешественников» тоже неоднократно показывали Бразилию и ее удивительную природу, а также довольно симпатичный и веселый, несмотря на бедность, народ…

Появилось много бразильской музыки как на радио, так и на пластинках и аудиозаписях.

Ну и конечно, все разговоры среди тех, кто хоть сколько-то интересовался футболом, были о предстоящей игре с бразильцами, заслуженно считавшимися самыми крутыми футболистами планеты, и о шансах нашей сборной в схватке с действующими чемпионами мира. Спорили до хрипоты, заключали пари…

Новоявленные артели воспользовались ажиотажем и выбросили на рынок майки, значки и разные другие изделия на тему предстоящей встречи. Их товар разлетался как горячие пирожки в морозную погоду.

Власти тоже не остались в стороне и, чтобы отлучить от будущей игры билетных спекулянтов, распространяли билеты на предприятиях, в учебных заведениях, в разного рода учреждениях и спортивных структурах по предварительной записи. Билетов, понятно, на всех не хватало и их разыгрывали в лотерею, предупредив, что против номера билета обязательно будет стоять имя счастливца и пройти на игру можно будет, только предъявив документы, так что любителям гешефтов лучше не беспокоиться.

Какую-то часть билетов распространили среди находившихся в СССР граждан Бразилии через их посольство и еще немного продали – весьма недешево – через торгпредства СССР в других странах, тамошним любителям футбола.

Ну а мы – футболисты сборной СССР – накануне игры со сборной Бразилии испытывали вполне объяснимое волнение. Еще бы, к нам пожаловали действующие чемпионы мира, в составе которых такие звезды, как Пеле, Гарринча, Жаирзиньо, Сантос…

Ажиотаж от предстоящей встречи, казалось, затмил те три официальных игры, что провела сборная. Тем более, что сама игра и результаты давали повод для сдержанного оптимизма.

1 июля самолет с чемпионами мира приземлился в Шереметьеве, бразильцы выглядели бодро и безмятежно. Прилет знаменитых футболистов тем же вечером показали в «Телевизионных новостях» – предшественнике программы «Время». На следующий день материалы появились в газетах, радио тоже подготовило свои репортажи из аэропорта. Первым из самолета появился глава делегации, вице-президент Бразильской конфедерации спорта Силвио Пашеку. За ним потянулись живые легенды: тренер Висенте Феола, доктор-психолог Хилтон Гослинг, золотые медалисты Беллини, Орландо, Джалма Сантос, Гарринча, Пеле… У журналистов глаза разбегались. Феола был краток, рассказал о цели поездки – выявить из 22 кандидатов самых достойных для участия в главном турнире четырехлетия.

Газетчики просто сходили с ума, правда, к Пеле подступиться было сложно. Оказавшись в плотном кольце «папарацци», присутствия духа не терял, отвечал пространно, дипломатично, дабы ненароком не обидеть хозяев. На вопрос, что думает о предстоящей встрече и удастся ли ему забить, ответил:

«О! Это не только от меня зависит. Если мне дадут возможность, готов забить два гола. Счет предсказать не возьмусь. Обычно я в таких случаях отвечаю: „Соперники забьют, сколько смогут, мы – сколько захотим“».

Честно говоря, прочитав это, я чуть не выпал в осадок. Всегда считал, что эта фраза про бразильцев – что-то типа городского фольклора, который болельщики любят рассказывать. А здесь это, оказывается, прямая речь Пеле. Тем более он там дальше и про меня говорит.

«Для московской встречи надо сделать исключение. Нам предстоит встреча с очень сильной командой, ворота которые защищает Яшин – это просто непробиваемая стена. Кроме того, очень интересным выглядит игра Джорджа Мальцева. Когда я услышал, что он играет в Англии, то был очень удивлен и заинтересован».

Нет, ну приятно, что ни говори, читать такое про себя.

Так, а что там дальше беспокоит Пеле? Погода, не будет ли дождя? Мокрая погода и скользкий грунт нивелируют преимущество кудесников в технике, как это случилось в Стокгольме, где они пропустили единственный гол. Высокого гостя, ссылаясь на советские метеослужбы (нашли блин, на кого ссылаться), успокоили: если и покапает – незначительно, да и то утречком.

Как потом нам говорили, гуляли бразильцы по улицам и площадям столицы, сопровождаемые толпами граждан, увиденным восторгались. Пеле не уставал расписываться. Охотникам за автографами не отказывал, расписывался в блокнотах, на клочках бумаги, платках, денежных знаках… Его терпению поражались даже ходившие по пятам журналисты.

«В игре трудятся ноги и голова. Так надо же где-то дать нагрузку на руки», – объяснял бразилец.

Мы же сидели на базе и, откровенно говоря, не скучали. Затеянная перестройка игры казалось, грозила похерить и так с трудом налаженные связи в игре сборной.

Проводя тренировки, Морозов, не чинясь, частенько привлекал меня к разбору того или иного эпизода, при этом я то и дело удостаивался заинтересованных взглядов его помощников и ответственных футбольных чиновников, которые не пропускали почти ни одной нашей тренировки. По-видимому, реакция на игры сборной Шелепина и его окружения не прошла мимо профессиональных карьеристов, потому и внимание к нам было повышенное. Хорошо хоть не лезли с советами и рекомендациями.

Двухразовые тренировки и вечерние теоретические занятия, на которых на большой доске, специально для этого изготовленной, проводились «командно-футбольные игры», где мы, вооружившись каждый своей копией игрока, водили его по карте. Было интересно, тем более с каждой такой «игрой» мы стали все более понимать и заряжаться духом «тотального футбола».

Впрочем, я еще в первый раз предупредил Морозова, что для использования такой схемы нужна серьезная физическая подготовка футболистов. Тотальный футбол – это постоянное движение всех игроков, а не жевание соплей защитниками возле своей штрафной, когда твои товарищи впереди пытаются что-то организовать. И наоборот, при обороне своих ворот подключаются игроки средней линии поля и порой даже нападающие.

Неожиданным развлечением для нас стала тренировка бразильцев в Лужниках, открытая для прессы, тренеров и специалистов. Сборная явилась в полном составе, и нас сразу провели в подтрибунное помещение, где гости готовились к выходу на лужниковский газон. Эдсон Арантис ду Насименту – полное имя Пеле, которого я помнил уже пожилым человеком, довелось нам пересечься в 1997 году – он тогда рекламировал кофе под своей маркой. А сейчас намного моложе – а улыбка все та же.

Лев Яшин подарил своему старому знакомому сувенир – миниатюрный русский самовар. Там же, общаясь через переводчика, сказал Пеле, что не сможет выйти на поле из-за болезни. Не знаю как, но мне показалось, что знаменитый нападающий реально расстроился. Потом он увидел меня и что-то стал оживленно говорить, обращаясь к своей команде. Взгляды бразильцев, до этого делающих вид, что вокруг никого нет, немедленно скрестились на мне. Пеле подошел к кому-то из игроков, после чего они вдвоем подошли ко мне. Переводчик быстро начал переводить, тем более, что тишина в раздевалке воцарилась ну просто гробовая.

– Посмотри, Джелма, вот тот паренек против которого тебе предстоит играть. Его зовут Джордж, и он играет в Англии. Ребята идите сюда, – это он уже всей команде, – у русских тоже есть легионеры.

Игроки, заинтересовавшись подходили к нам и пожимали мне руку. Было немного неудобно, я снова чувствовал, как физически отдаляюсь от коллектива. Правда, Яшин все исправил, обратившись к Пеле со смехом.

– Боюсь, что ждет вас сюрприз, МММ вас научит играть, – и под заинтересованные взгляды бразильцев продолжил. – МММ – это Мальцев, Месхи и Метревели – наше нападение.

Бразильцы выходили на газон в распрекрасном расположении духа, футболисты балагурили, не зло, без обид подшучивали друг над другом. Рассредоточившись на поле, было на что посмотреть. Большую часть занятий, можно сказать, все оставшееся после обязательной разминки время, они работали с мячом. Техника высочайшая, движения мягкие, кошачьи, пластичные. Пасы на разные дистанции в ноги или на ход, разнообразные, в большинстве своем скрытые. Пасовали незаметным движением голеностопа, иногда с замахом или коротким щелчком. Ошибались редко. Били по цели из любых положений без подготовки, внезапно, в доли секунды. Прием мяча, движение тела и удар соединялись воедино. Демонстрировались каскады финтов, открывания, скрещивания… Все приемы выполнялись легко, непринужденно, весело, сопровождались шутками. Чувствовалось, что люди получают удовольствие.

В двухсторонке победила команда Пеле – 5:3. Мне это почему-то показалось символичным. Но, посмотрев на партнеров, я испытал непреодолимое желание выругаться. Там читалась такая восторженность, словно к маленьким детям заявился дед Мороз с мешком подарков.

С этим надо что-то делать. То же самое, вероятно, думал и Морозов, который на собрании команды выглядел крайне встревоженным.

– А что, ребята, не попробовать ли нам удивить бразильцев «тотальным футболом» от Егора? – и при этом искоса так бросил взгляд в мою сторону. – А заодно и искусственным офсайдом?

Я вытянул руку, как первоклассник.

– Давай, Егор, что ты там хотел нам сказать?

– Николай Петрович, я понимаю, что новые схемы логично апробировать в товарищеских матчах, но все же думаю, что пока рановато нам показывать наше секретное оружие. Вы же видели, что если с искусственным офсайдом мы более-менее разобрались, то тотальный футбол требует огромной выносливости, а многие наши игроки – не в обиду им будь сказано – в двухсторонках на половине поля не выдерживают даже двух усеченных таймов по тридцать минут. А тут надо бегать все девяносто. Да и к тому же хотелось бы придержать наши заготовки поближе к чемпионату мира, на который, уверен, мы попадем. Там бы тотальный футбол и искусственный офсайд стали нашими козырями, а отработать все схемы и взаимодействия можно в нескольких товарищеских матчах уже в следующем году.

В комнате повисло молчание, слышно было, как бьется о стекло жирная черная муха, безуспешно пытающаяся найти путь к свободе.

– Ну что, еще у кого-нибудь имеются соображения? – наконец нарушил молчание Морозов.

– Думаю, Егор прав, – сказал Воронин. – Не стоит раскрывать все карты раньше времени. До чемпионата мира почти год, за это время запись с игрой против бразильцев будут изучаться тренерами ведущих сборных планеты, и вполне вероятно, что они попробуют эти схемы у нас позаимствовать. Ложка, как говорится, дорога к обеду.

Народ одобрительно загудел, и тренеру сборной не оставалось ничего другого, как согласиться. Все-таки он не был столь авторитарен, как некоторые его коллеги.

И вот настал день игры! Вся страна застыла у телевизоров, радиоприемников и репродукторов. Прямая трансляция шла в 34 страны мира. Да еще невиданное для футбольной Москвы событие – десант бразильской торсиды в составе 1200 человек. Понятно, в большинстве своем состоящей из студентов. Им выделили места на трибуне аккурат за воротами сборной Бразилии в первом тайме. А наше фанатское движение подготовило необычную акцию: на одной из трибун растянули баннер

В раздевалке тихо. Мы слышим отдаленный гул трибун, но все внимание приковано к Морозову, который держит в руках толстую пачку писем и телеграмм.

– Это послания со всего Союза. Я не буду их зачитывать, просто скажу: выходите и покажите, как можно играть в футбол. Пусть бразильцы поймут, что они не учителя, прибывшие давать уроки неразумным школярам, а всего лишь очередная команда, попавшая на зубок сборной СССР.

В раздавшейся тишине стала отчетливо слышна веселая и зажигательная самба, раздающаяся из раздевалки бразильцев.

Мы выходили на поле с горящими глазами и желанием умереть на поле, а бразильцы с улыбками и шутками. Вижу аниматора в привычном костюме медведя и с майкой сборной СССР. Где-то там, среди заполнивших Восточную трибуну зрителей, Лисенок и Ильич. Мама дежурила, Катька со своим Пашкой куда-то в гости намыливалась, да и хорошо – я и два билета едва сумел достать.

Гимны стран, дикторы объявляют составы, каждое имя бразильского футболиста сопровождается овациями трибун. Впрочем, наши имена также сопровождаются аплодисментами, пусть и не такими громкими.

В это время по трибуне пополз огромный баннер с изображениями Пеле и Яшина и надписями на русском и португальском: «Футбол объединяет», чем вызвал ступор как игроков, так и зрителей. Корреспонденты, увидев такое чудо, ринулись тут же его снимать, комментаторы в кабинках, захлебываясь от восторга, вещали в эфир восторженные комментарии.

Свисток – и матч начался. Минут пять присматриваемся друг к другу, обмениваемся необременительными для оборонительных порядков атаками. Все-таки ощущается, что партнеры побаиваются столь грозного соперника. Бразильцы тоже почувствовали нашу нерешительность, распрямили плечи, подняли головы и завертели свою карусель. Заиграли свободно, раскрепощенно, с импровизацией. Они постепенно перехватывают инициативу, имели моменты для дальних ударов по воротам Банникова, но пытались организовать вход в нашу штрафную через короткий пас. Пока обходилось, но гол, что называется, назревал.

Пеле, легко обыграв троих опекунов, с острого угла поколебал внешнюю сторону сетки. А в следующей атаке на 23-й минуте Пеле, получив пас от Флавио, исполняет сольный номер. К нему бросаются двое наших, логичнее было вернуть мяч свободному партнеру, но он вопреки логике рванул вперед, обвел всех попавшихся на пути и пробил в угол. Гол! Трибуны гудят, непонятно от восхищения игрой бразильца или что пропустили.

А через три минуты наш защитник Жора Рябов все-таки сыграл в тотальный футбол.

Отпасовав Воронину, он помчался вперед, чем наверняка вызвал у бразильцев легкий ступор. Получив мяч на ход, он пасует его мне и снова бежит вперед. Опомнившиеся бразильские защитники вдвоем бросаются его перекрывать, а я смещаюсь в центр, где отдаю мяч Месхи. Тот, делая обманное движение, будто сейчас изобразит навес на правый фланг, где находится Рябов, делает передачу налево на Метревели, тот обыгрывает капитана бразильцев Беллини, вместо навеса делает передачу на меня, выбегающего из-за его спины. Я получаю мяч, смещаюсь в штрафную, «марсельской вертушкой» – он же финт Зидана – обыгрываю защитника, делаю передачу на Хусаинова, и тот лупит по катящемуся мячу. Гол! Трибуны просто взрываются от восторга и начинается громкое скандирование: С-С-С-Р, С-С-С-Р, С-С-С-Р…

Но на перерыв мы все же уходили, проигрывая в счете. Гарринча, который особо в первом тайме не выделялся, на последней минуте тайма неожиданно включил свою скорость, раскачал Шестернева, и мимо кинувшегося на него Банникова отпасовал на совершенно свободного Флавио. Тот закатил мяч уже в пустые ворота – 1:2.

В перерыве Морозов призвал нас играть более строго в обороне и чаще использовать фланги. Где-то я это уже слышал… Хотя предложение поменяться флангами с Метревели отдает свежестью. Заодно производит несколько замен. Банникова меняет Кавазашвили, Иванова – Банишевский, а Хусаинова – Логофет.

Начинается второй тайм, и я теперь угрожаю обороне бразильцев с левого фланга нашей атаки. Мой визави – Дежалма Перейра Диасдос Сантос, который от души лупит по ногам. Держась за ушиб, валюсь на газон, свисток судьи – штрафной. Причем довольно опасный, в паре метров от угла штрафной площади, и у нас есть хорошая домашняя заготовка. У мяча Воронин и Иванов, чуть сзади Месхи. Короткий разбег, пробегают Воронин, Иванов, набежавший Месхи элегантным черпачком перебрасывает стенку, где я, вывалившись крайним кирпичиком из этой самой стенки, технично принимаю мяч на ногу и оказываюсь практически один на один с Мангой. В моем распоряжении – доли секунды. Я уже спиной, затылком чувствую, как на меня летят сразу несколько игроков соперников. Может, и врежут по ногам, или толкнут, не исключено, что дело закончится пенальти, но я предпочитаю пробить аккурат между ног голкипера – 2:2. А нечего было их расставлять на ширину плеч, будто утреннюю гимнастику собрался делать.

102 тысячи зрителей сходят с ума, волна катится пуще прежнего, заставляя бразильских футболистов то и дело переключать внимание на ходящие ходуном трибуны. Мы-то уже привыкли, не первый раз такой перформанс наблюдаем. Вот и воспользовались минутной растерянностью соперника.

На 72-й минуте сместившийся влево Месхи на реактивной скорости проходит мимо защитника в штрафную площадь, где я нахожусь прямо перед воротами в окружении двух защитников. Получив мяч, я снова демонстрирую финт Зидана и бью в угол, пробивая через частокол ног защитников. Штанга! Твою же мать!.. Нет, это еще не все. Мяч отскакивает все к тому же Месхи, который от души лупит в дальний от себя угол. 3:2! Фантастика! Мы обыгрываем бразильцев!!!

Стадион, казалось, сейчас сойдет с ума. Диктор, объявляя автора забитого мяча, кричал так, словно у него сын родился. Не давая бразильцам прийти в себя, обрушиваем на их ворота непрерывные атаки. Видно, что физически бразильцы не очень свежи, сказывается возраст, но все же они пытаются организовать прессинг. Индивидуальному мастерству мы противопоставляем коллективный отбор и самоотверженность. Именно в этот момент на 87-й минуте Пеле на глазах у изумленной публики буквально из ничего создал шедевр. Овладев мячом возле центрального круга, он развил крейсерскую скорость, промчался мимо пытавшихся его остановить Воронина, затем Рябова, и продолжил путь к охраняемым Кавазашвили воротам в одиночестве. Сделал вид, что бьет левой, наш голкипер уже дернулся ловить мяч, но в какую-то долю секунды Пеле подправил круглого себе под правую и, словно рукой, кладет его под перекладину.

Теперь уже ликуют тысяча с небольшим бразильских болельщиков, а сколько их смотрят прямую трансляцию в самой Бразилии!

Последние минуты никто не хотел рисковать, даже несмотря на то, что статус матча товарищеский. Так и доигрываем, вполне удовлетворенные боевой ничьей как мы, так и наши оппоненты, до финального свистка шведа Леева.

Блин, как ноги-то гудят! Икроножные мышцы забиты молочной кислотой, да еще и защитники бразильцев лупили не дуром, тоже мне технари. Собираюсь рухнуть на газон, но в этот момент меня кто-то хлопает по плечу, я оборачиваюсь и вижу перед собой Пеле. Он снимает футболку и, демонстрируя очень неплохую мускулатуру, протягивает ее мне. Однако… Честно говоря, впервые в этом времени вижу подобный ритуал, тем более что каждая футболка у советских команд подотчетна. Но сейчас я, конечно же, не могу не стащить с себя свою и не вручить ее Пеле, обменявшись при этом рукопожатием. Краем глаза вижу, что остальные игроки тоже начинают меняться футболками, опять же с подачи бразильцев.

В нашей раздевалке не то что праздник, но настроение вполне бодрое. Да, обидно, упустили победу, но и ничья в матче с действующими чемпионами мира – вполне достойный результат. О чем нам и сообщает заскочивший в раздевалку Ряшенцев.

– А еще, – добавляет он, – по такому случаю товарищ Шелепин, лично сегодня присутствовавший на матче, устраивает в вашу честь торжественный прием.

– Да ладно, мы же не чемпионат мира выиграли, – хихикает Месхи, но тут же осекается под строгим взглядом председателя Федерации футбола СССР.

– Вообще-то прием не только в вашу честь, но и бразильцев. Их делегация согласилась задержаться в Москве еще на сутки. Так что завтра в 17 часов вечера чтобы все как штык были в здании Федерации футбола, оттуда едем автобусом в Кремль. И вас, Николай Петрович, это тоже касается, – это уже в сторону Морозова.

Фух, а у меня, если честно, на завтрашний вечер были другие планы. Придется менять, а то еще Шелепин, чего доброго, обидится, узнав, что я проигнорировал приглашение. А там и из сборной могут попереть. Так что идти придется. Ну ладно. Тусить – это у Лозового в крови, впрочем, и Мальцев к этому активно приобщается, так что вечерок можно потерпеть.

Глава 10

Прием получился шикарным! Во всяком случае, начиналось все более чем презентабельно. Сияющие хрусталем люстры, длинный стол, уставленный как блюдами русской и бразильской кухни, так и деликатесами вроде парной осетрины и черной икры. Само собой, теснились ряды самых разнообразных напитков, в том числе экзотических, но привычных бразильцам, некоторые я не помнил даже по той жизни, хотя, будучи Алексеем Лозовым, казалось, перепробовал все, что можно.

Вышколенные официанты, в совершенстве владеющие португальским языком, стояли навытяжку вдоль стены. В дальнем углу на небольшом возвышении негромко играл латиноамериканскую музыку небольшой ансамбль, причем это были явно советские музыканты.

Бразильские футболисты и тренеры явно чувствовала себя не в своей тарелке, они наверняка не привыкли к такого рода застольям в присутствии первых лиц страны. Понятно, что после победы на чемпионате мира их поздравил лично Президент Бразилии, но чтобы закатывать такой пир…

Впрочем, наши держались ненамного лучше. По случаю торжества всем пришлось вырядиться в костюмы, на некоторых они смотрелись как на корове седло. На фоне большинства присутствующих я выгодно выделялся, благо что купленый еще год назад костюм сидел как влитой.

Нас разместили за столом – как и положено в таких случаях, за каждым было закреплено его место. Напротив меня расположился тренер бразильцев Висенте Феола, то и дело перебрасывавшийся словечками на родном португальском со своими футболистами. Немного удивило присутствие Фурцевой и ее 26-летней дочери Светланы, появившейся без супруга, которым на данный момент вроде бы еще являлся Олег Козлов. Причем именно дочка министра культуры и оказалась моей соседкой справа. Они с матерью появились позже нас, мы со Светланой встретились взглядами, кивнули друг другу, словно она никогда не подвозила меня на машине, тем дело и ограничилось.

А слева от меня расположился Ряшенцев, то и дело потиравший ладони в предвкушении сытного ужина – именно в таком качестве он видел данный прием.

– Хороший стол, – в очередной раз констатировал Николай Николаевич, сфокусировавшись на блюде с колбасной нарезкой. – Что-то товарищ Шелепин все не появляется…

Не успел он озвучить свое «тонкое наблюдение», как большие двери распахнулись, и в зал приемов неспешно вошел руководитель КПСС в сопровождении посла Бразилии в СССР Карлоша Антонио де Бароссо – метиса с ослепительно-белой улыбкой. Все тут же встали, приветствуя вошедших.

– Садитесь, садитесь, – махнул рукой Шелепин. – Чувствуйте себя как дома, это дружеский, а не официальный прием. Когда еще удастся посидеть за одним столом с чемпионами мира по футболу.

Переводчик тут же негромко переводил слова Александра Николаевича на португальский. Бразильцы заулыбались, а Шелепин тут же поднял предусмотрительно наполненный бокал с шампанским:

– Друзья, первый тост – за долгую и крепкую дружбу советского и бразильского народов!

Эх, какой уж тут режим, когда первое лицо государства тостует… Хотя шампанское – не водка, лишь бы не смешивать. На столах хватало и других алкогольных напитков, но футболисты к ним не приглядывались – как-никак режим. Дружно выпили и принялись усердно работать вилками.

Следующий тост сказал посол Бразилии, тоже за дружбу народов, и вместе с тренером Висенте Феола преподнес Шелепину футбольный мяч с автографами бразильских футболистов. Наши тоже ворон не ловили, вручили послу майку сборной СССР, на которой также расписались все игроки сборной. После чего разговоры перешли на футбольную тему.

Народ постепенно расслаблялся, музыканты продолжали создавать игривый фон своими южноамериканскими ритмами, и вот уже Пеле приглашает на танец Фурцеву-младшую, пытаясь научить ее движениям то ли из сальсы, то ли из самбы. Выглядело это довольно забавно, однако Светлана оказалась хорошей ученицей.

Екатерина Алексеевна на происходящее взирала с оттенком неодобрения, но вслух ничего не говорила. Отвлекшись, наконец, от созерцания танцующих Пеле и дочери министра культуры, я спросил с аппетитом уминающего балычок Ряшенцева, как там Стрельцов, за которого я просил в свое время, не планируют ли тренеры привлекать его к играм сборной?

– Эдик набирает форму, – ответил тот, вытирая жирные губы салфеткой. – Пока в споре бомбардиров чемпионата занимает третье место. Насчет сборной не скажу, тут не я решаю, хотя могу и посоветовать.

– Еще один вопрос, Николай Николаевич… А никак нельзя ускорить процесс моего возвращения в Лондон?

– С чего бы? Я-то думал, ты соскучился по Москве, по родным, друзьям…

– Так-то оно так, только хотелось бы пораньше приступить к предсезонной подготовке с ребятами из «Челси». Надо с первых матчей демонстрировать высокий уровень мастерства представителя советского футбола, не уронить, так сказать, лицо.

На самом-то деле, понятно, я помнил просьбу Эндрю Олдхэма, да и самому хотелось побыстрее раскрутить свою новую группу. А то один концерт дали, пусть даже с телетрансляцией – и пауза в несколько месяцев. В шоу-бизнесе, как ни крути, каждый день на вес золота, особенно когда твоя команда находится в стадии раскрутки.

– Хм, это ты правильно мыслишь, как раз лицом нашего футбола в логове империализма и являешься, – кивнул Ряшенцев. – Когда ты хотел бы улететь?

– Через неделю можно устроить отлет?

– Через неделю? Ну не знаю, попробую что-нибудь сделать… А ты что же ничего не ешь? Вон нарезка изумительная, обязательно попробуй.

Я собрался было ухватить вилкой кругляшок сырокопченой колбасы, но тут кто-то дотронулся до моего плеча. Оглянувшись, увидел раскрасневшуюся Светлану.

– Егор, не хотите со мной потанцевать?

Опа, так мы сейчас на «вы»! Или это маскировка для посторонних?

– Потанцевать?.. А Пеле что, уже отшит? – глупо улыбаюсь в ответ на ее улыбку.

– Пойдемте, я научу вас танцевать самбу.

Хе, самбу-то я и сам кое-как умею танцевать, случилось несколько уроков, когда Лозовой мутил с бразильяночкой. Надеюсь, не забыл движения за эти годы. Ладно, рискнем.

Как выяснилось, танцевал я вполне прилично, чем вызвал у бразильцев настоящий восторг. Да и наши ребята отвлеклись от выпивки и еды, а Шелепин с послом вместе со всеми хлопали в такт нашим движениям. При этом явно возбужденная Светлана все теснее прижималась ко мне своим телом, акцентируясь на движениях ягодицами.

– А ведь товарищ Мальцев у нас не только замечательно танцует, но и прекрасно поет, – раздался голос Шелепина после того, как смолкла музыка.

– Может быть, он нам что-нибудь и исполнит в таком случае? – довольно сносно по-русски поинтересовался де Бароссо.

Тут же к его просьбе присоединились и другие присутствующие, включая бразильцев, которым слова партийного босса перевел толмач. Ешкин кот, даже тут в покое не оставят! И что делать? В присутствии бразильских гостей исполнять рок или бардовские вещи? Не прокатит. Что-нибудь эстрадное? Нет, тут нужно нечто, близкое бразильцам по духу, или хотя бы латиноамериканское. А что, если…

– Ребята, можно я одолжу вашу гитару, а вы поможете мне с ритм-секцией?

Музыканты согласно закивали. Я перекинул через плечо ремень от акустической гитары с подключенным звукоснимателем, проверил настройку инструмента по высоте звука, вроде годилось. Ну что ж, начнем!

Para bailar la Bamba…

Para bailar la Bamba se necesita una poca de gracia

una poca de gracia y otra cosita ay arriba y arriba

ay arriba y arriba por ti sere yo no soy mariner

yo no soy marinero soy capitan soy capitan soy capitan…

В той же Мексике песня «La Bamba» считалась практически народной, но наибольшую известность получила уже позже в исполнении группы «Los Lobos». Вполне вероятно, что кто-то из присутствующих здесь южноамериканцев ее и не слышал, но хлопали в такт все, включая и наших во главе с генеральным секретарем ЦК КПСС. Сзади меня прекрасно держали ритм с помощью конго и маракас, а второй гитарист на 4-струнной куатро довольно удачно выписывал басовую партию, хотя по окончании каждого куплета и припева соло на басовых струнах я брал на себя.

Мелодия простейшая, играется на трех аккордах. А, как известно, что чем проще – тем заводнее. И вот уже бразильские футболисты вместе со своим тренером встают и, продолжая хлопать в такт, начинают изображать из себя танцоров. И Фурцева-младшая туда же. Наши хлопают, но танцевать стесняются, а я допеваю песню до конца, раскланиваюсь и возвращаюсь на свое место, вытирая салфеткой вспотевший лоб.

– Егор, вы просто уникум! – констатирует Ряшенцев и подкладывает мне на тарелку клешню отварного омара.

Не успеваю с ней разделаться, как на меня снова свое внимание обратила Светлана.

– Егор, вы не знаете, где тут дамская комната?

– Э-э… Честно сказать, не в курсе, хотя можно официанта спросить…

– Не будем людей отвлекать, пойду сама поищу… А может быть, вы меня проводите? А то как бы не заблудиться.

Нет, ну нормально, да?! И это при мамашке, которая хоть и делает вид, что не прислушивается к нашему диалогу, а по-любому ловит каждое слово. Да и не куда-нибудь ее проводить, а в сортир, куда обычно дамы ходят без сопровождения.

– Хм, ну вообще-то могу, – все еще кошусь на Фурцеву-старшую. – Хотя, признаться, и сам тут не особо ориентируюсь.

Мы двинулись к дверям, не тем, через которые вошли Шелепин и посол, а к другим, через которые мы сами заходили в этот зал, но у выхода нам дорогу преградил серьезный товарищ в темном костюме:

– Могу я узнать, куда вы направляетесь?

– Молодой человек провожает меня до дамской комнаты. Надеюсь, это не является государственным преступлением?

– Нет, не является, – чуть смешавшись, ответил охранник, открывая дверь. – Идите по коридору прямо, потом свернете направо, там должен быть дежурный, он вам подскажет.

– Спасибо, вы нас очень выручили… Егор, возьмите меня под руку, что-то голова немного кружится. Кажется, зря я с шампанским попробовала эту… как ее… кашасу. Это все Пеле, уговорил меня продегустировать национальный бразильский напиток.

Да уж, повисла она на мне так, что я невольно клонился в ее сторону. Вот и поворот направо, где-то здесь должен обитать дежурный. Ага, вон мужчина средних лет в гражданском сидит за столом, что-то сосредоточенно вычитывает в свежем номере «Правды». Услышав смягченные ковровой дорожкой шаги, поднял голову, вопросительною уставился на нас. Когда понял, что мы ищем, показал за угол:

– Вон третья дверь по коридору, там общий холл, из которого можно попасть в мужской и женский туалеты.

Мы проследовали до общей двери, и тут я сделал попытку стряхнуть с себя Светлану. Мол, дальше уже как-нибудь сама. Но та неожиданно цепко вцепилась в мое предплечье и чуть ли не силой затащила меня в холл туалета, стены которого над умывальниками украшали большие зеркала. На мою беду, здесь никого не было, и Фурцева-младшая, прижавшись спиной к открывавшейся внутрь двери, все так же цепко держа меня за руку, горячо прошептала:

– Егор, что же ты со мной делаешь?!

– Прости, я что-то не…

– Да все ты понимаешь!

Она обвила руками мою шею и впилась губами со съеденной помадой в мои губы. Я сделал робкую попытку отстраниться, но Светлана еще крепче прижалась ко мне, а ее рука полезла под мою рубашку.

Мать твою, да что же это делается! Сейчас меня здесь тупо изнасилуют! Покориться дочери всевластного министра культуры или проявить стойкость? А не она ли стала инициатором отсидки Стрельцова, когда тот отказал ей в знаках внимания? Вдруг и меня ждет та же участь, попробуй я послать ее куда подальше? Заступится ли за меня Шелепин или ему будет наплевать на судьбу футболиста сборной?

Все эти мысли пронеслись в моей голове в доли секунды, и неизвестно, чем бы все закончилось, но в этот момент снаружи явственно раздались мужские голоса. Кто-то приближался, причем не один, и общались на португальском.

– Сюда идут!

Я наконец-то отлепился от нее и кинулся к умывальнику, делая вид, что мою руки. Дверь распахнулась, едва не сбив мою захватчицу, и в помещение вошли Манга, Флавио и переводчик. Увидев нас, заулыбались, после чего проследовали в мужской туалет, оборудованный, насколько мне удалось разглядеть в щель, как писсуарами, так и кабинками.

Я закончил мыть руки и вытер их белоснежным вафельным полотенцем ввиду отсутствия электрической сушилки. Светлана все еще стояла возле двери, напоминая соляной столп.

– Ты, кажется, хотела в туалет, – вывел я ее из ступора.

Она взглянула на меня моментально протрезвевшим взглядом, в котором читалась сложная гамма самых противоречивых чувств. В какой-то момент даже стало не по себе. Но я мысленно велел себе собраться и показать, кто здесь мужик. По пути к двери, проходя мимо Светланы, легонько чмокнул ее в щеку и потрепал за плечо – мол, не расстраивайся, будет и на твой улице праздник – после чего направился обратно в зал, где проходил торжественный прием.

Домой в тот день я попал в одиннадцатом часу вечера, выжатый, словно лимон. Катька со своим женихом опять отправилась на последний сеанс в кино, заявится ближе к полуночи. Эх, а мы-то с Ленчиком планировали провести это время с пользой, воспользовавшись отсутствием сестры, а тут этот прием в Кремле… Да еще и Фурцева-младшая с ее необузданным сексуальным влечением испортила впечатление от приема. При этом я сам чувствовал стойкое возбуждение, причем настолько стойкое, что решил сбросить его под холодными струями душа.

А вот следующие два дня пришлось посвятить поездке на студию грамзаписи, где Адель записывала свою новую пластинку «Эхо любви», песни для которой были утверждены худсоветом. Опять же не обошлось и без Кобзона, призванного составить дуэт для записи одноименного с названием альбома сингла. За один день Адель никак не укладывалась, а я дал сам себе наказ проследить за записью каждой композиции, и потом проверить, как все свелось в конечном итоге.

По иронии судьбы в коридорах «Мелодии» столкнулся с Муслимом Магомаевым, который приехал утрясать какие-то бюрократические вопросы. Крепко обнялись после долгой разлуки, закидали друг друга вопросами про житье-бытье. У Муслима все складывалось неплохо: гастроли, записи, любовь миллионов поклонников и поклонниц… Преимущественно все же поклонниц, которые не давали ему прохода.

– Так ты, значит, для Адель альбом придумал? Слушай, может, и для меня что-нибудь сочинишь?

– Да я с радостью, нужно только время найти, а его, сам понимаешь… Хотя, есть у меня в загашнике одна вещица, называется «Love Story», то бишь «История любви». А давай-ка мы заскочим в студию, я ее напою, может, она тебе понравится.

Насчет загашника я, конечно, приврал, потому что эта песня в моей голове всплыла только что, хотя, если загашником считать мою память… А исполнял ее небезызвестный Энди Уильямс для одноименного фильма 70-го года. После моего исполнения под фортепиано Магомаев был в восторге. Еще бы, с этим хитом он теперь станет «намба ван» на советской эстраде!

Я быстро набросал на бумаге текст и ноты, и в течение следующих пары часов уже сам Муслим напевал хорошо знакомую в моем будущем композицию. Не думаю, что у какого-нибудь худсовета поднимется рука «зарубить» песню, невзирая на англоязычный текст. Мог бы, конечно, попробовать «сочинить» и русский перевод, кто-то в моей реальности это уже делал, но что-то не лежала душа издеваться над оригинальной версией. А так вон человеку приятное сделал, да и самому не забыть забежать зарегистрировать произведение – бабки лишними не бывают.

Авторские отчисления в тихую гавань моей сберкнижки текли довольно-таки полноводным ручьем, у меня чесались руки на что-нибудь их потратить. Только на что? Если бы в Англии у меня были эти средства в виде фунтов, то я начал бы с приобретения нормальных инструментов для своей группы. Да и студия не помешала бы, всякий уважающий себя музыкант при деньгах первым делом о ней и думает. А тут я, получается, наездами, глядишь, через год меня «Челси» опять переподпишет, эдак впору будет Лисенка к себе вывозить, в Лондон. Выпустят? Не факт, но попытаться можно будет. А то что ж это за любовь такая, непонятная…

Что же касается «Апогея», то у них до винилового воплощения дело еще не дошло, хотя комиссия их песни тоже одобрила. Ребята стояли в очереди на конец сентября и, чтобы не терять времени даром, мы записали магнитоальбом «People are strange», названный так по заглавной песне, не без угрызений совести уворованной мною у Моррисона и Кригера. То, что она вышла синглом в 1967-м, и осенью того же года на диске, я прекрасно знал, а значит, обвинения в плагиате мне грозить не должны.

– На сцене вроде хорошо держишься, – похвалил я Миху, когда он с группой на моих глазах обкатывал новый альбом в уже знакомом мне «Коктейль-Холле».

Туда мы по старой памяти завалились с Лисенком, вспомнив молодость. Да-а, сколько же лет прошло? Три? Нет, кажется, все четыре… Как время-то летит!

А Миха действительно не стоял столбом а-ля советский музыкант, а пытался копировать движения, которые я ему показывал на репетиции в парке Горького, сам, в свою очередь, позаимствовав их у некоторых представителей английской рок-культуры. Естественно, не перебарщивая: без разрывания рубах на груди, стискивания мошонки и пены у рта, что в моем будущем водилось за некоторыми, так сказать, фронтменами музыкальных коллективов.

Впрочем, далеко не все вещи подходили для суеты на сцене. Вон «битловские» песни – они больше все же в статику уходят, да и сами «битлы» никогда не отличались склонностью к резким телодвижениям. А у «Апогея» половина песен из репертуара Джона Леннона и компании.

Причем, что любопытно, «The Beatles» к лету этого года выпустили не свой знаменитый альбом «Help!», а другой, под названием «Clouds over the house of Jennifer», то есть «Облака над домом Дженнифер», соответственно с такой же заглавной песней. Услышав ее впервые, я малость прифигел. Это реально был ХИТ, потрясающе грустная и мелодичная вещь, аж ком в горле стоял, особенно когда ты знаешь, о чем поется в этой песне. А пелось в ней о девушке Дженнифер, умирающей от рака в своей постели. Она лежит и смотрит в окно, на проплывающие мимо облака, и понимает, что каждое облако – это чья-то отлетевшая душа. И вот настает момент, когда и ее душа становится облаком… А учитывая, что и остальные вещи с альбома держали высокий уровень, да и предыдущие их сборники после моего попадания в этот мир выглядели достойно, я подумал, что все-таки был прав, когда решил, что взамен стыренных у них песен авторы сочинят новые, вполне вероятно, ничуть не хуже по качеству. Так оно, в общем-то, и вышло, и не только в отношении «битлов». За четыре года моего пребывания здесь я услышал немало новых вещей, которые в моей реальности никто сочинить не удосужился. Причем в нескольких вещах угадывались мелодии из песен моего будущего. Вот такой парадокс!

И я по-прежнему не оставлял задумки реализовать идею мюзикла «Notre-Dame de Paris». Но на это требовалось слишком много сил и времени. А не переложить ли мне основную нагрузку на чьи-нибудь плечи? И не подойдут ли для этого плечи моего старого знакомого Матвея Исааковича Блантера, с которым я не виделся год, если не два…

Телефон у Блантера был все тот же, и к счастью, он оказался дома – на отдых в любимый санаторий с семьей он собирался в начале сентября. Ну ничего, по возвращении возьмется за продвижение мюзикла, если, кончено, вообще даст свое согласие.

Встретились мы у него дома, без посторонних. Я заявился в гости с бутылкой эксклюзивного коньяка и уже несколькими готовыми русскоязычными либретто, а также с общей идеей, изложенной в письменном виде. На объяснение ушло около часа, после чего Блантер сказал, что идея интересная.

– Как вы понимаете, Матвей Исаакович, на вас ляжет основная нагрузка. С меня только либретто главных героев и музыка к ним. Ну и сюжет, а все остальное – ваша епархия, как творческая, так и техническая часть. В том числе и поиск режиссера. Соответственно вы – полноценный соавтор. И, как я уже упоминал в начале разговора, роль Эсмеральды я обещал Адель. Она уже в курсе. Конечно, может ничего и не получиться, массу времени и сил потратите впустую, но с другой стороны, может и выгореть. Ну как, согласны?

Колебался Блантер недолго. В итоге ударили по рукам, а я до своего отлета в Лондон пообещал принести еще несколько либретто. А в Лондон я улетал, как выяснилось пару дней назад, 6 августа. То есть по идее должен был как раз успеть к старту предсезонной подготовки, как и говорил Ряшенцеву. То-то Дохерти обрадуется! А уж как Олдхэм будет рад моему возвращению!

– Кстати, Лида Клемент про тебя спрашивала недавно. Она сейчас как раз в Москве, завтра у нее выступление.

– Жива значит! – воскликнул я.

– А что, должна была умереть? – напрягся Блантер.

– Э-э… Да ну, с чего бы это… Ну это просто присказка такая, вроде как «Жив, курилка!»

– А-а-а, а то я уж подумал…

– А где она, кстати, выступает?

– В сборном концерте для передовиков производства, в Центральном Доме Работников Искусств, на улице Пушечной.

Сходить что ли, глянуть на нее, показаться самому… А если идти – то не с пустыми руками. А что я могу предложить певице? Естественно, песню! А их у меня хоть одним местом ешь.

Но все же я весь вечер потратил на выбор композиции. Она должна быть однозначно на русском, лирической и мелодичной… Что ж, Володька Мигуля, друг ты мой сердешный, возьму-ка я твою замечательную вещь «Поговори со мною, мама» на стихи Виктора Гина, то бишь Гинзбурского. За несколько минут набросал текст и ноты, а на следующий день, как порядочный человек, заявился в ЦДРК.

Билеты на мероприятие не продавались, но, на мое счастье, администратор ЦДРК, поджидавший на входе какое-то начальство, меня узнал.

– Вы же тот самый Мальцев! А к нам-то какими судьбами?

– да вот, надо бы с Лидой Клемент встретиться, столько не виделись, а она вроде бы меня искала. Думал, билет куплю, а тут закрытое мероприятие.

– Да бросьте вы, Егор, какой билет! Проходите, я найду вам местечко.

– Мне бы за кулисы…

– Сделаем. Подождите меня в холле, сейчас приедет профсоюзное руководство, встречу, проведу, а потом вами займусь.

Администратор оказался человеком слова, и через пятнадцать минут я оказался за кулисами.

– Егор! Мальцев!

Лида, несмотря на высокие каблуки, бегом кинулась ко мне, обвила мою шею, обдав ароматным облаком изысканных духов.

– Ты выглядишь просто на миллион! – отстраняясь от Клемент, сделал я ей комплимент.

– Да и ты неплохо смотришься. Видела по телевизору, как ты голы бразильцам забивал…

– Да ладно, всего-то один.

– Все равно молодец… А ты знаешь, – она разом посерьезнела, на переносице пролегла складка. – Знаешь, ведь и правда, у меня выявили меланобластому. Но к счастью, на ранней стадии, поэтому опасности удалось избежать, хотя обследования у врачей прохожу регулярно. Страшно представить, что было бы, не послушайся я твоего совета и не обрати внимания на разраставшееся пятнышко на коже.

– Вот и молодец, что заботишься о своем здоровье.

Пощебетали еще немного о всяких глупостях, потом я, сделав вид, будто только что вспомнил, хлопнул себя по лбу.

– Чуть не забыл, у меня же песня для тебя.

– Серьезно? А что за песня?

– Вот, текст, ноты… Тебе когда на сцену?

– Сейчас Рашид Бейбутов выступает, значит, через один номер выходить мне.

– Отлично, тогда я подожду здесь, а после твоего выступления найдем где-нибудь фортепиано и порепетируем. Не против?

– Конечно не против! Я заранее уверена, что песня замечательная.

– И вот тут я не буду возражать.

Мы вместе в голос рассмеялись, на нас тут же зашикала какая-то бабушка в очках, видно, дежурная, пришлось сбавить обороты. А после того, как Лида отработала свой номер – незнакомую мне песню на музыку Баснера и стихи Дербенева – мы уединились в одной из комнатушек ЦДРК, где следующий час посвятили музицированию.

– Пою – и слезы наворачиваются, – констатировала Лида, когда решили, что пора заканчивать.

– Да уж, сам сочинял – чуть не плакал.

Хотя у меня-то слезы наворачивались от мысли, что стащил я песню у своего друга Володи Мигули, которого не станет в середине 90-х. Боковой амиотрофический склероз, от которого еще не придумали спасения, да и покушение ускорило течение болезни. Мда, как говорится, давился, но жрал. Это точно про меня.

Последние дни перед отлетом прошли в суете, да тут еще Катька огорошила, что они с ее возлюбленным собираются в сентябре сыграть свадьбу.

– Вы что, не могли на август мероприятие запланировать? – набросился я на нее. – Ведь я же из Лондона не смогу прилететь специально на ваше бракосочетание! Нет, может, меня и вызовут на товарищеский матч с югославами, но он 4 сентября, а вы расписываетесь 11-го, следующую субботу. Да даже если бы и четвертого – кто бы меня отпустил перед игрой?

– Ну что ты кипятишься, мы вчера только заявление подали, а там, оказывается, настоящая очередь.

– Все с вами ясно… А жить где думаете? Я все равно улетаю, наверное, и живите в нашей 3-комнатной…

– Игорь настаивает, чтобы мы снимали квартиру.

– Независимости захотел, значит… Ну-ну.

Оно и понятно, жить в чужой квартире – не каждому мужику приятно, если он хочет чувствовать себя полноценным главой семьи. Но ладно бы нормальная хата, своя, а то ведь мыкаться по съемным… Сам прекрасно помню, как мотался от одной квартиры к другой, когда первое время жил в Москве.

– А знаешь что… Сделаю-ка я вам свадебный подарок. Был позавчера на собрании в Союзе композиторов, узнал, что начинают строить кооперативный дом, а пайщиков не добирают. Так что мне будет еще не поздно впрячься, купить для вас «двушку», например. Как вы на это со своим Игорьком посмотрите?

– Егорка, ты золото!

Катька повисла на мне, прижимаясь к моей груди своими объемными выпуклостями, и я невольно крякнул. Не будь я братом по крови – точно возбудился бы. Хотя… Нет, блин, нужно, судя по всему, снова бежать под холодный душ. Беда просто какая-то с этими бабами.

5 августа, накануне отлета, мы с Лисенком устроили прощальный вечер. В свободной от посторонних квартире почти три часа предавались плотским утехам. А напоследок я узнал такое, что чуть в обморок не грохнулся.

– Ежик, хочу тебе что-то сказать, – тихо произнесла одевающаяся Ленка, не поднимая глаз.

– Что любишь меня? Я тебя еще больше люблю.

– Нет… Ну, в смысле, люблю, конечно, просто… Просто у меня задержка месячных.

Оп-па! Вот это финт ушами! Я так и сел, непроизвольно ощупывая глазами живот подруги. Если срок и есть, то небольшой, пока еще ничего не заметно.

– Нормально, – пробормотал я. – У гинеколога была?

– В женской консультации? Еще нет, вот хотела на днях сходить… Егор, я не хочу делать аборт, не хочу убивать нашего ребенка! – с жаром выдохнула мне в лицо Ленка.

– А кто говорил про аборт? Если у нас будет ребенок – я только рад. Правда, родителям еще нужно сказать, твоим и моей маме, да еще учитывая мой контракт с «Челси»…

– Я думала про это, ничего, рожу – и мы будем тебя ждать с дочкой. Родители помогут, я уверена.

– Почему с дочкой?

– Я знаю, что будет дочка.

– Ну, в принципе, хоть бы кто, лишь бы здоровый, – изрек я философски. – Небось уже и имя придумала?

– А как же – Анастасия.

– Почему Анастасия?

– В честь моей бабушки, ты же знаешь ее, какая она у меня замечательная!

– Ну да, имел честь… А что, нормальное имя, Анастасия Егоровна – звучит. В общем, как посетишь гине… женскую консультацию – сразу пиши, а то я там от разных мыслей с ума сойду… Блин, а ведь нужно будет тогда и свадьбу сыграть. Не станешь же ты рожать, не будучи замужней женщиной! Если ты беременна, и если меня вызовут на игру сборной 4 сентября, то как раз могли бы и сыграть.

– Ага, а ты знаешь, какая очередь в ЗАГС?

– Точно, мне же Катька говорила… Они, кстати, со своим хахалем женятся 11 сентября, представляешь! А заявление подали вот только на днях. Ничего, задействую связи, за один день распишут, – уверенно заявил я, подумав задним числом, что мог бы и для сестренки постараться с более ранним сроком росписи.

Провожать меня в «Шереметьево» утром следующего дня заявились все: и мама с Андрейкой, и Ильич, и Катька с Пашкой, и бабушка с дедушкой, и Лисенок… Это не считая Ряшенцева, который приехал меня лично напутствовать.

– Егор, помни, что за тобой – вся советская страна, весь советский футбол, – дыша на меня табаком, наставлял президент Федерации футбола. – Не урони, так сказать, честь, держи высоко знамя советского спорта!

– Понял вас, Николай Николаевич, не подведу! – пообещал я исполненным драматизма голосом.

Ну а дальше прощание, объятия, слезы… С Лисенком при всех, не скрываясь, целуемся в губы, и вот я уже смотрю из иллюминатора на проносящиеся под шасси самолета плиты взлетно-посадочной полосы. До свидания, Москва, и здравствуй, Лондон!

Глава 11

Думал, в самолете отосплюсь за несколько часов полета, да где там! Моим соседом оказался собкор «The Guardian» в Москве, представившийся Джонатаном Хэмфри. Тот летел домой в отпуск, и сразу же принялся доставать меня своими умозаключениями по поводу внутренней и внешней политики СССР, предварительно нашарив что-то левой рукой в своем объемном кейсе.

– Мне много чего нравится в России, – заявил он на английском. – Пушкин, Лермонтофф, Толстой, Чехофф… Россия дала миру первого космонавта – Юрия Гагарина. Но в то же время я вижу гораздо больше, хотя вы можете со мной не соглашаться, однако минусов в Совьет Юнион тоже хватает.

– Даже на Солнце бывают пятна, – усмехнулся я. – Как якобы говорил Иисус фарисеям в отношении блудницы: «Пусть тот, кто без греха, первым возьмет камень и бросит в нее».

– О, вы знаете Библию? Это похвально! Но все же… Согласитесь, что травить и высылать из родной страны прогрессивных поэтов, писателей, борцов за свободу слова, всех инакомыслящих – это самое настоящее варварство, какое-то средневековье! Где демократия?!

Опа, какой упертый попался англичанин. Не иначе решил со мной подискутировать? У меня всегда язык был неплохо подвешен, да и мозгов хватало общаться в любой компании, за что меня уважали как футболисты, так и академики. Что ж, товарищ буржуин, если желаете попикироваться…

– Я отвечу вам, мистер Хэмфри… Что касается травли «прогрессивных поэтов, писателей, борцов за свободу слова, всех инакомыслящих», то не у вас ли на Западе затравили Ван-Гога и Чаттертона, объявив сумасшедшими?

Не в вашей ли «цитадели свободы» Америке в прошлом десятилетии сажали в тюрьмы и выгоняли с работы людей за коммунистические убеждения, а расистские законы начали отменять считанные годы назад? Не в «свободной» ли Западной Германии десять лет назад запретили коммунистическую партию и ввели запреты на профессии для инакомыслящих? Не в «свободной» ли Франции несколько лет назад полиция расстреляла в Париже демонстрацию против войны в Алжире? С сотнями убитых! И ваша «свободная» пресса об этом благополучно промолчала! Я уж молчу про «свободные» Италию и Грецию, где «неблагонадежных» просто убивают наемные бандиты, как депутата Ламбракиса! Вы скажете, что это все не у вас в Британии? А как вам планы вашего правительства в сороковых отправить в концлагеря всех сторонников коммунистических идей? Не говоря уж о том, что именно ваши «демократичные» соотечественники первыми придумали концлагеря для мирных жителей в бурскую войну, опередив в этом плане Гитлера! Да и учителем Гитлера стал ваш землях Хьюстон Чемберлен.

Кстати, с вашими страданиями за «прогрессивных поэтов и писателей» вы несколько отстали от жизни. В СССР печатали в газетах и журналах разрекламированный у вас на Западе роман Пастернака «Доктор Живаго», но перестали публиковать продолжение из-за массовых протестов читателей, которые сочли его неинтересным и не желали платить за это свои деньги. Согласитесь, вполне демократично! Если хочешь самовыражаться – на здоровье! Но если народу не нравится – то за свой счет. Потому и знаменитые художники-абстракционисты вполне свободно выставляются на Западе. У нас люди на них просто не идут… Да, вот такой у нас «непросвещенный» народ, неспособный оценить подобные изыски. Нам бы чего попроще…

Так что и со свободой у нас, как видите, понемногу налаживается. И только одной свободы у нас нет и, надеюсь, никогда не будет – свободы гадить в своем доме и разрушать его! Если тебя так прет от всего заграничного и так ненавистно все свое, то и езжай туда, где тебе комфортно! Зачем мучиться?

Если уж зашел разговор о свободе, то ответьте: когда последний раз сторонники коммунистических взглядов, дружбы с СССР, противники союза с США, американских баз в Британии и участия вашей страны в НАТО свободно выступали по британскому радио и телевидению? Ответ – НИКОГДА! И так по всему вашему «свободному» Западу!

Напомнить вам слова Ленина о «свободе» в капиталистическом обществе?

«Свободны ли вы от вашего буржуазного издателя, господин писатель?

Свободны ли вы от вашего буржуазного владельца галереи, господин художник?

Свободны ли вы от вашего буржуазного заказчика, господин архитектор?

Свободны ли вы от вашего буржуазного антрепренера, господин артист?

Свободны ли вы от вашего буржуазного работодателя, господин журналист?»

Последний вопрос адресую вам, мистер Хэмфри… Молчите?

– А вы интересный собеседник, мистер Мальцефф, – усмехнулся Хэмфри, с интересом изучая меня сквозь толстые линзы очков, отчего сильно смахивал на Новодворскую. – Но я продолжу… Почему у вас религия под запретом? Почему Россия – страна юдофобов, у вас всегда унижали и убивали евреев…

– Что до «униженных и убиенных евреев», то это на вашем Западе придумали «окончательное решение еврейского вопроса», это из вашей Европы евреев свозили в лагеря смерти при полном непротивлении, а часто и активной помощи местного населения и, если бы не наша «страна юдофобов», разгромившая ВАШ ЕВРОПЕЙСКИЙ фашизм, то к этому времени все евреи уже вылетели бы в трубу в прямом смысле слова – в трубу газовой печи!

Вы тут, кажется, насчет религии прошлись? Давно ли в вашем так называемом цивилизованном мире протестанты резали католиков, католики – протестантов, а все вместе тащили на костер еретиков? А вы, поскольку работаете в Советском Союзе, должны быть в курсе, что у нас при Шелепине прекратились гонения на религию, хотя и раньше никто за поход в церковь к стенке не ставил.

– О, вы меня все больше и больше удивляете, мистер Мальцефф! А что вы скажете по поводу однопартийности? В каждой цивилизованный стране человек должен иметь выбор, за кого ему голосовать.

– А вы что, прикажете считать демократией комедию с двухпартийной системой у вас в Британии (да и не только там), когда правящая верхушка раз в несколько лет выпускает власть из левой руки чтобы тут же подхватить в правую и наоборот?

– Хорошо, а как вам закон, согласно которому во всех республиках Совьет Юнион русский язык признается государственным?! Где право малых народов на самоопределение? Я изучал историю России, и сделал вывод, что ваша страна – это опухоль на теле цивилизованного мира. Вся история России – это грабительские, захватнические войны и унижение слабых. Страна варваров и рабов, по-другому и не скажешь!

Ну все, сука, ты меня достал!

– Так, значит, это мы ведем грабительские и захватнические войны?! Плохо вы изучали историю России, а то бы знали, что оборонительных войн в нашей истории было на порядок больше, чем наступательных. Причем по большей части обороняться приходилось от вашего Запада! А если мы и приходили в другие страны, то либо в ответ на агрессию, либо возвращая то, что у нас отняли, либо по просьбе тех, кто звал нас участвовать в своих разборках (как ваши европейцы, которые, решив нашей кровью свои проблемы, нас же потом поливали грязью!).

И это не Россия, а Британская империя имела больше всего колоний по всему миру. И стали эти страны вашими колониями совсем не добровольно. И это не русские, а «цивилизованные» британцы подбрасывали индейцам в Америке зараженные одеяла, от которых вымирали целые племена. И не русские, а ваши соотечественники ввели плату за скальпы индейцев: за взрослых мужчин побольше, за женщин и детей – поменьше… И это именно «цивилизованная» Британия стала самым большим наркодилерами в истории, устроив в Китае в прошлом веке две «опиумные войны». В Юго-Восточной Азии опиаты выращивались вместо риса. Люди умирали и от голода, и от опиума в навязанных вами опиумных курильнях. Вы их миллионами превращали в наркоманов!

Именно Британия полностью уничтожила тасманийцев. Назовите хоть один народ, уничтоженный русскими! Все народы, вошедшие в состав России, стали после этого жить лучше, а вот в Индии под властью «свободолюбивых» британцев каждое десятилетие народ вымирал миллионами и «просвещенным мореплавателям» было на это плевать! Это ведь приносит доход, а значит, согласно протестантской «этике», освящено свыше! И это не русские а ваши земляки двести лет везли в Новый Свет миллионы рабов из Африки, причем половина погибала по дороге, а оставшихся на девяносто с лишним процентов гробили за несколько лет на плантациях!

Что касается государственного языка, то позвольте узнать: а какой язык является государственным в Шотландии, Уэльсе и Ольстере? В Ирландии после вашего хозяйничанья ирландский язык знает не больше одной десятой населения! В Уэльсе валлийский около четверти! В Шотландии на шотландском говорят меньше трех процентов! А некоторые языки под британской властью вообще исчезли!

Право малых народов на самоопределение? Вам напомнить подавление малейшего недовольства в Ирландии и Шотландии, какими зверствами это сопровождалось и как мужчин отправляли рабами на плантации, а женщин на фермы по разведению мулатов?! Или как в той же Ирландии англичане с их «хартией вольностей», «парламентом», «habeas corpus» и прочими «свободами» еще в восемнадцатом веке объявляли награды за головы бардов – немного дороже волчьей головы, а в девятнадцатом под страхом каторги насильно загоняли ирландских католиков на протестантские богослужения?!

Страна варваров и рабов, говорите? А не напомните, в какой стране миллионы крестьян сначала выгнали с их земли и из их домов, только потому, что вашим лордам захотелось положить в карман лишний грязный грош, торгуя шерстью? И как потом этих выгнанных из домов людей ловили по дорогам, клеймили как «бродяг» (в том числе женщин и детей!) и запирали в работные дома, заставляя заниматься каторжным трудом по шестнадцать часов в сутки, а сбежавших оттуда просто вешали?

Может быть, напомнить вам, в какой стране малолетних детей казнили за украденный медный грош или серебряную ложечку и еще во второй половине прошлого века отправляли на каторгу? Это при том, что ваши власть и деньги имущие – даже воруя миллионы фунтов – в самом худшем случае отделывались несколькими годами «ссылки» в собственный замок!

К вашему сведению, в «варварской» России в середине дикого семнадцатого века смертная казнь полагалась за полсотни с небольшим видов преступлений, а в Англии со всеми ее «свободами», хартиями и парламентами – за без малого три сотни!

Или может, вспомним, кто разрушил ковровыми бомбардировками Кельн, Дрезден и множество других городов, кто сбросил атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки, в то время как наши войска спасли от разрушения Краков и Прагу? Это к вопросу о варварах…

Что касается вашего пассажа об «опухоли на теле цивилизованного мира», то в доброе старое время за это били канделябром по морде и вызывали на дуэль. Сейчас просто бьют в морду. Я этого делать не стану только потому, что мордобой в самолете доставит неприятности пассажирам, которые ни в чем не виноваты.

Повторю только слова небезызвестного у вас на Западе Ивана Terrible: «Поистине, греха не боитесь вы, живущие на закат Солнца».

А от себя добавлю, что манера Запада называть себя «цивилизованным миром» – явный признак мании величия. В средние века вы называли себя «христианским миром» (только себя – русские и другие восточные христиане у вас христианами не считались), хотя христианского на вашем Западе было мало. Вспомнить хоть религиозные войны, охоту на ведьм и инквизицию.

Потом вы стали называть себя «цивилизованным миром», при том, что вели себя как последние дикари – начиная с вашего поведения в колониях и попытки «просвещенного европейца» Наполеона взорвать Кремль и московские храмы, и кончая порожденными вашим Западом двумя мировыми войнами и фашизмом.

Теперь вы назвались «свободным миром», хотя чего стоит ваша «свобода», я уже сказал. И это не считая того, что в друзьях и союзниках у вас фашистские режимы в Испании, Португалии, Латинской Америке, средневековые арабские нефтекороли и диктаторы-людоеды в других странах.

Так что вас надо лечить, поскольку ваш Запад давно стал опухолью всего человечества! И молитесь, чтобы однажды народы планеты не решили удалить эту опухоль оперативным путем!…

Фух, выговорился! После моей затянувшейся эскапады англичанин некоторое время сидел с выпученными глазами, еще более увеличенными линзами очков, и с оттопыренной нижней губой. Ну вылитая Новодворская, разве что не такая жирная. Затем возмущенно всхрапнул: «Fucking Russia», отодвинулся от меня с оскорбленным видом и уткнулся в свежий номер «Daily Express», не забыв снова сунуть руку в портфель Чего он там все время проверяет, кошелек, что ли?

В общем, выходил я из самолета в слегка перевозбужденном состоянии. На всякий случай надвинул на глаза кепку, мало ли, вдруг какая поклонница признает, а у меня не было настроения улыбаться в ответ на признания в любви. Меня никто не встречал, да и ни к чему. До дома я доберусь на такси, ключи заберу у соседки – пухлощекой бабушки, словно сошедшей с иллюстрации детской книжки, по имени Розалин. Потом позвоню в клуб, скажу, что вернулся, и спрошу, во сколько завтра тренировка. Сегодня мне нужно было прийти в себя, сделать еще несколько важных звонков и договориться о встречах с некоторыми людьми. Например, с тем же Олдхэмом. Эндрю, знай он день моего прилета, точно приехал бы меня встречать в Хитроу, но он больше мне не звонил, а я тоже не рисковал названивать из Москвы по его лондонскому, известному мне номеру. Вроде и деньги были, а по старой советской привычке хотелось сэкономить. Все равно можно же позвонить ему уже по прилету в Лондон, чем я и занялся после того, как принял теплую ванну и перекусил кое-чем из купленных по дороге продуктов.

– Хей, Егор, ты в Лондоне?! Как добрался?

– Да нормально, – сказал я, невольно вспоминая своего отвратительного соседа по полету. – Ты лучше расскажи, удалось достать запись нашего выступления в «The Marquee»?

– Не только достать (хотя мне это влетело в пару сотен фунтов) но и записать диск! Под тем самым названием, как ты и предлагал – «Live in „The Marquee“». Надеюсь, ты не против, что я взял инициативу в свои руки, и поставил свою подпись под контрактом с «Parlophone Records»?

– Тот самый, что и «The Beatles» издает? Конечно, не против, ты же наш менеджер. А большой тираж?

– Пока 50 тысяч, причем за прошедшую неделю тираж разошелся почти весь. Это несомненный успех, думаю, будет отпечатан дополнительный тираж. И вряд ли он будет менее 100 тысяч экземпляров. А это значит, что если весь тираж разойдется – а я в этом не сомневаюсь – мы получим «Золотой диск»! А если 300 тысяч или больше – то и вовсе замахнемся на статус «Платиновый»!

– Погоди! Так ведь вроде «Золотой диск» дают при тираже в 500 тысяч…

– Э-э, ты не путай Соединенные Штаты и Великобританию. Это у янки градация соответственно 500 тысяч и миллион проданных дисков, а для того, чтобы получить «Бриллиантовый диск», тираж твоей пластинки в Штатах и вовсе должен быть не менее 10 миллионов. У нас такой категории вообще нет, это недостижимая мечта британских музыкантов… Кстати, тебе как автору песен должны были перевести около двух тысяч фунтов, а твоим ребятам – по семь сотен. Думаю, это их взбодрит.

– Ты серьезно? Неплохо для начала… Слушай, а куда деньги-то переведут?

– Ну у тебя же есть счет, на который ты получаешь зарплату в «Челси», туда же и должны перечислись. И пока не забыл… Специально для тебя и твоих парней я прикроил несколько экземпляров, при встрече сразу отдам.

– Парней?

– Ну да, из твоей группы… А, там же у тебя и девушка есть, я совсем и забыл про Диану. Ну и ей тоже отдашь пластинку.

– Хм, еще бы проигрыватель купить…

– Что?

– Да это я так, про себя. В принципе, могу вечером подъехать, только куда?

– Да прямо ко мне домой и приезжай, на Холборн-стрит, часам к семи вечера. У меня тут намечается вечеринка с участием кое-каких гостей, заодно обсудим наши планы на будущее.

Квартира Олдхэма, насколько я помнил, представляла из себя большую студию. Я постучал в его дверь без пяти семь, открыл сам Эндрю. В одной руке он держал бокал с золотисто-коричневым напитком, в другой – дымящуюся сигарету.

– Егор!

– Эндрю!

Мы крепко обнялись. Судя по голосам и музыке, доносящимся из студии, вечеринка уже началась. Причем, что любопытно, хозяин студии поставил как раз нашу пластинку.

– Узнаешь? – хитро прищурившись, спросил он. – «Live in „The Marquee“», себе тоже закроил несколько экземпляров, возможно, придется дарить нужным людям… Знакомься, это Тони, это Кристиан, Джина, Сандра… Ну, Мика ты знаешь.

– Привет, Мик!

– Привет, Егор! Слышал, ты бразильцам забил?

– Да, было дело, в товарищеской игре. А ты сегодня один?

– Со мной сегодня тут только Кит, вон он, травку в углу тянет. Не хочешь попробовать?

– Честно говоря, не хочу, тем более у меня завтра в 11 тренировка… Эндрю, а это что за тип там перед девушками весь из себя?

– А, это… Это Энди Уорхол, янки, с этого года продюсирует группу «The Velvet Underground», может, слышал про такую? Еще он картины рисует, дизайном занимается… В общем, разностороння личность. Его сюда Тони привел, они знакомы уже несколько лет. Вроде как спят вместе, если верить слухам. Этот Уорхол и правда тот еще ковбой, спеси ему не занимать. Заявился ко мне с таким видом, будто сделал огромное одолжение.

О том, кто такой Уорхол, я еще в той жизни наслышался достаточно, и физиономия этого сноба с соломенного цвета волосами и в очках с темными линзами сразу показалась мне знакомой. Вот только не мог вспомнить, где я его мог раньше видеть, пока Эндрю не сказал, кто это такой. Павлин натуральный, от него же за версту пахнет… кажется «Estee Lauder», насколько я разбираюсь в парфюме. Причем женскими. Такими же брызгалась и моя благоверная. Сколько лет уже прошло, а этот аромат воскресил воспоминания. Гнать их прочь, ни к чему вспоминать эту сучку.

– Егор, налить тебе выпить? – отвлек меня от посторонних мыслей хозяин квартиры-студии.

– Если только чего-нибудь безалкогольное. Завтра у меня тренировка, нужно быть в форме, – пояснил я.

– Могу выжать разве что грейпфрутовый сок, будешь?

– М-м-м, ну давай.

Вообще-то я был не в восторге от горьковатого привкуса грейпфрута еще с той жизни, но его сок хорошо сжигал жиры, да и вообще считался полезным, так что за неимением альтернативы сгодится и это.

– Кстати, – сказал Эндрю, подавая мне наполненный мутноватой жидкостью бокал, – твой хит «We Are the Champions», записанный с футболистами «Челси», тоже пробился в первую десятку чартов, причем в Штатах он стоит даже выше, чем в Британии. А ты вроде еще им какую-то песню обещал?

– Ага, было дело, хотя сам уже и забыл. А что, просят?

– Да я просто сам услышал через знакомого, так спросил, ради любопытства. Так что насчет ваших выступлений? Я могу уже завтра созвониться с хозяевами «Marquee», «Troubadour» и «Scene». И на радио и ТВ вас тоже ждут, ну или хотя бы тебя одного…

– Погоди, мне нужно сначала выяснить календарь наших игр и тренировок, прежде чем о чем-то договариваться. Хотя бы на ближайший месяц. А это я точно смогу сделать завтра, не раньше. Завтра тогда и созвонимся.

– Хорошо, буду ждать твоего звонка.

В принципе, можно было и уходить, но столь ранний уход выглядел бы моветоном. Поэтому с бокалом сока в руке я принялся изучать коллекцию дисков хозяина квартиры, занимавшую целый стенной шкаф. «Роллинги», само собой, три изданных диска в Британии и два – в Штатах. Ну и конкурирующие группы имеются, те же «The Beatles». Да-а, за такие раритеты в наше время можно было бы выторговать целое состояние!

– …Как только перестаешь чего-то хотеть – оно само идет в руки. Мой опыт доказывает – это абсолютная аксиома, – донесся до меня голос Уорхола.

Вокруг него собралась кучка поклонников, внимавшим Энди с таким видом, будто он является реинкарнацией Иисуса Христа. Меня невольно разобрал смех, я не сумел сдержать язвительной ухмылки. Видно, моя реакция не укрылась от Уорхола, и тот переключил свое внимание на меня:

– О, а это, надо полагать, тот самый русский футболист, про которого мне рассказывал Тони! Наверное, коммунист?

Было непонятно, то ли Уорхол обращается ко мне, то ли он просто высказывает вслух свое предположение, поэтому я предпочел сделать вид, что молча пью грейпфрутовый сок, и думаю о чем-то своем.

– Эй, русский, я к тебе обращаюсь!

Похоже, чувак накачивает себя явно не соком, судя по цвету жидкости в его бокале. И я думаю, что накатил он уже прилично, раз решил окликнуть меня стол фамильярным способом.

– Чего тебе, русин?

Вы бы видели, как он изменился в лице!.. А я ведь не сказал ничего такого, что можно было бы назвать клеветой. Уорхол, как я помнил из Википедии, действительно родился в семье иммигрантов-русинов, так что я не покривил против истины. Хотя сам он никогда не афишировал свое происхождение, напротив, скрывал как мог, что я помнил из информации, полученной все с того же сайта.

В большой комнате, где тусовались десятка два человек, тут же наступила гробовая тишина. Народ с интересом переводил взгляд с меня на Уорхола, ожидая развязки нашей неожиданной пикировки.

К чести оппонента, он довольно быстро справился с эмоциями и широко улыбнулся своим адептам:

– Похоже, этот русский как следует изучил мою биографию. Приятно, когда тебя знают на другом конце земного шара… Так как, ты коммунист или нет?

– Пока нет, но возможно, стану им. Ни от чего зарекаться нельзя. Даже от того, что снимавшаяся у тебя феминистка всадит тебе же три пули в живот.

Гляди-ка, малость изменился в лице. А ведь до покушения, после которого Энди с трудом спасут жизнь, еще целых три года. Ну пусть помнит мои слова, чего доброго, потом сойду за предсказателя.

Дальше он прикалываться надо мной не рискнул, видно, почувствовал, что голыми руками меня не взять.

Остаток вечера прошел без эксцессов. Допив свой сок, я еще немного послонялся среди гостей, послушал их снобистские разговоры и откланялся, сославшись на то, что перед тренировкой нужно нормально выспаться.

Тем же вечером я обзвонил своих партнеров по группе, обрадовав их своим приездом в Лондон. Сказал, чтобы готовились к выступлениям и записям, вспоминали рабочий материал, подробнее о нашем графике станет известно позднее, после согласования с нашим продюсером. Велел никуда не отлучаться из столицы, быть, как говорится, наготове.

На следующий день сразу после тренировки я отправился в торгпредство за своей зарплатой. Как-никак мне должны были заплатить за три месяца, за вычетом тех двух сотен, что по-прежнему улетали на историческую Родину. На этот же счет мне начислялись и авторские проценты от исполнения моих песен и ротации их по радио, не говоря уже о дошедших одной тысяче девятистах фунтах стерлингов. Йо-хо, да я богач! После посещения местной бухгалтерии мой карман приятно оттягивал бумажник почти с тремя тысячами фунтов, и я чувствовал себя почти самым счастливым человеком на свете.

Стоя на крыльце торгпредства, на минуту задумался. А не заскочить ли мне в магазин музыкальных инструментов? Насколько я помнил, почти все они, как и звукозаписывающие студии, сгруппировались на Денмарк-стрит. Туда я и направил свои стопы.

«Rose Morris», пожалуй, больше подошел бы моему барабанщику Джону, учитывая здешний ассортимент. Хотя и гитары имелись, но здесь я не обнаружил ту, о которой мечтал. В магазинчике под названием «Hanks» гитар было больше, но опять же, не совсем то, что надо. И только в третьем по счету – «Macari's» – я обнаружил то, что искал. О да, это было настоящее царство «Gibson»! Вот бы в Москве такой открыть – это же от покупателей не было бы отбоя!

Да, по нашим ценам дороговато, но настоящие меломаны за ценой не постоят. Помню, как сам по молодости два месяца разгружал вагоны по ночам, чтобы подержанная «Musima» стала моей. Сейчас в Союзе частный бизнес на подъеме, но вот насчет магазина музыкальных инструментов не уверен. Ладно бы сам в подвале гитары клепал, но ведь это же, получается, спекуляция на международном уровне. Хотя идея интересная, может когда-нибудь и удастся воплотить нечто подобное.

Стоп! Вот она, «черная красавица» – «Gibson Les Paul Custom». Цельный корпус классической черной расцветки, топ из красного дерева, три звукоснимателя… И ценничок такой заманчивый в 335 фунтов стерлингов, учитывая, что у меня еще на жизнь остается вполне приличная сумма…

Так, секундочку, а вон в углу пирамидкой стоят гитарные комбоусилители. Понятно, ламповые, до полупроводниковых и тем более цифровых дело еще не дошло, но и у ламповых имелись свои преимущества. Прежде всего, в простоте ремонта, в отличие от тех же транзисторных, да и аутентичный ламповый звук многим музыкантам больше по душе. И мне в том числе!

Мой взгляд сфокусировался на «Fender Champion 600» стоимостью в полторы сотни фунтов. Классика в чистом виде! Хорошо бы практически уже мой «Gibson» подключить к уже практически моему комбику из конкурирующей фирмы и проверить их на совместимость.

Я оглянулся по сторонам… Немолодой продавец и, возможно, хозяин магазина в это время общался с другим, более ранним покупателем, придирчиво вертевшим в руках акустическую гитару. Длинноволосый юнец изображал из себя знатока, однако я видел, что это дилетант, которому еще только предстоит погрузиться в необъятный мир гитары, если, конечно, у него хватит терпения. Наконец они ударили по рукам, покупатель рассчитался, и продавец обратил свое внимание на меня:

– Чем могу быть полезен, мистер…

– Джордж, просто Джордж, – скромно представился я.

Если уж он меня сразу не узнал, то и нечего петушиться тут перед ним своим статусом чемпиона Англии по футболу и восходящей звезды рок-н-ролла.

– Очень приятно, а я Эбрахам Ньютон – владелец этого магазина. Итак?

– Меня заинтересовал вот этот инструмент и этот комбоусилитель. Могу я их проверить в деле?

– Конечно, мы же не продаем кота в мешке, у нас магазин хотя и открылся меньше десяти лет назад, но уже заслужил доверие как у молодых любителей музыки, так и добившихся некоторой известности. Вы знаете, что у нас покупали гитары Лонни Донеган и Букка Уайт? Вон их фото под стеклом на стене… Так что берите понравившуюся вам гитару, подключайте, и попробуйте звук.

Еще ненаписанная Пейджем гитарная партия из «Stairway to heaven» произвела на немолодого еврея впечатление, а мне звучание пришлось по вкусу. В итоге через полчаса я выходил из магазина с кошельком, полегчавшим практически на полтысячи фунтов: помимо самой гитары и комбика я приобрел еще и кофр, поскольку планировал как можно дольше продлить жизнь раритетному инструменту.

Пока ловил такси, подумал, что пора бы уже записаться на курсы вождения. А то ведь подаренный боссами клуба «Austin-Healey Sprite Mk II» так и стоит без дела. Не мешало бы, кстати, продлить и аренду места на автостоянке. А мог бы, как почти все игроки команды, приезжать на тренировки на собственном авто. Понятно, у ребят, даже несмотря на молодость многих, тачки покруче, но и в таком кабриолете я бы уже чувствовал себя более солидно. В общем, решил я, втискиваясь в черный кэб со своими покупками, завтра же записываюсь на вождение.

По возвращении домой не удержался, забил на ужин, первым делом подключил гитару и принялся услаждать слух соседей гитарными риффами. А затем все же решил прогуляться по вечернему Лондону, заглянув в «Старый чеширский сыр» к уже, наверное, подзабывшему меня Руперту Адамсу-младшему. Соскучился я по его фирменной картошке с рыбой и качественному пиву.

А наша беседа с мистером Хэмфри имела своеобразное продолжение. Через день после моего возвращения в Лондон в моей квартире раздался звонок. Подняв трубку, я услышал незнакомый голос:

– Добрый вечер, мистер Мэлтсэфф… Вы меня не знаете, я не хочу представляться по телефону, но мы можем с вами встретиться где-нибудь.

– А на предмет чего мне нужно с вами встречаться?

– Поверьте, это очень важный вопрос, касающийся вашей дальнейшей судьбы в Англии, вам могут угрожать серьезные неприятности. Я не уверен, что мое участие в этом деле поможет вам как-то, но я хотя бы делаю все от меня зависящее.

– Хм… ну хорошо, мистер Неизвестный, давайте встретимся. Когда и где?

– Мне все равно где, можете сами назвать место, а по времени я сегодня уже свободен и завтра вечером тоже.

– Так чего тянуть, подъезжайте в паб «Ye Olde Cheshire Cheese» на Флит-стрит, я буду там через… минут сорок. Знаете, где это?

– Да, приходилось бывать. Я к вам сам подойду.

Человеком, ищущим со мной встречи, оказался невысокий, щуплый с виду мужчина средних лет в надвинутой на глаза кепке. Похоже, как и я недавно в аэропорту «Хитроу», он также не желал лишнего к себе внимания. Только если я прятался от фанатов, то он, судя по всему, вообще не хотел, чтобы кто-то вспомнил о его пребывании в этом заведении. Предчувствуя это, я заранее занял угловой столик, где мы и расположились, заказав по паре пива и сырной нарезки.

– Зовите меня просто Джек, – сказала незнакомец, отхлебнув из своей кружки. – Мистер Мэлтсэфф, вам знакомо имя Джонатан Хэмфри?

Ого, любопытное начало. Он что, помер от сердечных переживаний, этот наглый журналюга, успев перед смертью обрадовать окружающих известием, что в его смерти виноват проклятый русский?

– Имел честь… познакомиться с этим неприятным типом. А что с ним не так?

– Дело в том, что я работаю инженером звукозаписи на «British Broadcasting Company», или коротко «BBC», вещающем не только на Британию, но и на всю Европу. И к нам заявился этот самый Хэмфри со своей аудиозаписью, сделанной на компактный магнитофон в самолете, где он летел вместе с вами.

То-то этот чудак постоянно рукой в портфеле шарил! Оказывается, у него там техника наготове была припрятана, а я ведь даже не слышал звука включения кнопки «Запись».

– В силу своей профессии я был посвящен в планы Хэмфри и руководства радиостанции выдать в эфир запись вашего разговора, правда, в обработанном виде.

– Что значит в обработанном?

– Из этой записи мне под непосредственным руководством Хэмфри и директора радиостанции пришлось смонтировать новую, в которой смысл вашего диалога почти полностью меняется. Ваша речь нарезана кусками и собирается сейчас заново, а Хэмфри в нашей студии свои вопросы записал по новой, в итоге получится, что вы, ни с того ни сего, без всяких на то оснований, принялись очернять Англию и весь «свободный мир».

Вот же сука! Зря я этого pidarasa в том же самолете не придушил. Интересно, это личная инициатива журналиста или конкретный заказ?

– Вот эта запись, копия оригинала, – «Джек», оглянувшись, двинул в мою сторону по отполированной поверхности стола бобину в коробке без опознавательных знаков. – Я сделал ее по своей инициативе, не ставя никого в известность.

– А почему вы пошли на такой шаг? – поинтересовался я, пытаясь втиснуть бобину во внутренний карман пиджака. – В смысле, почему решили отдать мне эту запись?

– В этом мире стало слишком много лжи, а я хочу сделать его немного чище. Я патриот своей Родины, но мне претит, когда начинается нечестная игра без правил. К тому же… К тому же мне нравится ваша музыка.

– Неплохой бонус, – улыбнулся я. – Сколько я вам должен за эту запись?

– Бросьте, мистер Мэлтсэфф! Я делал это не ради денег, просто забирайте. Я не хочу, чтобы с вами подло обошлись, и хочу слышать больше ваших новых и хороших песен. Не знаю, сможет ли что-то изменить эта копия оригинала, но моя совесть, во всяком случае, будет чиста. А теперь, прежде чем я уйду, сделайте небольшое одолжение – распишитесь.

И он протянул мне диск моей группы вместе с редким в это время еще фломастером. Их начали завозить из Японии в Европу совсем недавно, в Союзе такие вообще еще не появлялись. Я едва не поставил росчерк от лица Лозового, но вовремя вспомнил, что уже больше четырех лет являюсь Мальцевым. Вот так каждый раз, особенно поначалу, когда приходилось расписываться, вспоминал, как выглядит «автограф» у арендованного мною тела, благо что подглядел на одном из документов и после пары часов тренировок сумел воспроизвести подпись довольно похоже.

– Спасибо, – сказал «Джек», пряча диск обратно в бумажный пакет, в котором до этого хранилась и бобина с записью. – Все, мне нужно идти, а то ваши поклонники уже, кажется, собираются о чем-то с вами побеседовать.

Он бросил на стол несколько монет, поднялся, натянув козырек кепки на глаза, и быстро покинул паб. А мои фанаты, увидев, что я освободился, и в самом деле меня окружили. В большинстве своем фанаты футбольные, хотя и моя музыка на многих производила впечатление. Многих из завсегдатаев паба я уже знал по именам, хотя назвать их своими закадычными друзьями я бы не рискнул. Возможно, все еще в будущем.

Домой я возвращался, невольно озираясь по сторонам. Мало ли, тут такие дела закручиваются, что мама не горюй! Шпионский детектив какой-то. В итоге принял решение завтра же идти звонить Федулову, расскажу, как есть, пусть там наверху принимают решение. А мое дело маленькое – играть в футбол и сочинять музыку. Ну и Родину спасать иногда, раз уж мое подметное письмо сыграло такую роль в истории СССР.

Глава 12

Следующий месяц был насыщен событиями. В преддверии старта футбольного сезона в «Daily Mail» вышло большое превью за подписью спортивного обозревателя Десмонда Хакетта, где моей персоне уделялся целый абзац.

«Этот русский, не успев одеть футболку „Челси“, покорил болельщиков „синих“ своей игрой. Мало кто из защитников команды соперников мог противостоять ему на равных. Обычно Maltseff оставлял их с носом в каждой встрече, при этом редко покидая поле без забитого мяча. А его финты вызвали восхищение не только у болельщиков, но и специалистов. Вот что сказал об игре лучшего футболиста „Челси“ наставник „манкунианцев“ Мэтт Басби:

„Такое впечатление, будто этот русский не человек, а машина. Он не знает усталости, у него феноменальная скорость, при этом он отлично технически оснащен. Грустно было видеть, как он попросту издевается над нашей обороной. Если бы проводилось голосование за лучшего игрока минувшего сезона – я бы без сомнений отдал свой голос за Maltseff“».

Обозреватель выражал надежду, что я продолжу удивлять и радовать поклонников «Челси», не иначе и сам болел за «синих», внешне проявляя нейтралитет.

Я сохранил этот номер «Daily Mail». Ну а что, захвачу при случае в Союз, буду показывать родне, знакомым. Тщеславие – вещь заразная, раз подцепил – хрен отвяжется.

Между тем наш «живой альбом» успел завоевать массу поклонников. Уже после первой недели продаж на виниле он принялся штурмовать английские и американские чарты, да и отдельные синглы с него то и дело всплывали в рейтингах, о чем я узнавал не только из газет, теле и радиопередач, но и со слов Эндрю, державшего нос по ветру. Такое чувство, что он решил малость подзабить на своих прежних подопечных и сосредоточиться на моем коллективе. Напрямую, конечно, об этом я у него не спрашивал, но подозревал, что «роллинги» пашут уже больше на автопилоте, а вот за «S&H» он принялся вплотную.

И не без его участия был пробит дополнительный выпуск пластинки нашего живого выступления в клубе «The Marquee», на этот раз 200-тысячным тиражом, за который нам по итогам года грозил статусный «Золотой диск». И тоже вроде бы расходился, как горячие пирожки зимой на вокзале. А наши кошельки, соответственно, довольно-таки прилично располнели, хотя мой побольше, чем у других музыкантов группы, учитывая специфику контракта. Впрочем, они были не в обиде, еще полгода назад ребята и мечтать не могли о таких приработках. Вон, «Гризли» уже задумывается, не свалить ли ему из мясников, раз на барабанах нехило получается.

Появились у меня и персональные поклонники, прямо как раньше в Москве. Вычислили мой адрес и целыми днями терлись у подъезда. Причем в основном музыкальные, хотя была парочка и футбольных фанатов, державшихся обособленно. С виду все они выглядели безобидно, но клубное руководство, узнав об этом явлении, собралось выделить мне своего рода охранника – громилу, сочетавшего обязанности секьюрити и личного водителя.

Я своей свободой дорожил, включая свободу передвижения, а потому заявил, что уж лучше сам как-нибудь. Тогда Скотланд-Ярд – не иначе опять же по просьбе клубных боссов – выделил констебля, который с утра до вечера дежурил возле моей парадной. Он отгонял особо назойливых поклонников угрозами вызвать «автозак» и сдать их в участок. Констебли менялись пару раз в день, простаивая возле моего дома с 8 утра до 20 часов вечера. Мол, нормальные люди за это время успевают и на работу сходить, и домой вернуться. Тем более что после 8 вечера у моего подъезда дежурили только самые стойкие поклонники в количестве одного-двух человек. Да и не возле подъезда на самом деле, а на углу дома или через дорогу, потому что ближе их не подпускал констебль.

Зато никто не запрещал моим фанатам писать мне письма. Мой почтовый ящик был забит битком корреспонденцией с признаниями в любви. Причем пара писем была от парней, и я их с брезгливым видом отправил в мусорное ведро. Иногда ради смеха или когда было нечего делать почитывал эти опусы… Да-а, не так уж и сильно различаются советские и английские любители сотворить себе кумира.

Но были и необычные послания, помимо тех двух писем от гомосеков мне запомнилось одно:

«Джордж, любимый, я не могу жить без тебя! Каждый день думаю о тебе, представляю, как твои руки ласкают меня, твои губы соприкасаются с моими…» Ну и прочая чушь в том же роде, с подписью «Твоя Маргарет!»

Вроде бы стандартное письмо, но меня несколько смутила вложенная в конверт фотография, на которой была изображена довольно симпатичная девушка лет семнадцати… в инвалидном кресле.

Еш твою медь, мне реально стало ее жалко. В итоге написал ответное письмо, в котором объяснил, что ее предложение неосуществимо, поскольку на родине у меня осталась беременная невеста, и до Рождества мы с ней обязательно распишемся. Но предложил остаться нам с Маргарет хорошими друзьями, вложив напоследок свое фото с первого и пока единственного концерта группы «S&H».

После этого она регулярно писала мне, минимум раз в неделю, но уже не предлагая слиться в экстазе, а просто поддерживая переписку, что, похоже, доставляло ей своего рода удовольствие. Ну а что, не всякая английская девушка может похвастаться личным знакомством – пусть даже по переписке – с лучшим футболистом лиги и восходящей рок-звездой.

Что касается первого клубного собрания, то я на него опоздал. Президент «Челси» и одновременно председатель английской федерации футбола Джо Мирс, редко баловавший игроков своим вниманием, изложил свои пожелания буквально одной фразой, предложив повторить достижение «Тоттенхэм Хотспур» в сезоне 1960/61, когда земляки выиграли и чемпионат, и кубок Англии. Все это мне поведал наш клубный секретарь Джон Баттерсби – первый, кого я встретил, прибыв на базу. От него я узнал и другие новости. В команде появился новый голкипер – Джим Баррон, невероятно широкий в плечах 22-летний парень, приобретенный в «Ньюкасле» за символические 5000 фунтов. Кроме того, команда без меня совершила трехнедельное турне по Германии и Швеции для игр с крепкими середняками Бундеслиги и Аллсвенскан, такими как «Штутгарт», «Гамбург», «Гетеборг» и первой сборной западных немцев.

Со «Штутгартом» скатали ничейку 1:1, а против «Гамбурга», ведомого Уве «Неистовым» Зеелером, «синие» выдали показательный спектакль, закончившийся голами Берта Мюррея и Джима МакКаллиога. Зеелер, дважды «Футболист года» в Германии с 30-ю мячами за сезон, так и не сумел переиграть оборону «Челси». Дважды проиграв «Гетеборгу» и повергнув более слабые клубы, «Челси» схлестнулся с первой командой бундесов, где уже Зеелер показал себя во всей красе. Несмотря на явное неравенство сил, матч закончился не очень обидным для англичан поражением – 2:3.

Произошли перестановки и в тренерском штабе. Помощник Дохерти Дейв Сесктон покинул команду, а на его место пришел завершивший карьеру 30-летний игрок «Челси» Френк Бланстоун.

А 14 августа в 15 часов по Гринвичу на стадионе «Стэмфорд Бридж» состоялся 43-й матч за Суперкубок Англии. Нашим противником стал обладатель Кубка Англии «Ливерпуль». Я сильно удивился, узнав, что будет всего одна игра и в случае ничейного исхода победителями объявляются оба клуба, а Кубок становится «разделенным». Ох уж и выдумщики эти англичане!

Несмотря на кажущуюся несерьезность Суперкубка болельщики «Челси» еще не были избалованы победами, тем более что успех даже в таком матче стал бы хорошим трамплином к началу сезона. Настрой на игру был коротким: «Только движение приносит победу!»

Вообще победа в чемпионате, по-моему, несколько вскружила голову Дохерти. Он и до этого не был ангелом, мог и обматерить в случае чего, а его язвительные шуточки могли вывести из себя и святого, а теперь и подавно отпустил узду. Напряжение в раздевалке перед матчем ощущалось как запах озона перед грозой. А особенно противостояние Дохерти-Венейблс, когда никто не хотел уступать друг другу даже в мелочах.

Судья Джим Финни дает свисток, и команды начинают игру. Как стало известно, матч транслировался на всю Англию в программе «Match of the Day». Все это придавало игре дополнительный импульс, тем более, что было видно – футболисты соскучились по официальным играм.

Мне понадобилось около десяти минут, чтобы наладить взаимодействие с партнерами, и уже на 12-й минуте, пройдя по своему правому флангу, обыграв Джери Берна и, не входя в штрафную, пасую в район 11-метровой отметки. А там Бобби Тэмблинг в касание переводит мяч в левый от себя угол. Голкипер «красных» Томми Лоуренс в красивом прыжке чуть задевает мяч, но он все равно залетает в ворота. Есть наш первый гол сезона в официальном матче!

На 31-й минуте я, получив пас от Венейблса, убегаю на рандеву с голкипером. Небольшая пауза перед ударом и мяч, юркнув впритирку со штангой, оказывается в сетке. А вот теперь и мой первый гол в сезоне!

В перерыве Дохерти в очередной раз повторяет: «Не усложняйте игру. В детстве я играл в то, что сейчас называется „стеночкой“, натурально пробивая по стене дома. Игра все так же проста и мяч по-прежнему круглый». Так и сделали. Обменялись голами с ливепульцами – и Суперкубок наш! Игроки и тренер скакали в раздевалке, словно дети, но перед журналистами Дохерти держит лицо:

«Команда показала свой высокий класс. Мы нацелены повторить успех прошлого сезона. Эта победа подтверждает, что футболисты получили навык добиваться успеха как в отдельном матче, так, надеюсь, и на длинной дистанции».

А 21 августа, когда команды играли первый тур чемпионата, в английском футболе впервые было разрешено заменять травмированных игроков по ходу матча. Ну вот, хоть какой-то прогресс, а то все играем как в каменном веке. Еще бы карточки побыстрее вводили, а то в матче с «Бернли» на мне несколько раз так сфолили, что можно было прямую красную показывать, не говоря уже о возможной россыпи желтых. Ан нет, отделались, суки, устными внушениями. Но все равно это не помешало мне сделать голевой прострел в первом тайме. А во втором убежать один на один с вратарем «Бернли» и пустить ему мяч под опорную ногу. Пусть не разгром, но уверенная победа в гостях – 2:0.

Затем была нулевая ничья со «Сток Сити» и победа над «Фулхэмом» со счетом – 4:2. Тут я уже закатил парочку мячей, а под занавес игры раздосадованный защитник мне так въехал в колено, что я заорал благим матом на весь стадион. Ну все, blя, промелькнула мысль, прощай карьера футболиста, прощай чемпионат мира…

Думал, у меня коленная чашечка вдребезги. Защитника судья устно удалил с поля, а меня тут же повезли в Королевский госпиталь. К счастью, после более углубленного осмотра выяснилось, что это всего лишь небольшое смещение. Мне вправили чашечку под местной анестезией и заявили, что месяц я буду ходить с шиной, способствующей восстановлению мягких тканей, а заодно назначили курс физиотерапевтических процедур. То есть к тренировкам в лучшем случае я приступлю не раньше чем через месяц, да еще примерно месяц уйдет на полное восстановление.

Я, конечно, порадовался, что травма оказалась не столь тяжелой, но все же и огорчился. Теперь, получается, мне придется пропустить не только несколько туров чемпионата Англии, но и стартовый матч Кубка чемпионов УЕФА против финского ХИКа, запланированный на 22 сентября. Хорошо если поправлюсь к ответной игре на своем поле, к 6 октября, хотя в этом я далеко не был уверен. Одна надежда, что партнеры и в мое отсутствие не облажаются.

Впрочем, еще один плюсик был в том, что теперь я мог больше времени посвятить музыке. Аналогичная ситуация той, которая у меня была в Союзе, когда я еще играл за «Динамо». Там вынужденную паузу я использовал с толком, и теперь не собирался лежать месяц на кровати, поплевывая в потолок.

Еще было письмо от Лисенка, из которого становилось понятно, что через семь месяцев мне предстояло стать папой. Я мысленно прикинул… Выходило, конец февраля – начало марта. Тут же накатал Ленке ответное послание, в котором выражал всяческий восторг по поводу моего будущего отцовства. А что, я ведь и в самом деле испытывал позитивные эмоции. В той жизни мне уже приходилось становиться отцом, к моменту моего провала в прошлое Наташка давно осела у мужа в Канаде, они там воспитывали нажитых совместно двоих детишек, позванивая мне два раза в год – на день рождения и 31 декабря, хотя у них там в почете было больше Рождество. Но моя-то помнила еще, что в России не Санта Клаус, а Дед Мороз, и на Рождество всем по барабану, тогда как Новый год – святой праздник, возможность погулять как следует и недельку поваляться в постели, если ты, конечно, бюджетник.

Еще одно письмо написал матери, обрисовал ситуацию и попросил всячески заботиться о моей супруге. Потому что в письме Лисенка не было указано, успела она сообщить хоть кому-то, кроме меня, эту новость, или нет. И выразил крайнее сожаление, что из-за травмы на игру сборной меня уже точно не вызовут, а значит, не получится сыграть свадьбу, как хотели, в начале сентября. Я бы и хромой прилетел в Москву, но вынужден находиться под постоянным наблюдением врачей, этот пункт был внесен в мой контракт и нарушить его – означало заплатить крупный штраф в клубную казну. А там снова на поле выйду, и уж точно в Москву не вырвусь. Пункт о товарищеских мачтах в контракте не прописан, меня могут вызвать только на официальные. Блин, что бы такое придумать, чтобы вырваться в Москву до того, как у Лисенка появится сферический живот? Или так и придется расписываться после родов? Не самый лучший вариант, если честно. Хотя, конечно, лучше поздно, чем никогда.

Что касается сестры, та свою свадьбу, естественно, отменять не собиралась, там приготовления шли полным ходом, как писала Ленчик. Хорошо хоть подарок успел сделать молодоженам в виде взноса на кооперативную квартиру. Недвижимость – она всегда недвижимость, при любой власти. Если, конечно, это не революция, когда тебя могут в чем мать родила вышвырнуть на улицу, заселиться в твои хоромы и сказать, что так и было. Но что-то мне подсказывало – в ближайшем будущем военных переворотов на территории СССР можно не опасаться.

Тут, впрочем, нужно напомнить и о ситуации с поддельной аудиозаписью этого засранца Хэмфри. С копии настоящего интервью с моим участием, прежде чем отнести ее куратору в консульство, я на всякий случай сделал еще одну копию. Мало ли… А то вдруг потеряется бобина, разгильдяйство еще никто не отменял. А запись, кстати, была довольно качественной, хотя этот журнашлюх работал вроде бы без выносного микрофона. Либо тот был настолько маленьким, что я его просто не заметил.

Федулов выслушал мой рассказ, и с самым серьезным видом принял катушку с магнитной лентой под личную ответственность, заявив, что в Союзе специалисты разберутся, что с этим делать. Я попросил не затягивать, потому как липовое интервью по радио может прозвучать в любой день, хорошо бы мы могли что-то этому противопоставить в ближайшее время, имея на руках оригинальную запись.

А «бомба» рванула очень даже серьезно! Интервью прозвучало в первых числах сентября. Я сам его не слышал, просто на следующий день меня вызвали в офис «Челси», куда я дохромал с помощью трости. Президент «синих» Джо Мирс попросил меня объясниться, с какой стати я накинулся на несчастного журналиста и вообще Англию в целом? Словно предчувствуя, о чем будет идти речь, я захватил копию интервью, которое предложил боссам прослушать на досуге, а после этого уже и вызывать меня на ковер. На следующий день мне позвонил президент клуба, который первым делом поинтересовался, откуда у меня настоящая запись.

– Видите ли, мистер Мирс, мир не без добрых людей, – скромно ответил я. – Один из них сумел снять копию с оригинала и вручил ее мне, являясь большим поклонником творчества моей группы «S&H» и человеком, не терпящим лжи во всех ее проявлениях.

– Ваше счастье, мистер Мэлтсэфф, что такой человек оказался у вас на пути, – не особо веселым голосом ответил собеседник. – Вы не представляете, какая шумиха поднялась после этого радиоэфира. Нам уже звонят в клубный офис какие-то люди, требуют с вами разобраться, наложить крупный штраф или вовсе уволить. Того и гляди начнут устраивать пикеты с требованием отставки всего клубного руководства.

– Я надеюсь, что после того, как у вас в руках появилась копия оригинала, вы сможете ею грамотно распорядиться?

– Мы уже приступили к работе, сейчас запись находится на экспертизе. После чего – в случае положительного решения – мы выдвинем иск против этого журналиста и радиостанции. Подлога мы не потерпим. Но и с вашей стороны было не очень разумно бросаться такими словами, поэтому, чтобы хоть немного успокоить особо рьяных поборников вашего наказания, вычтем у вас из будущей зарплаты пятьсот фунтов в качестве штрафа. Впрочем, если вы будете играть так же, как и в прошлом сезоне, то быстро компенсируете эту сумму своими премиальными. Желаю вам скорее поправиться и выйти на поле.

А потом мне позвонил Федулов. По его словам, в Союзе чуть ли не на следующий день после выхода в эфир скандального интервью на радио «Маяк» прозвучала настоящая аудиозапись. Само собой, с подводкой ведущего, разоблачавшего гнилую мораль западной журналистки. А учитывая, что «Маяк» ловили и европейские радиолюбители, включая английских, то наверняка содержание передачи разлетелось в мгновение ока.

К тому же послу Великобритании в СССР была вручена нота протеста с требованием наказать виновных в аудиоподделке, а также радиостанцию, запустившую в эфир это безобразие.

Ну а тут в дело ступили адвокаты мистера Мирса. Грамотные ребята попались, чего уж греха таить, хотя ключевую роль сыграла копия оригинальной записи. Притащили ее в суд с заключениями экспертов, предложив вершителям судеб выслушать правдивую версию. Тем деваться было некуда, в свою очередь, они потребовали от радиостанции их аудиозапись, которую тоже передали на изучение экспертам. Те доказали, что запись, вышедшая в эфир, была склеена из нескольких кусков. Сам же Джонатан Хэмфри в суд не явился, вроде как улетел отдыхать на Мальту с женой и детьми. Не знаю уж, уволили его после этого из издания или нет, но главный удар приняла на себя радиостанция «British Broadcasting Company», которой пришлось выплатить мне в качестве компенсации за моральный ущерб пятнадцать тысяч фунтов стерлингов, а заодно покрыть судебные издержки. Это не считая опровержения в эфире радио.

Вот так неожиданно благодаря загадочному доброжелателю я стал богаче сразу на пятнадцать тысяч! Кто бы мог ожидать подобной развязки! Да еще Федулов передал мне благодарность лично от Шелепина за то, что поставил зарвавшуюся «акулу пера» на место. И добивил, что этот самый Хэмфри теперь является в СССР персоной нон-грата. Ну надо же, как прекрасно разрулилось! А то ведь могли быть проблемы, да еще какие. Нет, надо этого «Джека» с радиостанции как-нибудь отблагодарить, спас мою задницу из такой задницы… Блин, кажется, я уже начинаю повторяться. Вот только никаких своих координат он мне не оставил. А начну его искать – могу подставить, и без того наверняка эти прохиндеи шустрят свой персонал в поисках «крота», слившего копию оригинальной записи. Ничего, если судьбе будет угодно – то мы еще свидимся.

Все это разрешилось уже в конце сентября, когда я окончательно начал ходить без тросточки и колено почти не давало о себе знать. А еще до этого, пока, как говорится, суд да дело, я приступил к музыкальным делам. Прежде всего, невзирая на мою временную хромоту, мы с моими ребятами арендовали на месяц одну из студий на Эбби-роуд. У меня кроме всего прочего мелькнула мысль, не оформить ли обложку следующего альбома фотографией, где наша четверка переходит проезжую часть по пешеходному переходу. Да и название можно позаимствовать с альбома «The Beatles» 1969 года… Хотя это скорее в качестве прикола.

Вероятность столкнуться здесь с кем-нибудь из ливерпульской четверки была крайне мала, учитывая, что «битлы» в это время гастролировали по Соединенным Штатам. Тут пока история не сильно расходилась с той, что я помнил еще по жизни в теле Алексея Лозового. А я еще не терял надежды лицезреть живьем кого-то из группы № 1 в этой реальности. В той жизни довелось пару раз побывать на концертах Пола – в Гамбурге и Москве. После концерта в «Олимпийском» я даже пробрался на своего рода фуршет, где сфотографировался с престарелым Маккартни на память. Хотя не раз доводилось слышать легенду, будто бы настоящий Пол погиб в автокатастрофе в ноябре 1966-го, а с тех пор в группе его заменял двойник. Якобы обложка к альбому «Sgt. Pepper's Lonely Hearts Club Band» конкретно намекает на уход из жизни настоящего Маккартни.

На мой взгляд, это обычные побасенки, хотя ведь вон насчет высадки американцев на Луну тоже споры не утихают десятилетиями. Как бы там ни было, мечтой настоящих меломанов всего мира всегда оставалось знакомство с Джоном – сердцем ливерпульской четверки. До его возможной гибели – тут уже без вариантов с мистификацией – оставалась еще почти 15 лет, почему бы судьбе не свести нас в каком-нибудь из лондонских заведений или на концерте?

Что ж, с «битлами» пересечься пока не суждено, зато удалось столкнуться нос к носу с уже знаменитым в это время скрипачом Иегуди Менухиным. Я его сразу узнал, хотя вживую Иегуди мне довелось видеть в уже весьма преклонном возрасте, но фотографии более молодого Менухина запомнились мне на всю жизнь. Этот нос, больше смахивающий на клюв хищной птицы, пристальный взгляд из-под бровей, выдвинутый вперед подбородок… Коротковатые руки – одна из его врожденных особенностей. Да и скрипичный футляр подмышкой – ну какие еще нужны подсказки?! Поэтому у меня непроизвольно вырвалось:

– Менухин!

– Мы с вами знакомы, молодой человек? – на английском поинтересовался сын еврейских иммигрантов из Гомеля и Ялты.

– А… Хм… Нет, просто я вас узнал…

– Ну, меня многие узнают, – улыбнулся он и собрался было продолжить путь к поджидавшей его машине.

– Да и меня узнают, если что.

Не знаю уж, какой черт дернул меня за язык, никогда не думал, что я такой любитель выпендриться, хотя в глубине души всегда это подозревал. Менухин притормозил, пристально вглядываясь в мое лицо, и под его пронзительным взглядом мне стало слегка не по себе. Но я сумел все же не отвести глаза.

– Постойте… Раз вы приехали сюда, значит, вы музыкант, – сделал заключение знаменитый скрипач, продолжая сверлить меня взглядом. – Но явно не классический, судя по кофру из-под гитары в ваших руках. Значит, что-то из ныне новомодных направлений вроде рок-н-ролла, свинга или… как его… скиффла?

– Вы недалеки от истины, мистер Менухин. Я – Егор Мальцев, лидер и основатель группы «Sickle & hammer». А заодно и футболист лондонского «Челси».

– Ах, ну как же, я слышал ваше произведение! Хотя и не являюсь большим поклонником современной музыки, но куда денешься от радио или TV! Тем более что среди океана посредственных песен попадаются вполне неплохие вещи. А когда я услышал… «Nothing Else Matters», кажется, она называется? Так вот, когда я услышал эту вещь по радио, да еще в скрипичном сопровождении, то сразу сказал, что это достойная композиция, а вот название группы мне подсказал человек, находившийся рядом. И вот, знаете, врезалось в память…

– Спасибо, что обратили на нас свое внимание, и кстати, на скрипке в «Nothing Else Matters» играл наш молодой скрипач Юджин О'Коннелл, выпускник Королевской академии музыки. Но ему до вас, само собой… Вы настоящий виртуоз скрипки! А здесь что записывали, если не секрет?

– Право, какой же это секрет! Одну из пьес Бетховена для скрипки… Послушайте, у вас же славянская фамилия, да и имя – Егор…

– Так я и есть русский, из Советского Союза приехал играть за «Челси». Ну а музыкой увлекаюсь лет с пятнадцати, в Союзе я, если что, довольно известный композитор-песенник.

– Серьезно? А с виду совсем еще молодой человек. Хотя я уже в 11-летнем возрасте с блеском исполнил на сцене Карнеги-холла скрипичный Концерт Бетховена, – не без толики самодовольства заметил Менухин.

– Да, наслышан, – поддакнул я его самомнению. – И еще раз повторюсь, что восхищаюсь вашим мастерством… Эх, вот бы вы вышли хотя бы раз на сцену с нашей группой, или хотя бы в записи поучаствовали.

Я, конечно, сказанул это так, ради красного словца, ну и опять же, желая потрафить гениальному скрипачу. Но, как ни странно, тому эта идея пришлась по вкусу.

– А что, это было бы, скажем так, оригинально. У вас уже готова композиция, где я мог бы продемонстрировать свое мастерство?

– Э-э… Надо подумать, что можно вам предложить, так навскидку и не скажу.

– В ближайшее время я не планирую покидать Лондон, так что у нас будет возможность связаться.

Он достал из внутреннего кармана пиджака карандаш, блокнотик, что-то чирканул на листочке, вырвал его и отдал мне.

– Это мой домашний телефон. Звоните в любое время, но не раньше девяти утра и не позднее девяти вечера. Впрочем, я могу куда-то отойти, опять же, завтра и послезавтра у меня еще записи здесь, на студии № 1. Так что если не дозвонитесь, вполне вероятно, я записываюсь.

Мы вежливо раскланялись и отправились каждый своей дорогой. Менухин уселся в поджидавший его автомобиль, а я, миновав холл и длинный коридор, переступил порог студии № 3, где меня в нетерпении дожидались появившиеся здесь заранее мои музыканты. Это была уже наша третья встреча, в первые две мы отрепетировали «Imagine» и «Lost On You». Не знаю, как исполнять первую вещь без синтезатора на концерте, если только фортепиано на сцену затаскивать предварительно. Ну так Меркьюри вообще с роялем выделывался, исполняя «Bohemian Rhapsody» – и ничего. Так что если припрет – можно и пианино притаранить.

Что касается «Lost On You» Лауры Перголицци, то я решил предложить ее исполнение Диане. Все ж таки обещал ей найти композицию, вот и держу ответ за свои слова. Песню я услышал еще зимой 2016-го, это был сингл с еще не вышедшего альбома. Не знаю уж, вышел он в том году или нет, но песня мне сразу же запала в душу. Правда, кроме мелодии из текста я запомнил лишь незамысловатый припев, а потому пару дней посвятил сочинению слов для куплетов. Подозреваю, что мой вариант получился более психоделическим, чем у Лауры.

Диане я сразу объяснил, что она перед микрофоном должна выступать не с гитарой, а с небольшим бубном, а уж гитарное сопровождение мы ей обеспечим. Джон Пэйтон вместо барабанов тоже вооружился некоей разновидностью маракас, как и бубен, высмотренными мною в одном из музыкальных магазинов Лондона. Что меня порадовало – если в разговоре голос Дианы слышался хрипловатым, то когда она начинала петь – это был довольно чистый вокал. Впрочем, подобное было довольно распространенным явлением среди исполнителей, так что я не особенно удивился.

А сегодня я решил презентовать ни много ни мало – «Stairway To Heaven». Не слишком уж мудреная гитарная партия была продемонстрирована Диане для дальнейшего изучения и оттачивания. Девчонка все схватывала на лету, тем более она затем еще и дома, чуть ли не ночи напролет, шлифовала каждую ноту.

Если кто-то не в курсе, то фолковое вступление песни напоминает композицию «Taurus» группы «Spirit». Годы спустя «духи» решили подать иск к Планту и Пейджу с обвинением в плагиате, но суд этот иск не удовлетворил. У меня же все вообще обойдется без проблем, поскольку ту свою вещь «Spirit» написали в 1968 году. И это я уже, в случае чего, смогу затащить их в суд. В конце этой фразы так и напрашивается компьютерный смайлик, но пока я мог бы пририсовать его только ручкой, да и то никто бы не понял, что значит этот знак в виде точки с запятой и скобочкой. Жаль, что я не Стив Возняк, а то бы попробовал соорудить нечто вроде «Apple I», хотя бы для начала.

В разгар репетиционного процесса к нам заскочил Эндрю, приволокший с собой целую сумку бутербродов и огромный термос с кофе, от которых не отказался даже местный звукорежиссер. В принципе, через дорогу имелась небольшая забегаловка, но кто же откажется от халявы!

Со «Stairway To Heaven» мы провозились часов до восьми вечера, после чего расползлись по своим берлогам, набираться сил перед завтрашним выступлением в клубе «Troubadour». Этим концертом мы наконец-то решили напомнить о себе. Отыграем старую программу, хотя ей всего несколько месяцев, а новую мы пока в первую очередь собирали для альбома. Сделаем качественный магнитоальбом, не исключено – а даже очень вероятно – что стараниями нашего глубокоуважаемого продюсера он вскоре окажется в ротации радиостанций и «Parlophone Records» выпустит наш диск, а затем уже его можно и предъявлять широкой публике.

Ну а завтра у нас первое выступление после затянувшегося перерыва, причем билеты на него были распроданы всего за час после старта продаж. И срать людям на заварившийся скандал с моим наездом на Британию, этим в первую очередь важна музыка. Хотя, конечно, нельзя исключать какой-то провокации, но это все-таки маловероятно, и нечего забивать мозги плохими мыслями.

Выступление вечером, а утром у меня последнее посещение курсов вождения, после чего буду сдавать на права и начну передвижение по Лондону в собственной малолитражке, как я окрестил подаренный боссами «Челси» автомобиль. Да, не «Aston Martin» и не «Bentley», и тем более не «Rolls-Royce», но, тем не менее, четыре колеса и мотор еще никто не отменял. Так что покатаемся и на такой, а там… Там видно будет.

И кстати, вроде без тросточки уже нормально ходится, а то как-то не комильфо по сцене с костылем шастать. Конечно, определенный шарм есть, но лучше не экспериментировать. Да, как-то вовремя пришлась эта травма, хотя и грех так говорить, нечистого подзуживать. Месячишко-другой можно посвятить музыке, а затем снова на поле, надеясь, что в этом сезоне никто больше не станет ломать мои ноги. Как-никак в следующем году чемпионат мира, куда я надеялся попасть в качестве участника, а не зрителя.

Глава 13

Народу оказалось срать на все эти политические провокации. Во всяком случае тем, кто пришел на наш концерт в «Troubadour». Две сотни фанатов чуть ли не настоящий погром устроили, когда мы начали один за другим отработанным манером выходить на сцену. И среди них опять оказалась… Хелен. Да-да, о той, кого я нечаянно лишил девственности, я не забывал. Вернее, это она первая мне позвонила, невинно поинтересовавшись, как у меня дела, как съездил в Союз, как мое травмированное колено, о котором гудит весь Лондон… Хотя и о скандале с «интервью» тоже гудит. Довольно мило поболтали, после чего я и пригласил ее на наше выступление. Естественно, Хелен с радостью согласилась.

И вот она у самой сцены, за мощной спиной охранника, куда ее по моей просьбе приткнул Эндрю. Смотрит на меня восторженным взглядом, в котором проскальзывает нотка собственника, мол, именно этот крутой чувак сделал меня женщиной, так что теперь я имею на него кое-какие права. Ну-ну, Алексей Лозовой уже когда-то обжегся на бабах, так что теперь будет аккуратнее. Есть одна в Москве – и слава Богу, а с этой можно просто поддерживать дружеские отношения.

Ну и вездесущие корреспонденты из каких-то газет понабежали, устроились группкой за специальным столиком у дальней стены, заранее достали карандаши и блокноты, а их фотографы заняли места по краям сцены.

Выдали мы народу проверенный до того единственным концертом репертуар, а в качестве бонуса исполнили «Stairway To Heaven».

– Друзья, – объявил я в микрофон, предваряя исполнение песни, – сейчас вы услышите вещь из нашего нового альбома, который, смею надеяться, вскоре увидит свет. Обещаю – альбом вас не разочарует (ха, еще бы, там проверенные временем хиты на века). Называться он будет «Fragile», а сейчас мы споем песню с этого альбома под названием «Stairway To Heaven». Может быть, она кому-то покажется несколько затянутой, но я надеюсь, что вы достаточно терпеливы, чтобы выдержать это.

Или достаточно обкурены, чтобы врубиться во всю эту психоделику Планта. Впрочем, это я уже подумал, раз уж акулы пера записывали каждое мое слово. В последние годы в Великобритании проводятся настоящие репрессии в отношении приравненной к опиуму марихуане, хотя при желании ее легко можно было приобрести и выкурить косячок, не особо себя афишируя.

Как бы там ни было, когда смолкли последние аккорды, публика разразилась воплями восхищения. Да что там, весь концерт проходил в том же ключе! Мы дарили положительные эмоции слушателям, те возвращали их нам. На одной волне, так сказать.

В гримерке довольный Олдхэм, выдавая нам гонорар, поинтересовался:

– Егор, ты сказал, что альбом будет называться «Fragile»?

– Да, я тоже хотел бы узнать, – подключился вспотевший Джон.

– И я, – хором поддержали Люк и Диана.

Только Юджин выглядел пофигистом, увлеченно протирая от канифоли струны и смычок маслом грецкого ореха.

– Извините, ребята, что держал вас в неведении, у меня песни рождаются каждый день, я просто не успеваю доводить до вас все свои сочинения. Да, так будет называться одна из вещей с альбома. Она не такая простая, я планирую привлечь к ее исполнению детский хор, но уверен, что Эндрю поможет нам найти с десяток голосистых мальчиков и девочек.

Я обворожительно улыбнулся нашему продюсеру, расплывшемуся в ответной улыбке, а сам подумал, что песня за авторством Стинга о хрупкости человеческой жизни найдет отклик у хиповско настроенной части слушателей. Думаю, что и наш худсовет, куда отправляются тексты через консульство, даст свое добро. Хотя после похвалы Шелепина, не исключено, я вообще могу петь что угодно и посылать всех лесом. Знать бы наверняка.

Заглянула к нам и Хелен, которую все дружно поприветствовали.

– Ой, мне даже еще больше понравилось, чем в первый раз! – прощебетала она, не сводя с меня влюбленного взгляда, от которого мне сразу захотелось куда-нибудь спрятаться.

Однако пришлось сначала вести ее в паб, где мы посидели около часа, а затем уже ближе к полуночи отвозить на такси домой. По пути я, мучимый одним важным вопросом, поинтересовался:

– Хелен, ты ведь помнишь ту ночь? Ну, когда у нас с тобой случилось это…

– Еще бы, разве такое забудешь, – полушепотом ответила она, беря мои пальцы в свои.

– А родителям ты, надеюсь, ничего не сказала?

– Что, испугался? – в сумеречном салоне кэба блеснули ее жемчужные зубы.

– Да не то чтобы…

– Не бойся, ничего я им не говорила. Вот если бы забеременела – тогда другое дело. И пришлось бы тебе, кстати, еще подумать, на ком жениться, – усмехнулась она.

Я закряхтел, представляя, во что бы могла вылиться та злосчастная ночь. Ведь и правда, залети Хелен от меня – последствия могли быть самыми ужасными, вплоть до разбирательства на уровне какого-нибудь политбюро ЦК КПСС.

Короче говоря, проводив ее, я облегченно вздохнул и отправился отсыпаться. К 9 утра мне предстояло явиться к моему инструктору по вождению, который в случае успешного прохождения теста обещал вручить мне сертификат. Полная лицензия на вождение будет отправлена мне позже, но садиться за руль я имел право сразу после сдачи экзамена.

Ожиданий моего пожилого и придирчивого инструктора я не обманул, так что к 11 часам во внутреннем кармане моего клетчатого пиджака лежал заветный сертификат. Офтальмолога я уже прошел, за оформление документов перевел положенную сумму в размере 43 фунтов, и теперь мог смело отправляться на платную автостоянку, где меня дожидался мой бюджетный «Austin-Healey Sprite Mk II» с полностью заправленным баком. В отличие от Союза, тут можно было не опасаться, что у тебя кто-нибудь ночью или даже средь бела дня сольет бензин, даже если твое авто припарковано на тротуаре, а не на платной автостоянке. Прежде чем сесть за руль, проверил я и уровень масла, и только после этого завел свой кабриолет. Пару месяцев, учитывая географическое положение Лондона, вполне реально кататься с откинутым верхом, а там можно тент и поднять.

За время, проведенное с инструктором, я более-менее привык к левостороннему движению, так что особых проблем даже в первый день моих лондонских поездок не испытывал. Машинка для своего ценового ряда была довольно шустрая, да и дизайн мне нравился, хотя все же красный цвет казался несколько вызывающим. Ладно бы «Феррари»… Ну да как-нибудь переживем, надеюсь, не за горами то время, когда я усядусь за руль какого-нибудь спорткара. В той жизни было время, когда я зарабатывал вполне прилично, мог в принципе и спорткар позволить, но такие машины создаются явно не для российских дорог, так что, помнится, для солидности я обошелся считавшимся престижным в 90-е «Volvo-940».

По идее я мог бы и сейчас замахнуться на спорткар, моих выигранных по суду 15 тысяч фунтов аккурат хватило бы на приобретение, например, «Ferrari 400 Superamerica». Но уже на следующий день после того, как я стал обладателем этой заоблачной для рядового англичанина суммы, решил все-таки пожертвовать деньги на благое дело. А именно для Егорьевского детского дома. Уже будучи известным музыкантом и членом общественного совета «Динамо», приезжал пару раз с гуманитарной помощью в этот детский дом, и прекрасно запомнил, что он создан еще в 1945 году, как раз в год Победы. Значит, учреждение уже функционирует, и ему так же можно оказывать помощь.

Сразу же вспомнился пресловутый Юрий Деточкин, продававший угнанные автомобили, чтобы помогать детдомовцам. Ну а у меня и без угонов получилась солидная сумма, на которую можно сделать качественный ремонт и накупить в довесок какого-нибудь спортинвентаря. Прикармань я это бабло – некоторые в Союзе стали бы поглядывать в мою сторону косо. А тут отличный пример благотворительности, после которого у меня если и не будут развязаны руки, но уж во всяком случае я получу неплохие преференции. Хотя нельзя исключать и просто фактора желания помочь брошенным детям.

Притормозив у одного из газетных киосков, попросил свежий номер «New Musical Express». Ну да, как и обещал Эндрю, на две трети полосы свежий материал о вчерашнем выступлении нашей группы с одной, но приличного размера черно-белой фотографией. Это если не считать фото обложки – тоже черно-белое, но в цветовом оформлении. Причем на титульном листе моя особа давалась крупнячком, хотя и Диана с Юджином угадывались на заднем плане. Да уж, попасть на обложку этого мегапопулярного издания дорогого стоит. Невольно сам себя зауважаешь.

Оперативно сработали ребята, ничего не скажешь. Журнал выходит еженедельно, но как раз вчера и случился канун очередного выхода издания. То есть, получается, и мы им с датой выступления подфартили.

К консульству я подкатил на собственном авто, выходя из него, небрежно хлопнул дверцей, будучи уверен, что произвел на консульских впечатление, ну или как минимум на дежурного. Мог, конечно, и по телефону с Леонидом Ильичом решить вопрос относительно благотворительной акции, но предпочел просто созвониться, договорившись о встрече, и заявиться в консульство лично.

– А я вижу, вы уже и машину себе приобрели, – встретил меня Федулов с улыбкой, протягивая для рукопожатия сразу обе руки. – Ну так что у вас там за важный вопрос, потребовавший личной встречи?

– Вы же в курсе, Леонид Ильич, по поводу выигранного дела в лондонском суде? Ну так вот, эти 15 тысяч фунтов я хотел бы направить на благотворительность.

– На благотворительность? Это же прекрасно! Но кто будет адресат?

– Адресатом будет детский дом города Егорьевска.

– Егорьевска? Почему именно он?

– Почему?.. Ну-у, считайте это своеобразной блажью. Вы же не имеете ничего против помощи детям-сиротам?

– Конечно же нет, как вы только могли такое подумать! Дети – это святое! Я двумя руками за вашу инициативу.

Договорились, что деньги, как только я их получу, сразу же перечислю на счет советского консульства. А там чтобы была полная документальная отчетность о движении средств, до последнего пенса… То есть до последней копейки, раз фунты по-любому переведут в советскую валюту.

– Наверняка там нужен ремонт, нет детского дома, где ремонт не требуется. Ну и по мелочи, вплоть до спортивного инвертаря, уверен, на такие вещи средства еще останутся, – говорил я, разве что не загибая пальцы подобно «Вовке в Тридевятом царстве».

Между тем работа по созданию и записи нового альбома шла полным ходом. Месяц аренды близился к завершению, и мы ускорились, пропадая в студии на Эбби-роуд с раннего утра до позднего вечера. Джону и Люку даже пришлось взять отпуска за свой счет, причем «Гризли», как и обещал, всерьез подумывал о завершении карьеры мясника. Диана обошлась академическим отпуском, ну а Юджину не было нужды посещать каждую репетицию, раз уж его услуги требовались в паре-тройке песен для нового альбома под загадочным названием «Fragile». Для записи этой песни Эндрю и в самом деле вытащил откуда-то полтора десятка ребятишек, поющих на клиросе в одном из католических храмов Лондона.

– Нужно будет – решим вопрос и с хором на концерте, – пообещал, хитро улыбаясь, продюсер. – Я уже намекнул на это настоятелю церкви святого Филиппа, за определенную мзду на благо Святой Церкви он не против.

– Только учти, Эндрю, что такому хору, хоть и детскому, выступать на клубной сцене не по чину.

– Договориться насчет Королевского театра или «Палладиума»? – то всерьез, то ли в шутку предложил Эндрю.

– Знаешь, это неплохая идея. Если уж «The Beatles» выступали на сцене «Палладиума», то почему бы и нам не попробовать?

Тем временем репертуар нашего будущего альбома пополнялся все новыми и новыми композициями. Среди них теперь значилась и вещь под названием «Glass of whiskey». Как вы догадываетесь, это была англоязычная кавер-версия хита в исполнении Лепса «Рюмка водки». Над текстом пришлось немного покорпеть, но в целом получилось, на мой взгляд, неплохо. Главную строчку припева переделал без проблем, теперь она исполнялась как «only a glass of whiskey on the table». Хотя правильнее было бы «just a glass of whiskey on the table», но, согласитесь, тянуть куда комфортнее «only», нежели «just». По поводу напитка я тоже не заморачивался. Про водку, наверняка, тут многие слышали, но все же местным куда привычнее эль – исконно английский напиток. Однако, опять же, в размер строки намного удобнее ложится «whiskey», чем короткое «ale». А виски бриттам ближе, чем водка – тут двух мнений быть не может. Короче говоря, так вот и рожал очередной «хит», в котором дал оторваться нашей соло-гитаристке. Сольная партия незамысловатая, но запоминающаяся, Диана исполняла ее с воодушевлением, чуть ли не лучше, чем в оригинале, хотя примочка ее и уступала блокам эффектов будущего. А вокальную партию я решил отдать Люку. Наш клерк поет редко, но метко, тоже человеку какое-никакое, а удовольствие.

Ни на минуту не забывал я и о возможном сотрудничестве с Иегуди Менухиным. Мы созвонились и так же за день отрепетировали «Song from a Secret Garden» из репертуара «Secret Garden». Ну а что, мне творчество этого ирландско-норвежского дуэта всегда нравилось, и эта инструментальная вещь в том числе, где скрипка и фортепиано работают на пару. Ну еще и вторая скрипка – тут нашему Юджину было за счастье потусить рядом со своим кумиром. Виолончель в принципе тоже сгодилась бы, но все же решили, что можно обойтись и без нее.

Тут же у меня родилась мысль позаимствовать у «Secret Garden» еще и «You Raise Me Up», где я со своими вокальными данными вполне бы справился. Вот только придется искать волынщика и опять же хор, только не детский, а взрослый. Тут я в очередной раз воздал должное организаторским способностям нашего продюсера, который решил все вопросы меньше чем за два дня. И вот уже в студии толкутся семеро половозрелых хористов (четыре женщины и трое мужчин) и волынщик. Правда, не в национальном кельтском наряде, главным атрибутом которого является знаменитый клетчатый килт, а в обычном костюме. Хотя этот Грэхем О'Нил заверил нас, что все его предки были кельтами, и свою родословную он знает с IX века. Да хоть от Рождества Христова, лишь бы играть умел. К счастью, волынщик он оказался приличный, композицию мы так же записали в течение дня.

Не забыл включить в альбом душевную вещицу Джеймса Бланта «You're Beautiful». Девочкам понравится, а это солидная часть аудитории таких исполнителей, как мы.

Несмотря на занятость в студии, я все же успевал вырываться на физиотерапевтические процедуры. А куда денешься, когда полное подчинение эскулапам прописано в контракте. Да и в самом деле эти занятия приносили пользу. Во всяком случае, к тому моменту, когда мы закончили запись альбома, оставалось только его свести, я уже приступал к тренировкам в щадящем режиме.

В команде меня ждали как манну небесную. Хотя «Челси» в предварительном раунде финала Кубка чемпионов УЕФА оба раза уверенно обыграл финский ХИК и готовился к матчам против берлинского «Форвертса», в чемпионате Англии дела шли не так хорошо, как хотелось бы. Клуб находился на третьем месте в турнирной таблице, на четыре очка отставая от «Ливерпуля» и на два – от «Лидс Юнайтед». Если в обороне дела обстояли неплохо, по пропущенным мячам «синие» шли вровень с мерсисайдцами, то впереди появились проблемы. Заменивший меня на правом краю полузащиты Питер Хаусман не создавал такой остроты, к которой болельщики «Челси» привыкли за время моего пребывания на поле. Так что мое возвращение в состав клуба ожидалось с большим нетерпением.

А тут еще случилось событие, которое во многом повлияло на ход истории. Я проболтался Олдхэму про Маргарет – ту самую девушку с ограниченными возможностями, как принято говорить в мире, где правит толерантность. И тут нашему продюсеру торкнула в голову идея устроить поездку к этой Маргарет Уитсон.

– Слушай, это же хороший PR-ход! – загорелся Эндрю. – Ты приезжаешь к ней, играешь там на гитаре, даришь подарки… Ну не знаю, что-нибудь символическое… Все это дело описывает и фотографирует наш знакомый Крейг из «Daily Worker», выходит статья в газете, и ты такой весь в романтическом ореоле – вылитая мать Тереза рок-н-ролла. Как тебе идея?

– Хм, как-то все это выглядит слишком показушно…

– Брось, Егор, это бизнес, а в бизнесе все средства хороши. У вас в России разве по-другому?

– Знаешь, Эндрю, да – моральный аспект у советских людей стоит на первом месте, хотя, конечно, случаются и исключения. Как у нас говорят, в семье не без урода. Но все же запросы общества стоят выше личных амбиций, тем более что бизнес у нас все больше коллективный, хотя в последние годы начал появляться и частный… Ладно, черт с тобой, поехали к Маргарет, только сначала я должен ей позвонить.

– У тебя есть ее номер?

– Она написала его в первом же письме. Так вот, пусть ответит, когда ей удобно принять гостей. Вряд ли она будет против, учитывая ее фанатизм в отношении меня. Хотя там еще наверняка и родители…

– Где она вообще живет?

– Честно говоря, без понятия. Это я тоже собираюсь выяснить.

Выяснилось, что Маргарет Уитсон проживает в частном домовладении вместе с отцом, матерью и младшим братом в Гилфорде, графство Суррей. Это всего 40 минут на поезде в южном направлении от Лондона. Узнав, что я и парочка моих знакомых, включая журналиста, собираются ее навестить, Марго пришла в неописуемый восторг. Вопрос с родителями был улажен тут же, в течение буквально полуминуты, за которые собеседница на том конце провода успела крикнуть мать, а та, уяснив в свою очередь, в чем дело, тут же ответила согласием.

– Пусть приезжают когда им удобно, в любой день, – услышал я приглушенный расстоянием голос ее родительницы.

Договорились, что приедем в ближайшую субботу, то есть через три дня. На вопрос, в чем они нуждаются, Маргарет заявила, что они не бедствуют, и ничего им везти не надо. Но Эндрю все же заявил, что с пустыми руками в гости к даме приезжать не по-джентельменски. Тут я с ним был полностью солидарен, но у меня уже сказывалась советско-русская привычка, хотя джентльменом я тоже себя считал.

Узнав о том, что мы собираемся к прикованной к инвалидной коляске девушке, с нами напросилась и Хелен. Эндрю был не против, я – тем более. А места в моей машине, на которой мы собирались ехать, для четверых было достаточно. Не считая загруженного в багажное отделение огромного торта весом в два с половиной килограмма, изготовленного по нашему заказу в кондитерской «Patisserie Valerie» на Олд-Комптон-Стрит. Ну и гитары в чехле, только инструмент, в отличие от торта, в багажник не влезал, пришлось его втиснуть на заднее сиденье между Олдхэмом и Крейгом Купером из «Daily Worker». Хелен без особого протеста со стороны этих двоих уселась на переднее пассажирское сиденье. Она держала в руках два букета, припасенный нами для Маргарет и ее матери.

Выехали мы от Харли-стрит, где я подобрал Хелен, в 9.30 утра. Я не гнал, и мы спокойно добирались до нужного нам адреса около часа. Притормозив у скромного 2-этажного строения на окраине Гилфорда, достали торт, гитару и направились по ведущей к дому мощеной тропинке, ровной линией надвое разрезавшей ухоженную полянку. Но еще не успели подойти, как дверь распахнулась и на порог выскочила миловидная женщина лет сорока; судя по всему, мамаша нашей Маргарет, в ногах которой крутился рыжий в светлую полоску кот.

Как выяснилось, догадка оказалась верной.

– Здравствуйте, джентльмены, и вы тоже здравствуйте, мисс, – немного растерянно улыбаясь, сказала хозяйка. – Проходите, чувствуйте себя как дома… Кстати, я миссис Грета Уитсон, а это мой младший, Генри.

Генри – паренек лет 10–11 – смотрел на нас широко открытыми глазами, словно на лужайке перед их домом приземлилась летающая тарелка, из которой выбрались инопланетяне. Олдхэм потрепал его шевелюру, и мальчуган тут же куда-то сдернул, не иначе от переполнявшего его счастья.

А тут и сама Маргарет появилась, выкатила в коридор на своей коляске. Живьем она выглядела ничуть не хуже, чем на фото, а милый румянец на щеках придавал ей своеобразный шарм.

– Добрый день, Маргарет! – поприветствовал я ее, вручая ей оставшийся букет. – Ты выглядишь даже лучше, чем на фото.

Она зарделась окончательно, но все же смущение не помешало ей протянуть мне для рукопожатия руку. Что делать, феминизм добрался и сюда, в пригород Лондона, а лет пятьдесят назад я бы просто поцеловал барышне ручку. Следом то же самое проделали и остальные. А вот ее мама как то постеснялась протягивать нам свою узенькую ладошку, держа в руках врученные ей еще на пороге цветы.

– Надеюсь, добрались без происшествий? А то на прошлой неделе, по слухам, на этой же дороге случилась жуткая авария, – вздохнула миссис Уотсон и тут же резко сменила тему. – К сожалению, муж не смог вас дождаться, у него на фабрике смена в 8 утра началась. Но он просил передать вам свои наилучшие пожелания.

– И ему от нас передавайте, – ответил Олдхэм. – А это вот торт, мы решили, что не годится приезжать в гости с пустыми руками. Надеюсь, вы напоите нас чаем?

– О, конечно, конечно! Проходите в комнату, я сейчас накрою на стол…

– Слишком не старайтесь, мы не голодны.

– Однако вы все же должны попробовать мои пирог из черники, сделанный по старинному семейному рецепту, – настаивала хозяйка, испаряясь в сторону кухни.

Через несколько минут миссис Уитсон снова появилась в дверном проеме, торжественно вынося перед собой поднос с пирогом. Пирог и впрямь оказался отменным, даже я, невзирая на то, что за последний месяц поправился на пару килограммов, не удержался и съел два больших куска. На торт меня уже не хватило, тогда как главным поедателем кондитерского изделия стал самый юный представитель семейства Уитсонов.

– А вы что же так мало поели торта? – волновалась Грета.

– Ничего, больше вашему мужу достанется, когда придет со смены, а мы и пирогом наелись так, что мне лично, похоже, придется ослабить ремень, – острил неугомонный Эндрю.

Он и Крейг принялись о чем-то болтать с хозяйкой, Хелен, в свою очередь, играла с котом, а мы с Маргарет оказались предоставлены на какое-то время друг другу.

– Джордж, прости меня за первое письмо, – заливаясь краской, глухо произнесла она. – Наверное, тебе было смешно читать мои признания в любви…

– Брось, Маргарет, это вполне обычно для девушки твоего возраста – сотворить себе кумира и влюбиться в него по уши. Поначалу я подумал, что ты одна из сотен, если не тысяч моих поклонниц, а после, когда наша переписка продолжилась, я узнал тебя лучше и понял, что у тебя богатый внутренний мир. Ты правда пишешь книгу?

– Да, – чуть слышно произнесла она, теперь уже бледнея.

– И о чем она, если не секрет?

– Она… Она написана от лица кота по имени Таффи… Так зовут нашего рыжего, глядя на него, у меня и родилась идея книги. По сюжету он живет себе и никого не трогает, а хозяева постоянно вмешиваются в его жизнь. Ну тут и детектив завязывается, а кот распутывает клубок загадок и находит преступника, хотя, взрослые уверены, что это именно им принадлежат все лавры. В общем, это такие небольшие повести, я сейчас уже третью пишу.

– На машинке печатаешь?

– О нет, мама говорит, мы не можем позволить себе печатную машинку, хотя, если папе перед Рождеством дадут премию… Ну что сейчас об этом говорить.

– А можно взять у тебя рукопись, почитать?

Честно сказать, сам не знаю, зачем я это сделал, не иначе, непроизвольно захотелось сделать девушке приятное. Ну а Маргарет опять начала краснеть. Вот же ведь, как ее кидает, то в жар, то холод. Наверное, всю жизнь провела дома, и каждая новая встреча для нее – настоящее событие. Но, впрочем, девушка все же вручила мне папку с рукописями, предупредив, что там две уже отписанные повести.

А потом я расчехлил гитару и под периодические фотовспышки устроил для присутствующих небольшой концерт. Нужно было видеть, как светились глаза несчастной девушки, когда я исполнял самые романтические вещи из имеющихся в моем репертуаре. Как она смущалась, слушая «You're Beautiful»… Ну и закончил переведенной на английский язык песней «Город золотой», которая теперь называлась «Golden city»:

«Beneath the pale blue sky, a golden city's placed,

With gates as clear as crystal glass and shining star ablaze.

A garden blossoms there, with flowers far and wide,

And fascinating animals are wandering inside…»

Ее я тоже включил в наш второй альбом, решив, что эта песня вполне может прийтись по вкусу английскому слушателю. Мои ребята из «S&H» ее еще не слышали, кроме Люка, который аккомпанировал мне на басу. Ему понравилось, и тут песня произвела фурор как на Уитсонов, так и на Хелен, Эндрю и его знакомого из газеты.

– Егор, ты обязательно должен включить эту вещь в новый альбом, – заявил Олдхэм.

– Я так и сделаю, Эндрю, – с улыбкой пообещал я продюсеру.

Когда мы уселись в машину и, попрощавшись с радушными хозяевами, отправились в обратный путь, Эндрю заявил:

– Кстати, мы поболтали с ее матушкой, с миссис Уитсон. Между делом я спросил, что стало причиной инвалидности девушки.

– И что же? – обернулась Хелен, до этого стряхивавшая с юбки кошачью шерсть.

– Полиомиелит. Она перенесла заболевание в 8-летнем возрасте, и с тех пор прикована к инвалидному креслу. Врачи говорят, что еще не все потеряно, ее можно попытаться поставить на ноги, но для этого требуется дорогостоящее лечение.

– А что же, прививку ей не делали?

– Прививки начали как раз делать в Советском Союзе несколько лет назад, если я ничего не путаю, и делать именно такие, которые не несут побочных эффектов, как та же самая вакцина Солка, – сказал Крейг. – Насколько я помню, все началось с американского ученого Сэбина, который лет десять тому назад или чуть меньше приехал в СССР со своими разработками, и ваши специалисты вакцину довели до ума. В Англии она начинает понемногу применяться, но пока очень редко, поскольку в нашем министерстве здравоохранения нашлись обладающие властью скептики.

– Понятно… А что насчет лечения, насколько оно дорогостоящее?

– Примерно пять-семь тысяч фунтов, – снова вклинился Олдхэм.

– Может, пожертвовать ей собранные средства с какого-нибудь нашего выступления?

– Боюсь, даже пяти тысяч мы не наскребем. Если только провести несколько таких благотворительных концертов…

– Стоп! У меня идея. Но только мы с тобой, Эндрю, обговорим ее позже. А сейчас давайте остановимся вон у того кафе. Надеюсь, там имеется туалет, а то после чая Уитсонов мой мочевой пузырь просто распирает.

А через день мы все-таки встретились с Олдхэмом, которому я выложил идею проведения большого благотворительного концерта в помощь детям, больным полиомиелитом.

– Ну что, Эндрю, ты хотел устроить хорошую PR-акцию? Вот тебе шанс. Давай, договаривайся с руководством какого-нибудь приличного стадиона, можно даже выступить на «Уэмбли». И с исполнителями тоже попытайся решить. С «Rolling Stones», уверен, договоришься быстро. Хотелось бы видеть еще «Beatles», «Animals», очень хочется получить согласие Иегуди Менухина. Если получится, мы с ним дуэтом исполним инструментальную композицию «Song from a Secret Garden». Ну и еще кого-нибудь на твой вкус. Соберем стадион, а выручку отправим в фонд детей, больных полиомиелитом. Хотя, как я подозреваю, его придется сначала создать… Ну это дело нехитрое с твоими-то способностями. Короче говоря, как только мы соберем сотни тысяч фунтов для больных детишек, королева-мать нам всем пожалует титул сэра или какой-нибудь орден Бани. А то и Чертополоха, чем черт не шутит.

– Зря язвишь, для британцев эти награды значат очень много, – немного обиделся за историческую родину Эндрю.

– Каюсь, не сдержался.

– А титул сэра дают только подданным Ее Величества. Так что особо-то не рассчитывай, хотя на Орден Подвязки можешь замахнуться… Но только как почетный член, поскольку являешься иностранцем. А твою мысль я понял, и не думаю, что тут могут появиться какие-то подводные камни. Уж приличный стадион мы всегда подберем, главное – решить вопрос с исполнителями. Уверен, многие согласятся выступить даже и бесплатно, когда узнают, ради какого благого дела мы все это затеваем.

Глава 14

Сентябрьская травма лишила меня шанса помочь сборной с выходом на чемпионат мира. Впрочем, благодаря купленному приемнику, ловившему короткие волны и радио «Маяк» соответственно, я был в курсе результатов, но без излишних подробностей. Поэтому когда я, в очередной раз забежав в посольство с письмами для родных, увидел стопку газет и узрел среди них «Советский спорт» и еженедельник «Футбол», выписываемый, по-видимому, кем-то из посольских, не удержался и прямо тут же, присев в кресло, принялся просматривать прессу, сортируя ее по дате выхода в печать.

С югославами «товарняк» сгоняли вничью – 0:0. Шесть дебютантов, дождь (как и в игре олимпийской сборной в Токио, приятно вспомнить, как будто вчера было). И удивительно, что «Футбол» был так категоричен:

«Зрители пришли посмотреть приятный спектакль, а увидели второразрядный футбол. Ни одна из команд не показала ничего, что могло бы привлечь внимание. Мы увидели в основном недостатки».

«Советский спорт» попытался сделать небольшой анализ, но критики так же было много. Обозреватель отметил слабую игру советской обороны, за исключением отыгравшего на «ноль» Яшина, и нерешительность форвардов. Если и создавали острые ситуации, то «не благодаря каким-то интересным комбинациям нашей команды, а в результате промахов югославской обороны». В целом, как ни странно, матч, особенно до перерыва, проходил с преимуществом югославов. Лишь во втором тайме, когда стала сказываться разница в физической готовности, инициатива перешла к нашим. Корреспондент удивлен: «Субботний футбол был так сыр и несовершенен, что между начинающим сезон соперником и коллективом, находящимся в зените спортивной формы, разница оказалась весьма незначительной».

Ладно, читаем дальше… 20 сентября в Киеве сборная играла со сборной Вооруженных Сил Марроко и игра завершилась со счетом – 3:0. Два гола с выверенных передач Метревели и Месхи забил заменивший меня на правом фланге Банишевский, убедив тренера в своей профпригодности.

И неудивительно, что в состоявшейся 3 октября в Афинах игре с Грецией, в присутствии сорока тысяч зрителей сборная СССР разгромила хозяев – 4:1. Хет-трик оформил Анатолий Банишевский. Читая это, я потирал травмированное колено, мысленно посылая проклятия на голову защитника «Фулхема», устроившего мне незапланированные каникулы.

«На его месте должен быть я!»

Именно так я представлял себе ситуацию со сборной и Банишевским. Но потом все же успокоился. В конце концов, парень-то молодец, а главное, что сборная победила. Тренер принял правильное решение, и в итоге играть будет сильнейший, тем более что на меня Морозов сейчас все равно не может рассчитывать. Успокоившись, я продолжил читать, что пресса пишет про наших.

Вот как оценил игру советской команды и героя матча в частности корреспондент Лев Филатов:

«Три гола забил 19-летний форвард. Конечно, это яркая удача… Но юному игроку следует отдать себе ясный отчет в том, что своим успехом он, по меньшей мере, наполовину, обязан мастерству опытного Метревели… Матч в Афинах не дал ответа, какой быть линии форвардов, несмотря на то, что они забили четыре гола.

Хотелось бы видеть организованные наступательные операции нашей сборной. Эпизодические вылазки, которые принесли ей успех в прошлое воскресенье, не назовешь стилем игры. Это частности, детали, на которые нельзя твердо надеяться в матчах с противниками высокого класса».

Вторил Льву Ивановичу и Александр Вит:

«Линия нападения сборной, в особенности ее центральная пара, все еще представляет собой весьма деликатную проблему, которая пока остается неразрешенной. И трудность здесь не столько в личных качествах нападающих, сколько в их спортивной форме и правильном подборе…

Счет, конечно, неплох, но он результат скорее тактических и технических промахов греческой сборной, чем четкой, слаженной, умной игры наших футболистов… Было бы много приятнее, если бы мастера нашего футбола вынудили своих конкурентов проиграть не из-за своей тактической неполноценности, а под воздействием нашего игрового перевеса, остроумных комбинаций, неожиданных ходов. В этом плане любопытно было бы увидеть в игре ныне травмированного крайнего полузащитника Егора Мальцева. Два молодых и талантливых игрока всерьез конкурируют за место на правом фланге атаки советской сборной. Это не может не радовать, но хотелось бы и на других позициях видеть серьезную конкуренцию».

Черт, как же хочется побыстрее вернуться на поле! Скорее бы уже восстановиться… Жаль, что по условиям контракта меня могут вызывать только на официальные матчи, а то бы с огромным удовольствием отправился со сборной в южноамериканское турне. Сыграть с бразильцами на «Маракане» – мечта любого футболиста. В прошлой реальности наши сумели вырвать у кудесников мяча ничью – 2:2, причем первый ответный мяч забил как раз Банишевский. Хотя и курьезный. Вратарь бразильцев так «удачно» выбил мяч на Банишевского, что тому оставалось только подставить голову, чтобы футбольный снаряд отправился в обратном направлении мимо опешившего голкипера.

Я всмотрелся в черно-белый портрет новичка сборной. Коренастый, со взглядом исподлобья, чем-то он напоминал Уэйна «бычка» Руни из английского футбола будущего.

Однако, как бы там ни было, именно благодаря травме нашлось время на музыкальные проекты. Да, прав был Бесков, совмещать футбол и музыку в самом деле оказалось нелегко. Но и решить, что из них для меня важнее, я так просто не могу. Это все равно, что выбирать – правая рука важнее или левая. Вот то-то и оно…

Покинув посольство, я решил сегодня вечером посидеть дома один, с гитарой в руках и подключенным комбиком. Но едва я переступил порог, как раздался телефонный звонок. Подняв трубку, я едва не оглох от вопля Олдхэма.

– Егор! Я смог договорится с председателем «Wembley Company» Артуром Элвином о проведении нашего шоу на стадионе «Уэмбли»! Он и его партнеры очень заинтересованы в этой акции, ведь это хорошая реклама на фоне благотворительности. Ну а самое главное, мне намекнули… что концерт может почтить… своим присутствием… сама КОРОЛЕВА.

– Елизавета II? – уточнил я, понимая, что вопрос звучит глупо.

– Ну, других у нас пока нет, храни ее Господи, – с пафосом ответил продюсер. – В общем, раз концерт благотворительный, то и арену нам предоставляют бесплатно, особенно когда Элвин с партнерами узнали, какой может подобраться состав выступающих. Для них это тоже своеобразный PR-ход.

– Это все здорово, поздравляю тебя, Эндрю, с первой победой. Но мне тут еще одна мысль покоя не дает… Ты представляешь, сколько для нашего шоу понадобится аппаратуры? Это же вагон, если не два…

– Найдем, Егор, это на самом деле не такая большая проблема. Но мне придется обзавестись парой помощников, потому что работы предстоит много. Есть у меня пара парней на примете. Услуги их, конечно, стоят денег…

– По финансам не волнуйся, уж на помощников найду средства. Но помнишь, ты говорил, что поищешь спонсоров? Размещение там, питание артистов…

– Ах да, совсем из головы вылетело! Я уже договорился с владельцем небольшого отеля на окраине Лондона. Он согласен бесплатно поселить и кормить знаменитых и не очень постояльцев. Для него очень неплохая реклама на будущее. Ну а BBC может стать нашим информационным спонсором. Вполне вероятно, что концерт будет транслироваться – подумай только – в прямом эфире! Подобного английское телевидение еще не знало.

– Отлично, я в твоих способностях, Эндрю, никогда не сомневался! Насчет даты… Почему-то у меня в голове сидит Рождество, но думается мне, что к тому времени погода для выступления под открытым небом будет не самая приятная.

– Это точно, хорошо бы организовать все не позднее середины октября. Да и в этом случае никто не даст гарантию от непогоды. Но все равно шанс есть неплохой, что дождь не испортит нам выступление. Я уж не говорю о снеге, что вполне вероятно в конце декабря.

– Тогда нельзя тянуть резину, нужно как можно быстрее договариваться с потенциальными участниками акции.

– Чем и занимаемся, Егор!

Благотворительный концерт под лозунгом «Поможем Маргарет!» – или «Help Margaret!» в оригинале – мы окончательно решили провести в среду, 13 октября, о чем уже было уведомлено руководство «Уэмбли». Число 13 мне всегда приносило удачу в той жизни, тем более это была не пятница, и бояться мистический совпадений не стоило. Дата была обусловлена в частности и тем, что приходилась на середину недели, между турами чемпионата Англии, и таким образом ребята из «Челси» – ну и клубное руководство заодно – были приглашены на наше мероприятие. Предварительное согласие от них было сразу же получено. Я попросил Эндрю приготовить десятка три контрамарок, но когда Джо Мирс и Том Дохерти узнали, что я собираюсь провести весь «Челси» бесплатно, то выразили решительный протест.

– Сколько будет стоить входной билет? – спросил Мирс. – Пятнадцать фунтов? Думаю, наши футболисты могут себе позволить такие расходы на благотворительность. А что там с VIP-ложей? Возможно появление королевы? Тогда я расположусь где-нибудь поблизости от нее, имей это ввиду. И заплачу столько, сколько будет стоить это место. А если королева не появится, я могу рассчитывать на место в VIP-ложе? Триста фунтов? Думаю, я тоже могу себе позволить такие расходы ради детей, больных полиомиелитом.

Тем временем Олдхэм приступил к печати афиш, хотя состав исполнителей формировался буквально на ходу. Эндрю уже успел к этому времени заручиться поддержкой и «роллингов», вовсю обкатывавших подаренный мною своеобразный маскот с высунутым языком, и «зверей» с «битлами», и своей все еще подопечной Марианны Фэйтфул, а также участников группы «The Who», насчет которых я сомневался до последнего. Все-таки разбивание гитар на сцене как-то мало вязалось со словом «благотворительность». Ну да ладно, на что только не пойдешь ради помощи детям.

Буквально на днях Олдхэм созвонился и с американскими музыкантами. Предложенный мною Джими Хендрикс, а также Би Би Кинг, Джоан Баэз и Боб Дилан дали свое согласие, при условии, что перелет туда и обратно, а также проживание и питание оплачивает принимающая сторона. Как сговорились!

Тут-то и пригодились нам спонсоры. Помимо хозяина частного отеля Эндрю удалось договориться с авиакомпанией «British Airways», где пообещали выделить бесплатные места звездам в самолете, следующим рейсом из Нью-Йорка в Лондон. Причем места в первом классе, учитывая имена некоторых исполнителей. Та же самая история и с обратным рейсом. Для американских музыкантов единственное условие – собраться всем вместе и вылететь одним рейсом.

Таким образом, у нас тут собирался своеобразный Вудсток, разве что на четыре года раньше того, что случился в моей реальности, и на другом континенте.

Между тем я лично решил вопрос с Менухиным, у которого на середину октября не намечалось никаких гастролей. Интересно, как он будет смотреться в окружении рокеров… Надеюсь, не испугается такого непривычного для звезды классической сцены окружения. Благо что вроде панков и «металлистов» среди нас нет, поскольку такие направления в музыке еще и не существуют. «Изобретать» их я не собирался – не мой формат, рано или поздно кто-нибудь да придумает, по мере того как музыка будет становиться все более прогрессивной… или агрессивной.

В общем, вскоре Эндрю приволок нам на студию целый ворох только что отпечатанных афиш. В центре была большая фотография Маргарет по пояс, где все же можно было угадать, что она сидит в инвалидной коляске, а вокруг названия исполнителей, включая Иегуди Менухина, об участии которого стало известно буквально на днях. Мы с Менухиным всерьез взялись за репетицию «Song from a Secret Garden». Вещь очень понравилась знаменитому скрипачу, и он даже попросил разрешения исполнять ее на своих концертах с собственным аккомпаниатором. Исполняйте, батенька, мне не жалко!

По BBC показали сюжет о готовящемся мероприятии, обещавшим стать главным музыкальным событием года, а я, наконец, добрался до Русской службы радиостанции BBC. В программе Гольдберга я выступил с рассказом не только о своем творчестве и прогремевшей провокации с теперь уже бывшим собкором «The Guardian» в Москве, но и грядущем супершоу с участием популярных британских и американских рок-исполнителей, разве что за исключением Элвиса, к которому мы даже не стали и подкатывать. Особо я отметил участие в нашем рок-фестивале Иегуди Менухина, что вызвало у еще не видевшего афиши Гольдберга искреннее удивление.

– Егор, а как к тому, что вы организуете такое грандиозное мероприятие, отнеслось ваше советское руководство? – все-таки влегкую поддел меня радиоведущий.

– Видите ли, Анатолий Максимович, мое, как вы выразились, советское руководство всячески приветствует благотворительные акции подобного рода, даже если они проводятся за границей, но с участием советских исполнителей. Может быть, вы не в курсе, но я помню кое-какие постулаты из задач Союза советских композиторов. Среди прочего там есть пункт: «Укрепление творческих связей с зарубежными прогрессивными музыкальными организациями и деятелями». Чем, собственно говоря, мы и собираемся заняться. А так же, не исключено, что и с СССР позже будет организовано подобное мероприятие, благотворительность на моей Родине – не такая уж и редкость.

Да уж, невольно вспомнились все эти Фонды мира, помощи детям Африки и чего-то там еще… Как со школьных лет сдавали вроде копейки, а в итоге миллионы рублей уходили на эту виртуальную борьбу за мир и не менее виртуальных черномазых детишек. Интересно, куда делись средства этого самого Фонда мира в 90-е? Об этом, наверное, знали только Боря Ельцин и его приближенные.

А так насчет возможного благотворительного музыкального фестиваля я действительно проконсультировался на прямой линии с Фурцевой, когда Федулов вызвал меня в консульство и заставил пообщаться с Екатериной Великой на предмет благотворительного концерта на «Уэмбли».

«Вот будет жопа, если она наложит вето», – думал я, поднося к уху трубку.

А тут еще может ведь и дочку припомнить. Хотя, по большому счету, это сама Светлана всячески меня провоцировала, чего Екатерина Алексеевна не могла не заметить.

Вопреки моим страхам, отдаленная от Лондона парой тысяч километров Фурцева общалась со мной вполне доброжелательно. Настолько доброжелательно, что я закралось сомнение… Неужто и она поверила в байку про внебрачного сына Шелепина? И смех и грех!

В общем, добро я получил, особенно министр культуры СССР вдохновилась идеей проведения в Союзе аналогичных фестивалей. Ну а что, рано или поздно я вернусь обратно, ну а если даже еще на несколько сезонов задержусь в Англии, то и без меня смогут провести – тут ничего сложного. Вон есть же «Лужники», то есть Центральный стадион им. Ленина, люди с удовольствием его забьют, если на сцене будут выступать ведущие советские артисты. В число которых, кстати, обязательно надо включить «Апогей» и Адель.

Испросил разрешения у Федулова на хотя бы еще один звонок.

– Только недолго, – предупредил он.

На мое счастье, Ленка оказалась дома.

– Привет, Лисенок!

– Егорка-а-а! Ты откуда? Ты где?

– Из Лондона звоню, из консульства. К сожалению, пока не могу вырваться в Москву. Но надеюсь, что до новогодних мы все-таки свадьбу сыграем. Ты как сама?

– Ой, страшно, первый раз все-таки рожать буду, но терплю. Животик уже появляется, малыш толкаться понемногу начинает.

– Здорово! Жаль, я не могу оказаться рядом с тобой… Хоть контракт разрывай, так к тебе в Москву хочется.

– Нет уж, тебя Родина туда отправила…

– …неси высоко знамя советского спорта, – усмехнулся я в трубку. – Ладно, тут на меня уже косо поглядывает товарищ из консульства. Не могу больше говорить, спишемся. Моим привет передавай, люблю, целую!

За неделю до фестиваля на улицах Лондона уже пестрели афиши, теле и радиореклама также сделали свое дело. Так что когда в кассах «Уэмбли» началась продажа билетов, к ним тут же выстроились очереди из желающих вживую увидеть выступление звезд мирового уровня. К которым, без ложной скромности, и я начал себя понемногу относить.

Когда стало окончательно ясно, что фестиваль состоится в означенный срок, я позвонил Маргарет. Она уже была в курсе, мы с ней общались и раньше по этому поводу, хотя, впервые услышав, что ради нее собираются затеять такой грандиозный фестиваль, с минуту приходила в себя. А теперь я позвонил и пригласил ее на концерт. Думаю, личное присутствие девушки еще больше добавит значимости нашему мероприятию, хотя уж куда дальше, казалось бы.

А еще я обрадовал Маргарет новостью, что в издательстве «Hutchinson» заинтересовались ее историями о коте Таффи, и если она соизволит дописать третий рассказ – то вполне вероятно, что этот сборник выйдет отдельной книгой с иллюстрациями какого-то известного детского художника.

– Ну вообще-то я рассчитывала не совсем на детскую аудиторию, – сказала Маргарет, – скорее на подростковую, а может даже и на взрослую… Да ладно, я вообще ни на что не рассчитывала, писала для себя. Если бы не ты… А что касается художника-иллюстратора, то если он хороший, то почему бы и нет? На концерте я обязательно буду, только с мамой, если ты не против. Должен же кто-то меня туда-сюда возить…

– Да без вопросов! Хоть с мамой, хоть с папой, хоть с обоими. Главное, чтобы сама приехала. А рассказик-то допиши, издательство долго ждать не будет.

А затем у меня состоялось знаменательное знакомство с ливерпульской четверкой. Случилось это во время очередной репетиции на «Эбби-роуд». Неожиданно открылась дверь и в дверной проем осторожно просунулась чья-то черноволосая голова. Разглядев знакомое до боли каждому битломану лицо с горбинкой на переносице, я аж поперхнулся, хотя вроде ничего не ел. Леннон без своих знаменитых круглых очков смотрел в нашу сторону, близоруко щурясь, а за его спиной маячили остальные члены «The Beatles» – Джордж, Пол и Ринго. Все абсолютно одинаково пострижены, причем стрижки на взгляд человека будущего смотрелись так себе. Но такова уж нынешняя мода.

– Салют! – поднял руку в приветственном жесте Джон. – Так это вы знаменитая группа «Sickle & hammer»? А мы тут в соседней студии репетируем, узнали, что вы тоже здесь, и решили вот зайти познакомиться. Тем более что, если я ничего не путаю, нам предстоит вместе выступать на благотворительном шоу?

Мама дорогая! Вот спросите меня – почему я раньше не искал встречи с «битлами»? Ведь мог при желании почти за год моего пребывания в Англии посетить какой-нибудь их концерт. Хотел, мечтал, и в то же время боялся. Боялся, что существовавшие в моем воображении небожители окажутся простыми людьми, с запахом изо рта и прыщами на коже, и это станет фатальным ударом для моей юношеской, неокрепшей психики.

Тут можно было бы снова поставить виртуальный смайлик, мол, момент знакомства с тем же Джагером пережил как-то ровно. Но то был Джагер, а не Леннон, и теперь, глядя на тех, кого еще не выходящий журнал «Rolling Stone» поставил на 1 место в списке величайших исполнителей всех времен, я с трудом справлялся с дрожью в пальцах, испытывая непреодолимое желание упасть в обморок.

Но тут мне наконец-то удалось проглотить застрявший в горле ком, и я изобразил самую радушную улыбку, на какую только был способен в этот момент:

– А вы та самая знаменитая группа «The Beatles», я же вас сразу узнал! Заходите, чего в дверях-то стоять, познакомимся поближе.

Нет, ну а что еще я должен был сказать? Что первое пришло в голову – то и сказал. Причем, думаю, выбрал вполне удачный вариант, вон как разулыбались в ответ.

Мои парни и Диана к появлению гостей отнеслись без особого пиетета, спокойно пожали им протянутые руки. У лидер-гитаристки с Харрисоном вообще тут же возникла общая тема насчет гитар, а остальные участники двух рок-команд собрались одной группкой, облепив обтянутый черной кожей диван, причем Джон явно взял на себя роль лидера, представляя свою четверку.

– С детства мечтал побывать в России, – признался Леннон. – По ТиВи, радио и в газетах о вашей стране рассказывают всякие небылицы…

– Что у нас зима круглый год, все пьют водку и по улицам ходят медведи? – улыбнувшись, немного дрогнувшим голосом спросил я.

– Ну что-то вроде этого. Хотя я, конечно, в эту ерунду не верю. Но все же Россия представляет для меня одну большую загадку. Ты первый русский, которого я вижу вживую. И с виду ты обычный человек, ничем не отличаешься от нас… Кстати, над чем сейчас работаете?

– Репетируем вещи, с которыми планируем выступить на фестивале «Help Margaret!» А вы, наверное, новый альбом пишете?

– Точно, он будет называться, наверное, «Rubber Soul». Начали над ним работу еще летом, до поездки в Штаты. Хотелось бы успеть выпустить альбом к рождественским праздникам.

«Rubber Soul» в переводе на русский значит «Резиновая душа». Историю названия я знал давно, но решил «включить дурачка».

– А почему такое необычное название?

– О, это все Пол, – кивнул Джон в сторону смущенно улыбнувшегося Маккартни. – Он вдохновился термином «пластиковый соул». Слышал о таком?

– Слышал, это какой-то черный музыкант назвал так попытку исполнения Джагером соул-музыки.

– Так и есть, – наконец-то выжал из себя пару слов Пол.

– Этот альбом должен поднять нас на новую высоту, – продолжал Джон. – И в его создание каждый из нас вносит лепту как композитор, даже Ринго с нашей помощью сочинил одну из песен.

– Кстати, а что вы планируете исполнять на «Уэмбли»?

– Думаем, пару-тройку вещей с предыдущих альбомов. Мы еще сами, если честно, не определились. А вы что сыграете?

– Пока знаю, что исполним дуэтом с Менухиным, а с группой тоже пока решаем. Но по большому счету почти определились.

– Ну, у вас много достойных песен, есть из чего выбирать. Например, «Imagine» очень нравится. Только вчера услышал случайно по радио, думаю, эта вещь станет хитом.

Blя… Тут я едва не грохнулся на колени и не стал биться головой об пол с признаниями в плагиате. В последний момент подумал, что правда из моих уст о попадании в прошлое и воровстве еще не написанных песен кроме усмешек и недоумения никакой другой реакции не вызовет. Мол, русский дурачится, либо крыша поехала у чувака от перенапряжения. Еще бы, и на футбольном поле выкладывается, и на сцене пашет, сочиняя хит за хитом.

Моя секундная заминка осталась незамеченной, а я постарался перевести разговор на тему футбола. Джон, будучи родом из Ливерпуля, признался, что сейчас к футболу как-то равнодушен, а в детстве болел за «Ньюкасл» – очень уж нравилась ему в детстве игра нападающего Джеки Милберна. Ринго «притапливал» за «Арсенал», за который болел его отчим, а вот Пол является страстным поклонником ливерпульского «Эвертона». Джорджу вообще футбол по барабану, хотя за компанию с Полом он пару раз ходил на «Энфилд» поболеть за «ирисок».

– Но наши футбольные предпочтения – секрет для всех, смотри не проболтайся, – сказал Джон заговорщицким шепотом и не смог сдержать улыбки. – Брайан запретил нам о них рассказывать, чтобы не обидеть кого-то из наших поклонников.

Мы поболтали еще минут пять, после чего «битлы» отправились обратно в свою студию, а я обнаружил, что моя рубашка пропотела насквозь. Играть сейчас я не мог, в пальцах все еще жил легкий тремор, поэтому предложил сделать перерыв минут на двадцать-тридцать, прогуляться в кафе через дорогу. А сидя за чашкой крепкого кофе, думал, почему бы и в самом деле не исполнить «Imagine» сольно в рамках фестиваля.

Я даже немного завидовал спокойствию своих коллег по «S&H». Для них это были известные, но не более того музыканты. Окажись у меня под рукой смартфон со встроенной камерой – наверное, попробовал бы сделать с «битлами» селфи. Хотя случай сфотаться хотя бы на обычную камеру еще вполне может представиться, как-никак вскоре нам предстоит выступать на одной сцене, только по очереди. Причем, как я догадывался, именно им придется стать хэдлайнерами фестиваля. Кстати, не мешало бы составить заранее очередность и утвердить ее с участниками фестиваля. А то ведь, чего доброго, скандал разразится на почве нежелания выступать «на разогреве» у других исполнителей.

Конечно, убийством, как было в случае с Тальковым, не закончится, но кто-нибудь обидится и еще, чего доброго, вообще свалит с фестиваля. А на афишах уже как-никак названия групп и имена музыкантов, и отсутствие кого-то из них может вызвать у части публики недоумение. Надеюсь, Эндрю, на которого я планировал взвалить эту работу, сумеет найти компромисс, хотя по-любому вряд ли получится удовлетворить всех. Ну а мне лично было до лампочки, когда выступать, я и так на все Соединенное Королевство засветился как главный организатор, отхватил свои 15 минут славы.

За два дня до фестиваля в Лондон прилетели американские исполнители. Встречать их должен был Олдхэм с парой своих помощников, чтобы отвезти на автобусе в отель, но я тоже не удержался, приехал в «Хитроу».

Они спускались с трапа один за другим, самыми последними из пассажиров. Би Би Кинг, Боб Дилан, Джоан Баэз и Джими Хендрикс – каждый из них держал в руках кофр с гитарой, а то и два, как, например, Кинг и Хендрикс. Причем последний, будучи на этот момент все еще малоизвестным исполнителем, прилетел вместе со своей светлокожей подругой по имени Сью, всем своим видом напоминавшую еще не поистрепавшуюся, но уже близкую к тому проститутку.

Получается, наш фестиваль станет для Джими стартовой площадкой к всемирной славе на год раньше, чем это случилось в другой реальности, когда Хендрикса стал продюсировать Чес Чандлер. Правда, публика может и не принять его психоделический стиль… Короче говоря, экспериментируем.

Эндрю сначала представился сам, затем представил своих помощников и, наконец, меня, тем более что я стоял чуть в стороне.

– Я тебя сразу узнал, парень, – белозубо оскалился Райли Би Кинг, он же Би Би Кинг. – Видел пластинку вашей группы в Америке. Неплохо играете.

– Спасибо, ваша музыка тоже впечатляет, сэр.

Словечко «сэр» я добавил из уважения к годам Кинга, который был в два раза старше Мальцева. А то ведь в английском «ты» и «вы» произносится и пишется одинаково, а так хоть подчеркнул его статус.

Кстати да, наш первый диск ведь был переиздан тиражом 200 тысяч, именно на его обложке присутствовали наши физиономии. А второй диск только-только увидел свет, причем сразу 300-тысячным тиражом, и это уже была претензия на «Платиновый диск» в случае реализации тиража. Только на этот раз обложка была украшена не нашими фото, а репродукцией картины Сандро Ботичелли «Рождение Венеры». С детства запала мне в душу эта картина, увиденная в каком-то альбоме. А все благодаря обнаженной Венере, которая на холсте все же частично прикрывала ладонью и волосами причинные места. Но и вид одной женской груди серьезно повлиял на неокрепшую детскую психику.

А с месяц назад, увидев ту же самую репродукцию в витрине одного из художественных салонов Лондона, я не удержался и приобрел ее. Наверное, из чувства ностальгии по прошлому. А затем решил сделать обложкой почти готового на тот момент альбома. И последней песней, втиснутой нами в этот альбом, как раз стала одноименная «The Birth Of Venus» – не путать с «Birth of Venus Illegitima» шведской симфоник-металл-группы «Therion». Вещь неплохая, но нынешнее поколение меломанов вряд ли ее оценит по достоинству. А то ведь я бы с огромным удовольствием замутил что-нибудь вроде «Evanescence»… Если бы еще мои кураторы из Союза разрешили, в чем я сильно сомневаюсь.

А что касается песни «The Birth Of Venus», то это стало продуктом нашего творческого дуэта с Дианой. То есть, не будучи исконным носителем языка, я взвалил на себя текстовую часть, а Диана буквально за пару дней сочинила мелодию. Вернее, костяк мелодии, потому что мне пришлось еще поработать над аранжировкой. Получилась стилизованная блюзовая вещь, тяжеловатая, уходящая куда-то в сторону «ZZ Top». На наш общий взгляд – вполне себе неплохо и прогрессивно.

Вместе со всеми я уселся в автобус и сопроводил гостей до отеля «Адмирал Нельсон». Похоже, хозяин этого двухэтажного заведения был поклонником знаменитого флотоводца, раз решил назвать свой отель в его честь. Уже в фойе нас встретила гипсовая статуя Нельсона, выполненная в полный рост, причем раскрашенная так мастерски, что казалась замершим живым человеком.

– А когда можно будет посмотреть площадку? – спросил Хендрикс, получив ключи от номера на двоих.

– Сегодня там возводится крытая сцена, завтра она будет готова, а послезавтра утром – в день фестиваля – установят аппаратуру, и можно будет сразу устроить саундчек, – ответил Олдхэм. – Вы только скажите заранее, на какое время планируете подъехать, чтобы на сцене не возникло давки.

Тут же принялись составлять график, но пока без учета местных, британских музыкантов. И наверняка перед выступлением каждый исполнитель все равно будет подстраивать звук под себя в течение хотя бы нескольких минут. Ну и мы не исключение, хочется ведь выступить качественно, не облажаться. Кто знает, возможно, этот фестиваль – мой звездный час как музыканта. А может быть, всего лишь первая серьезная ступенька на пути к всемирной славе.

Глава 15

– Леди и джентльмены, сегодня на нашем фестивале присутствует Ее Величество королева Великобритании Елизавета II!

Вполне еще моложавая 39-летняя королева поднялась и приветственно помахала рукой, повернувшись при этом в своей ложе, к которой вели 39 ступенек, сначала в одну, потом в другую сторону. В ответ 100-тысячный стадион разразился настоящей бурей оваций. Однако, любят они свою монархиню. Впрочем, не знаю как сейчас, а когда, помнится, при жизни Алексея Лозового по телеку показывали выступление Брежнева, зал стоя аплодировал по несколько минут. Правда, если королеву приветствовали от души, то… Хотя хрен его знает, может, и дорогого Леонида Ильича кто-то искренне боготворил.

Рядом с Елизаветой II восседал посол СССР в Великобритании Александр Алексеевич Солдатов, к нему приткнулся британский премьер-министр Джеймс Гарольд Вильсон. Слева от королевской ложи расположился мой футбольный босс Джо Мирс. Еще левее – вся команда и тренеры. А по правую сторону – Федулов и еще пара консульских, для которых – в отличие от приглашенного королевой посла – мне все же пришлось доставать контрамарки, будучи уверенным, что платить за входные билеты они по-любому откажутся – уж лучше вообще не пойдут. Вряд ли они были такими уж любителями музыки. Просто надо же проконтролировать, чем занимается их подопечный, А потому я даже не намекал на такой вариант, сразу предложив несколько пригласительных, причем на вполне приличные места.

Ну а наша большая сцена с брезентовой крышей на случай осадков располагалась со стороны пустующей Восточной трибуны, куда зрителей не пускали. Хотя, думаю, нашлись бы и такие, кто согласился бы заплатить за возможность просидеть пару-тройку часов позади сцены, лишь бы стать свидетелем столь грандиозного музыкального события.

Я посмотрел на небо. Вроде хмуриться пока не собирается, дует легкий ветерок, градусов 15 по Цельсию, скоро начнет понемногу смеркаться. Потом повернул голову в сторону бледной от волнения Маргарет. Бледной, несмотря на макияж от приглашенного Олдхэмом по моей просьбе мастера. Как-никак имеется многолетний опыт выступлений. Сам-то я практически никогда не пользовался гримом, а вот прекрасная половина отечественной эстрады без него никуда. Маргарет тоже сегодня предстояло появиться на сцене.

Ободряюще улыбнулся девушке, та улыбнулась в ответ, что-то сказав, чего я не услышал на фоне шума огромной толпы поклонников музыки.

– Что?

Я подошел поближе, склонился к девушке, сзади которой изваянием замерла ее очумевшая от происходящего мама.

– Я говорю, это нереальное что-то! – крикнула мне Маргарет. – Я словно в сказке… Мне кажется, я сейчас потеряю сознание.

– Не теряй, ты нам еще пригодишься. И помни, что перед началом концерта тебе предстоит сказать этим ста тысячам собравшихся здесь людей несколько слов.

– Я целый день вчера сочиняла свою речь, и сегодня с утра тоже учила наизусть. Я не подведу, обещаю!

Сколько же всего на нее обрушилось за последние дни… Когда стало известно о фестивале, ее дом стал местом настоящего паломничества журналистов. В мгновение ока о девушке-инвалиде узнала вся страна. Не всякий выдюжит такое пристальное внимание к своей персоне. А она молодец, справилась, и вот сейчас ее поджидает самый главный экзамен.

А между тем меня и самого изрядно колбасило. Сколько в моей прежней жизни было концертов, но такого, само собой, никогда не случалось. Выступать на одной сцене с «Beatles», «Rolling Stones», «Animals», Би Би Кингом, Джими Хендриксом, Бобом Диланом… С Иегуди Менухиным, наконец! Ах да, еще «The Who» так, до кучи затесались и Марианна Фэйтфул. Ну и Джоан Баэз, как-то я про нее совсем забыл, слишком уж она скромная. Впрочем, и Дилан производит впечатление замечтавшегося юнца. Но от них мы тоже ждали ударного выступления.

Так что подобного в моей практике не случалось и не могло случиться, хотя бы просто потому, что такого не могло быть в принципе. И только в этой жизни я получил шанс, которым сумел воспользоваться. Во всяком случае, хочется в это верить.

– Друзья, сейчас мы дадим слово юной леди – той, после знакомства с которой и родилась идея проведения этого фестиваля под названием «Help Margaret & children!», – объявил буквально искрящийся самодовольством Олдхэм. – Да, мы немного изменили название, ведь кроме самой Маргарет помощь требуется тысячам больных полиомиелитом детей. Итак, приветствуем – Маргарет Уитсон!

И снова овации. Происходи действо лет на двадцать хотя бы позже – ее изображение проецировалось бы на большой экран. А так – по краям сцены висят ее портреты, каждый пять метров в высоту и три в ширину. И еще протянувшаяся над сценой надпись с дописанным чуть ли не накануне слоганом фестиваля «Help Margaret & children!» В общем-то и так неплохо.

А Маргарет уже выкатывают на сцену, опуская микрофон пониже, чтобы ей удобно было говорить из своей коляски.

– Спасибо! – голос чуть дрожит, но не так критично. – Спасибо Джорджу Мэлтсэфф, который решил все это организовать. Спасибо музыкантам, которые согласились выступить. Спасибо вам всем, что вы поддержали эту акцию, собравшись на этом прекрасном стадионе. Знайте, что собранные сегодня средства помогут не только мне, но и тысячам других детей Великобритании, больных полиомиелитом!

Это точно, помогут, раз уж двужильному Эндрю пришлось озаботиться созданием соответствующего Фонда. В его добросовестности я был уверен. Ну а затем после объявления Олдхэмом, взвалившим на себя еще и обязанности ведущего шоу, на сцену вышел я, сел за рояль и начал наигрывать вступление к «Imagine». Стадион тут же отреагировал несколькими секундами шумовой волны, после чего стал внимать бессмертному произведению Леннона, которое я исполнял сегодня как свое. Трудно было сдерживаться от нахлынувших чувств, нужно было петь и еще умудряться «держать лицо» перед телекамерами BBC, ведущего прямую трансляцию, как выяснилось накануне, не только на всю Великобританию, но и на США.

«You may say I'm a dreamer,

But I'm not the only one

I hope some day you'll join us

And the world will be as one…»

Музыка и слова песни словно облаком парили над заполненным до отказа стадионом, теряясь где-то в синей вышине, там, где нет печали и боли, а есть только бескрайний и прекрасный в своем равнодушии к земной суете простор.

– Спасибо! – поблагодарил я огромную аудиторию слушателей, возвращаясь в реальность. – Спасибо, я пел для вас и для Маргарет. Но я не прощаюсь, мы еще увидимся с вами этим вечером.

Затем на сцену выскочили ребята из «The Who», к вящей радости своих фанатов исполнившие только что написанную песню «My Generation», а затем еще один свежий сингл «I Can't Explain». В финале Таунсенд по традиции разбил свою «Gretsch», к счастью, о настил сцены, а не о колонки. Хорошо так подзавели публику, добавили огоньку.

А следом под аккомпанемент моих ребят выступила Марианна Фэйтфул со своим чуть ли не единственным хитом «As Tears Go By». Сексапильная девица, не поспоришь, только заторможенная какая-то. Скорее всего, сидит на чем-то… Не на стуле, понятное дело, а на чем-то растительного происхождения, а скорее всего даже химического.

Шоу постепенно набирало обороты. Теперь Боб Дилан под акустическую гитару пел о том, что война – это плохо, а мир – хорошо, ему вторила Джоан Баэз, зрители соглашались с этими постулатами, выражая свое мнение одобрительными выкриками и неизменными аплодисментами. Закралась мысль, что к лозунгу «Help Margaret & children!» можно было добавить «Save the world!» До финала оставалось еще часа два, и Мик Джаггер кричал в микрофон про свою неудовлетворенность, а Джими Хендрикс уже выкуривал последний перед выходом на сцену косячок на пару со своей подружкой.

«На хрена он ее сюда притащил? Тут же дети! – думал я, глядя на восторженно озирающуюся Маргарет. – Ну ладно, не совсем дети, но недалеко от этого ушедшие».

После задавшего жару Хендрикса «The Animals» спели свой вечный хит «House of the Rising Sun» и в довесок «I'm Crying». Би Би Кинг отыграл пару сетов, принятых довольно благосклонно.

Тут и мой черед подоспел. Мои музыканты, аккомпанировавшие до этого легендарному темнокожему блюзмену, готовы были снова вступить в бой. Исполнили свежесочиненную «The Birth Of Venus». Потом была «You're Beautiful», во время исполнения которой в сгущающихся сумерках вспыхнули тысячи зажигалок. Если альбом только вышел, то синглы с него вовсю уже гоняли по радио, так что многие не стеснялись подпевать. И выглядело это весьма, весьма эпатажно, учитывая, что я пел, сидя на краю сцены и свесив вниз босые ноги, чуть ли не в толпу, от которой нас отделяли метров пять, ограда и ряд бобби, а рядом сидела аккомпанировавшая мне на акустической гитаре Диана.

Затем я вновь переместился за рояль, а на авансцену вышел Менухин. К его чести, держался он достойно, не мандражировал, и мы дуэтом исполнили «Song from a Secret Garden», принятый публикой на ура. А затем представили небольшой сюрприз, заготовленный нами буквально накануне фестиваля. На этот раз я вооружился электрогитарой, и мы с Менухиным в виде соревнования исполнили «Каприс 24» Паганини. Он на скрипке, а я, соответственно, на своем излюбленном инструменте.

Это стало сюрпризом и для многих участников фестиваля, которые не преминули выразить свое восхищение, разве что музыканты моей группы да Олдхэм были в курсе задумки.

А затем настал черед хэдлайнеров фестиваля. «Битлы» на одном дыхании исполнили уже знакомую мне трогательную композицию «Clouds over the house of Jennifer», а также известные в обеих реальностях «I Need You» и «Michelle». Девчонки визжали, самые отвязные пытались штурмовать бобби и ограждение, Пол и Джон им ободряюще улыбались, не забывая петь. Вот ведь провокаторы!

Я же рядом с Брайаном Эпстайном стоял за сценой, где был оборудован солидный «карман» с модульными гримерками, и предвосхищал общее исполнение финальной песни. Ведь как ни крути, а «All You Need Is Love» – одна из лучших вещей «The Beatles», и ее «заимствование» не давало мне покоя. Конечно, я утешал себя банальной мыслью, что вместо нее парни из Ливерпуля сочинят что-то не менее приличное. Вон ведь, сочинили же «Clouds over the house of Jennifer», которой не случилось в моей истории. Но червячок сомнения все равно не давал покоя.

Тут же переминались с ноги на ногу мои музыканты и сессионные: духовая секция, два виолончелиста, скрипичное трио – четвертым будет наш Юджин – и аккордеонист. Все, насколько я помнил, как на оригинальном студийном видео «битлов», ставших участниками глобального шоу «Our World» во время записи «All You Need Is Love» с кучей приглашенных журналистов и подпевающим в сторонке Миком Джагером. Там еще и Клэптон тусил, и Кит Мун вроде… Много было народу в студии. Три дня мы репетировали эту песню с музыкантами симфонического оркестра, причем их услуги я оплачивал из своего кармана. Но ради великой цели такие траты кажутся сущим пустяком. Особенно когда на 300 процентов уверен, что песня станет хитом уже на следующий день после первого публичного исполнения.

Кстати, будет подпевать Джаггер и на этот раз, а припев вообще предстояло петь всем участникам фестиваля, о чем они были предупреждены за день до шоу и получили текст песни с нотами. Все пообещали выучить незатейливые слова и не налажать. Что ж, посмотрим, как все пройдет.

И вот, наконец, все рассредоточились по трое у каждой микрофонной стойки, включая Менухина рядом с Би Би Кингом и Хендриксом. Для Маргарет, которую мы просто не могли проигнорировать – отдельный микрофон, который она держала в руке. Мама девушки стоит сбоку за кулисами, прижав к подбородку сплетенные пальцы рук, а Хелен ее подбадривает, говорит что-то на ухо.

Я объявляю название песни и предлагаю зрителям, включая Ее Величество, подпевать. На королеву направлен слабый, но достаточный свет прожектора – прекрасная мишень для потенциального снайпера. Только кому нужно устранять ничего не решающую в своей стране монаршую особу? Разве что двинувшемуся по фазе маньяку, так они больше из толпы выскакивают, а не подготавливают спланированные акции.

Стоически терпящая все это безобразие королева под вопли ста тысяч меломанов в ответ на мое предложение благосклонно кивает и улыбается, раздаются аплодисменты, отсюда мне видно, как и наш посол, глядя на Елизавету II, тоже расплывается в улыбке, а следом и премьер-министр. Что ж, начнем!

Я оборачиваюсь к Джону, раздается барабанная дробь, затем играем несколько тактов утвержденной буквально в последний момент советским худсоветом «Марсельезы», и наши с Люком, «Гризли», Дианы и Юджином голоса, выводящие в унисон:

«Love, Love, Love…»

Ну и далее два моих куплета речитативом:

«There's nothing you can do that can't be done

Nothing you can sing that can't be sung

Nothing you can say but you can learn how to play the game

It's easy…»

А между строчек Люк и Диана продолжают фоном: «Love, Love, Love…»

Затем мой сольный припев…

«All you need is love

All you need is love

All you need is love, love

Love is all you need…»

…и небольшая сольная гитарная партия Дианы, которая в свете уткнувшегося в нее луча прожектора со своей всклокоченной шевелюрой смотрится сущим демоном. Молодцы световики, помнят мои наставления, хотя мы сегодня прогоняли эту песню с ними и прочим техперсоналом всего пару раз.

В общую мелодию вплетается оркестровая аранжировка отрывков из «Бранденбургских концертов» Баха, английской народной песни «Greensleeves» в половину темпа… А от «В настроении» Гленна Миллера я предпочел отказаться. В моей истории у второго продюсера «битлов» Джорджа Мартина из-за авторских прав на этот опус случилась небольшая неприятность, я не хотел повторять чужих ошибок.

А тем временем вновь припев, уже подхваченный всеми участниками фестиваля, всколыхнувший стадион как единое целое:

«All you need is love

All you need is love

All you need is love, love

Love is all you need…»

Еще один куплет, и вновь общий припев. Я дирижирую публикой, и в такт движениям моих рук двигаются тысячи маленьких огоньков на поле перед сценой и на заполненных трибунах. Закрываю глаза, и сквозь опущенные веки умудряюсь видеть одновременно все происходящее вокруг, вижу в мельчайших подробностях лицо каждого присутствующего на стадионе, всех тех, кто стоит на сцене позади меня и с боков. А затем мой взгляд упирается… в лицо старика. Голова его лежит на подушке, он небрит, глаза закрыты, и можно подумать, что он не дышит. Но я понимаю, что он жив, только душа его путешествует где-то далеко от подержанной телесной оболочки, и в следующий миг понимаю, что это я и есть.

«All you need is love

All you need is love…»

Я возвращаюсь в реальность и открываю глаза. Над стадионом давно сгустились сумерки, но десятки тысяч зажигалок не дают тьме опуститься на «Уэмбли». Или мне кажется, что это зажигалки разгоняют мрак, а не прожектора, бьющие рассеянным светом в толпу перед сценой и на трибуны.

«Yee-hai! Oh yeah! – добиваю я песню. –

She loves you, yeah yeah yeah.

She loves you, yeah yeah yeah»

«Suka, я не должен был брать ее у „битлов“, – думаю, озирая увлажнившимися глазами происходящее. – Зачем, зачем все это?!! Кто ты – Бог или Сатана – закинувший мою душу в другое время и в другое тело? На том свете мне все зачтется, все…»

…На следующий вечер состоялся прием у королевы, которая все еще пребывала под впечатлением от грандиозного музыкального шоу. Да и не только она, а вся Англия и добрая часть Соединенных Штатов, ловившая на свои телеприемники спутниковую трансляцию концерта. Это было первое живое выступление подобного масштаба, транслировавшееся по обе стороны Атлантики. Конечно, оно бы вряд ли случилось, не окажись среди исполнителей ряда хоть и молодых, но уже всемирно известных исполнителей, впрочем, к каковым я себя и мою группу еще все же не причислял.

На аудиенцию в Букингемский дворец были приглашены все участники выступления, включая «дочь полка» Маргарет. Для нее и особенно возившей ее повсюду матери это стало новым шоком, не поддающимся никакому логическому объяснению. Я чувствовал легкую гордость от того, что именно благодаря мне (ну и не без участия Эндрю) простая девушка-инвалид из пригорода Лондона вдруг прославилась на весь мир.

Практически все негромко переговаривались с соседями, отчего в зале стоял легкий гул.

Мы выстроились в ряд, порядка тридцати человек, имевших непосредственное отношение к вчерашнему выступлению: британские группы в полном составе, включая мою, и еще не успевшие улететь американские гости. Плюс несколько менеджеров и продюсеров. Не было разве что технического персонала да оркестрантов, помогавших исполнять «All you need is love» – у последних в этот вечер было назначено выступление.

Крайними слева, откуда королева начнет приветствовать гостей, пристроились Маргарет с мамой. Я, как инициатор всего этого безобразия, стою следующим. Придется ведь здороваться с ней за руку, нас на этот счет строго проинструктировали, как и насчет обращения к монаршей особе. Незаметно вытираю вспотевшую от волнения ладонь о штанину – все ж таки не каждый день с английской королевой ручкаешься.

Поворачиваю голову направо. Следом за нашей группой пристроились «битлы», за ними Би Би Кинг, потом «роллинги», «звери», Таунсенд со своими, Хендрикс, Боб и Джоан, Менухин, вполне сегодня адекватная Фэйтфул… В самом конце очереди скромно стоял Эндрю Олдхэм. Отдельной группкой – премьер-министр Джеймс Гарольд Вильсон и посол СССР в Великобритании Александр Алексеевич Солдатов, еще какие-то неизвестные мне лица. Федулова не видно, похоже, мелковат для такого приема.

Еще до появления королевы Солдатов улучил минутку, чтобы пообщаться со мной.

– Егор, вчерашнее мероприятие получилось весьма впечатляющим, признаюсь, я не ожидал такого, когда получил приглашение посетить этот фестиваль. Особенно приятно, что именно советский музыкант – и футболист конечно же – оказался в центре событий, привлекших внимание всего мира. Я сегодня утром созвонился с руководителем только что образованного Комитета по радиовещанию и телевидению при Совете министров СССР Николаем Месяцевым, предложил идею договориться с начальством телеканала BBC и выкупить права на показ в Советском Союзе записи этого концерта. Николай Николаевич обещал в свою очередь поговорить об этом с вышестоящими товарищами, после чего, если будет получено добро, начнет переговоры с англичанами.

Что ж, молодец Солдатов, я сам до такого как-то не додумался. Если это шоу покажут по нашему телевидению – это будет иметь эффект разорвавшейся бомбы. А я так вообще в СССР стану суперстар. Если меня знали в основном как автора популярных советских песен, то теперь узнают и как рокера планетарного масштаба. Блин, да я стану вообще намба ван!

Наконец нас призвали к тишине, церемониймейстер распахнул массивные двери, и появилась Елизавета II.

Королева выглядела весьма импозантно в фиолетовом платье с открытыми плечами, парой ниток жемчуга вокруг еще вполне подтянутой шеи и с жемчужными серьгами в ушах. На голове корона, больше похожая на диадему, призванная обозначить принадлежность ее обладательницы к монаршей семье. Естественно, приветственный обход начала с виновницы торжества в сопровождении советского посла и своего премьер-министра.

– Здравствуй, Маргарет, – с радушной улыбкой обратилась королева к девушке. – Какая ты красивая, еще красивее, чем выглядела вчера…

Маргарет только отвечала на вопросы, ее матери также однажды пришлось вступить в беседу. Затем наконец дошла очередь и до меня. Легонько пожимаю протянутую ладошку.

– Очень приятно с вами познакомиться, – улыбнулась Елизавета Александра Мария, чуть склонив голову набок. – Вас ведь зовут Джордж… Нет, Ехор! Правильно?

– Да, мэм, если по-русски, то Егор. Я тоже очень рад личному с вами знакомству, Ваше Величество!

– Мне понравилось вчерашнее шоу. Может быть, мои музыкальные предпочтения некоторым кажутся несколько старомодными, но хорошая музыка всегда найдет отклик в моем сердце. И, скажу честно, я получила большое удовольствие, я даже подпевала в конце вместе со всеми. Ну и, конечно, сама идея этого шоу – помощь больным детям – это все очень благородно.

Скажу вам по секрету, – чуть понизив голос, продолжила она с заговорщицким видом, – что королевский двор на самом деле не настолько богат, как кое-кто любит об этом судачить, но все же мы нашли возможность присоединиться к вашей акции. Сегодня утром в Фонд помощи детям, больным полиомиелитом, мы перевели 100 тысяч фунтов стерлингов.

– Спасибо, мэм, – выдавил из себя я враз осипшим голосом. – На самом деле это очень серьезная сумма, но деньги королевского двора помогут облегчить страдания многим больным детям, а кому-то и вовсе встать на ноги в буквальном смысле слова.

– Но почему именно у вас, русского, родилась идея проведения подобного шоу в Великобритании?

– После того, как я познакомился с Маргарет, Ваше Величество, и появилась идея помочь и ей, и детям с похожим диагнозом. Конечно, это здорово, что в Объединенном Королевстве бесплатное здравоохранение, но все же возможности бесплатной медицины не безграничны. А многим требуется весьма дорогостоящее лечение. Для этого и создавался Фонд, чтобы помогать детям, чьи семьи не в состоянии нести такие расходы. В будущем, – чуть кошусь в сторону советского посла, – подобную акцию я хотел бы попробовать провести и в Советском Союзе.

Вижу, как Солдатов слегка закусывает нижнюю губу. Еще бы, мои слова его, небось, всерьез взволновали. У нас-то тоже бесплатная медицина, причем официально считается, что она оказывает весь комплекс необходимых услуг при любом заболевании. На самом-то деле все немного не так… Я прекрасно помнил из прошлой жизни, как загибался мой друг детства Лешка Симагин от рака желудка, неизвестно как заработанного в 19-летнем возрасте. От его матери узнал, что Лешке требуются какие-то импортные препараты, но наши больницы не в состоянии их закупить. А семья Симагиных тем более: мать трудилась прядильщицей на заводе, а отец был простым электриком. На нормальную по меркам того времени жизнь им хватало, а вот на препараты по 150 рублей за ампулу… Эх, да что там! Один фиг Фурцева уже как бы дала свое добро на фестиваль, так что нечего теперь!

Минут через пять обход закончился, Ее Величество пригласила нас в соседний зал на чаепитие, где мы все уселись за один длинный стол и принялись вливать в себя крепкий чай, закусывая свежей выпечкой. При этом королева продолжала общаться то с одним, то с другим гостем, либо с премьер-министром или послом, сидевшими от нее по правую и левую руку соответственно.

Еще минут через тридцать аудиенция была закончена, и не знаю кто как, а я с облегчением попрощался с монаршей особой. Не успели мы всей толпой спуститься со ступеней Букингемского дворца, как Олдхэм поднял руку, призывая всех к вниманию.

– Леди и джентльмены, а теперь садимся вот в этот даблдекер и едем в одно замечательное заведение, про которое я вам сегодня рассказывал. У наших американских гостей завтра самолет в 10 утра, поэтому долго там засиживаться не будем, но уверен – время проведем приятно. Все за счет принимающей стороны!

Думаю, и без последнего постулата отказников бы не нашлось. Поэтому все дружно загрузились в арендованный Эндрю красный 2-этажный автобус «Routemaster», который тронулся по вызвавшей у меня воспоминания по одноименным сигаретам улице Пэлл-Мэлл в сторону Пиккадилли и далее на Риджент-стрит. Там и располагался клуб, где нам предстояло провести какое-то время.

Что сказать об этих трех часах? Много я не пил, поскольку берегу это доставшееся мне во временное пользование или насовсем тело, единственное – вышли в «тамбур» с Ленноном выкурить косячок на двоих. Не знаю, почему он предложил это именно мне, но отказаться я не решился, все еще чувствуя перед живой легендой какой-то внутренний трепет.

Сегодня Джон был в очках, тех самых, «бабушкиных», с круглыми линзами в тонкой металлической оправе. Потягивали косячок неторопясь по очереди, при этом Джон больше говорил, а я слушал.

– Большое дело сделали, Джордж. Это шоу войдет в историю, его смотрело полмира. Ты знаешь, еще недавно мне казалось, что я получил все, о чем только мог мечтать, и ощущал непреходящую скуку. Ведь в душе я так и остался парнем с ливерпульского дна. Я не хочу превращаться в богатого, обремененного семьей обывателя. У меня от Синтии есть сын Джулиан, и скажу честно – я не чувствую себя хорошим отцом. Но, исполняя вчера вместе со всеми «All you need is love», я вдруг понял, что могу приносить людям настоящие эмоции, радость, а не только вызывать слепое преклонение, от которого меня уже тошнит… Я понял, что мой сын – это мое продолжение. Наверное, со стороны мои рассуждения выглядят смешно, кто-то скажет: «Что несет этот зажравшийся клоун?», но поверь, так оно и есть, как я говорю…

Я слушал Джона и думал, что пройдет чуть больше 15 лет, когда дежуривший у дома звезды на Манхэттене Марк Дэвид Чэпмен недрогнувшей рукой выпустит в него пять пуль подряд. Самый неординарный из «битлов» скончается несколькими часами позже в больнице от потери крови. Можно ли это предотвратить? Например, изолировать будущего убийцу или вовсе отправить его к праотцам? Но даже если и завалить, то как? Во-первых, кто меня пустит в Штаты? С какой радости мне должны выдать визу? К тому же и свои кураторы не отпустят. Да и вообще, чем я мотивирую свое решение? Захотелось поглазеть на Элвиса, а он, паразит, в Англию что-то не торопится? Ха три раза!

Ну, допустим, каким-то чудом я окажусь в Атланте, где этот Чэпмен вроде бы жил первые 15 лет. Так ему сейчас всего 10… Ха, блин, а ведь, если память не изменяет, он родился… 10 мая. То есть в один день с Егором Мальцевым! Так что, смогу я пристрелить 10-летнего пацана? Или все же подождать, пока он не достигнет совершеннолетия? Может быть, «Челси» в те годы соберется в какое-нибудь турне по Северной Америке, что в общем-то маловероятно… Да и не факт, что я буду так долго играть за лондонский клуб.

Или, может быть, легче намекнуть Джону, чтобы он держался подальше от Штатов и Йоко Оно, с которой вскоре его сведет судьба? Той самой, из-за которой в том числе случился распад группы. Прошептать так зловеще на ухо: «Джо-о-о-н, бойся японских женщин!» Скорее всего, посмеется и покрутит пальцем у виска…

– Эй, Джордж, ты где витаешь?

– А? Что? Извини, задумался.

– О чем, если не секрет?

– Э-э-э… О том, что аналогичный фестиваль и в самом деле не мешало бы провести в Москве. Понятно, что артисты будут свои, советские, причем лучшие. Хотя появись на фестивале сами «The Beatles» – и наш 100-тысячный стадион имени Ленина был бы забит до отказа.

– Хм, а что, это идея, – оживился Джон. – Я и сам не отказался бы посетить «логово зверя», как пишут наши СМИ, да и парни, думаю, были бы не против. Так что если реально что-то начнет вырисовываться с фестивалем – звони или мне, или кому-то из менеджеров: Брайану или Джорджу. Может быть, мы сумеем подгадать между гастролями и записями в студии.

– Ловлю на слове. А номер, по которому звонить?..

– Пойдем в зал, я возьму у кого-нибудь карандаш и листок бумаги, запишу тебе номера. Кстати, прежде чем станешь определяться с датой, можешь поинтересоваться у Брайана или Джорджа графиком гастролей и записей, они составляют его заблаговременно.

«Да, – думал я, глядя, как Джон чиркает на салфетке телефоны, – если я привезу „битлов“ в Москву – это станет настоящей сенсацией. Надо бы над этой идеей подумать всерьез и попробовать уговорить большое советское начальство пустить в страну знаменитый коллектив. А почему нет? Попытка не пытка, черт, как говорится, не шутит».

Глава 16

Как же хороша моя Ленка в подвенечном платье! И животик почти незаметен. Я просто не могу отвести от нее глаз. Эх, старый ловелас, сбылась мечта идиота!

– Товарищи! Предлагаю поднять тост за новобрачных.

Шелепин встает со своего места с рюмкой в руке и оглядывает присутствующих. Длинный стол в ресторане «Арагви» заставлен деликатесами и дорогими напитками, но наше руководство по старинке предпочитает водку.

– Дорогие молодожены! С сегодняшнего дня вы называетесь мужем и женою. И помните: на этот шаг никто вас не толкал, все было по вашей доброй воле. И вы должны в семейной жизни принимать решения вдвоем. А также навсегда забудьте привольную жизнь. И чтобы жизненные дорожки у вас никогда не разошлись. Так выпьем же за это!

Я протягиваю руку к бокалу с шампанским, мы чокаемся с Лисенком, с соседями, затем одним глотком вливаю в себя исходящую пузырьками жидкость. Ленка чуть пригубляет – в ее положении спиртное категорически запрещено.

– А что у нас товарищ Леннон молчит? Пусть он нам споет что-нибудь для молодоженов, – просит уже изрядно поддавший руководитель ЦК КПСС.

– А вот возьму и спою, – почти на чистом русском заявляет Джон.

Берет в руки гитару и проводит пальцами по струнам. А затем под перебор вдруг начинает петь голосом Высоцкого:

В сон мне – желтые огни,

И хриплю во сне я:

«Повремени, повремени –

Утро мудренее!»

Но и утром все не так,

Нет того веселья:

Или куришь натощак,

Или пьешь с похмелья…

Шелепин и только что выпивавший с ним на брудершафт Семичастный встают и начинают приплясывать, чуть погодя и Пеле, заявившийся на свадьбу в спортивной экипировке, начинает жонглировать мячом, а я краем глаза замечаю, что живот моей Ленки вдруг на глазах начинает надуваться.

– Лисенок, это что с тобой такое? – сипло спрашиваю я невесту.

– Так это же наш сын наружу просится, – с улыбкой отвечает моя возлюбленная.

Живот становится все больше и больше. И в какой-то момент, к моему вящему ужасу, он лопается и из него высовывается голова… нашего дорогого Леонида Ильича.

– Сиськи-масиськи, мать вашу! – заявляет бровеносец и громко икает.

И в это мгновение я просыпаюсь. Сижу на кровати весь в холодном поту и смотрю на Лисенка, которая спит сном праведника, тихо посапывая в подушку. Приснится же такое!

Снова ложусь, обнимаю теперь уже не просто невесту, а свою жену, закрываю глаза, пытаясь абстрагироваться от звука дождя за окном, но уснуть не получается. В голову лезут воспоминания последних дней. Начиная с того момента, как я зашел в офис Джо Мирса и попросил отпустить меня в Москву на несколько дней.

– Почему так срочно? – спросил владелец «Челси».

– Жениться собрался. Невеста уже на шестом месяце, а мы все никак свадьбу не сыграем. Вот и выбрал момент, пока еще от травмы восстанавливаюсь.

– Что ж, свадьба – причина уважительная. Я не против, но при одном условии: перелет туда и обратно за твой счет.

– Согласен!

– Договорились! Сколько дней тебе понадобится, чтобы решить семейные дела?

– М-м-м… Ну как минимум три.

– Ладно, дам неделю. Билет на самолет еще не купил?

– Так вашего разрешения ждал.

– И это правильно. Теперь можешь покупать… Кстати, смотрю, уже без тросточки ходишь?

– Да я почти и не прихрамываю. Думаю, в начале ноября уже смогу выйти на поле.

Так вот и получилось, что почти сразу после фестиваля в поддержку Маргарет и детей, больных полиомиелитом, я отправился в Москву, предварительно даже не предупредив родных и Лисенка. Потому что пока письмо дойдет – минует неделя как минимум, а у меня каждый день на счету.

Учитывая, что я заявился в столицу без предварительного оповещения, никто меня не встречал и вообще не был в курсе моего прилета. Первым делом прямо из аэропорта позвонил Ленке, которая, услышав мой голос, радостно завизжала в трубку. А еще больше оптимизма ей добавило мое предложение идти под венец.

– Твои родители как вообще, не против? – на всякий случай поинтересовался я.

– С ними все нормально, они уверены, что ты как честный человек рано или поздно на мне женишься.

– А с моими… с мамой поговорила?

– Ты же ей письмо, оказывается, написал, про… про мое положение. Так что она сама мне позвонила. Тоже обрадовалась, мы уже с ней несколько раз встречались, рассказывает, как надо себя вести при беременности. Ну я еще и женскую консультацию посещаю, там хороший врач меня ведет… Слушай, Ежик, а как же мы распишемся? Там ведь заранее надо заявление подавать.

– А вот этот вопрос я сегодня и начну решать, звонить кое-куда. Ничего, если я приеду вечером к тебе домой? Нужно будет все-таки попросить твоей руки у родителей, а заодно и обсудим наши свадебные перспективы.

– Приезжай, конечно, я своих предупрежу. Во сколько тебя ждать?

– Ну, часиков в семь нормально будет? Вот и ладно, целую, до вечера.

Приехав домой, отпер дверь своим ключом. Ну хоть замки не поменяли. Пока строится кооперативный дом, сестра с новоиспеченным мужем живут у нас, но сейчас, как я догадывался, оба были на работе. После окончания педагогического ВУЗа Катька и ее избранник трудились учителями в находящихся по соседству школах. Правда, на окраине Москвы, в районе новостроек. Но все равно удобно, когда можно на работу и обратно идти рука об руку.

Первым делом позвонил маме, обрадовал новостью о своем прилете, она хотела подтянуться ближе к вечеру, но я сказал, что сам вечером еду в гости к Лисенку. Впрочем, пообещал сильно не задерживаться, договорились, что к маме с Ильичом сам подъеду, как только освобожусь. Правда, без подарков, потому что собирался в Москву второпях, не до того было.

Затем пошарил в холодильнике. Котлеты, борщ, холодные промасленные макароны… Ну да, помню, как и в моей реальности мать тоже в макароны капала немного растительного масла, чтобы не слиплись, потому что даже хорошая промывка в дуршлаге вопрос полностью не решала.

Надеюсь, супруги… как их, Гущины? Так вот, надеюсь, супруги Гущины на меня не обидятся, если я украду у них пару котлет и доем макароны. А подкрепившись, принялся звонить в районный ЗАГС. Позвонил для очистки совести, потому что, естественно, мне ответили, что заявления подаются заранее, а уж очередь на роспись и вовсе до середины декабря. После этого мне оставалось только звонить Ряшенцеву, который сначала удивился и обрадовался моему неожиданному прилету, засыпав вопросами о жизни в Лондоне и английском футболе, и только после этого поинтересовался причиной моего звонка.

– Николай Николаевич, тут такое дело… Жениться мне нужно срочно.

– Жениться собрался? Поздравляю! А кто избранница?

Ох уж мне эти отвлеченные вопросы… Только ответив на поставленный вопрос, перешли к сути дела. И тут выяснилось, что мне очень крупно повезло.

– Егор, да ты прямо по адресу позвонил! Моя сестра Ольга Николаевна – директор Дворца бракосочетания на Грибоедова. Вы на какое число хотели назначить свадьбу?

Вот ведь не иначе рука провидения! Тут же договорились, что Ряшенцев немедленно звонит своей сестре, затем перезванивает мне с результатами беседы. Перезвонил через пять минут.

– Завтра она ждет вас в 12 пополудни, распишитесь, а в ближайшую субботу – то бишь через три дня – сыграете там же свадьбу. Подробности, короче говоря, завтра у нее. Запомни – Ольга Николаевна Сухомлина, завтра в полдень она вас ждет у себя в кабинете.

Вот ведь как хорошо все разрешилось-то! Осталось свадебный костюм и платье для невесты купить. Надеюсь, животик у Ленки не очень выпирает, ну да можно будет по-быстрому сшить что-то по фигуре в приличном ателье. Уверен, за хорошую мзду найдутся мастера, готовые на такой подвиг.

Встреча с матерью моего будущего ребенка и ее родителями прошла вполне культурно. Валентине Васильевне и Григорию Петровичу было весьма приятно видеть в женихах дочки знаменитого футболиста и композитора, и новость о завтрашнем визите в ЗАГС они восприняли крайне положительно.

– После этого придется в темпе вальса – то есть крайне срочно – шить невесте платье, ну и я насчет костюма себе подсуечусь, – проинформировал я собравшихся за кухонным столом. – Все финансовые вопросы беру на себя, насчет этого даже не думайте. Включая аренду ресторана и подарки молодым.

Я бы вообще без всего этого обошелся, но общественность не поймет. Посиделки под оливье и стопочку водки на свадьбе – для советского человека святое дело. Кстати, можно ведь позвонить в «Арагви», может быть, благодаря знакомству с музыкантами удастся застолбить на один денек ресторан? Конечно, влетит в копеечку, но денег на моей сберкнижке накопилось более чем достаточно.

– Егор, ну ни к чему это, давайте просто посидим в уютной домашней обстановке, – переглянувшись с главой семейства, сказала Валентина Васильевна.

– И правда, Егор, зачем такие расходы, только внимание к себе привлекать, – поддержала Ленка.

– Да есть у меня деньги, я же говорю…

Но, глядя в глаза ее родителям, я понял, что они и в самом деле не хотят привлекать излишнего внимания, и совсем не в финансах тут дело. Ладно, хрен с вами, в чем-то, наверное, вы и правы. Вы люди простые, родня Егора Мальцева тоже из пролетариев, так сказать, ни к чему выеживаться, гусей дразнить. «Скромнее надо быть, товарищ Сидоренкова», как говорил Хазанов в одном из своих монологов.

– Хорошо, я еще сегодня поговорю с мамой, спрошу, какой вариант предпочтительнее.

Мама, впрочем, тоже высказалась в пользу домашних посиделок. Ну вот как выбить из них эту советскую привычку экономить на всем, даже если средства позволяют!

В итоге в ближайшую субботу мы сидели в нашей квартире, отмечали нашу с Ленкой свадьбу, и понятно, что никаких Шелепиных с «битлами» на ней и близко не было. Все прошло скромно, по-семейному, с родителями, близкими родственниками и друзьями. Хотя я все же не удержался, пригласил Блантера, Ряшенцева, Льва Иваныча и Пономарева, который к этому времени возглавлял школу «Динамо». Аукнулось Сан Семенычу третье место в прошлом сезоне, а на его место приняли Соловьева, под руководством которого я стал олимпийским чемпионом. Вот такой поворот судьбы.

Впрочем, Пономарев отнюдь не выглядел подавленным. Улыбался, шутил, вот только ел и пил мало, ссылаясь на проблемы с желудком. Яшин тоже не сильно расслаблялся, поскольку сезон выходил на финишную прямую. Только вчера он защищал ворота бело-голубых в игре с ростовским СКА, закончившейся ничейным исходом. Ну и Блантер в силу своего правильного воспитания спиртным не злоупотреблял, хотя от хорошей закуски не отказывался, благо что мама, взявшая на себя роль хозяйки, то и дело ему подкладывала на тарелку.

– Егор, ну как там, на приеме у королевы? Какая она? – не унимался Ряшенцев.

– Да какая… Обычная. Просто корона на голове да всеобщее уважение. А одень попроще, и выйди она в таком виде на московскую улицу – вообще не отличишь от обычной москвички.

– А в команде-то небось завидуют, что ты побывал на приеме в Букингемском дворце?

– Ну, тоже порасспросили, что да как, но не сказать, чтобы так уж завидовали.

С Матвеем Исааковичем мы успели поговорить и о наших общих делах. То есть о мюзикле «Notre-Dame de Paris». Или музыкальном спектакле, если на советский лад.

– Егор, Фурцева мне благоволит, – порадовал меня композитор новостями. – Вернее, поначалу не особо обрадовалась идее поставить музыкальный спектакль, но когда узнала, что идея исходит от вас – сразу же согласилась принять посильное участие. С ее согласия легко решаются многие проблемы. Мы уже собрали состав исполнителей, репетиции идут полным ходом, а на 23 декабря назначена премьера в Театре оперетты.

– Это на Большой Дмитровке? – уточнил я.

– Большая Дмитровка?.. Ах, ну да, она так вроде бы называлась до революции. А сейчас это Пушкинская.

Я не стал рассказывать Блантеру, что в моей истории улице вернули первоначальное название в 1993 году. Теперь-то уже и не факт, что вернут. Хотя я бы лично вернул, и не только этой улице, но и многим другим, а также площадям, скверам, паркам, городам и небольшим населенным пунктам. Уж что-то, а мода на переименование старинных названий во мне всегда вызывала антипатию.

В общем, посидели нормально, гости расползлись в первом часу ночи, в том числе сестра и ее муж, которые на эту ночь слиняли к знакомым, чтобы не мешать молодым. А чего уж тут мешать-то, коль сексом все равно не займешься в силу положения моей возлюбленной. Но уж традиция есть традиция, так что эту ночь мы с Ленкой провели вдвоем. Причем она все же умудрилась доставить мне удовольствие несколько экзотическим для советской женщины способом.

А в понедельник, уже с обручальным кольцом на пальце, я улетал в Лондон. На прощание оставил Ленке приличную сумму денег – пусть ни в чем себе не отказывает – и пообещал приложить все силы, чтобы к моменту появления на свет ребенка опять прилететь в Москву. Хотя сам далеко не был уверен, что клубное начальство меня отпустит. Ну да что сейчас загадывать, нужно еще дожить, а там видно будет.

6 ноября я наконец-то появился на футбольном поле в матче с «Лидс Юнайтед».

«Мэлтсэфф! Мэлтсэфф!» – скандировали переполненные трибуны «Стэмфорд Бридж», когда на 73-й минуте я вышел на замену вместо получившего сильный ушиб Питера Хаусмана.

Не сказать, что я порвал оборонительные редуты соперников, но и обедни, как говорится, не испортил. Во всяком случае, второй мяч – а мы одержали сухую победу со счетом – 2:0 – был забит именно после того, как на мне нарушили правила в трех метрах от штрафной площади «Лидса».

Зато в следующем матче 13 ноября против «Вест Хэма» я уже был готов на 100 процентов! Думаю, хет-трик стал достойным венцом моей 90-минутной феерии на прекрасном изумрудном газоне «Стэмфорд Бридж». Первый мяч я забил при счете – 0:1 на 17-й минуте, убежав в отрыв по левому флангу и изящно перебросив мяч через выскочившего навстречу мне вратаря. Второй мой гол пришелся на 63-ю минуту. Тут мы обыгрались в стеночку с Джо Фаскионе и я точно пробил из-под защитника в дальний угол. Ну а третий и последний в игре гол я забил уже под проливным дождем на последней минуте встречи дальним ударом из-за пределов штрафной. Честно говоря, тут малость начудил голкипер «молотобойцев» Алан Дики, выпустивший скользкий мяч из рук в сетку ворот.

17 ноября нам предстоял стартовый матч 1/8 финала Кубка чемпионов УЕФА в гостях против «Форвертса». Визит в Восточный Берлин удался, мы уверенно выиграли – 3:0. Один гол на моем счету, дублем отметился Тони Хейтли, причем оба мяча вколотил в ворота соперников головой после моих фланговых навесов.

И в ответном поединке мы не испытывали особых проблем. Предчувствуя, что игра станет легкой прогулкой, Дохерти дал мне передохнуть, но и без меня и еще нескольких игроков основного состава «Челси» на классе выиграл у немецкого клуба – 2:0.

По жеребьевке в феврале и марте следующего года нас ожидало двухраундовое противостояние с лиссабонской «Бенфикой». Но еще до рождественских праздников тяжелую травму в игре с «Тоттенхэм Хотспур» получил Бобби Тэмблинг. Сыграл, как всегда, самоотверженно, не убрав ногу в единоборстве с защитником «шпор», но покинул поле только с посторонней помощью. В тот же день нам сообщили диагноз – перелом малой берцовой кости, и сезон для Бобби оказался практически закончен.

Дохерти был сам не свой. Еще бы, подвисла системообразующая позиция атакующего полузащитника, Тэмблинг славился своим умением не только завершать атаки, но и раздавать пасы.

– Нам нужно срочно покупать или арендовать игрока на эту позицию, – заявил Дохерти.

Ну да, как раз трансферное окно было на носу, вот только хороших игроков такого плана никто нам продавать не собирался. Это стало известно буквально в течение недели, которую Дохерти и Мирс посвятили переговорам с боссами других английских клубов. Но те своих лидеров полузащиты ни в аренду, ни тем более на сезон или два отдавать не собирались. По слухам, Мирс, все мысли которого были сосредоточены на выигрыше сразу нескольких трофеев в этом сезоне, предлагал баснословные деньги, но даже этот фактор не сделал конкурентов сговорчивее.

– Что ж, можно попробовать поискать игрока в Италии или Испании, – в сердцах заявил Дохерти на одной из тренировок, когда сам собой зашел разговор о замене Тэмблингу.

И тут меня, как принято говорить, словно обухом по голове ударило, а заодно и черт за язык дернул.

– Том, а что, если взять в аренду на полгода советского футболиста?

– Советского? Хм… И кого ты хочешь нам предложить?

Ну кого-кого… Воронина, кого же еще!

Я еще из той реальности помнил, как здорово играл этот рано ушедший из жизни полузащитник, и в этой он уже давно, еще до меня, стал игроком основного состава сборной. Ну чем не вариант?

Всего-то и делов – договориться с федерацией футбола СССР, а те уже, в свою очередь, решат вопрос с руководством «Торпедо». Да и мне все же веселее с земляком будет. Так-то я уже привык к саксонским физиономиям, но иногда все же хочется не только с Федуловым поговорить на родном языке.

Правда, Воронин считался любителем заложить за воротник, при нем «Торпедо» считалось самой пьющей командой СССР. Да и к слабому полу был неравнодушен, я помнил ту историю, когда он в одной из заграничных поездок пытался соблазнить Софи Лорен. Но все же надеялся, что эти подробности руководство нашего футбола скроет от боссов «Челси». Всего-то полугодовая командировка, может, и не сорвется футболист, а валюта для нашей страны лишней не будет.

Так оно и получилось. Через неделю после того, как Дохерти и Мирс стали наводить справки про Воронина, нам сообщили, что новый полузащитник «Челси» уже летит рейсом Москва-Лондон. А еще сутки спустя Валерий Воронин появился на тренировке команды. Как цивилизованный человек, с каждым из ребят поздоровался за руку. Со мной обменялся рукопожатием последним.

– Егор, говорят, это была твоя идея вытащить меня в Англию на полсезона?

– Моя, – расплылся я в самодельной улыбке.

– Дать бы тебе… в морду.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Это с какой же такой стати мне в морду? Я его, понимаешь, пусть и на полгода, но в капстрану вытащил, о чем многие советские футболисты могут только мечтать, а он вон чего…

– Валер, ты чего? В турне по Южной Америке съездил, с бразильцами на «Маракане» сыграл, чемпионат СССР закончился, а в клубе на первые полсезона до чемпионата мира уж как-нибудь и без тебя обойдутся…

– Да не в клубе дело, – махнул рукой Воронин. – В кино меня пригласили сниматься на главную роль. Я уж было согласился, а тут вызов в Лондон. И не откажешься, потому как я, получается, протеже… хм… внебрачного сына… САМОГО!

– Да ебическая сила! Вот уж не ожидал, что и ты в эти сказки поверишь. Язык бы вырвать тому, кто первый запустил эту сплетню.

– Так ты что, не…

– Нет, я товарищу Шелепину не внебрачный, и уж тем более не законный сын. Можешь успокоиться и выбрось эту дурь вообще из головы.

– Ну-у, если ты так говоришь…

– Так и есть, Богом клянусь! А кстати, что хоть за фильм?

– Называется вроде «Июльский дождь», снимать будет Марлен Хуциев. Съемки как раз планировали на межсезонье, причем на югах, чтобы изобразить, как Хуциев сказал, переход от лета к осени.

– Не парься, фильмец так себе, недаром критики на него ополчились, – утешил я своего нового партнера по команде, на автомате выудив из глубин памяти сведения об этом фильме.

– Ополчились? Так его же еще даже и снимать не начали!

Вот блин, че-то я дал маху. Сказанул, не подумавши.

– Так ведь я когда на побывку домой ездил, в руки мне попал свежий номер «Советского экрана», там какой-то кинокритик как раз разносил сценарий фильма.

– А-а, вон оно что…

– Михалыч, – опять не удержался я, вспомнив героев ситкома «Наша Russia» Дулина и Михалыча.

– Какой Михалыч? Я Иваныч.

– Да? А мне всегда казалось, что Михалыч. Ну, Иваныч так Иваныч… Слушай, Иваныч, все уже на поле, а мы тут языками чешем. Ускоряемся, пока от тренера не влетело.

Конечно, Валера обладал внешностью киношной звезды, недаром за ним закрепилось прозвище советского Алена Делона. И если бы не футбол, то он вполне мог бы стать секс-символом отечественного кинематографа. Немудрено, что Хуциев на него клюнул. Но и будучи актером, он бы наверняка пристрастился к «зеленому змию». Даже, пожалуй, быстрее, чем играя в футбол. Уж мне ли не знать, ведь наша эстрадная и актерская тусовки частенько пересекаются между собой.

Дебют Воронина пришелся на спаренные матчи чемпионата Англии 27 и 28 декабря против «Нортгемптон таун». Такой вот загадочный английский календарь. В первой игре на выезде партнеры не спешили отдавать мяч Воронину, предпочитая проверенные кандидатуры земляков. Игра завершилась вничью – 1:1, и Дохерти перед ответным матчем на следующий день дал установку чаще пасовать на новобранца. Пусть он докажет, что умеет распоряжаться мячом.

И Валера доказал! Две его выверенные передачи вразрез выводили партнеров один на один с вратарем соперников, в том числе и меня, и после этих выходов мы забивали голы. Третий он забил сам великолепным ударом со штрафного, закрутив мяч точно в дальнюю от вратаря «девятку». После этого, как я подозреваю, у болельщиков «Челси» стало еще на одного кумира больше.

А Дохерти чуть волосы на себе не рвал. Почему? Да потому что Воронина нельзя было дозаявить на Кубок чемпионов. А уж он бы усилил команду однозначно – в этом плане вопросов у нас всех после его удачной игры с «Нортгемптон таун» даже не оставалось.

В самый канун Нового года я получил сразу три письма – от Ленки, мамы и Катьки. Все трое помимо прочего поздравляли меня с Новым Годом и упоминали про показанный по Первой программе лондонский благотворительный фестиваль с комментариями отечественных телеведущих. Показывали его в 10 вечера по Москве, но, судя по всему, смотрела его вся страна. Не удивлюсь, если обладатели магнитофонов дружно записали все звуковое действо на свои бобины.

А сестра кроме того не только дала отчет о ходе строительства кооперативного дома, но и в конце письма приписала, что, кажется, они с Пашкой ждут ребенка. Но маме она еще не сообщала, нужно провериться сначала.

Ничего себе – финт ушами! Сговорились они там что ли?! То одна залетела, то вторая, да еще и мамка родила относительно не так давно… Хотя что это я, рожают – и то ладно. Пусть наших людей будет больше!

По ходу дела «Parlophone Records» не только переиздало наш второй альбом тиражом в миллион экземпляров, но и выпустило двойной альбом, который так и назывался – «Help Margaret & children!» Причем также миллионным тиражом, предчувствуя, что записанный прямо по ходу фестиваля живой альбом обречен на успех.

А ведь наши альбомы уже и в Штатах продавались. Так что мы и там могли рассчитывать на признание в виде «Золотого» и «Платинового» дисков. А это, дорогие вы мои, уже почти занесенная нога через порог «Зала славы рок-н-ролла»! Или он еще не существует? Ну, если и не открылся, то, думаю, осталось не так долго ждать, максимум лет через 15–20 он распахнет свои двери. А если не доживу – тьфу-тьфу – то внесут наши имена туда посмертно. Хотя лучше бы дожить.

Охренеть, вот так представишь – и крыша ехать начинает. Жил себе, поживал старенький музыкант, пока током его не шибануло и не кинуло в прошлое. Да и, попав в тело 15-летнего подростка, разве мог я мечтать о таких вершинах? Причем не только в музыке, но и в футболе? Вот и получается – ум старика и молодое тело дополняют друг друга.

Так, а что у нас дальше-то с музыкальным материалом. Может, хватит метаний из стороны в сторону? А то тащим все, что плохо лежит, как забравшийся в ларек воришка. Можно, конечно, прикинуться группой «Queen», мол, мы и так могём, и этак… Правда, вокальные данные у нас малость поскромнее. Так что по уму надо бы сосредоточиться на каком-то одном направлении.

Например, назвать следующий альбом «(What's the Story) Morning Glory?» Первый альбом группы «Oasis» под названием «Definitely Maybe» мне как-то не очень глянулся, а вот следующий – «(What's the Story) Morning Glory?» – самое то. Его я слушал раз сто, и уж мелодию каждой песни помню досконально, а в некоторых вещах и тексты, благо что к тому времени я уже сносно знал английский. Творчество Ноэля и Лиама Галлахеров подняло волну брит-попа (или все же альтернативного рока?) в начале 90-х, но можно и лет на 25 пораньше это сделать, в целом стиль похож на некоторые композиции тех же «The Beatles». Понятно, что в связи с временными рамками что-то придется в текстах подправить, но это по большому счету мелочи.

Ладно, с этим разберемся, не стоит частить с альбомами, а то люди не успевают один распробовать – а ты им уже следующий подсовываешь. А вот чашечку крепкого чая с имбирем можно выпить, думал я, ставя на плиту чайник.

Уж чего-чего, а умения делать качественный чай у англичан не отнять. Ну или умения привозить его из своих заграничных колоний. У СССР таких колоний нет и не было, вот и приходится советским гражданам употреблять труху вроде «Грузинского» или «Краснодарского». Хотя сейчас у бриттов тоже вроде колоний нет, значит – везут по старинке, из проверенных мест, только теперь, похоже, приходится закупать, хоть и наверняка с большой скидкой. Либо у них свои плантации, купленные еще дедами и прадедами, так сказать, семейный бизнес по наследству.

Как бы там ни было, а я уже привык покупать чай раз в неделю в уютной лавке под названием «Aldridge tea», расположенной в тихом закоулке недалеко от моего дома. В этом райончике словно попадаешь действительно в старую, добрую Англию, какой я ее себе представлял. Продавцом и одновременно хозяином лавки был абсолютно седой и довольно милый старик с блестящей проплешиной на голове и переходящими в бакенбарды пышными усами. Звали его Джонатан Хью Олдридж. Понятно, что название заведения напрямую перекликалось с фамилией его владельца.

В «Aldridge tea» редко можно было увидеть более одного посетителя, тем не менее, заведение не собиралось разоряться. Как объяснил мне Олдридж, многие его клиенты предпочитали делать предварительные или срочные заказы, а мальчишка-рассыльный носился по Лондону на велосипеде с упаковками чая для заказчиков. Пару раз я его видел – довольно шустрый малый лет пятнадцати.

В углу лавки находились небольшой столик и очень удобное кресло. Здесь можно было в спокойно обстановке присесть и предаться дегустации терпкого напитка, закусывая его неизменными овсяными печеньями. Причем бесплатными и такими вкусными, что трудно было удержаться, чтобы не схомячить пяток, а то и больше печенюшек.

Я не был исключением, тем более что на столике всегда лежала стопка свежих газет, с содержанием которых я тут же под чай с печеньями и знакомился. Или трепался с хозяином заведения. Тот любил присесть ненавязчиво рядом и поговорить за жизнь.

Во время одной из таких бесед рукав его кофты задрался, и я разглядел на его запястье татуировку в форме якоря. Тут же сделал вывод, что старик в прошлом был моряком.

– Ты прав, сынок, – подтвердил Олдридж мои подозрения. – Во Вторую Мировую я водил арктические конвои с шотландской базы Loch Ewe в Архангельск, был штурманом на крейсере «Шеффилд».

Как выяснилось дальше, эта чайная лавка изначально принадлежала деду, а после и отцу Джонатана, и все они надеялись, что Олдридж-младший вольется в семейный бизнес. Но тот предпочел стезю моряка. Еще до войны он несколько раз пересекал экватор, а когда началась Вторая Мировая – ему уже было за сорок, и он пошел штурманом на судно арктического конвоя. Не раз их конвой попадал в передряги, нередко «Шеффилд» до порта назначения доходил с пробоинами в корпусе, но от затопления Бог миловал. В Архангельске Джонатан выучил несколько крепких словечек на русском, успел влюбиться в машинистку портового крана по имени Маша, искал ее после войны, но оказалось, что она вышла замуж и уехала в далекий Казахстан.

В итоге, закончив свою флотскую одиссею, он все же сменил только что почившего отца за прилавком чайной лавки. Мать ушла из жизни еще раньше. Женой Олдридж так и не обзавелся, поэтому чайный бизнес, как он говорил, придется завещать двоюродному племяннику, который вообще живет в Ковентри и работает офисным клерком.

– Вот я и думаю; продаст он мою лавку, – вздыхал старик в свои седые усы. – И наступит тогда конец семейному бизнесу Олдриджей. Я-то уже свыкся с «Aldridge tea», жаль, если связи с поставщиками и отношения с клиентами, отлаженные годами, пойдут прахом. У меня и пара комнатушек здесь, этажом выше, остались от родителей, у которых я был единственным сыном. Это не только лавка, но и мой дом…

Олдридж подливал себе и мне свежего чаю, пододвигал вазочку с печеньем и продолжал делиться наболевшим:

– И еще что обидно – наше правительство делает вид, будто нас – ветеранов Второй Мировой – вовсе не существует. Честно скажу, я завидую вашим ветеранам, знаю, как их чествуют, какое в Советском Союзе к ним уважение. Наши же правители про нас просто забыли…

Рассказы его разнообразием не отличались, но мне почему-то нравилось слушать его монотонную, успокаивающую речь. Вот так я, если выдавалась свободная минутка, сидел, дегустировал чай и слушал Олдриджа, и под его размеренное, гипнотическое бормотание не хотелось ни о чем думать. Как мало, однако, нужно человеку для счастья.

Глава 17

Какое же это свинство – играть 1-го января! Идиотская традиция английской лиги и ее боссов, без всякого уважения относящихся к празднующемуся на 1/6 части суши празднику. Так что в чем-то я понимал Валеру, который в ночь с 31-го на 1-е, будучи у меня в гостях, залудил стакан водки, закусив это дело свежесваренными пельменями со сметаной и маринованным огурчиком.

Где мы взяли водку и закуску? При желании в Лондоне можно найти практически все, что угодно. Даже основанный русскими эмигрантами магазинчик, где торгуют и водкой, и замороженными пельменями, и маринованными огурцами со сметаной. Причем посетителей хватает, оказывается, не только мы с Ворониным любители русской кухни. Жаль, раньше не знал о его существовании, иначе не преминул бы прикупить кое-что из предлагаемого ассортимента.

Что касается появления Воронина у меня в гостях, то по идее он мог бы встретить Новый год и дома. Ему, как и мне, выделили 1-комнатную квартиру, только в районе Чизик: хоть и не центр Лондона, но и не окраина. Учитывая, что завтра предстояла игра и вся команда, ударно отметив несколькими днями ранее Рождество, сейчас отсыпалась перед матчем, Воронин не находил себе места. В итоге позвонил мне утром 31-го декабря и предложил встретить праздник хотя бы вдвоем. Я был не против, но предупредил, что лягу спать не позднее часу ночи, потому как в 8 утра мы всей командой на поезде отправляемся в Блэкпул, где нам завтра в 18 часов по Гринвичу предстояло выйти на поле. Размерами Англия в три раза меньше Японии, по идее ее за сутки можно объехать на автомобиле, так что вот такие утренние вояжи на вечерние игры не считались какой-то редкостью.

Правда, обычно путешествовали на клубном автобусе, но в этот раз по указанию сверху присоединились к акции в поддержку английских железных дорог, решили доехать до места назначения поездом, благо, что на команду выделили отдельный комфортабельный вагон.

– Если останешься ночевать – могу попросить у соседки раскладушку, я видел, у нее есть точно, – сказал я Воронину.

Тот ответил, что останется, но хотелось бы поискать в Лондоне место, где можно купить водку и закуску. Такое место мне подсказал Джон «Гризли» Пэйтон, магазинчик находился как раз неподалеку от рынка, откуда он только недавно все-таки уволился. Туда мы заявились в первой половине 31 декабря. К счастью, Валера ограничился одной бутылкой «Столичной», из закуски взяли банку маринованных огурчиков, смахивающих размерами на корнишоны, баночку сметаны, кусок буженины и на горячее пачку пельменей «Сибирские» производства Московского ордена Ленина мясокомбината им. А. И. Микояна.

– Жаль, салат «Оливье» приготовить некому, – вздохнул Валера, когда мы уже рассчитывались на кассе.

– Почему это некому? Я могу приготовить!

Нет, а что вы думали, прожив шестьдесят годков с лишним, а какую-то часть из них холостяком, я не научился готовить самый популярный в СССР и России салат? Поэтому мы тут же докупили что надо, включая майонез «Советский Провансаль» от Первого жирового треста, и в 10 вечера я принялся мастерить «Оливье».

Кстати, над Лондоном еще с утра зарядил снег, а по пути мы умудрились прикупить в магазине рождественских товаров еще и небольшую искусственную елочку вместе с десятком елочных игрушек, так что сумели себе создать какое-никакое новогоднее настроение.

– Жаль, девок нет, да и «Голубой огонек» ваше ТиВи не показывает, – скривился Воронин, приготовившись поднять рюмку за наступление нового, 1966 года. – И по радио глава государства не поздравляет. Не по-людски живете.

– Ну, я вообще-то тут тоже не коренной житель, так что твои претензии в мой адрес необоснованны. Но тут я с тобой согласен – их католическое Рождество намного скучнее нашего Нового года. А что касается девок… Игра у нас завтра, не забыл?

Будильник поднял нас в половине седьмого утра. Учитывая, что я выпил всего пару стопок, а Воронин лишь на одну больше, после чего остаток водки заныкали и легли спать, встали мы в более-менее приличном виде. Но, выходя из дома, я все же сунул Валере пластинку «Wrigley» и, показывая пример, сам принялся перемалывать челюстями жевательную резинку, чтобы окончательно перебить запах ночного праздника.

– Вот ведь, Егор, каждый раз из турне привозил раньше жевательную резинку как заграничную диковинку, а в последнее время и у нас начали лепить не хуже. Может, и футбол скоро будет уровня не хуже того же английского или немецкого, к примеру?

– А с чего ты взял, что наш футбол хуже? Если бы стране не нужна была валюта – мы бы с тобой играли сейчас в одном из сильнейших первенств Европы. Вот поглядишь, на чемпионате мира мы еще всем нос утрем.

– Ну ты круто взял, – усмехнулся мой собеседник, стряхивая с воротника пальто снежинки. – Конечно, хотелось бы выиграть мировое первенство, но нужно реально рассчитывать свои силы. Я тебе с ходу назову пять-шесть сборных, которые по мастерству превосходят нашу команду.

– Одно дело – прогнозы, и совсем другое – игра. Мяч круглый, поле ровное, так что произойти может все, что угодно.

На игру мы едва не опоздали. Уже на подъезде к Блэкпулу машинист объявил, что впереди товарный сошел с рельсов и пока аварию не устранят – мы путь не продолжим.

– Черт, я же говорил, что надо было выезжать вчера, – в сердцах рявкнул Дохерти. – Переночевали бы в отеле, ничего страшного. А лучше бы вообще ехали на автобусе, черт бы побрал эту гребаную акцию… Теперь на игру опоздаем, и нам засчитают поражение.

– Коуч, – сказал я, – предлагаю не ждать, пока разберут завал, а выйти на дорогу и голосовать. Уж как-нибудь автостопом доберемся.

Мое предложение Дохерти обдумывал недолго. Других вариантов все равно не было. В итоге мы собрали свои вещи и в количестве восемнадцати человек отправились голосовать. Нас практически тут же подобрал водитель тентованного грузовика «Albion Claymore», перевозившего тюки с овечьей шерстью с частной фермы на текстильную фабрику в Блэкпул. Лысый, средних лет хозяин транспортного средства, назвавшийся Эдрианом, узнав, что будет везти «Челси», разулыбался и замахал руками:

– Хей, а я как раз сегодня вечером собрался на игру! Правда, болею я за «оранжевых», и мой сынишка тоже приучен болеть за своих, так что не обессудьте… А вы, сэр, тот самый Томми Дохерти? Не соизволите сесть в кабину? Там нормально уместитесь, мой парнишка занимает мало места… Надо же, кому расскажу – не поверят!

Вот таким необычным способом мы и добрались до города, а наличие в кузове тюков с шерстью вызвало у ребят шутки относительно того, что мы сегодня сострижем с хозяев шерсть, накидав им пару-тройку мячей.

Правда, на раскисшем от грязи поле нам удалось лишь однажды огорчить голкипера «Блэкпула», но и этого хватило для итоговой победы. После финального свистка мне даже показалось, что на трибуне я разглядел несчастного Эдриана, утешавшего не менее несчастного сына. В спорте всегда так: кому-то радость, а кому-то – горе.

Следующий матч мы проводили через неделю на своем поле против «Тоттенхэм Хотспур». Борьба на «Стэмфорд Бридж» была упорной, жесткой и местами жестокой. Воронин, привыкший к более техничному и комбинационному футболу, от единоборств не уклонялся, но все его естество протестовало против творящегося на поле насилия. В раздевалке, грязный как черт – впрочем, и остальные были не лучше – он мне на русском высказал:

– Егор, как ты выживаешь в таком футболе? Мне кажется, тут никто до 30 не дотягивает, все становятся хромыми инвалидами. Хорошо, что я здесь всего на полгода. Хотя сама атмосфера Лондона мне нравится, жаль, что мало свободного времени.

Впрочем, после этой встречи, которую мы выиграли – 2:1 благодаря дублю Питера Осгуда после наших с Ворониным выверенных передач, у нас был двухнедельный перерыв. Олдхэм подсуетился и пробил нам не только три выступления в уже хорошо знакомом клубе «The Marquee», но и шоу на сцене театра «Palladium», насчет которого мы как-то шутили с нашим продюсером. А вот оказалось, что шутки имеют свойство сбываться.

– Ты не представляешь, как долго меня уговаривал администратор театра, – не без нотки самодовольства заявил мне Эндрю. – Практически с момента нашего выступления на фестивале. Я сразу сказал, что в случае нашего согласия мы должны иметь пятнадцать процентов с реализации билетов, но в итоге все же сошлись на десяти. Если хочешь, могу показать договор. Плюс они предоставляют звуковое и световое оборудование, звукорежиссера и техников, а также печатают афиши и сами их вывешивают по городу. Обещали начать развешивать уже завтра. Так что готовьте программу к воскресенью, 23-го января.

– Мы же 22-го играем в Кубке Англии в Ливерпуле…

– Так ведь 23-го будете уже в Лондоне!

– Ну ты и прожектер… Ладно, надеюсь, наш автобус в аварию не угодит, тем более в воскресенье нам дадут выходной. Королевы на концерте не ожидается?

– Да кто ж знает этих монархов, что им взбредет в голову! Ты-то у нее в любимчиках теперь, – хмыкнул Олдхэм. – И кстати, на разогреве у вас будет выступать перспективная команда «Steampacket». Надеюсь, ты ничего против не имеешь?

– Погоди-ка, знакомое название… А не в этой ли группе вокалистом некий Род Стюарт?

– Кажется, был такой. Вы с ним знакомы или слышал где-то?

– Слышал… где-то.

– Ну вот заодно и познакомитесь. Им-то, я думаю, будет за счастье спеть у вас на разогреве.

«Palladium», конечно, не 100-тысячный стадион, но место, скажу вам, вполне престижное. Наверное, нет смысла перечислять имена звезд, уже выступивших к этому времени на его сцене, и которым еще только предстояло в будущем показать себя здесь искушенной лондонской публике. Вот и нам повезло влиться в число этих счастливчиков.

Естественно, я не мог не пригласить хотя бы на один концерт моей группы «S&H» известного меломана Валеру Воронина. Он сам рассказывал про свою солидную коллекцию пластинок зарубежных исполнителей. По его признанию, у него дома хранились и диски «Апогея», раз уж они так здорово пели на английском. При этом сам Валера на языке Шекспира объяснялся почти свободно, что стало одним из факторов его быстрого приглашения в «Челси» и способствовало его почти моментальной адаптации в клубе, несмотря на настороженный прием со стороны некоторых ветеранов команды.

Воронину вообще, как мне показалось, не терпелось окунуться в мир лондонской богемы. Он и в Союзе не скрывал никогда, что ощущает в себе частичку иностранца. Но многие «косяки» и высказывания ему сходили с рук – футбольное мастерство перевешивало вышеперечисленные недостатки. А тут, как увидел афишу в витрине универмага «Selfridges» на Оксфорд-стрит, что скоро там состоится показ мод с участием восходящей звезды модельного бизнеса по прозвищу Твигги, аж сам не свой стал.

– Понимаешь, по ходу южноамериканского турне мне в руки попал журнал с ее фото, и сразу захотелось полюбоваться на эту девчонку живьем, – объяснял мне Воронин. – А тут такой шанс, я не могу его упустить. Надеюсь, ты составишь мне компанию?

– Хм, Валер, ты же женатый человек…

– Да брось, я же не планирую тащить ее в постель! Нет, если бы она согласилась – я бы еще подумал, но сам понимаешь – это нереально.

– Ну ты и ловелас – со вздохом покачал я головой.

Твигги, которую на самом деле звали Лесли Хорнби, и впрямь считалась открытием модельного бизнеса Европы, а то и мира. Покоривший всех в этом году образ угловатого подростка не вписывался в установленные каноны мира моды, однако тут же нашел массу поклонников. Тут и модельеры поняли, что нужно ковать железо, пока горячо, стали приглашать ее на показы своих коллекций. В универмаге в этот день планировалась демонстрация весенней коллекции от английского кутюрье Мэри Куант, и главной заманухой была как раз Твигги, что в переводе с английского значит Веточка.

В «Selfridges» я как-то однажды побывал будучи еще Алексеем Лозовым в 1994-м. В этой реальности тоже раз зашел, чисто из интереса. Многому, конечно, за ближайшие 30 лет предстояло измениться, но многое и останется неизменным. Как, например, вот эти массивные входные двери в виде вертушки, через которые в обе стороны нескончаемым потоком текла река покупателей.

– Да-а, ЦУМ и рядом не стоял, – поддел меня локтем Воронин.

– Переживи англичане, как мы, несколько войн на своей территории, не уверен, что все было бы столь нарядно.

– Вот умеешь ты приземлить!.. Пойдем, вон там, кажется, подиум установили.

Пока мы шли к подиуму, мне несколько раз пришлось ответить на приветствия незнакомых людей и еще раз дать автограф парочке девчушек-подростков. Многие просто смотрели нам вслед. А ведь я был в надвинутой на глаза шляпе с полями, но от славы все равно, похоже, не скроешься.

– Да ты звезда, я смотрю, – усмехнулся Валера не без легкой зависти.

– Это скорее музыкальная составляющая моей известности. Кстати, пользуясь случаем, тоже мог бы попросить у меня автограф.

– Ах ты…

Мы пару секунд дружески потолкались, затем все же продолжили свой путь к подиуму.

Не знаю как раньше, а в этот раз поглазеть на манекенщиц можно было в том числе и бесплатно, если ты предпочитал стоячие места позади сидячих, на которые продавались билеты по 50 фунтов. Подиум располагался на первом этаже универмага, занимавшего тысячи квадратных метров. «Язык» был огорожен, к тому же здесь дежурили секьюрити, чтобы особо ретивые не мешали модному действу.

Не успели мы протиснуться сквозь толпу, чтобы оказаться сразу позади уже занятых сидячих мест, как кто-то тронул меня за рукав.

– Мистер Мэлтсэф! Очень здорово, что вы нас посетили, это большая честь для «Selfridges»!

Невысокий, лет тридцати мужчина, с бэйджиком «Менеджер» на лацкане пиджака просто-таки сиял от переполнявшего его счастья.

– Меня зовут Стэн… Стэнфорд Уоррик. Я являюсь менеджером отделов первого этажа, и мне пришлось принимать непосредственное участие в организации всего этого безобразия. А вообще я являюсь большим поклонником современных музыкальных течений. Вы наверняка не вспомните мое лицо из тысяч других, но я был на октябрьском благотворительном фестивале, сумел пробиться почти к самой сцене.

– Это хорошо, а на игры «Челси» вы ходите?

– Нет-нет, я не футбольный фанат. Наверное, это редкость для Англии, где в преддверии Кубка мира все буквально живут футболом, но к этой беготне на поле я с детства был равнодушен… О, простите, не хотел вас обидеть…

– Да ничего, пустое… А это, кстати, еще один русский игрок «Челси», Валерий Воронин. В переводе на английский его фамилия звучит, вероятно, как Кроу. Или Кроули, – добавил я, вспомнив известного сатаниста.

После взаимного расшаркивания Стэн объяснил, с какой целью он прибился к нашей маленькой компании. Оказалось, что у него есть несколько зарезервированных мест для VIP-гостей, которые могут посетить мероприятие в последний момент. Узрев нас, он подумал, что мы – я-то уж точно – как раз подходим на роль статусных посетителей.

– Слушай, парень, – по-свойски обратился к нему Валера, – а нельзя ли после показа заглянуть за кулисы? Очень уж хочется увидеть поближе знаменитую Твигги.

– О'кей, сделаем, – подмигнул нам менеджер, только что упомянувший выражение из лексикона янки, которое среди англичан было не очень-то в ходу.

– Я чувствую, ты ее все-таки затащишь в постель, – сказал я Воронину, когда наш благодетель растворился в толпе.

– Не говори «гоп», – мечтательно произнес секс-символ советского футбола. – Игра покажет.

Появление на подиуме Твигги и в самом деле вызвало серьезное оживление в толпе модников. Девица со стрижкой под мальчика несколько раз вышагивала по «языку», демонстрируя одежду из весенней коллекции, и каждый ее выход сопровождался доносящимися со стороны обладателей бесплатных стоячих мест криками, свистом и призывами познакомиться поближе. Показ длился примерно час, после чего Воронин мне заявил:

– Слушай, подожди меня минутку, я сбегаю куплю цветы, тут рядом видел как раз цветочный отдел.

Я только покачал головой, глядя вслед сорвавшемуся с места в карьер Воронину. И уже начинал немного жалеть, что вытащил его в Лондон. Чувствую, доведет он меня до каких-нибудь неприятностей.

Подошел Стэн, которому я объяснил причину временного отсутствия товарища. Вскоре тот появился с огромным букетом белых роз.

– Как думаете, с цветом я подгадал?

Мы со Стэном синхронно пожали плечами, после чего нам было предложено следовать за менеджером.

Вскоре мы оказались в коридоре, куда вход посторонним был запрещен, о чем предупреждала табличка соответствующего содержания. Наш провожатый притормозил у одной из дверей.

– У мисс Твигги отдельная гримерка. Надеюсь, она не будет против нашего визита… О, миссис Куант, поздравляю, это был шикарный показ.

– Спасибо, Стэн, мне тоже было приятно с тобой поработать, – на ходу ответила кутюрье, процокав мимо нас набойками своих 12-сантиметровых «шпилек».

Проводив ее взглядом, Стэн повернулся к заветной двери и постучал в нее костяшками пальцев.

– Заходите, – раздался чуть приглушенный толщиной двери голос.

Твигги сидела в кресле перед зеркалом, с сигаретой во рту, стирая с лица макияж ватным тампоном. Из всей одежды на ней были только черные трусики и такого же цвета бюстгальтер, хотя что там было прикрывать… В моем детстве в адрес таких худосочных девчонок кричали обидное: «Доска – два соска».

– Положите цветы на столик, – кивнула она в нашу сторону и снова принялась приводить свое лицо в порядок.

Воронин, явно не ожидавший такого равнодушия со стороны полураздетой девчонки, немного смешался. Положив букет, куда ему велели, он переводил растерянный взгляд с одного на другого. Выручил Стэн, который вновь взял инициативу в свои руки.

– Мисс Твигги, позвольте представить вам мистера Кроу и мистера Мэлтсэф. Они футболисты «Челси», к тому же мистер Мэлтсэф – известный музыкант…

– Как же, это ведь твоя группа «S&H»? – довольно бесцеремонно ткнула в мою сторону сигаретой модель. – Я видела по ТиВи фестиваль, мне твое выступление запомнилось даже больше, чем выступление «The Beatles».

– Рад, что тебе понравилось, – принял я стиль общения Твигги, – но вообще-то с тобой хотел познакомиться мой товарищ. Он тоже из Советского Союза, его зовут Валерий… Валера.

– О, Валера! – делая ударение на последнем слоге, воскликнула Твигги. – Какое красивое имя… У тебя и лицо симпатичное. Ты мог бы не в футбол играть, а сниматься в кино.

– С ним недавно такая неприятность едва не произошла, – вновь вклинился я. – Но сценарий оказался паршивый, едва отговорил друга от опрометчивого шага.

– Слушайте, парни, – закончив тем временем удалять макияж, заявила девушка, – у меня сегодня остаток вечера совершенно свободен. Может, посидим где-нибудь?

Так мы втроем – исключая естественно отчалившего Стэна – оказались в пабе «Ye Olde Cheshire Cheese», в котором я не появлялся с прошлого года. То бишь почти месяц, когда привел сюда впервые Воронина, что хозяину, как преданному болельщику «синих», весьма импонировало, и Валере он также пообещал бесплатный стол.

Руперт Адамс-младший встретил нас как дорогих гостей, не подав и виду, что удивлен появлением в его заведении такой экстравагантной особы, как Твигги, которую, возможно, даже и не признал. Вряд ли он читал модные журналы и смотрел телепрограммы соответствующего содержания. Хотя не уверен, успела ли Твигги засветиться на телевидении к этому времени.

А та и сама была удивлена, когда я предложил посидеть не в пропитанном наркотическом дурманом клубе, а пабе, где собирается приличная публика и никто не станет докучать популярной модели пустой болтовней.

Привыкшая к компаниям модов девица поначалу то и дело как-то странно дергалась, я уж заподозрил ее в наркотической ломке, но затем постепенно успокоилась, и у нас даже завязался разговор за жизнь. Оказалось, что этой самой Твигги всего-то 16 лет, и я по-русски намекнул Валере про статью за совращение несовершеннолетних.

– Черт, я был уверен, ей лет 19–20, – разочарованно поскреб щетину сникший Воронин.

Его азарт как-то сразу поубавился, но провожать модель я доверил именно ему. Раз уж впрягся – сам и расхлебывай. Надеюсь, до интимной близости у них не дошло, во всяком случае своими сексуальными подвигами Валерка после этого вечера не хвастался.

Зато Твигги вскоре появилась на одном из наших концертов. Это я имел то ли счастье, то ли глупость во время посиделок в пабе пригласить ее на ближайшее выступление, чем девица не преминула воспользоваться. На тот же концерт пришел и Валерка, заодно познакомившийся за кулисами с моими музыкантами. Так и получилось, что в зале они тусили вместе с Твигги, и я видел невооруженным глазом, что Воронину доставляет удовольствие быть как бы парнем уже успевшей завоевать известность модели на этот вечер. И чего он в ней нашел? Кожа да кости.

А мы, кстати, презентовали народу новую вещь, стыренную мною из репертуара группы «Eurythmics». В оригинале «I saved the world today» пела Энни Леннокс, но в тексте песни ничто не указывало на половую принадлежность исполнителя. Так что я без зазрения совести все оставил как было, и публика приняла наше новое творение вполне благосклонно.

На наш концерт в «Palladium» Воронин заявился по моему приглашению уже без Твигги, которая была занята на съемках для какого-то модного журнала. Усадил одноклубника в третий ряд, заранее выбив у Эндрю контрамарку. В зале присутствовали и родители моих музыкантов, правда, вся эта «могучая кучка» расположилась на галерке. Там же сидел и Федулов, скромно попросивший контрамарочку на одну персону. Королевы не было, зато появился наш посол. Александра Алексеевича усадили в соседнюю с королевской ложу, он был вместе, как я догадался, с супругой – немолодой, но все еще довольно привлекательной женщиной, одетой скромно, но стильно.

Еще за пару часов до выступления мы познакомились с командой «Steampacket». Рода Стюарта – практически ровесника Егора Мальцева – я узнал сразу же, его внешность не менялась и десятилетия спустя, разве что добавлялось морщин.

– Нам очень приятно выступать вместе с вами, – заявил от лица «Steampacket» Джон Болдри.

– И нам тоже, – одарил я собеседника радушной улыбкой.

Ребята отыграли свои три песни, скажем так, нормально. Если не считать, что зрители постоянно вопили называние нашей группы, что нас и радовало, и немного смущало. Мы же свое полуторачасовое шоу перед переполненным залом отработали на одном дыхании. На фоне скрещенных серпа и молота – не той дешевой поделки с первого клубного концерта, а выполненной вполне профессионально 3-метровой инсталляции, где по краям серпа и молота мигали разноцветные лампочки. Я все диву давался, как лояльно к нам относятся власти, в частности администратор театра, позволяя демонстрировать символы коммунистического мира.

За кулисами после нашего триумфального выступления появились советский посол со своей супругой. Зашли выразить свое восхищение, и я подумал, что легенда о сыне САМОГО по-прежнему работает, раз Солдатов со мной общается чуть ли не на равных. Тут-то меня и озарила идея использовать его связи для продвижения идеи проведения фестиваля в Советском Союзе.

– Александр Алексеевич, вы же чуть ли не на короткой ноге с представителями британской власти, – отведя его в сторонку, доверительно сказал я. – Могу я попросить вас оказать посильную помощь в проведении музыкального фестиваля на Родине?

– Меня? Помилуйте, Егор, чем же я-то могу помочь? Я здесь, а фестиваль, если я ничего не путаю, планируется провести в СССР…

– Ничего не путаете, вот только мероприятие хотелось бы сделать международным, с привлечением ведущих британских артистов. У меня есть задумка посвятить его памяти арктических конвоев, чьи грузы в Великую Отечественную оказали существенную помощь СССР.

– Да-да, о конвоях я много читал, в том числе книгу Алистера Маклина «Корабль Его Величества „Улисс“». Соглашусь, северные конвои принесли немало пользы, но и стоили жизни многим английским морякам.

– Так вот, этот фестиваль по идее должен заинтересовать и наших, и англичан. Такая своего рода международная акция сплочения двух народов на почве военной истории в память о погибших моряках. Представляете – Магомаев, Кобзон, «The Beatles» на одной сцене… И все происходит на заполненной до отказа Дворцовой площади Санкт… Простите, Ленинграда.

– Почему именно Ленинград?

– Архангельск и Мурманск, согласитесь, еще не доросли до таких грандиозных фестивалей, хотя я бы лично с удовольствием сделал такой подарок жителям северных городов. А вот находящийся чуть южнее Ленинград – самое то. Культурная столица Советского Союза, практически на Балтийском море, к морякам имеет непосредственное отношение. И обязательно нужно будет пригласить ветеранов – английских моряков в первую очередь, а то они жалуются, что власти об их подвиге совсем не помнят.

– Соглашусь, в ваших словах есть логика. Но, даже если я уговорю того же Джеймса Вильсона, где гарантия, что сами английские музыканты захотят ехать в Советский Союз?

– Уверяю вас, Александр Алексеевич, многие захотят. Например, те же «The Beatles», во всяком случае, их лидер Джон Леннон лично мне высказывал намерение приехать в Советский Союз с концертами. А я со своей стороны попробую дозвониться до Екатерины Алексеевны и попросить ее заняться организацией фестиваля в Ленинграде. Ориентировочно хотелось бы провести его в отрезке после окончания чемпионата Англии и до старта чемпионата мира.

– Ладно, я не против, но учтите, что прежде, чем я обращусь к премьер-министру Великобритании, мне еще нужно будет согласовать свои действия с моим непосредственным руководством – министром иностранных дел СССР, которому, в свою очередь, придется тоже согласовывать…

– Это я все прекрасно понимаю, никуда от этого не денешься, Фурцева тоже будет звонить вышестоящему руководству, раз уж эта акция затрагивает вопросы международной политики. Будем верить в лучшее, Александр Алексеевич.

Тем же вечером я распечатал оба письма – от мамы и Лисенка, которые мне еще в театре за кулисами передал Федулов, избавив меня от необходимости посещения консульства.

Мать помимо прочего писала, что в последнее время дед себя чувствует не очень, положили в больницу, где она работала медсестрой, с диагнозом – атеросклероз. Лисенок, в свою очередь, информировала, как проходит беременность, и несколько абзацев отвела рассказу про повторную премьеру мюзикла «Notre-Dame de Paris», состоявшуюся в канун Нового года. Ленка как честный человек ходила по билету. Хотела попасть на премьеру, но не удалось – давка за билетами была жуткая. Еще задолго до премьеры слух о необычном мюзикле будоражил театральную Москву, так что в кассу сразу же выстроились длиннющие очереди. Да и на второй показ, состоявшийся через два дня, билет она достала только благодаря звонку Блантеру. Тот хотел ее вовсе провести бесплатно, но Ленка настояла на приобретении билета, благо что денег перед отъездом я ей оставил достаточно. А если точно, то три тысячи советских рублей. Матвей Исаакович подсуетился и выбил ей место во втором ряду, хоть и не по центру – там сидели представители Мосгорисполкома. Они, как ни странно, на премьеру тоже не попали, потому что на первом показе «блатные» места были заняты семейством Шелепиных и Фурцевой с дочерью и внучкой.

Впечатления от «Notre-Dame de Paris» у моей жены остались самые восторженные. Писала, что Адель в роли цыганки Эсмеральды выглядела великолепно. Впрочем, и остальные артисты не подкачали, особенно ей понравился Магомаев в роли Фролло. Гляди-ка, а на моей свадьбе Блантер не обмолвился, что задействовал Муслима. Хотя мы тогда не особо много успели поговорить. Что ж, хочется верить, что мюзиклу уготована долгая и счастливая жизнь.

А между тем, зная, что мой новый партнер по «Челси» – большой любитель почаевничать, затащил его как-то «Aldridge tea», похвалиться, где можно приобрести весьма хороший чай за весьма хорошую цену. Теперь у нас уже получились посиделки за чашкой чая на троих, хозяин заведения с удовольствием обратил свое внимание на еще одного слушателя, по новой принявшись пересказывать свою насыщенную событиями биографию. Поскольку мне слушать то же самое в уже который раз было неинтересно, я потягивал чай с овсяными печеньями и пялился в свежий номер «The Sun».

Валера же слушал с интересом в меру своего понимания английского и с разрешения мистера Олдриджа потягивал трубку. Что уж скрывать, не только британские, но и советские футболисты даже уровня сборной дымили через одного, и Воронин не был исключением. В Лондоне чуть ли не в первый же день он тут же отправился искать табачный магазин, чтобы затариться блоки сигаретами, которые в СССР можно было приобрести разве что в «Березке». Но, как мне позже рассказывал, увидел целую стену, отведенную под курительные трубки, и решил купить одну. Мол, всегда нравилось смотреть, как люди курят трубки, но ритм жизни футболиста тяготел к более мобильным сигаретам. А ту решил все же попробовать. Понравилось. И теперь он с трубкой не расставался, хотя для солидности ему явно не хватало живота а-ля Черчилль.

– Мистер Олдридж, – невежливо прервал я словоизлияния старика, – вы, конечно, не в курсе, но я и мои друзья планируем весной, ориентировочно в мае, организовать в Ленинграде музыкальный фестиваль, посвященный арктическим конвоям. И в планах пригласить на него английских моряков, тех, кто водил эти самые конвои. Согласились бы приехать на несколько дней в Советский Союз?

– Я?! Боже, сынок, ты меня просто огорошил, – растерянно пробормотал Олдридж. – Да конечно же, я с огромным удовольствием…

– Тогда я по мере сил постараюсь держать на контроле списки тех, кого отправят на фестиваль. А вы подумайте, на кого можно оставить магазин на время вашего отсутствия. Либо закрыть его вовсе на несколько дней…

– Так у меня есть же помощник, мой рассыльный! Санни всего 15 лет, но он весьма проворный малый, и я ему полностью доверяю. Думаю, он не откажется подменить меня на пару дней, хотя с разъездами по Лондону на это время ему придется повременить.

– Что ж, мистер Олдридж, я искренне надеюсь, что увижу вас на Дворцовой площади Ленинграда. Если, повторюсь, все пройдет как задумано.

А когда мы покинули это приятное заведение, Воронин, подняв воротник пальто, задумчиво сказал:

– Я тут все разбирался со своими чувствами, Егор, и понял, что ну ее – не в моем она вкусе.

– Ты про кого? – не понял я, занятый своими мыслями.

– Да про эту Твигги. Дите дитем, нимфетка! И я за ней, как какой-нибудь Гумберт за Лолитой, бегаю… Все же зрелые женщины меня больше привлекают. А с Твигги как-нибудь разберусь. Она мне тут позванивать начала, думаю, нужно ее вежливо отвадить, чтобы не обиделась.

– Вот это слова не мальчика, но мужа! – со смехом хлопнул я по плечу друга, и мы отправились в паб к Руперту Адамсу-младшему, провести свободный вечер за кружкой доброго пива и фирменной картошкой с рыбой.

Глава 18

Чем меньше времени оставалось до Кубка мира, тем более невменяемой становилась английская пресса. В футбольном смысле, конечно же. Вот и рождественский выпуск «Daily Express» был посвящен шансам команд выиграть заветный для британцев Кубок. Неудивительно, что на первое место авторы и приглашенные эксперты поставили Англию. Посчитали все факторы, которые могли бы поспособствовать успеху: и домашние стены, опытных и мастеровитых игроков, их великолепную сыгранность, тренера, и даже то, что ни разу не выигрывали мировое первенство. Мол, есть к чему стремиться.

Я, читая все это, машинально искал глазами, ну где же будет про королеву, которая лично вдохновит и одобрит славных английских парней на главное свершение в их жизни. Не нашел, по-видимому, у авторов еще все впереди, полгода осталось.

Кстати, мы, то есть сборная СССР, тоже участвуем в чемпионате мира. В последних матчах отборочного турнира победа над Данией и поражение с минимальным счетом от Уэльса, а в итоге первое место в группе. Про последний матч я даже читал в местной прессе. Прекрасная игра валлийцев: отчаянная борьба на всех участках поля, длинные, через все поле, передачи, тотальное господство в воздухе. Непрерывные удары из любой позиции, с любой дистанции, державшие отлично сыгравшего Кавазашвили в постоянном напряжении.

Гол первыми забили мы, Банишевский на 18-й минуте чуть ли не с 40 метров ударил и представьте, попал – 1:0. К чести хозяев, гол их не смутил, они продолжали гнуть свою линию, и уже через две минуты Вернон восстановил равновесие в счете. Ну а на 77-й минуте Олчерч вывел Уэльс вперед. В общем, британские газеты подвергли сборную СССР основательной, обоснованной и предметной критике. Я у Воронина спрашивал про эту игру, и он, немного скривившись, признался:

– Да уступили в игре головой… Ну, еще они нас перебегали, у нас ведь сезон уже к концу подходил, а они только в него вошли. Да еще Месхи с Метревели прихватили, дышать не давали, а Банишевский с Малофеевым, такое ощущение, первый раз друг друга увидели.

Так, ладно, что там дальше «Daily Express» пишет… На второе место ставят Бразилию, понятно, действующий чемпион, Пеле, бла-бла-бла, все понятно. Третье место отдают западным немцам, которые в моей реальности в финале уступили англичанам. А бразильцы вообще останутся без медалей. Пеле, вроде бы, приедет с травмой и то ли усугубит ее по ходу первенства, то ли его сразу сломают, точно не помню, но вот что чемпионат 1966 года будет не чемпионат великого бразильца – это точно.

Четвертое место ожидаемо – Испания. Действующий чемпион Европы, сыгранная сборная, даже я, пожалуй, соглашусь, хотя прекрасно помнил, что четвертыми стали советские футболисты, уступив третье место португальцам. Нас, кстати, британцы ставят на пятое место. Поглядим еще, надеюсь, смогу помочь сборной прыгнуть выше головы. Специалисты отмечают прекрасную вратарскую позицию, где господствует Яшин, упоминают о лидере защиты Шестерневе, Воронина, продемонстрировавшего в первых играх за «Челси» прекрасное видение поля и умение обострять игру… Ну и, наконец, те же самые специалисты высоко ставят нападение советской сборной особенно трио Месхи-Мальцев-Метревели. Но что меня особенно поразило – это рассуждение журналистов о возможном усилении нападения… Стрельцовым. Оказалось, Эдика помнят в Европе и неудивительно, что профессионалы считают, что он реально может усилить сборную.

На шестое место британцы поместили Португалию. Все комментарии к этой сборной сводились к обсуждению; способен ли обладатель «Золотого мяча» 1965 года повторить свои подвиги в сборной? Судя по комментариям журналистов, португальцы способны преподнести сюрприз.

А игра «Челси», кстати, с приходом Воронина стала напоминать прекрасно смазанный механизм. Дело в том, что соперники приноровились к играм против действующих чемпионов, а тренеры соперников давненько раскусили «секрет» тактики «Челси». Вместо того, чтобы крыть форвардов, какой-нибудь цепкий защитник прикреплялся за ключевым игроком «синих» Терри Венейблсом и не давал тому, что называется, «творить». Ударный Бриджес сразу останавливался, Грэма хватало лишь на дальние удары, а в отсутствии травмированного меня некому было работать на подборах. Дохерти пытался освежить состав, привлекая молодых игроков академии, но кардинально тактику не менял. Почему? Да потому что все было завязано на Венейблсе, тронь его – рухнет вся «вертикаль».

Можно, конечно, спросить, почему Дохерти не нашел для Венейблса другого применения в иной тактической схеме… Скорее всего, рука не поднималась прихлопнуть свое детище, по кирпичику выстраиваемое за прошедшие годы. «Челси» являлся его первым проектом, в который он вложился всеми душой и сердцем. Тяжело разрушать то, что построил и во что верил.

А что же сам Венейблс? А капитан «Челси» и так достиг своего потолка. Не имея скорости и дриблинга, на поле он включал мозг – немалое приложение к бешеной работоспособности. Распасовка и стандарты стали его коронкой и одним из символов «Челси», придававшими зрелищность игре в его исполнении.

Для Англии эта манера ведения игры была не то, чтобы неприемлема, но уж слишком показательно вычурна, что ли. В такой футбол не играла ни одна команда на Островах и трибуны «Стэмфорд Бридж» стала заполнять публика, которую можно назвать «нейтральной». К постоянным болельщикам команды, к этим пятнадцати-восемнадцати тысячам, которые рассматривали ФК «Челси», как часть судьбы и следовали постулатам брачных отношений… «и в горе и в радости, клянусь…», добавилась изрядная доля тех, кого кроме как шоу больше не интересовало ничего. В обойме болельщиков «Челси» стали массово появляться артисты и работники от кино и театра, комедианты, музыканты, художники и прочий ветреный народ, включая иностранцев, впервые вкусивших ногомяч именно на лондонском «Бридже», благо центральная Кингс-роуд была неподалеку. В СМИ эта тема усиленно муссировалась, становилась мейнстримом, что еще более подогревало интерес у «нейтральной» богемы к лагерю «Челси». Ну и мое присутствие в стане «Челси» привлекало какую-то часть авангардно мыслившей публики.

В чемпионате и Кубке Англии события развивались своим чередом. Особняком можно отметить встречу в третьем туре Кубка Англии с «Ливерпулем», да еще на «Энфилд Роуз». «Ливерпуль» под руководством Билла Шенкли сезона 1965/66 смотрелся весьма прилично, находился на подъеме, за последний месяц обыграв «синих» на «Стэмфорд Бридж», дважды «Арсенал», по разу «Лидс» и «Манчестер Юнайтед». Неудивительно, что мерсисайдцы шли на первом месте, впрочем, опережая нас всего на два очка.

Гол в ворота Бонетти «Ливерпуль» забил быстро – уже на второй минуте в своей обычной комбинационной манере. И даже мой ответный мяч пятью минутами позже после розыгрыша углового, поданного Ворониным, не смутил хозяев. Они не сомневались в своем превосходстве. Но победу праздновали мы – наш высокорослый защитник Рон Харрис переиграл кипера «Ливерпуля».

2 февраля 1966 года мы на своем поле принимали «Бенфику», ведомую «Черной жемчужиной» Эйсебио. Именно его нейтрализация стала главным достижением «Челси». Португалец не забил, но зато помог своим партнерам по нападению стать авторами голов. С его подач Аугушту и Торриш дважды посылали мячи в ворота Боннети. Правда, мы забили три благодаря точным ударам все того же Харриса, Воронина и Холлинса. Причем два после заработанных мною стандарта. Пресса была в восторге, но ответный матч вызывал у них понятную озабоченность, ведь фаворитом в нашей паре считались португальцы.

Но до ответной встречи с португальцами через месяц нас ждал футбольный марафон, пять матчей чемпионата и как минимум две игры Кубка Англии. Все матчи очень важны, так как президент клуба, тренер, болельщики ждали побед во всех трех турнирах. И вот началось…

Уже 5 февраля мы принимаем «Фулхэм». Победа 2:1, мячи у нас забили я и Эдди Маккриди, хорошо подключившийся к атаке на своем левом фланге. 12 февраля в четвертом раунде Кубка принимаем «Лидс Юнайтед». Это была настоящая битва! «Грязный Лидс» с бедного севера бился с аристократами «Челси» с зажиточного юга – именно так это преподносила местная пресса. Худые против ожиревших. Обиженные и угнетенные против непрошеных оккупантов. Сермяжная правда-матка против изощренной лжи.

Лондонский футбольный ежемесячник «Saturday Comes» адаптировал вышеизложенное и описал две команды так: «„Челси“ – это „Битлз“, чисто выбриты, привлекательные и модные. „Лидс“ же – „Роллинг Стоунз“ – неприветливые, сексуальные и склонные к насилию». И это несмотря на то, что настоящие «Битлз» посещали разве что ливерпульские дерби с участием «Эвертона», а склонные к насилию «Стоунз» гробили драгоценные голосовые связки как раз на «Стэмфорд Бридж».

Матч был равный, и хозяева имели столько же шансов счет увеличить, сколько гости – сравнять. Одно остается неоспоримым – фантастически надежная игра в воротах Питера Бонетти. Его сэйвы, на чистых рефлексах, оставляли противника в недоумении, а наших болельщиков заходится в экстазе. Единственный мяч в ворота «Лидса» на 2-й минуте забил Воронин прекрасным ударом со штрафного.

«The Times», обозреватель которой явно не симпатизировал «Челси», написал: «Я множество раз видел „Лидс“ в прошлом. Но никогда не видел, что бы они играли лучше и проиграли. Это была война на истощение – трижды штанга спасала ворота Бонетти, а он сам, зеленым кузнечиком прыгал из угла в угол, вытаскивая самые сложные мячи. Три раза – не повезло?!! Однажды Бойл спас „Челси“, когда и Бонетти оказался бессилен. „Лидс“ упустили только первую пятиминутку, а расплатились обидным поражением. Где справедливость?».

Пока «Лидс» на газетных полях искал справедливости, к нам в гости заглянули земляки «канониры». Воронин принял участие в забитом мяче, сделав перехват в центре поля и отпасовав на Грэма. А я, получив от Джорджа передачу, сделал из защитников «шашлык». То есть нанизал их на виртуальный шампур во время движения вдоль линии штрафной, а затем пробил в противоход голкиперу. Скромная победа 1:0.

Кстати, порадовала предматчевая программка, разродившаяся панегириком в честь тренеров «синих» Тома Дохерти и Тэда Дрейка, назвав их «от кости к кости, плоть от плоти» – производным «романтического» футбола «Арсенала», где они в свое время, напитавшись чудесного нектара абсолютно божественной философии игры в футбол, успешно претворяли полученные идеи, увы, не на «Эйвори». Ничего не понял, или программку нам писал «Арсенал»? Да и еще один знаковый момент – на поле с капитанской повязкой нас вывел Рон Харрис.

Венейблс в игре «Челси» все более отходил на второй план. Что стало причиной этому – недовольство тренера, появление Воронина, непопадание в сборную, или личные причины (он наконец женился на своей подруге Кристине), но знаковым моментом для раздевалки стало то, что даже комментарии Терри, которыми он раньше сопровождал речь тренера, перестали выводить Дохерти из себя. Он их просто игнорировал, и это подавляло Венейблса больше, чем крик разгневанного тренера.

Закономерным итогом стала игра с «черными котами» из Сандерленда 22 февраля. Терри остался в запасе и Воронин получил всю середину поля в свое распоряжение. Победа со счетом 3:0 при непосредственном участии Валеры потушила споры о правильности тренерского решения.

26 февраля мы выходили на поле «Гудисон Парк» уже зная, что лидер чемпионата «Ливерпуль» оступился на «Фулхэме». Мы отставали от него на одно очко, и поэтому в случае победы выходили на чистое первое место. Тем более неприятно было пропустить уже к 22-й минуте от лучшего бомбардира «ирисок» Фреда Пикеринга два мяча. Казалось, что критики Дохерти за отказ от использования Венейблса уже потирали руки. Но на 42-й минуте Воронин со штрафного, рикошетом от стенки забивает гол. Во втором тайме, после накачки Дохерти, мы буквально изжевали «Эвертон», забив три мяча – мой дубль и гол Грэма подвели черту под этим фееричным матчем.

5 марта «Челси» в пятом раунде Кубка Англии принимал скромный «Шрусбери Таун» буквально прихлопнув его – 3:0. И все мысли у игроков и болельщиков были уже далеко в Португалии, где 9 марта нас ждала разъяренная поражением в первой игре «Бенфика».

Сказать, что это была рубка, значит, не сказать ничего. На поле разве что искры не летели. Переполненный «Игрежа де Носса да Луш» просто ревел все 90 минут. Эйсебио был просто неудержим, уже на 33-й минуте за «фол последней надежды» против «черной жемчужины» был удален Рон Харрис. К тому моменту на табло все еще красовались нули, и получившая небольшой численный перевес «Бенфика» утроила свои усилия, пытаясь взломать оборону гостей. Особенно тяжко нам пришлось в начале второго тайма, когда однажды штанга спасла «Челси» от пропущенного гола после удара Аугушту. Тут-то мы и наказали слишком уж увлекшегося соперника. Я пасом вразрез вывел на ворота португальцев Грэма, изящно и совсем не по-английски перебросившего мяч через выскочившего ему навстречу голкипера хозяев.

К чести игроков «Бенфики», они не опустили руки, и в итоге были вознаграждены голом Эйсебио. Но до финального свистка оставалось всего две минуты, и мы сумели удержать счет, выводивший нас в полуфинале на белградский «Партизан».

А 17 марта я стал отцом! Об этом я узнал не из письма матери, которое пришло почти неделю спустя, а благодаря звонку Федулова.

– Егор, мои поздравления, у вас вчера ночью родился сын! – с такой радостью произнес консул, будто это был не мой, а его отпрыск. – Вес 3200, рост 52 см, роды прошли без осложнений, мать и новорожденный чувствуют себя хорошо… Егор, вы меня слышите, почему вы молчите?

– Слышу вас прекрасно, Леонид Ильич! – воскликнул я. – Просто переваривал услышанное. Спасибо огромное за такую новость, с меня коньяк!

Ну вот, Леха Лозовой, ты и наследил в прошлом. Пусть это семя не твое, а настоящего Егора Мальцева, однако руководил организмом в тот ответственный момент соития именно твой разум, так что по праву я могу теперь считать себя отцом парня. Кстати, Ленка была уверена, что будет дочка, даже имя придумала – Анастасия. А теперь нам придется выбирать имя пацану. Может, Лехой назвать, в честь… себя самого? Алексей Егорович… Или просто Лексей Егорыч, как будут звать в будущем, если, конечно, Лисенок согласится на это имя. Ну это мы с ней еще обсудим, а я сразу сел писать письмо жене, в котором выражал свой восторг по поводу такого события, признавался Ленке в любви навеки и обещал вырваться в Москву не позднее мая. По календарю последний матч чемпионата Англии мы играем 16 мая против «Астон Виллы». После чего команда будет распущена, игроки отправятся или в отпуска, или по сборным, готовиться к мундиале. И мне хотелось, чтобы и моя фамилия тоже значилась в списке тех, кто будет на полях Англии бороться за Кубок мира.

Между тем в преддверии полуфинальных баталий с «Партизаном» я созвонился-таки с Фурцевой, выложив ей свой план проведения на Дворцовой площади Питера международного благотворительного фестиваля, средства с которого пойдут на оказание помощи ветеранам Великой Отечественной. Рассказал про свой разговор с Солдатовым, что он тоже со своей стороны обещал помочь. Как-никак в последнее время внешняя политика советского государства направлена на разрядку международной напряженности, так сказать, перезагрузка. Хорошо еще, правда, что не Перестройка, чтобы этому плешивому пусто было. Впрочем, это я уже про себя подумал, сейчас Михал Сергеич, небось, у себя на Ставрополье в крайкоме КПСС трудится.

Екатерина Алексеевна, узнав, что проведение фестиваля планируется всего-то через пару месяцев, поинтересовалась, почему я только сейчас ей об этом сообщаю? Знаю ли я, сколько еще всего придется согласовывать и сколько на это уйдет времени?!

– Екатерина Алексеевна, я все понимаю, но при желании вопрос можно утрясти за месяц. Уверен, с вашими организаторскими способностями и вашим пробивным характером вы легко этого сможете добиться.

Мой неуклюжий комплимент, возможно, все же возымел на Фурцеву какое-то действие. Во всяком случае, она пробурчала, что попробует, после чего мы с ней вежливо распрощались.

А вот хрен мне на глупую рожу! Я-то, умник, считал, что фестиваль почти уже в кармане, ладошки свои загребущие потирал, а тут кто-то наверху решил, что рановато проводить в нашей стране международное мероприятие такого уровня. Да и вообще, ты, мол, мальчик, играй – да не заигрывайся, знай свое место. Подозреваю, что тут не обошлось без участия самого Шелепина, может быть, его уже вконец достали слухи о нашем мнимом родстве.

Как бы там ни было, вместо этого на Центральном стадионе им. Ленина будет проводиться благотворительный фестиваль «Поможем детям Африки!» с участием звезд отечественной эстрады, и весь сбор пойдет, соответственно, в помощь голодающим африканским детишкам.

Нет, я понимаю, что наш народ уже приучен помогать кому угодно, только не себе, мать ее Тереза планетарного масштаба… Но в глубине души надеялся, что все эти идиотские фонды начнут постепенно вымирать, как доисторические ящеры. Вот когда у каждого советского человека в доме будет достаток, вот тогда и можно будет обратить свой взор на другие, менее успешные страны третьего, а то и четвертого мира. Сейчас же, в чем я был точно уверен, далеко не в каждой семье холодильник ломится от продуктов, да и сам холодильник еще является скорее предметом роскоши, чем первой необходимости. Хотя, пожалуй, это финский «Rosenlew» – предмет роскоши, ну еще, может быть, «ЗиС», а вот небольшой дребезжавший «Саратов» можно приобрести без особого ущерба для семейного бюджета. Правда, откладывать на покупку несколько месяцев все равно придется, если считать средний доход на семью из трех человек в триста рублей. Любим мы последнюю рубаху отдать какому-нибудь негру, а сами будем скакать голые, но счастливые.

И при этом получалось, что всю организацию на себя брало как раз министерство культуры СССР, а я был заявлен просто как один из участников. Мда, а чего я, собственно говоря, хотел? Что вокруг меня, как вокруг солнца, будут крутиться все планеты? Охолонись, Егорка! Играешь себе в Англии, песенки сочиняешь – вот и не дергайся, радуйся, что хотя бы в качестве участника пригласили. Как мне объяснили, учитывая мою большую загруженность в чемпионате Англии и Кубке чемпионов УЕФА, меня освободили от организационных вопросов. И даже учли, что последний тур мы играем 16 мая, а потому фестиваль пройдет 23 мая. Будет время и до Москвы долететь, и порепетировать.

Блин, вот кто меня за язык тянул, взял и наобещал мистеру Олдриджу молочные реки и кисельные берега, а на самом деле все выходит пшиком. Жалко старика, небось уже видит себя на VIP-трибуне или что там было бы на Дворцовой площади. Да и питерцев жалко, все Москве да Москве, а она уже и так зажралась.

Естественно, я через того же Федулова отправил целый список встречных вопросов. Например, выступаю я один или можно подтянуть всю группу? А что если я попробую организовать приезд «битлов»? До кучи я попросил озвучить весь список выступающих. А там в числе прочих оказались хорошо мне знакомые Кобзон, Магомаев, Хиль, Миансарова, Бернес, Пьеха, Клемент… Не обошлось без Клавдии Шульженко, Майи Кристалинской, оркестров под управлением Утесова и Лундстрема, эстрадный оркестр Рознера с солисткой Гюлли Чохели, ансамбль «Мелотон» и Аида Ведищева… Такой кондовый советский составчик. А где «Апогей», мать вашу? Где Адель, от которой половина Союза с ума сходит?! Все эти вопросы я в спешном порядке отправил на имя Фурцевой через Федулова, упросив того использовать диппочту ввиду решения вопроса государственной важности. Тот, видно, все еще считал меня приемным сына Шелепина, и не рискнул особо возражать.

А пока решался вопрос с составом участников, мы с Ворониным вовсю тащили «Челси» ко второму чемпионскому званию кряду, а я еще и параллельно упираясь рогом в Кубке чемпионов УЕФА. На Кубок Англии я, покумекав, просто забил, поняв, что на три турнира меня просто физически не хватит. Понимали это и другие футболисты «синих», да и Дохерти осознавал бесперспективность погони за тремя зайцами, и хотя вслух этого не говорил, но как бы намекал, что в Кубке Англии можно и не упираться.

А потому, забегая вперед, сообщу, что полуфинал Кубка против «Шеффилд Уэнсдей» в гостях мы слили. Понятно, не совсем уж пешком ходили, но и не рвали жилы, понимая, что вскоре нас ждет куда более важный матч – финал Кубка чемпионов против мадридского «Реала». Благо что полуфинальный барьер против «Партизана» мы со скрипом, но преодолели. В гостях сыграли – 1:1, а дома Венейблс реализовал пенальти за снос меня любимого в пределах штрафной – 1:0.

Так что мыслями мы были на брюссельском стадионе «Эйзель». Том самом, на котором почти двадцать лет спустя перед финальным матчем Кубка чемпионов между «Ювентусом» и «Ливерпулем» произойдет так называемая «Эйзельская трагедия». В той давке на фоне драки болельщиков рухнет стена и погребет под своими обломками 39 человек.

Об этом я старался не думать. Можно, конечно, как-то предупредить организаторов будущего финала, можно и чуть ближе заглянуть – в 1982-й, когда в давке на «Лужниках» погибло около 70 болельщиков «Спартака». Помню, что была осень, кажется октябрь, а играли с какой-то то ли голландской, то ли скандинавской командой. Но ведь я уже так поменял историю, что всех этих трагедий может и не произойти. И финал на «Эйзеле» может быть другим, а может и вообще на другом стадионе, и красно-белым вполне может достаться другой соперник, либо они вообще ни в каких международных кубках в те годы играть не будут. Что сейчас гадать, поживем – увидим.

Финал с «Реалом» приходился на 11 мая, как раз между двумя заключительными турами чемпионата Англии. 2-го и 7-го мая мы два матча подряд играли с командами из Шеффилда – «Шеффилд Уэнсдей» и «Шеффилд Юнайтед». Обе встречи закончились в нашу пользу, хотя и с минимальным перевесом, при этом, получается, отомстив «Уэнсдей» за недавнее поражение в Кубке Англии. Выигрывали на классе, понимая, что перед финалом Кубка чемпионов нужно беречь силы и здоровье, и таким образом, за матч до финиша чемпионата у нас был 2-очковый гандикап перед «Ливерпулем».

Но все наши мысли были о грядущем финале. Брюссель встретил нас солнечной погодой, температурой воздуха + 23 по Цельсию и легким ветерком. Утром, в день матча, мы вышли на поле, провели легкую разминку под прицелами фото и телекамер. Ничего так газон, сойдет, примерно как на «Стэмфорд Бридж».

Вместе с нами прилетел и понемногу набирающий форму Тэмблинг. Понятно, что он даже не переодевался, но решил хотя бы морально поддержать. При этом невероятно переживал, что финал проходит без его участия. Да уж, не завидую я ему. Кто знает, выпадет ли Бобби еще подобная возможность. Скорее всего, вряд ли, насколько я знал историю «Челси». Но, с другой стороны, в команде есть звезда по имени Егор Мэлтсэфф, и если меня не попрут из команды, а в этом сезоне мы финишируем первыми в национальном первенстве, то и на следующий сезон у Тэмблинга будет возможность поиграть в самом престижном клубном турнире Европы.

На трибуны умудрилась проникнуть кучка приехавших из Лондона фанатов «Челси». Вечером их наверняка будет в сотни, тысячи раз больше, хотя мне, собственно, было по барабану, кто там за кого болеть будет. Я русский, играю за себя, за честь своей страны, хотя и с эмблемой «Челси». Вот если бы подъехало несколько автобусов советских болельщиков – тогда во мне что-то точно бы шевельнулось.

До меня явственно доносились вопли: «Парни, давайте покажите этим испанцам, что такое британский футбол!» А после тренировки по пути к выделенному нам автобусу меня обступили несколько местных поклонников музыки, умолявшими поставить автограф на обложках дисков моей группы. Приятно, однако, что и в Бельгии меня узнают.

Отель нам выделили вполне приличный – «Warwick Brussels – Grand Place». Если бы Воронин был заявлен на этот розыгрыш Кубка чемпионов, то нас бы, как обычно, поселили вместе. Но он остался в Лондоне, и пришлось делить номер с вратарем Бонетти. Тот уговорил меня и еще несколько ребят прогуляться по столице Бельгии. Сходили на площадь Гранд-Палас, посмотрели и на Писающего мальчика. Площадь окружена красивейшими старинными зданиями. Здание гильдий, Дом короля… Каждое из зданий, окружающих Гранд-Палас, имеет свое собственное название. Узнав, что одно из них называется «Лисенок», я прямо-таки просиял. Но и немного взгрустнулось. Быстрее бы в Москву попасть, увидеть любимую и понянчиться с малым. Хоть бы фотку его, что ли, прислали, оставил же им приличный фотоаппарат, а он так и пылится небось на полке… Хотя вообще-то в футляре, но все равно простаивает. А техника должна работать, этот закон я помнил с детства.

У продавца газет высмотрел местный спортивный еженедельник на французском. С этим языком у меня дела обстояли похуже, нежели с английским, но суть статьи некоего Жюля Вернье я понял: «Реал» однозначный фаворит, «Челси» может уповать только на благоприятное стечение обстоятельств и традиционную английскую неуступчивость. Тут трудно было с автором не согласиться.

За час до стартового свистка мы вновь прибыли на стадион. Народ уже запускали, но и снаружи его было достаточно. Нам пришлось продираться через коридор британских болельщиков, которых едва сдерживали представители местной полиции. Кто-то сумел дотянуться до меня и дернуть за рукав, после чего я ускорил шаг. А ну как прорвут оцепление? Так нас же на сувениры растащат! На предматчевой разминке по традиции заняли одну из двух половин футбольного поля. Я то и дело косился на противоположную, где эдак лениво пинали друг другу мячик звезды «Реала».

Пока в тренировочных костюмах, номеров с фамилиями не видно, но вон тот вроде похож на Пушкаша. Сколько же ему сейчас, легендарному венгру? По-моему, под сорок, а все еще вон, бодрячком.

Из статьи того же Вернье можно было сделать вывод, что сегодня вечером на поле у мадридцев обязаны выйти талантливый форвард Амансио, скоростной полузащитник Франсиско Хента, уругвайский защитник-костолом Хосе Сантамария Иглесиас… Еще бы знать, кто из них кто. А чтобы догадаться, что рядом задумчиво прохаживается наставник «сливочных» Мигель Муньос – тут не нужно было быть семи пядей во лбу. Весьма, кстати, смахивает и на Ярцева, и на большую ворону одновременно.

– Так, парни, закончили, уходим с поля! – командует помощник Дохерти.

Сам Томми появляется в раздевалке чуть позже нас, чувствуется, не находит себе места.

– Они нас постараются задавить с первых минут, – говорит Дохерти. – Не даем им прижать нас к воротам, играем жестко, но в пределах правил. Помните, парни, что на нас смотрит вся Британия! Возможно, больше такого шанса многим из нас не представится, можете умереть на поле, но выгрызть победу зубами!

Мотиватор, хе-хе… Хотя, честно сказать, я чувствовал серьезный мандраж. Коленки не тряслись, но сердце колотилось так, будто сейчас выскочит из груди. Перед финальным матчем олимпийского футбольного турнира так не колбасило, как сейчас. Смотрю на других ребят. Кто-то шепчет молитву, кто-то просто сидит, закрыв глаза, но видно, что равнодушных нет. Все на взводе, все рвутся в бой. Что ж, постараемся взять сегодня хваленый «Реал» если не мастерством, то характером.

Глава 19

Мать твою, какие же они техничные! Если бы не обязанность носиться по полю и делать что-то во благо «Челси», я бы просто встал где-нибудь в сторонке и наслаждался игрой звезд «Реала», чем сейчас и занимались болельщики на трибунах. По большей части, конечно же, испанские, или местные любители футбола, сочувствующие королевскому клубу. Но фанаты «Челси», которых тоже собралось немало, и среди которых был замечен премьер-министр Великобритании, неистово гнали своих любимцев вперед. И им – то есть мне и остальным парням в синих футболках – не оставалось ничего другого, как отдавать борьбе все силы, но пытаться на равных противостоять заведомому фавориту финального поединка за Кубок европейских чемпионов.

Но признаться, перейти на чужую половину поля нам в первые минуты почти не удавалось. Даже я больше вынужден был заниматься оборонительными действиями, нежели созидать в атаке. Хорошо еще, что Пит Бонетти поймал кураж и за первые 15 минут матча вытащил пару неберущихся мячей. Это еще Пушкаша на поле не было, Муньес решил выпустить сегодня в атакующую линию Амансио, Хенту, Гроссо и Веласкеса.

Но мы понимали, что долго так продолжаться не может, и к середине первого тайма сумели отодвинуть игру от своих ворот. Да и номинальные хозяева, коими в этот майский вечер считались мадридцы, ослабили натиск, устроив и себе, и нам небольшую передышку.

Первый удар в створ ворот соперника нанес Венейблс на 38-й минуте. Араквистан справился, да и удар, если честно, был так себе. Зато на последней минуте тайма нам удалась неплохая многоходовка. Начал ее Эдди Маккриди пасом на Фаскионе, тот в одно касание переправил круглого на Хинтона, и Марвин с линии штрафной залудил так, что штанга ворот Араквистана завибрировала. Но, к сожалению, только штанга, а не сетка ворот.

В перерыве Дохерти продолжал нас мотивировать, акцентируя внимание на том, что мало используем фланги. Мало, согласен. Вот только противостоял мне на моем фланге крайний защитник «сливочных» Пачин – прозвище Энрике Переса Диаса. Резкий, техничный, как и практически все испанцы, но при этом по жесткости не уступающий англичанам. Пару раз пытался от него оторваться, но тот вцепился в меня, словно бультерьер. Ладно, у нас есть еще целый тайм, чтобы попробовать что-то сделать на своем фланге.

Шанс мне представился на 63-й минуте. Бонетти рукой от своих ворот забросил в мою сторону мяч почти через полполя, я одним касанием пробросил его вперед, интуитивно чувствуя, что слева на меня по косой траектории несется Пачин. Если бы я был без мяча – убежал бы, а с мячом это уже превращалось в трудновыполнимую задачу.

А потому сам стал смещаться навстречу ему, и дождавшись, когда Пачин сблизится вплотную, резко остановился, крутанул «финт Зидана» и, оставив соперника за спиной, уже не сбавляя скорости помчался к штрафной площади «сливочных». Впереди оставался центральный защитник Санчис. Он осторожно пятился к своим воротам, выбирая момент, чтобы сделать рывок и выбить у меня мяч. Тормозить было нельзя, сзади как набравший ход локомотив мчался разозленный моим финтом Пачин. Ну и что мне оставалось делать, кроме как еще раз попробовать изобразить трюк памяти знаменитого французского полузащитника? Надо же, и Санчис купился!

Я обычно в такие напряженные моменты игры отвлекаюсь от происходящего на трибунах, но в тот момент явственно услышал, как стадион вздохнул в едином порыве. Впрочем, наслаждаться вздохами болельщиков было недосуг, так как все решали секунды, а передо мной, расставив руки в стороны, маячил Араквистана…

Вот что на следующий день писал главный редактор французского журнала «France Football» Габриэль Ано:

«То, с каким изяществом крайний полузащитник „Челси“ Егор Мальцев расправился с защитниками „Реала“ и сборной Испании, не может не вызвать восхищения. Причем расправился в издевательской манере, проделав один и тот же трюк сначала с Пачином, а затем и с Санчисом. Ну а заключительным аккордом этой небольшой футбольной пьесы стал удар под опорную ногу голкипера „сливочных“ Араквистаны. 1:0 – счет открыт!

Болельщики „Реала“ растеряны, впрочем, то же самое можно сказать и о футболистах королевского клуба. Но неугомонный Муньес гонит своих подопечных вперед, и вот уже голкиперу „Челси“ Бонетти в очередной раз приходится спасать свои ворота от неминуемого гола. Это Амансио был на острие атаки „Реала“, бил почти наверняка, но вратарь „синих“ в который уже раз за этот вечер продемонстрировал, что не зря занимает место в воротах своей команды. Валы атак на владения Бонетти накатывают один за другим, но оборона „Челси“ держится из последних сил. И вот звучит финальный свисток! 1:0, победа клуба из Лондона. Есть первый европейский титул в истории „Челси“!».

В «Хитроу» нас встречать собралась, такое ощущение, половина населения столицы объединенного королевства. Как-никак первый британский клуб, выигравший за пока еще 10-летнюю историю турнира этот трофей. Я так вообще стал национальным героем. Фото меня любимого, стоявшего на трапе с высоко поднятым над головой Кубком чемпионом, украсило первые полосы нескольких изданий. А «The Sun» вообще посвятило нашей победе разворот, при этом на целые полполосы раскидав осанны мастерству советских футболистов – Мальцева и Воронина. Если бы, мол, последний также участвовал в финальной баталии – преимущество английского клуба и вовсе было бы неоспоримым.

Хелен позвонила мне в первый же день после нашего возвращения из Брюсселя. Радовалась так, как будто это она выиграла Кубок чемпионов. Предложила отметить победу совместным посещением самого дорогого лондонского ресторана, обещая угощение за свой счет. Пришлось согласиться, хотя я предчувствовал, что расплачиваться придется мне. Все ж таки русские мужики в ином воспитаны получше хваленых лондонских денди.

Интервью для газет, радио и телевидения следовали одно за другим всю последующую неделю. Вся наша команда удостоилась аудиенции у премьер-министра и все игроки были награждены «Орденом Британской империи». Я же, не будучи гражданином Соединенного королевства, стал почетным кавалером, как в моей реальности Мстислав Ростропович и Василий Ливанов, вроде бы как за вклад в дружбу России и Великобритании. Побрякушка – а приятно. Когда уже меня на Родине чем-нибудь хорошим наградят? Интересно, если вдруг победим на Кубке мира – «Орден Ленина» вручат? В принципе, я бы согласился и без Героя соцтруда, на один орден.

Тут появился еще один повод для пристального внимания к «Челси» – победа в национальном первенстве. В заключительном туре чемпионата 16 мая мы сумели сломить сопротивление бирмингемской «Астон Виллы» и с отрывом в два очка от «Ливерпуля» заняли первое место.

Бонусом к победе от спонсоров и боссов клуба мы получили неплохие премиальные. После чего футболисты были распущены в отпуска, кроме Рона Харриса и Терри Венейблса, призванных под знамена сборной. При этом разногласия между Венейблсом и Дохерти достигли своего апогея, и такое ощущение, что двойной успех клуба на международном и внутреннем поприще этому только способствовал. Как бы там ни было, наш капитан решил сменить клубную прописку, тем более что руководство «Тоттенхэма» предлагало Мирсу за него серьезные отступные. Выбрав в противостоянии между тренером и игроком сторону Дохерти, босс «Челси» к тому же поимел неплохую прибыль с этой сделки.

Что касается наших с Ворониным контрактов, то со мной, по слухам, хотели продлить как минимум еще на год, но пока все находилось в стадии переговоров. Вроде как наша сторона предложила значительно повысить сумму контракта, а боссы лондонского клуба раздумывали над таким «заманчивым» предложением. Несмотря на договоренность с Федерацией футбола СССР, Дохерти и Мирс мечтали оставить и Воронина хотя бы на сезон, хотя Тэмблинг уже приступал к активным тренировкам. Но Ряшенцев с подачи руководителей «Торпедо» был непреклонен. Договаривались на полсезона – будьте добры! Советскому клубу он не меньше вашего нужен, а то вон без него торпедовцы только третье место в чемпионате СССР заняли. Кстати, Стрельцов стал лучшим бомбардиром советского футбольного первенства, наколотив 28 мячей. И, похоже, его кандидатура всерьез рассматривалась в качестве основного игрока сборной перед Кубком мира в Англии.

Между делом, пока мы в Брюсселе вымучивали победу в Кубке чемпионов, Валеру успели захомутать в фотомодели. Как я подозреваю, без участия Твигги тут не обошлось, хотя сам Воронин всячески доказывал, что к моменту, как поступило предложение сняться на обложку британской версии журнала «Vogue», он с девицей пару недель уже как не виделся. Естественно, сняться с разрешения советских кураторов. Еще бы не разрешили, когда издатель предлагает 10 тысяч фунтов, из которых Воронин получил… пятьсот. Остальное за вычетом подоходного налога ушло на счета торгпредства.

Но Валера и тому был рад. Мне кажется, он бы еще и сам доплатил, чтобы покрасоваться на глянцевой обложке модного таблоида с мячом и в костюме новаторского дизайна от какого-то молодого, но уже известного английского кутюрье.

– Вот, понимаешь, только карьера в модельном бизнесе в гору пошла, а приходится уже собирать манатки, – то ли притворно, то ли и в самом деле горестно вздыхал Воронин.

– Не расстраивайся, ты же берешь с собой десяток журналов, вот подсунешь их какому-нибудь Славе Зайцеву…

– Ага, и мое фото пойдет на обложку журнала «Работница»? Он же по женским нарядам специализируется!

– Ну, я для примера сказал, есть же в Союзе всякие дизайнеры одежды… Сейчас вроде как модельный бум начался, в связи с постановлениями ЦК КПСС о развитии частного бизнеса. Так что не пропадет твоя модельная внешность, а пока лучше думай о близящемся Кубке мира. Чувствует мое сердце, что мы можем удивить весь футбольный мир.

А я понемногу, похоже, становился миллионером. Это если судить по моему счету в советском торгпредстве, на который поступали авторские отчисления и доходы от продажи пластинок. Даже за вычетом подоходного налога на счету уже лежало более 600 тысяч фунтов, и сумма практически ежедневно увеличивалась благодаря ротации моих песен в радиоэфире и другими исполнителями. В Англии с этим было строго, не забалуешь, да и зарубежные радиостанции исправно отчисляли проценты.

Кстати, мы же с группой как-никак успели еще отсняться в студии музыкальной программы на BBC. По стилистике напоминало некогда популярную «Программу „А“», выходившую на отечественном ТВ в Перестройку и в начале 1990-х. В общем, записали там наш концерт хронометражем в полтора часа, состоявший из 11 песен и болтовни между их исполнением. Я правдами и неправдами выпросил одну из копий пленки, мне ее продали из-под полы, пришлось выложить ушлому режиссеру пару сотен фунтов. А что, оставлю себе на память, будет что сыну и внукам показать. Надеюсь, таможня не придерется, если я решу захватить пленку в Москву. Подсунуть Эле Беляевой, пусть у себя в «Музыкальном киоске» крутит хотя бы по одной песне. А что BBC может в суд подать… Хм, в мое время советские юристы всех на фиг посылали. А че, вон они, ракеты, в шахтах ждут команды «Старт». Хотите с ними познакомиться поближе? Не хотите? Ну а чего тогда скандал раздуваете из-за какой-то позаимствованной книжки-песни-видео-фото… Тут уж сами выбирайте вид интеллектуальной собственности. Лишь бы моя фамилия не всплыла, а то ведь тут, в Англии, могут и раком, как говорится, поставить. Но мы же русские – народ рисковый, где наша не пропадала!

Не покидала меня еще одна мысль… Во что вложить свои сбережения? Учитывая помимо валютного счета здесь еще и накопления в СССР, я реально входил в число легальных миллионеров, но наученный еще в той жизни горьким опытом всяких финансовых кризисов и девальваций, подумывал, что не мешало бы эти деньги пустить в оборот. Причем оборот этот желательно замутить на родине, куда я рано или поздно вернусь. Да и коситься меньше будут.

Может, приобрести десяток-другой квартир и сдавать их в аренду? Хотя не факт, что в Союзе сейчас дошло дело до приватизации и купли-продажи недвижимости, надо бы провентилировать этот вопрос, а то я тут немного отстал от советской действительности. В консульстве все больше про спорт, культуру и политику в наших газетах выискиваю. Или, может, лучше купить или вообще с нуля основать предприятие? Цех там какой-нибудь по пошиву одежды или обуви… Вообще-то конкуренция на этом рынке уже имеется, и я тут еще, самый умный, появлюсь.

Тут в какой-то момент меня озарило. А что если создать собственное издательство? Нет, на периодику я не замахивался, слишком уж тонкое дело, постоянный контроль соответствующих органов и так далее. А вот нормальными книгами самая читающая страна в мире обеспечена еще не в полной мере. Та же фантастика и приключенческая литература все еще являются дефицитом, тем более качественная зарубежная литература. Начну заключать эксклюзивные договора с авторами… Хотя, насколько помнится, раньше советские книжные издательства плевать хотели на авторские права тех же зарубежных писателей, мол, радуйтесь, Азимовы с Маркесами, что мы вообще знакомим советских читателей с вашим творчеством.

Опять же, рискованное предприятие в смысле, если вдруг в стране случится какой-нибудь катаклизм вроде революции. Это же ведь сразу отнимут, национализируют, и останешься с носом. В прежней-то истории наоборот, перешли от недоразвитого социализма к недоразвитому капитализму, а в этой, чего доброго, второй 17-й год случится. Но все же будем верить в лучшее, не станем воплощать свои похотливые бизнес-планы на чужбине. А значит, если я всерьез решил этим заняться, то в Союзе мне первым делом необходимо найти грамотного специалиста. Опять же, найти помещение, нанять штат, купить полиграфическое оборудование… Может, купить его здесь же, в Англии? Что-то мне подсказывало – здесь оно покачественнее будет. Правда, неизвестно еще, во сколько мне все это обойдется. А то ведь в целях экономии так и придется покупать отечественное.

Эту идею я обдумывал вплоть до посадки на рейс Лондон-Москва. В салоне я сидел рядом с Ворониным, нас многие узнавали, меня отдельно поздравляли с победой в Кубке европейских чемпионов. Понятно, что пассажиры такого самолета – не простые советские граждане, возвращающиеся из турпоездки, а по большей части посольские и консульские работники, сотрудники торгпредства, представители различных министерств и ведомств. Мне даже показалось, что я узнал пару лиц. Хотя вот, например, с нами в полном составе летела женская баскетбольная команда СССР, возвращавшаяся с ответного отборочного матча за выход на чемпионат Европы. Дома разгромили англичанок, и в гостях не оставили им шансов – 79:45. И все, невзирая на чины, подходили к нам, брали автографы, просили рассказать, каково это – играть финал столь престижного международного турнира.

При этом в самолете оказалось немало любителей моей музыки. Как среди соотечественников, так и среди англичан, летевших в Москву по своим делам. В общем, в полете мне выспаться не удалось.

В письме домой я предварительно предупредил, чтобы ни Лисенок, ни родные не дергались, встречать в аэропорту меня не надо, сам всех навещу. В том числе бабушку, которая после ухода деда жила одна. Да-да, се ля ви, как говорят французы, кто-то рождается – кто-то умирает. О смерти деда я узнал из последнего письма матери, полученного за неделю до отлета домой. Похоронили его на Пятницком кладбище. Как писала мама, недалеко от аллеи, где захоронен прах великого русского актера Михаила Семеновича Щепкина. Надо будет навестить деда, понятно, в сопровождении родственников, а то в одиночку его могилку искать запаришься.

Время, правда, было уже послеобеденное, поэтому я наметил на сегодня посещение Ленки и переезд в нашу квартиру. Первое время после родов она, понятно, жила с родителями, мать ей помогала управляться с младенцем. Сейчас, думаю, опыта поднабралась, и можно уже жить отдельно, тем более что, как следовало из того же материного письма, Катька с супругом в середине апреля благополучно освободили жилплощадь, переехав в новую кооперативную квартиру. А ключи от хаты я с собой в Лондон тогда увез, словно предчувствовал что-то, так что никого из-за ключей дергать не придется.

– Егорка! – повисла на меня жена, когда я объявился на пороге ее родового 2-комнатного гнезда.

– Привет, любимая, – прошептал я, нежно целуя Лисенка в губы, и при этом не обращая внимания на застенчиво топтавшихся позади нее тещу и тестя.

Некоторые женщины, родив, теряют в привлекательности, в том числе за счет лишних килограммов. А вот Лисенок, напротив, не только не поправилась, но, кажется, стала еще стройнее. Может быть, это было чисто визуальное впечатление, ведь когда я ее видел в последний раз, она все-таки находилась в положении.

Новость о переезде семейством жены была воспринята не то чтобы с энтузиазмом, но без слез и заламывания рук, мол, на кого же ты нас, дочка, покидаешь…

– Я всегда говорил, что молодые должны жить отдельно, – рассудительно вещал тесть. – Помнишь, как мы с тобой у твоих родителей четыре года мыкались?

– Ну и мыкались, что ж плохого? – отвечала теща мужу. – В тесноте да не в обиде.

– Ага, только твоя мама меня каждый день пилила, или забыла совсем?

– Ты давай на мою маму бочку-то не кати, мама у меня мировая, каждое воскресенье в гости приезжает, то варенья, то соленья привезет с дачи…

– Ну да, ну да… Мне мои нервы обходятся дороже, чем тещино варенье…

– Мама! Папа! Ну-ка прекращайте! – не выдержала Ленка. – И давайте мои вещи собирайте, Егорка говорит, что уже такси вызвал. А я пока Лешку соберу, он вроде спит пока…

– Все-таки Лехой назвала, – просиял я.

– Я же не могла пойти против воли моего мужа, – игриво улыбнулась жена.

– Ну тогда показывай это чудо.

Из вороха пеленок на меня глядела маленькая розовенькая физиономия. Ну как глядела… Лешка спал, забавно причмокивая соской размером чуть ли не на поллица, так что это я на него глядел, и все не мог наглядеться. Обалдеть, кто бы мог подумать! При этом я испытывал смешанные чувства. Ребенок рожден по моей инициативе, Алексея Лозового, но из семени Егора Мальцева, то есть как бы и мой, но как бы и нет. Ну на фиг, заморачиваться еще… Мой – и никаких гвоздей!

Мама и Катька с мужем сами приехали к нам вечером погостить, засиделись допоздна за накрытым на кухне столом. Мы с Лисенком периодически наведывались в спальню, где стояла Лехина кроватка, проверить, как он там, к тому же супруга кормила сына по часам. Причем грудью, хотя, зная ее размер, я был уверен, что придется кормить смесью. Ан нет, молоко появилось после родов, как по заказу, так что сын обещал вырасти на натуральном продукте.

На следующий день я съездил в училище, и договорился с Артыновой о сдаче выпускных экзаменов экстерном перед стартующим 12 июля Кубком мира, на который я всерьез планировал отправиться со сборной СССР.

– Егор, мы, конечно же, следим за твоими успехами как на футбольном поле, так и в музыке, – сказала мне на прощание Лариса Леонидовна. – Слышала, ты еще и отцом успел стать недавно. Поздравляю, искренне рада за тебя! Но мне кажется, ты себя загоняешь. Может быть, ты уверен, что сил хватит на все, и Фигаро тебе в подметки не годится, но поверь – рано или поздно эта гонка скажется на твоем или физическом, или психологическом состоянии. Если бы я была твой матерью, то в приказном порядке поставила бы перед выбором – музыка или спорт…

– Но вы, к сожалению, не моя мама, – с улыбкой сказал я. – Лариса Леонидовна, но если у меня и там хорошо получается, и там неплохо выходит… Да что там неплохо – отлично и в музыке, и в футболе! Что же делать-то? Я ведь себе не прощу, если, например, не помогу сборной добиться успеха на грядущем Кубке мира, а уж музыку я тем более не заброшу, она повсюду со мной.

– Тебе решать, Егор, – вздохнула директриса. – А с экзаменами, уверена, ты справишься. Литература есть соответствующая? Вот и хорошо, учи теорию.

Созвонились мы и с Ряшенцевым. От него узнал, что наставник сборной Николай Морозов хочет меня посмотреть в товарищеской игре со сборной Франции 5 июня. Хотя, казалось бы, что смотреть – неужели победа в финале Кубка европейских чемпионов, где я был признан лучшим игроком матча, не говорит сама за себя?! Но у меня тут наметилась серьезная конкуренция с Банишевским за место на правом фланге атаки, так что действительно, напомнить о себе лишний раз не помешает.

– Ты же ведь 1 июня на фестивале выступаешь? – уточнил Ряшенцев. – А на следующий день уже должен будешь оказаться в расположении сборной. Не знаю, может, Морозов еще какие-то коррективы внесет, но мне он говорил именно так. Впрочем, тебе лучше с ним самому встретиться или созвониться. Дать его номер?

– Да вроде у меня был, если только за последние пару лет не изменился.

– По-моему, не изменился. Ну тогда созвонитесь, и напрямую пообщаетесь.

Морозов подтвердил полученную от Ряшенцева информацию, мы договорились, что 2 июня я к 11 часам подъезжаю на тренировку сборной на стадион «Динамо» в полной боевой готовности.

– Ты как себя вообще чувствуешь? Нет расслабленности после победы в Кубке чемпионов?

– Расслабляться будем, Николай Петрович, когда Кубок мира выиграем, – самонадеянно заявил я.

– Ого, ну ты, я смотрю, оптимист! А то нам партия во главе с товарищем Шелепиным поставила задачу попасть в число призеров, мы уж думали, может, бронзовыми медалями ограничиться, а ты тут сразу на золотые замахнулся. Что ж, смелость, как известно, города берет.

После разговора с наставником сборной, добавившего мне положительных эмоций, набрал номер приемной Фурцевой. В ответ на свое письмо с вопросами я ничего не получил, так что настало время расставить все точки на «i» при личном общении. Представился и заявил, чтобы меня соединили с Екатериной Алексеевной, если она на месте. Через несколько секунд в трубке послышался сухой голос министра культуры СССР:

– Я вас слушаю, Егор Дмитриевич.

Ого, что это мы так официально? Не нравится мне это, ой не нравится.

– Екатерина Алексеевна, я по поводу музыкального фестиваля 1 июня…

– А что с ним не так?

– Ну, вам-то виднее, что не так, – внаглую пошел я в атаку. – Ладно, Господь с ними, голодающими детьми Африки, которых мы и в глаза не видели, в то время как ветеранов войны встречаем каждый день, и многим из них не помешала бы материальная помощь… Начальству, как говорится, виднее. Но по моему личному мнению, в числе участников фестиваля не хватает кое-каких исполнителей.

– И каких же, просветите меня, будьте добры. Вы-то вроде бы в списке присутствуете…

– Да, я-то присутствую, как ни странно, – невольно съязвил в трубку, – а вот ни «Апогей», ни Адель не присутствуют. И «НасТроение» там нет, я вполне мог бы выступить и со своей группой, и с ними. Я уж не говорю о том, что приезд английской группы «The Beatles» стал бы настоящей сенсацией фестиваля…

– Список составлялся комиссией по культуре при ЦК КПСС, и подписан ЛИЧНО товарищем Шелепиным¸ – отчеканила Фурцева, и даже отдаленный от нее десятками московских кварталов и километрами телефонного кабеля, я чувствовал неприятный холодок так явственно, будто сидел напротив. – Афиши уже расклеены по Москве, никто новые печатать не будет. И вообще, Егор Дмитриевич, вам не кажется, что вы слишком много на себя берете?

– Екатерина Алексеевна, сейчас не 37-й год, когда люди боялись рот открыть, а открывали те, кому было бы лучше помалкивать. И если я имею свою точку зрения, то вправе ее высказывать. По-моему, именно об этом говорил товарищ Шелепин на последнем съезде партии.

В отличие от многих футболистов и музыкантов, я все-таки иногда интересовался происходящим в стране, даже в Лондоне умудрялся почитывать советскую периодику благодаря появлениям в консульстве. Так что в этом плане был подкован не хуже какого-нибудь мелкого партийного деятеля.

– Я вижу, наш разговор зашел в тупик, товарищ Мальцев. Не вижу смысла продолжать этот бессмысленный диалог. Всю необходимую информацию о фестивале вы получите у секретаря, я сейчас вас на нее переключу. Всего вам хорошего!

В трубке щелкнуло, затем в мембране вновь послышался голос секретарши.

– Егор Дмитриевич, вы слушаете? Я вам сейчас объясню, где и когда состоится первый сбор участников фестиваля…

Сука! Вот же ведь сука! Я не находил себе места, сдерживаясь от выражений вслух лишь по причине присутствия здесь супруги и малыша. Неужто и впрямь сверху дали команду «Фас!». Да нет, тогда бы меня вообще на пушечный выстрел к фестивалю не подпустили, да и вариант с продлением контракта с «Челси» оказался бы под большим вопросом. Хотя далеко не факт, что продлят, процесс все еще вроде бы в стадии переговоров. Ряшенцев, опять же, общался со мной вполне нормально, да и не только он. Либо у Фурцевой ко мне личная неприязнь неожиданно развилась, и она прикладывает все силы, чтобы в меру возможностей ставить мне палки в колеса?

– Ежик, что-то случилось?

Я почувствовал легкое прикосновение пальцев к своей щеке и сразу на душе стало как-то легче.

– Да, фигня, рабочие вопросы, – улыбнулся я, сажая жену к себе на колени. – Слушай, Лешка спит?

– Ага, дрыхнет, я его только что накормила.

– А меня накормишь?

Я потянулся к разрезу ее халата, тут же шутливо получив по шаловливой руке.

– Молодой человек, что это вы себе позволяете?

– Я вообще-то, гражданочка, при исполнении. Ну-ка пройдемте в отделение, составим протокол.

Похоже, Ленка была не против. Подхватив супругу на руки, отнес ее во вторую спальню, где мы и предались разврату. А потом лежали в постели и болтали, а еще я взял в руки гитару, которая дожидалась меня все это время из английской командировки, и негромко принялся петь «You're beautiful». Ленка в английском не была сильна как я, но кое-что понимала, да и весь мой вид кричал о том, что я влюблен в нее по уши. Так что не успел я отставить гитару в сторону, как она обвила руками мою шею и вновь увлекла в пучину сладострастия. Эх, случаются в жизни приятные моменты!

Книга III

Глава 1

В понедельник, 23 мая в 9.43 утра, находясь далеко не в самом лучшем настроении, я переступил порог здания Моссовета на Тверской. Настроение не поднимал даже находящийся во внутреннем кармане пиджака свежий номер еженедельника «Футбол», на обложке которого я красовался с Кубком европейских чемпионов в руках.

– Мальцев, Егор Дмитриевич, – хмуро кивнул я дежурному лейтенанту, сверявшемуся со списком приглашенных.

Впрочем, он меня и так узнал, вон как разулыбался. Либо футбольный фанат, либо музыкальный. Хотя моя физиономия в последние годы всем уже, наверное, примелькалась. И это только на газетных и журнальных полосах. А вдобавок какой-то кооператив начал клепать плакаты с изображением как меня отдельно, так и в составе моей группы, явно передрав их с конвертов пластинок. Причем как раз вышедших изначально в Англии, а затем по лицензии в СССР, о чем я узнал незадолго до отлета на родину. Вполне вероятно, что некий процент с пластинок, а возможно и плакатов даже капает мне в авторские. Ну если и нет – ничего страшного, переживем.

Не знаю как в провинции, а в Москве, кстати, в моду стали входить сумки-пакеты с красочными картинками, как это было в 70-е и 80-е годы в моей прошлой жизни. Так вот, дошло до того, что буквально вчера я узрел девицу с таким вот пакетом, и там тоже красовалась моя физиономия. Вот они, плоды всенародной славы!

– Вот здесь распишитесь, пожалуйста, – предложил мне лейтенант, с виду чуть постарше меня. – Спасибо, проходите, второй этаж, зал заседаний.

Я появился впритык, в зале уже собрался народ, все те, кто должен был принимать участие в грядущем фестивале. Участвовали, само собой, бесплатно, учитывая его благотворительный статус, а многие ведь, наверняка, от чистого сердца поддерживали цель акции – перевод собранных средств в помощь детям Африки.

– Егор, привет!

Кобзон крепко стиснул меня за предплечье, улыбаясь во весь рот. Силен, чертяка, недаром в юности боксом занимался, теперь еще, чего доброго, синяки останутся.

– О, смотрите, Егор Мальцев!

Это уже Магомаев оповестил всех присутствующих о моем появлении и тоже кинулся обниматься. Следом потянулись остальные: Хиль, Миансарова, Бернес, Пьеха, Клемент… В общем, все те, с кем мне довелось работать в качестве автора песен. Подошла и Кристалинская, до этого о чем-то мило общавшаяся с Клемент. Гуляев протянул свою крепкую ладонь, пророкотав сочным баритоном:

– Наслышаны, наслышаны! Сочту за честь лично познакомиться с юным дарованием.

Ведищева вежливо кивнула со своего места, Лундстрем приподнял брови. Шульженко и Зыкина, прервав беседу, скользнули по мне взглядом, а Утесов и вовсе сделал вид, что ничего не произошло. Рознер и Гюлли Чохели о чем-то так увлеченно беседовали в дальнем углу зала, что их тоже мое появление не затронуло.

– Как ты? Что нового в Лондоне? Расскажи, как гол «Реалу» забил…

Вопросы сыпались один за другим и, глядя на эти счастливые лица, мое настроение тоже улучшалось. Если мне нагадила в душу какая-то чиновница, это еще не повод, чтобы дуться на весь окружающий мир. Кстати, Фурцева тоже должна вроде бы заявиться на организационное собрание.

– Жаль, что финал Кубка чемпионов не показывали по телевидению, – подытожил Магомаев. – А я, если честно, из-за этого фестиваля гастроли по Средней Азии отменил. Представляешь, 12 городов за месяц, по три концерта в каждом городе.

– А что у вас, Муслим, нового с мюзиклом?

– Ты имеешь ввиду музыкальный спектакль «Собор Парижской Богоматери»? Все отлично, говорят, мы даже в Париж с ним поедем этим летом, сейчас идут переговоры с министерством культуры Франции. И да, пластинка с мюзиклом вышла, жаль, не догадался с собой захватить.

– Серьезно?! Поздравляю! А еще что нового?

– Второй диск у меня выходит на «Мелодии», а первый переиздан в Италии и Франции, там и твои песни есть. Ну, за Иосифом мне не угнаться, у него уже четвертый альбом печатается.

– Какие твои годы, Муслим, – рассмеялся Кобзон. – Тем более у меня тоже два сольника, как у тебя, а на двух пластинках я представлен в сборнике.

– Погоди, тогда я тебя опередил, получается! У меня-то три сборника и два сольника.

– Ну хватит вам тут… дисками меряться, – встрял Бернес. – Егор, давненько мы с тобой не виделись. Вижу, все у тебя хорошо?

– Да вроде как, Марк Наумович, пока не жалуемся. А вы как?

– Да и у нас потихоньку. Ты бы песню мне, что ли, какую написал, а то никто для меня, старика, писать не хочет.

– Это вы рано себя в старики записываете, в 54 года-то…

– А все равно, чувствуется, что организм изношен. Сердечко пошаливает, печень лечу, а то бы пригласил тебя посидеть в том же «Арагви». Когда был там последний раз, Аркадий твоими успехами интересовался. Они твой репертуар исправно исполняют, даже на английском, случается, заказывают.

Закончив общаться с Бернесом, подошел к скромно стоявшей в сторонке Клемент.

– О чем задумалась?

– Да дочка приболела, на мужа и маму оставила. Простыла где-то, вечно по лужам бегает, ноги мокрые, вот и насморк с кашлем… А ты, говорят, папой стал?

– Уже донесли? – не смог я сдержать улыбки.

– Не донесли, а рассказали, – тоже улыбнулась Лида. – Мальчик у вас, да? Как назвали?

– Лешкой.

– Лешей? Почему Лешей?

– Ну… Хорошее имя, космонавта Леонова, например, так звали.

– Это который в космос два года назад вышел? Ну тогда понятно.

Леонов в этой реальности и вправду в открытый космос вышел на год раньше, чем в моей. И вообще наша космонавтика, похоже, прогрессировала чуть быстрее, нежели в жизни Лозового. Не помню, если честно, когда на Луну был доставлен первый луноход, но явно позже, чем в этой реальности: советский луноход «Мир-1» исследовал кратеры спутника Земли уже в конце прошлого года.

– Вечером, получается, на «Красную стрелу» и домой? – теперь уже я задал вопрос.

– Да, практически ночью уже.

– А где будешь кантоваться все это время?

– Да сама пока не знаю. Так-то есть у меня в Москве подруга, но она в Сочи сейчас с семьей…

– Так давай у нас перекантуешься, а потом я тебя на такси отвезу на вокзал.

– Ой, неудобно как-то. Ты же человек женатый, тем более у вас ребенок маленький…

– Да ладно, не помешаешь, чай не на 10 квадратах ютимся, в 3-комнатной жируем, – ухмыльнулся я. – Заодно и с женой моей познакомишься, да и ей с тобой приятно познакомиться будет. Только у меня в 15 часов запись в программе «Клуб кинопутешествий», просили про Англию рассказать. Так что я тебя сначала домой к нам закину, посидим, потом уеду на телевидение, вернусь и вечером уже отвезу на вокзал. Кстати, по пути надо на рынок заехать и по магазинам пробежаться, жена тут мне написала, что купить нужно. Составишь компанию?

– Так уж и быть, – рассмеялась Лида, словно серебристые колокольчики рассыпались вокруг. – Делать-то все равно нечего. А ты на машине что ли?

– Неа, в Москве пока не успел обзавестись, а в Лондоне есть, так что сегодня передвигаемся исключительно на такси, как буржуи.

– Товарищи, рассаживаемся!

Команду дал какой-то лысоватый толстячок со сбитым набок галстуком, видно, из числа организаторов сегодняшнего сборища. Все стали занимать места. Я предпочел сесть подальше, в четвертый ряд, между Кристалинской и Хилем. Как только все расселись, открылась боковая дверь и оттуда цепочкой потянулись один за другим чиновники классического советского образца. Женщин, впрочем, было всего две – Фурцева и еще какая-то дородная тетка. Министр культуры заняла место посередине длинного стола на возвышении, рядом с худощавым чиновником, чье лицо мне показалось знакомым. Тонкий нос с горбинкой, очки, аккуратный пробор с проседью на правую сторону… Блин, явно знаю, кто это, а вот поди ж ты, вылетело из головы. Надо им подсказать, что в таких случаях можно ставить таблички с именами, а то сиди тут, гадай.

Именно с ним о чем-то пошепталась Фурцева, затем открыла принесенную с собой папку и принялась перебирать бумаги. Ее сосед озирал зал с таким видом, будто он следователь, а перед ним подозреваемые в массовых грабежах и убийствах. Народ в зале сидел тихо, разве что Утесов что-то негромко напевал вполголоса.

– Эдуард, а кто это слева, рядом с Фурцевой? – наклонившись к Хилю, прошептал я.

– Ты что, Суслова не узнал?! – в ответ прошептал Эдик.

– А-а-а, это который главный идеолог…

– Ну да, он и есть, Михаил Андреевич Суслов, секретарь ЦК КПСС. А справа от Екатерины Алексеевны сидит председатель исполнительного комитета Моссовета Промыслов. А еще правее…

– Понял, спасибо, дальше можешь не продолжать.

Гляди-ка ты, и как я мог забыть такую фигуру, «серого кардинала» советской политики, к мнению которого всегда прислушивался Брежнев. Помню, в моей реальности журнал «Life» как-то ехидно прошелся по Суслову, назвав его «истинным советским арийцем» и сопроводив фото идеолога шутовской характеристикой: «Характер нордический, стойкий. В личной жизни аскетичен. Беспощаден к врагам СССР». Может быть, в этой параллельной Вселенной он и не так силен, но все равно заправляет идеологией, а в данном случае может рулить Фурцевой, как моряк парусом. И что из этого могу извлечь я – это мы еще поглядим. Или, напротив, чем мне это может аукнуться. Во всяком случае, присутствие сегодня такой фигуры подчеркивает значимость грядущего мероприятия.

– Здравствуйте, товарищи, – не отрываясь от бумаг и не глядя в зал, вроде бы негромко произнесла Фурцева, но ее все прекрасно услышали. Акустика, на мой музыкальный, чуткий слух, здесь была неплохая.

– Вы все знаете, зачем мы здесь собрались, – тут она, наконец, подняла глаза в зал, мазнула взглядом по моему лицу. – На всякий случай напомню, что 1 июня, в Международный день защиты детей, на Центральном стадионе имени Владимира Ильича Ленина пройдет благотворительный фестиваль «Отдаю сердце детям Африки», и все собранные средства будут направлены в помощь голодающим детям Черного континента. Мероприятие более чем серьезное, привлечены лучшие творческие силы страны, и не только музыкальные. Перед началом фестиваля и после его окончания планируется также и грандиозная хореографическая композиция с участием около трех тысяч московских школьников. Здесь, кстати, присутствует режиссер мероприятия, Иосиф Михайлович Туманов, вот он, слева крайний, прошу любить и жаловать. Ну а сейчас я хочу предоставить слово моему заместителю, товарищу Баскакову, Владимиру Евтихиановичу, он расскажет все в деталях.

Ничего себе, ну и отчество! Язык сломаешь, пока выговоришь. Хотя вон Фурцева вроде ничего, справилась. Наверное, уже привыкла.

Баскаков уткнулся в бумаги и начал что-то бубнить себе под нос.

– Не слышно! – выкрикнул со своего места Утесов.

Замминистра вздрогнул, прочистил горло и начал по новой, уже громче и даже, как показалось, с выражением.

– Микрофон что ли не могли поставить, деятели, – пробормотал сидевший рядом Хиль.

Между тем Баскаков по пунктам излагал, как будет проходить мероприятие. То, что оно пройдет 1 июня, я уже знал. Теперь же выяснилось, что по причине трудовых будней начнется фестиваль в 19.00 по московскому времени. Запланирована – о как! – прямая трансляция на Советский Союз и страны социалистического содружества. Хотя, как мне кажется, тем же венграм, чехословакам, румынам и прочей братии будет глубоко наплевать на советских исполнителей. Ладно бы еще «Апогей» с Адель выступили, не говоря уже о «битлах»… До сих пор не пойму, с какого перепуга их не включили в состав исполнителей. Потому что «Апогей» поет на английском, а Адель слишком сексапильна? Разве что зарубежные телезрители только на меня и моих ребят клюнут. Так моя группа тоже англоязычная, если что. Но уж меня-то не могли не допустить, учитывая, от кого исходила идея фестиваля, хотя мою идею же и извратили, страшно даже представить, что там будет за показуха с этими танцами школьников.

– Теперь с товарищем Мальцевым, – вывел меня из ступора голос Баскакова. – Егор Дмитриевич, вы, как мы понимаем, будете выступать вместе со своим ансамблем… э-э-э… «Sickle & hammer»?

– Совершенно верно, – откликнулся я со своего места, с трудом удержавшись, чтобы не прыснуть над невнятным произношением моей группы.

– А члены вашего ансамбля, я так понимаю, еще не в Москве?

– Насколько я помню, министерство культуры СССР приобрело им билеты на самолет до столицы нашей Родины на 30 мая.

– Действительно, у меня же тут отмечено…

– Ну вот они и сидят на чемоданах, а 30-го рано утром вылет и днем они будут в Москве.

– Хорошо, вот тут у меня записано, что вы исполняете три композиции: «I surrender!», «Stairway to Heaven» и «All you need is love».

– Все верно. Я там еще указывал, что мне для одной из песен понадобится духовая секция. А по возможности и виолончелист.

– Да-да, есть такое. «Духовиков» вам, думаю, Леонид Осипович предоставит, это вы уже сами после обговорите, а насчет виолончелиста подумаем… Так, с вами понятно. Кто у нас тут следующий по списку… Ага, товарищ Гуляев, исполняет «Голубая тайга» и «Обнимая небо». А вы, Клавдия Ивановна, выступаете следом, исполняете «Давай закурим» и «Три вальса».

Шульженко согласно кивнула, отчего ее высокая прическа качнулась вперед-назад. Да-а, организаторы постарались начудить, устроили такую солянку…

– Дальше Людмила Зыкина… М-м-м, у вас, Людмила Георгиевна, «На побывку едет молодой моряк» и «Оренбургский пуховый платок». Следующим идет Марк Наумович с песнями «Темная ночь» и «Шаланды, полные кефали» из кинофильма «Два бойца». Далее оркестр под управлением товарища Утесова с песнями «Дорогие мои москвичи» и «Сердце, тебе не хочется покоя». Заканчивает наш фестиваль товарищ Кобзон с композициями «Белый свет» и «Не расстанусь с комсомолом».

Мать твою за ногу, ну это прямо какой-то партийный концерт получается! Приятно, конечно, что закрываться фестиваль будет якобы моей песней, но все же… Гимн Советского Союза, случайно, не планируется исполнять перед началом мероприятия? К счастью, выяснилось, что нет, до такого маразма организаторы не додумались.

– Может быть, у кого-то из присутствующих имеются вопросы? – спросил Суслов через сорок минут после начала заседания, когда вроде бы уже нам все разжевали и в рот положили.

Вот какой черт меня за язык дернул? Я и Лозовым, случалось, высовывался к месту и не к месту, за что неоднократно получал пряников, но видно, жизнь так ничему и не научила. Как бы там ни было, я, словно школьник, вытянул руку и громко заявил?

– У меня вопросы!

– У вас? Что ж, товарищ…

– Мальцев, – подсказала ему негромко Фурцева, неприязненно покосившись в мою сторону.

– Что ж, товарищ Мальцев, спрашивайте. Можете с места, либо добро пожаловать на трибуну.

Трибуна здесь и вправду имелась, с наполовину наполненным водой графином и чистым стаканом, все как положено. Чувствуя, что я совсем уже берега теряю, но с непреклонной, как мне казалось, решимостью на лице я отправился к трибуне.

– Еще раз здравствуйте, и если кто-то со мной по какой-то причине незнаком – меня зовут Егор Мальцев, – представился я.

– Да знаем мы тебя, знаем, – синхронно раздались голоса Магомаева, Кобзона и Хиля.

– Замечательно… Итак, уважаемые товарищи, у меня по поводу грядущего фестиваля есть несколько вопросов. Вот тут недавно в телефонном разговоре Екатерина Алексеевна ссылалась на некую комиссию по культуре при ЦК КПСС, якобы составлявшую список участников мероприятия, и который затем был подписан товарищем Шелепиным. Я ничего не имею ни против Иосифа Давыдовыча, ни против Клавдии Ивановны, ни против Леонида Осиповича… Пожалуйста, пусть будут все те, кто уже присутствует в этом списке. Но возникает резонный вопрос: почему в состав выступающих не внесены певица Адель и группа «Апогей»? То есть исполнители, чьи пластинки в Советском Союзе расходятся чуть ли не миллионными тиражами. Тем более это странно на фоне того, что билеты на фестиваль раскупаются, мягко говоря, со скрипом. А окажись на афишах имена Адель и группы «Апогей» – уверен, молодежь смела бы их за один день. Есть в зале представитель этой самой комиссии? Сможет он ответить на поставленный вопрос?

На несколько секунд в зале воцарилась такая тишина, что я услышал биение собственного сердца. Присутствующие однозначно впали в прострацию после такого спича, включая сидевших за столом. Я покосился на Фурцеву, та была бледна как смерть, только желваки ходили под пергаментной кожей. Суслов, напротив, выглядел невозмутимо, и при этом сверлил меня взглядом, от которого хотелось спрятаться за трибуну. Но я стоически выдержал этот взгляд.

– Екатерина Алексеевна, думаю, этот вопрос скорее вам адресован, потому что из комиссии сегодня здесь, как я догадываюсь, никто не присутствует, – сказал главный идеолог страны.

– Вы правы, Михаил Андреевич. Что ж, я отвечу… Список выступающих, Егор Дмитриевич, составлялся с учетом пожеланий советских граждан. Комиссия ориентировалась на письма, приходящие на радио и телевидение, а также к нам, в министерство культуры СССР.

– То есть вы хотите сказать, что «Апогей» и Адель, собирающие полные залы, видеть среди участников фестиваля никто не захотел? – поинтересовался я. – И даже всемирно известную группу «The Beatles», которая, как я упоминал в своем письме на ваш адрес, готова была приехать в Советский Союз?

– Да, на «битлов» я бы посмотрел, – негромко, но отчетливо протянул Магомаев. – А уж стоять с ними на одной сцене… Эх, мечты, мечты!

– Слышал я про этот коллектив, они там, на Западе, вроде как целые стадионы собирают и перед сильными мира сего выступают, – снова вклинился Суслов. – Но каков их репертуар?

– Нормальный репертуар, Михаил Андреевич, и про любовь поют, и про социальное неравенство, и про перекосы буржуазного мира. А их лидер Джон Леннон мне в открытую признавался в своих симпатиях к СССР. И после того, как я наобещал им выступление в Союзе, такое вот отношение к симпатизирующим нам музыкантам…

А я ведь действительно, можно сказать, наобещал. Буквально перед получением списка выступающих мы созвонились с Джоном, я и обмолвился, что фестиваль в Союзе обретает реальные очертания. Тот и заявил, мол, мы в последние месяцы немного отошли от концертной деятельности, пресытившись гастролями, и засели в студии на Эбби-роуд. Так что наш график не сильно пострадал бы, выползи мы из своей норы на пару-тройку дней в СССР. Опять же, впечатления, кто еще из западных музыкантов первой величины выступал на советской сцене? Прорыв «железного занавеса», как говорили в годы моей молодости, хотя сейчас занавес, пожалуй, был не такой уж и железный.

– Екатерина Алексеевна, вы-то что скажете? – обернулся к соседке Суслов.

Та выглядела немного растерянной, видно, не ожидала от меня такой эскапады.

– У нас все согласовано, времени до фестиваля остается всего неделя и что-то менять, я уверена, нецелесообразно, – проблеяла она, умудряясь при этом жечь меня холодным огнем своих глаз. Но я держался, не показывая, что мне очень даже сейчас не по себе.

– Можно я скажу? – привстал Утесов. – Только я с места.

– Да, конечно, Леонид Осипович, – благосклонно разрешил Суслов.

– По мне, так этот молодой человек говорит все верно. Я тоже в курсе, что билеты расходятся ни шатко, ни валко. В какой-то мере нам, представителям эстрады старшего поколения, это неприятно, но нужно уметь смотреть правде в глаза… Привлечь молодежную аудиторию могут как раз те исполнители, о которых упоминал Егор. И за оставшиеся дни, наверное, нужно что-то предпринять, чтобы спасти ситуацию. Можно, конечно, нагнать в организованном порядке школьников, хотя время концерта будет уже не совсем детское, или устроить принудительную продажу билетов на предприятиях под угрозой выговора, но согласитесь, все это будет показуха, как принято говорить в некоторых кругах. Зачем нам позориться на весь мир?

Вот уж не ожидал, что Утесов встанет на мою сторону. Мне он, напротив, казался этаким самовлюбленным старпером, посматривавшим на более молодых музыкантов свысока. Да и по воспоминаниям тех, кто его хорошо знал – мне самому, будучи Лозовым, не довелось близко сойтись с Леонидом Осиповичем – старик был весьма вредным. Но сейчас он явно играл на моей стороне.

Для Фурцевой такой выпад знаменитого артиста стал своего рода надгробной плитой. Она разом сникла, взгляд ее потух, а пальцы мелко тряслись, словно она пришла на заседание с дикого бодуна.

Суслов же, напротив, выглядел совершенно спокойным.

– Что ж, товарищи, – сказал он, поправив очки, – я вижу, у нас тут сложилась любопытная ситуация, столкновение, скажем так, противоположно полярных мнений. И сейчас решить этот вопрос с кондачка вряд ли получится. Согласен, времени мало, но все же нам нужен хотя бы день, чтобы прийти к какому-то решению. Вы согласны, Екатерина Алексеевна?

– Что? А, да, конечно, – засуетилась министр культуры.

– Ну и хорошо. Тогда все можете быть свободны, работайте по утвержденному плану, а мы с товарищем Фурцевой и другими товарищами еще посидим, подумаем, как нам быть с фестивалем… Вы тоже свободны, товарищ Мальцев.

На выходе из зала меня тормознул Утесов:

– Егор, духовая секция, говоришь, нужна?

– Ага, парочка ребят с тромбонами пришлась бы кстати.

– Обеспечим. У тебя когда первая репетиция, а то я что-то прослушал?..

– Первая – 30 мая, в ДК «Красный Октябрь» на Вишневой, в семь вечера. На следующий день, если я правильно понял Баскакова, там же в 12 часов начнется генеральная.

– Что ж, подгоню пару тромбонистов 30-го, к семи вечера.

Не успели мы попрощаться, как рядом нарисовался Магомаев.

– Ну ты молодец, врезал министерше так, что даже мне стало не по себе, – похвалил меня Муслим. – А ты что, правда с «битлами» договорился?

– Ага, с Джоном Ленноном, мы с ним как-то более-менее сошлись, – ответил я, кивая ожидавшей меня неподалеку Клемент.

– Ого, ну ты вообще зверь! Давай, стой на своем, вези их к нам, хочется вживую на этих ребят посмотреть, чем они так хороши, что целые стадионы собирают.

– Если привезу – познакомишься с ними лично… Кстати, не знаешь, с какого перепугу Фурцева на меня так ополчилась?

– Да она вообще в последнее время малость не в себе, после того, как дочку с того света еле вытащили.

– В смысле?

– Так вены резала, вроде как из-за несчастной любви, это при живом-то муже. Семья министра пример должна подавать, а у нее вон какой бедлам творится.

– А… это…, – у меня во рту тут же пересохло, я кое-как сглотнул слюну, прежде чем продолжить. – Из-за кого она вены-то резала, неизвестно?

– Да кто ж знает… Ну уж, наверное, не из-за нас с тобой.

Блин, вот тут бы я, пожалуй, еще поспорил. Потому что, если все-таки из-за меня, то кое-какие детали этого пазла вставали на свои места.

Явление дома меня, загруженного продуктами, вместе с Лидой Клемент стало для супруги неожиданностью.

– Ой, я же не одета, – засуетилась она, запахивая свой тонкий халатик.

– Да ладно, чай не комиссия партконтроля пришла. Знакомься, это Лида Клемент, ты вообще-то ее должна знать. А это моя супруга Елена.

– Привет!

– Здрассти…

– Ну вот и познакомились! Лида побудет у нас до вечера, если ты не против, а вечером я отвезу ее на вокзал, посажу на «Красную стрелу». Ей просто перекантоваться негде до отъезда в Питер. Ленок, покорми, будь другом, гостью, а мне уже нужно на телевидение ехать.

– Да я не голодна, Егор…

– Еще как голодна! Последний раз нормально дома небось ела, еще вчера? То-то и оно. Ленчик, накорми ее так, чтобы она из-за стола еле выбралась. А я до вечера поговею, аппетит нагуляю, некогда мне уже.

– Будет исполнено, мон женераль, – шутливо козырнула супруга. – Лида, пойдемте на кухню, я как раз борщ сварила, а еще блины с утра напекла, накормлю вас до отвала.

– Ой, да я не хочу есть…

– Нет уж, от Елены Мальцевой голодным еще никто не уходил! Так что милости прошу на кухню!

На телевидение я успел за час до начала записи программы. Гример привела меня в божеский вид, хотя, как по мне, я и так выглядел ничего. Там же, за кулисами, столкнулся с Василием Шукшиным, тот тоже сегодня был гостем «Кинопанорамы». Его фильм «Живет такой парень» вышел пару лет назад, рассказы и повести публиковались в ведущих журналах страны, неудивительно, что Василий Макаревич стал гостем популярной телепередачи. Хотя сам Шукшин предложил обращаться к нему по имени и вообще для удобства перейти на «ты». Поболтали, благо имелось немного времени в запасе, Шукшин рассказал о своих планах, я поделился своими. Шукшин мне и раньше импонировал, жаль, что так рано ушел из жизни, и при личном знакомстве положительное мнение о нем только укрепилось. Классный мужик, простой, но с характерной крестьянской хитрецой, и этот его знаменитый прищур…

Наконец меня препроводили в студию, усадили за другой край стола напротив ведущего «Клуба кинопутешественников» Владимира Шнейдерова, с которым мы обменялись приветствиями. На мне сошлись объективы нескольких камер и лучи софитов.

– Егор Дмитриевич, надеюсь, вы подготовили какой-никакой спич? – поинтересовался Владимир Адольфович.

– Ну мы же договаривались, что это будет своего рода интервью, ответ-вопрос. Вот вы и будете спрашивать, а я отвечать. А уж нескромных вопросов, надеюсь, не последует. Хотя если нужно, я могу ответить на практически любой вопрос.

– Нет-нет, что вы, – улыбнулся Шнейдеров. – Все будет в рамках приличия.

Действительно, разговор получился вполне пристойным, но в то же время собеседник так строил беседу, что ответы на вопросы получались разнообразными и интересными. Тем более что и мне было что рассказать о Лондоне, Англии и Брюсселе, хотя футбольной составляющие мы коснулись мимоходом. Да и музыкальной тоже, раз уж речь шла о путешествиях. Я же, будучи личностью разносторонней, осмотрел практически все достопримечательности Лондона, привез с собой кучу снимков, которые оператор снимал крупным планом. Причем снимки были уже цветные, а вот передача все еще черно-белой, так что весь колорит передать не удалось.

Интересно, думалось мне, не поменяйся политика партии в чуть более либеральную сторону – разрешили бы мне вот так сидеть в студии одной из самых популярных телепрограмм и рассказывать о лондонской жизни. Хотя, справедливости ради нужно отметить, что в рассказе о бытовухе и прочем я осветил не только положительные, но и отрицательные стороны жизни за границей, которых тоже хватало. Если уж быть объективным – то до конца.

– Когда теперь покажут меня любимого? – спросил я на прощание у Шнейдерова.

– В это воскресенье и покажем, чего тянуть-то. Как раз накануне вашего музыкального фестиваля.

– У меня еще к вам один вопрос, Владимир Адольфович…

– Слушаю внимательно, юноша.

– Как мне найти Элеонору Беляеву или кого-то из ее непосредственного руководства?

– Элечку? Так вам повезло, она сейчас в соседней студии как раз должна записывать программу. Лизочка, не сочтите за труд, проводите, пожалуйста, молодого человека к Элеоноре Валериановне.

Правда, сразу торкнуться к телеведущей не удалось. Освободилась она минут через двадцать. Выйдя в коридор и увидев меня, улыбнулась:

– А я вас узнала, вы Егор Мальцев!

– И я вас узнал, вы – Элеонора Беляева.

Оба рассмеялись, затем я открыл портфель и извлек из него бобину с той самой пленкой с записью нашего выступления на BBC. Протянул Беляевой.

– Что это?

– Это, Элеонора Валериановна, копия студийного выступления моей группы в студии телеканала BBC. Скажу честно, копию мне сделали тайком от местного телевизионного руководства. Я подумал, что что-то из этого можно позаимствовать для вашей программы, сделать, может быть, какие-то нарезки. У вас же ведь в финале программы идет ролик с популярной музыкой? Ну вот, может быть, и наше творчество вас заинтересует.

– Спасибо, Егор, ваше творчество меня давно интересует, особенно в составе трио «НасТроение». Но и англоязычные песни довольно симпатичны, я с удовольствием сама смотрела ваше выступление на фестивале в Лондоне… Знаете что, давайте я у вас заберу эту запись, и покажу ее главному редактору музыкальных программ Центрального телевидения. Если он одобрит – сюжет или несколько сюжетов пройдут в эфире. Плохо, конечно, что это не лицензионная запись, но… – тут она вздохнула, – как говорится, не в первый и не в последний раз.

Приехал домой голодным как волк, но не успел сбросить ботинки, как Ленка огорошила:

– Егор, тебе звонили из приемной товарища Суслова. Просили завтра по возможности приехать на прием к 11 часам, с паспортом. Адрес я тут записала на листочке…

Мда, приплыли! Что ж это от меня понадобилось главному идеологу СССР? Вот и думай, то ли по головке погладят, то ли ремнем по жопе… Хочется верить, что все же первое.

Глава 2

Дом № 4 на Старой площади впустил меня в свое чрево, словно кит из библейской мифологии, поглотивший Иону. Правда, Иона молился в чреве кита трое суток, прежде чем морское млекопитающее извергло его из себя, я же надеялся, что выберусь из этого дома в более сжатые сроки.

– Кабинет № 2, пятый этаж, лифт налево, – козырнул майор, возвращая мне паспорт.

Полы в здании были устланы красными ковровыми дорожками, по которым изредка перемещались чиновники в строгих деловых костюмах. По одной из таких дорожек я и добрел до кабинета № 2, вернее, до приемной этого самого кабинета, в которой меня встретила немолодая женщина, строго глянувшая в мою сторону поверх очков.

– Товарищ Мальцев? Все верно, вам назначено на 11 часов. Время без пяти минут, присядьте пока, Михаил Андреевич любит точность.

– Точность – вежливость королей, – решил я блеснуть эрудицией, но секретарша мое остроумие проигнорировала, вернувшись к своим документам.

Ровно через пять минут она прервала работу и нажала кнопку селектора:

– Михаил Андреевич, к вам товарищ Мальцев.

– Пусть заходит, – прошуршало в динамике, и секретарша, снова глянув на меня поверх очков, кивнула в сторону двери.

Будучи атеистом, я все же мысленно перекрестился, прежде чем переступить порог кабинета. Ух ты, какой здесь сухой и жаркий воздух, почти пустыня. Хотя, учитывая мифическую боязнь Сусловым сырости, немудрено, что ему здесь создали такой микроклимат при помощи вполне неслышно работающих обогревателей и вентиляции. Небось, и знаменитые калоши где-нибудь в шкафу стоят, дожидаются осенней слякоти.

Убранство кабинета выглядело, можно сказать, спартанским. Куда до тех шика и блеска, которые довелось видеть Алексею Лозовому в кабинетах намного более мелких начальников в постперестроечные времена. Так что Суслов по сравнению с чинушами и тем более бизнесменами конца XX – начала XXI века выглядел настоящим аскетом.

Напротив входа – стол, за которым на скромном кресле, больше похожeм на стул с мягкой обивкой, выпрямив спину, сидел хозяин кабинета. Взгляд поверх очков точно такой же, как у его секретарши, они тут по одному архетипу, что ли, подобраны? Костюмчик на Суслове явно не из бутика, заметны даже легкие потертости на локтях, но в целом все чистенько и отутюжено.

На столе – позавчерашний номер «Комсомолки» с моим интервью, причем (вероятно, сделано это было преднамеренно) газета оказалась раскрыта как раз на том самом развороте, и я увидел фото со своей счастливой физиономией.

Сзади Михаила Андреевича на стене – портрет Ленина. Чуть левее – Шелепина. На правой стене рядышком друг с другом висели два «неразлучника» – Маркс и Энгельс. Книжный шкаф забит собраниями сочинений «кого надо». Ни цветов тебе, ни картин, ни мягких диванов… Разве что выполненный из яшмы красивый письменный набор с чернильницей, с золоченной надписью: «Товарищу Суслову М. А. от мастеров Колывани». Таким и черепушку разбить можно при желании. Надеюсь, моя голова сегодня не пострадает, хотя кто знает, что на уме у этих «небожителей».

– Здравствуйте, товарищ Мальцев, – приподнялся Суслов, протягивая мне свою сухопарую ладонь. – Присаживайтесь. Чай, кофе? Сигарет не предлагаю, учитывая ваше спортивное настоящее. Я, признаться, и сам не курю, и наш ЦК пытаюсь отучить. Но, сами понимаете, многие из членов Центрального Комитета – фронтовики, а фронтовые привычки так просто не искоренить.

– Спасибо, можно зеленый чай с лимоном, если есть, конечно.

– Есть и зеленый, я сам его уважаю, причем из дружественного нам Китая. Говорят, полезен очень.

Хе, удивил! Надо было из Англии чайку-то привезти, сам бы его угостил.

Дав указания секретарше, Михаил Андреевич кивнул на разворот «Комсомолки».

– Читал, довольно интересное интервью. Мне вот как-то не довелось лично пообщаться с английской королевой, как она вам показалась?

– Как женщина или как королева? – на всякий случай уточнил я с самым серьезным выражением на лице.

– А вы шутник, Егор Дмитриевич, – хмыкнул Суслов и снова посерзъенел. – Солдатов мне рассказывал, что на приеме в Букингемском дворце вы держались достойно.

– Так ведь старался не уронить честь советского спорта, Михаил Андреевич.

– Я в курсе, что вам это удается, вы же теперь ведущий игрок команды, выигравшей… э-э-э…

– Кубок европейских чемпионов, – подсказал я.

– Ну да, точно. Я-то футболом никогда особенно не интересовался, но благодаря вашим успехам стал почитывать спортивную периодику… А, вот и наш чай. Спасибо, Вера Алексеевна, можете быть свободны.

На столе после ухода секретарши остались две наполненные дымящимся, пахучим напитком чашки на блюдцах, вазочка с сахаром, розетка с вишневым вареньем и небольшая тарелочка с печеньями и конфетами.

– Угощайтесь, – благосклонно разрешил Суслов и сам же положил в свою чашку две ложечки варенья. Я, недолго думая, последовал его примеру.

Только я втянулся в это приятное занятие, как главный идеолог страны, непотопляемый ни при Сталине, на при Хрущеве, ни при Шелепине, вдруг заявил:

– Я ознакомился с вашей необычной биографией, товарищ Мальцев.

Он посмотрел на меня, видимо, ожидая какой-то реакции, но я с невозмутимым видом продолжал пить чай. Тогда Суслов продолжил:

– Весьма неожиданный взлет. Обычная дворовая шпана, и вдруг за какие-то год-два – всесоюзно известный персонаж. Такие таланты и в музыке, и в спорте… А что, вас действительно ударило током?

– Было такое, – нехотя сознался я, думая, кто из друзей прежнего Мальцева проболтался.

– И после этого в вас и открылись эти самые таланты?

– Не знаю, может быть, совпало, а может и в самом деле удар током послужил катализатором пробуждения моих способностей.

– Катализатором, – медленно повторил Суслов, будто бы катая слово во рту, и неожиданно спросил. – Товарищ Мальцев, что у вас было с дочерью Фурцевой? Только не врите.

Опаньки, вот это поворот! Это он что же, пригласил меня поговорить насчет моей личной жизни? Понятно, что я замешкался, а промедление могло вызвать у него подозрение в моей искренности, поэтому я решил с ответом не тянуть.

– Ничего не было, Михаил Андреевич, – сказал я, испытывая непреодолимое желание добавить: «Мамой клянусь!»

– А из-за кого она вены себе резала? Об этом сейчас вся Москва говорит, и вы наверняка слышали.

– Ну да, вчера услышал… от знакомого. Но почему вы решили, что я как-то связан с попыткой суицида Светланы Фурцевой?

– Но вы же не отрицаете факт вашего знакомства?

Все это начинало походить на дешевую пародию допроса у следователя. Давай уж до кучи, направь мне в глаза абажур, чтобы добиться полной аутентичности.

– Да, мы знакомы, но между нами ничего не было, и вообще я ее не видел… Почти год не видел, с того самого банкета после товарищеского матча сборных Советского Союза и Бразилии.

– Но в тот раз вы вместе отлучались из банкетного зала.

– Михаил Андреевич, Светлана попросила меня проводить ее до уборной. Я не мог отказать женщине, которая после выпитого не совсем твердо держалась на ногах. Проводил – этим все и ограничилось.

– А вот некоторым бразильским товарищам показалось, будто они помешали вам в уборной своим появлением. Якобы и ваш вид, и вид Светланы говорили о том, что вас едва не застали за чем-то непотребным.

Вот блин, это кто же настучал-то? Манга и Флавио там точно были, еще переводчик… Может быть он и стуканул? Теперь поди разберись… Однако, придется как-то выкручиваться, на фиг мне не нужны проблемы с семейством Фурцевых.

– Не знаю, Михаил Андреевич, что там кому показалось, но ничего у нас со Светланой там не было, – с нажимом на последние слова произнес я.

– Ну хорошо, – неожиданно легко согласился Суслов, – в конце концов, это ваши дела, хотя – на будущее – прежде чем вляпаться во что-то такое, хорошенько все взвесьте. Зачастую личное пересекается с государственным… А теперь о делах, так сказать, насущных. Я вчера в какой-то мере неожиданно для себя стал свидетелем бурной дискуссии относительно грядущего музыкального мероприятия. Если точнее, то спора между вами и Екатериной Алексеевной. Проведение фестиваля я практически полностью доверил товарищу Фурцевой, поэтому ваши дебаты открыли мне глаза на кое-какие вещи. Действительно, фестиваль задумывался прежде всего как молодежное мероприятие, но, ознакомившись со списком исполнителей, соглашусь, что та же Клавдия Ивановна, при всем моем к ней уважении, с такого рода репертуаром не привлечет на трибуны достаточное количество молодежи. Что же касается ваших протеже – ансамбля «Апогей» и певицы Адель – не скажу, что их творчество приводит меня в восторг, хотя до недавнего времени я был не очень-то с ним и знаком. Но и я, знаете ли, стараюсь не мешать личное с общественным. Мало ли что мне не нравится… Вы согласны со мной, товарищ Мальцев?

– Само собой, Михаил Андреевич. Идеология социализма как раз и пропагандирует идею – общественное выше личного. А после 1917-го это практически узаконено.

– Хм, а вы с трудами Владимира Ильича не знакомы? Что-то знаете о марксизме-ленинизме?

– Не буду вас обманывать, близко с этими учениями не знаком, но надеюсь когда-нибудь восполнить данный пробел.

– Что ж, похвальное желание.

Я невольно поднял глаза на портрет Ленина, затем перевел взгляд на висевшее рядом изображение Шелепина. Показалось, что первый секретарь ЦК КПСС мне заговорщицки подмигнул, и я не сдержал ухмылки.

– Кому это вы там улыбаетесь за моей спиной? – подозрительно поинтересовался Суслов.

Он повернулся назад, тоже глянул на портрет Шелепина, глубокомысленно хмыкнул, как будто бы был в курсе какой-то тайны, и снова обернулся ко мне.

– Так вот, мы после организационного собрания пообщались с товарищем Фурцевой, она согласилась, что реализация билетов идет не столь хорошими темпами, как изначально планировалось. На сегодняшний день, по самой свежей информации, продано всего 28 тысяч билетов, тогда как планировалось собрать 100-тысячный стадион. При этом, как ни печально, но примерно половина из уже проданных билетов была реализована на предприятиях… Надеюсь, информация не покинет этих стен?

– Можете не сомневаться, Михаил Андреевич.

– Вчера уже за полночь я закончил знакомиться с экстренно собранной информацией по ансамблю «Апогей», певице Адель, а также коллективу «The Beatles», про которых вы упоминали в своей речи на собрании. Что ж, действительно, популярность их не в пример выше, чем у оркестра Утесова или Марка Бернеса…

– Или Шульженко, – вставил я.

– Да, и Шульженко тоже. При этом творческие работы «Апогея» и Адель получили одобрение художественных советов, так что в плане идеологии, как я понимаю, там придраться особо не к чему. А что, этот… Джон Леннон, он и впрямь высказывался с симпатией о Советском Союзе?

– Так и есть, ему импонируют некоторые аспекты социалистического строя. Равенство, братство, мир без бедных и богатых… Ну и желание посмотреть лично, как живут советские люди, тоже не на последнем месте.

– А остальные музыканты коллектива? Как они относятся к СССР?

– Я с ними не так плотно общался, но, во всяком случае, никакой агрессии или негатива в адрес нашей страны они не высказывали.

– Что ж…

Суслов задумался, потирая подбородок. Затем снял очки, протер линзы носовым платком. Снова водрузил на нос. Вздохнул и посмотрел мне в глаза.

– Товарищ Мальцев, «Апогей» и Адель в курсе, что вы хотели бы их видеть в составе участников фестиваля? Они смогут подготовиться в сжатые сроки?

– Мы общались по телефону после моего приезда в Москву, и ребята из «Апогея», и Адель с радостью выступили бы на фестивале. Гастроли у ансамбля закончились неделю назад, а у Адель, напротив, в середине июня турне по Белоруссии. Так что окно есть, и желание тоже.

– Ну тогда звоните им и обрадуйте новостью, что они в числе участников фестиваля.

Я на секунду завис, после чего прочистил горло:

– Так что, я могу идти?

– Нет, не можете. Потому что звонить вам придется прямо отсюда. Результат хотелось бы знать прямо сейчас, чтобы, не откладывая, дать соответствующие распоряжения товарищу Фурцевой. Так что звоните, не стесняйтесь. Или вы номера не помните?

– Да нет, помню, вернее, у меня с собой записная книжка с номерами.

– Вот телефон, звоните.

Я обошел стол, чтобы добраться до примыкавшей к нему тумбочки с телефонными аппаратами, достал записную книжку, и принялся названивать поочередно Михе и Адель. Михи дома не было, взяла его мать, с которой я учтиво поздоровался, а затем попросил передать, что «Апогей» будет выступать на фестивале. Это вызвало у собеседницы легкий шок, который чувствовался даже через телефонный провод.

– Так как, передадите Мише мое предложение? – напомнил я.

– Конечно, конечно, – отозвалась мама лидера группы «Апогей». – Я уверена, что и он, и ребята будут только рады.

– Тогда пусть мне перезвонит вечерком, мы утрясем кое-какие организационные вопросы.

Затем настал черед звонить Адель. Трубку тоже подняла мама, но сама Ольга находилась неподалеку, так что удалось пообщаться с ней напрямую. Тут тоже вопросов не возникло, и тоже договорились, что вечером я ей сообщу, где и во сколько генеральная репетиция мероприятия.

– А с «The Beatles» как быть? – спросил я, опустив трубку.

– Есть их номер?

– Да, домашний Джона есть. Лондонский, туда из Ливерпуля перебралась его семья.

– Вот и звоните. Скажите этому Джону, что билеты мы им обеспечим через наше консульство в Лондоне, и хорошие номера забронируем в лучшей московской гостинице. Только я сначала сам поговорю с дежурным на коммутаторе, а то у нас так запросто за границу не позвонить, все же контролируется, сами понимаете, – говорил Суслов, крутя диск аппарата. – Алло, это Суслов, Михаил Андреевич. Товарищ Козлов? Добрый день. Товарищ Козлов, сейчас от меня будет звонок в Лондон, вы уж соедините товарища с адресатом, у него важный разговор. Спасибо… Егор Дмитриевич, продиктуйте номер… Та-а-ак… Ага, пошли гудки, держите трубку.

Я взял у Суслова трубку, приложил мембрану к уху. Гудки все шли. Наконец что-то щелкнуло, и на том конце провода по-английски (хотя ответь мне на другом языке, я бы искренне удивился) сказали:

– Да, это дом мистера и миссис Леннон.

– Синтия, добрый день, это Егор Мэлтсэфф, из Москвы звоню.

– О, Егор! Из Москвы! Здравствуйте, мне Джон о вас рассказывал…

– Надеюсь, только хорошее, – улыбнулся я, как будто моя собеседница могла видеть выражение моего лица. – Синтия, а Джона нет поблизости?

– Ох, он сейчас на студии, на Эбби-роуд, они там даже ночевали, я его уже два дня почти не видела.

– Черт… Синтия, а как туда позвонить? У меня был телефон, но я его, похоже, в лондонской квартире оставил.

– Записывайте, мистер Мэлтсэфф…

– Секундочку, – сказал я и по-русски обратился уже к Суслову. – Михаил Андреевич, карандашика не найдется? Спасибо, – и снова по-английски. – Говорите, Синтия.

До «битлов» я все же дозвонился. К трубке по моей просьбе пригласили Леннона, который, судя по голосу, искренне обрадовался моему звонку.

– Что? Выступить в России? В Москве? 1 июня? Отличная идея, Егор! Я только «за», да и парни, уверен, не станут возражать, они тоже давно хотели посмотреть, как живут в вашей стране, спеть для русских.

– Вот и случай подвернется, прилетайте сразу на недельку, отдохнете, расслабитесь, – говорил я, косясь на Суслова, который вполне мог владеть английским. – Тут вам обещают целую культурную программу по высшему разряду. Насчет билетов на самолет, как меня заверили, проблем не будет, их вам оформят через советское консульство. А в Москве забронируют места в лучшей гостинице. Запиши, кстати, телефон человека, через которого придется держать связь, его зовут Леонид Федулов.

– Да, но нам еще нужно поставить в известность Брайана.

– Эпстайна? Думаешь, он может наложить вето на поездку?

– Вряд ли он пойдет на это, думаю, он даже попросит еще один билет на него.

– Михаил Андреевич, а можно будет билеты на пятерых – четырех музыкантов и их продюсера?

– Решим вопрос.

– Джон, мне сейчас сказали, что этот вопрос решаем… Ага… Хорошо, будем на связи. Пока!

Я положил трубку, и мы обменялись с Сусловым взглядами. Молчание длилось несколько секунд, после чего тот наконец произнес:

– Ну что, товарищ Мальцев, все нормально?

– Да, товарищ Суслов, вроде со всеми удалось уладить. Ничего, что я им пообещал культурную программу от вашего лица?

– Какую именно? – насторожился Суслов.

– Мы этот вопрос не уточняли, зато у вас будет время все продумать.

– Хм, хорошо, обмозгуем… Теперь, если вас не затруднит, посидите в приемной, а я созвонюсь с Екатериной Алексеевной, мы обсудим вопрос участия вышеперечисленных исполнителей в рамках фестиваля. Я распоряжусь, чтобы Вера Алексеевна сделала вам еще чаю.

– А один вопрос можно?

– Задавайте.

– Вам не кажется, Михаил Андреевич, что название фестиваля, скажем так, несколько неактуально?

– Что вы имеете в виду?

– То, что я и говорил на собрании. У нас немало ветеранов войны нуждаются, например, в улучшении жилищных условий, а на фоне недавнего землетрясения в Ташкенте можно было бы помочь и оставшимися без крова. Думаю, люди с удовольствием приняли бы помощь.

– Хм, над этим нужно помозговать…

– И еще одно предложение вдогонку разрешите озвучить?

– Да вы просто фонтанируете идеями, Егор Дмитриевич! Ну что там у вас еще?

– У меня вариант проведения концерта как бы в двух отделениях. Сами видите, что, с одной стороны, подбираются музыканты более старшего поколения с похожим репертуаром, и молодые, исполняющие более современный репертуар. Не логично ли будет их развести вместо того, чтобы выступать вперемешку?

– А что, в вашем предложении есть зерно. И выглядит оно вполне логично, я бы мог и сам до этого додуматься. Это мы сейчас тоже с товарищем Фурцевой решим. А вы все же идите чайку попейте, пока я общаюсь по телефону.

Минут через тридцать, когда этот самый чай у меня разве что из ушей не тек, и я думал, о чем так долго можно говорить с министром культуры, меня снова пригласили в кабинет к Суслову.

– Все нормально, мы поговорили с Екатериной Алексеевной. Вопрос по новым исполнителям решили. Она при мне созвонилась со своим же заместителем, товарищем Баскаковым, который непосредственно взаимодействует с артистами. Генеральная репетиция состоится 31 мая в ДК «Красный Октябрь» в полдень. Ну это вы вроде бы должны знать. Будет у вас еще возможность созвониться с вашим английским другом?

– Надеюсь, что да.

– Вот тогда как выясните, точно ли они готовы лететь – тогда через консульство закажем билеты и обеспечим гостиницу. В экстренном порядке мы допечатаем афиши с изменениями. Только на всякий случай появление этих… «The Beatles» упомянем как возможное. Кстати, а с участниками вашей группы все нормально, разместят?

– Да, в гостинице «Москва», на парней выделили трехместный номер, и на девушку – одноместный. Не люкс, но вроде бы приличный, судя по отзывам дежурной, когда я туда дозвонился.

– Замечательно! По концерту в двух отделениях она тоже со мной согласилась. Чтобы не томить ожиданием немолодых артистов, решили, что пусть они выступят в первом отделении, а вам, молодым, придется закрывать фестиваль. Ну а что касается названия фестиваля и цели акции… Мы и этот вопрос обсудили с Екатериной Алексеевной, и пришли к выводу, что если исполнителей можно варьировать, то цель акции уже обозначена.

– Жаль, – вздохнул я.

– Но согласитесь, что помощь африканским детям – тоже благородная цель… Что ж, не смею вас больше задерживать, Егор Дмитриевич. Всего хорошего. Если возникнут какие-то вопросы – звоните или мне в приемную, или сразу товарищу Фурцевой.

«Ффух, прокатило, – думал я, покидая здание на Старой площади. – Причем прокатило не в самом плохом варианте. Жаль, что с идеей акции не выгорело… А тут я еще ухмыляюсь портрету Шелепину. На фоне легенды о нашем родстве Суслов мог это воспринять в каком угодно ключе».

Весь погруженный в свои мысли, я на автомате поймал такси и так же, в мыслях о грядущем фестивале и недавней встрече с Сусловым, доехал до дома. Поздоровался с парой бабушек у подъезда, одолел первый лестничный пролет… и увидел сидящую на подоконнике Светлану Фурцеву.

В первый момент я ее даже не узнал. Куда делась та жизнерадостная, пышущая здоровьем молодая женщина? Теперь это была ее бледная и исхудавшая тень, причем бледная в буквальном смысле слова. Темные круги под глазами делали ее похожей на Наталью Варлей в образе панночки, которая в гробу летала перед охреневшим Хомой.

– Привет! – сказал я, не зная, что еще можно произнести в этой ситуации.

– Привет, – тихо ответила она. – У тебя нет сигаретки или папиросы?

– Ты же знаешь, у меня режим, с вредными привычками строго.

– А я вот не могу бросить… Никотин меня хоть немного успокаивает. Час назад последнюю выкурила.

А окурки, получается, прямо в эту вот открытую форточку и бросает, на головы сидящим у подъезда бабулькам. Или их ветром сносит? Вполне вероятно, ветерок сегодня серьезный, иначе упади им «бычок» за шиворот, старушки мигом бы всех на уши подняли. А вообще странно, что человек столько времени сидит в подъезде, и никто и ухом не повел. Я за пять лет в этом мире уже привык, что советские люди обязательно поинтересуются у праздно торчащего в подъезде неизвестного, к кому он, кого ждет, а уж бабушки – те и вовсе всю душу вытрясут, и лишь выяснив, сколько раз в день человек сексом занимается, спокойно пойдут дальше. Тем более у нас 5-этажный дом, без лифта, все движение по лестнице.

– А что стряслось, почему такой… вид?

– Что, плохо выгляжу?

– Да не то чтобы плохо… Но сильно отличаешься от той Светланы Фурцевой, которую я видел год назад.

– Что ж вы меня все по девичьей фамилии склоняете, – грустно усмехнулась она. – Я ведь уже несколько лет как Козлова. Так и норовите напомнить, кто моя мать.

Я на мгновение растерялся. Действительно, я и сам как-то привык проводить непосредственную параллель между Фурцевой-старшей и ее дочерью.

– Ладно, больше не буду… А здесь-то что делаешь? Ждешь кого?

Ответ на этот вопрос я знал заранее, поэтому не особенно удивился, услышав:

– Ага, жду. Тебя. Меня тут бабки за твою поклонницу приняли, я не стала отнекиваться. В какой-то мере да, поклонница. А они мне, мол, шляются тут, все стены в подъезде исписали.

Она выжала из себя страдальческую ухмылку. Насчет стен бабки были правы, но это было преимущественно до моего отъезда в Англию. Потом фанаты поутихли. Странно, что сейчас и в самом деле их не наблюдается, все ж таки многие через газеты и ТВ узнали, что я вернулся, чтобы выступить на фестивале.

– Так ты что, просто поговорить хотела или…

Я запнулся, не зная, как выразить свою мысль.

– Извини, домой не приглашаю, ребенок маленький. Да и жена… может неправильно понять. Если хочешь, давай посидим где-нибудь в кафе, что ли…

– Господи, какое кафе?! – простонала Светлана, глядя на меня повлажневшими глазами. – Я ж к тебе пришла! Ты понимаешь, что я не могу без тебя жить?!! Вот, смотри.

Она закатала рукава платья, показывая бело-розовые шрамы на запястьях. Вот же ведь, Фурцева-старшая не раз вскрывала себе вены – если верить некоторым историкам – начиная примерно года с 60-го, и дочка идет проторенной дорожкой.

– Это из-за тебя! – в ее голосе уже ощущались нотки истерики. – Неужели ты еще тогда, год назад не понял, что мне нужен только ты?! Да я пить начала из-за тебя! Я вены из-за тебя резала!

– Свет, давай мы успокоимся и поговорим, как взрослые люди.

Я обнял ее за вздрагивающие плечи. Ох, как же я ненавижу успокаивать плачущих баб!

– Ну все, прекращай плакать, у тебя же тушь потечет… Хотя какая тушь, ты же без косметики. Нельзя так себя запускать женщине в самом расцвете лет. Ладно, где у тебя носовой платок? В сумочке? Щас…

Порывшись одной рукой в ее ридикюле, извлек оттуда практически чистый носовой платок и принялся вытирать слезы на лице своей воздыхательницы. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь из соседей мимо прошел. Новость, что Егор Мальцев обнимается с какой-то плачущей женщиной, тут же разлетится не только по дому, а и по Москве, чего доброго. Объясняйся потом с супругой, а оно мне надо? То-то же.

– Как ты, успокоилась немного? – спросил я, убирая платок обратно в сумку.

Я взял ее лицо в свои ладони, поднял, вглядываясь в черную глубину зрачков. Сейчас это все еще всхлипывающее существо выглядело настолько затравлено, что в порыве жалости захотелось его прижать к себе и зарыться лицом в растрепанные волосы. Однако это дало бы Светлане повод на что-то надеяться, а я не хотел вводить ее в заблуждение относительно перспектив наших отношений.

– Егор, скажи, что ты меня любишь, – прошептала она, не сводя с меня полного надежды взгляда.

– Свет, я люблю тебя как друга, но как женщину я могу любить только свою жену. Ты же сама все прекрасно понимаешь.

– Ах так!

Она резким движением расстегнула молнию на боком кармане сумочки, и спустя секунду я увидел в ее руке складной нож с уже выдвинутым лезвием.

– С венами не получилось, а с артерией получится.

Дальше я действовал на автомате. Тыльной стороной левой руки я подбил ее правую руку, сжимавшую несущийся к шее нож. Но немного не успел – Света самым кончиком оцарапала себе шею. Правой рукой удержал ее кисть с ножом над головой и резко выкрутил.

– Ой, мамочки!

Нож с глухим звоном упал на плитку лестничного пролета. Светлана в ужасе смотрела на меня, прижав ладонь к своей шее. Я же, все еще на адреналине, не без труда оторвал ее руку от раны.

– Ерунда, небольшой порез, – выдохнул я, чувствуя, как меня понемногу отпускает.

Снова достал из сумки носовой платок, приложил к ранке.

– Прижми, сама будешь держать. Думаю, даже швы накладывать не придется… Ох ты ж дура, а! И мозги у тебя куриные!

Наклонившись, чтобы подобрать нож, в последний момент передумал брать его за ручку, подцепил аккуратно двумя пальцами и опустил в карман своего пиджака. Еще не хватало отпечатки оставлять, чтобы потом мне покушение на жизнь министерской дочки приписали. Пусть пока у меня побудет, если что – на нем «пальчики» только Светланы.

– Ты мне чуть руку не сломал, – всхлипнула она, прижимая платок к шее левой рукой и тряся кистью правой.

– А нужно было, чтобы больше не хваталась за что ни попадя. Это ж надо до такого додуматься!.. Пошли.

– Куда?

– Куда-куда… К матери твоей поедем, пусть разбирается с дочуркой, а я умываю руки.

– Я не поеду к ней, – в ее голосе снова начали прорезываться истерические нотки. – Лучше я вены себе перегрызу, не хочу ее видеть!

– Тебе в любом случае нужно оказать какую-то первую помощь… А, черт с тобой, пойдем ко мне.

– К тебе? Ты же говорил, у тебя жена дома, ребенок…

– Ничего, я кухонные ножи спрячу подальше. Ну чего стоим?! Кровью истечешь, пошли хоть продезинфицируем рану, еще неизвестно, что за колбасу ты этим ножом резала.

На этот раз она проявила покорность. Я-то малость нервничал, представляя, как буду объясняться с женой, еще, чего доброго, и она ревнивую истерику закатит. Надеюсь, что они хотя бы между собой не передерутся.

– Привет, лапа, привел тебе мою неудачливую поклонницу. Узнаешь? Да-да, Светлана Фурцева… то есть Козлова по мужу. Вы еще в гримерке пересекались после концерта трио «НасТроение».

– Как же, помню… Здравствуйте, Светлана. Ой, а что это у вас… с шеей?

– Несчастный случай, – быстро ответил я за еще больше побледневшую дочку министерши, все еще прижимавшую платок к порезу. – Представляешь, встретились в подъезде, ну и попросила заодно автограф. У нее карандашик с собой был, правда, туповатый, и лезвие. Решила грифель заточить на ходу, да видишь как – малость промахнулась.

– У нас в подъезде? – подняла брови Ленка, удивленно глядя на Светлану.

– А у нее родственница здесь живет, – вдохновенно врал я, уже не думая о последствиях. – Как раз от нее спускалась. Так что, найдутся у нас йод с пластырем?

– Как не найтись, уж для дочери министра культуры найдем. Ладно, заходите, сейчас будем оказывать вам первую помощь.

В общем, по-бабски они нормально столковались. Фурцева-Козлова даже позволила себя уговорить выпить чайку, пока мы ждали вызванную по телефону машину такси. При этом ни я, ни Светлана не афишировали, кто она на самом деле.

Когда сажал свою «поклонницу» в «Волгу» с шашечками на боку, водитель сначала мазнул по мне взглядом, а затем принялся разглядывать более сосредоточенно.

– Ба, да вы же Егор Мальцев, знаменитый футболист!

– Вы обознались, просто похож, – на автомате отреагировал я. – Меня постоянно с ним путают.

– Жаль, – искренне расстроился таксист. – В таксопарке бы ребятам рассказал, они бы просто обалдели.

– Приходите всем таксопарком на музыкальный фестиваль 1 июня, там ваш Мальцев точно будет выступать.

– Хе, так нас уже заставили купить билеты. Сказали – не купите – влепим выговор в личное дело. А уж они-то влепят, они найдут повод.

Похоже, водитель любит поболтать. Ну теперь пусть дальше со Светланой трещит. Несмотря на ее протесты, вручил таксисту деньги за проезд с запасом, разрешив оставить сдачу себе. Проводив взглядом свернувшую за угол дома машину, поднялся обратно в квартиру, где меня уже ждала уперевшая руки в боки супруга.

– Ну рассказывай, муженек, что это сейчас было?

Глава 3

В общем, следующий час у нас ушел на выяснение отношений. Желая в будущем не оглядываться на какие-то недомолвки, выложил Лисенку все как на духу, естественно, признавшись, что подругу-соседку придумал на ходу. Даже рассказал про попытку Светланы закадрить меня на прошлогоднем банкете.

– Может быть, это была моя ошибка, что сразу тебе не рассказал, думал, было – и прошло, забудется. Вернее, ничего не было, я бы тебе ни в коем разе не изменил. А она вон видишь как, все никак не угомонится, – подытожил я.

Честно сказать, далеко не был уверен, что Ленка не кинется собирать вещи с криком: «Все, надоело твое вранье, кобель несчастный, я возвращаюсь к маме и папе!» Но моя девочка оказалась куда более рассудительной.

– И как же теперь быть дальше? – спросила она.

– Ну, если не прекратит ерундой заниматься, не угомонится, то придется ее мамашу проинформировать для начала, а в случае чего заявление в милицию накатать. Хотелось бы верить, что у нее хватит ума остепениться.

– Хотелось бы… А нож где?

– Эх, он же у меня все еще в кармане пиджака! Надо его в пакетик положить и заныкать куда-нибудь, как вещественное доказательство. Мало ли, вдруг Светлана решит задним числом заявить, что это я на нее с ножом кинулся.

А еще через пятнадцать минут я с аппетитом уплетал куриный суп с клецками на первое и картофельное пюре с парой котлет, поджаристых, как я люблю, с корочкой, на второе. Ну и стакан ароматного чая; давеча, пока с Лидой Клемент по рынкам и магазинам болтались, ухватил пару расписных жестяных коробок крупнолистового чая «Букет Грузии».

Разобравшись в отношениях с женой и с запоздалым обедом, я снова принялся обзванивать Миху и Адель. На этот раз рассказал им, когда и где будет проходить генеральная репетиция, и попросил определиться с репертуаром – им разрешили исполнить по две песни. У Ольги – то бишь Адель – к этому времени уже сложился свой коллектив: барабанщик, гитарист, бас-гитарист и клавишник, играющий на простеньком аналоге синтезатора. Так что помощи от «Апогея» теперь и не требовалось.

Заодно порадовал Адель новостью, что сочинил для нее пару хитов. Далеко ходить не пришлось, взял из репертуара Борисовны «Куда уходит детство» и «Этот мир придуман не нами». Договорились встретиться завтра у нее н репетиционной базе.

Так, с «битлами» созвонимся позже, когда они сами сначала решат вопрос с Эпстайном. Чем занять этот вечер? Устроить секс-марафон с Ленкой, выгуливавшей сейчас во дворе Леху? Блин, после сегодняшних событий не уверен, что смогу выполнить в полной мере свой супружеский долг, меня все еще малость потряхивало. Хотя на аппетите не сильно-то и сказалось, вон как обед умял.

Включил телевизор, там как раз показывали концерт в Кремле с участием Бернеса. Тут же вспомнил, как Марк Наумович просил меня написать для него новую песню. Чего ж новую-то, у нас и старых полно. В смысле, старых для Алексея Лозового из будущего, а для Егора Мальцева из 1966 года еще ничего не написано.

А вот, например, «Ласковая песня» от Фрадкина и Долматовского. На моей памяти ее больше других исполнял Кобзон, причем написана она уже была году эдак в 80-м, если не позже. Так, подыграть себе на фортепиано, обновить воспоминания, и сразу в нотную тетрадь. Пересечемся на генеральной, там и вручу Бернесу текст с нотами. Заодно напою, чтобы понял, что к чему. А то ведь нот он не знал, факт общеизвестный, зато пригодятся его будущему аккомпаниатору. Ну а аранжировка – отдельная тема, там вообще смогут, если что, без меня справиться, если руки из нужно места растут и голова не ниже пояса.

Как раз время идти своих забирать с прогулки, помогать переть наверх коляску. Исполнив свой семейный долг, вспомнил о Кобзоне. Чтобы Иосиф не чувствовал себя обделенным на той самой генеральной репетиции, где он наверняка увидит наши экзерсисы с Бернесом, можно предложить песню того же Фрадкина, но уже на стихи Рождественского «Там, за облаками». Он ведь и впрямь ее пел, во всяком случае, я прекрасно помнил юбилейный вечер «Самоцветов». Теперь может исполнить пораньше. А еще можно добавить совкового патриотизма в виде песни «И вновь продолжается бой!» Она-то Пахмутовой и Добронравовым точно еще не написана.

Вообще становится малость стыдно, сколько уже вещей у этой четы увел. Но, как говорится, нет худа без добра! За последнее время семейно-творческий союз разродился двумя песнями, которых в моей реальности попросту не было. Одна называлась «Иван-чай» – приятная, лирическая композиция в исполнении Зыкиной. Вторая воспевала подвиги комсомольцев с до и послевоенные годы, называлась «Вечная молодость», что мне живо напомнило одноименный хит группы «Чиж & Co».

До ужина управиться не удалось. Хорошо все-таки дома, есть кому тебя накормить, постирать-погладить белье, прибраться, согреть в постели, наконец… А за это всего-то иногда достаточно подарить свою ласку, при этом еще и себе доставив удовольствие. А уж если раз в месяц будешь цветы дарить, пусть хоть и простые ромашки – вообще станешь для своей половинки святым. Даже если ты зарабатываешь так себе. А я тут как бы реально добытчик, и с песен гребу, и с футбола. За футбол мне вообще не стыдно, все, так сказать, кровью и потом заработано, пусть и арендованного мною тела. Аренда, правда, тянется уже пять лет, и иногда мне кажется, что моя прошлая жизнь – долгий, может быть и не самый дурной, но сон. О возвращении в прежнее тело даже думать не хочется.

– Егор, тебя к телефону, – позвала из прихожей Ленка.

– Кто там еще?

– Из министерства культуры вроде.

Неужто Фурцева! Блин, а если по поводу дочки… Жутковато становится. Но нет, звонил Баскаков, отчество которого я решительно запамятовал, тем более что он представился мне в этот раз просто по фамилии.

– Егор Дмитриевич, вы как, созвонились с ансамблем «Апогей» и Адель? Узнали, что они будут петь?

Выяснив необходимую информацию, прежде чем попрощаться, Баскаков попросил так же и у «битлов» уточнить, что они планируют исполнять в рамках фестиваля, если все же точно собираются прилететь в Москву.

Уже в девятом часу вечера, когда я дописал последние ноты песни «И вновь продолжается бой!», решил еще раз позвонить Джону домой в надежде, что он вернулся-таки в лоно семьи. Как в песне у Высоцкого, пришлось набирать «07», прежде чем меня соединили с квартирой «мистера и миссис Леннон». Трубку снова взяла его жена, но на этот раз, на мою удачу, неформальный лидер «битлов» оказался дома.

– Привет, это Егор! Ну как, решили вопрос с Эпстайном?

– Да, все отлично, он сам с огромным удовольствием съездит в Россию. И парни согласны отыграть на шоу, даже несмотря на то, что фестиваль благотворительный, и мы за выступление ничего не получим.

То ли намекнул прозрачно, то ли без задней мысли про бесплатное выступление вякнул… Ладно, я тут вообще сборку припека. Под занавес разговора уточнил, что они планируют исполнять на фестивале. Идиотизм, конечно, неужто наш худсовет будет принимать решения, годятся песни «битлов» для фестиваля или нет?! Как бы там ни было, от лица ливерпульской четверки Джон предложил «Baby's in Black», «I'm a Loser», «Albert Dock» и только что написанную «Yellow Submarine». Если с тремя из вышеперечисленных композиций я был знаком, то «Albert Dock» мне представлялась загадкой. Я попросил Джона рассказать о ней чуть подробнее. Выяснилось, что эта песня посвящена ливерпульскому доку, который назывался Альберт, по сюжету песня напоминала песенку из мультика «Мы пришли сегодня в порт». Мол, что вижу – о том и пою. Интересно было бы мелодию хотя бы услышать. Впрочем, ждать недолго осталось.

По уже сложившейся советской привычке экономить быстренько завернул разговор, решив, что с Баскаковым созвонюсь завтра. У меня был только его рабочий номер, вряд ли он задерживается в кабинете так допоздна.

В последующие до генеральной репетиции дни я наслаждался отдыхом в кругу семьи. Единственное – решил все же не ограничиться дарением песен Бернесу и Кобзону. Привык уже действовать согласно поговорке «Всем сестрам по серьгам». Поэтому задумался, чем порадовать Магомаева, Хиля, Клемент, Миансарову, тех же «Апогей» и Адель… Мулермана, жаль, нет в списке выступающих, он когда-то у меня пел «На дальней станции сойду», «Травы-травы» и «Дрозды», заимствованные из репертуара Геннадия Белова. У того же Белова можно позаимствовать и полушуточную песенку «Хороший ты парень, Наташка!» на музыку Шаинского и стихи¸ кажется, Ибряева. Вещь еще не написана, в будущем ее некоторые – незнакомые с текстом, а лишь услышав название – воспринимали двусмысленно на фоне разгула гомосятины, а пока слушатель принимает песню так, как и задумывалось авторами. Отдам-ка я ее Хилю, может, Эдику понравится.

А вот Магомаеву… Ужасно хотелось подсунуть «Это здорово» из репертуара Коли Носкова. Но текст в ней несколько не соответствует курсу партии: «Отовсюду здесь веет холодом», «Среди подлости и предательства» и так далее. Ну и голос у Магомаева слишком уж «отутюженный», хотя пока все равно ориентиров нет, никто же в этом времени эту вещь еще не исполнил.

А предложу-ка я Магомаеву челентановскую «Confessa»! Шок? Ага, это же по-нашему. Надеюсь, худсовет на фоне наладившихся связей СССР с Италией не зарубит композицию. А Муслим попробует добиться легкой хрипотцы, которая была визитной карточкой Адриано. Да, собственно говоря, и без хрипотцы прокатит, но она придает песне дополнительной сексуальности. В общем, поглядим-посмотрим.

Что у нас есть для женщин… Пьеху, кстати, тоже могли бы пригласить, чем она-то Фурцевой не угодила? А между прочим, можно подкинуть Эдите ее же хит «Наш сосед» за авторством Бориса Потемкина. Песня датировалась вроде бы 1968 годом. Если бы оказалась уже написана – я бы ее наверняка услышал. Тоже как-нибудь при встрече обсудим.

Кто там по списку, Миансарова? Тамаре можно отдать песню Пахмутовой и Добронравова «Я не могу иначе». В исполнении Валечки Толкуновой звучит на редкость душевно, но пока она совсем молоденькая, в этом году должна, кажется, быть принята в вокально-инструментальный оркестр под управлением Саульского. Или все-таки подождать, пока Толкунова созреет? А Тамаре можно подкинуть «Ромашки спрятались» из какого-то кинофильма на рубеже 60-х и 70-х, пока я ее нигде не слышал. Ничего страшного, что Людмила Георгиевна ее не споет, песней больше – песней меньше.

«Ромашки спрятались, поникли лютики…» – затянул я на автомате себе под нос, рисуя ноты. Оказалось, что слух у моей Ленки не хуже, чем у летучей мыши.

– Ой, что это за песня?

– Да вот, сижу, сочиняю помаленьку. Практически уже готова.

– Ежик, спой, а!

И так смотрит жалостливо, что не откажешь. Ну так мне жалко что ли…

– Ладно, только закрой все двери, чтобы Лешку не разбудить.

Подыграл себе на фортепиано, предупредив, что вообще-то песня женская, хочу отдать ее Миансаровой. Ленка влюбилась в композицию моментально, пришлось еще и на бис исполнять. А потом попросила ей слова на листочек переписать, а мелодию она сразу запомнила.

Ладно, вернемся к нашим баранам… Ребятам из «Апогея» предложим суперхит группы «UFO» под названием «Belladonna». Буквально от сердца оторвал. Была мысль оставить вещь для себя, но решил все-таки проявить чудеса коммуникабельности. «Апогей» вроде не был замечен в хард-роковых наклонностях, ну так это, опять же, баллада, для разнообразия репертуара им сгодится.

Адель еще у нас без подарка… Почему-то в последнее время стал ассоциировать ее с Земфирой. У Оли-Адель уже имеется в репертуаре ее вещь, думаю, еще что-нибудь не помешало бы. Пришла на память «Прогулка», но с сожалением отклонил этот вариант. Либо приличный синтезатор нужен, либо небольшой симфонический оркестр. Да и текст, в котором мелькают фразы «Если верить киношникам, мы загружены в матрицу» и «Ты был счастливый и пьяный», вряд ли придется по вкусу членам худсовета. Тогда уж «-140», где слова «ни фига» легко заменяются на «ничего», а в целом песня отдает мажорными джазовыми нотками. Хорошо, что я в свое время увлекался творчеством Земфиры и многие ее песни помню наизусть. Решено, сажусь за ноты.

25 мая мне дозвонился Николай Морозов.

– Егор, я знаю, что ты готовишься к ответственному культурному мероприятию, но учти, что 5 июня мы играем с французами. На игру с итальянским «Ланеросси» я уж тебя дергать не буду – соперник проходной, а вот в игре со сборной Франции хочу посмотреть тебя в деле. Ты как вообще, после сезона в Англии, не тренировался?

– Есть такое, Николай Петрович. Можно сказать, сегодня первый день более менее свободный, а то с этим фестивалем столько беготни… Сейчас окно до 30-го мая, там мои музыканты прилетают, поеду их встречать, помогать размещать в гостинице. А вечером того же дня у нас репетиция. 31-го, наверное, съезжу опять в аэропорт, встречу группу «The Beatles», и в тот же день у всех будет генеральная. 1 июня у нас фестиваль, а 2-го я – в расположении сборной.

– Правильно, 2 июня у нас командное собрание в здании федерации футбола СССР, в 10 часов утра. Надеюсь, что ты почтишь нас своим вниманием. А до 30-го нет желания потренироваться с ребятами?

– А что, можно?

– Не можно, а нужно! Все-таки и нам, тренерам, хочется посмотреть, в какой форме ты находишься. Кубок чемпионов, это, конечно, хорошо, но и об интересах сборной помнить желательно. Кстати, можешь даже сегодня подъехать к семи вечера на Песчаную.

– У сборной там тренировка?

– А на стадион имени Ленина нас пока не пускают, там же идет подготовка к вашему фестивалю. Так что приезжай на Песчаную, будем ждать. И форму тебе подберем, насчет этого не волнуйся.

Не успел положить трубку – подкрадывается Ленка и подсовывает газету с телепрограммой.

– Егор, смотри. Три программы с тобой показывают на следующей неделе.

Для наглядности ткнула пальцем сначала на вечер среды, 1 июня, где с 19 до 22 часов будет идти прямая трансляция фестиваля. Затем ее аккуратный ноготок (сегодня с утра только бегала на маникюр в кооперативный салон косметических услуг, пока я с Лехой сидел) передислоцировался на воскресенье, 5 июня. Здесь опять же в 17.00 прямая трансляция футбольного матча СССР-Франция, где я надеялся выйти хотя бы на замену, а в утреннем блоке идет «Музыкальный киоск». И что интересно, здесь же указано, что выпуск посвящен творчеству Егора Мальцева и группы «S&H». Ничего себе! Это, получается, весь выпуск, все 30 минут?! Случай доселе беспрецедентный, обычно для современного зарубежного репертуара выделялась самая концовка программы, чтобы втиснуть один клип, ну или видеоролик, поскольку такого понятия как клип в СССР еще не существует. С другой стороны, запись, которую я вручил Беляевой, тянула на полтора часа. Как они их втиснули? Или станут частями показывать, растянут на три недели?

А перевод какой-то будет нашей болтовни между песнями? Или, может, программа пойдет с субтитрами? А вероятнее всего, вообще с закадровыми комментариями ведущей, а показывать будут только наше выступление без говорильни. Ну да что гадать, факт сам по себе занятный и неординарный.

Жаль, что вряд ли получится посмотреть, в день матча с утра будет не до этого. Ладно, ничего страшного, я-то знаю, что там на пленке, которую я передал Элеоноре Валериановне, если только там они от себя еще чего не налепят. Мол, в этом дворе начинался творческий путь ныне известного музыканта и футболиста Егора Мальцева. Здесь он устраивал и квартирники, и… как сказать, дворники? Не стоит, пожалуй, голову ломать, она мне еще пригодится.

– Лиса, ты, надеюсь, появишься на фестивале? – поинтересовался я у жены.

– Конечно, оставлю Лешку родителям на один вечер, они будут только рады.

– Одна пойдешь или с кем-то? В смысле, с подругой?

– Тогда я Ольгу возьму. Она, кстати, с твоим бывшим дружком Витей по прозвищу Муха крутит. Помнишь, она на речку вместе с нами загорать ездила…

– Эта та Оля, у которой необхватная задница?

– Нормальная у нее задница, не болтай.

– Ладно, будет вам пара контрамарок. А что, кстати, про моих бывших подельников слышно?

– Ты меня спрашиваешь? Они же твои вроде бы друзья… были. Нет, ну если хочешь, то я могу у Лельки узнать, она-то с Витей общается, и про остальных что-нибудь да знает.

– Слушай, а позвони ей прямо сейчас, может, у нее номер Мухи есть? И заодно новостью про фестиваль обрадуешь.

Так и получилось, что через десять минут я болтал по телефону с Мухой – в миру Витькой Мухиным. Нет, ну а что, в самом деле, за всей этой звездной музыкально-футбольной завесой парни как-то ушли с орбиты моих интересов. А ведь они были первыми, с кем я встретился в этом мире.

– Штырь! Ой, какой Штырь… Егор, здорово!

– Привет, Муха! Или тебя лучше Витьком звать?

– Да зови как хочешь. В училище еще Мухой парни звали, а сейчас я на маневровом тепловозе в депо работаю, помощником машиниста, некоторые даже Виктором Петровичем зовут.

– А я-то думал, ты по возрасту в армии должен служить.

– В армию меня не взяли, плоскостопие, – с ноткой грусти промолвил Муха. – К строевой негоден. А я ведь танкистом хотел быть, как мой батя, там вообще служба сидячая. Эх, нет в жизни счастья…

– А как там остальные парни? Вроде как Бугор на зону загремел?

– Бугор по зонам и скитается, говорят, даже в авторитеты выбился. Сява по той же дорожке пошел, через год после Бугра на малолетку угодил, сто лет его уже не видел и не слышал. Ну а Дюша сейчас как раз на морфлоте лямку тянет. Через год дембель. Как-то даже письмо мне присылал, писал, что первое время от качки зеленый ходил, а потом приноровился. В общем, разлетелась наша стая кто куда. Ты вон теперь знаменитость, твои песни вся страна распевает, в Англии в футбол играешь. Нашел старую фотокарточку, где мы вдвоем стоим, всем теперь показываю, правда, никто не верит, что на фотке ты.

– Я тебе на ней автограф оставлю, может, начнут верить… Слушай, Виктор ты наш Петрович, а 1 июня что делаешь вечером?

– Вечером?.. У меня вроде первая смена, так что в шесть я уже свободен.

– Ну тогда бери свою Ольгу и топайте с моей Ленкой на стадион, на фестиваль. Контрамарки у меня есть, причем на приличные места. А после концерта пересечемся, посидим где-нибудь. Только недолго, утром меня ждут в сборной.

Вопрос решился положительно. Недолго думая, я по телефону забронировал столик в ресторане «Арагви». Поначалу это выглядело бесперспективной попыткой, мол, у нас тут зал полностью арендован, а когда я себя назвал – мне просто не поверили. Тут я попросил пригласить к аппарату Аркадия, оказалось, он, на мое счастье, уже отирался в ресторане. Услышав знакомый голос, руководитель ресторанного коллектива почти на минуту рассыпался в приветствиях и изъявлении всяческого почтения к моему таланту.

– Аркадий, нам бы столик забронировать на вечер 1 июня, на четверых, – наконец вставил я фразу. – Хотим после фестиваля небольшой дружной компанией посидеть, повспоминать старое.

– Столик? Хм, оставайся на линии, я скоро.

Через пару минут в трубке снова раздался его бодрый голос:

– Все нормально, будет вам столик. В углу, правда, но там такой уютный закуток…

– Отлично, вот этот вариант меня как раз и устраивает.

– Я тоже так думаю, и свадьба вам мешать особо не будет. У нас же кавказская свадьбы в этот день гуляет, на сутки ресторан сняли, – понизив голос, уточнил Аркадий. – Думаю, ни вы им, ни они вам особо мешать не будете. Надеюсь, ты… гм… платежеспособен?

– Обижаешь, Аркадий, по деньгам никаких проблем.

– Ну тогда до встречи, жду в гости.

Взгляд снова упал на ухоженные руки супруги. Она уже приноровилась ходить в частный салон красоты, который назывался «кооперативный салон косметических услуг „Ворожея“». Там Ленке и маникюр делали, и педикюр, там же и прическу, хотя в названии заведения про парикмахерское дело вроде бы ничего и не сказано. До косметических масок у Ленки дело дойдет лет через 10–15, пока своя кожа глаз радует. Но факт в том, что индустрия красоты вышла на новый уровень, и могла предложить советским женщинам практически передовые технологии в этой области. Вот что значит, когда бизнес находится в частных руках, и владелец предприятия всерьез занимается его раскруткой. НЭП вернулся, вот только надолго ли?

Снова всплыла идея собственной типографии. Был бы посвободнее – может, и занялся бы этим делом, вложился бы по самое не хочу. Хотя… Неизвестно еще, как Лисенок на это посмотрит, с ней-то я на эту тему не разговаривал. Понятно, что в нормальной патриархальной семье последнее слово за мужчиной, но мнение супруги для меня тоже многое значило.

Времени мало, это да. А на кого можно переложить это дело? На Ленку? Ага, ей бы с малым справиться. В смысле, с ним она справляется, но ни на что другое, кроме как стирки-уборки-готовки ее уже не хватает. Жаль девку, молодая, а уже погрязла в бытовухе. Это я все зайчиком скачу, то мячик пинаю, то фанатов песнями развлекаю. А с другой стороны, ей вроде бы самой нравится быть втянутой в решение ежедневных семейных задач.

Так, а кто у нас в родственниках из мужиков… Отец Ленки и мой отчим, если не считать еще и мужа Катерины. Но тот молодой, рано ему такую ответственность на себя взваливать. Григорий Петрович на серьезной должности, Валерий Ильич пацанов тренирует, вот когда им еще моей типографией заниматься? Ладно бы кто-то из них только-только на пенсию вышел, еще и здоровья вагон, как говорится, и времени свободного навалом.

От мыслей о бизнесе меня отвлекла моя любимая.

– Ежик, я так не хочу, чтобы ты уезжал в эту свою Англию, – ластилась она ко мне, пока Леха неуклюже ползал по полу.

– Ну, контракт в принципе еще не подписан, но, думается, это дело одного, максимум двух месяцев, – вздохнул я. – Во всяком случае, все будет ясно по окончании чемпионата мира. Но я тоже по тебе очень сильно соскучился. Не представляю, как я там буду без тебя с пацаном, хоть с собой вас забирай.

– А что, можно? – оживилась жена.

– Я закину удочку Ряшенцеву, коль уж через него все это дело проворачивалось, но ничего обещать не буду.

Да уж, это в будущем наши Аршавины и Погребняки своих жен и детей в Англию вывозили, а в СССР подобных прецедентов еще не было. Разве что семьи дипломатов и сотрудников торговых представительств, но уж никак не футболистов или хоккеистов, возможно, по той простой причине, что за пределами страны практически никто не играл. Сейчас-то, может быть, в связи с меняющейся внутренней и внешней политикой оно как-то попроще будет в этом вопросе, так что поговорить с руководством Федерации футбола все же не мешало бы.

– Все, я на Песчаную!

Решительно поднявшись, накинул пиджак, во внутренний карман сунул кошелек, натянул свои английские ботинки, чмокнул жену в щеку и отправился на встречу со сборниками.

Практически все были мне знакомы. Если с кем-то не играл в сборной, то уж в чемпионате Советского Союза пересекались по-любому.

Но вот кого я видел действительно впервые – это Эдуарда Стрельцова. Крепкий, кряжистый, со взглядом исподлобья, такой конкретный мужик. Но когда улыбался – словно солнце проглядывало из-за туч. А улыбнулся он, как только увидел меня в раздевалке, где я примеривал выданную мне амуницию.

– Мальцев! Говорят, ты поспособствовал моему возращению в «Торпедо»? Держи краба!

В общем, как-то мы с ним сдружились. Во всяком случае, мне хотелось в это верить. Да и Банишевский, чей дебют в «Нефтчи» я еще застал игроком «Динамо», и с которым планировал конкурировать за позицию правого нападающего, оказался компанейским парнем. Хотя на тренировке – на двухсторонке мы оказались в разных командах – он ни себя не щадил, ни соперника. Нередко смещался в центр атаки, а однажды умудрился оказаться на моем фланге, где мы сошлись в весьма жестком стыке. Морозов тут же сделал ему замечание:

– Толя, поломаешь к черту Егора, как он хромой на фестивале выступать будет! Я уж не говорю про сборную.

– Хорошо, Николай Петрович, буду аккуратнее.

Впрочем, аккуратности Банишевскому хватило минут на пять от силы, потом он принялся за старое. Вот уж действительно «бычок», вылитый Руни советского образца. А в раздевалке Толя извиняющимся тоном сказал:

– Ты это, Егор, я тебя там не сильно поломал?

– Пока на своих двоих передвигаюсь, – улыбнулся я, снимая щитки. – Ничего, тяжело в учении – легко в бою, как говаривал фельдмаршал Суворов. Ты вот с французами так, как сегодня. Они техничнее нас, а мы их характером и мощью задавим.

Тут в самом деле не поспоришь, французские футболисты в технике наших игроков превосходили, разве что я мог с ними конкурировать на равных без ложной скромности. Зато в физической мощи с советской сборной мало еще какая могла поспорить. Ну если не брать в расчет немцев или англичан, те тоже зачастую предпочитали силовую манеру игры.

Ну а 30-го мая я встречал в «Шереметьево» своих ребят: Диану, Люка, Джона и Юджина. Звал я и Эндрю, но наш босс является также продюсером и «The Rolling Stones», с которыми вынужден был отправиться в тур по Америке. Понятно, у нас-то один концерт, а «роллингов» 12, хотя Олдхэм говорил, что мечтает побывать в СССР, который для западного обывателя все еще являлся Terra Incognita. Ну да какие его годы, думаю, еще побывает.

Все, кроме Джона, который три комплекта барабанных палочек держал при себе, сдали в багаж свои инструменты, а Диана так даже две гитары – неизменный «Fender Stratocaster» и полуакустическую «Martin», которую, оказывается, прикупила всего пару недель назад.

Я в очередной раз похвалил себя за догадливость, что додумался прихватить из Лондона свой «Gibson Les Paul Custom», мою черную красавицу. Сейчас она дома, жаль только, что специальной подставки нет, поэтому в чехле хранится в шкафу.

– Добро пожаловать в СССР! – на английском приветствовал я своих музыкантов после прохождения ими таможенного досмотра.

Те осматривались с таким видом, будто попали на другую планету, в надежде увидеть зеленых человечков.

– Господа, – подключился товарищ из Минкульта, также владевший английским, но на менее достойном уровне. – Господа, прошу пройти в автобус, он доставит вас в отель.

Я, будучи джентльменом, подхватил у Дианы одну из гитар, и вместе со всеми занял место в специально выделенном автобусе. По пути мы, наконец, получили возможность поболтать. Я объяснил ребятам, что у них есть пять часов, чтобы поспать, если не выспались, пообедать, а в 6 вечера за ними приедет этот же автобус, который отвезет их в ДК «Красный Октябрь» на улице Вишневой. Черри-стрит, короче говоря. А название Дома культуры у англичан вызвало удивление. Пришлось объяснять, что «Red October» напоминает о возникновении Советского Союза, именно 25 октября по старому стилю крейсер «Аврора» дал исторический залп, возвещавший о начале новой эры.

– Я хочу посмотреть на крейсер! – заявил Джон.

– Он на вечной стоянке в Ленинграде, – осадил я барабанщика. – Может, когда-нибудь туда и попадете.

Музыкантов разместили в номерах, которые вполне удовлетворяли их амбициям. Точнее сказать, они малость охренели от уровня гостиницы «Москва», потому что до этого им никогда не доводилось останавливаться в столь приличных апартаментах. Кстати, в этом же отеле завтра размесятся и «битлы», только этажом выше, где номера еще презентабельнее, уровня «люкс».

– Так, прощаюсь с вами до вечера, – подытожил я, когда трое парней и девушка осмотрелись в своих номерах. – Из гостиницы ни ногой, все прогулки по Москве – после фестиваля. Там хоть в Москва-реку прыгайте. Но лучше я вам устрою обзорную экскурсию. 2 июня утром я буду на собрании в Федерации футбола СССР, а после, надеюсь, остаток дня проведу с вами. Ну а 3-го улетите обратно в Лондон.

– А «The Beatles» тоже на четыре дня прилетают? – спросил Люк.

– Вот с ними пока нет ясности. Там в нашем Министерстве культуры решают, какую им предложить культурную программу, тем более что, если верить словам Леннона, они могут гостить в СССР хоть неделю, а то и две.

Это было правдой, мы только накануне созванивались с Баскаковым, через которого я держал связь, и тот меня и проинформировал, что идет работа над составлением графика пребывания ливерпульской четверки в Советском Союзе. Надеюсь, их не повезут к дояркам совхоза «Светлый путь». Им-то, быть может, и интересно посмотреть на то, как коров дергают за вымя, а вот дояркам и прочим пейзанам что «битлы», что русский народный хор… Хотя, думаю, хор для них будет даже поинтереснее.

Вечерняя репетиция прошла на одном дыхании, нам потребовалось всего несколько минут, чтобы заново сыграться после перерыва. Да и пара тромбонистов от Утесова пришлись кстати, свою несложную партию в песне «All You Need Is Love» они выучили с первого раза. Профессионалы! Хотя других Леонид Осипович в своем оркестре и не держал.

31 мая я снова поехал в «Шереметьево», теперь уже встречать «битлов». Собственно, там и так полно было встречающих, как официальных лиц, так и просто зевак. Не знаю уж, откуда прошла утечка, но уже за два часа до прилета рейса из Лондона здесь началось броуновское движение. Поклонники музыкантов оккупировали всю территорию вокруг аэропорта, раз уж внутрь не удавалось прорваться. Сотрудники правоохранительных органов пока еще не гоняли кучкующуюся молодежь, периодически скандировавшую «Би-и-тлз! Би-и-тлз!», и размахивавшую свежеотпечатанными плакатами с изображением группы, но в любой момент готовы были оттеснить особо рьяных поклонников. Собственно, этим им и пришлось заняться, когда Джон, Пол, Ринго, Джордж и Брайн проследовали все к тому же автобусу, который накануне возил мою группу. Ну а что, вполне логично, что началась форменная истерия. Недаром на следующий день в «Известиях» по этому поводу был опубликован фельетон с соответствующей карикатурой, как москвичи на руках несут автобус с перепуганными музыкантами из Англии. На руках-то, понятно, не несли, но раскачивать пытались, и «битлы» реально были в шоке от такого приема. Но в шоке приятном, как по пути в гостиницу они сами мне признались. Не ожидали, что в России (они предпочитали говорить именно «Россия», а не СССР, несмотря на так и ненаписанную в этой реальности песню «Back in the U.S.S.R») у них столько поклонников.

Вечером того же дня опять в ДК «Красный Октябрь» собрались все участники грядущего фестиваля. Генеральная репетиция – процесс ответственный, но ее едва не сорвали все те же фанаты «The Beatles», пытавшиеся чуть ли не штурмом взять Дом культуры. Пришлось даже выстраивать милицейское оцепление. Кстати, к чести «битлов», они свои вещи отыграли быстро и качественно, с одного дубля, что у некоторых наших исполнителей и музыкантов вызвало вполне естественную зависть.

Услышал я и «Albert Dock». Очень даже мелодичная вещь, причем, как сказал Джон, на альбоме в записи будут добавлены звуки дока – от сирены буксировщика до крика чаек.

После репетиции ко мне буквально подбежал Магомаев, протягивавший фотоаппарат.

– Егор, будь другом, сфотографируй меня вместе с «The Beatles», пока они не уехали.

Брайан был не против, да и «Битлы» с радостью согласились попозировать, и тут же к ним выстроилась настоящая очередь, преимущественно из молодых артистов, которые мечтали сфотографироваться с легендарными музыкантами. Директор ДК и еще несколько аборигенов также не отказали себе в удовольствии запечатлеть себя рядом с ливерпульской четверкой. Причем все на тот же фотоаппарат Магомаева. Муслим в итоге даже пошутил, что с каждого будет брать мзду.

– 100 рублей за снимок в компании группы «The Beatles»!

Понятно, что шутил, но уверен, что некоторые и больше выложили бы за такую фотографию.

– Товарищи, а вы куда?!

– Да нам бы у товарищей из Англии автограф взять…

Я невольно повернулся на звук знакомого, с хрипотцой, голоса. Ничего себе, да это же молодой Высоцкий, а рядом с ним мнется такой же относительно юный Золотухин. И на их пути стеной встал квадратный администратор Дома культуры, разве что руки не раскинул в стороны.

– Не положено, товарищи!

И принялся теснить их сторону, обеспечивая таким образом «битлам» свободный проход. На лицах обоих актеров проступило разочарование.

– Эй, Джон, – окликнул я Леннона на английском. – Не могли бы вы с ребятами оставить автограф вот этим двум людям?

– Да без проблем, Егор! – улыбнулся музыкант и повернулся к Высоцкому и Золотухину. – Есть ручка или карандаш?

Я тут же перевел им вопрос Леннона, и оба моментально извлекли из внутренних карманов пиджаков карандаши, только у Высоцкого был простой, а у Золотухина химический. Про ручку Джон, наверное, зря спросил. У них там шариковые ручки уже вошли в моду, а у нас в стране это пока в диковинку. Но как бы там ни было, вся ливерпульская четверка расписалась химическим карандашом на небольшом плакате со своим изображением.

– А могли бы и сфотографироваться, – подначил я актеров, глядящих вслед уходящим «битлам».

– Да мы уж не стали наглеть, – пробормотал Высоцкий. – Хотя фотоаппарат на всякий случай Валерка прихватил… Слушай, ты же ведь Мальцев! А с тобой можно сфотографироваться?

– Да легко, – снисходительно улыбнулся я и окликнул Магомаева. – Муслим, будь добр, на эту камеру щелкни нас троих… Давайте я в середку встану. Готово? Еще дубль сделай на всякий случай… Ага, спасибо. Ну что, товарищи артисты, удачи на вашем нелегком актерском поприще, хороших ролей в театре и в кино!

Пожав им на прощание руки, я прислонился к стенке, глядя на проходящих мимо артистов. Вот же ведь, пока Высоцкий и Золотухин друзья, а годы спустя произойдет размолвка. Вроде бы из-за роли Гамлета, хотя кто его знает, как на самом деле все было… А вообще приятно, что они почли за честь не только у «битлов» автограф взять, но и со мной сфотаться. Блин, они-то себе фотки сделают, а я что же, без фотокарточки останусь? Ну я балда, надо было, пользуясь случаем, хотя бы обменяться телефонами. Глядишь, и знакомство завязалось бы. Ладно, чего уж после драки кулаками махать. Не последний день живем, пересекутся еще, дай Бог, пути-дорожки.

Глава 4

Фанаты прознали, где остановились «битлы», и неудивительно, что напротив входа в гостиницу «Москва» постоянно тусили группки молодых людей. В основном, понятно, старшеклассники и студенты. Для первых учебный год только-только завершился, и сегодня, 1 июня, они с чистой совестью торчали возле отеля. Вторые еще до конца июня по идее должны сдавать сессии, защищать курсовые и дипломные работы, а там можно и в составе стройотряда куда-нибудь отправиться, заработать на карманные расходы. Но, видно, самые отчаянные на все плюнули ради своих кумиров, в надежде лицезреть их во время выхода из гостиницы и отправки на стадион им. Ленина.

Наивные… Они бы уже по мизерному количеству милиционеров могли бы догадаться, что и «битлы», и мои ребята вместе со мной покинут гостиницу через служебный ход, к которому подадут автобус. В Лужники мы отправимся одним рейсом, а у поклонников будет возможность увидеть ту же ливерпульскую четверку только через стекло автобусного окна. Это еще пусть скажут спасибо, что стекла без тонировки, которая пока в СССР присутствует только на лимузинах партийных лидеров.

Своих «серпасто-молоткастых» музыкантов я встретил в фойе, где они уже сидели наготове в обнимку с инструментами. Диана о чем-то мило трепалась на английском с приставленным к нашей группе и «битлам» куратором – мужчиной неприметной внешности с усиками и выбритыми до синевы щеками и подбородком. Отдаленно он напомнил мне Джохара Дудаева. Почему-то мне показалось, что куратор имеет отношение к органам, которые себя предпочитают не афишировать. Прислушавшись, я понял, что наша лидер-гитаристка интересуется стадионом, на котором предстояло выступать сегодня вечером. Мне-то все как-то недосуг было объяснять, мол, стадион и стадион, 100 тысяч вроде как влезают при желании.

– Как вы, готовы? Пообедать успели?

На мой вопрос все ответили утвердительно. Куратор добавил, что ждем «битлов», они должны спуститься с минуты на минуту.

– А что, кстати, с культурной программой для английских гостей? – по-русски спросил я собеседника. – Нет информации по этому поводу.

– Насколько я знаю, завтра и ваш коллектив, и «The Beatles» осматривают Третьяковскую картинную галерею, затем намечена экскурсия в Кремль с посещением Оружейной и Грановитой палат, а вечером их ждут на правительственном концерте дважды Краснознаменного Академического ансамбля песни и пляски Советской Армии имени Александрова, – отчеканил куратор.

– В Оружейной палате, говорите, побывают… А что, дадите Джону Леннону шапку Мономаха примерить? – с самым серьезным видом поинтересовался я. – А то он мне уже все уши прожужжал с этой шапкой.

Куратор, похоже, мою шутку воспринял всерьез. На его доселе непроницаемом лице появились признаки растерянности.

– Это ценный экспонат, кто же разрешит…

– Ну нет так нет, – успокоил я его. – Как-нибудь объясню Джону, хотя все равно расстроится парень. А что, на концерте хора Александрова, раз уж он правительственный, ожидаются высшие лица партии?

– Не имею информации, – нахмурился куратор, вновь включив чекиста.

Хм, думается, в звании он никак не меньше майора, вряд ли капитан или тем более лейтенант так свободно владеют английским, да еще и удостоились бы чести сопровождать всемирно известный коллектив. Хотя хрен их знает, это же такая контора, там может быть все, что угодно.

О, а вот и «битлы» пожаловали со своим продюсером. Кстати, в следующем году его не станет, умрет от передоза то ли наркотиков, то ли снотворного. Где-то даже читал, что у Леннона и Эпстайна был короткий роман, о сексуальной ориентации Брайана поведали биографы группы. Лучше о его грядущей кончине не думать, все равно ничего не изменишь. Уже сейчас, когда «битлы» решили на какое-то время отказаться от выступлений, у Эпстайна начались затяжные приступы депрессии. Дальше все будет только хуже, и я все равно ничем ему помочь не смогу.

А сейчас надо сосредоточиться на предстоящем выступлении. Жаль, что не получилось договориться насчет Иванова-Крамского и Каширского, я бы с ними тоже с удовольствием отыграл. Ну или хотя бы в качестве зрителей их пригласил. Но первый с семьей в отпуске на курорте где-то в Карпатах, а у второго гастрольное турне с оркестром по странам социалистического содружества.

Дорога до стадиона не преподнесла особых проблем. Фанаты перед гостиницей слишком поздно сообразили, что за автобус выезжает с внутреннего гостиничного двора, а когда до них дошло и они кинулись было следом – мы уже сворачивали на проезжую часть проспекта Маркса.

Площадь перед стадионом к нашему появлению была заставлена изрядным количеством автомобилей, при этом огорожена мобильными металлическими ограждениями, состоящими из секций. Подумалось, что при желании толпа в момент снесет эту преграду, не помешало бы увеличить число сотрудников органов правопорядка. Но пока народу собралось не так много, и милиции без особого труда удавалось сдерживать отдельных особо рьяных граждан.

Мы прибыли одни из последних, после нас подъехали только лично Утесов, чьи музыканты уже были переодеты и настраивали инструменты, да Зыкина. Людмилу Георгиевну сопровождала Фурцева. Об их дружбе в мое время не знал только совсем далекий от культуры человек, да и сейчас женщины не особо-то и скрывали свои теплые отношения. Не знаю уж, что их связывало, на какой почве они сблизились, но факт был налицо.

Для относительно молодых исполнителей сильного пола, в число которых входили Магомаев, Кобзон, Хиль, моя группа и так далее, в качестве гримерки выделили одно огромное помещение с гримировочными столиками и зеркалами. Для женской части – аналогичную комнату. Отдельных гримерок удостоились фигуры типа Шульженко, Зыкиной, Гуляева, Утесова и Рознера, тогда как оркестры двух последних, например, кучковались в общей зале. Здесь же тусили и аккомпаниаторы других выступающих сегодня вечером.

При этом чуть ли не половина дымила кто папиросами, кто сигаретами, но организаторы на это безобразие взирали сквозь пальцы. Так что вскоре у меня появилось желание выйти подышать свежим воздухом в коридор, где мимо меня тут же просеменил главный режиссер фестиваля Иосиф Туманов.

– Только бы не было дождя, – бормотал Иосиф Михайлович. – Только бы не было дождя…

Н-да, дождь нам и в самом деле совершенно ни к чему, хотя вроде бы синоптики обещали ясную погоду. Стадион не был оборудован ни раздвижной, ни стационарной крышей по примеру многих спортсооружений будущего, так что современным людям приходилось стоически терпеть капризы погоды. Ну да для настоящих фанатов крутой музыки, думаю, даже ливень не помеха. Вон как споро билеты раскупаются!

Как я и предполагал, после того, как по Москве были расклеены новые афиши, к кассам стадиона выстроились километровые очереди, и всего за два часа все оставшиеся билеты – как корова языком. Когда начался ажиотаж, поступила команда продавать не больше пяти билетов в одни руки, но спекулянты и тут сумели урвать свой кусок. И теперь, как мне доложил Миха, в окрестностях стадиона можно было встретить людей, прячущих глаза за темными стеклами очков, которые предлагали билет на фестиваль в три, а то и в четыре цены от номинала, составлявшего 5 рублей.

На стадион пока никого не пускали, кроме участников фестиваля, техперсонала и разного рода ответственных лиц. Предстояло опробовать звук, а на поле уже вовсю репетировали дети, участвовавшие в хореографической композиции. Открывавшему фестиваль Эдуарду Хилю и его музыкантам пришлось подождать, пока детишки разбегутся, после этого они проверили звук. Техники и звукорежиссер нам попались отменные, все уже было отлажено так, что музыкантам оставалось только настроить свои инструменты.

Моей же группе, «битлам», «Апогею» и Адель предстояло выступать во втором отделении, но оно начиналось без антракта с выхода Адель, а значит, не будет возможности опробовать аппаратуру. Однако все мы, включая ливерпульскую четверку, так же подтянулись до начала концерта, чтобы тоже примериться к звуку.

Когда мы возвращались назад, в подтрибунном коридоре меня нагнал Магомаев.

– Егор, ты представляешь, всю ночь почти ни спал, репетировал под фортепиано твою новую песню, – сказал он, моргая воспаленными то ли от дыма в гримерке, то ли от недосыпания глазами. – Это же… Не знаю даже, как сказать, но я бы с огромным удовольствием исполнил ее сегодня на фестивале. Как жаль, что ты не предложил мне ее хотя бы месяцем раньше.

Это он так про «Confessa», которую я ему вчера на генеральной репетиции подогнал. У меня там за кулисами параллельно организовался свой конвейер из моих клиентов. Тайком от Туманова приглашал по одному в комнатушку, которую мне любезно выделило руководство ДК, и под аккомпанемент весьма подержанного, но все-таки более менее-менее настроенного рояля знакомил со своими сочинениями. Пришлось все делать в экспресс-режиме, чтобы не спалиться, предварительно договорившись с администратором Дома Культуры, оказавшимся поклонником не просто футбола, но и московского «Динамо». На мое счастье, артисты подобрались понятливые, мысль схватывали на лету, управлялись за 10 минут, после чего я вручал им ноты и отправлял восвояси, а сам без лишней шумихи приглашал следующего. Так что генеральная репетиция для меня прошла с двойной выгодой, а для исполнителей моих песен тем более. Недовольных не было, все от меня уходили счастливыми. Согласитесь, что для артиста может быть лучше, чем подаренная ему песня, да еще и обреченная на успех?!

Неудивительно, что с утра пришлось заскочить в ВУОАП, зарегистрировать очередную порцию моей творческой отрыжки. В том числе «Hope Of Deliverance», которую я также тайком презентовал Полу Маккартни. Песня из его будущего, которую он исполнит на четверть века раньше. Пел я ему, правда, под гитару, фортепианные звуки, как мне казалось, не слишком облагораживали данную композицию. Полу вещь понравилась, он с радостью принял ноты, но все же обещал посоветоваться с парнями. Для сольных альбомов главный мелодист «битлов», похоже, еще не созрел.

Тем временем стрелка неумолимо приближалась к 19 часам, а стадион, по заверениям Туманова, был уже заполнен до отказа. Во всяком случае, открытые для зрителей сектора, кроме того, что находился за сценической площадкой. Здесь, как и на «Уэмбли», сообразили, что незачем публику рассаживать в спину выступающим. Но, в отличие от лондонского шоу, на поле перед сценой зрителей не пускали, его берегли к матчу с французами. Но на заполненных секторах сидели столь плотно, что как раз 100 тысяч туда, по моим ощущениям, и втиснулось.

Хореографическую композицию, которой открывался фестиваль, я не видел, как, впрочем, и большинство участников фестиваля, готовящихся к выступлению в индивидуальных и общих гримуборных. Разве что снаружи доносились отголоски бодрой и жизнеутверждающей музыки.

Ну а затем началось… Артисты выходили на сцену один за другим, но им аплодировали довольно вяло, и все громче раздавались требования явить народу представителей так называемой «новой волны». То есть Адель, «Апогей», «S&H» и, само собой, «The Beatles». Понятно, что Заслуженным и Народным такая ситуация не очень нравилась, они возвращались со сцены мрачные, да и мои протеже – Кобзон, Хиль, Магомаев и прочие не особо радовались приему 100-тысячного стадиона. А Утесов, шагая по коридору, так и вовсе матерился на чем свет стоит. Я с перепугу предпочел юркнуть обратно за дверь, чтобы не попадаться ему на глаза. Ведь¸ как ни крути, именно с моей подачи на фестиваль были приглашены коллективы, появления которых все неистовее требовала публика. Но так-то это вообще вопросы к организаторам. Думать надо было, когда список составляли, соберется ли на стариков стадион. Хотели, как на «Уэмбли»? Ага, только там выступали представители популярных у молодежи музыкальных течений. Не исключено, что к старости я стану больше слушать «Темную ночь» или «Издалека долго», помню себя престарелым Лозовым, который с бутылочкой пива в руке не без удовольствия смотрел по телевизору выступления звезд прошлых лет. Но пока я в теле молодого Егора Мальцева, и меня, и моих поклонников привлекает музыка другого плана.

И когда, наконец, Адель в великолепном темно-синем платье с серебряными вставками вышла на сцену, открывая вторую часть концертной программы, стадион буквально взорвался воплями восторженных зрителей.

– Я… искала тебя… годами долгими…, – начала Адель под рев обезумевшей толпы.

Затем исполнила «Не отпускай», в которой мне когда-то пришлось заменить слова «мама Америка» на «снова истерика». После чего, вполне собой довольная, послала толпе воздушный поцелуй и покинула сцену.

– Молодец, ты просто порвала зал… вернее, стадион, – похвалил я сияющую Ольгу, чем вызвал у ее стоявшей рядом мамы еще более широкую улыбку.

– Егор, спасибо вам огромное! – прижав руки к груди, выдохнула Нина Константиновна. – Если бы не вы…

Казалось, она сейчас расплачется от переполнявших ее эмоций. Понятно, такой аудитории у ее дочери еще никогда не было, а тут еще на соцстраны трансляция идет.

– Ваша дочь – настоящий талант, ей спасибо скажите, – успокоил я маму Ольги-Адель.

Тем временем уже «Апогей» выдал первые аккорды песни «Hard Day's Night». Весьма в тему, народ как раз отмечал на стадионе вечер трудного дня. Как-никак многие заявились на фестиваль после работы или учебы, учитывая, что 1 июня у студентов еще отнюдь не каникулы. Следом народ – в основном из тех, кто затер до дыр пластинки «Апогея» – принялся подпевать песням «Can't Buy Me Love» и «Back In The U.S.S.R.» А меня все это время не покидало чувство, что на сцене работает кавер-группа, исполняющая битловский репертуар.

– Дорогие друзья, – объявила выступавшая в качестве ведущей еще вполне молоденькая Анна Шатилова. – Дорогие друзья, а теперь на эту сцену поднимется коллектив, чьи песни больше известны в Англии, чем в Советском Союзе. Однако вы их тоже наверняка слышали… Нет-нет, это не «The Beatles», они обязательно выступят, но чуть позже. Это ансамбль, – тут она скользнула взглядом в свой листочек, – «Sickle & hammer».

Дальше под вопли публики последовало небольшое представление меня любимого как автора популярных в стране песен «Шумят хлеба», «Нежность», «С чего начинается Родина» и так далее. Ну и про футбольную ипостась Шатилова упомянула. Только после окончания этого ликбеза я, мысленно крестясь, пропускаю музыкантов вперед, напутствуя их шлепком по спине – Диану скорее погладил – а сам поднимаюсь последним. Энергетической волны с трибун достаточно, чтобы живо вспомнить происходившее прошлой осенью на «Уэмбли».

«Си энд Эйч!» – скандировали зрители, и я не удержался, чтобы не вызвать у публики новый всплеск эмоций, помахав всем рукой. В том числе занимавшим места в VIP-ложе Шелепину с семейством, и Фурцевой с дочерью, которых я неплохо видел со сцены. Там же пристроился Суслов, вон бровастый Брежнев, рядышком вроде Косыгин, еще кто-то наверняка из больших дядек, чьи лица мне были не очень хорошо знакомы. До последнего ведь держали в тайне, приедут или нет члены советского правительства на концерт, более-менее были уверены только в появлении английского посла в СССР. Опять же, все как на «Уэмбли», только в зеркальном отражении. Разве что королевы у нас нет.

За нашими спинами на тросиках медленно опускаются огромные, перекрещенные серп и молот. Без лампочек, но и так нормально.

Ну что, вдарим роком по русскому бездорожью?! И мы вдарили… «I surrender!» подпевал, казалось, весь стадион. Затем под то ли спички, то ли зажигалки, как на «Уэмбли», внимал психоделической «Stairway to Heaven». Большинство наверняка не понимали слов, но тут можно и одной музыкой насладиться. Ну и на закуску (как мы тогда думали) «All you need is love» с духовиками Утесова, и вновь стадион подпевает, еще мощнее, чем на «I surrender!». Раскланиваемся, благодарю зрителей, собираемся освобождать сцену для хэдлайнеров шоу, и Шатилова уже на низком старте со своей папочкой, но заведенный стадион нас не отпускает, требует продолжения. Мы бы и рады, но регламент…

Но тут меня в очередной раз торкнула моя наглая самоуверенность, видно, по наследству все-таки от Лозового досталась. И я говорю в микрофон:

– Спасибо всем огромное еще раз за поддержку! Там, за кулисами, своего выхода ждут парни из «The Beatles». Но я думаю, они не обидятся, если мы задержимся на пару минут, чтобы исполнить вам еще одну, недавно написанную песню. Она называется «Zombie». Что значит это слово – со временем узнаете, но уверен, вам песня придется по вкусу.

Стадион, судя по единому воплю, был не против, и я кивнул Диане, приглашая ее к центральному микрофону. Эту позаимствованную у «The Cranberries» вещь мы репетировали аккурат накануне моего отлета в Москву, и на прощание я дал участникам своего коллектива задание довести ее исполнение до совершенства. Ну а пела, понятно, Диана, чье гортанное тремоло в припеве на слове «zombie» меня приятно удивило. Сделала по моей просьбе все так же, как и было в оригинале у Долорес О'Риордан. Помню, закрыв глаза, я вообще не нашел никаких отличий. Нда, повезло мне с моими музыкантами. Басист поет не дуром, и лидер-гитаристка не отстает. Может, нам замутить что-нибудь типа «Bohemian Rhapsody» с многоголосьем? То-то поклонники удивятся очередному нашему закидону.

А между тем Диана закончила с первым куплетом про бомбы и прочую хрень, и перешла к куплету, рассказывая о засевших в головах зомби. В груди малость поджало – а ну как не вытянет со своим тремоло, налажает… Но нет, молодцом девочка! Народ вдохновился, и последний припев уже подпевал весь стадион: «zo-о-mbie, zo-о-mbie, zo-о-mbie, е-е-е…»

Сыграв заключительный аккорд, решительно прощаюсь со зрителями и даю своим команду валить со сцены. А то и в самом деле перед «битлами» неудобно, заставили хэдлайнеров ждать. Хотя Джон вон показывает большой палец, видно, песня ему тоже понравилась.

– Егор Дмитриевич, вы что же делаете?! – заламывая руки, встретил меня Туманов. – Вы же весь график нам рушите, у нас все же было расписано минута в минуту…

– Да что ж вы так переживаете, Иосиф Михайлович, сами видели, как народ нас отпускать не хотел, уж одна песня погоды не сделает.

– Не сделает… Эта песня, между прочим, не была утверждена комиссией, кто знает, о чем вы там на английском пели!

– За мир, против войны, если в общих чертах, – успокоил я ответственного товарища.

Не объяснять же ему, что песня призывает забыть о событиях 1916-го года, когда в Дублине произошло кровавое «Пасхальное восстание», ставшее для Великобритании ударом в спину на фоне войны с Германией. Композиция предлагала порвать с политизированным прошлым, а боевики ИРА как раз и фигурируют как «зомби».

Чувствую, у компетентных органов ко мне еще появятся вопросы по поводу песни, не утвержденной худсоветом. Как же, прозвучала в прямом эфире не только на весь Союз, но и на страны социалистического содружества. Да еще в присутствии первых лиц партии. Хочется верить, что мое имя уже кое-что значит, и этот «косяк» не вызовет цунами репрессий в адрес и меня, и моих ребят.

– Hello, Moscow! – крикнул в микрофон Джон, и стадион отозвался ревом сотни тысяч глоток. – Thanks to our great friend Egor Maltseff that invited us here…

В общем, Леннон выразил мне благодарность за приглашение на этот фестиваль, после чего на стадионе начало твориться форменное безумие. Если мы как следует завели народ, то «битлы» просто-напросто снимали сливки. VIP-ложа – за исключением британского посла – синхронно морщилась, но выжимала из себя дипломатические улыбки.

Невольно подумалось, что, сколько у «битлов» песен ни воруй, а все равно популярности хоть отбавляй. Талант всегда пробьется к свету, а уж в гениальности этой четверки (как минимум Джона и Пола) сомневаться не приходилось.

«The Beatles» нас переплюнули. Они помимо четырех заявленных песен раздухарились еще на три с последнего альбома, просто-таки наплевав на договоренность с приглашающей стороной. На Туманова, метавшегося за сценой, больно было смотреть, он только что не рвал на голове остатки волос. Ох и не завидую я Михаилу Иосифовичу, ох не завидую! Хорошо хоть не сталинские времена, к стенке не поставят. Хотя само проведение такого мероприятия при Вожде было бы под большим вопросом.

Ну все, вроде бы финиш. Застоявшиеся в стойлах пионеры выскочили на поле, демонстрируя прощальную хореографическую композицию. С трибуны, конечно, смотреть удобнее, но я и отсюда видел, что детишки выстраиваются в буквы, и на поле появляются слова «Мир», «Дружба», «СССР», «Африка»… А в финале в небо взмыли сотни белых голубей, как символ мира. Где уж они отыскали-то столько… Может, обычных покрасили?

Сразу разбежаться нам не дали. Дождались в подтрибунном помещении визита товарищей Шелепина, Суслова и Фурцевой. Остальные «небожители», видимо, не снизошли до визита к артистам, либо их просто не пригласили. Зато была охрана в количестве двух человек и переводчик, который переводил для англичан слова Шелепина.

– Спасибо всем, было очень здорово, – сказал Александр Николаевич. – Особенную благодарность хочу высказать нашим зарубежным гостям, которые согласились на перелет и выступление перед советской публикой. Завтра, насколько я знаю, вас ждет еще и культурная программа, надеюсь, вы покинете столицу Советского Союза с самыми теплыми воспоминаниями.

Вскоре представительная делегация покинула помещение, а вот Фурцева все же задержалась и попросила меня отойти в сторону.

– Товарищ Мальцев, это что за самоуправство?! – громко прошептала она.

– Вы о чем, Екатерина Алексеевна? – с самым невинным видом поинтересовался я.

– О чем?! Да о том, что вы спели неутвержденную комиссией песню!

– Ах, об этом… Ну спели, так что с того, народ требовал от нас еще песен, мы и исполнили свежую вещь. «The Beatles» вон больше нашего вне программы пели. Разве кому-то от этого плохо?

– Как бы вам, Егор Дмитриевич, не стало плохо. Я это дело так просто не оставлю.

И после этого помчалась догонять ушедших вперед Шелепина со свитой.

А у меня на душе тут же начали поскребывать кошки. Может, стоило ей напомнить о поведении дочери, не красящем советскую женщину? Или это прозвучало бы низко… Ну да, с Фурцевой-младшей мы никаких договоров относительно неразглашения ее попытки суицида не заключали, однако это и так подразумевалось как бы само собой, этакое негласное джентльменское соглашение. Но если министерша начнет мне строить пакости, то, в конце концов, я имею право достать свой туз из рукава…

Ха, а с другой стороны, если ее дочурка начнет отпираться? Мол, ничего такого не было, да, видели меня бабушки на лавочке, заходила в подъезд, выходила, но мало ли зачем я ходила туда. И что мое слово или Ленки против слова дочери министра культуры СССР? Даже при всей моей нынешней известности! Хочется верить, что Екатерина Алексеевна не станет слишком уж затягивать гайки, ограничившись пустой угрозой. Но, блин, что-то мне подсказывало – она слова на ветер не бросает. Ладно, посмотрим-поглядим, куда кривая вывезет.

О Фурцевой я думал и по пути в «Арагви», что не укрылось от супруги. Мы с ней и Ольгой сидели на заднем сидении «Волги», Муха расположился рядом с водителем такси. Они с Ольгой на пару бурно обсуждали фестиваль, а мне и моей группе досталось комплиментов даже больше, чем «битлам». Ленка тоже пару раз вставила свои реплики, но между делом на ухо мне шепнула:

– Ежик, ты чего такой хмурый?

– Хмурый? А, да это рабочий момент…

– Расскажи, все равно не отстану.

– Да Фурцева втык дала за лишнюю песню, вроде как не согласовали, а исполняете. Ерунда, подуется, да и забудет.

На Лисенка мои последние слова произвели успокаивающее действие, а вот мне было не так спокойно. Только когда мы сели за столик в «Арагви», я немного расслабился. Тут еще Аркадий лично соизволил подойти, пожать мне руку, а с остальными музыкантами мы обменялись приветствием на расстоянии. Из нашего относительно тихого закутка сцена просматривалась неплохо. Да и грузинская свадьба в большом зале не особо мешала.

Пока там произносились тосты за здоровье молодых – довольно носатого парня чисто кавказской внешности и вполне симпатичной, но тоже чернявенькой девушки. Понятно, что в это время простые грузины главный зал в таком ресторане на вечер не снимут, тут гуляют либо цеховики, либо грузинская партэлита. Не Шеварднадзе часом? Хотя вряд ли, он к этому времени вроде бы уже женился, а дети еще маленькие, им об оценках в школе нужно думать, а не о свадьбах.

– Что будете заказывать?

Грудастая официантка приветливо улыбнулась, явно рассчитывая сегодня на неплохие чаевые. От грузин как минимум, ну и мы не поскупимся, если обслуживание будет на уровне.

В итоге выбрали классическую кавказскую кухню из нескольких мясных блюд, овощей, минеральную воду и вино – по бутылке красного и белого. Я сразу предупредил, что утром у меня общекомандное собрание, поэтому засиживаться до двух ночи точно не будем, и к тому же могу только пригубить только немного вина, а остальным предложил не стесняться.

– Может, коньяку тебе или водки? – предложил я Мухе.

– Не, я уж со всеми, винца хлебну, – снова засмущался тот.

Первый раз он смутился, когда я заранее сказал, что сегодня вечером угощаю. Ну не брать же мне с него и Ольги денег, в самом деле! Пусть помощник машиниста неплохо зарабатывает, но сегодня мой праздник, поэтому и банкет за мой счет.

Между тем на сцене Аркадий и компания играли не что-нибудь, а «Чито Грито», которую я им в свое время и подсунул. При этом Аркаша еще успел мне подмигнуть, мол, помню, чей опус. Правда, работали «инструменталку», и не очень громко, чтобы не мешать тостующим. Те больше шумели на своем языке, мы вели свои беседы, вспоминали прошлое, я рассказывал про жизнь в Англии, естественно, умолчав о некоторых своих похождениях касательно Хелен Миррен.

Все-таки даже пара бокалов вина дает о себе знать. Иначе почему бы я вдруг начал признаваться Ленке в любви? А в итоге признание закончилось походом к сцене, где я попросил Аркадия разрешить мне исполнить песню, посвященную моей любимой супруге.

Тот переглянулся с музыкантами, те синхронно пожали плечами, как бы намекая; ты начальник – тебе и решать.

– Ладно, уговорил, – махнул рукой Аркадий. – Что хоть за песня, мы ее знаем? А то могли бы подыграть…

– Нет, песня новая, но подыграть можете. Вам, самое главное, нужно будет держать ритм.

Я принялся щелкать пальцами, показывая, как именно этот ритм держится. Ребята ухватили его на лету, тоже принявшись щелкать и притоптывать.

– Еще можно на басу изредка подыгрывать. Мелодия несложная, разберетесь. А я, с вашего позволения, арендую у вас гитару, – обратился я к гитаристу ресторанного коллектива, принимая у него инструмент из серии «Hofner Club».

– Ты, с высоты, красоты своей не замечаешь…

Вообще я давно подумывал, что не мешало бы позаимствовать репертуар группы «Браво», по стилистике этот как раз бит 50-60-х. Может быть, и надо было «Апогею» сразу предложить эти вещи, но сложилось так, что я лепил из них копию «The Beatles».

Песню я пел, не сводя влюбленных глаз с Ленки, и та просто сияла от счастья. Музыканты ладно поддерживали такт, басист и барабанщик деликатно держали ритм, излишне не афишируя свое присутствие в звуковой гамме композиции. Грузины тоже отвлеклись на мою персону, синхронно хлопая в ладоши. Все-таки нация на редкость музыкальная, уж ритм им выдержать – как два пальца…

Допел, не успел вернуть гитару ее обладателю, как к сцене подкатился тучный грузин, большой мясистый нос которого занимал добрую часть лица.

– Брат, хорошо поешь! – махал руками, словно мельница крыльями, колобок. – А можешь спеть что-нибудь… э-э-э…

– Ритмическое, – подсказал я, вспомнил сцену из фильма «Вокзал для двоих».

– Вот, точно! – подпрыгнул колобок и сунул мне в карман пиджака 50-рублеваую купюру. – Давай ритмическое, что-нибудь наше.

– Может, «Лезгинку»? – предложил саксофонист.

– У меня есть вариант поинтереснее… Дорогой, три минуты, и заказ будет исполнен, – отослал я грузина, а сам повернулся к баянисту. – Вас как зовут?

– Владимир Палыч…

– Так вот, Владимир Палыч, позвольте ваш баян, мне придется сыграть основную тему. Ваше дело – всех остальных – подхватить ритм. В вашем профессионализме я не сомневаюсь.

После этого повернулся лицом в зал, и в микрофон объявил:

– А сейчас по просьбе нашего многоуважаемого друга из солнечной Грузии мы исполним для молодых песню «Черные глаза».

Ну и понеслось под баян:

Белый снег сияет светом.

Черные глаза.

Осень обернется летом.

Черные глаза.

Околдован я тобою,

Черные глаза.

Ослепили меня глазки,

Черные глаза…

Пошлятина, конечно, та еще, но ресторан – это территория своеобразной музыки, а «Черные глаза» к данной ситуации подходят как нельзя лучше. И неудивительно, что на первом припеве почти все гости дружно отплясывали. А когда я закончил – грянул призыв исполнить вещь еще раз. После третьего исполнения я сказал, что хватит, хорошего понемногу. Да и то, время уже первый час ночи, а в 10 мне нужно быть на командном собрании в Федерации футбола СССР.

Пообещав Аркадию подкинуть при случае текст и ноты прозвучавших сегодня двух моих новых песен, я предложил своим понемногу закругляться.

– Нет, если вы, Витек, хотите еще посидеть – Бога ради, – сказал я Мухе. – Вот только жену с вами не оставлю, она мне самому пригодится этой ночью.

В общем, решили, что сматываемся все вместе, хотя Муха и правда мог задержаться. У него завтра была вторая смена, а Ольга заранее взяла отгул на работе за то, что приходилось работать сверхурочно. Да и я бы им денег оставил с запасом, чтобы в случае чего могли за все расплатиться. Но все же выбрали вариант массового бегства, естественно, с солидными чаевыми – пять 10-рублевых купюр я сунул грудастой официантке в передник. Такси постоянно дежурили возле «Арагви», так что с транспортом проблемы тоже не возникло. А спустя час с небольшим, отдав друг другу супружеский долг и заведя будильник на 8 утра, мы уже сопели на нашем брачном ложе.

Глава 5

Собрание ничем примечательным не запомнилась, обычная накачка, взывание к совести коммунистов и комсомольцев, которым предстоит защищать честь Родины на футбольном поле. Кто-то ляпнул про второе Бородино, но присутствовавший на собрании Ряшенцев тут же осадил остряка. И добавил, чтобы во время игры или вообще при французах следили за своим языком. Мало ли, вдруг кто-то русский знает, те же французские корреспонденты вполне могут по-нашему разуметь, не хватало нам еще международного скандала. Присутствующие согласно закивали, мол, не поспоришь, все будем фильтровать базар.

Скучно, все эти наставления так набили оскомину, что хотелось откровенно спать. Просто я элементарно не выспался. Знал, что моя Ленка жаворонок, но не думал, что уже в 7 утра на кухне начнут греметь сковородки и кастрюли – любимая затеяла блинчики. Так-то правильно, супруг блинов, если честно, не едал целую вечность, а тут еще с вишневым вареньем, со сметаной… М-м-м, вкуснятина!

Но свое я все же недоспал, и сейчас мои нервные рецепторы всячески требовали погружения в дрему. Хоть бы руки чем занять… Жаль, что еще не изобрели кубик Рубика, покрутил бы, никто и не заметил, ведь передо мной сидит высоченный Шестернев, дай Бог одна моя макушка виднеется сидящим в президиуме. Хотя на самом-то деле это сегодня Шестернев считается высоким, а так-то всего 183 см. Про вратарей Банникова и Кавазашвили и вовсе говорить стыдно – 179 и 176 см соответственно. По меркам будущего просто курам на смех. Яшин с его 185-ю сантиметрами на их фоне смотрится великаном. Но Иваныча не было, тренеры решили посмотреть в воротах ближайший резерв. Помню я, как в моей реальности эта игра завершилась со счетом 3:3, и как тот же Банников был осыпан критическими стрелами. Посмотрим, как в этот раз.

Блин, да что ж так спать-то хочется! Может, мне до кучи еще и кубик Рубика изобрести? Ну а что, его устройство я помню, как-то с мужиками из моей группы году эдак в 86-м из интереса разобрали головоломку. Это потом уже в журналах и интернетах чертежи появились, а мы сами тогда допетрили.

– В общем, все, надеюсь, всё поняли, – вывел меня из раздумий голос Морозова. – Сегодня вечером тренировка на «Динамо», не забудьте. И тебя, Мальцев, тоже касается. Давай уже, втягивайся в процесс.

До вечера – а именно до 18 часов – оставалось времени еще вполне достаточно, и я подумал, что удастся выспаться. Хотя если Ленка сейчас привезет от родителей сына, а тот подымет ор, то даже с закрытой дверью отдохнуть не удастся.

Лисенка еще не было, и не успел я скинуть ботинки, как раздался звонок телефона. Звонила супруга, сообщавшая, что до вечера задержится у предков, если я ничего не имею против. Я ничего против не имел, и мне было предложено отдохнуть в одиночестве. Однако как назло сон не шел. Измаявшись на влажной простыне (блин, вентилятор что ли купить, раз с кондиционерами пока беда), я не выдержал и сел рисовать карандашом схему устройства кубика Рубика. Хм, так ведь, если дело выгорит, его назовут «кубиком Мальцева». А венгерскому инженеру останется только сочинять другие варианты головоломки типа змеек, если только его и тут не опередят наши рукоделы.

На схему ушло около получаса, после чего я задумался, что с ней делать дальше. Нести на завод? На какой? Это же ведь нужно сначала утверждать в каком-нибудь министерстве. Еще скажут, что стране нужны ракеты и комбайны, а не игрушки, и отправят восвояси с этим чертежом.

А если показать им готовый вариант? Это было бы здорово, но как и из чего мне его сделать? Пластик? Своими руками? Крайне маловероятно. Дерево? Вот это уже теплее. Но тут нужна хотя бы небольшая столярная мастерская. А лучше со столяром впридачу, желательно сметливым и рукастым. Где найти такого Левшу?

Эх, опять жаль, что нет Интернета. Так бы вбил вопрос – и на тебе готовый ответ, только денежку отслюнявливай. Ну, отслюнявить я и так смогу, ежели мастер стоящий, да еще учитывая перспективу изделия. Скажем, рублей 200 за глаза хватит при изготовлении опытного образца. А после этого сразу за патентом, а то, чего доброго, столяр окажется человеком разговорчивым, разболтает кому-нибудь устройство чудо-игрушки, да и сам вторую смастерит, третью…

Короче говоря, вопрос с поиском деревянных дел мастера я решил отложить на потом, вернувшись к нему при случае. А пока надо бы уложить в спортивную сумку тренировочную форму, выданную мне еще перед фестивалем. Она уже лежала, бережно отглаженная женой, на полке в шкафу. Треники и толстовка на случай холодной погоды, шорты и майка – на сегодняшний вариант небесной канцелярии. Их и возьмем. И бутсы не забыть. Кожаные, практически новые, смазанные гуталином для придания эластичности. Ретро, так сказать.

На тренировке подумалось, что сейчас мои ребята и «битлы» уже сидят на концерте хора Александрова, возможно, даже в одной ложе вместе с Шелепиным. Если, конечно, тот соизволил посетить мероприятие. Что-то мне подсказывало, что соизволил.

3-го июня я провожал в «Шереметьево» своих музыкантов, а заодно Джона, Пола, Джорджа и Ринго, летевших с участниками группы «S&H» одним рейсом. Меня как человека, имевшего непосредственное отношение к фестивалю, допустили чуть ли не к трапу.

– Егор, передай благодарность организаторам нашего культурного досуга, – усмехнулся Джон. – Впечатления незабываемые. Нет, серьезно, хор мы послушали с удовольствием, верно, парни?

Он обернулся к своим товарищам, те закивали, соглашаясь.

– А банкет… Я в жизни не ел столько черной икры, – расплылся в улыбке Леннон.

Нормально, банкет еще был, оказывается, а меня даже и не предупредили, не пригласили. Или только для иностранцев? Скорее всего так и есть.

– Джентльмены, пора, – поторопил музыкантов куратор с усиками, неодобрительно покосившись в мою сторону. – А то вон стюардесса волнуется.

Обнявшись со всеми еще раз, напоследок прошу своих ребят почаще собираться и повторять пройденный материал, не забывая творить самим. В новый альбом уже по-любому должны были войти две их вещи: одна была написана Люком в соавторстве с Юджином (текст+музыка), вторая Дианой, которая раздухарилась и на музыку, и на текст. Если басист и скрипач написали что-то вроде лирической баллады, где скрипка шла почти всю песню фоном, то у нашей гитаристки получилась довольно ритмичная вещь с жесткими риффами, ближе к хард-року.

Нет-нет, да и я подумывал, не сочинить ли и мне что-нибудь новенькое, а то тырить еще ненаписанные хиты казалось таким пошлым занятием… И кстати, одна неплохая мелодия у меня уже наигрывала в голове, нужно по прибытии домой записать ноты. А там уже и текстом можно заняться, что-нибудь психоделическое, чтобы заумно и непонятно, а оттого кажущееся офигенно продвинутым.

Но жена отодвинула мои намерения на второй план. От родителей она привезла Лешку малость простывшим, сегодня с утра он покашливал, пока меня не было – приходила педиатр, выписала дитю какой-то сироп, и когда я вернулся из аэропорта, мне пришлось бежать в ближайшую аптеку за этим самым сиропом. А поскольку Ленка не отходила от малыша ни на шаг, опасаясь доверить его даже любимому супругу, то мне пришлось заняться хозяйственной деятельностью. Конкретнее – стирать пеленки, варить сыну кашку и жарить нам с женой картошку с мясом, поскольку запасы готовой еды как-то незаметно накрылись медным тазом еще пару дней назад. А после того, как я намекнул, что могу и борщ сварить, раз дома имеются свинина, капуста, картошка, свекла и прочая мелочь, Ленка тут же уцепилась за эту идею. И в итоге с утра мне и впрямь пришлось заняться готовкой. К слову, неплохо получилось, особенно со свежим хлебушком и густой сметаной, за которыми опять же мне пришлось сбегать в магазин.

По пути прикупил свежую прессу. Надо бы оформить подписку что ли… Хотя если я в Англии, Ленка вряд ли будет читать газеты. Тем более со спортивным уклоном. Рупор молодежных движений «Комсомолка» выдала целый разворот, посвященный фестивалю. Хе, центральное фото Людмилы Георгиевны меня повеселило. Хотя изображения «битлов» и моей группы занимали тоже не последнее место. Автор рассыпался в хвалебных выражениях, отмечая, что мероприятие по своему размаху напоминает чуть ли не фестиваль молодежи и студентов 1957 года.

Не отставали «Известия», те даже умудрились осветить культурную программу для британских гостей, сфотографировав «битлов» в ложе Большого театра на концерте хора Александрова, как Маккартни и сидевший рядом Шелепин о чем-то мило так, улыбаясь, разговаривают. Ну да, был Первый секретарь, не подвело меня чутье. Правда, про банкет ни в одной из мною купленных газет ни строчки, ну так и ни к чему про такие вещи писать, народ волновать. Во все времена СМИ предпочитали обходить тему отдыха партийной элиты стороной.

А тем временем наступило 5 июня, и нам на переполненном Центральном стадионе им В. И. Ленина предстало сыграть товарищеский матч с «трехцветными». Самое интересное то, что капитаном у них Жан Джоркаефф – отец известного в будущем Алексея Лозового футболиста также сборной Франции Юрия Джоркаефф.

А перед игрой Морозов разразился обширным интервью.

«В основном намеченная программа выполнена, костяк команды из 16 человек определен», – констатировал Николай Петрович.

Так тренер и не скрывал, что на меня лично он рассчитывает. Правда, о проблемах, возникших в центре атаки (которые были видны невооруженным глазом с прошлого года) тактично умолчал. Многословно рассуждал не о разобщенности центральной связки, нежелании (или неумении) плодотворно сотрудничать с флангами из-за избыточного индивидуализма Банишевского, а о трудном характере форварда:

«Банишевский подвержен зазнайству. Он должен серьезно подумать о своем поведении в коллективе, ибо зазнайство – очень опасный недуг. И лечить его обязан сам Банишевский, причем с усердием, настойчиво».

В общем, мое заочное противостояние с Анатолием разрешилось само собой. А тут еще возвращен в команду Стрельцов.

«Эдуард опытен, знает свое дело, играет в полную силу», – мотивировал свое решение Морозов.

Болельщики явно соскучились по играм сборной. Тем более что совсем недавно телеаудиторию порадовали трансляцией товарищеского матча с Австрией. Игроки тоже горели желанием показать себя в деле, каждый рассчитывал попасть в список тех двадцати двух счастливчиков, которые отправятся в Англию. Понятно, что и мне не хотелось пролететь мимо чемпионата мира. Да и я старался не расслабляться, пролететь мимо мундиале не хотелось.

А настроение перед игрой у меня было просто суперское! Я, конечно, знал, что популярность меня как футболиста, певца и композитора в Союзе запредельная. Но то, что мне вечером накануне игры по телефону сообщила мама, просто сделало вечер. Пожелав на пару с кричавшим тоже в трубку Ильичом удачи в предстоящей игре, она перешла к главному.

– Представляешь, Егор, я отвожу Андрейку в ясли, передав нянечкам выхожу во двор, – делает паузу и я, несмотря на то, что разговор идет по телефону, явно представляю, как мама улыбается, – выхожу во двор и вижу, как двое мальчиков во дворике играют в футбол. И уже проходя мимо, вдруг слышу знакомые имена. Один мальчик кричит: «Я Мальцев!», а другой ему в ответ: «А я „Челси“!». Я как услышала, чуть не начала им объяснять, что Мальцев – это мой сын. Хорошо, что время поняла, где я и кто передо мной. Знаешь, Егор, мне казалось, что меня твоими успехами не удивишь, но оказалось – все-таки возможно.

Пересказал все это Лисенку, отсмеявшись, она мне заявила, что всегда знала, что я особенный, и она всегда в меня верила. И вот я выхожу на поле, и улыбка не сходит с моего лица, невзирая на то, что соперник серьезный, также участник чемпионата мира, а Морозов выставляет ближайший резерв, желая посмотреть его в деле. Место в воротах занимает Банников, в атаке – Малафеев. На левом фланге вместо Месхи… правофланговый Численко. Ну что ж, посмотрим.

Да уж, посмотрели… 21-я минута, а уже «горим» – 0:2. Сначала Бланше, а затем Гонде отгружают в ворота Банникова два мяча. Воронин почему-то совершенно незаметен. И центр поля в опорной зоне у нас откровенно «провисает». Луч света блеснул на 26-й минуте, когда индивидуальный проход Метревели завершается голом. Но все же видно, что игра откровенно не идет.

В перерыве Морозов на удивление спокойно указывает на ошибки как индивидуально игроков, так и по линиям защиты и полузащиты. А заодно проводит замены. В ворота встает Кавазашвили, Афонина меняет Серебряков, а Малофеева – Эдик Стрельцов. И началось! Уже на 64-й минуте Воронин находит меня передачей через добрую половину поля. Я с мячом прохожу до углового флажка и в борьбе с защитником, уже падая, навешиваю в центр штрафной, где Стрельцов выпрыгивает выше всех. Мяч лениво трепыхается в сетке, а трибуны ревут. Ну а мы, почувствовав вкус крови, только наращиваем обороты.

На 66-й минуте Воронин снова начинает голевую атаку. Подхватив мяч в центре поля, он обыгрывает сразу троих французов, после чего находит передачей Маркарова. Тот, получив мяч, финтом оставляет в дураках защитника Артелеза и бьет по воротам. Голкипер Эон отбивает мяч перед собой, а я, набегая вторым темпом, буквально заношу круглого в ворота.

Французы пытаются перехватить инициативу, массировано, но немного бестолково переходя в атаку на наши ворота. Но «малыш» Анзор сегодня просто непробиваем. А на 78-й минуте Стрельцов при моем непосредственном участии делает победу нашей сборной окончательной. Подхватив мяч на своем правом фланге, мы с Эдиком параллельно друг другу рванули к воротам, применив домашнюю заготовку. Сделав передачу Эдуарду, я стал забегать ему за спину, тот, сделав паузу, элегантно, пяточкой переправил мяч мне. Я подрабатываю мяч и делаю вид, что буду бить мимо раскинувшего руки Эона, но в последний момент делаю нашу совсем уж эстетской, легко катнув на все того же Стрельцова, и тот под рев заполненных до отказа трибун издевательски закатывает мяч в совершенно пустой угол.

Попытки французов хоть что-то изменить рассыпаются окончательно о вдруг окрепшую нашу опорную и защитные линии. Да и Кавазашвили кураж поймал, просто стена. Финальный свисток фиксирует нашу победу!

Наставник сборной после матча был лаконичен: «Я удовлетворен. Все идет по плану».

Что ж, верю на слово, хотя каким бы был этот план без меня и пролоббированного мною в сборную Стрельцова – еще бабушка надвое сказала. А играть вместе с Эдиком… Ух, это просто песня! Голова с большой буквы. Вроде не носится по полю как я, даже как бы с ленцой иногда прохаживается, а сколько пользы приносит команде.

После матча нам сообщают, что теперь мы отправляемся на товарищеские матчи в Данию и Швецию, а оттуда прямиком в Англию. Вылет 9 июня, через три дня. Всего-то три дня, но как много может измениться за это время.

Вечером 6-го позвонила мама Ленки, уже узнавшая от дочери дату моего отлета. Мол, нам миловаться осталось, а там еще неизвестно когда свидимся, она взяла отгул и готова посидеть завтра с Лешкой, а мы можем куда-нибудь прогуляться. Учитывая, что парень чувствовал себя получше, практически перестал кхекать, да и теще доверить дитя – это вам не абы кому, мы согласились с такой постановкой вопроса. И тут же засели за газету, выискивая, где что идет, и где что показывают.

Прикинули, что днем можно прогуляться в парке Горького, а вечером сходить на «психологические опыты» Вольфа Мессинга в ДК им. Астахова. Первой идею увидеть живьем Мессинга выдвинула супруга, водившая пальчиком по списку сегодняшних мероприятий. Я был не против. В свое время мне так и не довелось побывать на его представлениях, когда Мессинг ушел из жизни – я только перебрался в Москву. Не то чтобы я торчал, как говорили в будущем, от такого рода шоу, но как обывателю мне все же было достаточно любопытно прикоснуться к неизведанному. Хотя… Если уж на то пошло, то я и сам для себя вполне еще вполне неизведанный персонаж, в смысле переноса сознания из будущего в прошлое.

Я тут же позвонил в Дом культуры, поинтересовавшись наличием билетов. Оказалось, еще ползала было не раскуплено. Но доверять дело случаю я не рискнул, а потому с утра озаботился поездкой на улицу Люблинскую, где располагалось учреждение, и купил пару самых дорогих билетов в первый ряд.

В парк мы отправились ближе к обеду, и весьма весело провели время, объевшись мороженого и обпившись газводы. Дебелая продавщица прохладительных напитков, смешивавшая нам в стаканах минералку с сиропом, меня узнала, и тут же с волжским оканьем принялась признаваться в любви к моим песням. Естественно, не к англоязычным, а тем, что исполняла Адель и прочие мои адепты эстрадного цеха.

– Как там Лидочка Клемент поет… «Опустела без тебя земля, как мне несколько часов прожить…», – довольно фальшиво протянула тетка, каждую букву «о» обозначая округлением ярко-красных губ.

А ближе к вечеру, как следует нагулявшись, взяли такси и отправились на Люблянскую. Из таксофона возле Дома культуры Ленка позвонила домой, узнала, как чувствует себя Лешка, все ли нормально. Только после этого мы отправились занимать свои места в зале.

Первый ряд, практически по центру, отличная видимость, до сцены метра да, не больше, причем не нужно особо задирать голову.

– А сеанс гипноза будет? – спрашивает вполголоса сидевшая сзади нас дама у своего спутника.

– Дусенька, гипноз в СССР запрещен. Но я уверен, что Вольф Григорьевич и так покажет немало интересного.

Эх блин, жаль, а я надеялся, что Мессинг кого-нибудь погрузит в транс и заставит кукарекать или отплясывать на потеху честной публике. Ладно, думаю, что знаменитый «маг и чародей» и без гипноза, как уверял собеседник Дусеньки, сможет удивить зрителей.

Наконец звучит третий звонок, в переполненном зале за 500 мест гаснет свет, и только над сценой сохраняется полусумрак, который постепенно рассеивается лучами прожекторов. И в их круге появляется пожилой человек в черном костюме, очках и с глубокой залысиной, которую обрамляли курчавые с проседью волосы. Мессинг – я сразу же понял, что это он и есть, хотя его фото в Интернете видел, кажется, целую вечность назад. Человек, который предсказал начало Великой Отечественной войны, поражение Гитлера, а также Победу 9 мая.

Чуть поклонившись аплодирующим зрителям, менталист (именно так он был указан на афише у входа в ДК) выставил перед собой ладони, призывая к тишине.

– Добрый вечер!

Голос его оказался слегка глуховат, однако чудесным образом каждое слово можно было легко расслышать.

– Сегодня, дорогие друзья, вам предстоит стать свидетелями загадочных явлений, которым официальная наука не может дать логического объяснения. Честно признаюсь, я и сам не вполне понимаю, что это такое, однако факт остается фактом: мои способности позволяют делать то, что недоступно обычному человеку. Впрочем, к чему слова, вы и сами сейчас в этом убедитесь.

Для начала Мессинг попросил двух зрителей нарисовать на доске множество кружков разного диаметра. Сам он в это время стоял к ним спиной и лицом к залу с повязкой на глазах. Парочка трудилась не покладая рук, изводя уже по второму мелку. Когда доска была исчеркана вдоль и поперек, менталисту развязали глаза. Прошло не больше секунды, и он произнес: «Нарисовано 318 кружков». Начался долгий подсчет. Результат оказался потрясающим: все совпало!

– Фантастика! – выдохнула Ленка.

Я же был среди тех редких экземпляров, кто не выглядел особо потрясенным. Можно ведь и с завязанными глазами слышать, как кончик мела ударяется о доску, и дальнейший «вжик», когда рисуется круг. Только успевай считать эти «стук» и «вжик». Правда, задача осложнялась тем, что кружочки рисовали сразу двое, тут уже больше похоже на какофонию, но при наличии опыта в таких делах можно и приноровиться.

Впрочем, это были только цветочки, дальше Мессинг принялся демонстрировать свои телепатические способности. Он попросил одного из зрителей – молодого человека лет 25 – спрятать в зале небольшой предмет. Но перед этим его помощница вновь завязала ему глаза, и Мессинг для полной чистоты эксперимента повернулся к залу спиной.

Расческу молодой человек вручил женщине средних лет с пышной, обесцвеченной пергидролем прической, попросив спрятать гребешок в сумочку, что та с удовольствием и проделала.

– Готово? – громко спросил Мессинг.

– Готово, – вместе с молодым человеком хором откликнулось ползала.

Сдернув черную повязку с глаз, Вольф Григорьевич схватил парня чуть выше запястья и вместе с ним решительно направился в зал. Когда он проходил по проходу мимо меня, я близко увидел его лицо, искаженное гримасой то ли боли, то ли страдания, а с виска на скулу наползала крупная капля пота. И глаза – огромные, но словно смотрят в пустоту. Так же решительно он подошел к «пергидрольной» женщине и указал на сумочку:

– Предмет здесь! Это расческа?

Женщина вытащила гребешок, зал зааплодировал, Мессинг, немного расслабившийся, чуть поклонился и вернулся на сцену.

– Это было не очень сложно. А сейчас я продемонстрирую еще опыт, который также вас шокирует. Вот вы, юноша, поднимитесь на сцену.

Это он вообще-то мне сказал. А то я в первый момент как-то тормознул, и лишь после тычка жены понял, что именно мне предложено стать подопытным кроликом.

– Может, не надо? – шепотом предложил я, предприняв слабую попытку воспротивиться.

– Иди, Егор, испугался что ли?

– Кто, я?!

– Ну не я же!

– Юноша, поднимайтесь, не бойтесь, – поторопил меня Мессинг и под смех зала закончил. – Гарантирую, что вашему здоровью ничего не угрожает. Физическому уж точно.

Дальнейшее сопротивление виделось мне бесполезным, поэтому я с обреченностью овцы, отправленной за заклание, поднялся на сцену.

– Это же Мальцев, – выкрикнул кто-то из зала.

– Точно, он, Егор Мальцев.

– А вы, похоже, известная личность, – не без доли удивления произнес Вольф Григорьевич.

– Есть немного, – скромно потупился я.

– И чем же известен этот молодой человек? – спросил менталист почему-то не у меня, а у зала.

– Это знаменитый футболист!

– Музыкант! Композитор! Певец!

В общем, менее чем за минуту Мессингу про меня вывалили кучу информации. Странно, неужто фамилия Мальцев ему ничего не сказала? Или он футболом и музыкой совсем не интересуется?

– Да-а, я вижу, вы действительно знаменитость… Что ж, тогда прошлое ваше я рассказывать не буду. Все равно никто не поверит, скажут, что из газет вычитал. Но не отправлять же вас обратно, как говорится, несолоно хлебавши. Давайте я предскажу ваше будущее, причем начиная с сегодняшнего дня. Вы не против?

– Да нет, пожалуйста, – чуть нервно усмехнулся я.

– Тогда начнем… Садитесь вот на этот стул, думайте о чем-нибудь приятном, расслабьтесь.

Сам он встал позади меня, а я попытался расслабиться. Хотя сначала получалось не очень, отвлекали смотрящие и на меня, и на Вольфа Григорьевича зрители. Да и Лисенок строила мне рожицы, так что в итоге я предпочел закрыть глаза и погрузиться в себя.

Между тем Мессинг за моей спиной явно проделывал какие-то манипуляции. Он не касался даже моей короткой прически, но я кожей головы словно физически ощущал исходившее от его тонких и гибких пальцев тепло.

А потом послышался тонкий звон. Будто рядом со мной кружила комариная стая. Я поморщился, отгоняя морок, на несколько секунд тот и впрямь ушел, но затем звон возобновился с новой силой. Блин, Мессинг что ли там чудит, с чего бы такие глюки начались… Кто-то там намедни говорил, что гипноз в СССР запрещен? Похоже, на этот раз менталист что-то такое да использовал, явно дело нечисто.

А затем звон неожиданно стих, я открыл глаза и увидел зрителей, с ожиданием смотревших на сцену. Мол, что там знаменитый чародей скажет про будущее этого поющего футболиста. У меня же было такое чувство, будто я, несмотря на звон, хорошенько выспался, хотя прошло явно не более нескольких минут.

– Как вы себя чувствуете?

Мессинг помог мне подняться, а его помощница тем временем тихим привидением убрала стул вглубь сцены.

– Неплохо, как будто поспал.

– Это обычный эффект во время этого номера. Что ж, я готов предсказать вам ваше будущее. Итак…

Зал, затаив дыхание, ловил каждое слово артиста. А тот начал с того, что сегодня, придя домой, я узнаю не очень приятную для себя новость, связанную с одной из сторон моей профессиональной деятельности.

– Вас ожидают серьезные передряги, но помощь придет оттуда, откуда вы ее не ждете, – подытожил Мессинг. – Но что странно – я не вижу вашего прошлого. То есть вижу на несколько лет назад, а что было до этого – словно скрыто туманом. С вами ничего такого не случалось лет пять-шесть назад?

– Ну-у, было кое-что, – выдохнул я, косясь на зрителей. – Током меня ударило в 15 лет, я даже сознание потерял на какое-то время. А после этого стал играть в футбол и сочинять песни.

– Так про это в газетах писали, – выкрикнул мужик с 7 ряда.

– К сожалению, я редко читаю прессу и практически не смотрю телевизор, – развел руками артист. – Но пусть это останется на моей совести. Зато предсказать будущее ни радио, ни газеты, ни даже телевидение не смогут. Разве что цыганки, – улыбнулся он, – среди которых иногда действительно попадаются любопытные экземпляры. Но я не цыганка, я не гадаю, а пользуюсь возможностями моего мозга, который черпает информацию из, если хотите, эмпирея. И я еще ни разу не ошибался… Спасибо, юноша, можете возвращаться на свое место. А тепреь давайте мы пригласим еще кого-нибудь, не столь известного, чтобы я мог рассказать о его прошлом…

Твою ж мать, лучше бы ты, Вольф Григорьич, ошибся. Мне тут сейчас проблемы ни к чему, все вроде на мази, хотя и подозрительно хорошо для меня развиваются события. Может, Фурцева подлянку закинула? Обещала же припомнить косяк на фестивале… Да ну, чушь какая, мало ли что ляпнет артист эстрадного жанра.

Остальные номера я смотрел, пребывая мыслями где-то далеко, откуда меня иногда возвращал в действительность острый Ленкин локоть, тыкающийся в ребро.

– Смотри, смотри, как он так делает? – шептала она, глядя, как впавший в транс менталист лежит между двух стульев, а на нем сидит здоровенный мужик весом под центнер.

Казалось, ей до лампочки слова артиста, напророчившего мне какие-то неприятности. Я даже позавидовал безмятежности Лисенка. Но по пути домой, сидя рядом со мной в такси, супруга вспомнила о предсказании Мессинга.

– Ежик, это же ведь несерьезно, да? Ну то, что этот Вольф тебе говорил. Все же будет нормально?

– Да, конечно, все обойдется, солнышко, – улыбнулся я, погладив суженую по щеке. – Это шоу, игра на публику. Все равно никто не проверит… Хотя, конечно, я фигура достаточно известная, но что может со мной случиться? Внезапно забуду ноты и перестану сочинять? Или ноги откажут и не смогу в футбол играть?

В общем, посмеялись мы с ней, а по приезду домой теща, которая оставалась нянчиться с Лешкой, проинформировала:

– Егор, тебя тут какой-то тренер обзвонился. Морозов что ли его фамилия… Сказал, что ты его знаешь, и ждет от тебе звонка в любое время.

Хм, интересно, что Петровичу от меня так срочно понадобилось. Нехорошее предчувствие зашевелилось в моей душе, и сердечко запрыгало, но я, не показывая вида, внешне спокойно набрал знакомый номер.

– Николай Петрович, вечер добрый, вы мне звонили?

– Да, Егор, звонил… Видишь ли… Тут такая ситуация, что со сборной в Скандинавию ты не летишь. Ты… Ты выводишься из состава сборной, – выдохнул Морозов. – На какой срок, не знаю, но таково указание Ряшенцева.

Глава 6

– Погодите, Николай Петрович, что-то я ничего не понимаю… А в чем причина такого решения?

– Егор, не спрашивай, сам в догадках теряюсь, – вздохнул собеседник на том конце провода. – Поступило указание, лично от Ряшенцева, сам ему такой же вопрос задавал, но он молчит как рыба. Я так понимаю, что руководитель Федерации футбола – отнюдь не верхушка айсберга, есть люди и посерьезнее… Ладно, я и так много чего сказал. Надеюсь, что со временем ситуация разрешится, хотя времени-то до чемпионата мира как раз уже в обрез. В общем, ты концентрации не теряй, форму поддерживай, а если будут какие-то новости, то я тебе сразу же сообщу. Спокойной ночи!

Я смотрел на зашедшуюся одним протяжным гудком трубку в своей руке, и мир рушился буквально на глазах. Екарный бабай, мундиале уплывал у меня из-под носа! Да что ж это такое?!

– Егор, что случилось?

Встревоженные взгляды супруги и тещи скрестились на мне, отчего я почувствовал себя то ли грустным клоуном на манеже цирка, то ли смертельно больным человеком.

– Да так… Ерунда.

– Егор!

Голос Лисенка сейчас был строг и требователен как никогда, поэтому я сознался:

– От сборной отцепили.

– Что значит отцепили?

– Так вот, отцепили, сказали, что в Скандинавию летят без меня. А это последний сбор команды перед чемпионатом мира, на который теперь, получается, я не попадаю.

– Так надо кому-то пожаловаться, – встряла теща. – Ты же вроде неплохо играл, гола забивал. Уж на что я далека от вашего футбола, и то тут и там слышу, какой замечательный футболист Егор Мальцев. За границей, опять же, играешь!

Вот-вот, еще теперь не факт, буду ли я играть за «Челси» и дальше. Кто знает, как далеко решили зайти мои недоброжелатели. Честно сказать, за полтора года в Англии я уже не испытывал того первого восторга, с командой выиграл почти все, что можно на клубном уровне. Меня теперь манил лишь титул чемпиона мира, а так бы я и на родное «Динамо» согласился.

– А кому жаловаться? – ответил я. – Это указание руководителя Федерации футбола СССР, к нему если только за объяснениями. Боюсь, что он всего лишь пешка в чужой игре.

– Ох, недаром Мессинг тебе неприятности напророчил, – приложив руки к груди, пролепетала Ленка, в глазах которой уже дрожали слезники.

Мне пришлось ее обнять, чтобы успокоить.

– Ну, он же сказал, что помощь придет, откуда не жду. Может быть, и впрямь дело устаканится.

Короче говоря, бессонная ночь мне была обеспечена. Я завидовал здоровому сну как супруги, так и моей тещи, оставшейся у нас ночевать – ее громкое сопение было слышно даже из-за закрытой двери. А я пялился в окно, через открытую форточку которого в комнату вливался более-менее прохладный ночной воздух, и вслушивался в отдаленные звуки расстроенной гитары и довольно сносно голосящего дворового исполнителя. Мало того, что гитара расстроена, так еще и по соседям играет. Мой чуткий слух сразу уловил непопадание в один лад. Такое ощущение, что поет один, а аккомпанирует другой – напрочь лишенный музыкального слуха.

Эх, вот ведь ребятня – ни забот ни хлопот. А тут столько на себя взвалил, что как бы не надорваться. И в самом деле, как-то я резко ворвался в этот мир. Хиты десятками вываливаю, иной композитор и поэт-песенник за всю жизнь столько не насочиняют, сколько я за пять лет. Согласен, приперся на готовенькое, все уже сочинили за меня, ну или почти все, все ж таки кое-что свое тоже подкидываю. Группы сколачиваю, фестивали провожу – мало что ли? Опять же, в футбол вон поперло… Удачное взаимодействие физических ресурсов арендованного тела и моих мозгов человека будущего. И титулы выигрываю практически без угрызений совести, потому что достаются они мне потом и кровью. Потому что если вдруг и задыхаюсь к 90-й минуте, еле ползаю, получаю по ногам или локтем в физиономию – то все это ощущает не какой-то Егор Мальцев, а Алексей Лозовой. И если меня вдруг собьет машина (тьфу-тьфу), то она собьет меня, и помирать, корчась на обочине, буду я.

Утром я решительно набрал номер Ряшенцева. Новоиспеченного члена исполкома УЕФА в кабинете еще не было, отсутствовал где-то по делам, дозвонился ему ближе к обеду.

– Николай Николаевич, как же это понимать?!

– Что ты имеешь в виду, Егор? – вкрадчиво поинтересовался Ряшенцев.

Вот ведь жук, еще невинную овечку из себя корчит. Ладно, а я буду изображать оскорбленного в самых лучших чувствах человека на грани истерики. Хотя я и на самом деле был недалек от этого.

– Так ведь по вашему же указанию меня из сборной отчислили! Чем я провинился-то?! Пьяный под забором лежал и позорил честь комсомольца? Плохо играл? Прекословил тренерам?..

– Егор, подожди, не части, – я буквально видел, как поморщился собеседник. – Никто тебя не обвиняет в пьянстве или плохой игре. Вообще, это не телефонный разговор.

– Хорошо, давайте встретимся.

На том конце провода повисла пауза. Затем раздался тяжелый вздох:

– Ладно…Можешь подойти ко мне сегодня часам к пяти вечера?

– Думаю, что да.

– Давай, подходи, и предметно поговорим, а то чего воздух-то сотрясать.

Пришел, сел напротив Ряшенцева, вопросительно глядя ему в глаза.

– Тут вот какое дело, Егор… Сигнал на тебя поступил.

– Сигнал? Что за сигнал, от кого?

– Сигнал о, скажем так, недостойном поведении советского спортсмена и комсомольца за рубежом. Вот, знакома тебе эта мадам?

И подсовывает мне фотку улыбающейся Хелен. Смотрю я на эту фотографию, а у самого внутри все опускается. И отчего-то хочется рвать на себе волосы и костерить себя последними словами.

– Вижу, что знакома. А почему я показываю тебе эту фотографию, не догадываешься? И тут, я вижу, в кассу. Вот и подумай, что к чему, сложи два плюс два.

И в его взгляде одновременно чудесным образом сочетаются осуждение, сочувствие и осознание собственного превосходства. А я сижу, опустив голову, понимая, что сам себя подвел под монастырь. Blya, да было-то один раз, и то, можно сказать, по пьянке! Разболтала-таки Ленка или квартира находилась под наблюдением? Если второе, то почему только сейчас об этом стало известно? Или… Или было известно давно, но некто ждал подходящего момента? Но это должна быть секретная информация, или я уже просто ничего в этой жизни не понимаю.

– От Фурцевой подарочек? – киваю я на фото и твердо смотрю Ряшенцеву в глаза.

Тут уже он начинает елозить в своем кресле, прячет взгляд, шевелит губами, в общем, пребывает в состоянии некой растерянности. Ага, не ожидал от 20-летнего пацана такого вопроса? Правда, замешательство бывалого партаппаратчика длилось буквально секунды, и снова взгляд прямой, а губы упрямо поджаты. Сейчас ка-а-ак пошлет меня куда подальше…

– Егор, неважно, что и от кого, а важно то, что ты начудил с этой, – он кивнул на фото. – Молись Богу, чтобы эта гадкая история не вышла за пределы моего кабинета. А то ведь могут и комсомольское собрание устроить, исключить, так сказать, из рядов, за поведение, недостойное будущего коммуниста. А там и из Союза композиторов могут коленом под зад дать, и радио с телевидением закрыть для Егора Мальцева. Будешь свои песни в стол писать. Я не говорю уже о том, какова будет реакция твоей супруги. По-дружески советую, – доверительно наклонился ко мне Ряшенцев и понизил голос, – ляг на дно, не рыпайся. Система еще и не таких, как ты, съедала.

Тут бы мне, оскорбленному в самых лучших чувствах, встать и гордо заявить:

– Ну, во-первых, со свечкой над нами никто не стоял, а во-вторых, думаю, это наше с Хелен личное дело, Николай Николаевич!

Но я не встал и не заявил, потому что Алексей Лозовой много чего повидал на своем веку, и прекрасно понимал, что система и с самом деле сожрет его и не поперхнется. И никакие шелепины не помогут. Тем более еще не факт, что Александр Николаевич не в курсе происшедшего. Может быть, именно с его подачи все и закрутилось? Или Фурцева постаралась подать ему все под таким соусом, что у него просто не оставалось другого выхода.

Из здания Федерации футбола я выходил с чувством, что жизнь кончена и самый лучший вариант – немедленно броситься с моста в Москва-реку. Осуществить сей необдуманный поступок мне помешал окрик:

– Эй, Егор, здорово! Ты тут какими судьбами?

Оборачиваюсь – опаньки, Вовка Козлов! Тот самый Пеле, который привел меня когда-то в спортшколу ЦДСА.

– Вовка! Здорово!

Обнимаемся, делимся новостями. Пеле в этом сезоне стал игроком московского «Локомотива», как и в моей реальности. Похвалился, что недавно руководство железной дороги выделило ему автомобиль «Москвич-408», вот только права не успел получить. Сейчас он направлялся в секретариат Федерации футбола СССР, подписать кое-какие бумаги.

– Ну а ты как? Со сборной улетаешь в Скандинавию?

Тут я малость притух. Подумалось – а смысл скрывать, что меня отчислили? Причем не за плохую игру или реальный косяк, а из-за мимолетного увлечения. Между тем рядом остановилась парочка зевак, которые явно меня узнали и теперь с любопытством прислушивались к нашему разговору.

– Слушай, пойдем посидим, тут одно местечко есть неподалеку. Время-то терпит?

– Время есть, сегодня днем была тренировка, уже освободился. Только спиртное не предлагай, режим.

– Да ты что, чай понимаю, не дурак.

Засели в одном тихом кафе под названием «Лада», заняли дальний столик. Официант меня узнал, выразил свое глубочайшее почтение, потому и столик нам организовал, не забыв предложить карту меню. Выяснив, что последний раз прием пищи у друга был еще утром, организовал ему обед и ужин одновременно, сам ограничившись легким салатиком и отбивной с картофельным пюре. На запивку взяли запотевший графин брусничного морсу, хотя уж не знаю, откуда они завезли бруснику в начале июня. Скорее всего, в ход пошла замороженная, впрочем, на вкусе это не сказалось, пилось отлично.

По ходу дела рассказал об отлучении от сборной, и что на разборки ходил к самому Ряшенцеву. А вот о Хелен все же не стал говорить, посчитал, что ни к чему запускать в народ информацию о моем косяке.

– Так а за что же тебя из сборной-то турнули? – спросил Пеле, так и застыв с поднесенной ко рту вилкой, с зубьев которое свешивались гроздья квашеной капусты с прожилками так же тонко нашинкованной моркови.

– Видно, нашлось за что, хотя Ряшенцев вокруг да около ходит, толком сказать ничего не может. Думаю, кто-то из «небожителей», – на секунду поднимаю глаза к потолку, – зуб на меня за что-то точит, а за что – только и остается гадать. Может быть, за то, что несогласованную песню на недавнем фестивале в Лужниках спели? Эх, да что теперь… Ты ешь, ешь, горячее стынет.

Сидевшие за соседним столиком немцы, не стеснявшиеся громко разговаривать на своем лающем наречии, все чаще посматривали в нашу сторону. Наконец один из них поднялся и бочком подошел к нам.

– Добрий вьечер! – поздоровался он на корявом русском. – Я есть вест дойче гешефтсман Ханс Вебер, моя есть собственный мануфактурен. Это есть мой партнер, – дежурные улыбки остальных немцев. – Здьесь заключить контракт с «Трехгорный мануфактурен»… Это есть вам найн интерес, я думать. Ми вас узнать, ви есть известный фуссбальшпилер и шлагерзэнгер Ехор Мальсефф. Ми просить вас фото… э-э-э… цур эринерунг.

– На память что ли?

– Я, я, на памьять! – радостно оскалился немчура.

Ладно, не жалко. Надеюсь, этот Ханс не является тайным последователем фюрера или педофилом, сфотографировавшись с которым, я окажусь так скомпрометирован, что интрижка с Хелен покажется просто детской шалостью.

Посидели почти до 8 вечера, я широким жестом отверг притязания Вовки на оплату счета, заявив, что достаточно зарабатываю, чтобы угостить друга, да еще и оставить официанту хорошие чаевые. Сердечно распрощались, обменявшись напоследок телефонами, после чего я пешком отправился домой. Захотелось просто пройтись, хотя идти было не так уж и близко. А что, когда я последний раз вот так, не спеша, гулял по Москве? Уже и не вспомнить.

Вечер входил в силу, над столицей багровел закат, не иначе завтра сильный ветер, а то и вовсе дождь. Этим приметам я еще от бабки был обучен. А память невольно возвращала к разговору с Ряшенцевым. И к мысли, что смиряться с таким положением нельзя ни в коем случае. На карту поставлено многое, если не все. Кто знает, дотяну ли я до следующего чемпионата мира, случиться может все, что угодно. Тем более что в этом году сборная подобралась достаточно сильная, чтобы побороться за медали главного турнира четырехлетия.

Если это все интриги Фурцевой – можно ей открыть глаза на недостойное поведение дочери, рассказать о попытке суицида. Блин, плохо, что доказательств нет, кроме ножа с отпечатками пальцев. Тогда можно рискнуть подключить деятелей повыше рангом Екатерины Алексеевны. На прием к Шелепину хрен пробьешься, а вот Тикунов – вполне реальная кандидатура. Надеюсь, что Министр внутренних дел СССР не замешан во всех этих событиях? Где-то дома должен быть телефон его приемной, завтра же с утра позвоню.

Однако с визитом к Тикунову пришлось повременить.

– Вадим Степанович находится в рабочей командировке, на этой неделе его не будет. Позвоните на следующей, – предложили мне на том конце провода, прежде чем повесить трубку.

Нормально… Время-то уходит, чемпионат мира все ближе, сборная уже в Дании, завтра играют матч в Вайле со сборной полуострова Ютландия. Там еще несколько игр – и в Англию, бороться за «Золотую Нику».

А может, есть смысл пообщаться с кем-нибудь из нижестоящих заместителей? Например, с Захаровым. Мы с ним как-то сталкивались в кабинете Тикунова на почве сериала «Следствие ведут ЗнаТоКи», но не более того. Но тогда он мне показался мужиком нормальным. Может, через него удастся связаться с Тикуновым?

Но и тут меня ждал облом. Оказалось, что Николай Степанович уехал в командировку вместе со своим непосредственным руководителем. Да что ж такое!

Кто следующий на очереди? Хм, не кинуться ли мне к Суслову? Он на данный момент как главный идеолог в отсутствие Спорткомитета СССР курирует и спорт тоже, как средство идеологической борьбы на международном уровне. Ну а культуру – само собой, Катя под ним ходит, что прикажет – то и сделает. Больше никого на горизонте не вырисовывалось. Действительно, оставался Суслов, который один раз уже прислушался к моим пожеланиям, и я не думаю, что он об этом после пожалел. Во всяком случае, после расклейки новых афиш билеты улетели в момент, а трансляция фестиваля на СССР и страны социалистического содружества побила все мыслимые и немыслимые рейтинги, как написала «Комсомолка». Хотя какие рейтинги в СССР… Наверное, сами придумали, но телеаудитория у фестиваля была огромная, тут можно и не сомневаться. Так что, неужто Суслов в этот раз не выручит?

В прошлый раз мне домой звонили от него, когда просили подъехать к Суслову на работу. Через справочную мне дали вообще какой-то левый телефон, в итоге пришлось тащиться на Старую площадь лично. От сидевшего внизу дежурного узнал, что Михаил Андреевич в отпуске, будет через две недели. Значит, и секретарша отдыхает параллельно, когда ж ей еще в отпуск ходить, как не вместе с шефом.

Суслов, понятно, дал себе передышку после фестиваля, хотя мне всегда казалось, что члены ЦК пашут без выходных и отпусков. Оказывается, они тоже люди, и две, а то и три недели отдыха могут себе позволить. А мне-то что теперь делать?

Принялся перебирать в уме всех больших начальников, с кем сводила судьба, и к кому я мог бы обратиться. Ряшенцев – отыгранная карта, Тикунов и Суслов в режиме ожидания, Шелепин – недоступен, можно даже и не пытаться. Фурцеву отбрасываем, она сейчас, судя по всему, мой враг номер один.

Семичастный? Так-то мысль неплохая, учитывая, что Владимир Ефимович в прекрасных отношениях с Шелепиным, давние друзья, а значит, его слово весит очень прилично. С председателем КГБ мы помимо банкета по случаю победы на Олимпийских Играх пересекались еще в ложе динамовского стадиона. Возможно, в аудиенции не откажет. Жаль, телефонов нет, придется ногами идти.

Добрался до площади Дзержинского, сунулся к дежурному офицеру, представился, кто я есть и с какой целью пожаловал. Про отлучение от сборной говорить не стал, а то сразу могли послать подальше. Просто заявил, что вопрос государственной важности. А разве нет? На кону стоял престиж нашей страны на международной спортивной арене, и я считал себя не последним человеком, от которого зависело успешное выступление сборной в Англии.

На мое счастье, хотя бы Семичастный оказался на месте. Причем мог меня принять практически сразу, как мне сказал оформлявший пропуск дежурный. Но это «сразу» растянулась на целых полтора часа, которые я провел в приемной главного чекиста страны, любуясь спартанской обстановкой, из которой выбивалось большое полотно – пейзаж маслом по холсту, изображавшим речной берег и склонившуюся над водой иву. Как-то сразу захотелось на этот бережок, окунуться в прохладную воду. В Москве жара стояла прямо-таки июльская, впору и в самом деле брать Ленку, сынульку и чесать за город. Позагораем, искупаемся… Там в кустиках и грудью покормит парня, ничего страшного.

– Мальцев, заходите, – вывел меня из раздумий голос адьютанта в майорских погонах, исполнявшего роль секретаря.

Не без волнения я переступал порог кабинета председателя Комитета госбезопасности СССР. Сидела-таки во мне вбитая веками в предков боязнь перед царскими опричниками, с течением времени превратившимися в чекистов. Нынешние, «оттепельные», конечно, не зверствовали, как «соколы Берии», но страх так просто не вытравить.

Впрочем, Семичастный встретил меня с улыбкой, хотя и предупредил, что у него буквально пятнадцать минут, чтобы меня выслушать. И выразил надежду, что мой вопрос действительно государственной важности.

В общем, выложил я о звонке Морозову, о последующем визите к Ряшенцеву и фотографии Хелен Миррен, с которой если что и было, то до свадьбы с Ленкой. А затем… Ну, что скрывать, рассказал и о притязаниях на мою сексуальную свободу со стороны дочери Фурцевой. Подвел черту, что именно Екатерина Алексеевна затаила на меня личную обиду, и откуда-то нарыла факт моего прелюбодейства с молодой лондонской актрисой, после чего накапала Ряшенцеву с требованием вывести меня из состава сборной.

Семичастный слушал и глядел на меня с лукавым прищуром темных глаз, казалось, видевших тебя насквозь. Когда я, наконец, закончил свои излияния, он наклонился к столу и, его взгляд стал еще пронзительнее.

– Тебе бы, Егор Дмитрич, с такими дедуктивными способностями к нам в Комитет в аналитический отдел, – усмехнулся Семичастный. – Хотя, по большому счету, все это легко просчитывалось, неудивительно, что ты тут же Екатерину Алексеевну в главные свои недоброжелатели записал. Кстати, мы в курсе, что ее дочь к тебе неровно дышит, но вот о случае с попыткой вскрыть себе горло слышу впервые. А ведь просил же присматривать за Светланой…

Он откинулся в кресле, задумчиво глядя куда-то мимо меня. Впрочем, через несколько секунд снова сосредоточился.

– Думал я, что ты смиришься и не станешь дергаться, а тут вон и до меня добрался… Егор, могу я рассчитывать на понимание с твоей стороны?

– Н-н-ну… Наверное, да.

– Тогда давай поговорим откровенно, как взрослые люди. Фурцева в данном случае всего лишь исполнитель, фото Хелен Миррен и историю твоего, скажем так, грехопадения она выдала Ряшенцеву по нашей просьбе… Неужели ты думаешь, что жил в Англии без присмотра? Да-да, телефон тоже прослушивался, и в квартире стояли «жучки». Если ты думаешь, что не представлял интерес для вражеских спецслужб, то сильно заблуждаешься. Дальше я буду говорить – а ты слушать. И учти, покидая этот кабинет, ты оставишь расписку о неразглашении.

– Хорошо, – кивнул я.

– Так вот, пару месяцев назад к нам поступила оперативная информация, что в отношении тебя готовится серьезная провокация. Подробностей, к сожалению, мы не знаем, но, как заверил наш внедренный в их структуру человек, то скандальное интервью с английским журналистом – сущий пустяк на фоне того, что британские спецслужбы затеяли против тебя на время проведения чемпионата мира по футболу, куда ты обязательно должен отправиться в составе сборной СССР. Мы решили, что единственный вариант оградить тебя от возможной провокации – какое-то время не выпускать в Англию и в другие капстраны. Год, а лучше два или три. Поэтому, извини, твой контракт с «Челси» продлен не будет, и на чемпионат мира ты не сможешь попасть… Понимаю, это серьезный удар, особенно отлучение от главного футбольного турнира четырехлетия. Уверен, ты бы помог команде. Но мы не можем тобой рисковать, это будет удар и по нашей стране, сам должен понимать.

– Так… Как же… Да Бог с ним, с «Челси», но чемпионат мира!.. Ну приставьте ко мне человека на время моего пребывания в Англии, а лучше двух. Да я из расположения сборной никуда!

– Послушай, еще раз повторяю. Мы. Не имеем. Права. Рисковать! – с металлом в голосе отчеканил Семичастный, и я понял, что переубедить мне его не удастся.

Наверное, на моем лице тут же все мои чувства и отразились, так как взгляд главного советского чекиста смягчился.

– Да ты сильно-то не расстраивайся. В Союзе у тебя семья, будешь за «Динамо» играть, песни сочинять, как и раньше. Поклонницы еще не достали? Пачками письма из ящика выгребаете? И в подъезде дежурят периодически? Что делать, такова оборотная сторона славы. Многим артистам, кстати, нравится, – подмигнул он мне и добродушно улыбнулся.

А мне вот было не до смеха. Все летело в тартарары, будущее окончательно окрасилось в черные цвета, и только мои Ленка и Лешка виделись двумя светлыми пятнами в этой беспросветной мгле. Японский городовой, а я так мечтал сыграть на главном футбольном турнире моей жизни! Можно, конечно утешать себя мыслью, что на чемпионате мира 1970 года мне будет всего двадцать четыре, а в Германии-74 – двадцать восемь. Но кто знает, что случится через год-другой. Тут и травма возможна, и то, что я по-прежнему буду находиться под колпаком у спецслужб… Хотя кому я буду к тому времени уже как четыре года как невыездной интересен. Опять же как там без меня будут ребята из моей группы? Звонить им и говорить, чтобы дальше двигались без меня?

– Ладно, Егор, мы уже с тобой уже больше, чем я рассчитывал, просидели, – вывел меня из ступора Семичастный. – дела не ждут, а тебе еще расписку нужно написать. Вот тебе перо, чернила и бумага, пиши. Я, Мальцев Егор Дмитриевич, одна тысяча девятьсот сорок шестого года рождения…

Всю дорогу домой я придумывал отмазку для супруги. Не скажешь же Ленке про ее английскую тезку, а насчет провокации тем более, раз уж подписку дал о неразглашении. Единственным вариантом остается та самая лишняя песня на фестивале, за которую я якобы был отлучен от сборной и получил выговор по комсомольской линии. Хотя. Конечно, никакого выговора не было, но для усиления момента сгодится. Мол, чемпионат мира пролетает мимо, но он не последний в моей жизни. Зато буду с вами неотлучно, не считая выездных матчей за «Динамо». В конце концов, Москва – не самый худший город для проживания и работы.

Следующим утром я заставил себя встряхнуться, сделать зарядку, и после завтрака сел составлять план действий на сегодня. Я всерьез решил заняться изготовлением опытного образцы «кубика Мальцева». Для этого, как я уже упоминал, мне на первом этапе понадобится толковый столяр. Когда Ленка спросила, над чем это я так упорно размышляю, показал ей чертежи кубика и рассказал о первостепенной задаче.

– Погоди, у моего папы есть знакомый столяр, он такие вещи делает – закачаешься. Кстати, вот эта хлебница, которую папа нам подарил – его рук дело.

Я перевел взгляд на хлебницу. Действительно, вещь симпатичная, ладно сделана, покрыта вырезанными по дереву узорами и сверху коричневым лаком. Такая даже с рук потянула бы рублей на 50 по нынешнему курсу.

– Можешь узнать у отца телефон этого мастера?

– Конечно, сейчас же и позвоню папе.

Короче говоря, после обеда я уже сидел в столярной мастерской Виктора Васильевича Лапотникова и показывал ему чертежи загадочного изделия.

– Интересно, интересно, – бормотал столяр, разглядывая мои наброски сквозь линзы очков. – Я так понимаю, вся конструкция держится на центральной трехмерной крестовине, на которой свободно вращаются центральные кубики. А все остальные кубики держатся друг за друга благодаря выемкам. Хм, вроде ничего сложного на первый взгляд, но по ходу дела разберемся. Слушай, у меня тут срочный заказ, обещал человеку сегодня сделать. Давай завтра с утра займусь твоей игрушкой. Оставляй чертежи… А лучше и сам приходи, если есть возможность, если что – будешь подсказывать.

Так и получилось, что на следующее утро под моим чутким руководством Виктор Васильевич принялся за работу над «кубиком Мальцева». Подготовил заготовку из просушенного бука (по словам столяра, хранил года три, словно чувствовал, что пригодится), просверлил в каждом квадратике отверстия, вставил в них винты. Затем взялся соединять конструкцию, прикрепив на внутреннюю подвижную форму… Мне казалось, что все получается идеально, но Лапотников периодически качал головой, отбраковывая тут или иную деталь механизма. Как бы там ни было, но уже к обеду опытный образец был готов!

Я держал в руках «кубик Мальцева 3Х3», разглядывая разноцветную, покрытую лаком поверхность. Мысленно перекрестившись, взялся за одну из граней, которая провернулась с легким сопротивлением. Затем вторая, третья… Столяр также с нескрываемым интересом наблюдал за моими манипуляциями.

– Спасибо, Виктор Васильевич, вы Мастер с большой буквы, – пожал я ему руку. – Вот две сотни, как договаривались. Кстати, на будущее, если я вдруг попрошу еще у вас сделать шаткие кубики, выручите?

– Да без вопросов, Егор, обращайся! Мне самому понравилось такое мастерить.

– Отлично, договорились. Только, напоминаю, про это изделие – никому. Мне еще нужно патент на него оформить.

– Да что ж ты меня, мил человек, за кого держишь?! Договорились же, а я слово свое держу.

Все это чем-то напомнило первый мой поход в ВУОАП. Правда, тогда я был еще никем, а сейчас моя персона была настолько известной, что первый же чиновник, с которым я столкнулся в «Патентном ведомстве», попросил у меня автограф. И мне удалось как-то быстро миновать так называемую «комнату сумасшедших», где отфильтровывали психов от нормальных людей.

В отделе, куда меня направили, сидело несколько человек, и мое появление также произвело здесь фурор.

– А вы, Егор Дмитриевич, почему со сборной не уехали? – поинтересовался один из сотрудников отдела – грузный мужчина лет пятидесяти без пиджака, в рубаке с закатанными рукавами, но при галстуке.

– Травма, – скупо отбоярился я. – Вот, чертежи головоломки и опытный образец. Можете ознакомиться.

«Кубик Мальцева» тут же пошел по рукам. Грани уже через минуту были так перекручены, что даже меня взяло сомнение, смогу ли я кубик собрать. В 80-х навострился делать это довольно легко, сейчас же, к счастью, былые навыки проснулись от многолетней спячки и после того, как головоломка снова оказалась в моих руках, я вернул ее в исходное состояние.

– Да-а, вы действительно гений! – развел руки худющий старик со сползшими на кончик носа очками. – Коллеги, я думаю, такое изобретение достойно авторского свидетельства, вы со мной согласны?

Ответом ему был хор из восклицаний: «Конечно!» «Безусловно!» «Само собой!»…

Для начала мне пришлось ознакомиться с «Положением по патентованию». Привлек внимание абзац, где говорилось, что в социалистическом обществе недопустимо использование патентообладателем исключительного права в ущерб общественным интересам.

«Суд вправе пресекать подобные действия. Если патентообладатель отказывается уступить (продать) патент или выдать разрешение (лицензию) на использование его изобретения, имеющего особо важное значение для государства, то по решению Совета Министров СССР патент может быть принудительно выкуплен государством либо соответствующей организации может быть дано разрешение на использование изобретения с установлением вознаграждения патентообладателю».

Ну так я и не держусь за свое изобретение, которое на самом деле и не мое вовсе. Просто приятно сознавать, что Советский Союз получит от продажи лицензии или просто реализации игрушки по всему миру миллионы валютных рублей. Для Родины, как бы это ни высокопарно звучало, моя помощь окажется весьма существенным подспорьем.

Авторское свидетельство, правда, мне сразу не выдали, сказали, придется какое-то время потерпеть, нужно проверить кубик на новизну, а то вдруг у кого-то уже есть что-то подобное. Попросили оставить опытный экземпляр и чертежи им, естественно, под расписку.

– Я уверен, что никто в мире ничего подобного не делал, – доверительно сказал мне тот же старик. – Так что, молодой человек, готовьтесь месяца через три получить авторское свидетельство. У вас он в единственном экземпляре?

– Пока да, – ответил я, думаю про столяра, который при желании мог наклепать этих кубиков сколько угодно. Хотя если нужна твердая порода дерева, да еще просушенная…

– Больше пока не делайте, а то… мало ли.

Мне выдали расписку, в которой моя игрушка была названа просто «Кубик-головоломка».

Я не гордый, у Рубика, кажется, официально он тоже назывался по-другому, что-то вроде «магический куб», но в народе все равно получил известность как «Кубик Рубика». Так что и этот после всех проверок, думаю, будет называться как «Кубик Мальцева».

А после этого, сидя на лавочке в скверике – одном из зеленых островков в центре Москвы – я думал, куда пристроить головоломку после того, как получу авторское свидетельство. В то, что государственная машина раскачается сама собой и начнет штамповать увлекательную игрушку для детей и взрослых – я сильно сомневался. Без толчка тут не обойтись. Тем более на массовый поток можно поставить только модель из пластика. Вот только к кому потом сунуться со своим рацпредложением?

Глава 7

– Ну что ты видел? Дом – работа, дом – работа… А жизнь – она же мимо проходит!

– Ну не скажи. Вот ты хоть и писатель, а многого не понимаешь.

Мы с Ленкой сидели в ресторане Центрального Дома Литераторов, куда не без труда выбрались для культурного отдыха; все ж таки забронировать здесь столик по силам не каждому смертному. Но я это сделал! И теперь мы пили белое вино, закусывая местными деликатесами, вели неторопливую беседу и вслушивались в разговоры за соседними столиками. Громче всех общались двое подвыпивших мужчин примерно одного возраста – лет им было по сорок пять-пятьдесят. Один из них, похоже, был писателем, а второй, как мы поняли из их громкого диалога – инженером, у которого, по словам первого, вся жизнь «дом – работа, дом – работа».

Н-да, тут я с работником литературного фронта, пожалуй, соглашусь. В прежней реальности я был музыкантом, а в этой еще вдобавок и футболистом. И я не мог даже представить себя утром выходящим из дома на работу, а вечером в одно и то же время возвращающимся домой. Боже, как же это скучно! Но у инженера имелись твердые, по его мнению, аргументы, что и в таком укладе есть свои несомненные преимущества.

– Вот смотри, Алексей, в половине восьмого утра я выхожу из дома, сажусь на трамвай и ровно в восемь переступаю порог учреждения. Встаю за кульман и черчу, придумываю новые архитектурные решения.

Ага, так он еще и архитектор впридачу.

– Ты не представляешь, как это интересно – творить, зная, что по твоим проектам и чертежам будут возводиться жилые дома, стадионы, Дворцы культуры!

– Уж мне-то не рассказывай, как интересно творить, – усмехнулся писатель и резко погрустнел. – Хотя, Сережа, скажу честно, и я тебе в чем-то завидую. Я ведь как уеду в Переделкино, запрусь там на неделю, а то и месяц, и сижу до упора, пока книгу не напишу. Ты-то хоть что-то видишь, а я… И ладно бы всегда писал то, что хотел, а то ведь к очередному съезду партии так прозрачно намекнут, что не мешало бы роман о подвиге того или иного коммуниста в Гражданскую или Отечественную написать. А куда денешься? Жить-то хорошо хочется, жена-дети тоже привыкли хлеб с маслом есть, вот и сидишь, строчишь… Эх, давай выпьем что ли.

Звякнули рюмки, и мы с Лисенком чокнулись бокалами, на этот раз без тоста, потому что выпили уже и за малого, и за наших предков, и за здоровье каждого из нас. Бутылка уже подходила к концу, оставалось ее просто допить и отправиться домой, где мама и мой сводный братишка нянчились с Лешкой. А завтра обещала нагрянуть теща, так что за малышом всегда было кому присмотреть, и Ленусик отнюдь не чувствовала себя погрязшей в быту. Тем более я тоже помогал как мог, после отлучения из сборной став больше времени уделять семье.

А между тем о ситуации в главной футбольной команде страны молчали и газеты, и телевидение, и радио. Понятно, что сверху поступила команда сделать вид, будто ничего не происходит, не трогать тему с Мальцевым. А вот знакомые, да и просто прохожие на улице постоянно интересовались, почему сборная улетела в турне без меня, и поеду ли я на чемпионат мира в Англию. Что я мог им ответить? То же, что и Ленке, про «косяк» на фестивале, вызывая у людей откровенное непонимание. Как, из-за такой ерунды команда лишается своего сильнейшего игрока?! Уму непостижимо!

Вспомнилось, как буквально вчера звонил Бернес и по телефону грозился куда-то там пожаловаться на беспредел футбольных чиновников, тем более что «косяк» не имел никакого отношения к их ведомству. Еле отговорил его от опрометчивого поступка. Сказал, что у меня еще к тому же и травма застарелая дала о себе знать, можно только надеяться, что к чемпионату мира я ее залечу.

В целом, конечно, было грустно. Но тут как нельзя кстати поступило предложение выступить на следующей неделе с творческим вечером в Большой аудитории политехнического музея. Чем не повод отвлечься? Тем более не бесплатно, впрочем, по телефону приглашающая сторона в лице некоего Альберта Ивановича сумму не уточняла, но вполголоса пообещала, что я внакладе не останусь.

Собственно говоря, заплатят 50,100 или 150 рублей – разницы особой нет. Минимальный план по ежемесячным доходам благодаря исправно отчисляющимся авторским я уже давно перевыполнил, и такие творческие вечера для меня не больше чем способ развеяться.

На Новой площади перед величественным зданием постройки 19 века я был за час до начала посвященного мне вечера. Не успел выйти из такси с зачехленной гитарой, как нарисовался тот самый Альберт Иванович – невысокий суетливый дядька. Несмотря на теплую погоду, в костюме при галстуке, и с прикрывающей залысину фетровой шляпой на голове.

– Курочкин, очень рад, – протянул он мне ладошку. – А я тут минут тридцать хожу, так, на всякий случай, лучше, как говорится, перебдеть.

И мелко захихикал. Какой, однако, неприятный, скользкий тип. Ну да не детей с ним крестить, так что мило улыбаюсь и двигаю за ним вперед, под своды музея. Идем через парадный, по пути ловлю на себе удивленно-любопытные взгляды посетителей. В принципе, у входа висела афиша, извещающая о моем творческом вечере, так что чему тут особенно удивляться…

Зал оказался довольно уютным, сцена небольшая, но для таких вот мероприятий в самый раз. Проверили микрофоны, все работает, акустика порадовала. За тридцать минут до начала вечера начали запускать народ. Я в этот момент сидел в комнате отдыха, где Курочкин потчевал меня чаем с лимоном и отсчитывал 5-рублевые купюры числом 20 штук.

– Вот, Егор Дмитриевич, ваш гонорар. Тютелька в тютельку.

Я небрежно убрал деньги в карман, отхлебнул чая и, как бы между прочим, поинтересовался:

– Может, где-нибудь надо расписаться?

– Егор Дмитриевич, так ведь если расписываться, то гонорар у вас будет три с полтиной по ставке, – сделав брови домиком, сложил ручки Курочкин. – Да вы не переживайте, все уже обговорено.

– Ну смотрите, а то ведь… А билеты почем, если не секрет?

– Рупь пятьдесят, – моментально среагировал антрепренер, словно ждал этого вопроса. – Так ведь, сами понимаете, аренда зала…

– Да вы успокойтесь, Альберт Иванович, меня сумма гонорара вполне даже устраивает. Чистой воды любопытство… Кстати, как билеты расходятся?

– Аншлаг, Егор Дмитриевич, все билеты проданы! Вы – личность очень даже известная, популярная, я бы даже сказал, так что в успехе сегодняшнего мероприятия и сомневаться не приходилось. Я вот только не поинтересовался, какая у вас сегодня программа…

– С программой все нормально, – успокоил я Курочкина. – Не первый раз замужем, плавали – знаем. И не пора ли давать первый звонок?

Того всплеска адреналина, который со мной случался на серьезных концертах или в футбольных баталиях, я не испытывал. Может, оно и к лучшему. Творческий вечер предполагал размеренное общение с публикой, и хотя в моей прежней биографии их было не так и много, однако я прекрасно знал, что это за зверь и с чем его едят, так что почти никакого волнения не испытывал.

Действительно, в зале, погруженным в полусумрак, был аншлаг. Мое появление на сцене встретили самой настоящей овацией. Благодарно поклонившись, встал за микрофон.

– Добрый вечер!

Снова овация на полминуты.

– Спасибо! – поднимаю руку, призывая к тишине. – Спасибо вам, что посетили сегодня мой творческий вечер. Мне сказали, что у нас с вами в запасе полтора часа, надеюсь, они пролетят незаметно. Кстати, я тут специально попросил поставить коробочку для записок, вот она, на краю сцены. Так что можете не стесняться, писать свои вопросы или пожелания, постараюсь на все ответить… Что ж, можно считать, что творческий вечер Егора Мальцева открыт, и для начала позвольте исполнить вам одну недавно написанную вещь.

На этот раз я обошелся без заимствования авторской песни у Окуджавы-Высоцкого-Галича и прочая и прочая. Потому что когда-то и молодой Алексей Лозовой пробовал себя в этом жанре, и в своем кругу имел достаточно неплохую критику. Правда, ограничился только одним магнитоальбомом, можно сказать, для личного пользования. Молодого музыканта влекли электрогитары и рок-н-ролл, а авторскую песню он считал обычным баловством, достойным дворов и подъездов, в крайнем случае кухонь, ежели ты человек взрослый, но никак не большой сцены. А сейчас вот бардовское творчество в самый раз, все ж таки публика собралась, судя по виду, интеллигентная, никто не вопит благим матом: «Ег-о-ор, я вся твоя!»

Для затравки я выбрал грустно-лирическую песню. Мотивчик простой и запоминающийся, пять аккордов перебором в каждом куплете, всего одно баррэ, без всяких сложных распальцовок по грифу. С «ми» короткий проигрыш, после чего играем «ля-минор», «ми», «ля-минор», «малый мажорный септаккорд» (он же в просторечии А7), «ре-минор», «ми», «фа», «ре-минор», «ми», «ля-минор»… В общем-то стандартные бардовские аккорды, так и попахивающие то ли никитиновщиной, то ли окуджавщиной.

«Здравствуйте, ола, шалом, здоровеньки булы, – затянул я,

Не забудем бонжур и, конечно, хэлло по-аглицки

Так давайте, друзья, поскорее сдвигайте столы

Будем есть, будем пить, песни петь, до утра веселиться…»

В общем, композиция была принята вполне даже благосклонно. Настроение зала поймано, теперь мы на одной волне, и можно потратить немного времени на пересказ некоторых эпизодов из своей биографии. Рассказывать я умею, всегда был душой компании в той жизни, навык не потерян и в этой. Время от времени вставляю анекдоты, впрочем, вполне толерантные, хотя при желании можно придраться и к фонарному столбу. Наверняка в зале затаился какой-нибудь комсомольский секретарь, конспектирующий мое выступление.

Странно, наверное, смотреть на меня со стороны. Пацан практически, а все повадки умудренного жизнью человека. Ну так ничего страшного! Если я в 15 лет в этом теле начал сыпать хитами, а в 17 уже был чемпионом СССР по футболу – значит, вундеркинд, мать его за ногу, с меня взятки гладки. Могу хоть на ушах стоять! Эх, если бы не отлучение от сборной…

К черту все эти негативные мысли, двигаемся дальше. Делаю очередную музыкальную паузу, предлагаю зрителям самим выбрать песню. Кто-то кричит: «Давай „Вальс-бостон“», его поддерживают другие. Что ж, желание зала – закон.

Заканчиваю петь, и вижу, как в коробочку опускается первая записка. Минут через пять – вторая. Когда их накопилось с десяток, выгребаю из коробки и начинаю читать в микрофон.

– Егор, сборная отправилась в последнее турне перед первенством мира в Англии без вас, почему? Значит ли это, что вы не сыграете на турнире?

Блин, и тут засада… Но делать нечего, назвался груздем – полезай в кузов.

– Сам очень переживаю, что не смог поехать со сборной. Неприятную травму получил на тренировке, никто из нас, футболистов, от этого, к сожалению, не застрахован. Но врачи делают все возможное и невозможное, чтобы успеть вернуть меня в строй к первенству мира.

Вроде прокатило, судя по понимающего вздоху зала. Читаем дальше.

– Очень нравится ваше творчество, особенно в составе трио «НасТроение». Скажите, будет ли продолжение вашего сотрудничества в составе этого трио? Заранее спасибо, Ольга Медведева, 6 ряд, 8 место… Спасибо, Ольга, за вопрос, – улыбаюсь помахавшей мне счастливой девушке из 6 ряда. – Что же касается совместного творчества с Александром Михайловичем и Михаилом Ивановичем, то я с огромной радостью записал бы с ними еще альбом. Но сами видите, я почти полтора года провел в Англии, так что в нашем сотрудничестве пришлось взять серьезную паузу. Не знаю, как получится на следующий сезон, продлят ли мой контракт с «Челси», но и Иванов-Крамской, и Каширский с радостью вернулись бы к совместной работе. Хотя у них тоже свои коллективы, гастроли, записи и так далее. Хочется верить, что нам удастся рано или поздно объединиться, тем более что у меня уже имеется практически готовый материал.

Третья записка… Вот блин, хорошо, что успел пробежаться по ней взглядом, иначе выдал бы на всю аудиторию. А в записке буквально написано следующее:

«Любимый, ты все равно будешь моим! Твои жена и сын – всего лишь препятствие на пути к нашему счастью, а препятствие нужно устранять. И я это сделаю! С любовью, твоя С.»

– Ну, это личное, – выдавливаю я из себя улыбку и прячу бумажку в карман.

Механически извлекаю из коробки следующую записку, так же механически ее зачитываю, а у самого мысли скачут галопом. Хочется немедленно найти Фурцеву-младшую (других вариантов по поводу подписи у меня просто не было), и так ее отутюжить, чтобы она вообще забыла про меня и мою семью. И получается, она где-то в этом зале, сидит и смотрит на меня… Так задумался, что в какой-то момент понял – молча стою перед зрителями, которые уже начинают переглядываться. Ч-черт, о чем там записка-то была? Пробегаю ее глазами… Ага, некий Костя не смог попасть на фестиваль в Лужниках и спрашивает, не планируют «битлы» и моя группа устроить турне по СССР. Отвечаю, что я бы не отказался проехаться по городам и весям необъятной Родины со своими музыкантами в компании «битлов», но это, к сожалению, зависит не только от меня.

Дочитываю на автомате записки, затем еще порция историй из английской жизни Егора Мальцева. Сам же шарю взглядом по залу, пытаюсь в полусумраке отыскать слишком уж навязчивую поклонницу. Нет, не получается. Надо сворачиваться, настроение упало ниже плинтуса. На прощание исполняю одну из моих любимых вещей – песню «Александра» на музыку Никитина, и стихи Визбора и Сухарева. Естественно, приходится выдавать за свою. Народ аплодирует стоя, откланиваюсь минуты три, потом машу рукой и скрываюсь за кулисами. Аплодисменты не стихают, приходится возвращаться и ту же «Александру» исполнять на бис. После этого решительно прощаюсь и прошу Курочкина вызвать такси. А сам из кабинета заведующего звоню домой. Трубку поднимает Лисенок.

– Вы как? У вас все нормально?

– Вроде бы да… А почему у тебя такой голос взволнованный?

– Разве? Просто соскучился по вам, сейчас еду домой, разогревай ужин.

С утра буду звонить Семичастному, благо что тот поделился со мной номером приемной. По идее этим делом должна заниматься милиция, но Владимир Ефимович в курсе ситуации, может, посоветует, к кому обратиться ввиду отсутствия в Москве Тикунова. А сейчас домой, к жене и сыну, которым я ни за что не позволю причинить вред какой-то сумасшедшей женщине.

Жену и близких я пугать не стал, решив для них историю о записке сохранить пока в тайне. Понадеялся, что знающие люди, которых мне может посоветовать председатель КГБ, посоветуют, как вести себя в данной ситуации. Только на всякий случай придумал историю с маньяком, который объявился в нашем районе и нападает на молодых мамаш с детьми, правда, те в основном отделываются испугом. История вызвала у Ленки легкий диссонанс, и в итоге я сам утром напросился выгуливать Лешку. Почти час, что мы бродили по окрестностям, я пристально вглядывался в прохожих, прикидывая, кто из них может быть замаскированной Светланой Козловой-Фурцевой. Может и глупости, но по здравому размышлению на моем месте каждый бы ходил и оглядывался.

У Семичастного нашлось время для личной встречи только под вечер, после возвращения с совещания в ЦК.

– Теперь буду торчать в кабинете чуть ли не до полуночи, дел как обычно, невпроворот, – встретив меня, пробурчал Владимир Ефимович. – Ну рассказывай, что опять у тебя приключилось?

Я протянул ему записку.

– Вот, вчера во время творческого вечера в Политехническом музее из зала передали вместе с вопросами от зрителей. Думаю, нужно предпринимать какие-то решительные шаги, не могу же я постоянно ходить и озираться. Да ладно я, вдруг она реально замыслила сделать что-то жене и сыну?

– Думаешь, это Светлана? – спросил Семичастный, задумчиво сворачивая и разворачивая бумажку.

– Есть другие варианты? Я бы не стал вас тревожить, напросился бы на прием к Тикунову или его заму Захарову, но они в какой-то затянувшейся командировке, а больше я там никого не знаю. Вот и пришел к вам, думал, может, вы что-то посоветуете.

– Ну и правильно сделал, что пришел, хотя и в самом деле не по нашей линии такие дела. Знаешь что, возьму-ка я эту историю под свой контроль. Все-таки дочь министра культуры – фигура достаточно известная, а то доверят дело какому-нибудь неопытному следаку – еще упустит что-нибудь, и наворотит делов твоя Света… В смысле, не твоя, конечно же, это я к слову. В общем, проведем почерковедческую экспертизу, постараемся выяснить, где вчера была Козлова, если понадобится – устроим допрос с пристрастием.

– Думаете, Екатерина Алексеевна вам это позволит? Я имею в виду допрос…

– А ты думаешь, ей самой это надо, чтобы дочка ее под монастырь подвела своими необдуманными поступками? Для нее же лучше, если все будет проходить без лишней огласки. А мы умеем не создавать лишнюю шумиху, чем, кстати, наши коллеги из МВД не всегда могут похвастаться. Поэтому и займемся этим делом сами, под моим личным контролем. А твоей семье… Думаю, круглосуточная охрана ни к чему, да и супругу твою пугать лишний раз не нужно, раз уж она пока не в курсе. Просто старайся пореже покидать дом. У тебя же нет каких-то срочных дел?

– Ммм… Да вроде бы таких уж вот срочных нет.

– Ну и замечательно! Побудь с семьей, порадуй жену и ребенка, а мы пока займемся Светланой. А ты о ней постарайся забыть, это уже наша проблема.

Ага, наша проблема… Как выяснилось на следующий день, и моя по-прежнему. Потому что как раз когда мы заканчивали с Лисенком обедать, и я дул в стакан с чаем, чтобы немного остудить пахучий кипяток, в дверь позвонили.

– Я открою, – опередил дернувшуюся было супругу.

И предварительно – чем черт не шутит – поглядел в глазок. На лестничной площадке переминался неприметный мужичонка невысокого роста в темном, неброском костюме. Ну это уж точно не загримированная Козлова-Фурцева, поэтому я без опаски открыл дверь.

– Здравствуйте, Егор Дмитриевич. Я от Владимира Ефимовича.

Он раскрыл перед моим лицом красные корочки. Романцев Яков Петрович, капитан госбезопасности.

– Чем могу быть полезен?

– Егор Дмитриевич, вам нужно переодеться и проехать с нами, – негромко сказал капитан, оценивающе разглядывая мои треники. – Это не просьба…

Вот тебе раз! Как-то живо вспомнились фильмы про 37-й год и «черные воронки». Хотя времена уже не те, людей просто так не хватают. Да и за что меня хватать? И так уже от сборной отстранили, да и то, беспокоясь о моей же безопасности.

– Это связано с Фурцевой-младшей? – на всякий случай решил уточнить я.

– Там на месте все узнаете.

Все страньше и страньше, как говорила Алиса в русском переводе. Что-то не нравится мне все это. Но делать нечего, с органами не спорят.

– Кто это был? – спросила Ленка.

– В Министерство культуры срочно вызывают, даже машину прислали, – нагло соврал я. – А в чем дело – не говорят, мол, на месте все узнаю.

– Даже чай не допьешь?

Допил, влив в себя остывшую жидкость практически одним махом, после чего быстро переоделся в цивильное, и спустя минуту садился в черную «Волгу» с занавесочками на окнах. Вряд ли на ней ездит сам Семичастный, но все равно выглядит представительно. Романцев сел впереди, рядом с водителем. Я же в одиночестве, как большой начальник, расположился сзади. Ехали молча, и минут через двадцать зарулили в большой двор на Кутузовском проспекте.

Ого, ничего себе! Моему взгляду предстало настоящее столпотворение. Под сотню зевак, которых оттеснили в сторону взявшиеся за руки милиционеры, пялились как один куда-то наверх. Переливались красно-синими цветами мигалки на двух милицейских машинах, рядом замерли модернизированная «Волга» неотложки с красным крестом на боку и пожарный автомобиль на шасси «ГАЗ-53».

Я невольно поднял глаза, чтобы понять, куда все так уставились, и обомлел… В окне 5 этажа стояла… дочь министр культуры СССР Светлана Козлова. Она стояла спиной, явно разговаривая с кем-то в комнате, но я ее сразу же узнал.

– Пойдемте, Владимир Ефимович ждет, – подтолкнул меня капитан.

– А где он?

– В квартире Светланы Петровны.

Он и впрямь там оказался, общался с представителем УВД в полковничьих погонах. Рядом переминался врач в белом халате. Увидев меня, Семичастный кивнул:

– А, Егор, приехал… Видишь, что творится?

– Угрожает суицидом? – высказал я напрашивавшуюся догадку.

– Угу. Наглоталась какой-то дряни, совсем у бабы крыша съехала. Орет, чтобы Егора Мальцева привезли, что-то сказать ему хочет. Вот я за тобой и послал. За мужем тоже на всякий случай послали, должны сейчас привезти. Екатерина Алексеевна сейчас в загранпоездке, просил пока ей не сообщать, успеется. Посмотрим еще, чем все закончится.

– А дочка?

– Дочка в садике, еще ей этого не хватало увидеть. Ты потяни еще немного время, там внизу пожарные должны брезент растянуть, потом уж пусть прыгает, не страшно. Хреново, конечно, что при народе, но теперь уж ничего не попишешь. Ну что, готов?

Я молча кивнул, и Семичастный распахнул ведущую в соседнюю комнату дверь. Светлана по-прежнему стояла босиком на подоконнике, слушая монотонную речь женщины средних лет. Наверное, нашли где-то психолога, либо у них штатный имелся. Только у кого – чекистов или милиции? Хотя какая собственно разница.

Светлана выглядела и впрямь неважно, держалась двумя руками за косяк окна и легонько так покачивалась туда-сюда, в любую секунду грозя вывалиться наружу. Но тут ее взгляд переместился на меня, и зрачки, и без того широкие, казалось, еще больше увеличились в размерах.

– Егор… Ты пришел.

Она покачнулась, я и психолог одновременно шагнули вперед, но Светлана сумела восстановить равновесие и предупреждающе выставила перед собой ладонь правой руки:

– Стойте, где стоите! Ты! Ты, Егор, подойди… Не вплотную. Вот так. Стой. А она пусть уйдет… совсем.

Я оглянулся на женщину-психолога, та вернула мне вопросительный взгляд, явно пребывая в замешательстве. Желательно не нагнетать ситуацию, Светка и так-то сама по себе непредсказуемая, а после приема неизвестно каких препаратов от нее можно было ожидать всего, чего угодно.

– Выйдите, пожалуйста, – негромко попросил я, и психолог подчинилась, впрочем, закрыв за собой дверь не очень плотно.

С полминуты мы молча смотрели со Светланой друг другу в глаза, после чего она опустила взгляд и снова опасно покачнулась. И так же, не поднимая глаз, тихо произнесла:

– Я ждала тебя, Егор. Ждала все эти дни. Ты даже не представляешь, что я пережила. А сегодня я выпила целую горсть транквилизаторов, которые мне выписал врач, думала, станет легче… А тут из КГБ приезжают, я сразу поняла, что это насчет вчерашней записки в Политехническом…

– И после этого решила выскочить в окно?

Ответом мне было молчание. Опущенная голова, растрепанные волосы, закрывающие поникшее лицо, в декольте распахнутого халатика виднеется изрядная часть вполне аппетитной груди… А Светлана ничего так, спелая, в самом соку, и довольно симпатичная. Что ж ее так занесло-то, как-будто приворожило ко мне. Хорошего бы гипнотизера ей, нехай внушит, что заглядываться на женатых мужчин – не самая лучшая идея. Или пусть найдет другой предмет для обожания. Какого-нибудь Леонардо да Винчи, в смысле его творчество. Приедет в Лувр и пускай себе встает перед «Джокондой», тяжело дыша, наслаждается.

– Егор, иди ко мне, – так же тихо произнесла она, поднимая голову. – Иди, не бойся… Вставай сюда, на подоконник.

Я встал рядом с ней, прикидывая, как бы сподручнее спихнуть эту ненормальную в комнату. Говорят, у психов силы удваиваются, а то и утраиваются, как бы не сплоховать.

– Егор, я не хочу жить, – она снова немигающим взглядом смотрела мне в глаза. – Давай уйдем вместе. Там никто нас не разлучит, никто не помешает нашему счастью.

– Знаешь, меня и в этом мире все устраивает. Жена, ребенок, футбол, музыка… Почему бы и тебе не найти себе какое-нибудь применение в этой жизни?

– Как же ты, глупенький, не поймешь…

Она обхватила мое лицо ладонями, продолжая пристально смотреть в глаза.

– Как же ты не поймешь, что для меня ничего и никого не существует, кроме тебя! Я не хочу быть твоим другом, я хочу быть твоей любовницей, спать с тобой в одной постели, варить тебе по утрам кофе…

– А муж, а дочка? О них ты подумала?

Светлана на мгновение отвела взгляд, а я успел скосить глаза вниз, где пожарные уже приготовили брезентовое полотнище. Интересно, если мы вывалимся вдвоем, они нас удержат? И выдержит ли брезент?

– Егор, давай уйдем, я тебя умоляю.

– Давай, – согласился я. – Спускайся с подоконника, выпьешь чайку, примешь ванну, приведешь себя в порядок…

– Ты издеваешься?

В ее глазах появилась злость.

– Ты равнодушная, тупая скотина! – последовали два удара в грудь маленькими кулачками, которые я перехватил. – Я тебя ненавижу!

– Хорошо, если ты меня ненавидишь, тогда я пошел?

– Пошел?! Ты пойдешь со мной!

Она обвивает меня руками и резко толкается вбок, в сторону улицы. Слыша дружный вопль зевак, я судорожно пытаюсь ухватиться хоть за что-нибудь, ногти царапают краску оконной рамы, а в следующее мгновение мы, крепко прижимаясь друг к другу, летим вниз, и за пару секунд свободного полета с зашедшимся дыханием перед глазами почему-то проносится лицо моей бывшей жены, еще из той жизни. Только успела мелькнуть мысль: «К чему бы это?», как мы весьма чувствительно приземляемся на тугое брезентовое полотнище. На мгновение вышибает дух, подпрыгиваем еще раз где-то на полметра, и теперь челюсть Светланы при повторном падении врезается в мою нижнюю губу, которая тут же лопается, и я ощущаю теплую струйку, стекающую по подбородку вбок.

Затем нас бережно опускают на зеленеющий у стены дома газон, я вижу склонившиеся над нами головы пожарных в касках. Затем их кто-то расталкивает, и возникает мужик в приличном костюме.

– Света, Светочка, что происходит?! Господи, ты живая? С тобой все нормально?

«Небось муженек член партии, а чуть что – Господа вспомнил», – пронеслось в голове совсем не к месту.

Кое-как поднимаюсь на ноги, ощупываю себя. Вроде ничего не сломано, только кровь из губы продолжает течь. А тут уже началось движение, вокруг суетятся врачи, милиция, чекисты… Гляжу на незадачливую поклонницу. Как она там? Вроде шевелится, что-то бормочет, ну и ладно, пусть с ней теперь врачи разбираются, и желательно психиатры. А я свое дело сделал и могу быть свободен.

На мое плечо ложится чья-то тяжелая ладонь. Оборачиваюсь – Семичастный.

– Надеюсь, это единственная рана? – кивает на мою губу.

– Вроде бы да.

– Товарищ, окажите пострадавшему необходимую помощь.

Это он уже к врачу обращается. Тот споро раскрывает свой чемоданчик, смачивает ватку перекисью и промокает рану. Немного пощипывает, но главное, что кровь удается остановить.

– Ничего страшного, – утешает доктор, – подержите минут десять, и можете выбрасывать. Только не улыбайтесь и поменьше говорите, а то снова лопнет.

– Улыбаться пока повода не вижу, – мычу я, зажимая губу ватным тампоном, и обращаюсь к Семичастному. – Ну что, я могу быть свободен?

– Ты молодец Егор, не подвел, все сделал как надо, – сдержанно похвалил меня председатель Комитета. – Конечно, задерживать тебя не станем, на той же машине доставим домой… А записку, между прочим, она написала, это подтвердила почерковедческая экспертиза.

– Да, я знаю, Светлана еще наверху мне сказала. Как она, кстати?

– Пока врачи осматривают, но вроде бы тоже обошлось без серьезных увечий. Теперь ей предстоит долгое лечение… в специальном санатории.

– Надеюсь, из нее овощ не сделают?

– Ну, это уже не в моей компетенции. Надеюсь, ты не будешь писать на Козлову заявление? Ей и так придется в ближайшее время нелегко, а скандалы, связанные с родственниками членов ЦК, нас не красят.

– Да я и не собирался, – машу рукой, хотя еще час назад вполне мог накатать заявление.

– И кстати, ты уж постарайся избегать халтуры, подобной выступлению в Политехническом. Мои люди уже занимаются этим Альбертом Ивановичем, собравшим кассу в свой карман, но ты-то должен понимать, чем чреваты подобные гонорары без официальных ведомостей. Не мальчик вроде.

Я грустно кивнул, признавая косяк, после чего мне было предложено садиться все в ту же «Волгу» с занавесочками. Через полчаса я был дома. Скрывать происшедшее от Ленки считал бессмысленным, скоро людская молва разнесет эту историю по Москве, так что лучше признаться сразу. Супруга слушала меня, широко открыв глаза и прикусив зубками кулачок. Когда я закончил, она обняла меня и разрыдалась, пугая ползавшего рядом Лешку:

– Ну-ну, прекращай, а то вон ребенок не поймет, чего это мамка белугой ревет, сам сейчас разревется. Давай, рева-корова, заканчивай этот водопад… Блин, опять губа кровоточит. Посмотри, у нас есть ватка и перекись водорода? Давай сюда, кровь надо остановить. Нет, ничего у меня не сломано, пожарные оказались ребята крепкими, как и брезент. Что со Светланой? Тоже живая и здоровая, правда, только физически. Если верить Семичастному, ее отправят теперь на принудительное лечение, и мы долго ее не увидим. Так что успокойся и обрати внимание на плиту, там у тебя, кажется, что-то подгорает. А я пойду прилягу, что-то устал я, спасая жизни всяких ненормальных.

Глава 8

На следующий день с трудом встал с постели. У-у-у, уже почти 11 часов, неплохо так поспал. Накатила какая-то черная, изматывающая хандра, когда все валится из рук и кажется, что весь мир против себя. Может быть, заболел? После таких кульбитов судьбы это и неудивительно. Стресс может лишить здоровья, проверено Лозовым. Сунул подмышку градусник, снова забрался под одеяло, прислушиваясь, как Лисенок копошится с Лешкой на кухне.

Минут через пять посмотрел на ртутную шкалу. Нет, температура в норме – 36,6, можно хоть в космос лететь. А все равно чувствовал себя разбитым. Тут в комнату заглянула жена, увидела, что я не сплю, подошла, чмокнула меня в щеку:

– Там тебя свежая пресса дожидается. Кофе заварить? С чем будешь? Без всего? Тогда минуты через три заходи на кухню.

Аккуратно, чтобы не повредить заживающую губу, я прихлебывал из большой кружки обжигающий кофе, и неторопливо перелистывал печатную прессу. Так-с, «Советский спорт» дает обзор сразу двух датских матчей сборной. Две встречи со спарринг-партнерами «не первой свежести» выиграли – сборная Ютландских остров и «ЗЕЛАНДИЯ-ЛОЛЛАНН-ФАЛЬСТЕР» упорно сопротивлялись, но вынуждены были капитулировать.

В первом матче начинала бакинская атакующая связка Банишевский-Маркаров, которых тренер наконец-то соединил в основе. Они, собственно, и сделали игру.

«Атаки сборной шли по центру, где энергично действовали Маркаров и Банишевский в содружестве с Метревели… Маркаров с лету в прыжке послал мяч в ворота… Маркаров, а затем Банишевский забили по мячу. Все голы советской сборной были забиты в результате хороших комбинаций. Выигрыш 3:0 в первом тайме соответствует положению дел на поле».

Блин, неужели наконец нападение, особенно центральная пара, что вызывала столько нареканий, с воссоединением бакинцев преобразилось?! Ну а что, сыграли вроде бы ярко, комбинационно, результативно. Проблема решена? Хотя… Не говори гоп… Уже во втором тайме Морозов дал Банишевскому отдохнуть, выпустив на поле Серебряникова, и атакующий пыл нашей сборной как-то угас.

«После перерыва, – пишет обозреватель, – темп снизился, и завязалась мелкая игра. Хозяевам поля это было на руку».

Итог матча для хозяев – 1:3, свой гол престижа они все-таки забили. А следующая игра с командой «ЗЕЛАНДИЯ-ЛОЛЛАНН-ФАЛЬСТЕР» закончилась скромной победой наших – 2:1, и вновь пропустили в конце второго тайма. Да, похоже, хаотичные эксперименты в рамках жесткого цейтнота продолжаются.

«Вечерняя Москва» голосами В. Кириллюка и А. Марьямова не очень нелицеприятно высказалась о методике главного тренера:

«Фланговое нападение отсутствует. Морозов отказался от услуг едва ли не лучших центральных форвардов страны В. Иванова и М. Месхи только потому, что их изощренная техника и тактический кругозор не подкреплялись якобы достаточной работоспособностью. Впереди игры с более серьезными соперниками в Швеции, а затем и 8-й по счету чемпионат мира по футболу в Англии. Не пора ли заканчивать с экспериментами?»

Я отложил газеты и задумался. И это пишут о сборной, которая показала лучший результат в истории советского футбола на чемпионатах мира? Почему Морозов не наигрывает предложенные мною методики? Или приберегает «сюрприз» для соперников к чемпионату мира?

И как же обидно, что я сейчас не с ребятами. Думаю, мы бы победили с более уверенным счетом, не вызывая на сборную и тренера шквала критических замечаний. Сердце опять сжалось, как тогда, когда Морозов по телефону сказал, что моя поездка в Англию отменяется. Но в тот раз даже больше возобладало недоумение пополам с возмущением. Как так?! Практически лучшего советского игрока отлучают от сборной непонятно под каким предлогом! Да и на следующий день в кабинете Ряшенцева я был возмущен до глубины души. И только после беседы с Семичастным вынужден был согласиться с доводами относительно моего отзыва из сборной. И то не без скрипа.

А тут еще Фурцева-младшая мне «праздники устраивает»… Кстати, без травм наше падение с высоты 5 этажа все же не обошлось. Нет, со мной-то нормально, если не считать мелочь вроде разбитой губы, а вот Светлана, как выяснилось позже, отделалась закрытым переломом лучезапястного сустава. Ну так по большому счету тоже ерунда, если бы не брезент – нас вообще собирали бы по кусочкам. А Светлану и впрямь отправили на принудительное лечение, теперь неизвестно, сколько она пробудет за надежными стенами «санатория»

Мда, вот же ведь всем родным устроила головную боль… После этого Фурцевой даже на глаза попадаться страшно. Понятно, что моей вины во всем этом ноль, еще за спасение дочери благодарить должна. А с другой стороны, Светка именно меня выбрала объектом своего фетишизма, получается, только одно мое существование на этой земле стало причиной ее неадекватного поведения. Согласен, в другой реальности меня не было (то есть Мальцев существовал, конечно, но это был обычный молодой человек со своими собственными мозгами), и тогда со Светланой подобных прецедентов не происходило. Сейчас же она втюрилась по самые уши в звезду футбола и музыки, да так, что дело попахивало суицидом. Просто какие-то мексиканские страсти.

А 18 июня мне позвонил Блантер и сообщил, что завтра он, как руководитель проекта, а также, естественно, артисты и музыканты мюзикла «Собор Парижской Богоматери» отправляются во Францию. Там произведение, само собой, на французский манер названное «Notre-Dame de Paris», ожидалось с большим интересом. Тем более что за месяц до гастролей французская звукозаписывающая компания с записанных в студии «Мелодии» дорожек выпустила двойной диск с одноименным названием.

Причем все партии были записаны на языке Гюго и Вольтера, что, как мне объяснил Матвей Исаакович, стало для многих исполнителей серьезным испытанием. Например, у игравшего Квазимодо Юрия Мазурка из труппы Большого театра с трудом получалось не только картавить, но и запоминать слова на французском. То есть на записи он кое-как спел, благо что там можно было считывать с листа, да и запись проходила в несколько заходов, а вот как он будет петь на сцене почти два часа… Впрочем, это уже не мои проблемы. Я дал произведению импульс, дальше уж как-нибудь сами.

Я даже выбрался в Шереметьево, чтобы проводить участников проекта. Кого-то я знал, кого-то нет, но меня знали все, пусть кто-то и заочно. Так что попрощались сердечно, а я пообещал Адель и Муслиму по возвращении подкинуть по шлягеру-другому, чтобы и они обо мне не забывали. Обнялись с Блантером как старые друзья, несмотря на разницу в возрасте.

– Не люблю я эти самолеты, Егор, – признался композитор, – но деваться некуда. Франция, Париж – не каждый день такие командировки случаются. Тем более жена заказала такой же красный зонтик, как в картине «Шербургские зонтики». Помните, там Катрин Денев перебирает зонтики в магазине матери? Ну вот и моей такой же приспичило, а с ней лучше не спорить.

Вечером решил наконец позвонить ребятам из своей группы в Лондон. Не Олдхэму, который с «роллингами», по последней информации, колесил сейчас в мировом турне, а Диане, так как считал ее своего рода моим заместителем, несмотря на принадлежность к слабому полу. Хотя по характеру она могла и иного мужика за пояс заткнуть. Решил, что далее откладывать разговор не имеет смысла, вроде бы перспектива вырисовывается вполне четкая.

Да только хрен там! Оказалось, что мой номер не может быть подключен к линии международной связи. То есть я даже не мог набрать номер оператора. Надо бы завтра выяснить, что к чему, сейчас уже поздно, никому не дозвонишься. Да и кому, кстати? Только подумал – звонок.

– Егор Дмитриевич, – сказал чей-то негромкий, но отчетливо слышимый голос, – вы больше не старайтесь дозвониться в другую страну, все равно не получится.

– А кто это?

– Не имеет значения, просто запомните, что ваш домашний телефон теперь не имеет выхода на оператора международной связи. Возможно, это временная мера, но во всяком случае пока так.

И короткие гудки. Ничего себе, мало того, что меня от сборной отцепили и в Англию не пускают, еще и позвонить не дают. Семичастный совсем уж меня изолировать решил от внешнего мира?

Но мне-то нужно ребят поставить в известность о дальнейших перспективах нашего сотрудничества. Вернее, об их отсутствии. И потому с утра я направился на переговорный пункт Главпочтамта, в надежде, что там меня не завернут и что Диана окажется еще дома, тем более, учитывая разницу часовых поясов. Мне повезло, никто не стал заламывать мне руки, а наша лидер-гитаристка, похоже, проснулась как раз от моего звонка. Вернее, ее разбудил отец, которого я попросил позвать Диану к телефону.

Разговор получился короткий и невеселый. Я не стал вдаваться в подробности относительно настоящей причины моего невозможного приезда в Англию, предложил ей версию, что на тренировке получил очень серьезную травму, так что чемпионат мира пролетает вроде бы мимо меня, и контракт с «Челси» продлить уже точно не получится, мол, зачем им одноногий инвалид.

– Вы там все равно репетируйте, пусть вам Эндрю по возвращении организует какое-нибудь турне, или хотя бы несколько концертов в Лондоне. Петь вы тоже можете, не думаю, что мое отсутствие так уж критично. Будем надеяться, что когда-нибудь мы воссоединимся.

Только вернулся домой, как раздался звонок из приемной министра торговли СССР Струева. Приглашали на личный прием, по какому вопросу – узнаете на месте. Но делать нечего, таким людям отказывать не принято. Тем более что я стал скучать в четырех стенах, от хандры спасала разве что музыка да тренировки на запасном поле стадиона «Динамо» с дублерами бело-голубых. Для ребят стало настоящей сенсацией, когда я впервые появился в раздевалке. Кто-то тут же попросил автограф, а вечером отец одного из мальчишек, оказавшийся внештатным фотокором «Известий», сделал на память групповое фото. Мелочь – а пацанам приятно.

В назначенное время я переступил порог кабинета Александра Ивановича Струева. Сам министр чем-то походил на постаревшего и погрузневшего Николая Расторгуева. Здесь он был не один, за П-образным столом сидел немолодой, худющий человек, который с явно нездоровым блеском в глазах увлеченно вкрутил грани того самого кубика, который я под расписку оставил в «Патентном ведомстве».

– А вот и наш самородок!

Министр с неожиданной резвостью вскочил и направился ко мне, протягивая руку.

– Очень приятно, Егор Дмитриевич, что нашли время нас посетить. А это, – жест в сторону наконец-то оставившего в покое головоломку человека, – это руководитель «Патентного ведомства» Самуил Яковлевич Клеймерман.

Клеймерман встал и принялся трясти мне руку своими двумя, да с таким энтузиазмом, что мои зубы мелко задребезжали в контакте друг с другом.

– Весьма, весьма польщен личным знакомством! Поверите ли, два дня высчитывал алгоритм сборки головоломки, но все-таки решил этот ребус… Как вам удалось его создать? Это же достойно Нобелевской премии!

– Ну вы уж загнули, Самуил Яковлевич, – добродушно пророкотал министр. – Но вещица и впрямь любопытная. Кстати, именно по этому поводу я вас и попросил подойти, Егор Дмитриевич… Да вы присаживайтесь. Чай будете? Нет? Ну как хотите. Одним словом, Самуил Яковлевич как мой старый знакомый еще с военной поры позвонил мне, рассказал про эту игрушку, и заявил, что она обязательно должна получить международную лицензию, и запущена в серийное производство.

– Да-да, мы уже направили заявление в Объединенные международные бюро по охране интеллектуальной собственности, приложив к нему копии ваших чертежей, – вставил Клеймерман. – Надеюсь, вы нас за этот шаг не осудите?

– Да Бога ради, – пожал я плечами. – А в каком виде, извиняюсь, вы хотите запустить кубик в серию?

– Над этим вопросом мы сейчас как раз начинаем работать. Завтра у нас совещание в Совмине, хочу прихватить вашу игрушку и показать ее и председателю Совета министров, и руководителям министерств и ведомств. Но хочу прихватить вместе с вами, чтобы вы лично там присутствовали, и в случае чего помогли убедить товарищей в полезности данного изобретения.

Ничего себе, вот это поворот! А кто у нас там председатель Совмина? Вроде бы Косыгин, под знаком экономических реформ которого 8-я пятилетка в параллельной реальности была названа «золотой». То есть перед ним ответ держать?

– А почему не хотите взять с собой Самуила Яковлевича? Он, мне кажется, расскажет о достоинствах головоломки не менее убедительно…

– Есть одна причина, по которой товарищу Клеймерману нежелательно попадаться на глаза Алексею Николаевичу, – скосил министр взгляд на главного советского патентщика, и тот тяжко вздохнул. – Так что, Егор Дмитриевич, готовьте лучший костюм, чтобы завтра выглядеть презентабельно. Совещание назначено на 10 утра, я пришлю за вами машину. И кстати, у Самуила Яковлевича для вас небольшой, как говорят англичане, презент.

Клеймерман выудил из-под стола потрепанный кожаный портфель, и извлек из него заключенное в рамочку авторское свидетельство.

– Позвольте, Егор Дмитриевич, вручить вам этот документ, подтверждающий исключительность вашего изобретения.

– Конечно, для народного хозяйства оно, может быть, и не несет особой пользы, – отметил Струев, когда я принял патент. – Однако я вижу неплохую перспективу его продвижения в массы, что сулит неплохую финансовую выгоду для советского государства.

– Его у нас весь мир начнет покупать, – добавил я, памятуя, какими огромными тиражами в моей реальности расходился «кубик Рубика».

– Опять же, головоломка способствует развитию в игровой форме гибкости и скорости мышления, а также моторики пальцев, – выдал Самуил Яковлевич. – Я подготовил тут Александру Ивановичу небольшую справку для завтрашнего совещания, правда, без сноски на меня, по причине, которую товарищ Струев уже озвучил… Будем верить, что вопрос решится положительно.

А ровно в 10 утра на следующий день, подвергшись проверке документов, я переступил порог Сенатского дворца, располагавшегося на территории Кремля. Именно здесь собирались участники очередного совещания Совета министров СССР. Встретил меня управляющий делами Совмина Михаил Сергеевич Смиртюков, который предложил обождать в примыкающей к залу заседаний комнате.

– Товарищ Струев мне про вас все разъяснил, если вы понадобитесь – я вас приглашу.

– А что, могу и не понадобиться?

– Этого я знать не могу, может быть всякое, – чуть пожал плечами Смиртюков. – А пока, чтобы не скучали, можете посмотреть телевизор. Он здесь цветной. И чай могу предложить с печеньями и конфетами.

Телевизор «Темп-22» и впрямь оказался цветного изображения, причем качество картинки оказалось так себе. Но для этого времени, видимо, даже такой телевизор считался прорывом. Вспоминая еще то свое детство, никак не мог нашарить в памяти воспоминании об этом телеприемнике. Помню, году в 67-м появился «Рубин-401», потом в продажу поступил «Рубин-714». Может, благодаря моему вмешательству в историю в СССР пораньше освоили выпуск телевизоров цветного изображения?

Следом за информационным блоком начался показ новой серии из цикла «Следствие ведут ЗнаТоКи», вернее, повтор вечернего показа, мы ее вчера с Лисенком вместе смотрели в черно-белом варианте. Правда, и тут он был черно-белым, потому как снимали сериал еще не на цветную пленку. От просмотра меня отвлек появившийся в дверном проеме Смиртюков.

– Егор Дмитриевич, ваш вопрос разбирают, следуйте за мной.

Мое появление в зале заседаний было встречено дружным поворотом голов всех его участников, кроме сидевшего во главе стола Косыгина, который с интересом крутил в руках кубик. Молодец все-таки Лапотников, сделал вещь на совесть: в стольких руках побывала, а все еще ничего не отвалилось. Хотя запас прочности у обычного пластмассового «кубика Рубика» в мое время был тоже немалый.

– Вот, Алексей Николаевич, и сам автор изобретения, – привстал Струев, показывая в мою сторону.

Председатель Совета министров оторвался от игрушки, обратив взгляд с толикой заинтересованности в мою сторону.

– А-а, товарищ Мальцев… Вы у нас, я смотрю, просто на все руки мастер: и швец, и жнец, и на дуде игрец!

– Получается, так, – не стал скромничать я, по-прежнему переминаясь с ноги на ногу.

– Да вы садитесь, вон место есть, – предложил Косыгин. – Признаюсь, не думал, что сегодня доведется рассматривать вопрос с игрушкой, мы тут вроде обсуждали дела государственного масштаба, но товарищ Струев настоял… Головоломка, кстати, действительно интересная, вижу, так просто ее не соберешь. Думаю, она придется по душе и ребятам, и даже взрослым.

Присутствующие одобрительно загудели, а Косыгин не без сожаления отложил кубик в сторону.

– Он у вас в единственном экземпляре? – обратился ко мне Алексей Николаевич.

– Пока да, знакомый столяр делал по моим чертежам и под моим непосредственным руководством. Если нужно – можно еще сделать. Правда, не знаю, как у него обстоят дела с расходными материалами, на один-то кубик наскребли…

– Ну это не проблема, если надо – материалы найдутся. А вообще неплохо получилось, симпатичная и увлекательная вещь… Так вот, товарищи, возникает вопрос; как запустить эту головоломку в массовое производство, чтобы ее продажа приносила прибыль, а себестоимость была не очень высокой? Вот тут Александр Иванович мне записку передал якобы от товарищей из «Патентного ведомства», так они пишут, что изобретение может иметь огромное значение для советского государства. Но ведь если мастерить каждый такой кубик из дерева – это получается ручная работа, весьма энергозатратно, верно, товарищи?

И вновь дружный одобрительный гул.

– Конечно, в качестве подарочного или коллекционного изделия кубик можно делать и из дерева, допустим, ценных пород, и из той же моржовой кости, или, если кому-то приспичит, вообще из золота, – смешки по залу. – Но мы сейчас говорим в первую очередь о простых людях, чтобы и им было доступно это удовольствие, развивающее – тут я опять обращаюсь к записке – интеллект и моторику. Хорошо бы, к примеру, розничная цена кубика не превышала трех рублей. Как думаете, товарищи?

– Хорошая цена, отличное предложение, полностью согласен, – раздалось со всех сторон.

– Что ж, давайте мы послушаем автора изобретения, может, у него есть какие-то предложения?

– Удешевление и серийное производство возможно только при применении пластиковых масс, – откашлявшись, начал я с места. – Однако абы какие пластмассы не подойдут, тут нужно учитывать прочность и минимальное трение. Кубики должны быть легкими в изготовлении и в то же время долговечными.

– Полимеры у нас курирует министерство химического и нефтяного машиностроения, если я не ошибаюсь? – поинтересовался Косыгин.

– Так точно, – привстал дородный тип лет шестидесяти.

– Как, Константин Иванович, можете что-то сказать по поводу вышеизложенного?

– Ну-у, я думаю, что можно попробовать озадачить несколько научно-исследовательских институтов. Например, «НИИ хлорорганических продуктов и акрилатов» в Дзержинске Горьковской области. Пусть подберут пластическую массу, соответствующую необходимым требованиям.

– А если не подберут?

– Тогда пускай изобретают!

– А товарищ Брехов, я смотрю, настроен решительно, – скупо, уголком рта улыбнулся председатель Совмина СССР. – Что ж, через месяц вы мне, Константин Иванович, представите доклад по данному вопросу. Надеюсь, что нужная пластмасса в стране имеется, иначе… Иначе ее, как вы и пообещали, придется изобрести. А может быть, это даже и к лучшему, глядишь, найдется вашему изобретению в области пластмасс и более серьезное применение…

И снова его взор обратился ко мне:

– Товарищ Мальцев, все ж таки я поражаюсь вашим способностям. Вы, конечно, извините за подозрение, но это точно ваша разработка, вы ни у кого ее не… не подсмотрели? А то ведь ездите по заграницам, мало ли…

Честный человек на моем месте кинулся бы на колени и завопил: «Каюсь, отец родной, не я это придумал, а инженер из Венгрии, в одна тысяча семьдесят каком-то мохнатом году!»

Но я, естественно, колоться не собирался, а потому выдал на гора версию о своих пробудившихся после удара током способностях, которые, как оказалось, относятся не только к спорту и музыке.

– Фантастично звучит, но, учитывая неожиданные для вашего возраста достижения в уже перечисленных сферах, такое развитие событий не сильно и удивляет, – сказал Косыгин.

– Да, и еще одно замечание…

– Слушаем вас внимательно.

– Даже если нам удастся запустить кубик в серийное производство, боюсь, как бы на Западе не начали лепить контрафактную продукцию.

– Логично, – чирканул что-то предсовмина карандашом в листочке, – возьмем на заметку. Тут надо продумать все юридические тонкости, а то ведь наш-то патент на капстраны, наверное, и не распространяется.

– Ну а когда с лицензированием все будет улажено, то можно устроить серьезную рекламную кампанию, – продолжил я. – Реклама, как известно, двигатель торговли, чем раньше мы к ней приступим – тем более массовыми станут продажи по всему миру. Валюта для советского государства лишней уж точно не будет. А насчет подарочных экземпляров вы правильно заметили. Сувенирные кубики можно послам дарить, да даже главам других государств. Желательно развитых, где местное население может потратиться на приобретение впоследствии бюджетной модели кубика, а не озабочено добычей пропитания, как в странах третьего мира.

– Что ж вы так, Егор Дмитриевич, дискриминируете народы Африки и прочих государств, которые веками находились под колониальной пятой капиталистов? – нахмурился Косыгин. – Они же не виноваты, что им приходится думать о том, как прокормить себя и своих детей, а не о том, какой по счету автомобиль купить в свой личный гараж.

Бляха муха, вот я ляпнул, не подумавши. И ведь хрен чего возразишь, хлещет наотмашь, разве что краснеть остается. Жаль, не выскажешься о тех же зарвавшихся афроамериканцах будущего, да и прочих «братьях наших меньших», которые и сейчас уже неплохо так пристроились на шее советских граждан, регулярно отчисляющих кровные копейки и рубли в соответствующие фонды… Кстати!

– Почему же, я не дискриминирую, напротив, недавно даже участвовал в фестивале в помощь голодающим детям Африки. Более того, инициатива его проведения как раз от меня и исходила.

Тут уж я, конечно, приврал, надеюсь, Косыгин не совсем в курсе, что я предлагал изначально. На мое счастье, прокатило.

– Ладно, это уже частности, ваше мнение мы обязательно учтем. Не буду вас больше задерживать, вы свободны, товарищ Мальцев. А мы перейдем к обсуждению следующего вопроса…

Зал заседаний я покидал со вспотевшими подмышками. А если бы на месте Косыгина сидел, к примеру, Сталин? Да после обвинения в уничижении несчастных народов Африки я бы, может, и не обгадился, но вспотели бы у меня не только подмышки.

Дома, чтобы сбросить напряжение, отправился на прогулку с Лешкой, а затем, оставив сына возиться с игрушками, взял в руки гитару и стал негромко напевать какую-то ерунду.

– Ежик, спел бы лучше что-нибудь про любовь, – крикнула с кухни жена.

Втянув носом ароматный запах жарящихся котлет, я принялся перебирать в уме композиции соответствующего содержания. Тут же на ум пришла песня «Кто-то простит» безвременно ушедшего Мурата Насырова.

«Вечер окутался тайной, – негромко запел я, – ты не узнаешь случайно,

Что свет в моем окне уже погас давным-давно.

Лето подарок природы, радует теплой погодой,

Июльский вечер мне погасит в этом сне окно…»

Ленка встала в дверном проеме с полотенцем в руках, прислонившись плечом к косяку. Сзади из кухонного окна на нее падал багровый отсвет заходящего солнца, в свете которого она казалась сошедшей с чудотворного образа Богородицей. Мда, Богородица, жарящая котлеты… Впрочем, в данный момент я почувствовал некую бодрость не только духа.

«Кто-то простит, кто-то поймет,

Но от меня любовь не уйдет.

И на песке, размытом волной,

Я напишу образ твой…»

Закончив петь, я отставил гитару в сторону, подошел к любимой, обнял ее и нежно поцеловал в губы.

– Как ты смотришь на то, чтобы попозже устроить секс-марафон?

– Егорка!

– Ладно, сформулирую по-другому. Давай предадимся похоти и разврату.

– Так, сейчас как дам по губам!

А сама улыбается, искорки пляшут в глазах. Понятно, дело-то молодое. Чай не с престарелым музыкантом кувыркаться, который через пять минут задыхаться начнет. Это ж сколько я Господу задолжал за возможность наслаждаться жизнью в этом здоровом, полном сил теле?!

Любовь любовью, а наутро я подумал, что ставшую прелюдией к нашим утехам песню неплохо было бы куда-нибудь пристроить. Сам, пожалуй, исполнять ее не буду, все ж таки мои поклонники не привыкли к таким попсово-лирическим мотивам в моем творчестве. Стал в уме перебирать, кому можно ее отдать. Прикидывал и так, и этак, но типажа, хотя бы отдаленно напоминавшего Насырова, среди них не видел.

Может, поискать среди начинающих? Градского привлечь? Нет, он пока еще слишком уж молод, и к тому же у него несколько иная манера исполнения.

Хорошо бы найти этакого двойника Мурата Насырова. Вот только где? В Казахстан, что ли, ехать?

Но тут за меня постаралось провидение. Совершенно случайно, прогуливаясь с Лешкой, увидел на афишной тумбе объявление, извещавшее о концерте эстрадно-симфонического оркестра Казахского радио и телевидения. Гастролеры в течение трех дней выступали в Центральном Доме Журналиста, и сегодня был как раз первый концерт. Не мудрствуя лукаво, объяснил жене, что пойду искать исполнителя своих песен, и в семь вечера уже сидел в первом ряду, ловя на себе любопытные взгляды соседей.

А после концерта, длившегося около двух часов, я проник за кулисы и нашел приглянувшегося мне вокалиста.

– Лаки, добрый вечер!

– О, вы Егор Мальцев!

– Точно, это я. И у меня к вам деловое предложение.

В общем, моим выбором стал солист оркестра Лаки Кесоглу, с которым в той реальности Лозовому лично сталкиваться не приходилось, но о существовании такого исполнителя на советской эстраде он был в курсе. Теперь же я смог лично познакомиться с обладателем бархатного тенора, который предложение посотрудничать принял с энтузиазмом.

Песню я казахскому греку, депортированному когда-то с родителями из Грузии, спел в гостевой зале, где стояло фортепиано, и нам никто не мешал.

– Красивая песня, – выразил свое восхищение Лаки.

– Я тоже так думаю. Давайте теперь посмотрим, как вы ее исполните. Я тут уже текст набросал, вот, держите.

Общались мы на «вы», хотя разница в возрасте была не так уж и велика, Лаки оказался старше Мальцева всего на 7 лет. Может быть, со временем и на «ты» перейдем, пока же оба чувствовали, что так комфортнее.

– Завтра я попробую договориться насчет аренды студии – обнадежил я собеседника после того, как он едва ли не один в один скопировал интонации Мурата. – Вы же все равно в Алма-Ату улетите через два дня, а у меня на руках будет запись, я смогу ее отдать в ротацию на радио, например.

– В ротацию?

Они там в Казахстане что-то уж слишком отстали от жизни.

– Ну это я в Лондоне набрался англицизмов, если по-русски, то… Хм, как же по-русски сказать… Короче говоря, будут крутить по радио. А в дальнейшем я могу подобрать вам еще несколько песен для полноценного альбома. Эта же своего рода сингл получается.

Лаки не стал снова задавать вопросов, хотя вряд ли понял, что такое сингл. А еще я предложил ему для эстрады отказаться от фамилии. То есть для выступлений и записей ограничиться одним именем, переводившимся с английского как «Удача». Тот подумал и согласился, видимо, несколько корявая фамилия его тоже немного смущала.

Понятно, что легче было бы найти исполнителя в огромной Москве, чем в далеком Казахстане, но я всерьез рассчитывал на медиаресурсы, и к тому же у меня на Лаки были виды, включая его последующий переезд в столицу. Таково уж мое призвание – зажигать новые звезды.

Со студией вопрос решился без проблем, по уже знакомой тарифной сетке в пару сотен целковых. Плюс еще две сотни музыкантам из оркестра Лаки, с ними удалось договориться, даже не ставя в известность руководителя коллектива. Просто в первой половине дня несколько человек тихо исчезли из гостиницы со своими инструментами, чтобы вернуться обратно через четыре часа. Для всех они отправились посмотреть достопримечательности столицы, что вполне объяснимо. А зачем инструменты взяли с собой? Ну, такая вот блажь, пусть сами выкручиваются, это уже не мои проблемы.

О деньгах я Лаки говорить не стал, а то еще засмущается, хотя его коллеги, вероятно, все равно проговорятся. Самому исполнителю, естественно, я платить не собирался, пусть радуется, что до его скромной персоны снизошел сам Егор Мальцев!

«Парень, скромнее нужно быть, – одернул я себя, – попроще, и люди к тебе потянутся».

Приличную запись мы сделали дубля с пятого-шестого. Оставался вопрос с худсоветом, который мне опять придется брать на себя. Надеюсь, в словах песни они ничего крамольного не разглядят. Если только не придерутся к примитивному тексту, не призывающему молодежь строить коммунизм, а в очередной раз обсасывающему тему любовных переживаний исполнителя. Будем все же надеяться, что члены комиссии благосклонно отнесутся к новой песне.

И, кстати, не выйти ли с предложением к редактору программ, к примеру, радиостанции «Маяк», чтобы замутили проект хотя бы часового хронометража, в рамках которого исполнялась бы нормальная эстрадная музыка, как отечественная, так и зарубежная. А то если наша иногда проскакивает, то зарубежной что-то совсем мало, и то больше гоняют идейно выдержанных исполнителей. Я вообще-то патриот, но воспитывался на тех же «битлах», и до сих пор уверен, что в этом жанре мало кто из советских исполнителей может составить им конкуренцию. Да и многим другим группам и исполнителям, хотя в последнее время в СССР стали появляться любопытные ВИА, играющие вполне качественную и конкурентоспособную музыку. Видимо, не без моего опосредованного участия, тут даже можно не брать в расчет тот же «Апогей» и прочих моих адептов. Благодаря мне меняется история, и жутко интересно, как все будет выглядеть лет этак через пятьдесят.

Глава 9

23 июня в Москву буквально на пару дней прилетел наставник сборной Николай Петрович Морозов. Как он мне объяснил в телефонном разговоре, для оформления английских виз для команды, чтобы потом с ними вернуться к ребятам в Швецию, а затем сборная сыграет еще пару контрольных матчей и напрямую летит на Туманный Альбион. Буквально вчера, по его словам, наши обыграли в Буросе шведский клуб первой лиги «Эльфсборг». Правда, обыграли скромно – 1:0.

– Очень, очень жаль, что тебя вывели из состава национальной команды, – вздохнул Морозов, закончив рассказ о делах насущных. – А ведь ребята за тебя серьезно впряглись, даже коллективное письмо на имя Ряшенцева написали с просьбой вернуть Егора Мальцева в сборную Союза.

– Серьезно?

– Думаешь, вру? Была охота… Эдик Стрельцов бучу поднял, а его Яшин поддержал, Воронин, там и все остальные. Мол, объясните, по какой причине отлучили одного из лучших советских футболистов от сборной. Я ведь, честно скажу, – понизил голос Николай Петрович, – и сам толком не в курсе, что произошло, кому ты там насолил. Правда, вся Москва гудит из-за недавнего происшествия с… ну ты знаешь с кем, где не обошлось без твоего участия. Но все равно это произошло уже после твоего отлучения.

– Я бы тоже не отказался узнать, Николай Петрович, в чем провинился. Официальная версия – исполнение незапланированной песни на фестивале в Лужниках. Но, согласитесь, все это притянуто за уши.

Не могу же я ему передать содержание нашего разговора с Семичастным, тем более что телефон на прослушке, в чем я имел возможность убедиться, пытаясь дозвониться в Лондон. И ведь даже не скрывали, что прослушивают, можно сказать, предупредили, чтобы лишнего не болтал, жест доброй воли…Так что теперь только и остается изображать невинного младенца, хотя грешков за собой я особых не наблюдал.

– Знаешь что, Егор, – еще больше понизил голос Морозов. – Я тут готовлю окончательную заявку для участия в чемпионате мира, и решил одну вакансию оставить незаполненной. Сейчас повезу письмо от ребят Ряшенцеву, кто знает, вдруг в последний момент тебя реабилитируют.

– Вы всерьез в это верите? – с легкой иронией поинтересовался я, все еще памятуя о настоящей причине отлучения от сборной.

– Надежда, как говорится, умирает последней. Ладно, мне уже ехать надо, а ты поддерживай себя в форме.

Я положил трубку, грустно улыбаясь. Поддерживаю, но без особой надежды на поездку в Англию.

– Кто звонил, Ежик? – спросила Ленка, натягивавшая на Лешку перед прогулкой легкий комбинезончик.

– Морозов, тренер сборной. Прилетел визы оформлять для команды. Сожалеет, что я не лечу в Англию… Слушай, не слишком ты тепло его одела?

– В самый раз, там ветерок гуляет, лучше подстраховаться. Кстати, если захочешь есть – все найдешь в холодильнике. А мы еще до молочной кухни прогуляемся. Коляску поможешь спустить?

– Конечно!

Вернувшись домой, включил телевизор, взял гитару и принялся негромко наигрывать перед экраном тему песни «Unchained Melody», использованной в кинофильме «Привидение». Вещь была написана американскими композиторами Нортом и Заретом еще за шесть лет до моего появления в этом мире, так что на авторство я даже не претендовал. Так если, для себя сыграть…

Между тем на телеэкране в новостях показывали встречу Шелепина с лидером Румынии Георге Апостолом. В прежней истории в это время, насколько я помнил, Румынией руководил Чаушеску. В этой же реальности его уже не было в живых. 20 ноября 1964 года, возвращаясь из Москвы, с совещания стран Варшавского договора, секретарь ЦК и член политбюро Румынской Рабочей Партии генерал-лейтенант Николае Чаушеску и премьер Румынии Ион Георге Маурер стали жертвой авиакатастрофы. Их самолет, заходя на посадку в аэропорту Отопень в Бухаресте, потерял управление и, упав, взорвался. Никто не выжил. Расследование выяснило, что с крыши дома рядом с аэропортом, из нескольких противотанковых ружей была расстреляна кабина самолета, в результате чего погибли оба пилота и штурман. Ответственность за теракт взял на себя Национальный антикоммунистический совет румынской эмиграции. Это покушение напрочь испортило отношения Румынии с Западом. В итоге новым премьером стал Георге Апостол, который 19 марта 1965 сменил умершего Георгиу-Дежа на должности первого секретаря Румынской Рабочей Партии, вызвав в СССР и за рубежом массу стеба и шуток о близости учения Христа и коммунизма, раз Апостолы возглавляют коммунистические страны… А ведь я писал в своем письме о режиме Чаушеску, неужели и тут ребята Шелепина подсуетились?

Тут же вспомнилось, как в апреле 1965-го в Москву приезжала чехословацкая делегация во главе с первым секретарем ЦК компартии Словакии Александром Дубчеком. Переговоры, как принято, прошли в дружественной обстановке, но на следующий день товарищ Дубчек вдруг скончался от инсульта. Через несколько дней «голоса» сообщили о несчастном случае с вице-премьером и председателем Госплана ЧССР Отакаром Черником, который, спускаясь по лестнице, поскользнулся, упал и свернул себе шею.

В следующие полгода несчастья случились еще с несколькими чехословацкими товарищами. Один неосторожно обращался с электричеством, у другого взорвался газ, третий попал в ДТП… Чисто случайно они все были из «либерально-реформаторского» крыла в верхах Чехословакии, выступавшего за реформы в западном духе и дистанцирование от СССР.

Примерно тогда же несчастье случилось с известным в богемных кругах Праги драматургом и театральным режиссером из богатой буржуазной семьи, сотрудничавшей с немецкими оккупантами во время войны (хотя для чехов это было скорее правило, чем исключение), и экспроприированной за это при коммунистах, неким Вацлавом Гавелом. Катался на лодке по Влтаве, неожиданно суденышко перевернулось, и Гавел… утонул. То ли плавать не умел, то ли бортом по голове шандарахнуло, что сознание потерял… Как бы там ни было, теперь «Пражская весна» и «человеческое лицо» с «бархатной революцией», похоже, накрываются медным казаном.

Да оно и к лучшему! Происходящее в Румынии и Чехословакии только на руку. Нашим танкам не надо ехать в Прагу и «великий кондукатор Румынии» не будет пакостить СССР и лизать задницу Западу…

Вообще немало интересного произошло в мире за последние пару лет. В Африке, в Южной и Центральной Америке, на Ближнем Востоке события разительно отличались от оригинальной истории. К власти то в одной, то в другой стране по «странному стечению обстоятельств» приходили режимы, дружественные СССР. И тут же на их территории размещались советские военные базы, что вызывало у Пентагона зубовный скрежет, если верить публикациям в нашей прессе. Правильно, на их месте я бы тоже бесился. Пусть по большей части в сторону Советского Союза поглядывают страны третьего мира, но некоторые из них находятся под боком у Штатов, до цели на территории которых ракете с ядерным боезарядом лететь всего несколько минут. Не только с Кубы, но и с Гаити, где тоже обосновались наши военные. Диктатора Франсуа Дювалье, потерявшего власть в результате тщательно подготовленного переворота, собирались казнить, но тот успел вместе с семьей свалить во Францию, обосновавшись в одном из коттеджей на Лазурном берегу. У стен которого, впрочем, то и дело собирались демонстранты, требовавшие судить диктатора за устроенный им на Гаити геноцид. А тем временем на место Папы Дока пришел его предшественник генерал Эстиме, первый свой официальный визит нанесший в Москву.

В Доминиканской республике тоже кипели страсти. Там больше года назад патриотически настроенные военные во главе с полковником Франсисско Кааманьо, при поддержке левых партий свергли диктатора Кабраля и объявили о возвращении к власти свергнутого двумя годами раньше умеренного социал-демократа Хуана Боша. Сам Бош, правда, не торопился возвращаться в президентское кресло из эмиграции, видимо, не очень веря в прочность новой власти. Но тех это не смутило, и они создали свое правительство во главе с Хосе Рафаэлем Молисой. Сторонники диктатуры, которых возглавил генерал Элиас Вессин, двинулись с севера на подавление «красных бандитов», но недалеко от столицы были разбиты наголову и бежали, в панике взывая к Вашингтону о помощи. Там не отказали, и 25 апреля 1965 года высадили морскую пехоту якобы для восстановления законности и порядка. В результате америкосы вляпались в новый Вьетнам – карибский. Американские войска и марионеточное правительство контролировали только часть побережья, а доминиканские патриоты, отступив вглубь острова, при помощи прибывших с Кубы добровольцев и поставляемого оттуда же оружия наносили оккупантам серьезный урон.

Да и еще и в соседнем Пуэрто-Рико активизировались патриоты, требовавшие независимости от США, подкрепляя свои доводы стрельбой и взрывами.

На Ближнем Востоке полыхала своя война. В Египте 15 ноября 1965 года в результате покушения были убиты председатель Национального собрания Анвар Садат и несколько его последователей. Ответственность взяла на себя запрещенная исламистская организация «братья-мусульмане», руководство которой из европейской эмиграции с энтузиазмом это подтвердило и пообещало скорое восстание «мусульманского народа Египта» против «муехида» (отступника) и «мунафика» (лицемера) Насера.

Президент Насер, в свою очередь, на многотысячном митинге в Каире толкнул страстную речь, пообещав «безжалостно расправиться с предателями, поднявшими руку на Египет», и обвиняя США в поддержке исламистов. После этой выступления по стране прокатилась волна погромов. Разъяренные толпы разрушали и поджигали мечети, медресе и другие заведения, известные как гнезда исламистов, безжалостно расправляясь с попавшимися под руку фанатиками. Войска едва отстояли главные корпуса исламского университета «Аль-Азхар» в Каире, но студенческие общежития толпа все же сожгла. Посольство Соединенных Штатов забросали бутылками с зажигательной смесью, после чего американцы направили Насеру официальную ноту протеста. Однако зачинщиков поймать так и не удалось. Впрочем, наверное, полиция не очень-то и стремилась.

СССР, в свою очередь, выразил соболезнования президенту и народу Египта в связи с гибелью «выдающихся борцов за независимость» и заявил о поддержке «Египта в противостоянии с силами империализма».

А чуть раньше, в августе 1965-го вспыхнула настоящая война между Индией и Пакистаном. Как там у Высоцкого…

«Он мою защиту разрушает,

Старую, индийскую, в момент,

Это смутно мне напоминает,

Индо-пакистанский инцидент…»

Пакистанцы попытались захватить индийскую часть Кашмира, подняв восстание местных мусульман. Но вот дальше им не повезло. Вскоре после прихода к власти в Пекине Лю Шаоци и Чжоу Эньлая, КНР и Индия при посредничестве СССР урегулировали конфликт, тянувшийся со времен войны 1962 года. Две страны, наконец, договорились о границе и обязались не поддерживать враждебную деятельность против сопредельной стороны. Теперь Индии не нужно было держать крупные силы на китайской границе, и Пакистан немедленно почувствовал это на себе. Восстание в Кашмире было быстро подавлено, и индийцы превосходящими силами ударили на западной границе, перемолов под Лахором пытавшиеся наступать при поддержке авиации пакистанские танки, после чего 26 августа прорвали фронт и ворвались в столицы Пакистана – старую, еще не совсем оставленную Равалпинди и новую, но еще недостроенную – Исламабад.

Тут еще Афганистан ввязался в конфликт, чьи войска пересекли северную границу Пакистана, что бурно приветствовали живущие там племена пуштунов. Собравшаяся джирга местных племен объявила о воссоединении «незаконно отторгнутых колонизаторами пуштунских земель» с Афганистаном. Пуштуны, служившие в пакистанских войсках, начали массово бросать фронт, затрещавший по швам. И в это же время индийцы одержали решающую победу в Восточном Пакистане, бывшей восточной части британской колонии Бенгалия, с 1947 ставшей частью Пакистана и не очень этим довольной, так как в Пакистане к ним относились как к бедным родственникам. Хотя по численности населения эта пакистанская провинция превосходила все остальные вместе взятые. После начала войны индийцы блокировали Восточный Пакистан с моря и с суши, взяв порт Читтагонг. Освобожденный из тюрьмы в Дакке лидер партии Народная Лига Муджибур Рахман объявил о независимости Восточного Пакистана и о создании республики Бангладеш во главе с самим собой. Новую страну де-факто признали Индия, СССР и КНР.

Ну а в Пакистане поняли, что война проиграна. 15 сентября диктатор Яхья Хан запросил мира и после прекращения огня на следующий день ушел в отставку, передав власть министру иностранных дел Зульфикару Али Бхутто. Американцам, чьи войска к тому времени успели ввязаться в несколько серьезных конфликтов по всему миру, было не до Пакистана. 18 сентября, в столице Бирмы Рангуне, при посредничестве СССР, КНР, Индонезии и Ирана начались мирные переговоры, через три дня закончившиеся подписанием Рангунского мирного договора. Пакистан признал независимость Бангладеш, а также признал Кашмир частью Индии и согласился на «исправление» границ на западе и востоке (в результате чего Бангладеш стала анклавом, окруженным территорией Индии, а границы Индии в Кашмире продвинулись до Афганистана).

Кроме того, Пакистан согласился на воссоединение своих пуштунских территорий с Афганистаном, если так решит референдум под контролем ООН. Попутно Индия заключила договор с Афганистаном об обмене части своих новых земель в северном Кашмире на Ваханский коридор, получив, таким образом, границу с СССР.

Сразу же был подписан договор между Дели и Москвой о строительстве железной дороги из Алма-Аты через Бадахшан и Кашмир в Индию. Съездить из Москвы на поезде в Дели или Гоа – это круто! Вот только, боюсь, придется подождать лет пятнадцать-двадцать. Уж больно места там для строительства трудные. На БАМе таких гор нет, так и то сколько возились!

Несмотря на выгодный мир, в Индии многие были недовольны премьером Шастри за то, что он не вернул «исконную границу» по реке Инд, и даже обвиняли его в «предательстве национальных интересов». Выражаясь словами Тристана из еще неснятого фильма «Собака на сене», «от огорченья он скончался» всего через пару месяцев после завершения войны. Новым премьером Индии стала Индира Ганди. Кстати, в письме Шелепину я и про нее написал: что де будет дружить с СССР (особенно в плане закупок нашего оружия), пока в 1984 не убьют свои же охранники-ситхи… Тьфу, черт – сикхи, на почве религиозных заморочек. Надеюсь, наши ее предупредят, чтобы охрану набрала из более проверенных людей.

Да, серьезные дела творились в мире. На этом фоне мои личные проблемы казались таким пустяком… Вот только для каждого муравья нет ничего важнее, чем дотащить маленький листик до своего муравейника. Вот и у меня был свой личный муравейник в виде чемпионата мира по футболу. К сожалению, на данный момент недостижимый.

Еще один телефонный звонок вывел меня из раздумий. На том конце провода услышал голос Лидии Клемент.

– Егор!

– Привет, что случилось? Почему такой взволнованный голос?

– Взволнованный?.. А, это мне только что врач звонила из онкодиспансера, я туда каждые три месяца на обследование езжу, сдаю анализы.

– И что с анализами? – встревожился я.

– В целом, говорит, нормально, но нужно сдать дополнительно еще один анализ, что-то у нее вызывает подозрение. Ты же когда-то уберег меня от смерти, можно сказать, хорошо, что обнаружили на ранней стадии, с тех пор приходится постоянно проверяться. А звоню я по другому поводу… Ты знаешь, что у нас в Ленинграде 2 июля состоится грандиозный концерт, приуроченный к 25-летию арктических конвоев?

– Серьезно?! Первый раз слышу! А как же это? Как удалось?!

– Личная инициатива 1-го секретаря обкома партии Василия Сергеевича Толстикова. Честно скажу, я как-то ему проговорилась о твоей нереализованной идее, а он сразу за нее ухватился. Мол, у него близкий товарищ был военным летчиком, обеспечивал прикрытие конвоев с воздуха. Чем, говорит, не повод собраться ветеранам, не вспомнить «славные деньки». Вроде бы лично звонил Суслову, который дал добро. И даже не воспротивился твоему участию в этом концерте.

– И в каком зале он будет проходить?

– Да ни в каком, а на открытом воздухе, на Дворцовой площади. Этот вариант, тобой же предложенный, Василию Сергеевичу понравился больше всего. Для ветеранов установят полукругом десять рядов перед сценой, все равно, говорит, их не так много удастся собрать, тех, кто ходил в конвоях и охранял их. А позади расположатся все желающие, правда, по билетам.

– Погоди, а ветераны только наши?

– А вот и нет! Представляешь, Василий Сергеевич только позавчера созвонился с консулом Великобритании, тот, в свою очередь, с полномочным послом, ну и так далее по цепочке. А сегодня они дали ответ. Оперативно работают! В общем, англичане не только не против приезда британских ветеранов, пусть даже в ограниченном количестве, но и готовы похлопотать насчет участия в мероприятии нескольких своих исполнителей. Например, я слышала о Томе Джонсе, это кто-то из молодых.

О, блин! Я тут же вспомнил его «Sexbomb». Хотя это уже куда более поздний Джонс. Сейчас, если память не изменяет, он только-только прославился с композицией «It's Not Unusual». А через пару лет выйдет на диске его знаменитая «Delilah». Хм, подарить ему что ли этот еще ненаписанный хит в качестве жеста доброй воли… Интересно, кого еще они хотят привезти? Вряд ли те же «битлы» второй раз подряд согласились бы на вояж в СССР.

– Слушай, а ты-то откуда в курсе всех этих подробностей?

– Так ведь Толстиков меня назначил в оргкомитет руководить творческой частью. Представляешь? Я сама в шоке! Нет, он и раньше ко мне относился очень благосклонно, но я не ожидала, что именно мне будет предложена честь отбирать участников концерта с советской стороны, хотя бы на стадии рекомендации. Так-то после все равно их будет утверждать специальная комиссия, куда же без этого. Но тем не менее… И я сразу подумала о тебе. Сможешь выступить у нас?

Я снова задумался. Просить вытаскивать из Лондона моих ребят? По идее можно, но это не только нужно утрясать кучу формальностей, пробираясь через круги бюрократического ада, но и заручиться согласием моих музыкантов. Они-то, конечно, вряд ли откажут своему боссу, коим меня представляют, но паразитировать на этом я считал ниже своего достоинства. Тем более есть шанс спеть что-то на родном языке, ну или одну песню на английском, а одну на русском, если разрешат.

– А ты уверена, что мое участие ни у кого из организаторов не вызовет вопросов?

– Ну, во всяком случае, утром у меня был разговор с Василием Сергеевичем, и он двумя руками за твою кандидатуру. Говорит, давно следит за твоей спортивной карьерой, а многие твои песни очень ему полюбились. Вспомнил сразу «Журавли», мол, как они, ветераны, соберутся, так ее и поют под гитару, аж до слез.

– Приятно слышать… Я просто боюсь, как бы Фурцева… Ну, ты понимаешь.

– Да уж, об этой истории с ее дочерью не только Москва судачит. Мне кажется, ей сейчас не до тебя. Она вообще к организации концерта не имеет отношения. Ну то есть имеет, но очень уж косвенное. Тут Суслов взял все в свои руки как куратор.

– Дай-то Бог… А еще кого планируется пригласить с нашей стороны?

Пока, как выяснилось, был составлен предварительный список, куда кроме меня вошла сама Лидия Клемент, а также чуть ли не половина участников недавнего фестиваля в Лужниках: Кобзон, Хиль, Миансарова, Бернес, Пьеха, и оркестр Леонида Утесова. Да уж, как бы при встрече не припомнил мне Леонид Осипович освистанное выступление на стадионе им. Ленина. Ну так волков бояться…

– Так как, приедешь? У нас генеральная репетиция назначена на 30 июня в Большом зале Ленинградской филармонии.

Я быстро перебрал в уме свои планы на ближайшее будущее. Да и нет никаких особых планов. Был один, грандиозный, и тот похерили. Теперь дожидаться завершения чемпионата мира, и вливаться в состав «Динамо», включаться в гонку за золотыми медалями чемпионата СССР. Думаю, своему клубу я пригожусь, недаром на тренировках показываю лучшие результаты.

А музыка… А музыка никуда не денется, она всегда, как говорится, во мне. Захочу – завтра хоть еще сотню песен накатаю. Как там у Цоя… «Песен еще ненаписанных сколько, скажи, кукушка…»

– Почему бы и нет? – ответил я заждавшейся Лиде. – Но ведь репертуар, опять же, придется утверждать, нужно подумать, что я могу предложить требовательной комиссии.

– Возьмешь что-нибудь из старого. Или есть варианты, что-то новое сочинил?

– Новое, говоришь… Можно и новое. Есть кое-какие заготовки.

– Когда можешь показать? Нужно хотя бы текст утвердить.

– Нужно будет сначала еще и в ВУОАП заскочить, – напоминаю я. – Ладно, это уже частности, а я вот хотел попросить за одного человека. Зовут его Джонатан Хью Олдридж, у него свой небольшой чайный магазинчик в Лондоне, называется «Aldridge tea». Я когда-то пообещал пригласить его на фестиваль в честь ветеранов арктических конвоев, он принимал в них самое непосредственное участие. Но сама видишь, как сложилось. Не факт, что он будет в списке. Может быть, получится заранее похлопотать?

– Погоди-ка, дай я запишу… Как, говоришь, его имя? Ага, записала. Попробуем выяснить. В общем, ты подготовь парочку песен, будем созваниваться, времени осталось не так уж и много.

Однако… Хоть и сижу затворником, однако периодически приходится покидать свою нору и куда-то мчаться. То чокнутую поклонницу от суицида спасать, то вообще в Питер выступать. Интересно, выступление тоже бесплатное? Хотя, собственно, если и заплатят – то так, для поддержки штанов. Надо искоренять в себя мещанина и крохобора.

Думаю, настало время обратиться к творчеству Юрика Антонова. Нет, в глаза я его, конечно, называл Юрой, а за спиной, как и коллеги по цеху, величал или Юриком, или «скандалисткой», учитывая, что скандалил он часто и с удовольствием, причем как-то по-бабьи. Тем не менее, в 80-е Антонов сочинял неплохие песни, думаю, Юрик на меня не будет в обиде, по стандартной отговорке для моей совести сочинит что-нибудь взамен.

В этом времени я пару песен Антонова пел во дворе коммуналки для ее жильцов на самодеятельном концерте. А что пел-то? Кажется «Море» было, что-то еще, уже и не помню, старый стал, хе-хе. На этот раз можно перепеть «Нет тебя прекрасней» и «На высоком берегу». Или «Мечту» взять? Тоже неплохая вещь.

Или ну его на фиг, этого Юрика… Какой-то он очень уж мажорный. Еще несколько лет назад была у меня идея перепеть или отдать кому-нибудь для исполнения песни

«Увезу тебя я в тундру», «Не повторяется такое никогда», «Не надо печалиться», «Все, что в жизни есть у меня», «Листья желтые», «За тех, кто в море», «Вологда», «Звездочка моя», «Зеленоглазое такси»… Неужто хотя бы из этого списка нечего выбрать?!

Да ту же «Звездочку…»

– Песни у людей разные, а моя одна на века-а-а… – затянул я, сев к фортепиано.

Одна из лучших слышанных мною вещей на отечественной эстраде, красивая баллада в чистом виде.

Пока музицировал – распахнулась незапертая дверь, и в коридор с Лешкой на руках вошла супруга.

– Егор, коляску затащи, – попросила она. – Там еще свежие газеты в почтовом ящике, не забудь захватить.

В отсутствие интернета телевидение, радио и печатные СМИ в том числе были настоящим окном в мир. Сразу же привлек внимание заголовок на восьмой полосе «Известий»:

«Триумфальная премьера в Париже!»

Речь шла о премьерном показе мюзикла «Собор Парижской Богоматери», он же «Notre-Dame de Paris». Шоу, на афише которого я был указан автором вместе с Блантером, состоялось в концертном зале «Олимпия», и две тысячи зрителей стоя рукоплескали советским артистам. На фотографии размером в две колонки я разглядел Адель в образе Эсмеральды, перед которой на коленях стоял Фролло в исполнении Магомаева. Понятно, сцена в тюремном подземелье, где архидьякон признается цыганке в любви.

В статье еще было приведено небольшое интервью Блантера местным газетчикам, в котором он рассказывает об истории создания мюзикла, называя меня главным вдохновителем. Невольно расплываюсь в самодовольной улыбке, но тут же себя одергиваю. Сам-то стырил мюзикл Коччанте и Пламондона. Вернее, я брал версию в переводе Кима, а уже обратно на французский переводили без моего участия, даже не знаю, насколько близко к оригиналу получилось. Но, похоже, получилось все-таки неплохо, раз «Олимпия» аплодирует стоя.

Большая статья посвящена началу эксплуатации в Киеве первого в мире троллейбусного поезда. Изображенные на фото два сцепленных между собой троллейбуса напоминали вагонную сцепку. Неужто и в моей реальности по улицам курсировало такое чудо? Хотя да, что-то такое припоминается, кажется, даже в Москве встречал такой «поезд». Но в постсоветское время их точно не стало, я бы запомнил. Хотя кто знает, что ждет проект некоего инженера Веклича в нынешней ветке реальности. Если сохранится Союз в этом виде, как сейчас, то, вероятно, и его «поезд» ожидает более успешная судьба.

Полистал «Советский спорт», где немало внимания уделялось предстоящему чемпионату мира по футболу и контрольным матчам сборной.

Твою ж мать, эти мысли о предстоящем мундиале просто травят душу. Лучше «Крокодил» почитать. Журнал на днях занесла любимая теща, причем на пару с «Работницей», мотивируя это тем, что дочке и почитать нечего, кроме разве что стоящих на полке сочинений советских классиков. Невольно вновь вернулся к идее открытия собственной типографии. Это же нарасхват пойдет беллетристика. А любовные романы! Не уверен, правда, что цензура даст добро на публикацию такой, с точки зрения некоторых, низкопробной продукции, но аудитория у этого жанра в СССР была бы просто огромной!

Постой-ка! А чего это я вдруг на концерте, посвященный ветеранам арктических конвоев, собрался исполнять песни, не имеющие к данному мероприятию никакого отношения? Да комиссия по идее обязана их забраковать, несмотря на все художественные достоинства.

Можно, конечно, спеть «Ты морячка, я моряк», но это будет звучать примерно как «Падают, падают листья» Буйнова на концерте памяти Влада Листьева.

Но есть же достойные песни о море и моряках. Первым делом на память приходит творчество «Любэ», если конкретнее – песня «Там, за туманами». Все в ней отлично, прямо-таки в тему, единственное – смущает одно слово в строчке «Там, за туманами, вечными, пьяными»… Ну понятно, какое именно. Как раз к слову «пьяными» худсовет и придерется. Единственный вариант, как мне казалось, заменить на «пряными». По-моему, звучит ничуть не хуже.

Что ж, решено, пусть будет «Любэ», вернее, Шаганов с Матвиенко.

Ежели разрешат парочку спеть, тогда можно и «Корабль конвоя» Розенбаума. Под гитару негромко принялся напевать:

«Впереди океан…

Командир мой спокоен –

Безрассудство и риск у него не в чести.

Позади караван,

Я – корабль конвоя,

И обязан свой транспорт домой довести.

А мне тесно в строю, и мне хочется боя,

Я от бака до юта в лихорадке дрожу.

Но приказ есть приказ: я – корабль конвоя.

Это значит, себе я не принадлежу…»

Это все замечательно, а если и на английском песню попросят представить? Все ж таки будут и наши ветераны, и британские. На ум сразу почему-то пришла «Sloop John B» в исполнении «пляжных мальчиков», вспомнился черно-белый клип, как они дурачились с резиновой лодкой в бассейне. Песенка может быть воспринята как слишком легкомысленная.

Следом из глубин памяти всплыла «Song About the Sea», с альбома Гэри Ли Джонса 2011 года, но слов этой песни я не знал, разве что максимум мог воспроизвести первую строчку. Сидеть и самому сочинять? Блин, че-то тупо лень!

А много ли я знаю песен на английском о море? Вот же засада… Хотя… Хотя еще одну припоминаю. И называется она «A Salty Dog» («Соленый пес») от группы «Procol Harum», где Гэри Брукер поет о морских странствиях и нелегкой судьбе моряка. Вышла она на одноименном альбоме в 69-м, то есть, скорее всего, еще не написана. Такая вполне себе симпатичная, душевная баллада, берущая за душу. По молодости, помнится, мы с ребятами ее играли, если поднапрячься, можно в памяти восстановить большую часть текста, начало я вроде бы помнил. Ну а что, время еще терпит.

Я взял карандаш, и начал набрасывать на листе бумаги первые строчки:

«All hands on deck! We've run afloat!»

I heard the captain cry

«Explore the ship! Replace the cook!

Let no one leave alive!»

Across the straits, around the horn…

Глава 10

Ту-дух, ту-дух, ту-дух… До свидания, Москва, и встречай меня следующим утром, Ленинград! Под размеренный стук вагонных колес так хорошо спать… Вот только когда уже наконец соседи по купе угомонятся! Жаль, что не удалось купить билет в СВ, теперь придется всю ночь слушать храп этой толстой бабищи, которая явно рулит в своей семейке, помимо нее состоявшей из субтильного супруга и пухлого мальчугана лет 10, явно стремившегося покорить в будущем вершины, уже взятые его упитанной мамашей.

Изначально я планировал отправиться в Питер самолетом, однако ввиду нелетной погоды аэропорт в Пулково не принимал рейсы, хотя в Москве вовсю светило июньское солнце и никаких аномалий не предвиделось. Но за 600 с лишним км от столицы всякое могло происходить, и в итоге мне ничего другого не оставалось, как выбрать альтернативный вариант. Пусть не такой быстрый, но более комфортный, как мне тогда казалось. Наивный… Впрочем, если бы мне удалось приобрести билет в вагон СВ, то ночь и впрямь была бы комфортной, но в люксовом вагоне все места были распроданы заранее, а устраивать в кассе железнодорожного вокзала скандал, козыряя своей известностью, я не собирался. Успел только позвонить Лиде Клемент, что выезжаю «Красной стрелой», на что она пообещала меня встретить на вокзале лично.

В общем, в итоге я оказался в одном купе с этой шумной семейкой, хотя шумели в основном мамаша и сынок, тогда как «глава семейства» покорно выполнял указания своей второй половинки.

– Гражданин, надеюсь, вы не храпите? А то я под вами лежу, и буду вас толкать, сразу предупреждаю.

Этот неожиданный до крайности пассаж тетки меня на пару секунд озадачил. Не в том смысле, что она лежать собралась подо мной, к счастью, не сплетаясь телами в экстазе, а всего лишь на нижней полке, а тем, что я могу храпеть. Честно говоря, я был уверен, что это она нынче ночью задаст храпака, и мне придется страдать до самого утра. Я, конечно, магнитофон по ночам на запись не ставил, чтобы прослушивать по утрам издаваемые ночью звуки, но, во всяком случае, от Ленки жалоб не поступало.

– Вроде бы не храплю, – сказал я. – Но учтите, гражданочка, что если вы будете храпеть, то я так же прибегну к адекватным мерам.

– Что-о-о?! Арнольд, почему этот тип позволяет себе так со мной разговаривать!

Супруг бузотерши, которого, как теперь выяснилось, звали Арнольдом, побледнел, но все же, сглотнув ком, выдавил из себя:

– Молодой человек, вам не пристало так разговаривать с женщиной, которая старше вас в два раза…

Ха, хорошо если в два! Что-то мне подсказывало, этой бабище уже под полтинник.

– Да ты что, паразит, – зашипела его супружница взъяренной кошкой, – в старухи меня вздумал записывать?! Ну погоди, приедем домой – мы с тобой еще поговорим.

Бедняга, как же он с ней живет-то… Оставалось только посочувствовать товарищу, который по глупости где-то отхватил такой кусок счастья в центнер с лишним. Хотя в прежние годы, скорее всего, она была и стройнее, и обладала более покладистым характером, впрочем, в последнем я не был так уверен. Надеюсь, что моя Ленка с годами не превратится в такую же плюющуюся желчью бочку сала.

– А на вас, гражданин, – это уже мне, – а на вас, если будете себя по-хамски вести, я быстро найду управу. Сообщу проводнику, вас на первой же станции в милицию сдадут.

Нет, я, кончено, все понимаю, но края-то надо видеть! Или пусть себе побесится, мне кажется, что мое видимое равнодушие ее еще больше выводит из себя. Есть такой тип людей, их хлебом не корми – дай поскандалить, и желательно, чтобы в ответку летело. Гроссмейстеры школы злословия. Они чувствуют себя в таких ситуациях, как рыба в воде, кстати, лет через двадцать их будут записывать в энергетические вампиры.

– Галочка, ну право же, – простонал супруг, – не стоит портить нервную систему по пустякам. Я читал в журнале «Знание – сила», что нервные клетки не восстанавливаются.

Галя, значит, ну-ну. Я на своей верхней полке молча отвернулся к стене в надежде, что под мерный стук колес мне все же удастся задремать. Ага, размечтался… Вскоре зашуршала бумага и до меня донесся запах жареной курицы, затем послышался звук разбиваемой о поверхность столика скорлупы вареных яиц, загремела посуда, все это было сдобрено хрустом огурцов и чавкающими помидорами… В хруст и чавканье время от времени вклинивались междометия в мой адрес, причем поздний отпрыск, которого мамаша кликала Рудиком, тоже периодически подвякивал родительнице.

– Голубушка, ну полно уже муссировать эту тему, – вполголоса взмолился Арнольд. – Человек, вероятно, еще не спит и все слышит.

– Да пусть слушает, пусть знает, что мы о нем думаем. Да, Рудик?

– Угу, – промычал с набитым ртом карапуз.

– Мне вообще его лицо показалось знакомым, – продолжал сопеть в мою защиту папа Рудика. – Такое чувство, что я где-то его видел…

– Ага, на стенде «Их разыскивает милиция». Ешь давай, хватит тут в адвоката играть, на работе что ли не наигрался!

– Галочка, я уже наелся, честное слово, может быть, на боковую? Поезд будет в Ленинграде в восемь утра, мы не выспимся.

– На том свете отоспимся, – уверенно заявила Галочка и хохотнула своей плоской шутке.

После этого тетка чуть ли не в полный голос начала рассказывать о какой-то Ольге Эдуардовне, к которой ходит на процедуры три раза в неделю. Я накрыл голову подушкой, но спасало это мало, даже сквозь вполне качественную набивку доносилось монотонное бормотание садистки. Блин, у них этот ночной перекус закончится когда-нибудь или нет?!

Угомонилась семейка только где-то к часу ночи, посетив один за другим, как я понял из их беседы, туалет в конце вагона. Причем Галочка опять принялась возмущаться, только теперь уже положением дел в отхожем месте, где туалетная бумага, видите ли, не надлежащего качества. Ну и, как и ожидалось, глава семейства, коей я обозначил эту самую Галочку, отойдя ко сну, принялась сотрясать богатырским храпом стены несчастного купе. Забыться мне удалось лишь где-то в третьем часу, и утром я оторвал голову от подушки невыспавшимся и злым. Да еще с самого ранья эта упитанная мегера взялась за старое. Правда, меня не хаяла, найдя другие темы для критики, но время от времени постреливала поросячьими глазками в мою сторону.

Питер встретил нас уже вполне нормальной погодой, от недавнего ненастья остались разве что подсыхающие на асфальте лужи. Лида и впрямь поджидала меня у вагона, причем чуть ли не к перрону подогнали… черную «Чайку», как объяснила Клемент, самого первого секретаря Ленинградского обкома партии товарища Василия Сергеевича Толстикова. Тот вынужден был сегодня рано утром самолетом отправиться в Москву на какое-то важное совещание, а своего водителя и машину предоставил в распоряжение Лидии Клемент, когда она накануне вечером попросила выделить какой-нибудь транспорт для приезжающего утренним поездом Егора Мальцева. Вот так, с барского плеча, можно сказать. Хотя я теперь подозревал, что между Лидой и Толстиковым не только деловые отношения. Вон же ведь преемник Толстикова Романов по слухам тоже мутил с артисткой по фамилии Сенчина, что, впрочем, на уровне слухов так и осталось.

Номер с лимузином происходил на глазах у моих соседей по купе, которые с парой чемоданов и авоськой семенили чуть позади меня в направлении то ли станции метрополитена, то ли стоянки такси. Хотя мне почему-то казалось, что у этой Галочки в одном месте засвербит раскошелиться на таксомотор.

Первый раз они охренели, когда меня встретила Клемент, которую они наверняка узнали, а стоявший на перроне милиционер козырнул нам с Лидой и расплылся в улыбке:

– С приездом, товарищ Мальцев! Рады вас видеть на ленинградской земле. Надеюсь, поездка в фирменном поезде вам понравилась?

Я многозначительно поглядел в сторону невольно притормозивших Гали, Арнольда и Рудика. Арнольд явно заскучал, сделав вид, что тут оказался случайно, Рудик, как ни в чем ни бывало, продолжал обсасывать петушка на палочке, а свиноподобная Галочка даже, показалось, икнула от неожиданности, и ее нездоровая красномордость, свидетельствовавшая о хронической гипертонии на фоне ожирения, моментально сменилась известковой бледностью.

– Да, спасибо, спал без задних ног, – улыбнулся я в ответ и буквально услышал шумный выход из галиных легких.

Но окончательно их добила поджидавшая меня «Чайка». А довеском выступил водитель лимузина, приветливо распахнувший передо мной заднюю дверцу самого престижного советского автомобиля этого времени.

– Может быть, гитару положить в багажное отделение? – предложил он. – Оно просторное, с инструментом ничего не случится.

– Да нет, спасибо, уж лучше она поедет со мной.

Средние сиденья были убраны, чтобы сидевший сзади пассажир мог спокойно вытянуть ноги. Да уж, умели советские начальники ездить с комфортом! Упакованная в кофр «Gibson Les Paul» первой отправилась на задний диван, а следом туда же влез и я. Лида расположилась впереди, рядом с водителем. Когда «ГАЗ-13» тронулся, я успел кинуть прощальный взгляд сквозь тонированное стекло на замершую, словно герои «Ревизора» в немой сцене, семейку. Арнольд грустно глядел на отъезжавшую «Чайку», у отпрыска изо рта вываливался недососанный петушок, а Галочка раскрыла рот, не обращая внимания на вившуюся возле лица жирную черную муху.

Мы хотя бы ехали без милицейского сопровождения, а то я уже начал было чувствовать себя неуютно, словно какую-то правительственную шишку везут. По пути мы с Лидой перебросились парой фраз, договорившись, что рабочие вопросы обговорим чуть позднее.

Наша поездка завершилась на Исаакиевской площади с позеленевшим памятником императору Николаю I. Вернее, у 6-этажного здания гостиницы «Астория», той самой, где происходило (вернее, будет происходить) действие одной из сцен рязановского фильма «Необыкновенные приключения итальянцев в России». И в которой же в 1957-м скончался Александр Вертинский, а в 2009-м захочет остановиться Мадонна. Певица, понятное дело, а не та, библейская. Впрочем, можно вывесить целый иконостас знаменитостей, останавливавшихся в «Астории», от Ленина до «роллингов»… Хотя последние – тоже постояльцы из будущего.

– Паспорт, надеюсь, при себе? Для тебя забронирован хоть и не люкс, но вполне приличный одноместный номер, – проинформировала Лида. – В этой же гостинице преимущественно заселятся и другие приезжие артисты. Проживание и питание за счет приглашающей стороны… Кстати, если ты пока никуда не планируешь выбраться, то я отпущу машину?

– Да, конечно, если я и надумаю куда прогуляться, то пешочком.

Бывал я пару раз в этом отеле в прежней жизни, но уже, естественно, в более поздние годы. Впрочем, не сказать, чтобы что-то сильно изменилось. Тот же белоснежный мраморный пол вестибюля, из которого можно было прошествовать в ресторан, стены и колонны которого отделаны красным деревом. Далее можно пройти переходящий в «Зимний сад»… Те же пальмы в кадках, тот же выдрессированный персонал, одинаково радушно улыбающийся и иностранным постояльцам, и соотечественникам.

Мне также досталась порция улыбки от дежурной на ресепшн, которая выдала ключи от номера на третьем этаже гостиницы. Мы поднялись наверх вместе с Лидой. Номер и впрямь оказался приличным, особенно впечатлило наличие алькова, куда была встроен диван с изогнутыми перильцами, а по бокам свешивались красиво драпированные занавески.

– Егор, можно я сброшу туфли? Все утро на каблуках, ног уже не чувствую.

– Да Христа ради, я и сам, пожалуй, разуюсь. Тем более где-то здесь я видел две пары фирменных гостиничных тапочек… Ага, вот они, не знаю почему именно две пары, но обслуживающий персонал словно знал. Тебе, наверное, подойдут вот эти, поменьше размером.

Наконец-то мы расслабились в уютных креслах, и смогли поговорить на тему предстоящего фестиваля.

В общем, как выяснилось, начало шоу запланировано на 10 часов вечера 2 июля, в Питере как раз будет подходить к концу сезон белых ночей, поэтому организаторы обещали, что антураж получится красивым.

– Закончится по идее мероприятие где-то за полночь, хочется верить, что ветераны к тому времени на своих местах не заснут, – улыбнулась Лида. – Во всяком случае, артисты постараются держать их в тонусе. Запланированы не только вокальные номера, но и хореографические.

– Что, снова пионеры, складывающие из своих юных тел слово «Мир»? – кисло осведомился я.

– Нет, на этот раз все будет не так, – рассмеялась собеседница, и на ее щеках проявились очаровательные ямочки, заставившие меня невольно подобраться. – Номера на военную тематику ставит сам Юрий Григорович, ради такого случая поменявший временно Москву снова на Ленинград. По секрету скажу, что над Дворцовой площадью даже пролетит звено самолетов ПЕ-3, которые сопровождали конвои в годы войны, прикрывая их от фашисткой авиации.

– Ничего себе, серьезная подготовка! А можно устроить, чтобы во время моих номеров или номера – смотря сколько мне выделят времени – на каком-нибудь экране, а может, и вообще на стенах окружающих площадь строений мелькали кадры военной хроники? Можно же найти в архивах хронику конвоев или хотя бы морских сражений Великой Отечественной?

– Вот тут ты меня озадачил… Ладно, Егор, я передам твою просьбу по инстанции, попробуем что-нибудь придумать.

– Спасибо тебе заранее… Слушай, а что с моим стариком, то бишь с мистером Олдриджем?

– Мы отправили запрос в консульство, упомянув, что это лично твоя просьба, человека, который имел аудиенцию у самой королевы. Теперь ждем ответа. Так, теперь касательно репетиции… Ты помнишь, что генеральная состоится 30 июня в филармонии? Но тебе, наверное, понадобятся музыканты-аккомпаниаторы, я могу предоставить своих ребят.

– Действительно, в паре вещей понадобятся, я как раз хотел попросить тебя устроить с музыкантами, а ты словно мои мысли читаешь.

– Ну тогда уже завтра можешь с ними порепетировать в нашей студии в ДК имени Горького, это на площади Стачек. К сожалению, Василий Сергеевич выделил автомобиль только на один день…

– Да не переживай, сам доберусь, не маленький. Питер я знаю вполне прилично, помню, как на площадь Стачек добираться.

– Что, доводилось бывать в Ленинграде?

Не рассказывать же ей, что бывал в прежней жизни, все равно не поверит, соврал, будто пару раз доводилось в детстве здесь гостить с матерью.

Мне были даны четкие инструкции, как найти располагавшуюся в подвале ДК студию, в которой мне надлежит быть завтра в 11 часов дня. Сердечно попрощавшись, первым делом направился в ванную освежиться и заодно сбрить однодневную щетину, в поезде было не до таких тонкостей гигиены. Приведя себя в порядок, решил завалиться поспать, восполнить, так сказать, ночной недосып.

Разбудил звонок телефона. Кое-как продрав глаза, посмотрел на часы. Те самые «Seiko», которые всей команде когда-то вручили в Японии, до сих пор служили верой и правдой, отличаясь завидной точностью хода.

Звонили с ресепшн, интересовались, спущусь я обедать вниз или предпочитаю, чтобы еду мне принесли в номер. Я выбрал последнее, решив, что знаменитый ресторан «Астории» посещу вечером. Наверное, это было уже в крови. Дневные рестораны меня не очень привлекали и в прошлой жизни, когда какое-то время приходилось подрабатывать в заведениях общепита. Наверное, потому что днем мало посетителей и, соответственно, мало заказов. Не то что вечером, когда какой-нибудь щедрый кавказец под мухой мог совать музыкантам десятку за десяткой, чтобы те раз за разом играли лезгинку и прочие «ритмические» вещи.

Спросили, на сколько я буду заказывать обед, я ответил, что готов отобедать где-то через час. Затем предложили выбрать блюда из меню, которое лежало прямо на столе, почему-то я сразу не обратил на эту бордовую папочку с золотой тесьмой особого внимания.

– Когда выберете, Егор Дмитриевич – перезвоните, пожалуйста, дежурной, – проворковала невидимая собеседница прежде, чем положить трубку.

В меню стояла сегодняшняя дата. Хм, оперативно ребята работают. Цены приятно удивили, хотя меня и предупреждали, что все счета оплачивает приглашающая сторона. Тем не менее порадовался за вполне пролетарскую стоимость того же жюльена из курицы, стоившего всего 60 копеек. Но в итоге я остановился на рыбных блюдах, решив, что к более сытному мясу перейду вечерком.

Пока они там готовят хавчик, телевизор что ли посмотреть… В первой половине дня, как обычно, показывают всякую муть, это вечерами эфир стал куда более привлекательным, чем во времена молодости Алексея Лозового, не иначе мое подвижничество в этой реальности сказалось. Выключив ящик, перенес свое внимание на радиоприемник. На волне «Маяка» шла музыкальная программа, транслировали песни советских композиторов. И тут вдруг ведущая объявляет:

«А теперь в нашем эфире новая песня эстрадно-симфонического оркестра Казахского радио и телевидения под названием „Кто-то простит“. Автор слов и музыки Егор Мальцев. Поет солист оркестра Лаки Кесоглу».

Ничего себе, быстро парень подсуетился. Или это ребята из оркестра, которые ему на записи помогали? Не суть важно. Песню-то я все равно зарегистрировал в ВУОАП, а комиссия в Казахстане, похоже, приняла вещь без проблем, потому что композиция прозвучала полностью, слово в слово. Вот только на фига он фамилию приплел, договорились же, что именем ограничится… А теперь какой-то Бюльбюль-оглы получается, смех, да и только. Но, скорее всего, ему просто не разрешили довольствоваться одним именем, бюрократизм еще пока процветает кое-где на местах.

Появилась мысль, что надо бы этому Лаки подсунуть до кучи «Нелюбимая» и «Ты – это я». Нормальные песни, чисто насыровский стиль «плачущий романтик», как я его когда-то окрестил.

А в назначенное время на тележке мне привезли обед, пожелали приятного аппетита и удалились. Открыл крышку фарфоровой супницы, и в нос ударил божественный аромат заказанной мною ухи. Вот это настоящая уха, а не нечто непонятное, что готовят наши домохозяйки! Даже рыбаки и то зачастую не умеют варить уху, хотя, казалось бы… В супнице было, пожалуй, на три порции, я осилил две. Потому что нужно оставить место еще и для крабового салата, а также семги с гарниром. А хлеб… У них своя пекарня что ли, словно только из печки. На десерт – чай с лимоном и большое фирменное пирожное, которое так и называлось «Астория». Ну а что, гулять так гулять, за казенный-то счет, эту черту в нашем человеке не истребит ничто!

Набив живот, с часочек побалдел на в меру мягкой кровати, ожидая, пока желудок усваивает съеденное, а затем решил совершить марш-бросок по Питеру. Помнится, я году в 77-м выступал с ребятами в кинотеатре «Гигант», который позже был переименован в «Гигант-Холл». Это, кажется, возле площади Калинина. А через два года был концерт в ДК железнодорожников на Лиговском проспекте. А уж как мы тут с ребятами колбасились… Аж ком к горлу подступил, как вспомнилось былое.

Не раскисать, Егор-Леха, ты нынче в другом теле, в другом времени, и будущее уже меняется, так что оставь воспоминания другим, тем, кто продолжает существовать в той параллельной реальности. Для них я по-прежнему Лозовой, только пребывающий хрен знает уже сколько времени в коме. Или все-таки я помер и меня закопали? Тогда, получается, настоящий Егор Мальцев окончательно испарился из этого тела, нагло захваченным пришельцем из будущего. Кому от этого плохо? Разве только самому Егору, хотя, мало ли, вдруг он сейчас в раю с ангелами кувыркается или что там, за гранью, куда я сам едва не отправился? А так и мне хорошо в юном организме, и для родственников я теперь совсем другой Егор, на порядок лучше прежнего, взявшийся за ум, создавший семью, поддерживающий родных материально.

А уж сколько я для страны сделал… Нет, без шуток, достаточно вспомнить мои футбольные подвиги. Олимпиаду со мной выиграли? Выиграли! Болельщики «Динамо» были счастливы благодаря внеплановой победе в чемпионате? Были! И в этом сезоне я могу помочь динамовцам выиграть золотые медали, чем черт не шутит. О том, что в СССР есть неплохие футболисты, мир узнал после моей блестящей игры в финале Кубка европейских чемпионов. Пусть не мир, но Европа уж как минимум. Не говоря уже о заработанной мною для страны валюте.

В музыке да, согласен, попользовался чужими трудами, но опять же в международном плане за границей прихренели, что в Союзе могут писать такие клевые песни на английском. И тут валютки подзаработала страна на продаже некоторых моих альбомов. Фестивали в Лондоне и Москве – опять же на моей совести, хотя наши мою идею извратили. Надеюсь, что в этот раз все пройдет нормально, что соберутся настоящие ветераны, а не тыловые крысы, и что им понравится действо. Все-таки молоток этот Толстиков, зацепился за первоначальную идею, не дал ей сгинуть в недрах бюрократической машины. Надо будет ему респект высказать при личной встрече, на концерте ведь он наверняка появится.

– Дяденька, закурить не найдется?

Я выкарабкался из своих размышлений, сфокусировав взгляд на подростке лет 13, одетом в широкие штаны и рубашку с закатанными рукавами. Ботинки, правда, видавшие виды, с облупленными носами. А забрел я, между прочим, в какой-то тенистый проулок, сам не понимая, как здесь оказался.

– Рано тебе еще курить, а лучше вообще не начинай, – с высоты своих лет втолковываю подростку, а сам боковым зрением отмечаю движение в мою сторону пары крепких фигур. Вернее, одна сухощавая и повыше, а вторая коренастая и поплотнее.

Ага, на гоп-стоп решили взять! Парни выглядят примерно моими ровесниками, тот, который повыше, поигрывает заточкой и скалится фиксой из нержавейки. Второй и вовсе демонстрирует чересполосицу зубов, да и нос у него набок свернут, видно, боевой крендель. Разглядел на пальцах правой руки у него татуировку «ВОВА». Не удивлюсь, если он по малолетке уже сходил в места, не столь отдаленные.

– Товарищ, раз уж вы не курите, может, денежкой поделитесь? – хмыкнул обладатель фиксы, издевательски пародируя вежливый подход. – Нам на пивасик и рыбку петрофанчика хватило бы.

– Ну а че, прикид у фраера толковый, не обеднеет с пятерика, – поддержал подельника Вова, как я сразу его окрестил про себя.

Похоже, не признали, кто перед ними, иначе вряд ли рискнули бы вот так, внаглую, средь бела дня, потрошить звезду спорта и музыки. Блин, вот же везет мне в этой жизни на бандюганов-гопников. В первую встречу нос сломали, с тех пор, если присмотреться, переносица потеряла былую гладкость, во вторую я уже сам отметелил тростью шпану. На этот раз трости или каких-то других средств самообороны при себе не имелось, но и повторения первого варианта не хотелось. Теперь уже могут не только нос сломать, но и перо в бок засунуть, а в преддверии долгожданного фестиваля мне этого ну очень не хотелось. И обступили грамотно, перекрыв пути отхода что в одну, что в другую сторону. Пока с одним разбираешься – второй сзади достанет, не факт, что у татуированного нет в кармане такой же заточки или кастета. Маломерка я в расчет не брал, тот явно стоял на стреме, периодически поглядывая в нашу сторону.

Ну что, расколоться, ху из ху? Или они только поржут над каким-то певуном и футболером? И буду я выглядеть в их глазах – да и в своих тоже – полным идиотом. С другой стороны, просят всего пятерку, не так уж и много, на самом-то деле.

– Ладно, на пиво с рыбкой дам, так уж и быть.

Со вздохом полез во внутренний карман пиджака, достал бумажник, открыл, извлекая из него синеватую купюру с изображением Спасской башни московского Кремля…

– Ого, а у товарища-то сберкасса целая в кошельке, – возбудился фиксатый, подойдя практически вплотную и сканируя взглядом содержимое моего портмоне.

– Да и сам лопатник знатный, импортный, видать, – вторил ему Вова.

– Че, может, побольше выделишь честным бродягам? А, гражданин?

– Уже на «ты» перешли? – деланно удивляюсь я, понимая, что так и придется, вероятно, менять жизнь на кошелек.

А менять очень не хотелось, так как в объемистом бумажнике у меня находилась плотная такая пачечка купюр, в общей сумме рублей пятьсот, преимущественно 50-рублевыми и даже, помню, была пара сотенных. Конечно, мог бы и со сберкнижки снять, если сильно приспичит. Правда, пришлось бы повозиться с формой-запросом, поскольку территориально это другое отделение Сбербанка СССР, потом ждать в течение трех дней… Потому и предпочел взять достаточно наличных в дорогу.

Понятно, что в последнее время я, мягко говоря, не бедствовал, и даже мог бы пожертвовать не одну тысячу на какой-нибудь детский дом или другую благотворительную затею (надо на досуге обмозговать, кстати, этот вопрос), но вот так отдавать деньги этим отморозкам, этим язвам на теле советского общества… Что-то уже думать начал, как будто с трибуны вещаю. Как бы там ни было, мое естество как-то уже взбунтовалось против подобного развития событий, я уже стал прикидывать, куда и кому лучше нанести первый удар, чтобы одного сразу вывести из строя.

А тем временем шаловливая ручонка фиксатого уже тянулась к моему портмоне, и второй приблизился вплотную, готовый в любой момент применить физическую силу. Я решительно захлопнул бумажник, собираясь упрятать его обратно в карман, но цепкие пальцы обладателя заточки тут же вцепились в тисненую кожу моего мобильного банка, приобретенного и в самом деле за кордоном. Даже не в Лондоне, а в Лиссабоне, когда я с «Челси» летал туда на ответный матч плей-офф Кубка европейских чемпионов.

Вова казался мне более опасным, но холодное оружие было в опущенной пока левой руке фиксатого, и траектория полета заточенного лезвия к моему животу оценивалась буквально в доли секунды. Поэтому я решил постараться вырубить именно его, для начала разыграв небольшой спектакль. Ведь именно в этот момент нападавший ожидает от меня каких-то действий физического плана, и нужно его немного отвлечь.

– Ребят, да вы чего, – занудил я, выставляя себя сопливой квашней.

Фиксатый довольно ощерился, по-прежнему цепляя мой бумажник, который я на мгновение было отпустил, и в миг секундной расслабленности соперника в его кадык полетел мой кулак.

Бил я не так чтобы сильно, все ж таки мотать срок за превышение пределов допустимой самообороны мне не хотелось. Но этого удара хватило, чтобы оппонент, хрипя и хватаясь за горло, скрючился в три погибели. Решив не испытывать судьбу, я рванул в освободившуюся брешь, причем не откуда пришел, а в глубину колодезных питерских дворов. Если у этого хмыря Вовы нет какого-нибудь самопала или настоящего боевого оружия, чтобы выпустить в меня пару пуль, думал я, на ходу пряча бумажник в карман и прислушиваясь к тяжелому топоту позади меня, то хрена с два он меня догонит. Главное – не заплутать в этом каменном лабиринте сообщающихся подворотнями дворов. Причем практически пустых, если не считать увиденной в одном из дворов одинокой бабушки, сидевшей на лавочке у, как говорят ленинградцы, парадной и опустившей подбородок на изогнутую ручку своей клюшки.

На мое счастье, не заплутал, выскочил аккурат к станции метро «Площадь Восстания». Отдуваясь и пытаясь унять бешено колотящееся сердце, обернулся. Вроде никто не преследует. Да и стремно было бы размахивать в толпе приличных граждан кастетом или заточкой, тем более вон и милиционер в галифе и при портупее недалеко топчется, подозрительно так на меня поглядывает. Оно и понятно, нормальные люди просто так не носятся по Питеру как угорелые.

Можно было бы, конечно, подойти и пожаловаться на местных гопников, но тут потянулась бы такая бюрократическая волокита, что вышло бы себе дороже. Да и опять же, не факт, что я этому фиксатому ничего там не сломал, хоть и не слышал никакого хруста. А подельники вряд ли побегут стучать в милицию на залетного фраера, устроившего членовредительство. Скорее заволокут парня в какой-нибудь подвал и бросят там. Выживет или не выживет – это уже не их проблема, если они, конечно, не родственники. Тогда да, могут и постараться меня выследить. Хорошо, что я себя не назвал…

Ешь твою медь! В глаза бросилась наклеенная у входа в метрополитен афиша предстоящего фестиваля, причем моя моська красовалась на ней очень даже внятно, пусть и не сильно выделяясь в окружении лиц Утесова, Бернеса и Ольги Воронец.

Совсем не к месту подумалось, что и Лида могла бы пролоббировать свой портрет на афише, получается, из скромности обошлась указанием своей фамилии в списке выступающих. Либо от нее просто-напросто ничего не зависело, хотя портрет своего, питерского артиста, организаторы, думаю, могли бы поставить.

А вот то, что там светится моя физиономия, ввиду последних обстоятельств не есть хорошо. Кинет этот Вова случайный взгляд на афишу, да и зацепится за знакомый полуанфас, после чего, вероятно, решит отыскать меня и устроить вендетту. Нет, вполне может быть, что если и признает, то почешет репу (мол, фраерок-то оказался непростой), да и забьет на меня. Не резон связываться с такими товарищами, еще, мол, легко отделались. Но все же не очень приятно, честное слово, ходить по городу трех революций и оборачиваться.

– Гражданин, можно ваши документы?

Ага, все-таки не выдержала подозрительная ментовская душа. Из другого кармана пиджака я молча достал паспорт и предъявил ксиву сотруднику правоохранительных органов. Тот открыл первую страницу, его брови слегка приподнялись.

– А я-то смотрю, лицо вроде знакомое.

– Похож вон на того? – с улыбкой кивнул я в сторону афиши.

– Похож, – расплылся в ответной улыбке милиционер, приставляя ладонь к козырьку. – Извините, товарищ Мальцев, не признал сразу, а то смотрю – человек бежит, думаю, может, что случилось.

– Да на репетицию опаздываю, – соврал я.

– Что ж, не смею задерживать, успешного выступления!

Я еще раз на прощание улыбнулся и ступил в прохладное фойе метрополитена. Наверное, хватит на сегодня приключений, поеду в гостиницу, а завтра уже и в самом деле отправлюсь на репетицию, как мы с Лидой и запланировали. Эх, не догадался солнцезащитные очки купить или хотя бы прихватить из дома, а то вон народ на меня оборачивается. Ладно, доеду до места как-нибудь, все-таки в славе купаться – это вам не в бочку с дерьмом нырять.

Глава 11

Лиде, которая позвонила под вечер справиться, все ли у меня нормально, я тоже не стал рассказывать о происшествии с криминальным оттенком. Незачем лишний раз волновать человека. В свою очередь, поинтересовался у нее насчет вызвавших тревогу анализов, кляня себя, что не спросил вчера. Оказалось, что все нормально, тревога была ложной.

В 20.15 я спустился в ресторан, где мне забронировали столик. Вернее, столик в числе еще трех был забронирован для участников грядущего фестиваля, но я надеялся, что хотя бы за одним из них для меня найдется местечко. Я не ошибся, причем свободные места оказались за двумя столиками. От одного из них мне призывно махал рукой Утесов-Васбейн, тогда как его неузнанный мною сосед по столику был увлечен поглощением бефстроганова.

– Здравствуйте, Леонид Осипович! Добрый вечер! – кивнул я незнакомцу.

– Здорово, здорово, Егор свет Дмитриевич, – протянул свою лапу Утесов. – А это Костя Данькевич, для тебя Константин Федорович. Мой земляк, великолепный композитор, дирижер и пианист, профессор Киевской консерватории, секретарь Союза композиторов СССР! Будет мне аккомпанировать на фестивале, на этот раз я решил выступить без своего оркестра.

Мы обменялись с Данькевичем рукопожатиями, после чего я присел на предложенное мне место, оказавшись лицом к эстраде, где небольшой джазовый оркестр наигрывал «Saint Louis Blues» с солирующим трубачом, таким же упитанным, как Армстронг, но светлокожим.

В глубине души меня еще потряхивало, а ну как Утесов припомнит свое фиаско на фестивале в Лужниках, когда стадион ждал не его с оркестром, а «битлов» и прочих представителей поколения NEXT. Но пока он на эту тему молчал, так что я, не теряя времени, воспользовался услугами нарисовавшегося официанта и ничтоже сумняшеся заказал «Букет из свежих овощей», телятину заливную с зеленью, копченый язык в томатном соусе, свинину, жареную на углях, и расстегай.

– А что будете пить? – вежливо поинтересовался официант.

– Режим, – чуть виновато улыбнулся я, хотя в ближайшие дни потренироваться вряд ли получится. – Ограничусь минеральной водой «Нарзан» и чаем с лимоном. Только чай принесите, пожалуйста, к концу ужина, я люблю горячий.

– Хорошо, – резюмировал обряженный во фрак с бабочкой представитель обслуги и добавил. – Относительно счета не беспокойтесь, он будет оплачен организационным комитетом фестиваля.

Халява – это хорошо, только не забыть бы про чаевые, все-таки это святое. Официанта ловить не буду, просто оставлю 10-рублевую купюру на столе.

– Хорошо вам с Данькевичем, а я вот на диете, желудок берегу, – пробурчал Утесов, доедая парную котлету. – Ни поесть как следует, ни выпить… Ну да тебе, я тоже, гляжу, с режимом не до выпивки. Тренируешься?

– В Москве тренировался, вернусь – снова приступлю. А в Ленинграде, думаю, не до этого. Так я сюда ненадолго, на несколько дней, после фестиваля сразу домой.

– А что будешь исполнять на Дворцовой?

– Есть у меня кое-какие варианты… Новые вещи, их еще никто не слышал.

– Заинтриговал! Ладно, потерплю до генеральной… А я буду петь «Раскинулось море широко» и «Армейская юность моя». Как раз в тему – море и Великая Отечественная.

– А у вас же еще есть в репертуаре «Бомбардировщики»…

– Да я уже думал, только двусмысленно получается. Их же, эти караваны, как раз и бомбили фашистские асы, могут не так понять.

В этот момент принесли мой заказ, и я неторопясь приступил к трапезе. Когда расправлялся с копченым языком, саксофонист из оркестра объявил в микрофон:

– Дорогие друзья, сегодня в нашем ресторане гостит народный артист СССР Леонид Осипович Утесов!

Раздались аплодисменты, Утесов, изображая некую неловкость, чуть приподнялся и изобразил намек на поклон.

– В честь дорого гостя позвольте исполнить песню «Мишка-одессит». Поет Виталий Белоусов.

Импозантный исполнитель в белом костюме занял место у микрофона и в ближайшие несколько минут под аккомпанемент оркестра вполне прилично исполнил один из хитов Утесова, хотя неподражаемый тембр Леонида Осиповича, конечно, воспроизвести даже не пытался.

Утесов первым принялся аплодировать, тут же подхватили остальные посетители ресторана, включая иностранных гостей, среди которых я разглядел парочку негров.

Тут меня словно кто-то за язык дернул:

– Я извиняюсь, конечно, но может быть, на песне «Раскинулось море широко» в качестве аккомпаниатора лучше подошел бы баянист?

– Данькевич за роялем любого гармониста за пояс заткнет, да, Костя? – хохотнул собеседник, хлопнув друга по плечу.

Тот немного поморщился, но выдавил из себя улыбку:

– Леня, ты преувеличиваешь мои возможности.

– Нет, это ты преуменьшаешь! Да что там, мы прямо сейчас и исполним.

– Леня!..

– Давай-давай, давно в ресторанах-то не играл? А я вот хочу вспомнить боевую молодость. Хватит жевать, ты прямо как из голодного края, все никак не наешься, двигай за мной.

И этаким ледоколом во льдах Утесов двинулся к сцене, где музыканты устроили себе небольшую паузу. Данькевич обреченно плелся следом, и я невольно ему посочувствовал – так и не дали человеку доесть кулебяку. Леонид Осипович тем временем о чем-то пошептался с саксофонистом, в котором я угадал руководителя оркестра, и тот объявил:

– Дорогие друзья, Леонид Осипович решил, как он сейчас выразился, тряхнуть стариной и исполнить песню «Раскинулось море широко» со своим аккомпаниатором, народным артистом Советского Союза Константином Данькевичем. Поприветствуем, товарищи!

Зал взорвался аплодисментами, а я с интересом наблюдал, как немолодой Утесов и еще более немолодой Данькевич вскарабкиваются на сцену. Наконец один занял место у микрофонной стойки, а второй за роялем, после чего Константин Федорович заиграл проигрыш к поистине народной песне. А дальше запел Утесов, и это было реально круто! Вроде бы и негромко пел, но так прочувственно, что он сразу же захватил внимание всего зала, включая иностранных гостей, даже официанты замедлили свой бег, кидая взоры в сторону сцены. Я тоже заслушался, на время позабыв о наполовину съеденном мясе на углях. Нет, все-таки харизма – великая вещь, глыба – она и есть глыба, даже если у нее иногда отвратительный характер.

Закончив петь, Утесов и его аккомпаниатор под рев публики раскланялись и неторопливо вернулись за свой столик.

– Ну как? – поинтересовался у меня не без доли самодовольства первый Народный артист СССР в жанре эстрады. – Есть еще порох в пороховницах?

– Есть, Леонид Осипович! Даже завидую вашему мастерству так держать зал в своих руках.

– Это тебе не два притопа-три прихлопа, как в ваших новомодных песнях, тут нутром поешь, кишками, так что рано нас еще списывать в утиль. Да, Костя?

– Ага, – кивнул тот, запихивая в рот последние крошки кулебяки.

Через пару минут Утесов и Данькевич откланялись, предварительно оставив чаевые, а я продолжил трапезу. Но когда перешел к десерту, к моему столику подсел мужчина средних лет весьма презентабельного вида.

– Простите, месье, что мешаю вам принимать пищу, – извиняюще улыбаясь, с легким грассированием произнес он, – но я вижу, что вы уже заканчиваете, а потому не смог удержаться…

– А вы француз? – изобразил я из себя «Капитана Очевидность», вытирая губы салфеткой.

– Совершенно верно! Позвольте представиться – Франсуа Лурье, собственный корреспондент ежедневной коммунистической газеты «L'Humanité» в Советском Союзе.

Моего скептицизма сразу поубавилось. После негативного опыта общения с иностранной прессой в лице Джонатана Хэмфри я к подобного рода публике относился настороженно, особенно к представителям иностранных СМИ. Но журналист прокоммунистического издания вряд ли будет гадить известному советскому футболисту и музыканту. Хотя, может он просто представился собкором «L'Humanité», а на самом деле какой-нибудь провокатор?

Словно прочитав мои мысли, Лурье извлек из внутреннего кармана пиджака свое удостоверение.

– Это чтобы не было никаких недомолвок, – улыбнулся он. – Я в курсе, что когда-то наш английский, скажем так, коллега вас едва не подвел…

– Это еще мягко говоря, – в свою очередь усмехнулся я.

– …поэтому спешу вас заверить в своей к вам полной лояльности. К тому же я аккредитован на фестиваль, который буду освещать для французов на страницах своего издания.

На свет появилось еще одно удостоверение – маленькая картонная копия виденной мною у метро афиши, где внизу стоял золотистый оттиск «PRESS».

– Егор, вы одно из главных украшений этого фестиваля, и если вы не против, то я хотел бы взять у вас интервью.

Уф, хорошо, что Утесов уже срулил, иначе дело могло бы закончиться скандалом. Нет, Леонид Осипович, конечно, не стал бы бить тарелки и орать, что это у него надо брать интервью, а не у этого 20-летнего сопляка и выскочки, но обиду точно затаил бы. А мне и прошлого раза хватило – попадись я тогда Утесову под горячую руку…

Так что вроде бы мне ничего не мешает удовлетворить просьбу журналиста, придерживающегося левых взглядов. Разве что смущает взгляд вон того неприметного с виду человека, внешностью напоминающего молодого Путина, в одиночестве сидевшего за угловым столиком с раскрытым в руках свежим номером «Правды». Почему-то относительно его ведомственной принадлежности у меня не возникло никаких сомнений.

– Одну секунду, месье Лурье, – вежливо улыбнулся я, вставая со своего места.

Когда чекист понял, что я направляюсь в его сторону, он постарался прикрыться газетой, но я внаглую присел за его столик и вполне недвусмысленно кашлянул. Тому не оставалось ничего другого, как вперить в меня вопросительный взгляд своих водянистых глаз.

– Добрый вечер, вы ведь из Комитета, если я не ошибаюсь?

– Агм… Кхм… Из какого такого Комитета? Товарищ, вы меня ни с кем не спутали?

– Вашего брата трудно с кем-нибудь спутать.

Я изначально решил придерживаться агрессивной тактики, чтобы заставить собеседника как можно быстрее включиться в решение моей проблемы, если интервью можно охарактеризовать такими словами. Правда, претенденты на попадание в Комитет, насколько я догадываюсь, проходят строгий кастинг, как было принято говорить в моем будущем, и таким простым наездом за жабры их вряд ли возьмешь. Но мне нужно было добиться лишь секундной растерянности комитетчика и за это время донести до него нужную информацию.

– Послушайте, вон тот человек, – я чуть заметно кивнул в сторону смотревшего в нашу сторону журналиста, – является сотрудником французского издания «L'Humanité» Франсуа Лурье, к тому же аккредитованным на фестивале в честь ветеранов арктических конвоев. Не знаю уж, насколько французы имели к ним отношение, но факт остается фактом. И он хотел бы взять у меня интервью. Я, в принципе, не против, однако, как я догадываюсь, общаться с представителями западной прессы, пусть даже левого толка, без санкции соответствующих органов чревато сами понимаете чем. Так что я пока назначу товарищу Лурье завтра в моем номере на три часа дня, когда уже освобожусь с репетиции. Если у вашего руководства возникнут какие-то претензии – думаю, оно найдет способ меня предупредить, и тогда мне придется товарищу в интервью отказать. Спасибо, что выслушали.

Я поднялся и вернулся к своему столицу, где меня все так же дожидался журналист.

– Знакомого встретил, – улыбнулся я, понимая, что моя версия выглядит крайне неубедительно, однако ничего другого в данный момент предложить не мог. – Месье Лурье, у меня сейчас крайне неотложное дело, а как у вас завтра со временем? Мы могли бы встретиться в моем номере, скажем, часа в три, после обеда.

– Что ж, я не против!

– Ну и хорошо! Тогда до завтра, месье, надеюсь, что вы подготовите интересные вопросы.

Оперативно все-таки работают у нас органы… Не прошло и четверти часа после того, как я поднялся в свой номер, как раздался звонок.

– Егор Дмитриевич?

– Здравствуйте, да, это я. А с кем имею честь?

– Заместитель начальника Управления комитета государственной безопасности по Ленинградской области подполковник Демидов Виктор Иванович.

– Слушаю вас внимательно, Виктор Иванович.

– Егор Дмитриевич, не могли бы мы с вами встретиться у меня в кабинете завтра в первой половине дня?

– Я не против, но учтите, что в одиннадцать у меня репетиция.

– Я в своем кабинете обычно уже с восьми утра. В девять мы могли бы пообщаться. Если для вас это, конечно, не слишком рано…

– Нет, я в это время давно уже обычно на ногах. Говорите, куда подъехать.

– Отлично, записывайте адрес…

Следующим утром без пяти минут девять я был на Литейном проспекте-4. А ровно в девять переступил порог кабинета заместителя начальника УКГБ по Ленинградской области.

Демидов оказался крепко скроенным человеком в возрасте за сорок, гражданской одежде предпочитавшим форменный мундир.

– Садитесь, чай будете, кУрите?

– Чай пил перед выходом к вам, но не откажусь. А к курению отношусь негативно.

– Правильно, поддерживаю! Что ж, у вас, как я понимаю, на счету каждая минута, поэтому давайте обговорим ваше сегодняшнее интервью с Франсуа Лурье, который действительно является журналистом «L'Humanité»…

– Значит, вы даете санкцию?

– Даем, но при соблюдении определенных условий.

В общем, в течение следующих десяти минут я прошел подробный инструктаж, о чем можно говорить, а о чем нет, и как держать себя в присутствии западного журналиста. Детский сад просто, уж с моим жизненным опытом, да и после десятков интервью в этой реальности я прекрасно знал, как работать с западными «акулами пера».

Покидая кабинет Демидова, я подумал, что по возвращении в Москву надо бы встретиться с Семичастным. Может быть, появилась какая-нибудь новая информация относительно моих возможных перспектив участия на чемпионате мира… А если уж на поездке в Англию поставлен жирный крест – тот как бы мне получить мой кабриолет «Austin-Healey Sprite Mk II»? А то стоит бедняга на проплаченной до конца года парковке, ждет хозяина, плачет… А мог бы разъезжать по московским улицам, производя пусть небольшой, но фурор. Пожалуй, я бы даже его Ленке подарил, мне кажется, ей будет в самый раз, он такой небольшой, аккуратненький… А сам бы со временем ту же «Волгу» через клуб уж как-нибудь пробил бы. Эх, мечты мещанские!

Спустился на станцию метро «Московские ворота», а через двадцать минут уже выходил из массивных дверей станции «Нарвская». Отсюда до ДК им. Горького идти было минут пять, а я заявился на целых полчаса раньше договоренного времени. Соваться сейчас, наверное, моветон, надо потянуть время.

Мое внимание привлек ларек с вывеской «Сувенирная продукция». Вроде бы не самое оживленное для иностранцев и гостей города место, но видно, и сюда забредают, вон как раз парочка выходит из магазинчика с новомодным цветастым пакетом, оттягивающим правую руку джентльмена. От нечего делать решил тоже заглянуть. Моему взору предстала самая разнообразная сувенирная продукция. Причем я разглядел прикрепленное к стене под стеклом свидетельство индивидуального предпринимателя Ипполитова А. С. Надо же, НЭП пробивает себе дорогу!

– Здравствуйте, что вас интересует? – с радушной улыбкой спросила молоденькая продавщица. – Могу я вам помочь?

Вот и сервис на уровне, можно сказать, внедряем понемногу тезис «Клиент всегда прав». Осмотримся, что тут имеется…

Под витринным стеклом открытки, брелоки, тарелки и даже новомодные магнитики с изображениями достопримечательностей Ленинграда. Высились миниатюрные копии питерских памятников, крейсера «Аврора», на стене позади прилавка – часы опять же с узнаваемыми видами Ленинграда. Ровными рядами стояли матрешки, и к своему удивлению, в одной из них высотой сантиметров сорок я узнал не кого-нибудь, а себя любимого! Вот же ведь, удостоился чести! Не сказать, что морда портрета сильно соответствовала оригиналу, но угадать, что это именно Егор Мальцев, можно было без труда. А что, может, купить ради прикола, посмешить Лисенка?

Оказалось, что внутри большой матрешки еще прячутся Кобзон, Магомаев и совсем маленькая Клемент. А все вместе это удовольствие стоило целых 12 рублей.

– Девушка, а еще есть такой же точно набор?

– Секунду, сейчас посмотрю…

Продавщица, которая, похоже, так меня и не узнала, исчезла в отделенной шторкой подсобке, и появилась оттуда через полминуты с аналогичной матрешкой «Мальцев», внутри которой также прятались вышеперечисленные персонажи.

– Вам повезло, как раз один и оставался на складе. Нужно будет попросить Александра Сергеевича, чтобы еще заказал.

– А на каком заводе или фабрике их делают?

– Да это частная мастерская, они не только нам матрешки поставляют. Там в центре есть еще несколько киосков, два из них наши, а остальные конкурентов. Товар в принципе один и тот же, но именно в этом киоске дешевле, потому что он, можно сказать, на периферии. Так что вы еще и сэкономили… Ой, а так на вас похож!

Ну надо же, опомнилась!

– Да, поразительное сходство, поэтому и решил взять, буду знакомых в заблуждение вводить. Вот, держите деньги.

– Ага, рубль сдачи возьмите…

– Не надо, оставьте себе на шоколадку, – радушно улыбнулся я, вгоняя девушку в краску.

– Спасибо, заходите еще, – полетело мне вслед.

Лида, когда я перед репетицией вручил ей набор матрешек, прыгала чуть ли не до потолка.

– Ребята, представляете, – радостно демонстрировала она матрешек своим музыкантам, – такая прелесть продавалась у нас под боком! А мы и не знали! Обязательно в центре посмотрю, если попадутся – куплю для Иосифа и Муслима. Надо же…

На репетиции мы за пару часов отшлифовали две песни – «Там, за туманами» и «A Salty Dog». А «Корабль конвоя» Розенбаума, если разрешат исполнить, спою без аранжировки и сопровождения, просто под гитару. Надо, кстати, попробовать, под «Gibson» нормально звучит или придется у кого-нибудь просить взаймы акустическую… Да нет, вроде ничего так с родным звуком, сгодится.

– На генеральной репетиции появятся члены худсовета, надеюсь, приемка песен пройдет без сучка и задоринки, – выразила надежду Клемент.

– Твоими бы устами… Тут у меня в гостинице еще одна песенка родилась под названием «Ковчег», может, прикинем, как будет звучать в инструментальной обработке с ансамблем?

– Да без вопросов, – согласился руководитель коллектива Валерьян Семенович, просивший называть его просто Валя.

Песня у меня и впрямь родилась буквально вчера вечером, перед сном, что-то в жанре «Машины времени». Наскоро записал аккорды и текст, но без подключенной гитары аккомпанемент получался так себе. Сейчас же интересно было посмотреть, как она будет звучать с нормальными инструментами. Я достал исчерканный листок, где карандашом было нацарапано следующее:

С Fmaj7 С Fmaj7

Я спою вам песню о том,

С Fmaj7 С Fmaj7

Как построю на холме дом

С Fmaj7 С Fmaj7

Высотою до облаков,

С Fmaj7 С Fmaj7

Чтобы удивлять дураков.

Припев

С Е

День сменяет ночь,

E Am F

А солнце грезит луной.

C G Am

Оставайся рядом со мной,

Оставайся в бурю, жару и снег.

Это наш с тобою ковчег,

Это наш с тобою ковчег…

В доме на сто тысяч дверей

Будут жить сто тысяч зверей,

Насекомых, гадов и птиц

И пара человеческих лиц.

И когда наступит потоп,

Мы с тобой, перекрестив лоб,

Отдадим швартовы – и в путь,

Только про любовь не забудь.

Вот я спел вам песню о том,

Как построил на холме дом

Высотою до облаков

Куда я не возьму дураков.

Для начала спел просто под свой «Gibson», аккорды были простенькие, всего один септаккорд в куплете, поэтому музыканты без труда врубились в тему, и на второй раз мы отыграли уже с приличным аккомпанементом.

– А что, свежо! – констатировал Валя, когда мы прогнали вещь несколько раз. – Вроде бы и просто, но мелодия прилипчивая в хорошем смысле слова. Да и текст оригинальный.

– К словам могут и докопаться, – вздохнул я, памятуя терзания «машинистов» с их двусмысленными текстами. – Поэтому пусть пока полежит себе в загашнике до лучших времен.

– Жаль, – вступила Лида, – мне тоже песня понравилась. Но отдельные… дураки могут и впрямь увидеть в тексте некоторые намеки.

– Так, ладно, бежать надо, у меня на три часа запланировано интервью с одним французским журналистом…

– О, поздравляю, слава стучится в двери, – засмеялась Лида. – А мы в детский дом едем с шефским концертом сегодня вечером.

– А что за детдом?

– Вспомогательная школа-интернат?11 для детей-сирот, в Кировском районе.

– А можно и мне с вами?

– Ты серьезно?!

– А чем я хуже вас? – с ноткой обиды произношу, и чувствуется, что Лида даже растерялась.

– Да я-то… мы не против, да, ребята?

– Не-е, не против! – наперебой заголосили те.

– Тогда захватите на всякий случай акустическую гитару. Думаю, у меня найдутся детские вещи просто под гитару.

В общем, так и порешили, что они на своем микроавтобусе «Старт» заберут меня из гостиницы в пять вечера. Это хорошо, у меня была мыслишка кое-куда заехать, чтобы не заявляться в гости с пустыми руками, а в это время магазины еще должны работать.

До оговоренного времени встречи с французом я успел перекусить в ресторане. Что интересно, давешний чекист так и сидел все на том же месте, в том же прикиде, вот только на этот раз читал не «Правду», а «Известия». Словно никуда и не уходил, разве что до газетного прилавка в фойе пробежался. А может, сменщик приболел, и он отрабатывает за себя и того парня?

Поднявшись в номер, я из интереса решил проверить помещение на наличие подслушивающих устройств. Развинтил даже мембрану телефона, вроде чисто, но вполне возможно, специально обученный человек слушает разговоры на коммутаторе. А «жучок» я все-таки нашел, он примостился в каркасе люстры. Проводки-усики, отходящие от миниатюрной коробочки, не оставляли никаких сомнений в принадлежности данного устройства. Хм, придется реально фильтровать базар.

Лурье заявился ровно в три часа дня, вежливо постучав в дверь. Разговор занял около сорока минут. Были вопросы и о музыке (фестиваль фигурировал как само собой разумеющееся событие), и о футболе. В частности, журналист спрашивал, продолжится ли мое выступление в составе «Челси». Я снова сослался на мифическую травму, заявив, что мои футбольные перспективы покрыты густым мраком. В отличие от музыкальных, которым пока что ничего не мешает воплощаться в жизнь.

А когда я сказал, что через час за мной приедут Лида Клемент с музыкантами, и мы поедем в детский дом, оживился:

– О, месье Мальцев, а можно и мне с вами?

– Зачем? Тоже споете?

– О нет! Певец из меня еще тот, как говорят у вас в Советском Союзе. Но я хотел бы сопроводить наше интервью не только портретной фотографией, но и репортажной съемкой.

И потряс в воздухе дорогой фотокамерой.

– Ладно, так уж и быть, хотя, если места не хватит – я вам свое точно не уступлю.

– Я могу и… как у вас говорят… на корточках.

Будем надеяться, предложение Лурье не сильно идет вразрез с чаяниями товарищей из Комитета. В ожидании Клемент и ее музыкантов мы выпили по несколько стаканов чая, поболтали на отвлеченные темы, посмотрели телевизор. По телевизору шел повтор вчерашнего выпуска КВН. Кольнула мысль, что Масляков совсем не изменится и через пятьдесят лет. Нет, кое-какие изменения, конечно, будут заметны, но в целом это останется такой же щекастый, лощеный тип с несмываемой улыбкой на лице.

В той реальности он вроде бы получил срок за незаконные операции с валютными ценностями, но вместо восьми лет отсидел всего два – якобы освободили его условно-досрочно после заступничества Фурцевой, которая написала письмо на имя дорогого Леонида Ильича. Интересно, если и в этой ветке Масляков накосячит, удастся ему отделаться парой лет в колонии?

Наконец раздался звонок телефона, и в трубке послышался голос Лиды, сообщивший, что микроавтобус подан, и можно спускаться.

– А у нас тут еще один пассажир нарисовался, – сказал я, – в лице товарища французского журналиста. Хочет описать нашу поездку к сиротам. Возьмем пассажира?

– Почему и нет, у нас есть еще парочка свободных мест, а вся аппаратура уместилась в задней части машины. Давайте, спускайтесь, мы вас ждем.

Уже заняв место в этом чуде советского автопрома, я поделился идеей заехать в продуктовый и магазин спортивных товаров. Заставив ребят помогать таскать покупки, приобрел сначала по паре больших картонных коробок с карамельками, такую же большую коробку шоколадных, две коробки печенья, а чуть позже в магазине спорттоваров закупил спортинвентарь: мячи футбольные и волейбольные, коньки, хоккейные клюшки, купил даже две пары боксерских перчаток. Мой бумажник изрядно похудел, но денег на благое дело совершенно не было жалко.

Здание школы-интерната располагалось на улице Ивана Черных. Нас тут уже встречали мальчишки и девчонки, а также их… Нет, не родители, а воспитатели, включая директора учреждения Марию Львовну Круглову. Узнав, что к ним приехал еще и Егор Мальцев, да еще подарки в машине, директриса пришла в совершеннейший восторг. Впрочем, я сразу заявил, что подарки – жест доброй воли всего нашего небольшого коллектива, очень уж не хотелось выделяться на фоне остальных гостей. Я своих предупредил еще в дороге, и когда Лида заикнулась, что так неправильно, что на самом деле все это моя инициатива и все куплено на мои деньги, строго сказал:

– Лидия Ричардовна, сделайте одолжение, не усложняйте момент. Я беру инициативу в свои руки, а вы только мило улыбайтесь. Это, кстати, касается всех!

Возражающих не нашлось.

Вручение подарков и последующий концерт прошли в самой что ни на есть благожелательной обстановке. По такому случаю я достал из своего багажа знаний несколько песен, которые могли прийтись ребятне по душе. Спел им под акустическую гитару песни из мультфильмов «Пластилиновая ворона», «Большой секрет для маленькой компании», «Крошка Енот»… Рассказал несколько, на мой взгляд, интересных, но все же приличных историй из своей жизни, сделав упор на том, что, будучи когда-то обычной московской шпаной, сумел изменить свою жизнь, занявшись музыкой и спортом. И теперь вот, так сказать, пожинаю плоды всемирной славы. А закончили мы хоровым пением «Вместе весело шагать по просторам». С удовольствием подпевали даже воспитатели и вышеупомянутая директриса, еще и хлопавшая в ладоши.

Затем Клемент с музыкантами исполнили кое-что из собственного репертуара. Все это время вокруг крутился Франсуа Лурье, то и дело ослепляя присутствующих фотовспышкой. Директриса нас не отпустила без посиделок за чашкой чая, в итоге обратно мы разъезжались около девяти вечера.

Поскольку Лурье проживал также в «Астории», нас высадили возле гостиницы, и мы на пару зашли в ресторан, чтобы после чайных посиделок все же нормально подкрепиться. Я уже по-приятельски помахал рукой давешнему чекисту, который сделал вид, что приветствие к нему не относится, после чего мы занялись изучением меню. Аппетит разыгрался не на шутку, единственное, что испортило ужин – присевшая на свободное место дамочка, представившаяся Галей. Вполне нехило упакованная девица негромко поинтересовалась, не желают ли гости Северной Пальмиры развлечься. Принадлежность красотки к древнейшей профессии сомнений не вызвала ни у меня, ни у Франсуа, но мы дружно от ее услуг отказались. Впрочем, девица отнюдь не расстроилась, отправившись искать удачи дальше, а я снова поиздевался над чекистом, заговорщицки ему подмигнув. Тот уже начал слегка зеленеть и демонстративно отвернулся к сцене, с которой лилась приятная музыка.

А закончился вечер звонком домой и разговором с Лисенком, где мы признались, как оба скучаем друг без друга. Пообещал в Питере не задерживаться, и после фестиваля сразу домой, к обожаемому отпрыску и в объятия любимой женушки.

Глава 12

Приемка песен на фестиваль прошла легко. Члены комиссии были настроены весьма благодушно, и даже более того, выразили свое восхищение моим русскоязычным репертуаром. Перевод англоязычной песни я приготовил заранее, текст их тоже удовлетворил.

Здесь же, на генеральной репетиции, познакомился с куратором нашего проекта, первым секретарем Ленинградского обкома партии Толстиковым. Василий Сергеевич излучал позитив, мне он сразу понравился. Выразил свое восхищение моими песнями для Бернеса, Кобзона, Магомаева, Лиды Клемент… Про мое творчество лондонского этапа ничего не сказал, видно, не интересовался иностранными песнями.

Состоялось мое знакомство и с британскими участниками фестиваля. Тома Джонса я узнал сразу, спутать с кем-то другим его было весьма затруднительно. Причем он первым ко мне подошел, чтобы выразить свое восхищение моим творчеством.

– Мистер Мэлтсэфф, я знаю наизусть все ваши песни, многие из них по-настоящему гениальны!

– Спасибо, Томас, весьма польщен, у тебя тоже есть неплохие вещи.

Мне было как-то неудобно, все-таки он на шесть лет меня старше, но от него исходила такая волна почтения, что я невольно стал подыгрывать, изображая из себя этакого мэтра современной музыки.

Помимо Джонса Британия делегировала на фестиваль оперную диву Дженит Эббот Бейкер и группу «The Hollies». Оригинальный составчик, разноплановый, может быть, понравится не только британским, но и нашим ветеранам. Интересно, они тоже сдавали свою программу худсовету, или их песни заочно обсудили и дали добро?

А тут меня поджидала еще одна приятная новость! Ко мне подскочила улыбающаяся Лида и обрадовала, что уже завтра утром среди прибывающих самолетом иностранных гостей будет и мой знакомый старик Джонатан Хью Олдридж. Оставит магазинчик, наверное, на своего помощника, переживать будет… Но все равно предпочел почтить фестиваль, да и меня заодно, своим вниманием. Думаю, ему сообщили, что мероприятие состоится с моим участием.

А на следующий день, накануне фестиваля, я смог с ним встретиться лично. Олдридж почти не изменился, разве что за эти месяцы слегка добавилось седых волос да морщины стали чуть поглубже, или мне просто так казалось.

Мы с ним посидели в одном тихом местечке в центре Ленинграда, как водится, за чашкой чая. Чай, на мой взгляд, здесь подавали недурной, но Хью чуть поморщился – на его утонченный вкус это все же недотягивало до элитных сортов продаваемого в его магазине продукта.

– Я уж и не думал, что доведется когда-нибудь оказаться в России, – заметил он, опустошив свою кружку. – Да и ты пропал… Наши газеты пишут, что ты не приедешь на чемпионат мира. Что случилось, Егор?

– Да-а… поморщился я досадливо и махнул рукой. – Какая-то вредная травма, ходить могу, а вот бегать – проблемно.

Невольно вспомнился мой недавний побег от шпаны питерскими подворотнями. Мда, если бы Олдридж меня тогда увидел со стороны – точно не поверил бы в такую отмазку.

Долго я старика не задерживал, ему еще предстояла обзорная экскурсия на автобусе по Ленинграду вместе с другими британскими ветеранами. А мне нужно было готовиться к завтрашнему выступлению.

Тут еще у меня возникла идея надыбать форму военного моряка. Это не говоря об озвученном ранее проекте с проецированием кадров военной хроники на стенах зданий, окружающих Дворцовую площадь. Насчет кинохроники Лида выразила сомнение, мол, белыми ночами пусть и не как днем светло, однако картинки будут смотреться бледно. Но попробовать мы решили, для чего Клемент напрягла руководителя оргкомитета, и тот вечером 1 июля организовал в районе полуночи показ черно-белых слайдов с помощью нескольких проекторов. К тому времени я лично отобрал кадры кинохроники, которые были оперативно пересняты на пленку и отпечатаны в позитиве, а каждый кадр уже к вечеру оказался вставлен в специальную рамочку. Получалось около 60 диапозитивов.

К каждому из проекторов был приставлен человек, всего их получалось семеро, каждому был отведен определенный сектор. Все они стояли со своими аппаратами на специальной площадке, кругом, спиной друг к другу. Я тщательно проинструктировал «проецировщиков», когда и какие кадры запускать. Сцена на этот момент была уже собрана, и в сумерках, называемых в Питере белой ночью, принялись монтировать круговую площадку для моих помощников.

В гостиницу я вернулся за полночь, а на следующий день в 10 утра меня разбудил телефонный звонок. Оказывается, Лидочка, солнышко безотказное, договорилась с администратором БДТ, и меня в час дня ждали в костюмерной театра.

– Даже не знаю, как тебя благодарить. Ты столько для меня сделала!

– Брось, это ради общего дела.

Ленинградский академический Большой драматический театр имени М. Горького встретил нас приятной прохладой служебного входа. Здесь нашу маленькую компанию поджидала главный администратор Ольга Валентиновна, которая провела нас в костюмерную.

– Вот, Ирина Дмитриевна, тот самый Мальцев, которому нужна форма моряка, – представила она меня довольно пожилой заведующей костюмерной цехом.

Та смерила меня с головы до ног оценивающим взглядом и произнесла прокуренным голосом:

– Что ж, молодой человек, следуйте за мной.

Мы прошли за прихрамывающей женщиной в соседнее помещение, где в ряд висели костюмы к разным спектаклям. Каждый отсек был соответствующе озаглавлен: «Эзоп», «Варвары», «Пять вечеров», «Карьера Артуро Уи», «Три сестры», «Горе от ума»… Мы остановились возле шкафа с пометкой «Гибель эскадры», в скобочках было указано имя автора – (А. Корнейчук).

– Так, у вас габариты стандартные, надеюсь, что-нибудь подберем. Вам офицерскую форму или простого матроса?

– Может быть, мичманскую?

Честно говоря, мои познания в данном вопросе оставляли желать лучшего, вякнул от балды.

– Средний корабельщик, – загадочно подытожила костюмерша.

Размерчик мы подобрали, я стал чем-то похож на Тихонова в роли мичмана Панина из старого советского фильма. Впрочем, старого для Лозового, а для Мальцева – снятого как раз несколько лет назад. Представив себя в этой форме на сцене, я понял, что буду выглядеть аляповато.

– Давайте что ли матросскую попробуем, – предложил я.

На этот раз мы угадали, это оказалось то, что надо. Особенно лихо смотрелась сдвинутая набекрень бескозырка, на черных ленточках которой проступали белые, полустертые буквы. Костюмерша завернула форму в вощеную бумагу и перевязала бечевкой.

– Надеюсь, завтра все вернете в целости и сохранности, – выразила она надежду, отдавая мне сверток.

– Не сомневайтесь, еще выстираю и выглажу, – с самым серьезным видом заверил я ее.

Ирина Дмитриевна даже не улыбнулась.

– Форму, когда принесете, можете оставить на вахте, – прощаясь с нами, добавила она.

Мы раскланялись и покинули костюмерную.

– Наша Ирина Дмитриевна многое пережила, – вполголоса пояснила администратор, когда мы шли за ней по коридорам. – Семь лет лагерей по политической статье, искалеченная в драке с зечками нога, мужа вообще расстреляли в 39-м, единственного сына на войне потеряла… Так что сильно не обижайтесь на ее мрачный характер.

Да-а, репрессии и война мало кого пощадили. Семью Лозового тоже, кстати. Дед вернулся с фронта без ноги, а прадед, будучи уже пожилым человеком, сгинул в лагерях. Даже тело не вернули, бабка рассказывала, что свекрови просто прислали похоронку, после чего и та, буквально месяц спустя, отправилась в лучший мир.

– Здравствуйте, Георгий Александрович! – вывел меня из раздумья воспрявший голос нашей провожатой.

Навстречу нам через фойе театра двигался сам Товстоногов, казалось, вполуха слушавший шедшую рядом женщину средних лет.

– А, здравствуй, Оленька, – откликнулся маститый режиссер. – А вы Лидия Клемент, я прав? Очень приятно! А как зовут этого молодого человека?

Однако… Похоже, худрук БДТ не интересовался особо ни футболом, ни музыкой.

– Это Егор Мальцев, известный певец и композитор.

Ольга Владимировна решила опустить мою вторую ипостась, ну так я не в обиде.

– А-а, Мальцев! Что-то слышал… «С чего начинается Родина» ваша вещь? А «Журавли»? Очень, знаете ли, за душу берет. Не думал, что автор столь юных лет.

– Музыкальный спектакль «Собор Парижской Богоматери» – тоже его детище, – добавила Лида.

– Ого, похвально! Может, и для нашего театра что-нибудь сочините? Хотя бы музыкальное сопровождение к какому-нибудь спектаклю.

– М-м-м, неожиданное предложение, надо бы обдумать…

– Вот и обдумайте на досуге. Что ж, рад знакомству, удачи в ваших начинаниях.

– А с ним была заведующая литературной частью Дина Морисовна Шварц, – проинформировала нас администратор, когда мы распрощались с этой парочкой. – Труппа в отпуске, но Григорий Александрович работает на износ. И другим спуску не дает… Ну, это уже наша кухня, вам, наверное, не интересно.

Мы сердечно попрощались, и со свертком меня на машине доставили в гостиницу. Нужно было как следует отдохнуть и набраться сил перед вечерним мероприятием. Поэтому, отобедав, я попросил меня в ближайшие часа три-четыре не беспокоить, отключил телефон и завалился в постель, и практически сразу провалился в сон.

Проснулся сам, сработали внутренние часы. Стрелки же реальных показывали без двадцати шесть вечера. Успел перекусить, а в семь за мной заехала служебная «Волга». Хотя до Дворцовой площади было пятнадцать минут пешего хода, но с гитарой и свертком все же удобнее путешествовать на транспорте, и желательно не общественном.

Дворцовую уже оцепили сотрудники милиции, но наш автомобиль с пропуском под стеклом пропустили без вопросов.

Я выступал в первой группе, а во второй по сценарию должны были выходить заслуженные мастера сцены типа Утесова и той же Дженит Эббот Бейкер. Антракта, впрочем, не предусматривалось, разделение по группам «молодежь» и «старики» было чисто номинальным. Я появился одним из первых, но до меня тут уже тусили «святоши» и Том Джонс, которым также предстояло выступать в первой группе.

Со всеми перездоровался. Из группы «The Hollies» я вспомнил только одного из основателей коллектива Грэма Нэша, еще пока не включенного в Зал славы рок-н-ролла, все у парня было впереди. Остальные лица вроде знакомы, но их имена из головы вылетели напрочь. Знаменитые хиты «Can't Let Go», «Bus Stop» и «Stop Stop Stop» я слушал в молодости, хотя «битлы», игравшие в те годы в одинаковой с ними манере, конечно, были вне конкуренции. Помнится, у знакомого даже плакат «святош» выменял на бутылку рома, которую мне в свою очередь подарил товарищ, чей отец плавал в загранки. А теперь вот общаюсь с ними на равных… Хотя можно уже и привыкнуть тусить со звездами прошлого, но нет-нет, да и проскакивала мысль: «Черт побери, мог ли я о таком мечтать пять лет назад?!!»

– Егор, привет! Ты как, готов к труду и обороне?

Лида появилась сбоку незаметно. Ей предстояло выступать на «водоразделе» – как раз посередине списочного состава участников фестиваля.

– Я как пионер, всегда готов! – отвечаю с улыбкой.

Далее происходящее во многом напоминало то, что я уже видел и пережил во время как лондонского фестиваля, так и во время шоу в Лужниках. Разве что переодевались мы не в палатках позади сцены, а в здании Главного штаба, откуда к сцене вел крытый коридор наподобие тех, которыми станут пользоваться футболисты будущего при выходе на поле.

Кто-то обмолвился, что сегодня вечером на концерте будут присутствовать 210 советских ветеранов конвоев, и 55 британских. А также продано более 25000 билетов. Трибуны городить не стали, только две возвели, по бокам к сцене и чуть наискосок. Одну – для пенсионеров, инвалидов и беременных женщин, ежели таковые найдутся, общим числом около тысячи посадочных мест. Вторую, разумеется, для ветеранов, на которой, глядя из окна помещения, ставшего на время моей гримерной, я даже разглядел своего знакомого Джонатана Хью Олдриджа.

Ну и сам концерт, начавшийся ровно в 10 вечера. Не сказать, что было светло, как днем, скорее, стояли светлые сумерки. Но, во всяком случае, по поводу четкости своих картинок я сильно не переживал.

Загорелись красным глазки телекамер. Трансляцию в записи покажут завтра вечером, учитывая, что уже был куплен билет на рейс Ленинград-Москва, к этому времени я буду дома, и мы с Лисенком вдвоем посмотрим на мое выступление. Или втроем, если Лешка еще не будет дрыхнуть.

Ведущие фестиваля Валентина Леонтьева и Игорь Кириллов составили эффектную пару. Он – в строгом темном костюме и белоснежной рубашке с галстуком, она – в красивом темно-фиолетовом платье с блестками наискосок от правого плеча к левому бедру.

– Добрый вечер, уважаемые гости нашего фестиваля! – начал Кириллов хорошо поставленным голосом.

– Good evening, dear guests of our festival! – продублировала на довольно сносном английском по бумажке Леонтьева.

Дальше стандартное вступление и благодарность пролившим свою кровь на фронтах Великой Отечественной, в частности, ветеранам арктических конвоев. Каждая фраза встречалась аплодисментами. Затем в дело вступили облаченные в гимнастерки парни и девушки под руководством Григоровича, который наблюдал за действом, стоя за сценой. С девчонками понятно, там заколок можно натыкать, но как пилотки держались на короткостриженых макушках танцоров?! Может, они их на клей посадили?

Вокальную часть открывала Эдита Пьеха с вызвавшей ностальгические воспоминания песней «Надежда». В принципе, я был ознакомлен с сегодняшним репертуаром всех выступающих, но те, кто исполнял мои песни, как-то автоматом кидали мысли в прошлое, когда я был еще никто, и звать меня было никак. Казалось, с того момента прошла целая вечность, а вроде всего пять лет минуло.

Потом появился Том Джонс, вызвавший у своих земляков на ветеранской трибуне овации. Мой черед настал следом за «святошами», которые как следует расшевелили молодежь, заполнившую центральную часть перед огороженной сценой.

– Егор Дмитриевич, готовьтесь, вы следующий, – вывел меня из раздумий голос запыхавшегося распорядителя, носившегося с площади в здание и обратно.

Мой выход в матросской форме, с лихо сдвинутой набекрень бескозыркой вызвал общий вздох то ли удивления, то ли разочарования, а может и восторга – тут уже не угадаешь. А я порадовался, что ветерок еле дул, а то мою роскошную бескозырку с неизвестного корабля могло и унести в неизвестном направлении – ремешка на ней почему-то не было предусмотрено.

Кириллов и Леонтьева уступили мне и музыкантам из ансамбля Клемент сцену, я запоздало подумал, что для общего фона можно было бы и аккомпаниаторов обрядить в какие-нибудь тельняшки, но теперь уж поздно, как говорится, пить «Боржоми». Впрочем, все внимание сосредоточено сначала на мне, а затем еще и на стенах зданий, превратившихся на время в огромный экран, где мелькали фотографии военной хроники.

«Там, за туманами» и «Корабль конвоя» отечественной публикой, включая наших ветеранов, были принята отлично, молодежь так вовсе не жалела ладоней и глоток, выражая свое одобрение. А когда я сел за рояль и исполнил «A Salty Dog», подключились и английские ветераны. На «бис» исполнять не стал, хотя зрители и скандировали: «Еще! Еще!»

– Друзья, всем огромное спасибо, но нужно уступить сцену другим, не менее достойным артистам, – сказал я. – Уверен, их песни вызовут у вас не менее положительные эмоции. Тем более что сейчас выступит ваша землячка, замечательная певица Лидия Клемент. Давайте ее поприветствуем!

Вторую часть концерта я смотрел из окна своей гримерки. Кобзон, Хиль, Миансарова, Бернес, Дженит Эббот Бейкер, Утесов… Со стороны выглядело впечатляюще, особенно заполненная людьми площадь. 25000 зрителей, конечно, не переполненный «Уэмбли» или Центральный стадион им. Ленина, но тоже внушает уважение.

А в финале под песню «День Победы» в исполнении вышедшего второй раз на сцену за вечер Кобзона над площадью, как и было обещано мне Лидой по секрету, пролетело звено самолетов ПЕ-3. Пролетело красиво, в сиянии разноцветных огней, видно, по фюзеляжу и крыльям навтыкали лампочек.

– Товарищи, всем большое спасибо, все, на мой дилетантский взгляд, прошло просто великолепно, – выразил свою благодарность Толстиков после того, как действо закончилась, и мы собрались в одной большой зале Главного штаба.

– Василий Сергеевич, это вам огромное от всех нас спасибо, и от ветеранов, конечно же, – откликнулась Клемент.

Нет, определенно, между ней и главой Ленинграда установились не только рабочие отношения. Но насколько они «нерабочие» – можно было только строить догадки. Если же мои догадки верны, то первому секретарю крупно повезло. Лида женщиной была видной и, чего уж греха таить, начни она делать откровенные намеки в мой адрес – кто знает, сумел бы я сдержать своих лошадей.

В своем номере я оказался в два ночи. С гитарой, но без матросской формы, которую у меня забрала Лида с обещанием выстирать, выгладить и сегодня же, 3 июля 1966 года, занести в БДТ. Так что в районе обеда я с чистой совестью сел в самолет «Пулково-Шереметьево», а спустя час с небольшим ступил на подмосковную землю.

Встреча дома прошла без цветов и шампанского, но вечером мы все же уютно так посидели, уложив Лешку спать, как раз в это время началась трансляция вчерашнего фестиваля. До нее по телеку гоняли подростковый фильм «Акваланги на дне», хотя я бы лучше посмотрел что-нибудь вроде «Берегись автомобиля». Если память не изменяет, комедию Рязанов снял как раз в 66-м, может быть, еще идут съемки, а может и не идут в связи с измененной не без моей помощи реальностью. Не хочется, чтобы по моей вине страна лишилась замечательных фильмов, снятых в этот период. Хотя тот же Гайдай, впрочем, «Операцию „Ы“» снял в прошлом году, надеюсь, и «Кавказскую пленницу» не забудет представить кинозрителям в следующем.

Свое выступление я оценивал пристрастно, выискивая какие-нибудь недочеты. Но придраться практически было не к чему. Операторы, режиссер и монтажер тоже отработали классно, планы получились удачные, телезрителю давали понять, что во время выступления транслируется фотохроника Великой Отечественной.

– Ты был одним из лучших! – констатировала супруга, когда уже в 12-м часу ночи завершилась трансляция. – В форме моряка смотрелся весьма оригинально.

– Не моряка, а матроса, – поправил я улыбающуюся Ленку. – Как говорят в Одессе – две большие разницы. Хотя, в принципе, если ты на флоте – военном или гражданском – то можно и моряком назвать. Но в данном случае форма матросская, так и скажи своим подружкам, когда в очередной раз мужем хвалиться будешь.

– Ой, ну что ты прямо! – тихо, чтобы не разбудить спавшего в соседней комнате сына, засмеялась жена. – Звезда ты наша дворянских кровей… Не изволите ли прошествовать в спальню, Ваше Величество?

– Отчего же, изволим-с! А вы, сударыня, как смотрите на то, чтобы унять огонь моих пылающих чресл?

– Тьфу ты, охальник!.. Ладно, пошли, а то бросил тут жену одну, а сам в Ленинграде развлекался. Будешь сейчас отрабатывать.

Говорят, что понедельник – день тяжелый. Для меня же понедельник 4 июля стал одним из самых счастливых дней в жизни… Впрочем, обо всем по порядку.

Признаки надвигающихся перемен к лучшему начали проявляться, когда ровно в 10 утра раздался звонок из Комитета.

– Егор Дмитриевич? Доброе утро! Вас беспокоит майор Елшанский Борис Петрович из Комитета Государственной безопасности.

Тут я малость напрягся – сработал заложенный предками инстинкт, что от опричников вряд ли можно ждать чего-то хорошего. Меня-то, к счастью, в застенках не пытали, но все равно последний визит к Семичастному не обрадовал, когда мне популярно объяснили причину моего отзыва из сборной, впрочем, утаив кое-какие детали.

– Здравствуйте, Борис Петрович, чем обязан?

– Хотелось бы с вами сегодня встретиться. Надеюсь, у вас найдется немного свободного времени в районе трех часов дня?

– Ну-у, думаю, что найдется. А на какую тему?

– По телефону сказать не могу, узнаете во время встречи. Но поскольку она носит статус неофициальной, то предлагаю встретиться не в кабинете, а в маленьком скверике рядом с площадью Дзержинского на улице Кирова. Найдете?

– Думаю, что да.

– Я буду в сером костюме, на вид дет сорок, с «Литературной газетой» в кармане пиджака. Ровно в три, не опаздывайте.

Да уж, словно в шпионском детективе, встреча сексота с сотрудником КГБ… В голову закралась мысль, что это, возможно, какая-то провокация или ловушка западных спецслужб, решивших наверняка дискредитировать известного советского футболиста, окончательно перекрыв ему дорогу на чемпионат мира. Впрочем, я тут же эту мысль отогнал ввиду ее бредовости.

Лисенку говорить про КГБ ничего не стал, просто сказал, что важная встреча в Союзе композиторов, отлучусь на два-три часа. Тут же был озадачен требованием купить на обратном пути хлеба для нас и яблочного пюре для сына.

На месте я был без пяти минут до трех. Скверик здесь, на бывшей-будущей Мясницкой, имелся, по моим прикидкам, только один, как раз на выходе на площадь Дзержинского, она же Лубянская. Из двух лавочек одна была занята молодой мамашей с коляской, никак не походившей на мужчину сорока лет в сером костюме. А вместо газеты в руках она держала томик Есенина.

Я присел на свободную скамейку под липой, которая своей тенью хоть немного спасала от жары, и не успел, откинувшись на гнутую спинку, закинуть ногу за ногу, как из-за моей спины вынырнула фигура.

– Добрый день, Егор Дмитриевич!

Похоже, обойдемся без рукопожатий. Майор сел в метре от меня, цепким взглядом окинул окрестности, и только после этого перешел к делу, но при этом говорил, по-прежнему не глядя в мою сторону.

– Я по поручению Владимира Ефимовича. Он ввиду сильной занятости не может встретиться с вами лично, поэтому попросил меня. Это по делу, по которому вы с ним встречались в прошлый раз.

– Насчет настоящей причины отстранения от сборной? – уточнил я.

– Так точно, и ввиду новой поступившей оперативной информации Владимир Ефимович поручил передать, что запрет снят.

– В смысле?

– В смысле, – поморщился от моей недогадливости Елшанский, – что вы снова можете выступать за сборную. Товарищ Ряшенцев нами уже сегодня проинформирован, дальше ваше будущее – уже дело его и тренеров сборной.

– А что…

– Больше никаких подробностей! Все, что я должен был вам сказать – я сказал. О нашей встрече никому. Подписку с вас не беру, надеюсь на ваше слово.

Глядя в удаляющуюся спину чекиста, я думал, что из-за такой ерунды мог бы и не назначать встречу, а сказать все по телефону. Какая на фиг подписка, он мне всего-то и сказал, что… И только спустя несколько секунд до меня дошел весь смысл услышанного. Мама дорогая, меня только что отправили в Англию!!!

Не знаю уж, что там за новая оперативная информация к ним поступила, в дела фээсбэшников… тьфу ты, кагэбэшников лучше нос не совать, иначе вместе с носом головы лишишься, но теперь я могу отправляться на чемпионат мира!

На радостях сунулся в коляску к молодой мамаше, изобразил «козу» сосавшему соску младенцу, и чуть ли не бегом отправился к ближайшему автомату с газированной водой. Пить захотелось ужасно, в горле моментально пересохло после таких новостей.

«Теперь дело за малым, вернее, за Ряшенцевым и Морозовым», – думал я, потягивая третий кряду граненый стакан с охлажденной газированной водой без сиропа.

Николай Петрович, насколько я помнил со времени его последнего звонка, спал и видел меня у себя в сборной, насчет Ряшенцева были сомнения, но если его проинформировали ОТТУДА, то, будучи умным человеком, должен намеки понимать. Да и письмо игроков сборной, о котором упоминал Морозов, тоже кое-чего, да значило… Ох ты ж, вот это денек! Надо в календаре его красным карандашом обвести.

Так, а теперь еще нужно придумать, как объяснить жене такую новость. А то что же такое получается – поехал в московское отделение Союза композиторов СССР, а возвращается с футбольными новостями. Или сказать, что еще и в Федерацию футбола заехал, вспомнил, мол, неожиданно, что Ряшенцев к себе звал? Блин, ну а ежели меня все же не возьмут в Англию, тогда пшик получится, Ленку только зря обнадежу. А может, наоборот, ей меня никуда из семьи отпускать не хочется. Пожалуй, пока утаю новость, хотя сделать это, судя по моей отражавшейся в витрине магазина масляной роже, будет крайне затруднительно.

И не забыть еще хлеба и пюрешек купить…

– Егор Мальцев!

Ну вот, опять поклонницы… Две девчонки лет по семнадцать-восемнадцать восторженно пялились на меня с глупыми улыбками на лицах. Но статус обязывает, нужно поддерживать реноме.

– Что, девушки, автограф?

– Ой, а можно?

– Да легко! На груди, попе, животе? Шучу, давайте ваши блокнотики… Тебя как зовут? Ага, вот тебе, Валя, с пожеланием. А тебя как? Ну а это тебе, Таня. Меня вчера по телевизору видели? Было такое… Все мои пластинники собрали? Молодцы какие! И даже плакат есть? Ну вообще – слов нет! Ладно, девочки, удачи, а мне бежать надо, новые шлягеры сочинять.

Ёш твою медь, замечтался так, что все-таки забыл про поручение жены. Пришлось под ее наставления снова тащиться обратно на улицу, по магазинам.

А поздно вечером позвонил Ряшенцев. Извинился за поздний звонок, справился, как у меня дела, поддерживаю ли спортивную форму, не идет моей физической подготовке в ущерб занятие музыкальной деятельностью… Вот же жук, все нервы измотал, пока наконец не выдал:

– Я, собственно, чего звоню-то… У меня буквально только что был телефонный разговор со Швецией, откуда наша сборная 6-го утром в Англию вылетает, кстати, наши у шведов выиграли – 4:0. Так вот, Морозов сказал, что по-прежнему на тебя рассчитывает. Да еще ребята в твою поддержку письмо написали. Мы тут подумали, посоветовались с товарищами, и решили, что Егор Мальцев нужен советской футбольной сборной.

– То есть я смогу сыграть на чемпионате мира? – на всякий случай задаю уточняющий вопрос.

– Ну, мы, по крайне мере, надеемся.

– Николай Николаевич, вы не представляете, как вы меня обрадовали!

Все же изображать радость повторно на таких же эмоциях трудно получается. А тут еще и перед женой нужно будет показать свое актерское мастерство.

– В общем, пусть врачи и тренеры «Динамо» дадут нам свое заключение о твоей готовности, завтра они ждут тебя на утренней тренировке. Если все нормально – покупаем тебе на утро пятницы билет до «Хитроу», а оттуда доберешься до Мидлсбро, там же присоединишься к команде. Думаю, с твоим знанием Англии не заплутаешь.

– А что с «Челси», Николай Николаевич?

– Ах, эти… Обзвонились, честно говоря. Думают, что мы набиваем тебе цену, не отпуская в Англию, и задрали стоимость твоего контракта чуть ли не в два раза по сравнению с предыдущим. Ну мы тут подумаем еще над этим вопросом. Приоритет, сам должен понимать – сборная СССР.

Положив трубку, на цыпочках прокрался в спальню, где рядом с нашим ложем стояла детская кроватка.

– Кто там на ночь глядя названивал? – спросила тихо Ленка сонным голосом.

– Ряшенцев, из Федерации футбола. Ну все, Лисенок, пляши – мне разрешили присоединиться к сборной в Англии!

– Да ты что! Ой, как я за тебя рада, а то, бедный, исстрадался весь… Бли-и-ин, опять без тебя, значит? Сколько твой чемпионат мира идти будет? Около месяца? Что ж делать, будем с Лешкой ждать тебя, как семья декабриста…Что-то весь сон как рукой сняло, теперь фига с два уснешь… Ежик, ну ты чего, нашел тоже время… Ежи-и-ик!

Довольные оба жизнью, уснули мы далеко за полночь.

Глава 13

Скучал ли я по тебе, Лондон? Пожалуй, что да. Скучал по неторопливо отмерявшим столетия стрелкам на Биг-Бене, по чайному магазинчику старины Олдриджа, по пабу «Старый чеширский сыр» и его добродушному хозяину… По своим музыкантам, по неповторимой атмосфере клубов, где выступали легенды рок-н-ролла, и где мне же посчастливилось выйти на сцену… По ребятам из «Челси» наконец, хотя уж не знаю, испытывали ли они ко мне подобные чувства.

Понятно, что к иностранцам чопорные по своей природе англичане никогда не питали теплых чувств, тем более к советским гражданам. Ненависть к социалистическому строю даже не нуждалась в комментариях, тут было все заложено чуть ли не на генном уровне. Только вот многие рядовые британцы имели по этому поводу собственное мнение, даже несмотря на обработку со стороны подконтрольных властям печатных СМИ, радио и телевидения. Немало было и таких, кто плевать хотел на политику. Это касалось как пролетариев, заботящихся каждый день о хлебе насущном, так и представителей творческой интеллигенции.

Хм, интересно, а «битлов» с «роллингами» можно отнести к этой прослойке? Насчет интеллигенции не знаю, хотя все они вроде бы заканчивали какие-то учебные заведения, а вот к творчеству парни имеют самое непосредственное отношение. В спорте политизированность также не была слишком уж ярко выраженной, так что, к своему счастью, я вращался в кругах вполне нормальных, не пышущих злобой к Советскому Союзу людей. А иногда и вовсе симпатизирующих нашему политическому строю.

В аэропорту «Хитроу» меня вместе со старым знакомым Федуловым встречала парочка представителей «Челси». Одного я узнал, лицо второго было незнакомо. Первый выразил надежду, что руководству клуба и Федерации футбола СССР удастся решить вопрос с продлением моего контракта, второй согласно кивал, сжимая в сухонькой ручонке кожаный портфель. Его роль для меня так и осталась загадкой. Может, он в портфеле деньги таскает, собирался вручить их мне?

– Егор, очень, очень рад, что вы все же поможете нашей сборной на этом чемпионате мира! – заявил Федулов, когда мы, наконец, отделались от этой парочки.

– А уж как я рад, Леонид Ильич, вы бы только знали!

Говорил я совершенно искренне, я прямо-таки рвался в бой, тем более что тесты перед самым отлетом, проведенные с врачами и тренерами «Динамо», подтвердили мою вполне неплохую форму, хотя и обходившуюся без игровой практики целый месяц, с того самого памятного матча против бразильцев на стадионе им. Ленина.

– А вот и обещанный коньяк, – сказал я, извлекая из дорожной сумки, куда так же втиснул еще дома две пары бутс, заветную бутыль армянского 5-летней выдержки. – Помните, весной обещал проставиться за новость о рождении сына? Говорят, обещанного полгода ждут, ну я чуть раньше уложился.

– Ой, да ни к чему…

– Берите, берите, специально вам вез.

– Ну спасибо… А вы, наверное, проголодались с дороги, может, зайдем куда-нибудь подкрепиться? Я знаю тут неподалеку одно неплохое местечко, недорого можно посидеть. А после определим вас в отель на одну ночь, где вам забронирован номер, и следующим утром на поезде отправитесь в Мидлсбро. В обед уже будете на месте.

– Так ведь клуб мне арендовал жилье, я могу и там переночевать.

– Эх, это мы что-то не подумали… Ну тогда сами смотрите, где вам удобнее. Если решите переночевать дома – мы снимем бронь с номера… А вон и кафе, пойдемте, посидим там, перекусим. Кстати, вам валюты, наверное, поменяли не так много?

– Ну, уж заплатить за себя я в состоянии.

Во время перекуса Федулов поинтересовался, зачем я прихватил из Москвы свой «Gibson», на что получил ответ:

– Кто ж знает, Леонид Ильич, как сложится моя судьба после чемпионата мира… Говорят, «Челси» за меня предлагает очень большие деньги, совсем не лишние для СССР, так что не исключено – после турнира придется задержаться в Англии еще на сезон.

– Да, это вполне вероятно… Кстати, вот!

Мне был вручен прямоугольничек из плотной бумаги – билет на завтрашний поезд до Мидлсбро, отправлявшийся в 8.55.

– И вот еще деньги, купите билет на автобус до Дарэма. Он расположен на полпути между Мидлсбро и Сандерлендом, там в Грей-колледже обосновалась наша сборная. Сам Гранаткин выбирал… Егор, только, прошу вас, не проспите! Надеюсь, мне не нужно будет звонить вам в 7 утра, у вас есть будильник?

– Вроде был… А знаете что, лучше позвоните, на всякий пожарный, как говорится.

Покинув кафе, мы с ним распрощались, и я тут же прошествовал к красной кабине таксофона. С кого начать? Олдхэм, кстати, должен был уже вернуться из заокеанского турне с «роллингами».

На мое счастье, продюсер в этот обеденный час оказался дома.

– Эндрю, привет!

– Егор?! Привет, ты откуда звонишь?

– Из таксофона неподалеку от аэропорта «Хитроу».

– Господи Иисусе, ты прилетел в Лондон?! Я не верю!

– А придется, – усмехнулся я. – Но я проездом на один день, завтра утром уезжаю в Мидлсбро, меня там советская команда ждет. А этот вечер хотел провести в кругу друзей. Ты как смотришь на то, чтобы культурно отдохнуть в заведении старины Руперта Адамса-младшего?

– Оу, «Старый чеширский сыр»! Там отличная еда, и выпивка что надо – это я прекрасно помню! Во сколько встречаемся?

– Давай часов в 7 вечера, я хоть немного передохну с дороги.

Так, с одним договорились. Теперь набираю Диану… Блин, нет вообще никого дома. Так, ладно, листаем блокнотик дальше…

– Люк, привет!

Далее последовало повторение нашей беседы с Олдхэмом. Выяснив, что все музыканты моей группы в Лондоне, назначаю общий сбор все в том же пабе в то же время.

После этого прикинул, как говорится, хрен к носу. Если гулянка удастся, то от моей валюты останутся жалкие крохи. Рассчитывать на доброту Руперта я не собирался, хотя тот и заявил когда-то, что для меня жратва и выпивка бесплатно. Мои гости в этом контексте не упоминались, а угощать сегодня собирался я. Гулять так гулять – широкая русская душа требовала отрыва.

Но сначала наведаемся к старине Олдриджу. Надо же все-таки узнать, как Хью себя чувствует, какие у него впечатления остались от СССР… А то ведь как один раз встретились накануне фестиваля – и после этого я видел его только на трибуне.

Джонатан Хью Олдридж оказался на рабочем месте, за прилавком своего магазинчика, пахнувшего чайным разнотравьем. Мое появление вызвало у старика всплеск положительных эмоций. Впрочем, надолго за стаканом чая с традиционным овсяным печеньем я засиживаться не стал, нужно было еще заглянуть на автостоянку, а затем на квартиру, которую мне все еще снимал клуб.

Мой «Austin-Healey Sprite Mk II», живой и невредимый, по-прежнему был припаркован в углу автостоянки. Брать его на сегодня смысла не было – вечером ожидалась попойка, а с утра уезжать в Мидлсбро. Но я все же не удержался, дал поработать двигателю на холостом ходу.

Ключ я оставлял у престарелой соседки, которая постоянно сидела в своей 2-комантной квартирке. Надеюсь, миссис Палмер не окочурилась за время моего отсутствия… И тут повезло – старушка была жива и дома. Отворив дверь на ширину цепочки, и подслеповато щурясь, она долго пыталась припомнить, кто такой Егор Мальцев, прежде чем память к ней все-таки вернулась.

– А-а, Егор, – прошелестела она. – Давненько тебя не было. А ключ от твоей квартиры все еще у меня в комоде лежит. Сейчас принесу.

Так и не сняв цепочку, она удалилась вглубь своего не такого уж и большого узилища, а я терпеливо прождал пару минут, пока она найдет мой ключ. Наконец появилась бабуленция и трясущимися пальцами вручила мне отмычку от моей двери. Квартира встретила меня легким запахом затхлости и налетом пыли. Н-да, за месяц моего отсутствия сюда точно не ступала нога человека, хотя домработница и была прописана в прежнем контракте.

Неожиданно во мне взыграло желание вместо валяния на кровати устроить небольшую уборку. Первым делом я заменил отдающее сыростью постельное белье на свежее, затем взялся за протирание пыли и мытье полов, используя старую майку. Через час с гордостью взирал на плоды своего труда. Ничего так, сгодится.

А теперь можно подключить гитару к любимому комбику и поиграть в свое удовольствие. У меня в голове уже складывайся новый альбом для группы «S&H», жаль, что времени совсем нет, завтра уже нужно выдвигаться в расположение сборной. Ну может быть после чемпионата мира получится как-то задержаться. А если вопрос с моим контрактом с «Челси» решится положительно – то и вообще переживать не о чем.

Между тем время приближалось к шести вечера. Не без сожаления отставив в сторону инструмент, принялся собираться. Главное – деньги не забыть, сегодня я угощаю. Данный факт грозит мне остаться без гроша. Но главное, что билет на поезд у меня уже на руках, так что могу почти все до цента оставить в пабе, лишь мелочь прикарманить на проезд до вокзала Кингс-Кросс, откуда без пяти девять отправится в сторону Мидлсбро мой состав.

В целях призрачной экономии добрался до Флит-стрит не на черном кэбе, а на красном даблдекере знаменитой марки «Routemaster», которая будет функционировать, если память не изменяет, до начала XXI века. То еще чудовище, с двумя открытыми площадками, но все же и в этом есть некоторая прелесть. Вот что мне нравилось у этих ребят – это приверженность традициям, доходящая, впрочем, иногда до карикатурности. Одни гвардейцы в медвежьих шапках чего стоят!

Посиделки удались! Учитывая, что спиртное в этот вечер все-таки было за счет заведения, мы вшестером, оккупировав как раз средних размеров столик, засиделись почти за полночь. Нам было друг другу о чем рассказать. Прежде всего, я расспросил Эндрю о заокеанском турне.

– Скажу честно, до уровня «The Beatles» по популярности в Штатах мы еще не дотягиваем. Хотя именно твоя вещь «Satisfaction» у янки шла на ура, нас с ней даже заставили выступить на канале «ABC» в программе «American Bandstand» у Дика Кларка.

Название программы и имя ее ведущего не вызвали у меня никаких ассоциаций, но я со значением приподнял бровь, скривил губы и кивнул, как бы соглашаясь с тем, что «роллинги» удостоились серьезной чести.

У моих же ребят пока с концертами дела шли не слишком здорово ввиду месячного отсутствия Олдхэма, да и моего тоже – все-таки поклонники привыкли видеть меня лидером нашей группы.

– Егор, я искренне надеюсь, что после чемпионата мира «Челси» тебя переподпишет и мы продолжим наше сотрудничество, – с самым серьезным видом сказал Эндрю. – Конечно, на гастроли по Штатам с группой я не претендую, учитывая, что твои советские боссы наверняка не дадут разрешения, да и клуб вряд ли так надолго отпустит, но в Соединенном королевстве нам предстоит еще немало сделать.

– Как говорят у нас в России – не говори гоп, пока не перепрыгнешь. Или еще вариант: хочешь насмешить Бога – расскажи ему о своих планах.

– О, эта поговорка и у нас в ходу!

– А, ну тогда ты понимаешь, о чем я. В общем, Эндрю, я и сам бы не против продолжить завоевание не только Британии, но и съездить всей группой в те же Штаты. Но, к сожалению, лично от меня здесь зависит далеко не все. Да ты и сам это доходчиво только что объяснил. Так что давай сначала я отыграю на чемпионате мира, а затем, если с «Челси» все сложится – подумаем и о развитии музыкальной карьеры. Либо мне придется развивать ее в СССР, но мне в таком случае просто жаль своих парней. Они-то в Союз не поедут за мной…

Я окинул взором свою притихшую компанию, прислушивавшуюся к каждому моему слову.

– Или как, махнете в «обитель зла»? – с хитрой улыбкой поинтересовался я у музыкантов.

– Ну а что, мне в Москве понравилось, – хмыкнул «Гризли». – Конечно, жить в России постоянно не хотелось бы, особенно вашими жуткими зимами, о которых столько рассказывают, но на несколько теплых месяцев мы могли приезжать в твою страну. Да и девушки у вас… симпатичные.

Он в свою очередь глянул в сторону остальных участников «S&H», из которых только Юджин отвел взгляд в сторону.

– Нашего скрипача родители все еще держат при себе, – хмыкнул Люк, дружески так хлопнув Юджина по плечу, что того перекосило.

– Ничего подобного, – выдавил из себя тот. – Я уже вполне самостоятельный. И вообще хотел снимать отдельную квартиру.

– Ну-ну, может, еще и девчонку себе заведешь? – снова ухмыльнулся наш барабанщик. – Вон Диана пока без парня, чем не вариант? Из вас получилась бы неплохая пара.

– Сейчас кто-то у меня получит кружкой по слишком умной голове, – пригрозила гитаристка. – Дайте лучше кто-нибудь сигарету, а то мои закончились.

– Кстати, Эндрю, а что там с нашим Фондом? – вдруг вспомнил я. – Как там дела у Маргарет?

– О, черт, я же хотел тебе отчитаться, да из головы вылетело, – хлопнул себя по лбу Олдхэм. – Фонд на данный момент собрал более 500 тысяч фунтов, вполне достаточную сумму мы перечислили на лечение Маргарет, остальное понемногу распределяем между другими детьми, страдающими полиомиелитом.

– Отлично! А ты вообще давно с ней связывался?

– Да вот только по возвращении из Штатов. Пишет сейчас книгу о новых похождениях своего кота Таффи – тираж первой книги практически весь разошелся.

Так и досидели до полуночи, когда уже кроме нас в пабе почти никого не осталось, да и хозяин заведения то и дело кидал взгляд на висевшие в углу часы, что не укрылось от моего внимания.

Руперт лично провожал нашу компанию на выход. Напоследок, пожимая мне руку, он сказал:

– Егор, я рад, что турнирная сетка развела наши сборные. Не хотелось бы болеть против тебя.

– Так ведь можем в финале схлестнуться, – слегка заплетающимся языком ответил я.

– Думаешь, Россия или Англия смогут дойти до финала?

– Почему нет?

– Ну, ты не обижайся, но наши еще могут побороться за «Нику», а вот ваша команда – вряд ли.

– А вот это мы, Руперт, еще посмотрим!

Я обворожительно улыбнулся, хлопнул его по плечу и покачивающейся походкой вышел на свежий воздух, догонять товарищей. Еще раз попрощавшись с ними, я упал на заднее сиденье такси, благо что в пабе оставил не все свои сбережения, назвал адрес и отрубился. Очнулся только от того, что таксист трепал меня за плечо:

– Эй, мистер, мы приехали!

Уф, надо же… Хорошо, что не обчистил мои карманы, а то ведь мог бы и воспользоваться невменяемым состоянием пассажира, выбросив его у подъезда. Хотя, насколько я помнил из опыта двух своих жизней и рассказов тех, кто пожил в Лондоне, настоящие столичные таксисты (а не те гастарбайтеры, что понаехали в 21 веке) считают себя чуть ли не аристократами и обворовать клиента для них – вещь неприемлемая.

На автопилоте добрался до постели, а в пять минут восьмого меня разбудил телефонный звонок. Звонил Федулов.

– Егор, вы уже на ногах?

– Теперь да, Леонид Ильич, – просипел я, чувствуя, как земля – вернее пол – уходит из-под ног.

– Что у вас с голосом? Часом, не заболели?

– Хм… Можно и так сказать.

– Что-то серьезное?

– Э-э-э, нет-нет, просто холодненького молока вчера на ночь попил.

– А-а, понятно… Советую прополоскать горло раствором соды с солью. Еще успеете до отъезда на вокзал.

Понятно, что ничего я полоскать не стал. Не без сожаления оставив гитару в квартире до лучших времен, я сдал ключ миссис Палмер, а затем кое-как добрался до Кингс-Кросс. Голова раскалывалась, и перед посадкой на поезд я не удержался, купил пару бутылок охлажденного золотистого «Classic English Pale Al». Не удержавшись, одну тут же откупорил, привычным движением сорвав крышку об угол металлического перильца, и принялся жадно вливать в себя пенный напиток. Ух, хорошо!

Вторую бутылку я приголубил уже в поезде, напоминавшем нашу электричку, только не с деревянными, а мягкими сиденьями. После этого, нацепив на глаза темные очки, я пару часиков вздремнул, а после обеда оказался в Мидлсбро. В бытность игроком «Челси» в эти края судьба меня не заносила, поскольку местный клуб выступал в низшем дивизионе, так что в городе я был впервые и на вокзале первым делом купил дешевую брошюрку с описанием Мидлсбро. На сегодняшний день это был город-графство, расположенный на южном берегу реки Тиса в графстве Северный Йоркшир, с населением около полутора сотен тысяч жителей.

Тут же, на вокзале, прибывающих встречал, а отбывающих провожал герб города, в который было вписано слово «Erimus». Вроде бы латынь, на этом языке я мог расшифровать отдельные слова и даже фразы вроде «In vino veritas, in aqua sanitas». Но в данном случае моих познаний в латыни явно не хватало, чтобы перевести это загадочное слово.

Впрочем, ответ обнаружился в брошюре. Там этот девиз переводился как «Мы будем», он был выбран в качестве девиза Мидлсбро в 1830 году, чтобы показать волю города расти. Населенный пункт являлся крупным индустриальным центром, а чуть ли не главной его достопримечательностью является заменитель парома – транспортировочный мост. Его открытие случилось аж 7 октября 1911 года, и главным действующим лицом на этом мероприятии был внук королевы Виктории принц Артур. Ну еще и ратуша с часовой башней, а остальные достопримечательности вряд ли были достойны внимания заезжих туристов.

Впрочем, любоваться ими вживую мне недосуг. Поскольку советская команда базировалась на полпути между Мидлсбро и Сандерлендом, где нам предстояло играть второй матч группового турнира против итальянцев, пришлось предпринять еще один марш-бросок в Дарэм, отнявший около часа. К моменту появления в стане сборной я чувствовал себя практически безупречно, мой внешний вид ничем не выдавал причастности к вчерашним посиделкам. Ну, это мне так казалось.

Грей-колледж оказался тихим, укромным уголком древнего городка с живописными таинственными замками и узкими, разбежавшимися по холмам улочками, хранившим монастырское спокойствие. В этой тишине, нарушаемой разве только щебетанием лесных птах, и обосновались наши футболисты, в распоряжение которых был предоставлен местный гимнастический комплекс, включая вполне качественное футбольное поле с трибуной и гаревой дорожкой вокруг зеленого прямоугольника газона.

В данный момент игроки в тренировочной форме как раз неторопясь покидали студенческий кемпинг, выделявшийся среди других зданий более современными формами, и двигались в сторону этого самого поля с дорожкой. Первым меня увидел Йожеф Сабо.

– О, глядите, кого это к нам занесло! Сам Егор Мальцев!

И даже сделал легкий реверанс, сопровождавшийся ухмылками других футболистов.

Все-таки киевляне в сборной выделялись своим говнистым характером, как я успел заметить в последних своих играх за национальную команду. Такое чувство, что уже тогда из них перло неприятие «москалей», ярким представителем которых я считался. Хотя тот же Сабо, как я помнил, после того, как его поперли из Киева, продолжил карьеру не где-нибудь, а в московском «Динамо».

Я же решил отделаться так же шуткой, но не столь ядовитой.

– Здравия желаю, товарищи футболисты! Как настроение? Готовы побеждать в каждом матче?

На лицах ребят стали расползаться улыбки. А спустя несколько секунд я оказался в окружении наших футболистов.

– Спасибо, мужики, что словечко за меня замолвили, – напомнил я о письме.

– Да ладно, – с улыбкой махнул рукой Яшин, – отработаешь на поле.

– Мальцев! – услышал я голос Морозова. – Ну наконец-то добрался! Как жив-здоров?

– Вашими молитвами, Николай Петрович.

– Так, ну-ка, дыхни… Ты чего, пил, что ли?

Ну вот почему я не озаботился купить на вокзале или где-нибудь по пути жвачку? Пришлось делать виноватое лицо:

– Да вчера со знакомыми немного вечером посидели, отметили встречу… Так-то я в полном порядке, Николай Петрович, зуб даю!

– Ты зубами-то раньше времени не разбрасывайся, пригодятся еще! И кстати, – понизил голос Морозов, – тут нам придан советник министра спорта СССР, пока на глаза ему лучше не попадайся, то еще фрукт. А то тоже вдруг учует запашок – проблем не оберешься… Так, бутсы не забыл? Молодец. Тренировочную форму тебе Васильич выдаст, а потом и игровую в двух комплектах. Он же тебя поставит на довольствие и покажет комнату, где будешь жить. Лева, ничего, если с тобой поселю?

– Да без вопросов!

– Ну тогда заселишься к Яшину. Он у нас курилка еще тот, к нему никого не подселяем, а Яшина уже не исправишь. Это на Банишевского я еще могу прикрикнуть, тот пока стесняется в открытую дымить… Получается, для тебя кровать держали, все равно больше свободных номеров нет. Кстати, будешь играть под 19-м номером.

Я пожал плечами, хотя не отказался бы от 10-го или 11-го.

– На тренировку пока не приглашаю, завтра с утра вольешься в команду. Пока отдыхай, приводи себя в порядок, а утром в семь подъем – и легкая пробежка вокруг поля. Ну, с режимом тебя тоже Васильич познакомит, на то он и администратор. Все, пока, мне ребят тренировать надо.

Обосновавшись в прокуренном номере, я принял душ, переоделся в трико, и отправился поглядеть на тренировку сборной СССР. Ребята гоняли «квадраты», а вратари занимались отдельно. Банников, Яшин и Кавазашвили по очереди вставали в ворота, а другие два вратаря лупили по мячу, пытаясь пробить своего коллегу.

Между делом выяснил состав команды, которую тренировали Николай Морозов и Юрий Золотов. В принципе, он мало отличался от того, что засел в моей памяти, хотя всех поименно, признаться, я не помнил. На вратарской позиции играли Виктор Банников, Лев Яшин и Анзор Кавазашвили. Семеро защитников: Владимир Пономарев, Валентин Афонин, Альберт Шестернев, Муртаз Хурцилава, Василий Данилов, Леонид Островский и Виктор Гетманов.

В полузащите играли Йожеф Сабо, Валерий Воронин, Георгий Сичинава, Слава Метревели, Виктор Серебряников и Алексей Корнеев. Атакующую линию помимо меня, балдевшего на скамейке, составляли Галимзян Хусаинов, Анатолий Банишевский,

Игорь Численко и два Эдуарда – Стрельцов и Маркаров.

– Здравствуйте, вы Егор Мальцев, верно?

Русский подсевшего ко мне незнакомца был далеко не идеален, но я его понимал.

– Я Джордж Скенлан, работаю с советской сборной в качестве переводчика, – представился тот.

– А, ну со мной-то можно и на английском разговаривать. Хотя, если у вас есть желание попрактиковаться в русском…

– О да, это великий язык, язык Пушкина и Толстого…

– Чехова и Достоевского, Лермонтова и Есенина, – продолжил я. – Как-то ваш Шекспир одиноко смотрится на их фоне.

Наверное, моя шутка показалась Джорджу немного обидной, судя по выражению его лица, поэтому я тут же вспомнил про Мильтона, лорда Байрона, Свифта, Бернса, Диккенса и Оруэлла.

– О, вы читали его «1984-й»? – оживился Скенлан. – Как вы думаете, в будущем нам грозит такое тоталитарное общество? Вы согласны с тем, что политика не должна вмешиваться в частную жизнь человека ни при каких обстоятельствах?

– Давайте лучше поговорим о чем-нибудь другом, – сказал я, памятуя, что этот роман Оруэлла в СССР подвергался цензуре и одно время был даже запрещен, в бытность Лозовым я читал его в каком-то самиздатовском варианте. Хотя сейчас, при новом курсе партии, вероятно, дело обстоит по-другому, но все равно вступать на скользкую дорожку мне не хотелось. – Например, что сегодня на ужин?

– Ужин? – осекся собеседник. – Ах, ужин… Честно говоря, я еще не знаю, там возле столовой на стене должно висеть меню.

– Ну так пойдемте ознакомился! Тем более что тренировка вроде бы заканчивается, а ужин через тридцать минут, если я ничего не путаю.

После довольно плотного перекуса у игроков наступило личное время, командное собрание, как объявил Морозов, состоится завтра утром, так что вечером можно расслабиться. Впрочем, особых развлечений здесь не имелось; разве что книгу почитать, шары по бильярдному столу покатать да переброситься в картишки. Я, Алик Шестернев, Галимзян Хусаинов и Игорь Численко решили оторваться в преферанс, уединившись за столиком в комнате отдыха.

– Алика хрена с два обыграешь, – пробурчал Численко, когда сдавали карты.

– А ты старайся, – усмехнулся Шестернев. – Так, по сколько скидываемся? По пять или десять пенсов? Ладно, давайте по пять.

Он и в самом деле оказался настоящим королем преферанса, после нескольких туров его выигрыш составлял 60 пенсов, и первым взбунтовался Численко.

– Так, хорош, эдак он нас до трусов разденет! Алик, совесть бы поимел, хоть бы раз поддался. Уж лучше я буду в шахматы играть.

– А может, Егор нам на гитаре что-нибудь сыграет? – предложил слывший меломаном Хусаинов.

– Да я-то не против, только где здесь гитару взять?

– О, это мы сейчас организуем.

И впрямь организовал, уже через три минуты вернувшись со взятым напрокат довольно приличным инструментом модели «Guild». Голимую попсу исполнять не хотелось, на английском тоже, лучше спеть что-нибудь душевное, под стать розовеющему за окном закату, навевавшему лирическое настроение. Начал с «Музыканта» Никольского, потом исполнил его же «Мой друг…», а под занавес, не удержавшись – «Я не люблю» Высоцкого. Причем так и объявил, заявив, что это совсем свежая вещь Володи, которую он мне спел чуть ли не первому.

– Вещь! – прокомментировал Эдик Стрельцов, когда смолк последний аккорд.

Я-то прекрасно помнил, что стихотворение «Я не люблю», которое было переложено на музыку, родится у Высоцкого в 69-м. То-то для Семеныча будет удивлением, когда ему предъявят еще ненаписанную им песню. Тем более что слушателей заметно прибавилось, на звуки гитары и моего скромного вокала подтянулись и футболисты, и тренеры с администраторами, а также тот самый советник министра спорта СССР по фамилии Киселев, выглядевший довольно грозно. Вон уже слова и аккорды просят переписать, теперь точно в Союзе зазвучит на три года раньше своего настоящего появления на свет.

Утром, как и было обещано, после пробежки и завтрака состоялось командное собрание. И тут-то меня ждал неприятный сюрприз. За столом сидели хмурые Морозов и Киселев, а перед ними лежал свежий номер «The Guardian», на который я поначалу не обратил внимания. Все прояснилось с началом собрания, когда Морозов предоставил слово Киселеву.

– Товарищи, мне неприятно об этом говорить, но один из наших футболистов повел себя так, как не должен себя вести человек, представляющий за границей, тем более в капиталистической стране советский спорт. Мальцев, встаньте, пожалуйста.

Я с непонимающим видом и под такими же недоумевающими взглядами ребят поднялся, лихорадочно соображая, в чем меня собираются обвинить.

– Вот, пожалуйста, свежий номер английской газеты, полюбуйтесь на нашего героя.

С этими словами Киселев открыл разворот, и я вполне четко увидел себя, жадно высасывающего прямо из бутылки «Classic English Pale Al». Сука! Гребаные папарацци!

– Что, Мальцев, не терпелось? Тут еще ваши похождения в каком-то пабе описываются, в результате чего, как пишет автор, появилось похмелье и желание выпить прямо на людях. И после этого, вы думаете, мы спустим все на тормозах? Да вас… да вас в прежние годы к стенке бы поставили!

– Свободу Анджеле Дэвис! – вырвалось у меня против моей воли.

– Чего?

– Я говорю, больше такого не повторится.

– Ах, не повторится… Здесь, Мальцев, не детский сад, чтобы верить на слово. И то, поздно уже, опорочил звание советского футболиста. Вы коммунист? Еще комсомолец? Кто у нас комсорг команды? Попрошу рассмотреть поведение футболиста Мальцева и решить вопрос с его пребыванием в рядах Ленинского комсомола. А Николай Петрович, я уверен, еще подумает, нужен ли нашей сборной такой, с позволения сказать, футболист. Я закончил, продолжайте, товарищ Морозов.

Глава 14

В общем, все собрание я просидел с пылающими ушами, желая только одного – быстрее бы все это закончилось. Как назло, Петрович, обычно не располагающий к долгим выступлениям и накачкам, не иначе опасаясь «смотрящего» из Минспорта, минут тридцать парил нам мозги, как важно не уронить честь советского футбола, что мы лучшие футболисты страны, какая ответственность возложена на нас…

Хоть бы пару фраз про тактические схемы сказал. Зато в финале своего выступления уже порядком осипшим голосом добавил:

– Что касается Мальцева… Мы перед собранием посоветовались, – быстрый взгляд на Киселева, – и решили, что отчислять нарушителя режима нецелесообразно, замену ему мы уже все равно не найдем, окончательная заявка команды подана в оргкомитет чемпионата мира. Пока Мальцев побудет в числе запасных, и вполне может быть, что вообще не появится на поле. Приоритет мы отдаем игрокам, которые режим не нарушают.

Тут я вспомнил вычитанные в газетах и интернете истории, как «не нарушали» режим эти самые игроки. Как они вчерную упились в гостиничном баре после проигранного матча за третье место португальцам, да и между играми успевали пропустить по стаканчику-другому крепкого напитка. Я уж не говорю о курильщиках, самым злостным из которых был многоуважаемый мною Лев Иваныч – тот вообще дымил в открытую и плевать хотел на всех и вся. Но видно, перед куратором пришлось устроить показушную «порку» молодому футболисту, и я Петровича не осуждал, на его месте так поступил бы каждый тренер.

– И я попрошу, – добавил с места Киселев, – провести комсомольское собрание, на котором нужно поставить вопрос об отчислении Мальцева из рядов ВЛКСМ.

Вот сука, он что, не в курсе, что я как бы внебрачный сын Шелепина?! Или эта фишка уже не прокатывает? Жалко, а то я уже и сам начал было верить в собственную неуязвимость.

– Кстати, отныне и до окончания нашего выступления на чемпионате мира – никакого общения с западной прессой, – заключил Киселев. – Английские газетчики уже проявили себя во всей красе, и мы сделали соответствующие выводы.

– Егор, ты в голову особо не бери, – принялся утешать меня Яшин, когда мы выходили из зала, где проходило собрание. – Может, еще и не отчислят из комсомольцев. Им просто нужно устроить показуху, ты ж сам понимаешь.

Я-то понимал, только мне от этого было не легче. Да Бог с ним, с комсомолом, потом можно восстановиться, учитывая мои заслуги на ниве создания тех же патриотических песен. Куда больше меня волновал факт, что я могу на этом чемпионате мира вообще не появиться на поле. Для меня это станет настоящей катастрофой. Хватит ли после этого моральных сил ждать еще четыре года? Да и не факт, что хватит и физических, все-таки футбол – достаточно травмоопасный вид спорта, в чем мне уже пришлось убедиться на собственном опыте.

На пути к тренировочному полю еще несколько ребят пытались меня утешить, а перед ужином было устроено собрание команды, уже без тренеров, которое проводил наш капитан Альберт Шестернев. Рядом с ним за столом сидел комсорг сборной Алексей Корнеев, за все время выступления Шестернева, как показалось, ни разу не поднявший глаз, словно бы разбирали его поведение, а не мое.

– Конечно, такой поступок не красит советского футболиста, – между тем с самым серьезным видом вещал Алик. – Тем более, как правильно заметил сегодня утром товарищ Киселев, в капиталистической стране, где нужно, как говорится, держать ухо востро. Поэтому мы обязаны как-то отреагировать. Какие будут предложения, товарищи?

– Предлагаю на первый раз объявить выговор по комсомольской линии, – выкрикнул со своего места Численко, чья лопоухость почему-то в этот момент прослеживалась особенно ярко.

– Еще предложения будут?

– Давай выговором обойдемся, чего парня-то топить, – с ленцой добавил Яшин.

– Еще? Нет? Ну что ж, раз больше никто высказать не хочет, предлагаю членам ВЛКСМ проголосовать, – подытожил Альберт. – Пять голосов, то бишь единогласно. Давай, Леша, составляй там по форме все как надо, а наши комсомольцы распишутся.

Когда под самопальным документом была поставлена последняя подпись, все чуть ли не трусцой отправились в столовую. А у меня будто камень с души свалился. Но я тут же себя одернул – сохранение членства в ВЛКСМ виделось отнюдь не самой насущной задачей, на первое место я ставил участие в чемпионате мира. Причем самое непосредственное, с выходом на поле, а не сидением на скамейке запасных. Тут ведь еще действует пещерная система, когда по ходу матча замены не допускаются, так что с таким же успехом не попавший в заявку на матч игрок может сидеть на трибуне, лузгая семечки. Этой участи мне совершенно не хотелось, но тут от меня уже мало что зависело. Либо ждать, пока Морозов не изменит своего решения, либо надеяться, что кто-то из игроков основы – причем желательно моего амплуа – получит травму. Тогда уж у Петровича, я надеялся, появится железный аргумент ввести меня в состав.

После ужина погоняли с Банишевским шары. В бильярд я последний раз играл даже и не вспомню когда, по-моему, еще в прежней жизни, да и тогда-то не считал себя мастером. Играли на интерес в виде спичек, я две партии выиграл и три проиграл – Толик оказался тоже не мастером. Известный меломан Хусаинов заикнулся насчет еще одного небольшого концерта вроде вчерашнего, но я сослался на неважное настроение. Это был как раз тот случай, когда я не отказался бы пропустить стаканчик-другой чего-нибудь покрепче. Но теперь каждое мое действие будет рассматриваться под микроскопом, и Боже меня упаси где-нибудь накосячить.

Словно искупая свою вину, на тренировках я пахал как проклятый. То и дело ловил на себе сочувствующие взгляды наших футболистов, да и Морозов со своим помощником просили меня не переусердствовать, чтобы оградить от ненужной травмы.

Тем временем приближался день нашей первой игры на чемпионате мира против сборной КНДР. В той реальности мы их уделали – 3:0, правда, состав оказался несколько иной. Если я ничего не путаю, то изменений было два: отсутствовали Поркуян и Малофеев, которых заменили я и Стрельцов. Насколько были правы тренеры – покажет игра, но я-то точно помнил, что Поркуян стал лучшим бомбардиром сборной на «мундиале», да и Малофеев отличался забитыми голами. То есть мы с Эдиком должны сыграть как минимум не хуже. Вот только меня-то на поле выпускать пока не планируют, так что еще неизвестно, насколько равноценной получилась замена.

11 июля на стадионе «Уэмбли» состоялся матч открытия между сборными Англии и Уругвая. Мы всей командой смотрели игру в черно-белом изображении в холле нашего кемпинга. Британцы с южноамериканцами сгоняли нулевую ничью. Какое-то время уделили обсуждению перипетий игры, после чего тренеры нас разогнали по комнатам. Перед завтрашней встречей с корейцами нужно было хорошенько выспаться. Хотя меня на игру не ставили, но я покорно рухнул в кровать. Сон не шел. Яшин тоже не спал, он молча курил, в темноте во время каждой затяжки вспыхивал красноватый огонек. Подумалось, хорошо, что форточка открыта, а то бы я тут угорел. И так вон с Банишевским после тренировки мячи таскаем, а тут еще как молодого и не имеющего якобы права голоса в приказном порядке подселили к Иванычу, который смолит безбожно. Но ведь молокосос вроде меня вряд ли станет что-то возражать по этому поводу.

Утро началось с легкой пробежки, затем попинали мячик, а после завтрака Морозов зачитал состав на сегодняшнюю игру. Яшина, как объяснил Петрович, решили приберечь до следующей, более важной игры с итальянцами, поэтому место в воротах займет Анзор Кавазашвили. В защите играют Владимир Пономарев, Альберт Шестернев, Муртаз Хурцилава и Леонид Островский. В полузащиту отрядили Сабо, Сичинаву и Численко под нападающим, а атакующее трио составили Стрельцов, Банишевский и Хусаинов. То есть Стрелец в центре, Хусаинов утюжит левую бровку, а Банишевский мою, правую. При этом в обязанности обоих входит и смещение в центр, в целях помощи выдвинутому вперед форварду.

– Николай Петрович, а что с тактикой? – поднял я руку.

– А что с ней не так?

– Ну помните, когда-то отрабатывали и искусственный офсайд, и тотальный футбол… А то здесь мы даже на тренировке почему-то не обкатываем эти элементы.

– А, вон ты о чем… Насчет этого, Егор, не переживай, мы приберегаем тактические новинки до решающих матчей. Думаю, на групповом этапе обойдется малой кровью, а там посмотрим. На тренировках, ты верно заметил, мы эти элементы не отрабатываем, сам видел, хоть один иностранный журналист – да отирается возле поля. И стараемся поменьше о них говорить, потому что даже у стен иногда бывают уши. Всем все понятно? Тогда отдыхаем, набираемся сил перед вечерней игрой.

Я тоже буду набираться. Решил на игре проораться как следует, хоть как-то поучаствовать. И остальных запасных принялся настраивать, мол, сядем рядком на трибуне, и будем орать, что есть мочи.

– А может, плакат нарисуем? – предложил Афонин.

– А что, можно, – согласился я. – Что-нибудь вроде «Шайбу-шайбу!»

– Не хватает вам творческого подхода, – присоединился к обсуждению Яшин. – Ну что это такое – шайбу-шайбу… Это можно и покричать, а написать лучше уж на английском что-нибудь вроде «USSR – forward to victory!»

Гляди-ка, а Яшин английским более-менее владеет. Может быть, лозунг и не требует большого знания языка Шекспира, но сформулировал Лев Иваныч правильно.

– А что, нормально, – поддержал я прославленного вратаря. – Теперь дело за большим листом ватмана, гуашью и плакатным пером.

Опыт рисования плакатов у меня хоть небольшой, но имелся, как-то студенту Алексею Лозовому пришлось подрабатывать в сельском клубе, помогать приехавшему на заработки из города художнику-оформителю. Тот и посвятил меня в кое-какие тонкости оформительского мастерства, показав, как правильно работать с гуашью и плакатными перьями.

Мне, как свободно владеющему английским, выдали небольшую сумму и отправили на приданном сборной седане «ROVER» в Мидлсбро вместе с переводчиком Джоржем Скенланом, искать магазин канцелярских принадлежностей. Хотя, думаю, я бы обошелся и без него, потому что Скенлан был не местный, и так же руководствовался методом «язык до Киева доведет».

Как бы там ни было, наша поездка завершилась успешно, и к вечеру плакат был готов. К тому времени Скенлан уже перевел нашим футболистам и тренерам содержание английских газет, где упоминался предстоящий матч и вообще советская сборная. «Daily Express», например, выдала заголовок: «Русским беспокоиться нечего!» Приехавший на базу сборной Гранаткин, потрясая газетой, заявил:

– Поменьше шапкозакидательских настроений, товарищи! Эта сборная КНДР – та еще «темная лошадка». Так что настраиваемся, ребята, по полной программе… А-а, Мальцев! Слышал я про твои похождения. Ты что ж это, Егор, режим нарушаешь?! Нехорошо! Давай-ка заканчивай с этим, берись за ум.

Выслушивал я наставления с покаянным видом. Не тот случай, чтобы прекословить вице-президенту ФИФА.

А за два часа до игры мы все загрузились в прибывший за нами автобус, и еще спустя тридцать минут входили под своды стадиона «Эйрсом Парк».

Ну, своды – это громко сказано. Сам стадион вмещал чуть более 26 тысяч зрителей, и конструкция выглядела довольно обветшалой, хоть организаторы чемпионата мира и попытались придать ей некий лоск. Ну да ладно, главное – чтобы поле было в приличном состоянии. А оно соответствовало всем принятым на тот момент нормам, в этом я убедился лично, побродив по короткостриженому газону. Те, кто не принимал участия в игре, все же зашли в раздевалку, напутствовали товарищей после того, как их до нас напутствовали Гранаткин и появившийся вместе с ним Ряшенцев – с ними мы столкнулись в коридоре, и я выслушал свежую порцию упреков в не красящем советского футболиста поведении. В общем, пожелали ребятам хорошей игры. Ну что ж, теперь дело за теми, кому предстоит сегодня защищать честь страны на футбольном поле. Надеюсь, обойдется без сюрпризов.

Мы заняли стоячие места за воротами северокорейской команды, справедливо ожидая, что наши будут чаще атаковать, причем с первых минут, и наши крики вкупе с плакатом поддержат их атакующий порыв. Оказалось, что не мы одни болели за советскую сборную. В одном из секторов обосновалась целая группа консульских, представители торгпредства, в своей ложе нахохлились журналисты, среди которых я узнал вполне еще не старого Льва Филатова. Остальных, честно, не признал. У наших болельщиков тоже имелась пара самодельных плакатов, так что свою команду в обиду мы не дали. Тем более что азиатских лиц на трибунах практически не наблюдалось, а лояльные английские болельщики аплодировали и тем, и другим, придя просто посмотреть на красивый футбол.

Наверное, свою лепту мы внесли, но думается, что и без нашего участия советская команда одержала бы победу. Во всяком случае, Банишевский и Стрельцов, забив по голу в каждом из таймов, обеспечили нашей команде первый успех на чемпионате мира. В реальности Лозового, помнится, счет матча был – 3:0, но, в сущности, голом больше, голом меньше… Главное, что победили!

То ли дело итальянцы! В прежней реальности, помнится, благодаря голу Численко мы парней с Апеннинского полуострова уделали – 1:0. Учитывая мое влияние на современность, в том числе на нынешний состав, все могло сложиться совсем иначе, причем не в нашу пользу, а мне этого ой как не хотелось!

В Сандерленд отправились на том же автобусе, не забыв прихватить принесший нашей сборной в матче с КНДР успех плакат.

– Почему у нас нет таких дорог? – негромко вопрошал словно сам себя наш администратор.

– Ничего, будут! – уверенно ответил сидевший рядом с ним врач сборной. – Вот построим коммунизм – и дороги появятся.

Кстати, битвой плакатов матч и начался. Консульские подняли над головами одинокий транспарант со словами: «Даешь богиню!», а болельщики «голубых» ответили сразу несколькими с одинаковым содержанием: «Forza Italia!» Ну и мы тут с нашим «USSR – forward to victory!» подсуетились, решив на этот раз не отделяться от группы советских поклонников футбола. Это не говоря уже о танцорах ансамбля Грузии, которые прибыли на «Рокер-парк» с барабанами и развернутыми знаменами.

– Гастроли у нас по Англии, – пояснил мне их руководитель перед стартовым свистком. – А тут матч сборной, да еще в составе игроки тбилисского «Динамо», вах, разве можно было такой случай упустить?!

Еще перед матчем я поработал с нашими болельщиками на предмет запуска «волны». Кто-то уже знал, что это такое, поэтому обещали подключиться. После этого я принялся обрабатывать англичан, которых появление на трибуне самого Egor Maltseff весьма вдохновило. В общем, взял на себя дирижерские функции.

Да-а, это вам не академическая атмосфера матча с корейцами, тут страсти кипят такие, что мама не горюй. Меня аж самого завело, и я с огромным сожалением думал, что мог в это время носиться по полю, а не дирижировать хором болельщиков, которые распевали мою кричалку: «Команды в мире лучше нету, чем сборная страны Советов!»

Как говаривал герой фильма «Любовь и голуби» – ешкин кот! Игра завершилась с ничейным результатом – 1:1. На гол Численко в первом тайме итальянцы ответили голом уже на 90-й минуте игры. Причем казусным, с двойным рикошетом, сначала от Шестернева, а затем от Маццолы, который просто стоял столбом перед нашими воротами. На Маццолу в итоге мяч и записали. На Яшина было больно смотреть, как, впрочем, и на всю нашу команду. Да и советские болельщики горестно вздыхали. Заодно подпортили праздник и Гранатнику с Ворониным. У Валентина Александровича сегодня, 16 июля, был день рождения, а у Валеры – на следующий день.

– Николай Петрович, может, выпустите меня с чилийцами? – закинул я удочку во время небольшого послематчевого банкета.

– Егор, давай еще подождем, – доверительно сказал Морозов, понизив голос. – Я же пообещал Киселеву провести с тобой воспитательную работу. Боюсь, если дело ограничится парой пропущенных игр – меня могут не понять. Да ты не переживай, уверен, чилийцев мы обыграем, а там уже можно будет что-нибудь придумать.

Насчет чилийцев Морозов словно в воду глядел. Уделали южноамериканцев со счетом – 2:0. На этот раз даже превысив результат параллельной реальности, когда, помнится, чилийцы проиграли нам более достойно – 1:2. На этот раз отличилась Стрельцов и Витя Гетманов по кличке Иисус. Он и впрямь внешне чем-то смахивал на библейский персонаж, ребята так и говорили: «Гетман, с тебя бы иконы писать». Но свое дело сделал, при розыгрыше углового пришел в чужую штрафную и выпрыгнул выше всех.

Вообще-то в эти годы в мировом футболе как-то не очень было принято защитникам ходить вперед, даже при стандартах, но науськанный мною Морозов стал понемногу претворять в жизнь новые идеи, и вот одна из них сработала.

Игра проходила 20 июля на том же «Рокер-парке», в хмурую, дождливую погоду. Морозов выставил почти боевой состав, осечка могла превратиться в фатальный исход. После того, как история сделала маленький шажок в сторону, и вместо победы над итальянцами мы получили ничью, а вчера «скуадра адзурра» сенсационно (хотя я-то помнил, что и в прежней реальности было то же самое) уступила корейцам – 0:1, в случае проигрыша советской сборной чилийцам в нашей группе все команды набрали бы по три очка.

И тогда началась бы арифметика. Стали бы глядеть, у кого преимущество по личным встречам, считать забитые и пропущенные мячи, в общем – доводить до этого не хотелось бы. Так что я Морозова понимал, в данном вопросе риск оказался бы неуместен.

Оба мяча наши вколотили чилийцам в первом тайме, с ходу взяв нити игры в свои руки. Я даже увидел местами проблески тотального футбола, что весьма погрело мне душу. Кстати, судивший матч англичанин Джон Эдер мог бы констатировать и более крупную победу нашей сборной, но отменил третий гол на исходе встречи, усмотрев со стороны Стрельца грубую игру в чужой штрафной. На мой взгляд, все было в пределах правил.

Как бы там ни было, победа позволила нашей команде, повторяя реальность Лозового, выйти из группы с первого места, а команде-сенсации из Северной Кореи – прыгнуть на следующую стадию со второй позиции.

И опять же, «по волнам моей памяти», в четвертьфинале попасть на венгров. Игра должна была проходить в ставшем уже почти родным Сандерленде 23 июля. Остальные пары четвертьфиналистов распределились следующим образом: Англия-Аргентина, Португалия-КНДР, ФРГ-Уругвай. Ну а что, различий с прошлым Лозового никаких, если судить по турнирной сетке. Дай Бог, если пройдем венгров.

Насколько я помню из радиорепортажа и газетных отчетов, игра с ними складывалась очень нелегко, едва удержали преимущество в один мяч, победив – 2:1. Перед игрой, впрочем, настроение у наших было вполне оптимистичным. Не сказать, чтобы шапкозакидательским, но улыбки частенько появлялись на лицах ребят, когда они обсуждали предстоящую игру. Я бы на их месте не радовался раньше времени. Еще не так давно мадьяры дважды становились серебряными призерами чемпионата мира – в финале 38-го уступили итальянцам, а 16 лет спустя немцам. Еще успели в 1952-м выиграть Олимпийские игры.

От нечего делать почитал английскую прессу, благо снабжали нас газетами исправно. Больше всего меня заинтересовало содержание таблоида «The Sun», где я первым делом ознакомился с заявкой английской сборной на этом чемпионате мира. В истории Лозового в ней вроде бы не нашлось места игрокам «Челси», на этот раз в команде были заиграны Терри Венейблс и Бобби Тэмблинг. Оба появились в первом и втором матчах сборной с Уругваем и Мексикой, однако, судя по обобщающему отчету, погоды не делали, и в игре против французов журналист отметил действия хорошо мне знакомых исторических персонажей английской сборной – Гордона Бэнкса, Бобби Мура, Бобби Чарльтона и Джеффри Херста.

Некоторое место в репортаже уделялось сборной Советского Союза, которая, к удивлению обозревателя, прошла групповой турнир без осечек, если не считать ничейный исход с Италией.

«Вызывает интерес, почему на поле не появляется главная звезда сборной Советов и „Челси“ Егор Мальцев, – вопрошал журналист. – Не исключено, что тренер сборной Морозов просто бережет своего ведущего футболиста к решающим играм, и уже в матче против венгров мы увидим этого вундеркинда на поле».

Да уж, я бы не отказался, чтобы так и случилось. Только вот у тренеров сборной на это своя точка зрения, которую они не могут не разделять с товарищем Киселевым, потребовавшим примерно наказать любителя пенных напитков Мальцева.

Воронину на предматчевой установке Морозов предписал не креативить, а сдерживать самого опасного игрока соперников – полузащитника Флориана Альберта. Валера явно был этим недоволен, впрочем, свое недовольство он высказал после того, как игроки уединились в комнате отдыха.

Для поднятия боевого духа я решил исполнить «Песню про правого инсайда» все того же Высоцкого. Так и объявил – Владимира Высоцкого, пусть гадают, когда он ее написал, потому как вроде бы еще нигде не должна звучать. Ударил по струнам и, придав голосу хрипотцы, запел:

«Мяч затаился в стриженой траве,

Секунда паузы на поле и в эфире…

Они играют по системе „дубль-вэ“,-

А нам плевать, у нас – „четыре-два-четыре“…»

Любопытно, что в этой песне прослеживалась какая-то автобиографичность сложившейся ситуации, достаточно процитировать следующие строки:

«Вот инсайд гол забил, получив точный пас.

Я хочу, чтоб он встретился мне на дороге,

Но не могу: меня тренер поставил в запас,

А ему сходят с рук перебитые ноги».

Банишевский, слушая песню, криво ухмылялся, а я нагло так ему подмигнул. Мол, мой запас может быть и не вечен. Дождавшись, когда смолкнут аплодисменты, как и после исполнения «Я не люблю…», принялся переписывать для страждущих текст и аккорды.

И вот наконец матч с венграми! Перед игрой на поле стадиона «Рокер-парк» сводный оркестр расквартированных в Сандерленде воинских частей наигрывал бравурные марши. Краем глаза заметил в ложе прессы спартаковских аксакалов Андрея и Николая Старостиных, оживленно беседовавших друг с другом.

Наконец оркестранты удаляются, а на поле появляются футболисты, и испанский судья Хуан Гардеасабаль приглашает на центр поля капитанов команд Альберта Шестернева и Шандора Матраи, подкидывает монетку, и сборные определяются с воротами в первом тайме и правом нанесения первого удара по мячу.

Наши с первых минут включают прессинг, я вижу настоящий тотальный футбол.

«Только бы физики парням хватило», – проносится в голове мысль. Тот же Банишевский как-никак, а покуривает, тогда как на него возложена обязанность держать всю бровку, отнимать мяч на чужой половине поля и разгонять свои атаки. Понятно, что Толя двужильный, можно сказать, мой клон, но кто ж знает, насколько его легких хватит по такой игре.

Первый тайм мы отыграли ударно, за три минуты до перерыва Банишевский делает прострел к линии штрафной, и Стрельцов с лета вколачивает мяч в «девятку» ворот Йожефа Гелеи. К чести венгерского голкипера, тот успел среагировать, вытянувшись в прыжке, но сумел коснуться мяча лишь самыми кончиками пальцев. Гол-красавец!

Ну что, будет 2:1, как в истории Лозового? Или все-таки эта самая история еще сдвинется чуть-чуть в сторону?

Второй тайм венгры начали как ошпаренные. Видно, наставник сборной Лайош Бароти вставил своим подопечным в раздевалке клизму, вон как поперли, будто от исхода матча зависела их жизнь. Наши-то тоже оказались не лыком шиты – встали стеной, стараясь не подпускать венгров к своей штрафной на дистанцию удара по воротам. Но чем ближе к финальному свистку – тем больше чувствовалась усталость советских футболистов.

– Ой, не удержат! – пискнула сидевшая рядом жена вроде бы какого-то посольского работника, закусывая кулачок.

– Клава, не каркай! – пригрозил супруг, не отводя напряженного взгляда от зеленого прямоугольника поля, после чего так же не глядя достал из кармана жестяную коробочку и извлек из нее горошину валидола.

Да так и не донес до рта, потому что в этот момент Яшин каким-то чудом парировал пущенный Дьюлой Ракоши, словно из пращи, мяч. Стадион ухнул, а Иваныч, пока Фаркаш спешил к угловому флажку, успел навтыкать защитникам, которые позволили Ракоши нанести удар.

Похоже, история Лозового уже не повторится, если наши и выиграют – то со счетом 1:0, а венгры, того и гляди, вовсе сравняют. Еще один сэйв Яшина, и посольская жена в ужасе закрывает глаза ладошками, а ее муж подскакивает на месте, и валидол наконец отправляется в пункт назначения.

Я даже отсюда слышу матерные посылы Яшина в адрес своих игроков. Он их буквально выталкивает вперед, чтобы они не прижимались к воротам. А еще, как я догадываюсь, венгры кричат что-то обидное… в адрес Сабо, который принимает выкрики с каменным выражением лица. А ведь, по идее, должен что-то понимать, Йожеф по происхождению как-никак все же венгр.

Дождь к этому времени прекратился, я сворачиваю выданный напрокат мне зонтик, без которого смотреть футбол оказалось намного комфортнее.

Пять минут до финального свистка, и в этот миг под рванувшегося в контратаку Банишевского жестко подкатывается игрок венгерской команды, кажется, Капоста. Толик, как подкошенный, с криком падает на газон. Глядя, как он катается по траве, держась за правую лодыжку, испытываю двоякое чувство. Нет, ну а что бы вы на моем месте подумали, когда ваш основной конкурент за место на поле получает травму? Понятно, с одной стороны я сочувствую парню, а с другой – мелькает мысль, что это может быть твоим шансом, парень! Может быть, если только наша оставшаяся вдесятером команда не пропустит гол на последних минутах. Потому что Банишевский после оказания помощи врачами хоть и вернулся в игру, но пользы от него было практически ноль. Он стоять-то мог с трудом, а чтобы бегать и пинать мячик – об этом речи вообще не шло.

Правда, венгры, подозревая, что это может быть ловушкой, все же одного защитника присматривать за Толиком отрядили. Ну хоть какая-то польза от травмированного.

– Ну давай уже, свисти! – кричит посольский, отправляя в рот еще одну валидолину.

И словно услышав его крик, пронзительно звучит финальный свисток, Фух, ну наконец-то! Мы с Кавазашвили что-то кричим и обнимаемся, потом начинаются объятия еще с кем-то… А тем временем испанский судья решил отличиться необычным поведением. Он приглашает на поле репортеров и позирует с обеими командами, а затем отдельно – со Львом Яшиным. И только затем следуют объятия и поцелуи.

Со своими мы воссоединяемся в раздевалке. Здесь было как-то необычно тихо, говорить никому не хотелось. Все было ясно и без слов. Каждый отдал для победы все, что мог. Даже Гранаткин и Ряшенцев поздравляли футболистов вполголоса. Зашел и Лайош Бароти. Наставник венгров держался достойно, поздравил ребят и лично Николая Морозова.

– Вы играли лучше, – пусть на корявом, но все же русском сказал он. – Меньше ошибались. Матч был интересным. Желаем вам победного пути к финалу!

После такого выматывающего поединка парни спали как убитые. Даже Яшин, выкурив напоследок сигаретку, отрубился буквально через три минуты. А ко мне сон не шел. Как я понял из объяснений медперсонала, у Толи Банишевского растяжение связок голеностопного сустава, и он, этот самый сустав, сейчас покоился в лангетке. Понятно, что никакие чудеса не помогут ему выйти на поле в полуфинале с немцами, которые со счетом – 4:0 вынесли Уругвай. Какие есть варианты у тренеров? Перевести Хусаинова с левого фланга на правый? Он вроде не привык играть на этой позиции, совершенно ненужный и ничем не оправданный эксперимент. Стрельцов – классический центрфорвард. Численко? Хм, как вариант может быть. А еще вариант – Метревели…

Блин, что ж сон-то не идет! Не выдержав, тихо встаю, натягиваю трико, неслышно открываю дверь и выхожу в коридор. Здесь такая же тишина. Пойти свежим воздухом что ли подышать, может, сон нагуляю… И обнаруживаю сидящего на ступеньке крыльца Морозова, смолящего сигарету. Похоже, не первую, в пепельнице у его ног покоится пара окурков.

– Что, тоже не спится? – спрашивает он.

– Да, Николай Петрович, не идет что-то сон. А вы чего бодрствуете?

– После такой игры взбодришься… Давление вон подпрыгнуло, до сих пор сердце вскачь. Я уж, честно скажу, рюмку коньяка опрокинул, хоть немного полегчало.

Помолчали. Я глядел на серебристые в свете луны очертания Грей-колледжа, из-под крыши которого то и дело выпархивали летучие мыши. Подумалось, как там Ленка? Смотрит игры нашей сборной? Наверняка смотрит, вроде бы и на Союз идут прямые трансляции. Первый чемпионат мира, когда советские граждане получили возможность наблюдать за происходящим на полях Англии в прямом эфире. В крайнем случае, не имеющие телеприемников собираются у радиоточек. И вот моя Ленка смотрит, и наверняка недоумевает, почему это ее Ежик не играет. А Ежик вот сейчас постарается как раз выяснить этот вопрос.

– Николай Петрович…

– А? – встрепенулся Морозов, который тоже думал о чем-то своем.

– Толик Банишевский, похоже, с немцами не сможет сыграть.

– Да, знатно его венгр поддел. Судья либералом оказался, после таких подкатов удалять с поля надо, а он устным внушением обошелся… А ты никак уговаривать меня собрался выпустить тебя против сборной ФРГ? – хитро прищурился он.

– Не, ну не то чтобы уговаривать. Так, интересуюсь.

– Что тебе сказать… Завтра точно решим, посоветуемся с тренерами и Киселевым, Гранаткин обещал заехать, опять же… Вполне вероятно, что тебе придется готовиться к полуфиналу. Ладно, нечего тут высиживать, пойду постараюсь уснуть, и ты давай в постель. Недаром говорится – утро вечера мудренее.

Глава 15

В отличие от Сандерленда и тем более Мидлсбро родина «битлов» встретила нас атмосферой настоящего футбольного праздника. Улицы Ливерпуля были украшены гирляндами цветов, в окнах, на дверях и фасадах домов красовались бесчисленные плакаты, транспаранты и фотографии, посвященные первенству мира.

Туда же, в Ливерпуль нагрянула многотысячная армия туристов из ФРГ. Они наполнили город криком, визгом и завываниями труб, не дававшими покоя даже ночью. Эти паразиты заселились в том числе и в наш отель, и сутки напролет колобродили, распевая песни на своем лающем языке.

Я все это время находился в подвешенном состоянии. Наутро после наших ночных посиделок Морозов так и не высказался по теме моего возвращения в основной состав, а на мой вопросительный взгляд успокаивающе ответил:

– Твой вопрос пока находится в стадии обсуждения. Всему свое время.

Надо было ответить, что нервные клетки не восстанавливаются. А у меня внутри все горело, даже температура поднялась от переживаний до 37,8. Потому что я одним местом чуял: если не выйду на полуфинал – ловить нашим нечего. Разве что заменивший Поркуяна в составе сборной Стрельцов совершит чудо. Сюжет ТОЙ полуфинальной игры я помнил довольно отчетливо. Уже на первых минутах Сабо получает травму голеностопа и практически весь матч находится вне игры, передвигаясь пешком. Да еще и Численко на экваторе встречи заработал удаление, не выдержав ударов исподтишка немецкого защитника. Вот только фамилия негодяя в памяти не отложилась, но все равно нужно Игорю посоветовать не вестись на провокации.

Радовало хотя бы, что Шестернев будет играть здоровым, в той истории он вышел против гансов с перевязанным плечом, поврежденным в игре с венграми. В этой реальности четвертьфинал обошелся для него без серьезных последствий, если не считать обычных синяков. Впрочем, кровоподтеками могли похвастаться все футболисты сборной, а Толе Банишевскому и вовсе голеностоп свернули.

Незадолго до перерыва Халлер забьет первый мяч, а во втором тайме Беккенбауэр дальним ударом снова огорчит Яшина. На мой взгляд, те мячи отнюдь не казались неберущимися. Халлер не очень сильно пробил в ближний угол, а Беккенбауэр выстрелил из-за пределов штрафной, и Иваныч даже не сделал попытки распластаться в прыжке, неуклюже шагнув к правой от себя штанге.

Под занавес игры Поркуян один мяч отыграл, имел еще момент, но не попал в ворота. В общем, игравшая половину матча практически вдевятером наша сборная уступила – 1:2.

Утром в день игры, 25 июля, состоялось собрание команды, на котором ввиду важности предстоящего поединка присутствовали даже Гранаткин со своим верным оруженосцем Ряшенцевым. Это не считая Киселева, скромно присевшего в уголке. Присутствие таких персон на Морозова всегда действовало не лучшим образом, вот и сейчас он то и дело сбивался, пытаясь выжать что-то высокопарное, хотя обычно ограничивался коротким напутствием.

– Николай Петрович, давай я, что ли, пару слов скажу, – не выдержал Гранаткин, отодвигая тренера в сторону. – Товарищи… Ребята! Вам сегодня предстоит ответственный матч, ну, вы это и без меня прекрасно знаете. На вас смотрит вся страна, весь советский народ, 220 миллионов русских, украинцев, белорусов, грузин, армян, азербайджанцев, узбеков, таджиков, эстонцев – вся страна приникнет сегодня вечером к мембранам радиоточек. Такой поддержки не будет ни у одной сборной мира! Имеем ли мы право сегодня проиграть?

– Нет, Валентин Александрович, не имеем, – бодро ответил Шестернев, уловив направленный в свою сторону взгляд Гранаткина.

– Правильно, не имеем! А потому, выходя на поле, каждый из вас должен помнить, что бьется сегодня не за себя, не за своих коллег по сборной, а за великую и многонациональную страну под названием Союз Советских Социалистических Республик!

И тут всех удивил, даже, я бы сказал, потряс Ряшенцев. Он вдруг вскочил, выпятил грудь колесом, одновременно втянув живот и, дирижируя сжатой в кулак правой рукой, затянул во весь голос:

– Союз нерушимый республик свободных…

Присутствующие, недоуменного переглядываясь, тоже поднялись, и вскоре гимн СССР голосил нестройный хор футболистов и руководящего состава сборной. Мне не оставалось ничего другого, как присоединиться к этой акции гротескного патриотизма. Однако к середине гимна хор явно постройнел, песня лилась громко и слаженно, аж стекла звенели и мурашки бежали куда-то по своим делам, а под занавес исполнения в залу заглянул перепуганный администратор отеля, чтобы узнать, что это здесь вообще происходит.

– Ну, Коля, ты и дал! – вытирая платком потную залысину, выдохнул Гранаткин. – Это кто же тебя надоумил?

– Дык, Валентин Александрович, само собой как-то получилось, – принялся оправдываться Ряшенцев, разведя руки в стороны.

– Само собой… Гимн, оно, конечно, дело нужное, только ложка, как говорится, хороша к обеду. Вот выиграем первенство – тогда можно будет и гимн спеть… Николай Петрович, у нас тут остался вопрос по составу на сегодняшнюю игру, вы обещали его озвучить.

– Да-да, одну секунду, – засуетился Морозов, расправляя листочек. – С позицией вратаря мы определились, сегодня в воротах играет Яшин. В защите – Пономарев, Шестернев и Данилов. Воронин помогает обороне, играет стоппера, то есть опорного полузащитника. Полузащиту и атакующую линию составят Сабо, Серебряников, Численко, Метревели, Стрельцов… и Мальцев. Вот вроде и все.

– Что ж, товарищи, уверен, что Николай Петрович с составом на сегодняшнюю игру не ошибся. Давайте, готовьтесь, встретимся вечером на стадионе.

Ессс!.. Я едва не сотворил неприличный жест с согнутой в локте рукой и сжатым кулаком, впрочем, вряд ли кто-то из современников понял бы его непристойность. Спасибо, Петрович!

– Поздравляю, – протянул мне руку хмурый Банишевский, передвигавшийся с помощью костыля. – Ты как-будто в воду глядел, с этой песней Высоцкого.

– Да уж, накаркал, получается, – сочувствующе вздохнул я. – Но ты не расстраивайся, ты уже сделал немало, чтобы сборная оказалась в полуфинале. Если возьмем медали – одна полновесная твоя.

Толик грустно улыбнулся и, махнув рукой, заковылял к себе в комнату. Ну и видок у парня, как бы чего с собой не сотворил. Хотя вроде бы всегда казался психологически устойчивым, но тут такой случай… Надо будет Яшину шепнуть, чтобы приглядывал за Банишевским, а то мало ли что – мучайся после всю жизнь угрызениями совести. Вот ведь закон подлости… Счастье одних почему-то зачастую зиждется на чьем-нибудь несчастье.

Впрочем, через пару часов я видел уже обычного Толика Банишевского, пусть и редко улыбающегося, но с целеустремленным взглядом. За ним, кстати, закрепилось прозвище Молоканин, я-то думал, что он из народности молокан. Но сам же Толя как-то расставил все по своим местам.

– Во время сборов «Нефтчи» в Кисловодске нам в одно утро не дали кислое молоко на завтрак, которое я обожаю, я за раз могу выпить целый баллон. Ну я возмутился, на что наш ветеран Толя Грязев сказал: «Смотри на этого молоканина». С тех пор и повелось за мной это прозвище. А вообще наш род идет из Западной Украины.

– Бандеровец? – хмыкнул Метревели.

– Я тебе сейчас такого бандеровца покажу, – начал закипать Банишевский.

– Ладно, ладно, успокойся, я пошутил, – примирительно выставил перед собой ладони Слава.

С каждой минутой приближалось время отъезда на «Гудисон-парк», где нам предстояло сразиться с одной из лучших команд мира. Блин, веко задергалось. Я так сильно не волновался даже накануне финального матча на Кубок европейских чемпионов. Да тут и сравнивать нечего – чемпионат мира проводится раз в четыре года, и в нем принимают участие сильнейшие сборные планеты, тогда как КЕЧ разыгрывается ежегодно, и ограничен европейским континентом. Можно, конечно, вспомнить и финал Олимпийских Игр, но переживания тех дней и вовсе канули в Лету.

– Ну что, присядем на дорожку, – сказал Морозов, сам же первый усаживаясь на стул в зале, где утром мы распевали гимн СССР.

Посидели, собираясь с духом, наконец Петрович встал, и мы следом за ним двинулись на улицу, к поджидавшему нас автобусу. Несколько толпившихся в фойе немецких болельщиков, также явно собиравшихся на стадион, увидев нас, завели свою песню, что сборная ФРГ уделает русских. И тут я услышал хорошо знакомое по книгам и фильмам выражение: «rusish schwein», которое выкрикнул один явно нетрезвый болельщик лет тридцати пяти, облаченный в футболку своей сборной.

– Чего-чего? – притормозив, повернулся в его сторону Шестернев. – Ты кого это, немчура, свиньями назвал?

Ганс вряд ли понял, что сказал наш капитан, но выражение лица Альберта, да и наших лиц тоже, недвусмысленно намекали, что кто-то может поплатиться за свой слишком длинный язык. В резко наступившей тишине потомок тевтонцев тут же протрезвел и спрятался за спины товарищей, которые, впрочем, и сами не горели желанием вступать в открытый конфликт с крепкими русскими мужиками. Хотя, почему только русскими, если сборная была составлена из представителей нескольких национальностей, но все они в данный момент выглядели людьми, готовыми вместе покарать оскорбившего русскую нацию. Я тоже сделал шаг вперед, угрожающе раздувая ноздри, и ближайший ко мне фриц малость побледнел.

Отиравшийся здесь же, в холле, то ли случайно, то ли преднамеренно фотокорреспондент с бейджиком газеты «The Daily Telegraph» моментально оживился, и Морозов схватил Шестернева за рукав.

– Алик, не трогай ты его, – негромко сказал он, – Дерьмо оно и есть дерьмо, только сам перепачкаешься. Зачем нам эти проблемы?! Давайте лучше докажем на поле, что мы сильнее.

В общем, не дали папарацци поймать удачный кадр с советскими футболистами, задавшими трепку немецким болельщикам. Думаю, Морозов поступил правильно, иначе такая несдержанность могла нам дорого обойтись. Я бы даже не исключал факта нашего отлучения от дальнейшего участия в чемпионате мира, будь то финал или даже матч за третье место. Хотя первый вариант с игрой за Кубок Жюля Риме мне казался предпочтительнее. В любом случае дисквалификация повисла бы над советской сборной дамокловым мечом, а все из-за одного пьяного провокатора. Еще не факт, что все это не было заранее подстроено.

– Игорь, – подсел я в автобусе к Численко, – немцы – те еще провокаторы, на футбольном поле в том числе. Слышал из надежного источника, что они решили поставить на тебя…

– В смысле?

– В том самом, что будут всю игру исподтишка лупить тебя по ногам, ожидая, что ты не выдержишь и дашь сдачи. А это уже станет поводом для твоего удаления.

– Ты серьезно? Откуда такая информация?

– Не могу раскрыть источник, но то, что тебе достанется – это точно. Держи себя в руках.

Такой новостью я «порадовал» и Стрельцова. Эдик по характеру человек мягкий, даже зона не озлобила его, но в то же время мог легко вспыхнуть. А секундной потери контроля хватило бы для того, чтобы у судьи встречи появился повод показать несуществующую пока красную карточку, то есть устно отправить дебошира за пределы поля.

В красных футболках с белыми буквами СССР на груди, белых шортах, и красных гетрах. В очередной раз посмешила судейская форма – итальянец Кончетто Ло Белло был выряжен в некое подобие сюртука черного цвета, из-под которого выглядывал белый отложной воротник. Вкупе с черными же трусами это смотрелось забавно, и я невольно ухмыльнулся.

– Чего лыбишься, Малец? – спросил Стрельцов, переминаясь с ноги на ногу в ожидании, когда капитаны команд обменяются вымпелами и судья даст стартовый свисток.

– Анекдот один на память пришел, – вспомнил я одну из своих старых отмазок в этом времени.

– Ну-ка расскажи.

Как назло, помнился только анекдот, на который Стрельцов мог обидеться.

– Только без обидок, договорились?

– Не вопрос.

– В общем, самолет с футболистами разбился: игроки пришли к райским вратам. Однако святой Петр прогнал их: «В раю нет места футболистам, отправляйтесь в ад».

Члены команды грустно побрели вниз. Вдруг святой Петр окликнул их: «Ваш центр нападения с вами?» «Я здесь, отец!» – встрепенулся форвард. «Ты можешь зайти, сынок. – Петр ласково погладил его по голове. – Я видел твою последнюю игру – ты не футболист».

Секунду Стрельцов молчал, а затем разразился таким гомерическим хохотом, что в нашу сторону стали поворачиваться и свои, и чужие игроки, да и судейское трио недоуменно взирало на согнувшегося в три погибели Стрельцова.

– Ох… Ч-черт… Ну насмешил, паразит! – вытирая слезы, все не мог успокоиться Эдик. – Я ведь такого раньше не слышал, сам, что ли, сочинил? Ох-х, все никак не отойду… Прямо как по заказу, про центрфорварда.

– Ну тебе-то рай не грозит, – обнадежил я Стрельца, – ты настоящий центр нападения. Думаю, сегодня ты в очередной раз это докажешь.

– Твои бы слова – да Богу в уши, – усмехнулся более-менее пришедший в себя Эдик.

Провокационные удары исподтишка и картинные падения немцев начались с первых же минут игры. После того, как мне пару раз крепко влетело по щиколотке левой ноги от Шнелленгера, я, оказавшись рядом с Ло Белло, крикнул ему заранее подготовленную фразу на итальянском:

– Il compagno arbitro, che ci rompere le gambe! Qualsiasi cosa faccia!

Пожаловался, мол, что фрицы нас калечат, и пора бы предпринять какие-то действия. Ну этот паразит и предпринял – сделал мне устное внушение на английском, заявив, что в следующий раз удалит меня с поля.

Моим партнерам по команде тоже приходилось несладко, но те же Численко и Стрельцов стоически держались. С другой стороны, шла уже 15-я минута матча, а Сабо еще не прилетело. В ТОМ матче, как я помнил, нашего венгра вывели из строя уже в течение первых 10 минут, после чего он мог просто скакать на одной ноге. Все-таки в доисторические времена играем, ни карточек тебе, ни замен… Но деваться некуда, приходится подстраиваться под существующие реалии, потому что они под тебя подстраиваться вряд ли будут.

Мы старались тоже играть пожестче, особенно наши центральные защитники, так что сегодня, как говорится, нашла коса на камень. И все же немцы играли чуть острее, к середине тайма Яшину дважды пришлось серьезно вступить в дело после ударов Беккенбауэра и Халлера. А после удара из-за штрафной Хельда мяч даже задел перекладину ворот.

– Команды в мире лучше нету, чем сборная страны Советов! – услышал я с близ расположенной трибуны прорвавшуюся сквозь вопли немецких болельщиков знакомую речевку.

Так-то оно так, только соперник нас к своим воротам особо не подпускал, так что если и удавалось ударить, то издали. Однажды приложился Стрелец, и мяч после его пушечного удара просвистел в полуметре от штанги, а у Численко удар получился прямо по центру ворот, и Тилковски без особого труда круглым овладел.

Левый фланг у нас все больше работал на оборону, а я, соскучившись по игре, пока успевал и назад оттягиваться, и подключаться к нашим не таким уж и частым атакам. Пару раз мне удались неплохие проходы, но в первом случае Стрельцов на мой сильный прострел не успел, и мяч укатился за противоположную боковую, а во втором полунавес прервал рослый немецкий защитник. Однажды попробовал совершить сольный проход со смещением в центр, от Шнелленгера ушел, а вот Лутц грамотно поставил корпус, и моя большая скорость сыграла со мной злую шутку – от легкого, казалось бы, касания с выставленным бедром защитника я буквально пропахал носом траву. Дело происходило как раз на границе штрафной площади, так что и моя правая щека, и правая половина майки оказались выбеленными известкой, которой делалась разметка.

– Судья, бля, штрафной же! – на русском заорал я, в сидячем положении воздевая руки вверх в поисках справедливости.

Хорошо, что это я прокричал на незнакомом для Ло Белло языке, иначе, учитывая наш первый разговор, тот мог и выдворить меня с поля. Лутц – морда немецкая – с улыбкой по-отечески похлопал меня по плечу и протянул руку, помогая подняться.

Шнелленгер, паразит, весь первый тайм носился за мной как приклеенный. Вот уж точно от слова «Schnelle» его фамилия произошла, скорости немчуре было не занимать. Ближе к перерыву появилось такое чувство, что это я скорее выдохнусь, чем этот перпетуум мобиле остановится. Ладно, поглядим, кто кого.

Еще болелы эти… Совесть все-таки нужно иметь! Ладно, орешь ты там свою немецкую ересь с трибуны, но на фига кидаться всякой ерундой в футболистов?! Кстати, когда Воронин подавал редкий угловой у ворот соперника, ему в шею довольно чувствительно прилетела бензиновая зажигалка времен Второй мировой. Валера только поморщился, потерев ушибленное место, а я, спустя несколько минут оказавшись возле углового флажка во время связанной с положением «вне игры» паузы, разглядел зажигалку получше. Она имела необычную шестиугольную форму, на ней был изображен орел, вцепившийся когтями в свастику, а сверху полукругом шла надпись «GOTT MIT UNS» – «Бог с нами!» Я всегда был неравнодушен к подобного рода вещам, в другой раз, может быть, и подобрал бы, но сейчас почему-то побрезговал. Не иначе зажигалку пульнул либо сам бывший солдат или даже офицер Вермахта, либо его отпрыск или еще какой-нибудь родственник. Хотя ее могли и купить где-нибудь на блошином рынке, после войны в голод и разруху много подобных вещиц пошло по рукам, а зачастую их просто выменивали за краюху хлеба.

В раздевалке все просто посыпались на лавку, вид у ребят был донельзя уставший.

– Меня их «восьмерка» совсем доконала, – вытирая полотенцем вспотевшее лицо, пожаловался Метревели. – Сил на атаку уже не остается, только и успеваю защитникам помогать.

– Ребята, еще тайм потерпеть, – попытался хоть как-то нас поддержать Морозов. – Давайте попробуем переломить ход игры и провести хотя бы несколько атак, чтобы погасить атакующий порыв соперника.

– А мы чем занимаемся, Петрович? – не выдержал Стрельцов. – Немцы нас сразу накрывают, как-будто не мы, а они играют в этот, как его… тотальный футбол.

– Может, метамфетамин вколоть? – в качестве шутки предложил я. – Немцы вроде бы балуются такими укрепляющими укольчиками.

– А что, вариант, – поддакнул Метревели.

– Совсем сдурели? – откликнулся колдовавший над забинтованным коленом Яшина наш эскулап. – Витамин «С» могу ввести внутримышечно, а на метамфетамин я не подписывался.

– Да, действительно, ты, Егор, думай, прежде чем что-то предлагать, – косо посмотрел в мою сторону Морозов. – Мы пропагандируем чистый спорт!

Ага, уж мне бы мог не рассказывать. Нет, в футболе, скорее всего, допинг еще не получил такого широкого применения, как в легкой и тяжелой атлетике, но все равно это дело будущего.

Ладно, нет так нет. Ну хотя бы я сумел немного изменить историю, пока мы еще не пропустили, Сабо живой, Численко не удалили, так что поднимать лапки еще рано. Но семь потов с меня точно сошло, да еще жарковато, и ветра нет, а ведь город портовый, по идее с моря должно задувать. Влил в себя примерно треть из бутылки с охлажденной водой, хотя хотелось выдуть полностью, остальное вылил на себя сверху.

– Мальцев, после тебя теперь мокрое пятно останется, – возмутился было наш администратор.

– Да не трогай ты его, Васильич, – махнул рукой Морозов, – пусть хоть на ушах стоит, лишь бы на поле толк был… Ну все, парни, пора в бой, поднимаемся.

Вообще, как я давно уже вывел для себя, футбольный матч – это отдельно прожитая жизнь со своими порой маленькими, а порой и большими горестями и радостями, с непредсказуемым зачастую исходом, когда даже заведомый фаворит может проиграть дуэль скромному, но более удачливому или настырному сопернику. Рождение и смерть от стартового до финального свистка судьи. Битва, где ты либо со щитом, либо на щите… Хм, если не считать ничейных исходов. Но сегодня, на стадии полуфинала ничьей быть не может.

Что-то меня на философию потянуло, а между тем Ло Белло готов дать свисток к началу второй части «Мерлезонского балета» под названием «Пажи». Посмотрим, какие пажи будут править бал сегодня.

– Эдик, давай попробуем сыграть в «стеночку», – успел сказать я Стрельцову. – Может, удастся обмануть их защиту.

– «Стеночку», говоришь? Да давай, а то и впрямь как-то все слишком просто для них получается. Надо гансов хоть разочек в тупик поставить.

Едва не поставили, если бы не судья, который не свистнул явное нарушение в чужой штрафной, когда соперник подставил руку под удар Численко.

– Играем! – крикнул на английском человек в черном, сопровождая свое восклицание характерным жестом.

Не прошло и трех минут, как Яшин героически вытаскивает мяч, посланный Эммерихом впритирку со штангой. Стадион ухает в едином порыве, немецкие болельщики хватаются за голову. Наши бешено аплодируют мастерству Иваныча, который, поднимаясь, морщится и держится за больное колено. Только этого не хватало! Надеюсь, Яшин сможет все-таки продолжить игру, иначе инвалид в воротах – заведомый проигрыш. О том, что он вообще может покинуть поле, доверив свой свитер кому-то из полевых игроков, думать даже не хотелось.

К счастью, травма оказалась не такой серьезной, и уже спустя несколько секунд наш кипер здорово сыграл на выходе при подаче углового, выбивая мяч кулаком. При этом едва не снес голову кому-то из немцев, пытавшихся в прыжке опередить Яшина.

Вот тут наша контратака и закрутилась. Подбор оказался за Ворониным, и тот отправил круглого сильным ударом на чужую половину поля, где за Стрельцовым присматривали двое опекунов. Эдик мягко принял мяч на грудь, прикрывая его корпусом, и отпасовал мне на правый фланг, где я уже набрал неплохой ход. Сам же Стрелец не стал изображать рядового зрителя, а двинулся параллельным курсом в ту же сторону – то бишь в направлении чужих ворот. Один из центральных защитников бежал с ним плечо к плечу, а второй кинулся подстраховывать сопевшего метрах в трех позади меня Шнелленгера, который в кои-то веки позволил мне от него оторваться. Сопение, понятное дело, я не слышал, потому что в этом грохоте и завывании трибун можно было услышать лишь, как кровь стучит в висках маленькими, настырными молоточками.

Кто это мне так шустро летит наперерез? Кажется, Шульц, значит, Лутц сопровождает Стрельцова. Причем чувствую, что этот самый Шульц парень достаточно шустрый, чтобы при своих габаритах успеть накрыть меня на углу штрафной площади. На такой скорости выполнять свой любимый «финт Зидана» я, наверное, не рискну. Вариант – врываться в штрафную в надежде, что меня снесут уже в этом очерченном белыми линиями прямоугольнике.

Все эти мысли проносятся в моей голове в доли секунды, и вот я уже вижу, как под моей ногой мелькает разметка штрафной, и в следующий миг удар страшной силы буквально сносит меня с ног. На какой-то момент свет меркнет в глазах, потом ощущаю себя лежащим на газоне и вижу над головой безоблачное ливерпульское небо, в котором парят две чайки… Или буревестники? Да хрен их знает, главное, что живой и вроде ничего не сломано.

Спустя секунду ко мне возвращается слух. Причем резко, и сквозь гул стадиона я слышу возмущенный крик Стрельца:

– …не было! Как так не было пенальти, судья?! Он же его в штрафной завалил!

Поднимаю голову. Действительно, лежу в штрафной, углубившись в нее своим юношеским организмом метра на полтора. Прекрасно помню, что до момента столкновения с Шульцем я пересек линию штрафной площади. А судья, гнида, показывает на точку рядом с разметкой с другой ее стороны. Всего лишь штрафной? Нет, ребята, такой футбол нам не нужен!

Поднимаюсь и с угрожающим видом двигаюсь к итальянцу. Останавливаю себя в самый последний момент. Ведь точно удалит, позволь я себе хоть слово, хоть угрожающий жест в его адрес. А так хотелось треснуть его по кумполу!

Как сначала показалось, штрафной особых дивидендов нам не принесет. Если с венграми наши защитники на стандарты ходили к чужим воротам, то с немцами уже не рисковали. Поэтому ждать чего-то серьезного от навеса во вратарскую, где Стрельцова и Численко держали сразу пятеро соперников, было бессмысленно. Любопытно, что Тилковски также предпочел сыграть кулаком, в это время, впрочем, я уже привык к подобной манере игры вратарей.

Но вынес немецкий голкипер мяч аккурат на меня, отиравшегося у внешнего радиуса штрафной. Не видя свободных партнеров впереди, пасую назад на Сабо. Тот – налево, на Метревели, который на несколько секунд вышел из-под прессинга. Слава, на первый взгляд, замер в задумчивости, а затем отправил мяч обратно мне в центр. Да блин, что ж ты сам-то не побежал, можно было метров на десять легко продвинуться!

Вот тут, впрочем, «финт Зидана» пришелся кстати, когда я убрал кого-то из соперников, не успев даже разглядеть, кто это был. Вижу – прямо впереди Стрелец, в метре за спиной которого маячит все тот же Лутц. Пасую на Стрельцова, тот останавливает мяч и в следующее мгновение пяткой пробрасывает его дальше вперед, мимо опешившего Лутца. А следом последний защитник провожает удивленным взглядом и меня, так же несущегося мимо вслед за мячом. Да, хоть и смотрел я на мяч, но все же настаиваю, что взгляд у немца был удивленный. Или опешивший, это уж как вам удобнее, потому что и я на его месте отреагировал бы точно так же!

А еще спустя мгновение я оказался один на один с Тилковски, который, подозреваю, тоже малость прихренел. Это вот как раз я разглядел в его глазах, на этот раз я смотрел не на мяч, а именно в глаза голкиперу, застывшему в каком-то комическом полуприсяде. И так же не глядя залудил что есть мочи в правый от себя угол ворот…

– А-а-а-а-а!

Кто это так вопит? Стадион? А вот хрена, это я так ору! Да, забыл я про свой коронный проезд на коленях по газону, просто бегу как ошалелый куда-то в сторону ворот Яшина, а руки ребят пытаются меня поймать, чьи-то пальцы цепляют за майку, которая уже начинает трещать по швам… Наконец падаю на газон, и тут же образовывается куча-мала, из-под которой выбираюсь спустя только где-то полминуты.

– Ребята, не расслабляемся! – слышу голос Шестернева.

Да уж, расслабляться рановато. Играть еще чуть менее получаса, и обескураженные немцы быстро приходят в себя, начиная планомерную осаду нашей штрафной. В то же время оставляют в защите как минимум троих игроков, потому что если Численко отошел назад, то мы со Стрельцовым всегда готовы совершить рейд к чужим воротам. А второй пропущенный мяч ну очень сильно осложнит им задачу выхода в финал чемпионата мира.

Пятнадцать минут до финального свистка. Яшин в рамке творит чудеса, вытащив за последнюю четверть часа пару непростых мячей. Как говорится, нам бы день простоять, да ночь продержаться.

Смотрю на Морозова – тот разве что не подпрыгивает на месте, то и дело кидая взгляд на большие часы в центре табло, где на белом фоне жирно темнеют цифры – 1:0. Как же медленно движется минутная стрелка! Семь минут до финального свистка… Пытаемся организовать редкую контратаку. Меня загоняют в угол поля, и я там просто тяну время, прижав мяч к угловому флажку и растопырив руки.

Все кончается корнером. Еще возможность потянуть время. Понимаю, что не совсем по-джентльменски, но в данном случае счет важнее. На последней минуте – кажется, шло уже добавленное время – Беккенбауэр умудряется мазануть по мячу, находясь чуть ли не на 11-метровой отметке. Круглый укатывается в аут, звучит долгожданная трель судейского свистка, и я обессиленный падаю на газон, где запах подстриженной травы не смогло перебить даже 90-минутное вытаптывание бутсами. Все, мы в финале!

Глава 16

В раздевалке на удивление эмоции не били через край. Пробки от шампанского, во всяком случае, в потолок не летели. Первым делом я поблагодарил Стрельцова за филигранный пас, справедливо считая, что половина забитого гола принадлежит ему. Эдик немного смутился, махнул рукой и отправился в душ.

Банишевский проковылял ко мне и с чувством произнес:

– Егор, я даже рад, что так со мной получилось. Потому что если бы ты не играл вместо меня – еще неизвестно, как бы все закончилось!

Причем говорил он это совершенно искренне, я видел это по его глазам.

Нарисовавшиеся минут через пять Гранаткин с Ряшенцевым сдержанно поздравили нас с выходом в финал первенства мира, причем с таким видом, будто по-другому и быть не могло.

– Молодцы, выполнили установку тренера, – говорил между тем Гранаткин. – Вот что значит дисциплина, полная самоотдача на поле! Осталось доказать, что советский футбол – сильнейший в мире.

Эх, ребята, знали бы вы, как низко пал отечественный футбол в реальности Алексея Лозового, что и 4-е место, завоеванное в 1966 году, окажется в ближайшие полвека непревзойденным результатом! Да что там полвека, можно смело и на 100 лет загадывать – все равно в полуфинал чемпионата мира хрен попадем.

Хотя тут можно сказать и по-другому: что это другие страны шагнули вперед, а мы остались топтаться на месте. А тут еще, мать ее, Перестройка с последующим развалом СССР, а заодно и спортивных школ, откуда тренеры, получавшие копейки, уходили на базар торговать шмотками. А то и в бандиты подавались, или вовсе спивались… Ведь последние успехи национальной сборной как раз и пришлись на советский период – победа на Олимпийских Играх 1988 года и финал чемпионата Европы в том же году. Костяк сборной всегда составляй русские и украинцы, плюс туда иногда попадали грузины, армяне и представители прочих малых народностей.

– Гляди-ка, наш Малец сияет как начищенный самовар, – осклабился Серебряников.

– Имеет право парень, гол забил победный, – по-отечески потрепал меня за вихор проходивший мимо Стрельцов из душа с полотенцем на плече. – Щас бы, мужики, в баньку сходить, на скамейке прилечь, чтобы тебя веничком березовым по спине, да по заднице…

– А потом кваску холодного, а еще лучше пивка! – подхватил Численко.

– Могу попробовать устроить, – откликнулся я.

– Серьезно? Это где же ты в Англии баню видел?

– Есть одна, в Фулхэме. Пенсионер у меня там знакомый живет, Федором Максимовичем кличут, сам он родом с Алтая, а женился на англичанке, сейчас уже вдовец. Вот и поставил баньку, ностальгирует. Я у него несколько раз парился, пока за «Челси» играл. Дух там какой – вы не представляете! Выходишь из баньки – и словно заново родился. Кстати, и квасок сам делает, вкуснотища!

– А что, нам же финал в Лондоне играть, завтра уже туда и отчаливаем, – оживился Шестернев. – Владимир Петрович, вы же не против, если мы в баньку к знакомому Егора наведаемся?

– Решим этот вопрос, – улыбнулся Морозов. – Я бы и сам с удовольствием попарился. Но сначала нужно будет согласовать с руководством.

Мне вспомнился случай из прошлого Лозового. Мы тогда с Бари Алибасовым как раз сидели после баньки, разгоняясь пивком, и не спеша вели беседу о шоу-бизнесе, как нашем, так и глобального масштаба.

– Понимаешь, Леха, они просто раскручены, – говорил Бари, отрываясь от кружки. – Сначала в их раскрутку вкладываются, а затем отбивают с них в 10 раз больше. Просто бизнес! Кому-то повезло с продюсером, кому-то нет… Моим «нанайцам» повезло, иначе прозябали бы где-нибудь по третьесортным клубам.

– Так их время вышло, согласись.

– Но свое-то они взяли, лет 10 были на волне. «Spice Girls» вон тоже давно разбежались, а как звездили! Мои-то хоть еще попердывают… Так что, Леха, без продюсера, без раскрутки в современном шоу-бизнесе ты никто и звать тебя никак. Просто одних на весь мир раскручивают, а мы тут ограничены пределами «совка». Вон возьми Надю Кадышеву, чем она хуже той же Pink? Поет шикарно, а наряды какие!.. Да этой Пинке до нее еще петь и петь!

Так и не понял в тот раз, прикалывался Бари или говорил на полном серьезе. Я представил Pink в сарафане и кокошнике, и не удержался от улыбки…

В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появился наш немолодой администратор.

– Егор, там тебя какие-то ребята спрашивают, из местных.

– Кто такие?

– Один Джоном представился, который со мной говорил.

– Хм, интересно…

В коридор я вышел с обмотанным вокруг торса полотенцем, и нос к носу столкнулся со знаменитой ливерпульской четверкой в лице улыбающихся Джона, Пола, Джорджа и Ринго. А рядом крутилась парочка пишущих журналистов и трое с фотоаппаратами, тут же принявшись ослеплять нас вспышками.

– О, круто выглядишь! – слегка меня приобнимая, заявил Леннон.

Тут же последовали объятия от остальных «битлов».

– Поздравляю с победой! Ты был лучшим!

– Спасибо… А вы-то тут какими судьбами?

– У нас просто совпал приезд в родной город с вашей игрой, и мы не могли упустить шанс посмотреть тебя в деле. Почему ты раньше не играл?

– Это был хитрый тактический ход наших тренеров, – ухмыльнулся я. – Так что, какие ваши прогнозы на второй полуфинал?

– Ну, мы-то надеемся, что наши разделают португальцев, несмотря на наличие в их составе «черной жемчужины» Эйсебио, – ответил также улыбавшийся Пол. – Уверен, это будет классный финал на «Уэмбли» – сборная Советов и сборная Англии!

– А если я вашим гол забью?

– Если он будет победным – то для англичан ты станешь врагом номер один, – прищурился Джон сквозь линзы очков. – Нет, серьезно, тебе тут прохода не дадут, так что ты хорошенько подумай, прежде чем огорчать королеву и английских болельщиков.

Дверь раздевалки распахнулась, и в коридор выглянул Галимзян, он же Гиля.

– Егор, ты куда пропал? Там тебя Морозов спрашивает… Ох, мать моя женщина! Это же…

– Знакомься, Гиля, это Джон, это Пол, Джордж и Ринго. Пришли выразить восхищение нашей игрой.

Хусаинов тут же на сносном английском – где только выучить успел – принялся в свою очередь выражать восхищение творчеством «The Beatles», заявив, что у него имеются все альбомы группы.

– Парни, вы чего зависли? – выглянул из раздевалки Шестернев. – Там Петрович уже нервничает, что-то сказать хочет.

– Все, идем-идем, – ответил я на русском и снова перешел на английский. – Ладно, ребята, нам нужно идти, спасибо, что поддержали сегодня нашу сборную, еще увидимся.

Ночь мы провели в Ливерпуле, причем толком поспать мне так и не удалось. Перед глазами то и дело мелькали кадры нашего полуфинала с немцами, да еще побаливала лодыжка, на которой образовался приличных размеров синяк. Не говоря уже о какой-то ошалелой поклоннице, полночи голосившей под окнами: «Егор, я тебя люблю!» Куда только полиция смотрит! И вот что значит номер без кондиционера; форточку прикроешь – уже дышать нечем, а так хоть бриз малость задувает. Яшину я завидовал черной завистью – наш кипер спал как убитый, казалось, его даже орудийная канонада не заставит подняться с постели.

– Там какая-то сумасшедшая до двух часов твое имя голосила, в любви признавалась, что ли? – недовольно пробурчал за завтраком севший за мой столик Метревели. – Пришлось мне звонить администратору, тот вызвал «бобби», и ее куда-то увезли.

Я только виновато развел руками, мол, что поделаешь, ради славы приходится чем-то жертвовать.

Утром вылетели в Лондон, и уже через час приземлились в столице Британии. И тут не обошлось без фанаток, девиц пять с плакатами, на которых было намалевано мое имя и даже что-то вроде неудачного шаржа, голосили, приветствуя меня и опять же – признаваясь в любви. Эх, Ленка бы услышала – космы им повыдирала. И мне заодно чего-нибудь оторвала бы.

Нас разместили почти в центре города, в «Alexandra Hotel». На этот раз решил от команды не отделяться, даже не стал заикаться, что могу жить в своей квартире. Тем более номер опять же на двоих с Яшиным выделили неплохой, с телевизором и телефоном, и даже балкончиком, на котором Иваныч мог подымить. Не говоря уже о душе – правда, санузел оказался совмещенный. Радовало, что окна были во двор, поклонницы не будут хотя бы мешать спать.

Первым делом я рухнул в кровать и проспал пару часов, пока Лев Иваныч не разбудил меня к обеду. Но сначала я принял душ, а затем, ради прикола, попробовал набрать номер нашей с Лисенком московской квартиры и обалдел, когда после пары длинных гудков услышал в трубке голос супруги:

– Алло?

Ленка тоже прифигела, когда я заговорил. Тут же посыпались вопросы, что и как? Насчет спортивных результатов она была в курсе – как и вся страна, смотрела черно-белую трансляцию, пусть даже и неважного качества. Я в свою очередь узнал последние новости про Лешку и своих родных. В общем, наболтались от души. Послушал я и как угукает в мембране Лешкин голос, минут через десять не без нотки ностальгии возвращая трубку на место.

Позже, когда в наш номер принесли счет за международные переговоры, выяснилось, что наговорил на три с половиной фунта.

Вечером 26 июля англичане играли свой полуфинал с португальцами. Я-то в исходе противостояния почти не сомневался, разве что с минимально возможной поправкой на мое вмешательство в эту реальность, а вот остальные разделились на два лагеря. Большинство, впрочем, желали победы португальцам, не столько им симпатизируя, сколько в надежде на более легкого соперника по финалу. Флегматичный Гетманов заявил, что ему все равно, с кем биться в финале, тем более что его вряд ли поставят на игру, а вот Воронин, Стрельцов и Кавазашвили ставили на англичан. При этом у Стрельца была идея-фикс забить именно футболистам с туманного Альбиона, он почему-то питал к ним неприязнь ничуть не меньшую, чем к немцам.

– Жаль, не удастся побывать на стадионе, – вздохнул за обедом сидевший со мной за один столиком Численко. – Придется репортаж по телевизору слушать, с английскими комментариями. Но разве может черно-белый экран передать то, что творится на стадионе!

Да уж, я бы тоже не отказался лично поприсутствовать на «Уэмбли», чтобы воочию увидеть полуфинальную битву двух европейских, но таких разных по стилю сборных. Но как туда пробраться, если мест нам никто не бронировал, а от советской делегации на стадион попадут вообще только Гранаткин с Ряшенцевым?! Ладно бы у меня имелись связи в руководстве стадиона, ну или хотя бы сборной Англии… Хотя ведь я же прекрасно знаком с Венейблсом и Тэмблингом. Да, судя по приведенным в газетах ориентировочным составам, они сегодня, скорее всего не играют, так это даже лучше! Значит, свободны, и смогут как-то поспособствовать нам пробраться на стадион. Ясно, что орава получается приличная, ну мы и не претендуем на сидячие места!

Своей идеей я поделился с ребятами и Морозовым.

– Я бы не отказался побывать на «Уэмбли», – почесал лоб наставник сборной. – Правда, надо бы с товарищем Киселевым обсудить этот вопрос, потому как и в случае с баней – это не вписывается в заранее составленную программу мероприятий с нашим участием.

Ох уж этот официоз, ох уж эта бюрократия! Без команды свыше и шагу боимся ступить. Шелепин вроде бы пытается бороться с этими явлениями, но они настолько прочно въелись в сознание советских людей, что на их изживание понадобится не один десяток лет. Не при нашей жизни, как говорится. И это простые люди, я не говорю уже о чинушах. Пока-то не так сильно все прогнило, но не такое уж и далекое будущее глазами Алексея Лозового я прекрасно помню. Хочешь без очереди – давай на лапу. Хочешь быстро и качественно – плати. Кто же добровольно откажется от возможности неплохо навариться на выполнении, казалось бы, своих прямых обязанностей? Причем чем дальше – тем больше, после 91 года взяточники и бюрократы вообще расправили крылья. Да вон даже при Путине взятки дают миллионами долларов, хотя и пытаются с этим бороться, то одного посадят, то другого.

Где-то час спустя ко мне подошли Морозов и Киселев.

– Мальцев, мы посовещались с Николаем Петровичем, и решили, что вы можете попробовать воплотить в жизнь свою идею. Но только если проходит вся команда, а не один-два человека. Вся команда, – с нажимом повторил Киселев, имея в виду, как я понял, не только врачей и администраторов, но и себя любимого.

– Задачу понял, разрешите выполнять? – дурашливо вытянулся я в струнку.

– Не ерничайте, Мальцев, победный гол не дает вам права изображать из себя клоуна. Отнеситесь к поставленной задаче серьезнее. Как собираетесь ее выполнять?

– Я же рассказывал…

– Хотелось бы лично услышать подробности предстоящей операции.

– Еду на стадион, встречаю там английскую сборную, торможу своих бывших одноклубников, прошу провести ребят… Вот, собственно, и весь план.

– Слабенький какой-то план, – с сомнением глянул на Морозова спортивный чиновник.

– Ну уж какой есть, попытка, как говорится, не пытка, – не выдержал я. – Альтернативных вариантов все равно никто не предлагает, так что ничего заранее не обещаю.

– Хорошо, – выдавил из себя Киселев. – Но учтите, Мальцев, что решение о походе в баню зависит от того, насколько успешно вы справитесь с поставленной задачей. Мы согласны и на стоячие места, да, Николай Петрович?

– Да-да, конечно, Анатолий Ефремович.

– И поскольку мы не можем вас отправить на стадион в одиночку, то поедете на нашей машине. Вот, возьмите, здесь телефонный номер, по которому вы мне отчитаетесь о результатах операции, – протянул мне бумажку Киселев. – Если все пройдет удачно, то мы на автобусе приедем к стадиону в течение получаса.

– А пробки?

– Хм, действительно…

– Я бы порекомендовал метро, там уж точно пробок нет.

– Ну, это мы решим, на чем добраться, ваша задача – провести команду на стадион.

Совершенно ненужный, лишний человек при сборной, думал я, глядя в окно приданного команде автомобиля. Не было бы его – и все стало бы намного легче и проще. Такие люди только создают излишнее напряжение, хотя сами считают себя офигеть какими незаменимыми.

К служебному входу на стадион «Уэмбли», куда должен был подъехать автобус с английскими футболистами, я прошествовал в сопровождении водителя, игравшего заодно роль и моего телохранителя. Ну вообще-то кстати, потому что не я один оказался такой умный: к живому коридору из «бобби» приперлась немаленькая толпа из желающих поприветствовать своих футболистов. Несмотря на маскировку в виде надвинутой на глаза кепки и темных очков, многие меня узнавали, просили автограф, хлопали по плечу, хвалили, что я уделал этих «Heinie» – так англичане еще со времен Второй мировой называли немцев. Это было уменьшительное от немецкого имени Heinrich, употреблявшееся почему-то в значении как «идиот».

Первыми к стадиону, еще за полтора часа до стартового свистка, намеченного на 19.30 по Британскому летнему времени, подъехали португальцы. Столпившиеся у живого коридора болельщики их дружно освистали – тоже мне, леди и джентльмены. Ну а что, дамы в этой толпе тоже присутствовали, и мало в чем уступали мужчинам.

Сборная Англии подъехала спустя тридцать минут. Тут уже эмоции болельщиков были совсем другими. Я боялся, что мне не удастся докричаться до кого-то из своих знакомых, поэтому я пробрался вплотную к стоявшему в оцеплении «бобби».

– Терри! – завопил я, увидев знакомое лицо в веренице нагруженных спортивными сумками игроков. – Терри, это я, Егор!

Венейблс обернулся на крик, увидел меня, и его лицо приняло удивленно-радостное выражение. Он отделился от сборной, подойдя ко мне вплотную и протягивая руку.

– Егор! Привет! Вот не ожидал, что ты здесь окажешься. Думал, в гостинице отдыхаешь, готовишься к финальной игре с нами.

– Ну, что играть придется с вами, я и не сомневаюсь, – потрафил я Венейблсу. – Вы с Бобби сегодня в основе?

– Альф предпочитает на решающие игры ставить других футболистов, – удрученно покачал головой Терри, имея в виду наставника сборной Альфа Рамсея.

– Сочувствую… Кстати, сюда я делегирован своей командой. Ребята очень хотят попасть на стадион, посмотреть ваш полуфинал. Согласны на любые места, в том числе стоячие. А обратиться, кроме тебя, мне не к кому.

– Эй, Терри, ты чего там встал? – крикнул ему кто-то из обернувшихся товарищей. – Автографы будешь после победы раздавать.

– Егор, давай со мной, а то здесь нам не дадут нормально поговорить. Эй, друг, – это уже к полицейскому, – пропусти этого парня.

– Я не имею права…

– Это Егор Мэлтсэфф, мой товарищ, который гол немцам забил.

– Ого, и правда он! Проходите, мистер Мэлтсэфф!

Таким образом я оказался в подтрибунном помещении. Терри влек меня за собой по каким-то коридорам – как он объяснил, мы идем к его знакомой Летиции Спрайт, чья фамилия мне живо напомнила марку прохладительного напитка. Летиция занимала пост помощника главного администратора стадиона, и если кто-то и мог помочь в решении моей проблемы – то, по заверениям Терри, только она.

– Больше я здесь просто никого не знаю, а мое слово тут значит немного, – с извиняющимся видом улыбнулся Терри. – Надеюсь, она сейчас на рабочем месте.

Летиция оказалась вполне еще молодой особой, не красавица, на мой взгляд, девица ростом с меня, причем без каблуков. Как я догадался, с Терри их связывали явно не деловые отношения, хотя при мне проявлять свои чувства они, наверное, постеснялись.

– Егор Мэлтсэфф? Конечно же, я вас узнала! – воскликнула она, крепко пожимая мне руку, словно заядлая феминистка. – У меня есть пластинка вашей группы, я работала на тот самом знаменитом фестивале на нашем стадионе осенью 65-го… Так в чем ваша проблема?

Объяснение много времени не заняло. Выслушав меня, Летиция задумчиво поскребла нос, затем решительно тряхнула кудрями:

– Хорошо, я найду место для 25 человек. Это проход с бортиком рядом с ложей прессы. Правда, места стоячие, но мы можем подыскать стулья.

– Летиция, я ваш должник по гроб жизни! Это прекрасный вариант! – в приливе благодарности я прижал ладонь к сердцу и слегка поклонился.

– Я буду ждать их у служебного входа. Как скоро они подъедут? – как ни в чем ни бывало, деловым тоном осведомилась Летиция.

– Обещали уложиться в течение получаса после моего звонка. Не против, если я с вашего телефона позвоню руководителю нашей делегации? Спасибо.

Киселев оказался на месте. Я его проинструктировал, что и как, и попросил не опаздывать, снова намекнув, что пробки в городе приличные, а под землей, где проложены линии метрополитена, пробок нет по определению.

– Летиция, можно еще один звоночек сделать?

– Да без проблем.

На этот раз, предчувствуя, что затея с баней приобретает реальные очертания, я набрал номер Максимыча. После третьего гудка я с тревогой подумал, что абонента нет дома, но на четвертом трубку все-таки сняли.

– Максимыч, здоров! – по-русски крикнул я в мембрану.

– Егор?

– Ну а кто же еще!

– Ох, чертяка, я ж по телевизору вчера игру смотрел, так радовался, что наши в финал вышли! Раньше футболом и не интересовался, а сейчас тут все с ума сходят, вот и я поддался. Тем более вроде земляки играют. Вдвойне рад, что ты забил… Что ж раньше-то не позвонил?

– Да все некогда было, Максимыч, да и неясно было, сыграю я в полуфинале или нет. А сейчас парни захотели в баньке расслабиться перед финалом, ну я сразу про тебя и вспомнил.

– Так это мы враз организуем, Егорка. Сегодня приедете?

– Нет, сегодня мы планируем второй полуфинал посмотреть, я тут ребят на стадион вытащил, уже вроде бы едут. А вот завтра, думаю, мы смогли бы к тебе завалиться дружной компанией. Желающих набралось человек пятнадцать, включая тренера, думаю, в два захода управимся – я же помню размеры твоей баньки. Если, конечно, за полгода не пристроил.

– Нет, Егорка, все та же… Ты, как вы точно решите, отзвонись мне, я ее загодя растоплю.

– А кваском не запасся?

– Квасок есть, как не быть! Я ж, Егорка, по твоему совету стал его на продажу производить, поставляю под реализацию в несколько небольших магазинов под своей зарегистрированной маркой «MaximЫch». Говорят, посольские хорошо берут, протоптали тропинку, да и местные, столичные присматриваются, уже многие распробовали. У меня сейчас в холодном подполе как раз две канистры 10-литровых стоят готовые, так одну я запросто могу завтра на стол поставить. Так что приезжайте, не обижу, помимо кваса могу чего и покрепче найти.

– Нет уж, Максимыч, покрепче не надо, нам еще финал играть. Ну, спасибо тебе заранее, завтра созвонимся.

Ну что рассказывать – англичане на переполненном «Уэмбли» свой полуфинал выиграли. Впрочем, не – 2:1, как в прежней истории, а скромнее – 1:0. Получается, мое появление в этой реальности поменяло не только исход одного из полуфиналов, но и счет в этих играх. Там было дважды по 2:1, теперь же дважды по 1:0. Единственный и победный мяч забил Бобби Чарльтон на 47-й минуте ударом из-за пределов штрафной. Правда, не без небольшого рикошета от кого-то из защитников, что и дезориентировало Перейру.

– Повезло англичанам, – резюмировал Яшин, когда мы уже в сумерках покидали стадион. – У португальцев моментов было не меньше.

– Так и нам с немцами, можно сказать, тоже повезло, – откликнулся Сичинава.

– Ты это, Жора, брось, – одернул его Морозов, покосившись на Киселева. – Мы вчера продемонстрировали превосходство нашего футбола над немецким, доказали, что наши тактические схемы лучше, а характер советских футболистов крепче.

– Так я и не спорю, – пожал плечами Сичинава, пряча ухмылку.

А на следующий день утром мне в номер позвонила… Хелен. Услышав в трубке знакомый голос, я почувствовал легкий озноб. Помнил о ней все это время, но специально не звонил, боялся, что попросит о встрече, и станет делать недвусмысленные намеки, что не прочь еще раз разделить со мной ложе… Нет, ну это я, конечно, немного утрирую, но после той выволочки с газетой мне вообще нужно вести себя тише воды, ниже травы. Сам я, во всяком случае, решил Хелен не звонить, сосредоточившись исключительно на футболе.

– Егор, ты что же, уже столько дней в Англии, а до сих пор мне не позвонил. Или избегаешь меня? – с укором в голосе спросила она.

– Хелен, ты же понимаешь, что у нас жесткий режим, мы с базы никуда, – нагло соврал я и понизил голос. – А каждый звонок отслеживается, и этот тоже, кстати, так что еще неизвестно, какие последствия будет иметь для меня наш разговор.

– Боже, какая глупость! – рассмеялась Хелен. – Ты же не офицер госбезопасности, не раскрываешь мне государственные секреты!

– Ну, офицер не офицер, а звание имею, получил еще, играя за «Динамо». А «Динамо», к твоему сведению, курирует Министерство внутренних дел СССР. Хоть я и футболист, а соответствующие подписки давал, теперь приходится контролировать каждое слово, не говоря уже о поступках.

Это я ей прозрачно так намекнул, что если она планирует пригласить меня куда-нибудь и тем более если надеется на тесный контакт – то ничего из этого не получится. Хелен, видимо, и сама поняла, что я не горю желанием личной встречи. Так что наш разговор как-то сам собой сошел на нет, мы вежливо распрощались, и я со вздохом вернул трубку на место.

Не знаю, может быть, если удастся договориться с «Челси», то я и пролонгирую свое пребывание в Лондоне еще на годик. И тогда, вполне вероятно, наше общение с Хелен как двух добрых друзей будет иметь место, но на данный момент мне желательно оградить себя от контактов с местными. Я должен сосредоточиться исключительно на футболе! Кстати. представители лондонского клуба, как мне донесли, заявлялись в расположение сборной, хотели встретиться со мной лично, и я догадываюсь, на предмет чего, но их дальше порога не пустили, мотивировав это тем, что игроки говорятся к ответственным матчам, и отвлекать их лишний раз нежелательно.

После обеда четырнадцать футболистов, а также врач, администратор и главный тренер на автобусе отправились в гости к Максимычу. Хозяин расстарался, баньку подготовил знатную, в моей памяти сразу ожили воспоминания былых дней, когда я наезжал к бывшему военнопленному попариться и испить кваску. Максимыч выдал нам с десяток настоящих березовых веников, и мы в два захода посетили баню, состоявшую из помывочной-парилки и предбанника с крепко сколоченным дубовым столом, за которым одновременно могли разместиться человек десять, а при желании и побольше.

Но прежде чем сесть за накрытый заботливым хозяином стол, мы из парилки выскакивали во двор в чем мать родила, и сигали с головой в небольшой прудик метров пятнадцати в диаметре. Водоем этот, наполненный чистой проточной водой, был рукотворным детищем рачительного старика, которому после выхода не пенсию год назад заняться было решительно нечем. Вот он и посвятил себя обустройству своего жилья и прилегающей территории. Максимыч, глядя на нас, улыбался в бороду – со стороны мы выглядели, наверное, как дети.

Наконец и наш второй заход уселся за накрытым столом, где первая партия уже успела распробовать, что послал Бог, вернее, радушный хозяин. Из напитков был обалденный на вкус, светлого цвета квас, из закусок – ностальгические воспоминания о родимой сторонке в виде нежного, с розовыми прожилками сала, пучков зеленого лука, огурцов и помидоров со своего огорода, вареных яичек, ломтей рассыпчатого хлеба… А венцом всему было большое блюдо дымивших одуряющим ароматом пельменей, которые мы макали кто в чашку со сметаной, кто в блюдо с топленым маслом. А некоторые успевали отведать оба варианта.

– Самогону бы щас тяпнуть для бодрости, – выдохнул Яшин, откидываясь спиной в бревенчатую стену и закуривая «Pall Mall» из купленной вчера возле стадиона пачки.

– Лева, какой пример подаешь! – укорил его Морозов. – Никаких спиртных напитков, замечу – лишу места в основном составе на финал. Это касается всех!

– Значит, мне можно, – ухмыльнулся Леня Островский. – Я по-любому в состав не прохожу.

– Не зарекайся, – хмуро оборвал его Петрович. – Мало ли, вдруг у Алика живот разболится перед финалом…

– У Алика? – растянул в улыбке рот Стрельцов. – Он даже если на мине подорвется – приползет играть без ног.

– Ну, без ног-то вряд ли, – заметил Шестернев с серьезным видом, – а вот понос меня точно не остановит.

– Хотите, историю смешную расскажу? – предложил под общий смех Виктор Серебряников, хрумкая огурцом. – Ваню Моргунова, который играл в «Локомотиве», а потом в «Нефтчи», все ведь знаете? Так вот, как-то на экзамене по истории он никак не мог назвать хотя бы один строй, по какому развивалось общество, начиная от первобытного. И тогда преподаватель бросил ему спасательный круг, спросив напрямик: «Ну вот вы сейчас в каком обществе живете?» «Я? – переспросил Ваня, и тут же победоносно отрапортовал: – Как в каком – в „Локомотиве“, конечно!»

Поржали, затем продолжили трапезу, но уже не так активно, больше смаковали, потому как животы все успели набить прилично.

– Кстати, Егор, расскажи-ка поподробнее про этого Максимыча, а то вчера объяснил все как-то в общих чертах, – попросил Морозов.

Пришлось рассказывать. История старика многих задела за живое. Практически никого война не обошла стороной, вон Серебряников тут же принялся вспоминать, как его дядька три года в концлагере провел в Польше, насилу после освобождения в госпитале выходили – таким был истощенным.

Тут появился и Чуйко.

– Ну как, ребята, еще, может пельмешек отварить? У меня в морозилке лежит парочка килограммов, вчера специально накрутил-налепил…

– Нет-нет, огромное спасибо, все наелись до отвала, – замахал руками Морозов. – Тем более что нам уже нужно ехать. Федор Максимович, сколько мы вам должны за этот сказочный прием?

– Ты это брось, Николай Петрович, ишь чего удумал! Должны… Это я вам спасибо говорить должен, когда бы еще земляки нагрянули в гости, а то сижу тут, кукую в одиночестве. Хоть какая-то радость!

– Знаешь что, Максимыч, а давай мы тебя проведем на наш финал, – предложил я внаглую от лица всех собравшихся, которые, впрочем, тут же согласно закивали.

Старик подергал ус, хитро глядя на нас, а потом махнул рукой:

– А что, не откажусь. Куда и во сколько нужно подходить?

Прощались сердечно, напоследок Максимыч пожелал нам победить в финале, мы пообещали приложить к этому все силы. Что ни говори, а ребята были не только старику благодарны, но и мне, за то, что свел их с Максимычем, помог устроить такой шикарный отдых. Главное – не сильно расслабляться перед решающей игрой, которой в истории нашего футбола может больше и не случиться.

Глава 17

После легкой утренней тренировки в рамках культурной программы у нас была запланирована экскурсия по Лондону с привлечением местного экскурсовода. Для путешествия туристическая компания выделила свой 2-этажный «Routemaster» с открытым верхом. На втором этаже должна была восседать команда, а экскурсовод с микрофоном по пути станет рассказывать о главных достопримечательностях английской столицы. Обзорная экскурсия была рассчитана на несколько часов, с возвращением к обеду, то есть к 13.30.

– Николай Петрович, ну мне-то зачем с вами ехать? – взмолился я, глядя печальными глазами на Морозова. – Я этот Лондон знаю, как свои пять пальцев, меня уже ничем не удивишь. Ни музеем мадам Тюссо, ни домом на Бейкер-стрит, где якобы жил выдуманный Шерлок Холмс, ни Собором Святого Павла…

– Отрываешься от коллектива, – прошипел тренер. – Я собираюсь тебя ставить на финал, а ты опять включаешь единоличника. Хватит дурака валять, залезай в автобус со всеми. Тем более что Киселев едет с нами.

Делать нечего, пришлось грузиться в автобус. Место я занял в самом конце открытой ветрам и солнцу площадки второго этажа. Может, удастся там, вдалеке от сидевшего впереди начальства и воркующего на хреновом русском экскурсовода побыть с собой наедине.

Рядом со мной плюхнулся Воронин.

– Что, тоже неинтересно? – усмехнулся он. – Я-то прожил в Лондоне несколько месяцев, и то изучил его прилично, а ты вообще за полтора года, наверное, знаешь тут каждую подворотню… Интересно, как Твигги поживает?

– Взял бы и позвонил ей, – брякнул я, думая о своем.

Кто бы знал, к чему приведет мой необдуманный совет! По возвращении с экскурсии, как выяснилось позже, Воронин и впрямь откопал в своих блокнотах телефон красотки, набрав ей прямо из гостиничного номера. И ведь дозвонился с первого раза, и мало того, она согласилась провести с ним вечер в баре в паре кварталов от отеля, благо что у нас было свободное время.

Но и это бы ничего, однако, как и в моем случае, то ли по воле злого рока, то ли просто потому, что Твигги была личностью известной, рядом оказался какой-то папарацци, и на следующее утро уже набивавшая руку на скандалах с советскими футболистами «The Guardian» вышла с заголовком: «Звезда советской сборной развлекается с английской моделью!» Ну и фото соответствующее, где Валера и Твигги улыбаются прямо в камеру, сидя у барной стойки, на которой стоят бокалы с какой-то жидкостью и торчащими из них соломинками.

– Сука! – восклицал в нашем с Яшиным номере Воронин, потрясая свежим номером, который ему любезно принес приданный сборной Джордж Скенлан. – Ты представляешь, этот мудак сказал, что он просто поклонник советской сборной, и попросил разрешения сфотографировать нас на память. А теперь вот! Хорошо, хоть не написали, будто я с ней переспал! Ничего такого и не было, если что…

– Ох, наивный ты, Валера, человек, – покачал я головой. – Кто тебя вообще надоумил ей звонить?

– Как кто? – опешил наш полузащитник. – Так ты же и надоумил! Забыл, что ли? Когда на экскурсии были.

– Действительно, это я как-то облажался… И что теперь? Надеюсь, ты предупредил Скенлана, и до того же Киселева информация не дойдет? А то ведь, чего доброго, и над тобой судилище устроят.

– То-то и оно! Хрен бы с ним, с партбилетом, так ведь могут на финал не поставить… О-о-о, твою ж мать, за что мне это?!

– Ну ты не убивайся раньше времени, – закуривая, невозмутимо произнес Яшин. – Финал – вещь серьезная, я лично в случае чего попрошу, чтобы до финала тебя не трогали. Думаю, и ребята поддержат.

Воронин сел на край моей постели и уронил лицо в ладони. Упавшая на пол газета, словно в насмешку распахнувшись именно на этой странице, мозолила глаза снимком, с которого улыбались Воронин и худющая Твигги.

– Если что, представим это как провокацию англичан, – озвучил я пришедшую в голову идею. – Объяснишь, что Твигги сама тебе позвонила, попросила о встрече в тихом баре недалеко от отеля, сказав, что случилось что-то серьезное, хотя на деле она захотела с тобой просто встретиться как со старым другом. Ты просто шел с ней пообщаться, как к старой знакомой, ну, заказала она пару коктейлей, так ты и не пил, скажешь, если только чуть пригубил за компанию. А тут провокатор с камерой, представившийся поклонником сборной и твоим в частности. То есть это была специально подстроенная диверсия, чтобы лишить сборную перед финальной игрой одного из ее ведущих футболистов.

Воронин оторвал лицо от ладоней, с надеждой глянул на меня.

– А что, может и прокатить.

– Хорошо бы, – хмыкнул Яшин. – Только ты, Валерка, прежде чем пускаться во все тяжкие, лучше бы головой думал, а не тем, что между ног болтается.

– Знаешь что, Лева, хоть ты мне и друг…

– Товарищи, без паники! – осадил я приподнявшегося было Воронина, а Яшин так и сидел с сигаретой в зубах, глядя на товарища по сборной с хитрым прищуром. – Валер, ты извини, но и в самом деле, косяк твой. Да и я хорош, подал идею, не подумавши. Давайте пока не будем пороть горячку. Вот если начальство узнает об этой провокации – тогда и будем внедрять в жизнь предложенный мною вариант, раз у вас все равно ничего лучше нет.

На том и порешили. Воронин со скомканной газетой отправился к себе в номер, а мы с Яшиным решили перекинуться в «дурака».

– Удивляешь ты меня порой, Егор, – не поднимая взгляда от своих карт, неожиданно произнес Лев Иваныч. – Казалось бы, 20 лет, а зачастую ведешь себя так, словно чуть ли не старше меня. Выражения у тебя прямо-таки заумные случаются. И ведь из простой советской семьи, рос во дворе…

Яшин взглянул мне в глаза, и на какое-то мгновение я почувствовал себя словно на допросе у сотрудника НКВД. К счастью, в реальности судьба не сводила меня с этими товарищами, поскольку в обеих ипостасях я появился на свет позже, но видимо, подследственные в застенках НКВД испытывали нечто похожее. Впрочем, в следующий миг Яшин улыбнулся, и повисшая было в воздухе напряженность тут же куда-то испарилась.

– Ну, ту историю с оголенным проводом, наверное, не только вся наша страна, но и полмира уже знает, – сказал он. – Такой бы провод сунуть в руки каждому советскому подростку, глядишь – вундеркиндов и прибавилось бы. Согласен?

– Не уверен, что сработало бы, хотя… Черт его знает! Я ведь и сам иногда думаю, как так получилось, что из простого дворового оболтуса после кратковременной потери сознания получился композитор и футболист?.. Блин, проиграл! Моя очередь сдавать.

Этим же вечером 28 июля мы по телевизору в холле гостиницы смотрели матч за 3-е место между сборными ФРГ и Португалии. Немцы подтвердили выданные им авансы и, несмотря на гол Эйсебио, в свою очередь отгрузили португальцам сразу три. Причем последний на 90-й минуте матча, когда соперник все силы бросил на то, чтобы отыграться, и шустрый Шнелленгер убежал один на один с Перейрой, спокойно положив мяч под опорную ногу голкипера.

Как мы ни надеялись на то, что высер «The Guardian» не дойдет до руководства сборной – этим надеждам все же не суждено было сбыться. На следующий день, накануне финала, было объявлено командное собрание. Но тут уж мы включили все свои резервы. В дело пошла моя версия развития событий, озвученная на собрании самим Ворониным, ну и ребята впряглись за нашего полузащитника, напирая на то, что игрок нужен сборной в главном матче за всю историю советского футбола.

– Но пятно-то какое, пятно! – восклицал Киселев, потрясая свернутой в трубочку газетой. – Его уже не смоешь даже победой в финальной игре над англичанами! Вы понимаете, что мне в любом случае придется доложить по инстанции?

– Анатолий Ефремович, а может, не будем спешить раньше времени? – предложил Морозов. – Давайте мы финал отыграем, а там уже и сообщите кому надо.

– Легко вам говорить, Николай Петрович, а поставьте себя на мое место! В сборной такое творится, а я, получается, своим молчанием потворствую…

– Так вы и не молчите, просто скажете не сегодня, а, например, завтра вечером, после финальной игры. Если это вообще будет на тот момент актуально. Да что там, вы же в случае чего можете сказать, что не нянька футболистам, чтобы следить за каждым их шагом, и газеты на английском не читаете, что вообще для вас это все стало новостью.

– Нет уж, Николай Петрович, не так меня воспитывали, чтобы выставляться дурачком. Ладно, я смотрю, вы тут все заодно… Предположим, подождать до финальной игры, пожалуй, я еще смогу, но потом все равно вынужден буду доложить кому следует. Единственным оправданием моему поступку может служить то, что я это делаю в интересах сборной и всего советского футбола.

«Какой такой поступок, – думал я, – от тебя наоборот просят ничего не предпринимать хотя бы один день, а ты выставляешь себя чуть ли не Иисусом Христом, страдающим за все человечество».

– Спасибо, Николай Петрович, и вам, ребята, спасибо, что поддержали, – с чувством произнес Воронин, когда Киселев ушел с собрания по своим неотложным делам. – А я уж, честно говоря, распрощался с надеждой сыграть в финале.

– Мы же одна команда, Валер! – приобнимая коллегу, сказал Шестернев.

– Конечно, мы бы тебя не бросили, – добавил Стрельцов.

– В другой раз, Валера, думай головой, – повторил Морозов уполовиненную фразу Яшина, после чего тяжко вздохнул и посмотрел на часы. – Ладно, ребятки, мне тоже нужно отлучиться по делам. Напоминаю, что в пять вечера тренировка.

Ночь накануне финальной игры выдалась беспокойной. Не знаю уж, кто надоумил этих негодяев, но где-то с полуночи к отелю стянулась толпа молодежи, принявшаяся скандировать, что сборная Англии самая сильная в мире, и русские будут стерты в порошок. Даже со стороны нашего с Яшиным номера, окна которого выходили в закрытый двор, доносились вопли явно подвыпивших молодчиков. Что уж говорить о футболистах, чьи окна выходили на улицу! Мало того, эти отморозки в районе двух часов ночи принялись выкрикивать оскорбления в адрес советских футболистов. Я не понял, а где полиция? Где доблестные «бобби»?! Их что, ни администрация отеля не вызвала, ни наши руководители?

– Мэлтсефф, завтра тебе переломают ноги! – донесся до моих ушей чей-то отчаянный вопль.

Вот гады! Мне захотелось выйти и настучать им по шее, но я понимал, что эта затея обречена на провал. Во-первых, их намного больше, скорее, самому настучат по первое число, а во-вторых, это, как я подозревал, часть задуманной против нас провокации в надежде, что кто-то не выдержит и сорвется. Только в пятом часу утра, судя по звукам, появились доблестные стражи порядка, рассеявшие толпу из-под окон отеля.

Ни свет ни заря Морозов с воспаленными глазами обошел все номера, объявив, что нашими представителями будет подан официальный протест, а нам разрешил проспать завтрак. Что мы с превеликим удовольствием и сделали, хотя после второго подъема у некоторых побаливали головы. Но наш врач Олег Белаковский накачал страждущих ибупрофеном, так что к моменту отъезда на «Уэмбли» все чувствовали себя более-менее прилично.

Максимыч, как мы и договаривались, ожидал нас у служебного входа на стадион. Так же и я несколько дней назад торчал тут за оцеплением из полисменов, выискивая в череде проходящих мимо английских футболистов своих одноклубников. Морозов лично провел старика в подтрибунное помещение, а затем передал на руки нашему администратору, который должен был позаботиться о месте на трибуне для бывшего военнопленного.

– Вы уж, сынки, не подкачайте, – напутствовал нас Максимыч, вручая напоследок огромную сумку, в которой что-то звякнуло. – Квасок свой принес, жарко будет – попьете. Только в какой-нибудь холодильничек поставьте, пусть остынет, а то нагрелся небось, пока вез его сюда.

Мы поблагодарили сибиряка за квас и пообещали, что не подкачаем. Я тайком посматривал в глаза ребятам, и видел, что каждый из них полон решимости выйти на поле, чтобы победить или умереть. И предматчевая накачка Гранаткина тут ни при чем, просто мы и сами прекрасно понимали, что стоит на кону.

В раздевалке больше молчали. А что говорить, все и так знали, кто чем занимается на поле. Разве что Морозов еще раз напомнил:

– Стараемся с первых минут навязать сопернику агрессивный футбол. Не даем спокойно распоряжаться мячом, сразу идем в отбор, больше играйте на Мальцева, он будет разгонять наши атаки с линии последнего защитника. И про искусственный офсайд не забываем, удивим соперника.

Я осмотрел притихших игроков. Здесь были только те, кому через несколько минут предстояло выйти на поле, не заигранные заняли свои места на трибуне. По существу, тот же самый состав, что выходил на полуфинал против немцев. Хромых и сопливых вроде нет, поэтому врач команды дал добро на эту заявку, а Морозов передал ее в оргкомитет чемпионата мира еще вчера вечером.

Что же касается заявки англичан, то здесь тоже обошлось без неожиданностей. Бэнкс в воротах, полевые игроки Коэн, Джек и Бобби Чарльтоны (всего лишь однофамильцы), Мур, Уилсон, Стайлз, Болл, Питерс, Херст и Хант. Моих одноклубников по «Челси» в составе ожидаемо не оказалось.

Вспомнилось, как Джефф Херст отметился хет-триком в финальном матче с немцами. Надо бы намекнуть, чтобы приглядывали за этим парнем. Хотя, в принципе, Морозов дал установку накрывать всех, кто приближается к линии нашей штрафной площади, так что, возможно, и нет смысла в персональной опеке.

Присели, как говорится, на дорожку, хотя и так вроде сидели, разве что старший тренер туда-сюда ходил, а теперь решил опуститься на стул. Морозов нервно вытирал постоянно потеющие лоб и шею носовым платком, каждые несколько секунд бросая взгляд на циферблат часов.

– Ну что, пора!

Мы поднялись и молча гуськом двинулись по коридору в сторону изумрудного местами поля, а местами с проплешинами. Здесь же, в тоннеле, лицом к лицу столкнулись с англичанами. С некоторыми я перекинулся парой слов, все ж таки полтора сезона играл с ними в одном чемпионате. Тот же Бобби Чарльтон по-дружески хлопнул меня по плечу:

– Что, Мэлтсэфф, надеетесь сегодня одолеть нас?

– А вы что, надеетесь одолеть нас? – вопросом на вопрос ответил я, и мы оба рассмеялись.

Хотя на самом деле мне было не до смеха, внутри меня бушевал настоящий пожар. Колбасило так, что мама не горюй. Но внешне я старался соответствовать остальным нашим ребятам, из которых только южанин Метревели то и дело нервно почесывался, да так, что на его шее уже в раздевалке начали проступать кровавые полосы.

– Слава, надо было тебе ногти подстричь перед игрой, – хмыкнул Стрельцов, наблюдая очередной акт мазохизма.

– А ну тебя, – отмахнулся Метревели. – Удивляюсь, как вам удается оставаться такими невозмутимыми… Чего такого съели?

– Не, не расскажу, а то тоже захочешь, а там такие последствия… С унитаза три дня не слезешь, – заржал Эдик собственной шутке.

Когда футболисты появились на поле, без малого 100 тысяч зрителей устроили нечто невообразимое. Радовало, что на трибунах мелькали и красные флаги. Фото на память, я скромно пристроился с краю. Мы в красных майках и такого же цвета гетрах, и в белых трусах – все как в полуфинальной игре с немцами. Соперники в белых майках и гетрах, и в черных трусах.

Кидаю взгляд на королевскую ложу… Рядом с Елизаветой II, голову которой украшает какая-то мохнатая шапка желтоватого оттенка, восседает не кто иной, как Шелепин. О его прилете мы узнали только сегодня, Александр Николаевич сделал перерыв в своих делах специально, чтобы по приглашению монаршей особы Британии воочию понаблюдать за перипетиями финальной баталии чемпионата мира и поддержать советских футболистов. Опять же – стимул для нас не упасть в грязь лицом на глазах у Первого секретаря ЦК КПСС.

Выстраиваемся в середине поля, военный оркестр играет гимны двух стран. Сначала английский, от хорового исполнения которого стадионом мурашки бегут по коже. Затем грянул наш «Союз нерушимый…» С трибун доносится свист, но мы свой гимн голосим что есть мочи, воодушевляя себя и нагоняя страх на соперника. Во всяком случае, хотелось бы в это верить.

После того, как оркестр покинул поле – легкая разминка перед стартовым свистком, мы со Стрельцовым перепасовываем друг другу мячик. Наставник англичан Альф Рамсей задумчиво глядит на поле из-под кустистых бровей. Тренер, ставший легендой после домашнего чемпионата мира. Станет ли он легендой на этот раз? Или мы все-таки сумеем лишить его такой чести?

Затем два капитана Шестернев и Мур сходятся в центре поля, рядом с судейской бригадой в лице швейцарца Готтфрида Динста и его помощников – чеха Карола Гальбы и немца Рудольфа Крейнтлейна. Того самого Крейнтлейна, что судил нас в поединке с итальянцами на предварительном этапе. В тот раз отсудил нормально, хотелось верить, что и сейчас история повторится, что не будет он нам мстить за проигранный его земляками полуфинал. Хотелось также надеяться, что в этой ветке реальности не случится дополнительного времени и «гола-фантома», который был засчитан с подачи лайнсмена Тофика Бахрамова. Тем более что и самого Бахрамова не наблюдалось, поскольку в финале играла советская сборная.

Кстати, по регламенту в случае ничейного исхода в основное время назначались дополнительные полчаса. Если же и они не выявляли победителя, то назначалась переигровка. Никаких послематчевых пенальти. По мне, это было более справедливо, чем полагаться на лотерею в виде 11-метровых ударов.

Право ввести мяч в игру выиграли англичане. На игру они выбрали нетрадиционную схему без ярко-выраженных фланговых игроков, тогда как мы с Хусаиновым привычно заняли места на своих флангах.

– Прессингуем, не забываем! – сделав ладони рупором, кричит Морозов.

Мне-то его слышно, раз уж пока мой фланг граничит с тренерскими скамейками, а до остальных ему докричаться сегодня будет трудновато. Рамсей вон и не пытается, только жестами что-то показывает.

Ну что, поехали, как говорил Юра Гагарин! Хозяева турнира принялись перепасовывать мяч на своей половине поля, мы их пока не атакуем, ждем к себе в гости, чтобы уже от центрального круга начать отбор и затем, завладев мячом, быстро отправить его вперед. Сборная сегодня должна напоминать туго сжатую пружину. Именно этот термин я озвучил перед матчем, и он так понравился Морозову, что тренер успел вставить его в свою речь уже несколько раз.

Минуте на третьей я вступил в единоборство с оказавшимся на моем фланге Нобби Стайлзом. Нобби был нетипичным для своего времени футболистом: низкорослым, да еще страдал серьезной близорукостью, поэтому в игре вынужден был использовать мощные контактные линзы, а за пределами стадиона носил очки с толстыми стеклами. Мало того, он еще в детстве умудрился потерять все зубы, и на игру выходил без зубных протезов, что придавало его лицу устрашающую ухмылку.

Мое плечо оказалось помощнее, Нобби я оттер в сторону, завладел было мячом, но этот недомерок взял и засадил мне сзади по той самой щиколотке, которой больше всего досталось в игре с немцами.

– Е…й в рот! – заорал я, корчась на газоне от пронзившей всего меня насквозь боли. – А-а, бля, сука, бля!

Твою ж мать, ну и боль! Не приведи Бог перелом… Вижу, надо мной мельтешат тени – это наши ребята пытаются пока на словах объяснить Стайлзу, что так играть нельзя, хотя Метревели, впрочем, успел вцепиться нарушителю в футболку. За Нобби заступаются игроки английской сборной, растерявшийся Динст не переставая дует в свисток, а его помощники пытаются разнять футболистов.

Кое-как с помощью кого-то из ребят поднимаюсь, прихрамывая, подхожу к бровке, где тут же над моей щиколоткой начинает колдовать наш врач.

– Вроде не сломана, и связки целые, – констатирует Олег Маркович. – За такие удары по ногам удалять надо, а то что это – отделался устным внушением!

На ледяные компрессы времени нет, поэтому делает обезболивающий укол, и я с разрешения судьи возвращаюсь в игру. Возвращаюсь медленно в прямом и переносном смыслах, ребята, чтобы не нагружать меня сразу, дают немного оклематься, не нагружая пасами. Поэтому получаю возможность немного понаблюдать за игрой как бы со стороны.

Помню, смотрел как-то матч в записи в компании все еще здравствовавшего участника того чемпионата мира Владимира Пономарева, с более молодой копией которого сейчас я вышел вместе на поле. Не удержался, хмыкнул, мол, играют англичане и немцы на уровне нашей современной второй лиги. На что Пономарев пожал плечами:

– Ну а что ты хотел, футбол же не стоит на месте. Лет через пятьдесят и про нынешних чемпионов мира будут говорить точно так же. Да и экипировка какая была, ты вспомни! Это тебе не современные облегченные бутсы, не современные бесшовные мячи, которым и вода нипочем. А тогда дождь прошел – все, мячик превращается в чугунное ядро.

К счастью, сегодня дождик не обещали. Я непроизвольно посмотрел на небо, и в этот момент раздался крик Воронина:

– Малец, мяч!

О, блин, чуть пас не прозевал. Принимаю мяч и ускоряюсь вдоль правой бровки. Нога побаливает, но обезболивающее дело свое делает – бежать можно, хотя стопа немного онемевшая, нет того контакта с мячом, как хотелось бы. Бегу и думаю, как долго продлится действие препарата.

Вижу, что вроде бы открывается Стрельцов. Делаю передачу вразрез, но у него тут же в подкате мяч выбивают. Английские защитники тоже недаром свой хлеб едят, голыми руками их не возьмешь.

Левая стопа понемногу обретает чувствительность, но при этом возвращается и ноющая боль. Пока не та, что была сразу после контакта, но думается, дальше будет хуже. Придется в перерыве снова колоть.

Бросаю взгляд на табло – 34-я минута. Пока держимся, во всяком случае, не выглядим мальчиками для битья. Грамотно обороняемся и при случае пытаемся организовать быстрый контрвыпад. Один из них снова проходит при моем участии. На этот раз отваживаюсь и луплю издали по воротам – мяч и штанга разминаются в нескольких сантиметрах друг от друга. Но это действо хотя бы заставляет Бэнкса высказать недовольство защитникам, хотя меня должен был накрывать кто-то из игроков средней линии. А с трибун я слышу хоть и заглушаемое криками на английском, но такое родное: «Шайбу! Шайбу!»

41-я минута, у наших ворот угловой. Яшин в борьбе с Питерсом первый на мяче, выбивает его кулаком за пределы штрафной. И в этот момент раздается свисток. Что такое? Для перерыва вроде бы еще рано. Судья показывает на 11-метровую отметку. Ничего не понимаю! Штрафной в нашу пользу? Нападение на вратаря? Или… Вижу радостные лица английских игроков и как наши обступают Динста. Но тот непреклонен – пенальти!

– Ты че творишь, сука! – ору что есть мочи и широким шагом двигаюсь к эпицентру событий.

Это был тот случай, когда захотелось от всей души заехать судье в рыло. Уверен, так бы и поступил, потому что весь тайм свистки раздавались не в нашу пользу, но в последний момент меня за руку хватает Гиля, который, видно, по глазам прочитал мои дальнейшие действия.

– Малец, не надо! Хочешь оставить нашу команду в меньшинстве? Тогда нам точно конец.

Тяжело дышу, не отводя взгляда от человека в черном, лицо которого не выражает абсолютно никаких эмоций. У-у, фашист гребаный! Даром что швейцарец.

Между тем Чарльтон устанавливает мяч на «точку», короткий разбег, удар – и футбольный снаряд, чиркнув по пальцам вытянувшегося в струнку Яшина, летит в левый от него угол. Стадион тут же взрывается ревом, кажется, я сейчас оглохну, а Динст указывает на центр поля.

Разыгрываем, находясь в легком трансе. Как так-то?! Пенальти из ничего! Получается, нужно быть на голову сильнее соперника, чтобы нивелировать судейский фактор. Но это финал чемпионата мира, на него отбираются не только лучшие сборные, но и лучшие судьи!

– Мартин, ведь не было же пенальти! – кричу я Питерсу, оказавшемуся метрах в десяти от меня.

Тот разводит руками, улыбаясь. Ну и… редиска же ты, Питерс. Был бы честным человеком, джентльменом – подошел бы к судье и сказал, что нарушения не было. Но видно, честь и Мартин Питерс – понятия взаимоисключающие.

В раздевалке возмущению парней нет предела. Слава Метревели в волнении переходит на грузинский, а мне тем временем вкалывают новую порцию обезболивающего. Настроение хуже некуда. Проигрываем после первого тайма, да я еще полукалека. Неужели остановимся в одном шаге от заветного трофея?!

– Ребята, не раскисаем, – слышу голос Морозова. – Нужно во что бы то ни стало постараться забить в начале второго тайма.

Легко сказать – забить. Нет, если судья вдруг решит дать такой же свисток, только в штрафной англичан – тогда гол вполне очень может состояться. Но что-то мне подсказывало, что судья благоволить нашей команде не планирует, а все спорные моменты будут решаться в пользу соперника.

Тем не менее, прессингуем с удвоенной энергией. Все силы брошены на алтарь финального поединка, беречь себя нет смысла. И я пашу не только вдоль бровки, но и в центре поля, открываюсь, чтобы получить мяч, ищу возможность убежать, используя свою стартовую скорость…

Не железные же они, эти англичане, должны ведь рано или поздно дрогнуть! Они уже сами не так активно идут вперед, а мы все чаще тревожим Бэнкса, и не только дальними ударами. Вот уже и Численко в штрафной пытается бить ножницами… Красиво, но мяч по дуге уходит выше ворот. Мне удаются несколько фланговых проходов и даже срабатывает «стеночка» со Стрельцовым, но удар приходится в защитника и мяч покидает пределы поля.

67-я минута. Снова пытаемся что-то создать у чужих ворот. Англичане совсем забыли об атаках, за что стадион награждает их возмущенным свистом. Защищаться ведь тоже занятие хлопотное, сколько сил тратится на то, чтобы отобрать у соперника мяч.

А финальный свисток все ближе и ближе! Да что ж, твою мать-то, неужто мое попадание в прошлое выльется всего лишь в серебряные медали?

Всего лишь… Алексей Лозовой из будущего от радости прыгал бы в кресле с бутылкой пива в руке, выиграй наши «серебро» мундиале. Да советская сборная вошла бы в историю, это вам не 4-е место! А Егору Мальцеву этого уже мало, он-то уже видел себя с «Никой» в руках, главной звездой финального матча чемпионата мира! Да, английские газеты после полуфинала с немцами отдали должное моему мастерству, но после главного поединка как бы не пришлось засунуть свои амбиции куда-нибудь подальше.

80-я минута. Рвусь в самую гущу событий, меня то и дело лупят по ногам, но я играю сквозь боль, стиснув зубы. Если не сломают – буду рваться к чужим воротам до последней секунды.

Время летит, словно экспресс «Красная стрела». Я уже на месте центрального нападающего, мы со Стрельцом в паре, пытаемся вдвоем продавить эшелонированную оборону англичан, чуть позади Воронин, Численко, Метревели, а наши оборонцы вообще уже в центре поля, того и гляди, побегут в чужую штрафную… От проходов по флангу я решил отказаться, все равно после моих навесов высокие английские защитники выносят мяч. Особенно Джек Чарльтон – все передачи в штрафную он прерывает на самом интересном месте.

А вот Гиля продолжает пахать бровку, он уверен, что рано или поздно, не мытьем, так катаньем, но хотя бы один прострел или навес достигнет цели. Вот Хусаинов совершает очередной забег, на замахе убирает Коэна, и прежде чем его накрыл Бобби Мур, отправляет мяч по дуге в штрафную площадь англичан.

Краем глаза замечаю, что Стрелец аккуратно так, в пределах правил, оттесняет Джека Чарльтона в сторону, давая мне возможность принять мяч. Но в то же время в последний момент понимаю, что по инерции пролетаю вперед и, что самое хреновое, не успеваю затормозить. И в этот миг словно сам собой получается акробатический кульбит, и я не глядя, чисто интуитивно, наношу «удар скорпиона» в стиле Ибрагимовича. Выставив руки перед собой, смягчаю падение на порядком изжеванный газон и только после этого поднимаю голову.

Гол! Мяч в воротах! Бэнкс сидит на траве, понуро опустив голову, английские защитники застыли, словно участники новомодного в будущем флешмоба «Mannequin Challenge», стадион притих, и на мне собирается еще одна куча-мала, как и после моего гола немцам.

– Малец, что это было? – слышу чей-то вопль.

– Это «удар Мальцева», который под таким именем и войдет в историю, – теперь уже узнаю радостный голос Серебряникова.

Наконец выбираюсь из-под завала, все еще пытаясь осознать, что же я такое сотворил. Понятно, что многие спишут это на случайность, мол, повезло парню, что мяч в створ ворот угодил. А я и не спорю, бил наудачу, но ведь все же извернулся так, что мяч влетел, как мне тут же пояснили, под самую перекладину, став неберущимся для Гордона Бэнкса.

Находящиеся в прострации англичане разыгрывают мяч с центра поля. Стадион гудит, свистит, почти 100 тысяч болельщиков (не считая нескольких советских) возмущены пропущенным мячом, и требуют обрушить на ворота Яшина шквал атак. Но времени слишком мало, звучит свисток Готтфрида Динста, и это значит, что, как и в том финале без Мальцева, будут назначены дополнительные 30 минут.

– Ребята, надо дожать! – орал обычно спокойный Морозов сорванным голосом. – Второго такого шанса у нас может никогда не быть… Да что я говорю, вы же взрослые мужики, вы же сами все понимаете!

– Пасуйте на Мальцева, он создаст остроту, – на правах капитана посоветовал Шестернев, которому врач бинтовал правое колено.

До этого Белаковский снова успел всадить мне дозу обезболивающего, которой, по его словам, должно было хватить на тридцать минут. Ага, пасуйте, грустно подумал я, глядя на перетянутую жгутом распухшую щиколотку. Не фига на калеку надеяться, он и так уже сделал все, что мог. Была бы возможность, я бы даже, не исключено, попросил замену… Нет, не попросил бы. Потому что знал – никогда бы себе не простил, проиграй мы этот овертайм без меня. А если проиграют со мной… Ну, что ж теперь, значит, судьба. В любом случае нынешний регламент не созрел еще до замен в ходе матча.

Дополнительное время не дарит зрителям бесшабашных атак. Те и другие боятся пропустить, и под свист трибун мяч все больше перекатывается поперек. Может быть, англичане надеются на повторный матч 2 августа, но я всеми фибрами души против. Чувствую, за два дня голень разнесет так, что будет точно не до футбола. Банишевский, который мог бы меня подменять, вообще на костылях. Если у нас и есть шанс, то лишь в сегодняшнем матче, пока адреналин позволяет носиться по полю сквозь боль. И я ношусь, продолжаю свое броуновское движение от бровки до воображаемой центральной оси поля, периодически пересекаясь со Стрельцовым. В один из таких эпизодов я решаюсь провести «вертушку», и финт удается! Рядом со Стрельцовым Бобби Мур, которому не остается ничего другого, как бросить своего подопечного и ринуться мне наперерез. До ворот метров двадцать, я пересекаю линию штрафной, и когда Мур валится в подкате – пасую на Стрельцова. Эдик с ходу, как-то коряво пробивает по воротам…

Ну и пусть коряво, пусть удар получился слабеньким, зато и Бэнкс не менее коряв в этом моменте. Не успевает свести ноги, и мяч аккуратно так прокатывается в «калитку», медленно пересекая линию ворот.

– Го-о-о-ол!

Ору так, что перехожу на сип, и бегу к Стрельцову, раскинув руки… Но добежать не успеваю, страшной силы удар валит меня на газон. Слышу подозрительный хруст, но сознание удивительным образом не теряю. Спустя мгновение – жуткая боль в носу, в глотку стекает что-то солоноватое, и что-то влажное течет по моему лицу. Провожу рукой по щеке, вижу на пальцах кровь, и мне становится дурно.

Дальше вижу, как вырвавшийся из объятий партнеров Эдик со всей дури лупит капитану англичан по физиономии, и Мур оседает на газон в паре метров от меня. К счастью, обошлось без массового побоища, у остальных хватило ума удержать парочку отчаянных с той и другой стороны, да еще и несколько стюардов в полицейской форме помогают навести порядок, а еще с десяток «бобби» ловят выбежавших на поле болельщиков. Все успокаивается только минут через пять. К этому времени над нами с Муром уже колдуют врачи.

– Подонок, – негромко шипит сквозь зубы Белаковский. – Какой подонок!

– Кто?

– Да этот… Мур. Взял и локтем тебе в нос заехал. Погоди, сейчас вправим, приготовься…

Ой, мама!!! Вот теперь я точно на пару секунд потерял сознание.

– Зато нос на месте, – успокаивает меня эскулап, сует в ноздри по ватному тампону и дает мне пакет со льдом.

Полиэтиленовый, в Союзе такие еще в дефиците, хотя недавно уже запустили и промышленное производство пленки. Прикладываю пакет к носу, вроде чуть легче.

Поглядываю на Мура. Тот сидит на газоне, бледноват, не иначе в нокдауне побывал. Врач сует ему под нос пузырек с нашатырем.

Тем временем Динст начинает вершить правосудие. Устно отправляет с поля нашего Стрельцова и капитана английской сборной. Эдик бредет к тоннелю, понурив голову, наверное, не может простить себе секундной вспышки гнева. Но в глубине души я ему благодарен, пусть знают, что мы один за всех, и все за одного.

– Играть сможешь? – участливо спрашивает Олег Маркович.

Бросаю взгляд на табло. Остается семь минут, не знаю уж, будет что-то судья добавлять или свистнет строго по истечении времени на секундомере. Но уж как-нибудь дотерплю, о чем и сообщаю нашему врачу.

Отдаю ему пакет с подтаявшим льдом и возвращаюсь на поле. Англичане бросаются на отчаянный штурм, я вынужден отрабатывать на своей половине, бегаю с открытым ртом, потому что в носу проклятая вата, которую неимоверно хочется высморкать вместе с загустевшей кровью. Ну и видок у меня, наверное, сейчас, а потом еще глаза заплывут, и такое чувство, будто уже начинают набухать под глазами мешки. Да и хрен бы с ним, с видком, не фотомодель. Хотя для будущих концертов, на которые я надеялся, внешность еще бы пригодилось. Дожить бы еще до концертов, и вообще всякая херня в голову лезет.

Яшин тем временем тащит мяч из-под перекладины, и в этот момент раздается трель финального свистка Готтфрида Динста.

– Да-а-а-а! – ору я, упав на колени и сжав кулаки.

Закрываю глаза, лоб упирается в газон, губы шепчут: «Спасибо тебе, Господи!

Хоть бы это был не сон, хоть бы все это было на самом деле».

Представил, как оживаю в своей палате, и оказывается, что все, что было со мной за эти пять лет – не более чем галлюцинации бессознательного разума.

Чувствую крепкий такой шлепок по спине и слышу восторженный голос Шестернева:

– Малец, мы чемпионы мира! Ты хоть это понимаешь?!

Нет, вроде все взаправду, не брежу. Поднимаю голову, открываю глаза… Унылые англичане кто стоит, кто сидит, у всех донельзя понурый вид, их тренер Альф Рамсей о чем-то переговаривается со своим помощником, разводит руки в стороны. А наши скачут, как дети, включая Морозова и удаленного Стрельцова, разве что Лев Иваныч сохраняет хладнокровие, разматывая с колена осточертевшую повязку.

Шестернев стискивает меня в своих объятиях, затем бежит обниматься с другими. Перевожу взгляд на королевскую ложу. Елизавета II сдержанно аплодирует, ничем не демонстрируя свои эмоции, если я правильно определил с такого расстояния. Шелепин тоже хлопает, с куда большим энтузиазмом, и на его лице однозначно улыбка от уха до уха.

Наконец-то я могу вынуть тампоны из ноздрей, чтобы попозировать набежавшим фотографам. Хотя глаза уже заплыли изрядно, но теперь уж ничего не поделаешь. Пусть это останется фишкой финального поединка чемпионата мира 1966 года.

А потом было награждение, рукопожатие королевы и Шелепина и вздымающийся над головами кубок Жюля Риме. Все это словно в тумане, я так до конца и не смог осознать того, что сегодня произошло на стадионе «Уэмбли».

В раздевалке Гранаткин и Ряшенцев оба сияют, как начищенные самовары. А чуть позже все-таки и Шелепин появляется.

– Ну-ка, дайте я вас обниму каждого, герои вы наши, – говорит он, начиная с меня, потного и затекшего кровью. – При королеве неудобно как-то было, зато сейчас тут все свои.

Затем короткая речь о превосходстве советского спорта, о том, что наши заслуги будут на Родине оценены по достоинству, и пожелание не расслабляться, а продолжать в каждом международном турнире доказывать силу советского футбола.

Не успел Александр Николаевич откланяться, как вносят ящик «Советского шампанского», и пенные струи льются на пол, на ноги, на трусы и майки… Я сижу в уголке, не в силах так же бурно радоваться, как мои товарищи по сборной. Кто-то сует мне открытую бутылку в руки, и я прикладываюсь прямо к горлышку. Только сейчас понимаю, как хочется пить. Выхлебываю всю бутылку, потом еще вливаю в себя охлажденную бутылку кваса «MaximЫch».

Минут через пятнадцать веселье как-то само собой сошло на нет, и ребята потянулись в душ, смывать грязь и липкое шампанское. Я не спешу, мне так хорошо сидеть, закрыв глаза, осознавая все величие сегодняшней победы. Из прострации меня выводит легкий толчок в плечо.

– Егор, все уже вымылись, иди тоже освежись, – говорит Яшин.

Медленно поднимаюсь, беру полотенце и, едва переставляя ноги, бреду в душевую. Действительно, никого, я последний, кто здесь еще не побывал. Хочется малость остудиться. Встаю под прохладные струи, которые меня бодрят и приводят в чувство. Стою с минуту с закрытыми глазами, и вдруг сквозь опущенные веки вижу, как мигает свет. Открываю глаза – действительно мигает. Взглядом нашариваю находящийся в углу выключатель. Вот же глупая система, тут ведь какая влажность, выключатель нужно было делать снаружи.

Тут же улавливаю запах горелой проводки и вижу, что из-под потолка начинает дымить провод, тянущийся к одной из забранных в мутное стекло ламп. Только этого не хватало. Ну ее на фиг, такую помывку, пойду я, пожалуй. Не успеваю сделать и пары шагов, как сверху раздается какой-то подозрительный звук. Поднимаю глаза, и в этот момент рядом со мной на мокрый пол падает искрящийся провод. Успеваю подумать, как же он был хреново закреплен, а спустя мгновение мое тело изгибается дугой, я падаю затылком на пол и проваливаюсь в чернильную тьму.

Эпилог

Сознание возвращалось медленно, словно бы нехотя, но я усилием воли заставил себя сделать глубокий вдох и приподнять будто склеенные веки. Тут же до моего слуха донесся едва слышный писк. С трудом повернув голову, увидел справа от себя какой-то осциллограф, по экрану которого бежали изломанные линии. Где я вообще нахожусь? Судя по белым стенам, похоже на больничную палату. А еще, похоже, лежу под капельницей. Ну еще бы, так головой о кафельный пол шандарахнуться, да еще, помнится, провод рядом со мной искрил. Что ж мне так везет-то на электрический ток!

За окном стоял день, причем вполне себе солнечный, вот только жалюзи были закрыты. Пошевелил пальцами ног, рук… Вроде бы слушаются. Начал было восстанавливать в памяти события финальной встречи, но тут распахнулась дверь и в палату влетела молоденькая сестричка. Ничего не сказав, она почему-то охнула и исчезла за дверью. Странное поведение.

Спустя минуту дверь снова открылась, и в палату вошел благообразный старичок в белоснежном халате, такой же белоснежной шапочке, очочках и бородкой клинышком. Только стетоскопа и торчащего из кармана градусника не хватало, а так ни дать ни взять – доктор Айболит. Его сопровождали та же сестричка, и женщина постарше, державшая в руках ручку и блокнот.

– Алексей Дмитриевич, как вы себя чувствуете?

– Алексей? А не Егор Дмитриевич? А что, я разве не в Англии?

Голос у меня был сиплый, будто я молчал не один день, прежде чем заговорить.

– Хм, – Айболит переглянулся с коллегами. – Скажите, голубчик, а что вы вообще помните?

Что-то не нравится мне это, ой, не нравится.

– Что я помню? Финал чемпионата мира, где мы обыграли англичан в дополнительное время…

– Мы? Хм… А что-то более свежее?

– Да уж куда свежее, – нашел я в себе силы хмыкнуть. – Скажите, товарищ…

– Ох, простите, забыл представиться, – всплеснул руками Айболит. – Петр Илларионович Крупский, профессор неврологии. Это моя помощница Екатерина Алексеевна, а это дежурная медсестра Оленька.

– А где я нахожусь?

– Это институт мозга человека Академии наук СССР.

– И давно я здесь?

– Ну, как вам сказать… Больше полугода.

– Ничего себе!

– А вы как думали, вас же так током тряхнуло – не дай Бог каждому. Так что же, батенька, что вы помните еще? Имя и фамилию хоть помните? А то какого-то Егора придумали…

Вот тут у меня стали закрадываться первые подозрения. Я с надеждой посмотрел на профессора и предположил:

– Лозовой Алексей Дмитриевич?

– Эврика! – хлопнул в ладоши невропатолог, даже немного подпрыгнув на стуле. – Великолепно, первый рубеж взят! Ну-ка, чем вы еще нас порадуете?

– Я… я музыкант.

– Та-а-а-к, продолжайте, – протянул Петр Илларионович, подбадривая меня.

– Я выступал на корпоративе, и меня ударило током, после чего я потерял сознание.

– На чем, извините, выступали? На кор… кор-по-ра-тиве? – выговорил по слогам профессор.

Мда, тут возникает какая-то нестыковочка. Либо этот Крупский настолько древний, что и слова-то такого не знает, либо…

– Петр Илларионович, – взмолился я, – не могли бы вы представить свою версию событий?

– Отчего же, пожалуйста. Вы действительно Лозовой Алексей Дмитриевич, вам 63 года, вы музыкант. Выступали на правительственном концерте, посвященному Международному женскому дню 8 Марта, и вас за кулисами ударило током…

– Постойте! На правительственном концерте? За кулисами?

– То есть эти подробности вы не помните? Екатерина Алексеевна, так и запишите – больной путается в показаниях. Ну-с, продолжим, хотя, собственно говоря, дальше ничего интересного. Вы впали в кому, и полгода провели здесь, в отдельной палате, как Народный артист Советского Союза. А сегодня, 18-го сентября 2016 года, – он щелкнул крышкой карманных часов, – в 16.44 по Москве вы пришли наконец-то в сознание. Видите, уровень развития советской медицины и применение передовых препаратов даже спустя полгода пребывания в коме позволили вам вернуться во вполне адекватное состояние. Вы прямо-таки ничего выглядите, бодрячком, и путаетесь совсем немного. Ну ничего, сейчас приступим к интенсивному лечению, и уверен – все ваши воспоминания к вам вернутся. Пока отдыхайте, а Оленька вам принесет завтрак. Что у нас там для таких больных, овсяная кашка? Отлично! Нужно уже, дорогой вы мой Алексей Дмитриевич, желудочно-кишечный тракт понемногу тренировать, пока кашки поедите, а там и до более нормальной еды доберетесь, глядишь, через месяц-другой уже и шашлыки кушать будете. Хотя как по мне – кашки все же полезнее. И кстати, Оленька, я думаю, уже можно извлечь катетер.

Все ушли, а я остался наедине сам с собой и все еще попискивающим осциллографом. Интересно девки пляшут… Если я окончательно не спятил, выходит, я вернулся в тело самого себя, в 2016-й. Вот только это самое тело живет не России, а все еще в Советском Союзе. Мало того, получается, я довольно успешный музыкант, да еще со званием Народного! Значит, мое сознание все-таки вернулось обратно, но уже в измененное будущее? Вот это поворот!

А что там он говорил про 1966-й? Хотя это я вообще-то говорил, что мы англичан обыграли, а профессор попросил вспомнить что-то более свежее. У кого бы выяснить, стали мы все-таки чемпионами мира или это всего лишь бред воспаленного воображения?

Сейчас бы мой смартфон из параллельного будущего с подключенным интернетом, там и про меня наверняка информация имеется, и про происходящее вокруг.

Тут же всплыла мысль о Лисенке и Ежике. Блин, с ними-то что теперь будет?! Если с тем Егором все обойдется, то он уж точно не вспомнит, кто они такие, а если не обойдется… Даже думать об этом не хотелось.

Снова появилась Оленька, на этот раз с тарелкой дымящейся овсяной каши.

– Давайте я вас с ложечки покормлю, – предложила она.

– Да вы что, девушка, я ж не инвалид какой безрукий! Давайте сюда… На воде?

– С добавлением молока, так, подсветлили, вам пока жирного нельзя, лучше было бы вообще, конечно, на одной воде. Но вот лично я на воде не могу есть, только с молоком… А вообще моя мама обожает ваши песни, говорит, что на них выросла! Я когда ей сказала, что вы лежите в нашей больнице, да я еще вам капельницы меняю – чуть сюда не прибежала.

Ой какая сестричка словоохотливая попалась – тараторит и тараторит. Направить бы ее энергию в мирное русло.

– Милочка, – прервал я поток словоизлияний. – А нельзя ли где-нибудь позаимствовать планшет или смартфон с выходом в Интернет?

– Да вы что, откуда у нас Интернет?! У нас Сонет! Интернет – это на Западе, а у нас в СССР Сонет, своя сеть передачи данных, как раз от слов «Советский» и «Интернет». У меня дома, кстати, беспроводной…

– WI-FI?

– Простите?

– Понял, вопросов больше не имею. Так что там со смартфоном или планшетом?

– Ну, я захватила из дома, могу принести, он у меня в ординаторской. И к Сонету как раз подключен.

– Дорогой у вас… этот… Сонет?

– Да вы что, у нас же бесплатная связь и в Сонете, и сотовая!

– Ни хрена себе, в коммунизм, что ли, попал, – пробормотал я себе под нос. – Ладно, несите ваш планшет.

– Бегу… Вы же умеете им пользоваться?

– Да уж как-нибудь сообразим, на какие кнопки жать, – усмехнулся я.

– Так он же сенсорный! – округлила глаза Оленька.

– Ну, про кнопки я пошутил, сам знаю, что сенсорный.

Через минуту Оля торжественно вручила мне планшет под названием «Спектр» в бежевом корпусе, не такой тонкий, конечно, как «iPad», но и не с разделочную доску, какими были первые планшеты. Заодно притаранила и зарядник, тут же включив в сеть, мотивируя это тем, что аккумулятор наполовину разряжен, и вообще его уже пора менять. В смысле – аккумулятор.

– Что, наша промышленность освоила выпуск собственных планшетов? – поинтересовался я, разглядывая на тыльной стороне аппарата заключенный в пятиугольник знак качества СССР.

– Так давно уже, – пожала плечами медсестра. – И компьютеров тоже. И телефонов. У меня, например, телефон «Березка», но это, правда, совместное производство с Объединенной Кореей. И тоже, между прочим, сенсорный.

Она достала из кармана телефон, как и планшет, не навороченный по примеру западных собратьев, но с виду вполне приличный. И впрямь «Березка» – маленькими буковками поверх экранчика размером где-то 4,5 дюйма.

– Вот, смотрите, это кнопка включать и выключать, – принялась между тем Оля объяснять мне премудрости управления планшетом. – Дальше все на сенсорах, пальцем по экрану. Это вот «Меню», это «Настройки», вам туда не надо, это вот «Мой кабинет», вам туда тоже не надо…

– Ты мне поисковик включи, я больше от тебя ничего не прошу, дочка.

– Ой, кстати, забыла сказать… Мы вашей дочери позвонили в Куйбышев, она там на конференции как раз сегодня выступает, а завтра обещала прилететь. А поисковик вот.

Она ткнула пальчиком, и на экране возникла строчка поисковика под названием «Спутник» с маленьким изображением слева от начала строки классического спутника из детства – ядра с тремя антеннами.

– Ну, дальше я сам разберусь, – намекнул я сестричке, что она может быть свободна.

– Хорошо, если что – вот кнопка вызова.

– Погоди, а если… это самое… приспичит мне?

Оленька чуть засмущалась, но тут же заученно выпалила:

– Вызывайте, я принесу вам «утку».

– Да я может, еще и сам дойду…

– Петр Илларионович строго-настрого запретил вам подниматься. Во всяком случае, до завтрашнего обхода, только он может разрешить вам самостоятельно передвигаться по палате и за ее пределами. Ну ладно, я пошла, а вы, если что, вызывайте, не стесняйтесь.

Так, приступим. Чуть изменив позу и радуясь отсутствию пролежней, немного подумав, я набрал в поисковике «Алексей Лозовой». Тут же выплыли ссылки, в том числе аналог «Википедии» под названием «Персона», из которого я выяснил о себе нынешнем практически все.

В целом линия моей судьбы и судьбы того Лозового во многом совпадали, разве что с поправкой на существующий строй. Так же писал и исполнял лирику, не раз был участником как сольно, так и в составе ВИА «Саквояж» все еще здравствовавшего конкурса «Песня года», лауреат, стипендиат, номинант, даже в кино снимался, в эпизодической роли музыканта… И при этом еще и Народный артист СССР!

Семья… Разведен – есть такое, при этом второй раз не женился, значит, и той стервы в моей жизни не было. Жена так и оставила мою фамилию, что интересно, и зовут ее так же, как мою первую – Оксана. Похоже, судьба нас свела и в этой реальности. Из детей только дочь. Это тоже совпадает, а вот имя дочки другое – Валерия. Хм, неужто мы так ее назвали? Оказывается, она у меня восходящее светило педиатрии, кандидат медицинских наук.

Ну-ка, а что за песни сочиняет-исполняет этот Лозовой? Откроем дискографию. «Птица» есть, неужто та же самая? А вот «Женщина моей мечты» отсутствует. Эге, значит, можно ее еще раз сочинить! Хотя, возможно, она фигурирует в дискографии под другим названием. Вон их сколько, вещей, о которых я ничего не знаю. Надеюсь, в планшете стоит динамик, надо хоть кусочки этих песен прослушать, ознакомиться со своим репертуаров.

Следующий час я посвятил прослушиванию этих самых «кусочков». А ничего так, прилично, мог бы я, оказывается, и такие песни сочинять, некоторые из которых с явно патриотическим уклоном. А вот ничего похожего на «Женщину моей мечты» нет, значит, сочиним снова.

Ладно, со мной разобрались. Не без содрогания я набрал в поисковике «Егор Мальцев». Ссылок вынесло целую кучу. Думаю, в «Персоне» отражена наиболее полная информация.

Дата рождения – 10 мая 1946 года. Дата смерти – 30 июля 1966 года. Присвоено звание Героя Советского Союза посмертно. Значит, все-таки не вытащили Егора с того света… Глаза непроизвольно увлажнились, в горле встал ком. Минуты через три я все же пришел в себя и принялся читать дальше.

В «Персоне» описывалось все то, что я прекрасно помнил, включая английский этап жизни и карьеры Мальцева, а также участие в чемпионате мира. А вот это радует, все-таки мы выиграли! Значит, все это было на самом деле. И описывается эпизод с моей трагической гибелью после матча. То есть не моей, конечно, а Егора Мальцева… Хотя почему не моей? Блин, совсем запутался. Имеется ссылка на газетную статью под названием: «Триумф, омраченный трагедией». Ну, это мы потом посмотрим. А пока глянем, как наша сборная в дальнейшем играла.

Ага, в 1970-м взяли «бронзу», одолев в матче за третье место не кого-нибудь, а бразильцев. А вот кубок мира в том году взяли англичане, обыграв в финале… сборную ФРГ – 3:2. Ну, в целом, справедливость восторжествовала, тем более что немцы свое «золото» взяли, как и положено, в 1974-м. А у нас была еще одна «бронза», в Мексике, в 1986-м. Плюс победа на чемпионате Европы 1972-го и, как и в параллельной реальности, проигранный голландцам финал в 1988-м. На сегодняшний день сборная СССР считалась пусть и не лидером, но крепким середняком, например, на последнем чемпионате мира стали четвертыми. Да и клубы неплохо выступали, хотя Кубок чемпионов выиграли лишь однажды – отличилось киевское «Динамо». Зато было по три победы в Кубке УЕФА и Кубке обладателей Кубков. Причем по разу эти трофеи выиграли московские динамовцы.

В общем, футбол в СССР жив и разваливаться вместе со страной пока не собирается. Тем более что и страна цела-целехонька. Интересно, что тут пишут про политическую обстановку…

Гляди-ка, не скрывают, что в конце 80-х имели место быть отдельные вспышки межнациональной розни на южных и западных рубежах Советского Союза, но там быстро навели порядок, и в дальнейшем все попытки затеять смуту пресекались на корню. Экономика развивалась нормальными темпами, советские люди излишеств себе не позволяли, но при этом практически ни в чем не нуждались. Например, медицина, образование и связь были бесплатными, квартиры также давали бесплатно, хотя желающие улучшить свои жилищные условия могли вложиться в кооперативную квартиру.

Кстати, кооперативам отдали мелкое производство, так называемый ширпотреб. В стране действовали тысячи частных ателье по пошиву одежды и обуви, парикмахерских и салонов красоты (все-таки продвинулись в этой сфере), хозяйств по выращиванию овощей и фруктов, крестьянские подворья поставляли яйца, молоко, мясо, мед… Многое делалось для сохранения села, включая солидные льготы для крестьян.

Крупные производства и добыча полезных ископаемых были сосредоточены в руках государства. И это, на мой взгляд, правильно.

Рубль на сегодняшний день равнялся полутора долларам, и за тот же рубль можно было купить 10 юаней. Евро не было и в помине. Порадовался за советскую валюту, значит, и впрямь не все так плохо.

На политической арене СССР слыл серьезным игроком, с которым считались и Штаты, и их союзники. Противостояние продолжалось и в этой реальности, ну хоть однополярным миром не пахло, никто нашу страну не рискует унижать, как было при Ельцине. Кстати, про Бориску с Горбачевым что пишут? С трудом нахожу какую-то информацию. Руководили на местном уровне, с тех же должностей и отправились на покой, причем если Боря помер уже как несколько лет, то Михаил Сергеевич пока здравствует. Мало того, здравствует и его жена. Был у Раисы Максимовны рак или нет – подробностей нигде найти не могу.

Интересно, кто у нас пришел на смену Шелепину в 1984-м? Эге, Григорий Романов, тот самый, ленинградский начальник, и ведь в самом деле поруководил областью после Толстикова. В 1993-м на посту Первого секретаря ЦК КПСС его сменил… Нурсултан Назарбаев, а нынче у руля страны стоял… Лукашенко. Вот так фокус, лидеры Казахстана и Беларуси в этой реальности подтянулись до всесоюзного уровня! Ну что ж, по мне – не самый худший вариант. А Путин-то тоже не на задворках, руководит комитетом госбезопасности.

Афганистана в этой реальности не случилось, так вроде бы уже при мне в теле Мальцева там наши начали какие-то подвижки. В общем, получается, полмира на нашей стороне, не говоря уже о странах соцлагеря. Там тоже местами народ рисковал бунтовать, мечтая освободиться от юрисдикции Советов, но на зачинщиков быстро находили управу.

Снова вернулся к себе любимому, то бишь к Егору Мальцеву. В его честь даже назвали улицу в Москве, на которой он рос, и школа, где учился (посредственно, если честно), так же носила имя Мальцева. А на стене дома, где он жил последние годы, установлена мемориальная доска.

Кстати, было и про «Кубик Мальцева». Его победоносное шествие по миру началось во второй половине 60-х, и популярность была ничуть не меньше, чем у «Кубика Рубика». Приятно, когда твои идеи не пропадают, пусть даже все заслуги приписаны тому Мальцеву.

О Ленке практически никакой информации, зато про сына, Алексея Мальцева, написано достаточно. Тоже играл в футбол, даже успел сыграть один сезон за «Динамо», в котором бело-голубые взяли «золото», но затем травма – и в 19 лет пришлось забыть о спорте. Окунулся с головой в технику, стал ведущим конструктором завода «АЗЛК», на этой должности пребывает до сих пор. Женат, двое детей, причем внук Егора Мальцева, также названный в честь деда Егором, играет в футбол, и тоже за «Динамо». Но и в сборной уже успел отметиться в 21 год на позиции крайнего полузащитника.

Эх, повидать бы сына с внуком… А вот про маму Алевтину Васильевну и сводного брата Андрейку что-то никакой информации. Живы ли, здоровы?

Кстати, «Москвичи» с конвейера «АЗЛК» сходили не такие уж и страшные, я бы даже сказал – вполне приличные, что-то на уровне «Renault», хотя есть и элитный модельный ряд, который называется «Столица». «ВАЗ» тоже выпускает достойные автомобили, больше смахивающие на корейские «KIA». Бегают по советским дорогам и импортные «бумеры», «мерсы», «тойоты», однако подавляющее большинство наших граждан предпочитает передвигаться на машинах отечественного производства. Ну да, по цене 10–15 тысяч рублей почему бы и не приобрести! Хотя какие-нибудь грузинские или армянские кооператоры, как я догадываюсь, предпочитают все же импортные лимузины.

Что-то я отвлекся… Вернемся к «Персоне» Мальцева, почитаем, что пишут о судьбе его хитов и группы «Sickle & hammer». Песни Егора по-прежнему звучат, перепетые бессчетное количество раз. Песни на русском – на территории СССР, на английском – по всему миру, причем среди исполнителей моих песен я обнаружил даже все еще живого Майкла Джексона, а так же Боба Дилана, Брюса Спрингстина, группы «The Rolling Stones», «The Beatles», «Queen», «Led Zeppelin», «Deep Purple»… Группа «S&H» без своего погибшего лидера еще лет пять продержалась, исполняя старые хиты, потом ее участники занялись сольной карьерой. Лучше всего дела складывались на рок-сцене у Дианы, организовавшей свой, добившийся неплохих успехов коллектив, которому она, не мудрствуя лукаво, дала название «Diana», и Люка – тот выступал только с сессионными музыкантами, благодаря своему сильному лирическому тенору сумев завоевать популярность по обе стороны океана. Обоим были достаточно лет, но они продолжали записываться и гастролировать.

Юджин подался на классическую сцену, став всемирно известным скрипачом. Джон «Гризли» спустя какое-то время стал музыкальным продюсером, и тоже довольно успешным.

Что мне весьма льстило – в Лондоне ежегодно проводился благотворительный фестиваль, названный в мою честь… Тьфу ты, в честь Егора Мальцева! Выступить на нем считалось весьма престижно, и неудивительно, что его участниками становились звезды первой величины. Также фамилия Мальцева значилась в Зале славы лондонского «Челси».

Маргарет стала весьма успешной детской писательницей. Олдхэм еще года три после кончины Егора продюсировал обе группы, потом все же сосредоточился на «роллингах», но в середине 70-х и их пути разошлись.

«Битлы» и в этой реальности не дотянули до середины 70-х, но Джон… Джон все еще здравствовал! Не стало только Джорджа, который все же не смог уберечься от онкологии. А Джон по моему ли совету, но все-таки не связал свою судьбу с Йоко Оно, выбрав в подруги какую-то американскую адвокатессу Элизабет Стоун, родившую ему мальчика и девочку. Джон и Пол весьма успешно продолжали сольную карьеру, Ринго и в этой реальности оказался сибаритом, предпочитая проводить время с бокалом доброго вина у бассейна на собственной вилле в Калифорнии.

А вот Высоцкий умер… в 2010 году! Ты смотри, пережил себя самого, наверняка насочинял целую кучу неизвестных мне хитов.

Я не заметил, как окончательно стемнело, и в моей палате появилась Оля, сказав, что передает смену, при этом выразительно посмотрев на планшет в моих руках. Я безропотно протянул его ей, выразив огромную благодарность за аренду гаджета. Оленьку сменила более упитанная и возрастная сестра, при этом еще и малоразговорчивая.

Следующим утром снова появился Петр Илларионович в сопровождении Екатерины Алексеевны, так и не расстававшейся с блокнотом.

– Ну-с, как себя чувствуем?

– Отлично, профессор. Думаю, мне уже можно вставать, – добавил я, памятуя, как Оленьке все же пришлось напоследок выносить за мной «утку».

– А почему бы и нет? Полгода без движения – все-таки не год. Не так уж сильно ваши мышцы и атрофировались. Давайте-ка попробуем, а я вам помогу.

Сев, я почувствовал легкое головокружение, но профессор сказал, что это нормально для моего состояния. Ноги держали слабо, но держали. Вердикт Крупского меня порадовал – мне можно было передвигаться, правда, в разумных пределах. Прописал мне какие-то таблетки, назначил процедуры, после чего пообещал заглянуть вечерком, добавив, что какие-то мои приятели уже прознали о моем выходе из комы и просятся в гости, но два-три дня им придется подождать – исключение сделано лишь для дочери.

А днем появилась и она – Валерия. Надо же – абсолютно никаких отличий от дочери того Алексея Лозового! Даже родинка на щеке та же самая.

Всплакнув от переполнявших ее чувств, Лера быстренько привела себя в порядок и принялась рассказывать о событиях, произошедших по большей части в ее жизни за последние полгода. Выяснилось, что она уже восемь лет замужем, у нее растет пара двойняшек – мальчик и девочка, муж старше ее на семь лет и работает заместителем директора в ЦУМе. Неплохо устроилась, одобрил я про себя ее выбор. Хотя, думаю, на момент их знакомства он, скорее всего, еще бегал в отделе продавцом. Ну так и выходят замуж за лейтенантов, чтобы годы спустя оказаться женами генералов.

А еще спустя две недели меня выписали. До этого я выяснил имена коллег, с которыми мне пришлось плотно работать в этой реальности, и вообще, где я живу, где появляюсь и что делаю. Жил я один, мне принадлежала квартира в «сталинке», в престижном районе Москвы, а на момент несчастного случая работал над новым альбомом, так что мне была прямая дорога в свою студию – как Народный артист, я мог себе позволить собственную репетиционную базу.

Но все же меня больше волновала судьба Лисенка. Для начала в течение месяца я подбирался к нашему сыну – Алексею Мальцеву. Узнал про него все, что можно, включая домашний адрес. А уже от соседей Лешки выяснил, что, оказывается, когда он женился – они разменялись, сын с невесткой перебрались в эту «двушку», а мама – в однокомнатную квартиру в соседнем доме.

В общем, установил я скрытое наблюдение за этой квартирой, посиживая напротив дома в салоне своего «Москвича». Любопытно, что дверь подъезда не была оборудована домофоном – это поветрие здесь начало набирать популярность лишь в последнее время. Периодически туда-сюда сновали какие-то люди, пожилые в том числе, но узнать среди них любимую было нереально. Тем более что весь день моросил противный дождь конца октября, и люди прикрывались зонтами, капюшонами и поднятыми воротниками.

С наступлением сумерек на кухне ее квартиры загорелся свет, и вскоре на фоне прозрачных занавесок я увидел хорошо мне знакомый точеный силуэт. Не видя лица, я мог бы предположить, что она совершенно не изменилась, хотя прошло добрых полвека. Захотелось ринуться наверх по лестнице, на третий этаж, нажать кнопку звонка и заключить открывшую мне дверь женщину в крепкие объятия. Но я все же сдержал первый позыв, здраво рассудив, что буду в ее глазах выглядеть ненормальным, пусть даже и Народным артистом СССР. А может быть, не стоит ворошить прошлое, не стоит пытаться увидеть ее лицо? Все равно уже ничего не изменишь, ничего никому не докажешь, только в «дурку» положат, пусть даже и элитную.

Тоска… Тоска по тем временам, куда меня, мое сознание занесло по иронии судьбы. Возможно ли это повторить?

Сейчас, когда я пишу эти строки, за окном занимается рассвет. Возможно, последний рассвет в моей жизни. А возможно – что и не последний. Проверить это довольно легко: стоит всего лишь прикоснуться к оголенному проводу.

Content

Геннадий Марченко
Музыкант
(трилогия)

Книга I

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Книга II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Книга III

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог