Алина Лис

К черту моральные принципы

Глава 1

– А все потому, – сказала фиолетовая гусеница в банном халате, – что ты слишком много куришь. Курение вызывает рак.

– Я не вызываю курение, – обиженно прогундосил рак (ярко-красный, в синей полицейской фуражке).

– Правильно. Оно вызывает тебя.

– Не вызывает.

– Вызывает.

– Не вызывает!

– Вызывает!

– Эй, послушайте! Я вообще не курю, – не менее обиженно запротестовала я.

– Это-то и плохо. Ты слишком напряжена, научись расслабляться, – посоветовала гусеница. – А мне пора окукливаться.

В подтверждение своих слов она скинула халат, достала моток пряжи и начала с профессиональной сноровкой обматывать себя.

– Тебе звонят, – пятясь, сообщил рак. – Возьми трубку уже.

Он был прав, черт побери! Противный звук телефонного звонка ворвался в сновидение, как отряд ОМОНа врывается в запертое помещение.

Сон, конечно, был больше дурацким, чем интересным, но все равно будить человека утром в воскресенье – то еще свинство, особенно если побудка происходит от телефона. Хуже звонка утром в воскресенье может быть только звонок утром в субботу, когда еще лелеешь надежду как следует отоспаться после трудовой недели.

Телефон трезвонил. Я с трудом заставила себя разлепить глаза, потянулась и нашарила на полу будильник. Шесть утра! Великолепно, безусловно, это самое лучшее время для светской беседы. Кто-нибудь типа моей мамы в такой час уже на ногах, бодр и весел, но я к этим счастливцам не отношусь, о чем друзья и родственники прекрасно осведомлены.

Однако пора уже взять трубку и объяснить телефонному хаму, как может быть опасна разбуженная в выходной день женщина.

Пока я думала все эти мысли, выползала из теплой постели и соображала, из какого именно угла пиликает трубка, звонок смолк. Вместо того чтобы успокоиться, я разозлилась еще больше. Это ж надо: сначала подло устроить неурочную побудку, а потом еще и смыться, не дав возможности нарычать на обидчика!

Но не судьба мне была сегодня дослушать поучения фиолетовой гусеницы. Стоило забраться обратно в постель, как начал трезвонить мобильник. Я тигрицей рванулась через всю комнату к сумочке, вывалила содержимое на пол. Платочки, кошелек, ежедневник, визитница, косметичка, ручки, жвачка… Телефон надрывался голосом Фрэдди Меркури. Да где же он?!

И все-таки я успела! Успела нащупать мобильник раньше, чем неизвестный испарился, лишив меня надежды на месть.

На экранчике светилась довольная рожа моего бывшего. Почему-то я совершенно не удивилась. Во времена нашего совместного сосуществования Саша, будучи ранней пташкой, любил будить меня по выходным часов в восемь утра, подобно коту оглашая пространство квартиры громкими воплями вроде: «Солнце встало за горой и пора нам снова в бой!» или «Слушай, радость, хватит спать, время подвиг совершать!» Под «подвигом» в данном случае подразумевалось приготовление завтрака для моего благоверного, довольствоваться вчерашней лапшой с котлетами или бутербродами любимый супруг решительно отказывался.

Однако на этот раз он умудрился переплюнуть сам себя. Чтобы позвонить женщине в шесть утра выходного дня, да еще не какого-нибудь, а восьмого марта, для этого нужно быть человеком совершенно особого склада. Примерно такого, как мой бывший муж.

– С добрым утром, любимый. – Я вложила в голос столько яда, что хватило бы на десяток черных мамб.

– Ты не спишь?

– Твоими стараниями – нет. – Если бы телефонная связь давала возможность испепелить собеседника нажатием кнопки, он уже был бы мертв.

– Слава богу! Слушай, мне срочно нужна твоя помощь!

– Закажи пиццу.

– К-какую пиццу? – похоже, его проняло.

– С ананасами. Или морепродуктами – какая тебе больше нравится?

– Да при чем тут вообще еда!!! Это вопрос жизни и смерти!

– Убираться я к тебе тоже не поеду, – продолжила я игру, хотя его интонации свидетельствовали о том, что дело действительно серьезное.

– Нет-нет, речь совсем не об этом! У меня очень большие неприятности, а ты единственный человек, которому я могу полностью довериться.

– Ну ладно, что там у тебя?

Неприятности мой благоверный умел выбирать с исключительным талантом. Он был не из тех людей, которые могут попасть в простую и банальную неприятность вроде спустившейся на дороге шины. Нет-нет! Если уж он нарывался на проблему, то только на первосортную, качественную и требующую нетрадиционного подхода.

Помнится, мы отдыхали на даче у друзей, супруг отправился купаться и пропал. Поначалу его долгое отсутствие никого не смутило – застолье протекало весело, и потерю бойца наш отряд заметил не сразу. Однако через пару часов я начала волноваться: за истекший период вполне можно было форсировать местную речушку туда и обратно раз пять, напиться, протрезветь и снова напиться. В итоге я заразила своим беспокойством друзей и родственников, мы снарядили поисковую команду и направились прочесывать лес.

Супруг обнаружился через полчаса. Он восседал на ветке у самой верхушки вековой сосны, сверкая белыми ягодицами. У подножия сосны ходил взад и вперед хмурый бородатый мужик с дубьем, выкрикивая нечто, вроде: «Леопольд, выходи, подлый трус!» – и обещая показать «жениному полюбовнику» небо в алмазах.

Мужичок оказался местным трактористом, которого угораздило застать жену с любовником в самый волнующий момент их уединения. Узрев неминуемую кару в лице разгневанного мужа, прелюбодей задал стрекача, не удосужившись натянуть трусы. Тракторист гнался за ним через поле до лесочка, потерял из виду, но практически сразу нашел. Разглядеть в подробностях внешность полюбовника мужик не успел, но это и не требовалось – преступника выдало полное отсутствие одежды. Кто бы мог подумать, что кроме незадачливого героя-любовника в лесу окажется еще один голый мужчина – Александр Лаптев, большой фанат нудизма.

Как мы снимали его потом с сосны, как успокаивали рассерженного тракториста, который очень хотел навалять кому-нибудь, просто чтобы сорвать досаду. Как искали потом одежду (трусы, к слову, так и не нашлись)…

Думаю, с каждым человеком хоть раз в жизни да случалось подобное. Но вот с моим бывшим такое происходит раз в две недели. Так что неприятности Александра Батьковича для меня дело в какой-то степени привычное и даже увлекательное. Как в рекламе: гарантированно получу заряд бодрости и хорошего настроения на весь день.

– Слушай меня внимательно. Мне нужно, чтобы ты поехала ко мне на квартиру.

– На Дубнинской?

– Да. Ключ от квартиры лежит в почтовом ящике – номер помнишь?

– Шестьдесят девятая?

– Правильно. На кухне в правом шкафчике сверху лежит кастрюля…

– Так и знала, что закончится банальным приготовлением завтрака! – возмутилась я. – Ты уверен, что пожрать – это вопрос жизни и смерти?

То есть я-то никогда и не сомневалась, что все мужики в этом уверены. Но все же те полгода, что мы живем раздельно, он как-то умудрялся справляться с этим вопросом самостоятельно.

– Да какая, твою мать, готовка!

– Не выражайся.

– Хорошо. В кастрюле лежат пистолет и обойма. Возьми их и привези мне.

Ого! Вот это уже что-то новенькое. Я, конечно, знала, что у него есть пистолет: муж похвалялся им перед всеми друзьями и знакомыми. Но мне никогда не пришло бы в голову, что оружию может найтись иное применение, чем стрельба по банкам.

– Что, сезон охоты на гибэдэдэшников уже открыт? Кого собрался подстрелить с утра пораньше?

– Если повезет, то никого. Я правда не шучу – это очень важно. Я бы не стал звонить в такое время…

– Я поняла. Дальше что делать?

– Привези его мне. Через полтора часа я буду на заправке «Агат-нефть» на Ленинградском шоссе за Химками, по левую руку, если ехать из Москвы. Заправка чуть в стороне от дороги, так что постарайся не пропустить.

– Есть, мон женераль. Какие еще будут распоряжения?

– Не ерничай. Все очень серьезно.

– Надеюсь, ты расскажешь мне это «все»?

– Потом.

Короткие гудки в трубке. Такой резкий и невежливый обрыв разговора не в духе Саши. Видно, и правда дело серьезное. Придется ехать.

Учитывая обстоятельства, я считаю, что мне удалось совершить своеобразный гражданский подвиг, собравшись за пятнадцать минут. Не уложенная, не накрашенная, едва причесанная и кое-как одетая, я спустилась в холодные мартовские сумерки, навстречу потрясающей истории, которая полностью изменила мою жизнь.

* * *

В квартире под многозначительным номером 69 я была буквально пару раз. Эти неуютные и тесные холостяцкие покои на седьмом этаже обычной панельной многоэтажки бывший супруг снял несколько месяцев назад, разругавшись с любовницей.

Вечеринок на новом месте обитания он не устраивал, вопросы с пропитанием и уборкой решал самостоятельно, поэтому номер и расположение дома я помнила весьма приблизительно. Адрес второпях, естественно, не захватила, понадеявшись на свое знание местности. В результате на кружение по дворам и поиски нужного дома было потеряно почти двадцать минут.

Ненавижу опаздывать: уже через тридцать пять минут Лаптев будет ждать меня на заправке, а я все еще в Москве.

Новенький кодовый замок на подъезде стал очередным препятствием. Минут пять я безуспешно пыталась подобрать код. Могла бы долбиться и дольше, не обрати внимания на процарапанные каким-то доброхотом цифры на двери.

О-ля-ля, вот я и внутри.

Десять минут на вскрытие почтового ящика. Ни ласковые уговоры, ни ковыряние шпилькой в замочной скважине результата не дали, поэтому я, озверев, просто рванула на себя дверцу обеими руками – крушить так крушить. Ящик жалобно заскрежетал, и я стала счастливым обладателем связки ключей, кипы счетов за телефон и нескольких разноцветных рекламных листовок, обещавших «быстро и эффективно, со 100 % гарантией» вернуть ушедшего мужа с помощью «православной белой ведьмы Прасковьи». Содрогнувшись от возникшей в воображении картины возвращения блудного Александра Лаптева в лоно семьи, я отбросила рекламу, как ядовитую змею.

К счастью, поиски пистолета много времени не отняли, он оказался точнехонько там, где и должен был быть по словам Лаптева. Когда я, нервничая и роняя ключи, запирала квартиру, до назначенной встречи оставалось пятнадцать минут.

Естественно, я опоздала. Тут к православной белой ведьме Прасковье не ходи и так понятно, что за полтора часа никак не обернуться даже при полном отсутствии пробок и гибэдэдэшников.

Когда показалась заправка, времени на поиски разворота уже совсем не оставалось. Я оставила машину на противоположной стороне дороги у ближайшего перехода и дождалась зеленого света. Спешка спешкой, но угодить под колеса, перебегая четыре полосы Ленинградского шоссе, не вписывалось в мои планы.

Судя по всему, эта бензоколонка не принадлежала ни к какой крупной сети. Зато на ней имелись магазин и закусочная.

Разглядывая здание, я прошла по подъездной дорожке. Странно. Время, конечно, еще раннее, но на всей площадке наблюдалась подозрительная пустота. Ни клиентов, ни заправщиков, ни уборщиков. Только темно-синий «Ниссан Мурано» с тонированными стеклами припаркован сразу за выездом. Подъездная дорожка перекрыта железной раскорякой наподобие тех, что ставят в метро, мешая людям проходить так, как им хочется. На раскоряке, видимо, для усиления эффекта висел «кирпич» и белая табличка: «АЗС закрыта. Слив топлива, приносим свои извинения».

Я, конечно, не великий специалист по тонкостям работы автозаправок, но, по моим наблюдениям, если написано, что происходит слив топлива, – значит, где-то рядом должен стоять ярко-оранжевый бензовоз. Бензовоза видно нигде не было, однако бензином в воздухе пахло весьма ощутимо. Они что, бензин из колонок на землю сливают, что ли? Зачем? Много лишнего накопилось, деть больше некуда?

Какие-то подозрительные на вид лужи на асфальте действительно имелись, правда, ничего удивительного в этом не было: дни стояли не по-мартовски теплые, и луж хватало.

Признаться, в этот момент мне больше всего захотелось плюнуть на все авантюры моего бывшего мужа, на его дурацкую паранойю, на пистолет этот чертов тоже смачно плюнуть и по-быстрому сделать отсюда ноги.

Да и вообще кто назначает встречи на закрытых заправках? (Кто, кто? Саша Лаптев!)

Он бы еще предложил в закрытом супермаркете встретиться! (Лучше не говорить ему этого, а то в следующий раз предложит.)

А может, он и подъехал к месту, увидел, что тут ничего не работает, да и смотал удочки по-тихому? Но почему тогда не позвонил?

Нет, надо идти. Собравшись с духом, я шагнула за ограждение. Цокот моих каблучков по бетонной площадке отдавался гулким эхом под нависающим над комплексом козырьком, а бензиновый дух стоял такой, что хоть осваивай анаэробное дыхание.

Я подошла к зданию и потянула на себя стеклянную дверь главного входа, ожидая, что вот сейчас она окажется запертой, и тогда можно будет со спокойной душой поехать домой, досматривать сон про фиолетовую гусеницу.

Увы, надеждам на мирный исход не суждено было сбыться. Колокольчик над дверью призывно звякнул, оповещая персонал заправки о моем присутствии. Торчать в дверях глупо, и я решительно протиснулась внутрь.

Никого. Полупустые полки с шоколадками, минералкой и стеклоомывайкой. В глубине виднеется касса, рядом небольшое бистро. И ни души. Может, Лаптев меня не дождался?

– Эй! – нерешительно позвала я, чувствуя себя героиней второсортного американского ужастика. – Есть здесь кто-нибудь?

И тишина. Нет никого. Налетай, грабители, сметай стеклоомывайку, хватай шоколадки и кока-колу, некому охранять барское добро!

Я нерешительно сделала еще несколько шагов и чуть не споткнулась о непонятный тюк, завернутый в тряпки. Прошипев сквозь зубы ругательство, еще раз осмотрелась по сторонам в тщетной надежде сообразить, как же это могло такое произойти, что немаленькое предприятие оказалось в таком заброшенном состоянии. Может, у работников случилась внеплановая забастовка? Или началась эпидемия холеры и их в полном составе срочно увезли на «Скорой»?

Я перевела взгляд на валявшийся на полу тюк и обмерла от ужаса. Предмет оказался вовсе не завернутым в тряпки кулем, как сперва показалось. Это был труп!

То есть я только через несколько секунд поняла, что это труп, а сначала просто увидела ногу в кожаном ботинке, темную куртку и коротко стриженный затылок…

Нет, я не завизжала. И не бросилась немедленно вон из помещения – неважно куда, лишь бы подальше. Наверное, просто не поверила сначала, что это действительно труп. Даже наклонилась проверить пульс: вдруг человеку поплохело и он прилег отдохнуть?

Пульс нащупать я так и не успела. Узнавание пришло внезапно. Темная куртка с серебристыми полосами – сама же и выбирала, поношенные кожаные ботинки, которые он все никак не соглашался выкинуть. Каштановые волосы, родинка на шее сзади…

В полном отупении я поднялась и обошла тело так, чтобы увидеть его лицо. Черты покойного неприятно заострились, лицо напоминало восковую маску, но сомнений быть не могло. На немытом несколько дней полу второсортной заправки лежал мой бывший муж – Александр Лаптев. Рубашка на его груди стала красной и блестящей от крови.

Я механически отметила, что Сашина одежда пребывала в крайнем беспорядке, словно его уже мертвого пытались раздеть, но так и не довели дело до конца.

На полноценный крик не хватило воздуха. Все, что удалось выжать из себя, – полупридушенный писк. В мозгу билось рефреном: «Если бы я не опоздала! Если бы только я не опоздала!»

Справа хлопнула дверь то ли туалета, то ли какой-то подсобки. Неожиданный звук мгновенно вымел из головы не только острый приступ покаяния, но и вообще какие-либо мысли. Я повернулась в направлении звука, готовясь к самому худшему.

Черный силуэт метнулся в сторону выхода. Я успела разглядеть только длиннополый черный плащ. Жалобно тренькнул колокольчик, входная дверь отлетела, с грохотом впечатавшись в стену. Неведомый беглец выскользнул на улицу и исчез из поля зрения.

Все произошло так быстро, что невозможно было даже рассмотреть, мужчина это или женщина.

Не задумываясь, что и зачем я делаю, я припустила за незнакомцем. По лужам мимо неработающих колонок, мимо железного ограждения и темно-синего «Ниссана». Человек в плаще поднажал, я безнадежно проигрывала эту гонку на своих каблуках, но впереди Ленинградка, а до перехода еще надо добежать.

Беглец не стал заморачиваться с такими условностями, как «безопасность дорожного движения». Он просто сиганул на газон, отделявший территорию заправки от шоссе, промчался по нему и, притормозив на полсекунды, чтобы оценить обстановку, бросился через дорогу, наперерез идущему транспорту.

По ушам ударил пронзительный рев тормозов старенького «КамАЗа»: водитель высунулся из кабины и прокричал беглецу вслед что-то нецензурное, снабдив свою речь для наглядности и большей убедительности жестами. Подозрительный тип проигнорировал гнев шофера. Он ловко перемахнул через железное ограждение, разделяющее шоссе, шарахнулся от одной машины, ловко проскочил под носом у другой. Поток машин в связи с выходным днем и ранним временем был еще жиденький – насколько он вообще может быть жиденьким на одной из главных дорог страны, поэтому у незнакомца получилось осуществить свой самоубийственный маневр. Человек в плаще пробежал по противоположной обочине метров двадцать, сел в черный внедорожник, марку которого из-за расстояния разглядеть было невозможно, рванул с места и затерялся в идущем от города потоке.

Я по инерции подбежала к газону, который так ловко преодолел убийца (ни секунды не сомневаюсь, что именно этот человек и убил Лаптева), и остановилась, переводя дыхание. Убегая, человек оставил на раскисшем полустаявшем снеге цепочку следов. Рядом с четким отпечатком подошвы валялась серая продолговатая коробочка, похожая на пульт управления от телевизора.

Вряд ли она валялась тут давно – серый пластик не был заляпан грязью, даже слегка поблескивал на солнце. Готова поклясться, что ее обронил незнакомец.

Недолго думая я последовала его примеру и как могла аккуратно подобралась к замеченному предмету. Моя находка оказалась мобильным телефоном.

Какая удача! Убегающий убийца теряет мобильный телефон. Вот бы ему еще потерять по дороге паспорт и орудие преступления с отпечатками пальцев – тогда бы я мигом вывела его на чистую воду.

Держа мобильник в руках, я выбралась на твердую землю и повернула обратно к бензоколонке. Погоня закончилась слишком резко, внезапно, хотя нельзя сказать, что совсем уж бессмысленно. Теперь надо было решать, что делать: вызывать полицию, давать показания, звонить родственникам и друзьям Лаптева?

Разум объявил забастовку, в мыслях плясал полный хаос. Я стояла на обочине и пыталась составить четкий план действий, но вместо этого внимание постоянно фиксировалось на каких-то незначительных мелочах: комья влажной земли, прикрытые остатками нерастаявшего снега, сухие растопыренные лапы придорожного кустарника, смуглая рука с дымящейся сигаретой, обладатель которой скрылся от окружающего мира за тонированными стеклами «Ниссана Мурано»…

Человек в «Ниссане» размахнулся и щелчком отправил недокуренную и до половины сигарету в ближайшую лужу. Рдеющий огонек сигареты описал дугу по воздуху, попутно крутанувшись несколько раз вокруг своей оси, затем он шлепнулся на границе мокрого пятна, разбросав вокруг себя искры.

Машина взревела двигателем и с визгом колес по асфальту рванулась по направлению к Москве.

Что-то во всей этой сцене заставило меня внутренне подобраться. Понимание того, что случилось непоправимое, толкнуло изнутри. От лежащего на земле окурка поднялся язычок пламени. В мгновение ока огонь разросся, пополз оранжевым кольцом, занимая собой всю площадь лужи, и, набирая силу, покатился гудящей волной к заправочным колонкам. Меня обдало волной жара, и в ту же секунду оцепенение уступило место паническому ужасу. В голове билась только одна мысль: «Бежать!» Я повернулась и со всех ног бросилась по выездной дорожке вслед за уехавшим «Ниссаном».

Отбежав подальше, я обернулась. Заправка вся пылала, к небу поднимался черный столб дыма. Как завороженная, я смотрела на распустившийся ярко-оранжевый огненный цветок. Пламя ревело так, что было слышно, наверное, даже за километр, а ноздреватые сугробы на земле вокруг заправки растеклись грязными лужами.

Я сделала еще несколько шагов в сторону перехода, и в этот момент здание взорвалось. Глухой рев прокатился по окрестности, волна горячего воздуха толкнула меня, больно ударила по ушам и бросила на колени. Я ссадила себе ладони о твердый бетон и мелкие камушки обочины. Вокруг что-то сыпалось, рядом со мной приземлился кусок горящего пластика.

В голове шумело, перед глазами все плыло, а в горле застрял вкус бензина и дыма. Я потрясла головой, пытаясь прийти в себя. Мир вокруг онемел, звуки долетали издалека, с трудом пробиваясь через вату, залепившую уши.

Сама не знаю, откуда взялись силы встать и осмотреться. Я находилась у самого перехода. Движение на Ленинградке стояло напрочь. Прямо напротив заправки столкнулось несколько машин, люди выглядывали и выходили, чтобы посмотреть на пожар.

Механически переставляя ноги, я перешла дорогу. Отсюда открывался еще более шикарный вид на горящий комплекс. Поднимавшийся дым стал гуще и чернее, языки пламени облизывали почти скрытый в этом дыму железный остов нависавшего над площадкой козырька и державших его колонн. Что случилось с самим зданием, видно уже не было.

Я дошла до своей машины, открыла дверь, упала в водительское кресло и разрыдалась.

Глава 2

Не помню, сколько времени я рыдала. Кажется, недолго. Потом еще сидела, уставившись в лобовое стекло. Рядом что-то происходило: подъезжали и уезжали машины, люди смотрели на пожар, фотографировали. Я глядела прямо перед собой, и в голове не было ни единой мысли, кроме: «Господи, как жаль, что я не курю».

Курить хотелось зверски. Нечеловечески. Прямо рот слюной наполнялся при мысли о табачном дыме. Сейчас бы расковырять пачку, достать, ломая остальные сигареты, белую палочку, вставить в рот трясущимися руками и чиркать, чиркать, чиркать зажигалкой, пока не покажется алый-алый огонек.

А потом можно вышвырнуть недокуренную сигарету через окно в лужу и та не затухнет, а против всех физических законов займется, заставит полыхать лужу и окружающую реальность…

Из прострации меня вывел раскатистый звук приближавшейся сирены. Я торопливо пристегнулась. Пора сваливать – похоже, к месту происшествия подтягиваются силы правопорядка. Вдруг кто-нибудь из автомобилистов заметил, как я выбегала с заправки? И ведь не докажешь потом, что не верблюд.

Моя машина теперь была отнюдь не единственной припаркованной на обочине – справа и слева тесно стояли любители фаер-шоу. Многие даже вышли из автомобилей, чтобы лучше разглядеть происходящее, а стоило выехать, как на мое место тут же зарулил очередной зевака.

Полоса двигалась не быстро. Большинство водителей оборачивались и силились рассмотреть происходящее на противоположной стороне, но через десять минут горящая заправка осталась позади. Развернувшись около аэропорта «Шереметьево», я безропотно пристроилась в хвост пробки. Стоило бы поискать другой путь для возвращения в Москву, но в тот момент я еще недостаточно оправилась от пережитого потрясения, чтобы принимать такие сложные решения.

Лежащие на руле ладони ощутимо саднило. От разбитой правой коленки вниз ползла стрелка – гадство какое-то, совсем новые колготки, первый раз надела.

Машина с черепашьей скоростью двигалась обратно к месту происшествия, отмеченному столбом черного дыма. Через некоторое время по встречной полосе промчались одна за другой две пожарные машины, «Скорая» и полиция. Я ругалась, кусала губы и молилась про себя, чтобы дорогу не перекрыли целиком: так можно до вечера простоять.

Молитвы были услышаны. Пусть и медленно, мы все же двигались.

Войдя в привычный ритм «сцепление – газ – тормоз», я попыталась оценить ущерб, нанесенный моему внешнему виду. Колготки придется выкидывать, о юбках на ближайшие недели две, пока не сойдут синяки на коленях, стоит забыть. Остальная одежда не пострадала: не гламур-тужур-абажур, но звать полицию при моем появлении вряд ли станут…

Тут меня снова затрясло. Какой гламур-тужур, когда близкого, почти родного человека только что убили практически у меня на глазах? Когда меня саму чуть не взорвали вместе с чертовой заправкой?! Произошедшее не укладывалось в голове, ему просто не было места в моем уютном, распланированном и предсказуемом мире.

Единственный способ справиться со страхом – посмотреть ему в глаза. Чтобы не соскользнуть в темную пучину истерики, я начала прокручивать в памяти произошедшее, стараясь как можно точнее припомнить, как выглядел сбежавший преступник. Получалось плохо. Наверное, из-за избытка адреналина в крови все вспоминалось урывками и как будто в тумане. Я видела убийцу вблизи меньше секунды, а потом – только удаляющуюся спину.

Взгляд упал на телефон, лежащий на пассажирском сиденье. Каким-то чудом я не выпустила из рук подобранный на заправке мобильник, не потеряла его во время бегства и взрыва. Телефон был цел и работал!

Раритетная игрушка. Nokia 3310 – у меня такой был в 2002 году, когда я еще училась на четвертом курсе. Хороший, долговечный аппарат. Конкретно этот был гладенький, почти новый, даже буквы на клавиатуре не стерлись. Довольно заношенный чехол из кожзама и силикона защищал его он непогоды. Интересно, этот человек любитель музейной техники или просто так беден, что не может себе позволить ничего поновее? Хотя, может, это просто временный телефон для каких-нибудь преступных нужд.

В спину погудели, и я торопливо отпустила сцепление, продолжая разглядывать свою добычу. Если верить индикатору батареи, осталось еще больше половины заряда.

Увы, не похоже, чтобы аппаратом часто пользовались. В телефонной книге всего два номера, причем один из них (сюрприз! сюрприз!) принадлежит Лаптеву. Второй абонент фигурирует под именем «Степа». Либо владелец мобилки был тот еще мизантроп, либо подтверждалась моя теория о специальном телефоне для разных нечистых делишек. Заметки девственно чисты, зато во входящих эсэмэсках есть одна двухмесячной давности, от Степы: «Белый лотос». Что за лотос, почему белый – никаких пояснений.

В спину опять погудели. Я резко отпустила сцепление и заглохла. Вот так всегда, когда нервничаю. Дядя сзади опять разразился гудками, за которыми отчетливо слышалась матерная брань. «Да сейчас я, сейчас», – пробормотала я сквозь зубы и снова заглохла. С третьего раза получилось завестись. И все это ради того, чтобы проехать пять метров. Было бы из-за чего гудеть!

Содержимое мобильника теперь занимало меня гораздо больше, чем происходящее на трассе. Я проверила историю вызовов. Входящие и неотвеченные не баловали разнообразием: других телефонов, кроме Саши и Степы, в них не было, а вот исходящие предоставляли некоторый простор для маневра.

Снова занервничал водитель сзади. Так и рождаются байки про блондинок за рулем. Ничего, потерпит.

Итак, «Исходящие»… В них тоже то и дело мелькали «Саша» и «Степа», но было и несколько других номеров. На всякий случай я решила перенести все важные данные из подозрительного телефона в записную книжку собственной раскладушки.

В сумме все манипуляции с телефоном заняли больше двадцати минут. Периодически, по гудку противного мужика, приходилось отвлекаться от переписывания, чтобы проползти еще пару-тройку метров. Всего в телефоне засветилось шесть неопознанных исходящих номеров: пять московских и один с незнакомым кодом города. Что примечательно – все номера городские, ни одного мобильного.

Закончив осмотр своего неожиданного улова, я задумалась над другим, еще более важным вопросом: что делать? Вариантов немного. Самый простой – обратиться в полицию, довериться умным дядям-профессионалам и постараться быстренько забыть о событиях этого дня. Так бы и сделала, только сомневаюсь в своей способности забывать.

И еще сильно сомневаюсь, что дяди-профессионалы, встретив такого ценного свидетеля, позволят спокойно расслабляться, покуда они работают. Живо и в красках представилась бесконечная череда расспросов, допросов, вызовов в различные инстанции и в конечном итоге – переквалификация моей скромной персоны из свидетеля в обвиняемого.

Не хочу быть виноватой только потому, что оказалась не в том месте и не в то время! Если верить сериалам и газетным статьям (а мои познания о специфике работы полиции черпались исключительно оттуда), то повесить всех собак на удачно подвернувшуюся дамочку очень в духе органов правопорядка. Вполне устроит всех, кроме самой дамочки.

И совершенно не факт, что подфартит встретить честного отставного копа, который будет бороться за мое доброе имя, как это всегда бывает в голливудских фильмах.

Другой вариант: просто поехать сейчас домой и вообще постараться забыть о том, что у меня был бывший муж, что на свете существуют люди в черных плащах, мобильные телефоны Nokia 3310, синие «Ниссаны Мурано» и легковоспламеняющиеся бензоколонки.

Этот вариант, надо сказать, поначалу я малодушно приняла за наиболее правильный и даже позволила себе немного помечтать: вот приеду сейчас домой, приму горячий душ, переоденусь и буду заниматься обычными будничными делами, как будто ничего и не случилось.

Малодушие – вполне простительный порок для женщины, но не сумею. Сопьюсь, свихнусь, не смогу думать ни о чем другом. Поздно делать вид, что ничего не случилось, когда влипла по самые уши.

Шевелись я побыстрее – и Лаптев остался бы жив! Или не остался… Может, его сразу после нашего разговора пристрелили?!

Если сбегу, никогда этого не узнаю наверняка.

Меня, между прочим, тоже могли убить на этой чертовой заправке! Кто теперь посмеет сказать, что это не мое дело?

И чувство вины тут совершенно ни при чем!

Итак, раз уж я решила залезть в это грязное дело еще глубже, надо продумать план действий.

Первым пунктом стоит еще раз заглянуть к Саше домой. Если его тело опознают (если там вообще осталось что опознавать), то на квартиру всенепременно заявится полиция, и тогда о самостоятельном осмотре можно забыть. Поэтому обыскать квартиру надо как можно скорее. А для этого нужно сначала выбраться из пробки.

Осмыслив ситуацию, я рьяно принялась выбираться. Незнакомый любитель побибикать должен был быть мною доволен: я газовала с места, протискивалась в малейшие окошки, тормозила в последнюю минуту, не пускала никого перед собой и вообще демонстрировала тот фирменный хамский стиль езды, который отчего-то называют «мужским».

Пробка продвигалась то быстрее, то медленнее, и в конце концов я поехала с относительно стабильной скоростью. За то время, что я потратила на обратный путь, место происшествия уже успели огородить, целиком перекрыв дорогу в направлении города. Для нас же организовали объезд по одной из встречных полос. Несколько пожарных машин старательно поливали все еще дымящийся остов пеной, а полицейских машин я насчитала целых пять штук.

Вырулив с Ленинградки на МКАД, я ударившись в воспоминания, позволила себе немного отвлечься от дороги и размышлений о том, как дальше жить.

* * *

Судьба свела меня с Александром Лаптевым в мае две тысячи первого года. Стояла чудесная погода: буквально за одну неделю все как-то раззеленелось, расцвело и запело. А посему мои родители своей высочайшей волей порешили: на майские выходные мы едем на дачу – закапывать картошку в землю на радость окрестным кротам, крысам и другим подземным тварям.

Честно отработав два часа барщины, я улизнула из-под бдительного надзора и отправилась слоняться по поселку, когда меня окликнул незнакомый вихрастый паренек:

– Здравствуй, Алиса!

– Приветик. – Мы вроде не знакомы, но немного вежливости не помешает.

– Слушай, тут такое дело… Вы надолго приехали?

– На неделю, – машинально ответила я, стараясь сообразить, что это за чудо и откуда оно знает мое имя. – А ты кто такой?

– Я – Саша, – сказал он с таким видом, как будто это все объясняет. – Мне очень нужна твоя помощь.

– Да? Правда, что ли? – его наглость была так восхитительна, что я даже не смогла придумать более оригинального ответа.

– Правда. Понимаешь, есть тут в деревне один козел…

– Ну и? – перспектива встревать в разборки между дачниками и какими-то деревенскими козлами мне как хорошей домашней девочке показалась весьма сомнительной.

– Этот козел охраняет двор деда, а мне просто до зарезу туда надо пробраться. Поэтому мне нужна твоя помощь.

Я живо представила себе деревенского парня, в кепке и драном тельнике, с бутылкой сивухи в одной руке и топором в другой. Безрадостная картина. Тем более что на охраняемый им объект предстоит «пробираться». Не иначе как своровать что-то хочет – вон какие глаза хитрые.

Про себя я уже решила, что откажусь.

– И что я, по-твоему, должна с этим козлом сделать? Пригласить на танцы?

– Ну, на танцы он с тобой вряд ли пойдет. Хотя сама по себе идея довольно интересная, мне бы такое и в голову не пришло. Я, признаться, думал, что его надо прикормить. – Тут уже пришла моя очередь озадачиваться. Он что, всерьез считает, что я стану носить домашние котлеты или вареную картошку какому-то козлу? Да и зачем? Чтобы он водку закусывал?

– Слушай, парень, ты не охамел? – Моему терпению пришел конец. – С чего ты взял, что я стану кормить для тебя какого-то козла, если я тебя первый раз в жизни вижу?

– Ну, это-то как раз очень легко исправить. – Он заговорщически подмигнул мне и улыбнулся. – Хотя, если ты даже не удосужилась обратить внимание на своих соседей…

Его улыбка стала еще более ехидной, и я на мгновение устыдилась. Ведь буквально вчера слышала, как председатель дачного кооператива рассказывала моим родителям про владельцев дома по соседству. Очень приличная семья с мальчиком Сашей примерно моих лет.

– Даже если ты мой сосед, это не повод втягивать меня в разборки со всякой пьянью!

– Какая еще пьянь? – возмутился Саша. – Вполне приличная скотина, хоть и козел.

От такой смелой характеристики неизвестного мне жителя деревни я начала потихоньку выпадать в осадок.

– И спиртного на дух не переносит, я этот вариант уже пробовал. Бодливый только очень.

Гопник в моем воображении отбросил бутылку, набычился и пошел на Сашу с явным намерением хорошенько боднуть того лбом. Эта воображаемая драма произвела на меня глубокое впечатление. Я стояла, ошарашенно хлопая ресницами.

– А тебе он, может, даже понравится. Поверь мне, он очень обаятельный! Только немного вонючий, потому что старый.

Тут я уже окончательно перестала что-либо понимать и начала искать возможность слинять по-тихому от этого психа, когда Саша наконец решил расставить все на свои места:

– Да ты что, не поняла? Это действительно козел – с рогами, на четырех ногах. Бородой трясет, – пояснил мой собеседник, глядя на меня как на полную дуру, какой я уже и начинала себя чувствовать.

В итоге дело, в котором Саша просил моей помощи, оказалось не таким уж и криминальным. Саша был студентом одного из московских вузов. Он учился на культуролога и писал курсовую о сельском быте в период между революцией и Отечественной войной. Оказалось, что культурологов интересуют даже такие вещи. А в деревне жил старый-престарый дед, у которого чудом сохранился экземпляр очень редкой книги как раз по этой теме.

Конечно, книгу можно было совершенно спокойно взять в Ленинке, но Сашу, как человека, склонного к реализации дурацких идей и вообще прожектера, простой путь не устраивал. Причем он бы, наверное, и сам не смог объяснить почему. Владелец же столь ценного для моего будущего мужа фолианта оказался на редкость вредным человеком.

То ли годы давали о себе знать, а характер у людей не часто улучшается с возрастом, то ли книга была для деда как-то по-особому ценна, но дать ее Саше старик отказался наотрез. Даже на час – сбегать с ней на почту и снять копии. Поначалу разрешил в его присутствии переснять содержимое на простенькую «мыльницу», но едва Саша добрался до середины, в голове пожилого книговладельца снова перемкнуло. Сашу он погнал, в дальнейшие переговоры вступать категорически отказался, угрожая заряженным солью обрезом.

Если дед надеялся внушить страх и уважение с помощью соли, он сильно просчитался. Препятствия на пути к заветной цели только усилили желание Саши получить вожделенный талмуд.

Ключ по деревенской привычке старик просто прятал за наличник, а где лежит книга, мой новый знакомый прекрасно знал. Тщательно проследив за распорядком дня своей жертвы, Саша вычислил время, когда можно было беспрепятственно пробраться в дом, чтобы закончить начатое дело по фотокопированию желанного источника знаний.

Единственным препятствием на пути реализации замысла стал мерзкий и старый дедов козел. Имея в хозяйстве эту богопротивную тварь, старик даже собаки не держал, будучи уверенным, что рогатый сбережет хозяйское добро куда лучше любого пса. И действительно, животина, как выяснилось, обладала отменным чувством собственной территории, крайней бодливостью и противным голосом.

Преодолеть неожиданное препятствие мой новый знакомый так и не смог. Он опробовал самые разные методы: пытался напоить животное пивом, накормить снотворным, обмануть, приручить – все без толку. Старый козел, как и его хозяин, в переговоры с врагом не вступал принципиально. Только противно мемекал и бодал острыми рогами при каждой встрече.

Когда Саша узнал, что на пустовавшую до того момента дачу приехали законные хозяева и среди них есть очаровательная молодая девушка, он разработал новый план приручения вредной скотины, включив в него и меня. Аргументировал это каким-то сомнительным комплиментом вроде того, что против моего обаяния не устоит ни один старый козел…

И ему удалось. После недолгих уговоров я согласилась ему поспособствовать, как всегда впоследствии соглашалась участвовать в других затеях и выходках. Аргументы он привел стальные, начиная с обещаний помочь копать картошку на даче и заканчивая тем, что у него есть знакомые на конюшне за рекой и он может устроить мне бесплатные уроки верховой езды. Надо отметить, что все эти обещания он в дальнейшем исполнил.

Так началась наша первая, но далеко не последняя совместная эпопея. Каждый день примерно в одно и то же время дед уходил из дому по своим делам и отсутствовал около двух часов. Мы же пробирались к его забору и искали общий язык с рогатым стражем. Точнее, я искала, а Саша меня развлекал, подбадривал и помогал советом. За неделю я перепробовала всевозможные подходы и лакомства, терпеливо приучала мерзкое животное к своей персоне и даже научилась не замечать его козлиного запаха.

В остальное же время мы с Сашей находили чем заняться. Он оказался интересным собеседником: умным, начитанным, с отличным чувством юмора. Большим выдумщиком, который всегда отыскивал какой-нибудь оригинальный способ провести время. Кроме того, у него имелось много самых неожиданных друзей и знакомых: их семья, в отличие от нашей, имела дачу в этом поселке уже довольно давно. Не удивительно, что в скором времени мы крепко сдружились.

Козлиные чувства ко мне тоже подвергались своего рода эволюции, переходя от лютой ненависти к смутному недоверию, потом любопытству и, наконец, определенной привязанности. Путем проб и ошибок мы с Сашей установили, что из всех лакомств рогатый предпочитает морковку, а от почесываний за ухом просто млеет, как кот. В скором времени козел настолько принял меня за свою, что даже не стал с возмущением гнать прочь, когда я имела наглость явиться к нему на встречу без лакомства. С его стороны это был жест истинной преданности. Я искренне надеялась, что фраза «Мы в ответе за тех, кого приручили» к козлам не относится.

Закончилась вся история совершенно неожиданным образом. Однажды старик вернулся из своих странствий на целый час раньше обычного времени. Когда он внезапно открыл калитку и увидел меня чуть не в обнимку с его любимой животиной и стоящего поодаль Сашу, у меня затряслись поджилки. Однако суровый старикан вместо того, чтобы бежать за обрезом с солью, пожевал беззубым ртом, улыбнулся и задумчиво протянул: «Итить, охальники!» А потом пригласил нас с Сашей выпить чаю с медом.

По возвращении в Москву мы не прекратили общения, скорее, наоборот. Как-то совершенно незаметно и естественно мы стали уже не просто друзьями, а кем-то большим. Не было ни долгих ухаживаний, ни цветов, ни мучительной неизвестности. С Сашей все было просто и ясно. И еще с ним было интересно.

Иногда я жалела, что у нас не было традиционного конфетно-букетного периода, особенно наблюдая за подругами, которые умели поставить себя правильно с мужчинами. Лаптев никогда не добивался меня, да и сами наши отношения – теплые и близкие, без всяких мексиканских страстей в клочья, напоминали скорее дружбу, чем любовь, как ее понимают авторы попсовых песенок и романов в мягких обложках.

Когда я была на пятом курсе мы поженились и сняли квартиру. Саша бросил свой вуз «все равно ничему полезному не научат» и устроился работать продавцом в автосалон. У него неплохо получалось. Я тоже старалась по возможности заниматься фрилансом.

Денег вполне хватало, но Саша носился с идеей «делать бизнес», поэтому любая свободная копейка шла на стартовый капитал для его проекта. Я научилась делать котлеты из овсянки, которые на вкус трудно было отличить от мясных, и шить из двух старых джинсов одни новые. В отпуск мы ездили по стране зайцами на электричках, умудрились добраться так аж до Карелии. «Электрички – это прекрасно, но нельзя останавливаться на достигнутом!» – заявил Лаптев и в следующий отпуск мы отправились автостопом. Я боялась до ужаса, но Саша умел заряжать меня энергией и мотивировать прыгать выше головы. Мы добрались до Крыма, ночуя в палатках и самых дешевых съемных комнатах.

Я до сих пор с огромной нежностью вспоминаю те три недели. Мы знакомились с веселыми компаниями таких же молодых раздолбаев, купались, вечером танцевали или сидели у костра, слушая как бородатые мальчики терзают гитару, оглашая звездную крымскую ночь пьяным «Все идет по плану». Потом Сашу потянуло вверх, в горы. Помню, как мы стояли вдвоем на вершине Ставри Каи и орали от восторга вниз что-то невразумительное.

Мы с Сашей настолько дополняли друг друга, что впору было поверить: он и есть моя потерянная половинка. Мы говорили на одном языке, смеялись одним шуткам. Там, где я трусила, он шел до конца. Там, где он терял голову от азарта, я помогала сохранить ему трезвый взгляд на вещи. Трудности мы преодолевали единым фронтом, плечом к плечу и весьма успешно.

Это было счастливое время. Насколько счастливое, я поняла сильно позже.

Еще через год ему удалось получить кредит под бизнес-план и открыть вожделенный интернет-магазин, чтобы торговать предметами «якобы искусства» для напрочь лишенных вкуса обитателей Рублевки. Гобелены ручной работы с вытканными на них изображениями сценок «из жизни Президента», хрустальный бюст Ленина, инкрустированный бриллиантами, кованое «денежное дерево» с листьями из золота и платины, резные наличники из бивня мамонта. А что вы скажете насчет трехметровой шоколадной статуи писающего мальчика? Кстати, он действительно писал. Шампанским.

Большая часть этого ужаса производилась на заказ и была этаким своеобразным ответом на вопрос: «Что подарить тому, у кого все есть?»

Я в этом смешном предприятии совмещала функции личного помощника, оператора на телефоне «подай-принеси» и еще с десяток разных обязанностей, а в свободное от помощи Лаптеву время старалась делать халтуры, чтобы было на что приготовить котлеты из овсянки – любые свободные деньги благоверный вкладывал в развитие бизнеса.

И неожиданно дело выстрелило! Деньги пошли, сначала тоненьким ручейком, потом их становилось все больше и больше. В один прекрасный день оказалось, что мне больше нет нужды брать халтуру – и так на все хватало. А очень скоро хватило на новую машину, вместо ушатанного «ВАЗа», на котором все начиналось. И на двухкомнатную квартиру на «Соколе».

Увы, чем больше становилось денег, тем больше портились отношения в семье. Постоянные стрессы были тому причиной или просто бизнес съедал все силы, но теперь любая мелочь выводила Сашу из себя. Больше всего из этого периода мне запомнились долгие, нудные скандалы из-за ерунды и чувство отчуждения. Саша перестал придумывать классные истории и предлагать веселые авантюры, часто был неразговорчив и погружен в себя. Но все это можно было бы пережить, если бы в спорах с его стороны не начало проскальзывать сакраментальное: «Мы его на помойке подобрали, обогрели, отмыли, а он нам фигвамы рисует». Моя работа (бесплатная работа, без всякого оклада, между прочим) на его бизнес словно бы не учитывалась, а слышать, как тебя попрекают куском хлеба, было невыносимо.

После одной из таких разборок я на все плюнула и устроилась в совершенно постороннюю компанию.

Удачно совпало, что как раз в это время моя школьная подруга Леночка разводилась со своим мужем и отчаянно подыскивала место, нуждаясь в деньгах. Сашу замена вполне устроила, и нытье по поводу ухода «ценного кадра» прекратилось.

Почему оно прекратилось я поняла только несколько месяцев спустя, когда вернулась домой пораньше, чтобы сделать мужу сюрприз на годовщину нашей встречи.

Обычно мне говорят (да и сама замечала), что соображаю я неплохо. Но вот иногда могу проявлять прямо чудеса тупоумия и рассеянности. Только этой своей особенностью я могу объяснить тот факт, что не заподозрила ничего особенного, глядя на подозрительно знакомые туфельки рядом с ботинками Лаптева возле входной двери. Я всего лишь слегка расстроилась, что у Саши гости и вообще он уже дома, значит сюрприза не получится. Ну и зашла в комнату, чтобы поздороваться.

Сюрприз получился на славу. Во всех смыслах.

Пока я осваивала дыхательную гимнастику, созерцая своего мужа и свою подругу в недвусмысленной позе, Лаптев пытался одновременно оправдаться и слезть с Леночки. Последняя сначала спряталась от моего взгляда под одеялом, потом, наоборот – откинула его и уставилась на меня с вызывающим видом. Мол, а что такого-то?

В довершение всего пакет с продуктами выпал из моих рук. Куриные яйца в пакете жалобно хрустнули, намекая на свою преждевременную кончину. Бутылка вина звякнула, но устояла.

– Прости, дорогой, похоже, безе приготовить не получится, – ляпнула я то единственное, что смогла ляпнуть в этой ситуации.

– Почему? – очевидно, мое тупоумие сегодня было еще и заразным.

– Так яйца же разбились. Хочешь, можно сделать большую болтунью. Только в ней будет много скорлупы.

– Хочу покурить, – благоверный наконец слез с Леночки, немного смущаясь, надел трусы и пошел на кухню за пепельницей.

Не знаю, как бы я пережила этот вечер, если бы не несчастные яйца. Здоровая порция абсурда, внесенная ими в ситуацию, помогала как-то не концентрироваться на ужасном, глупом, безмерно обидном факте – меня предали и мне изменили.

А из-за того, что Лаптев изменил мне с Леночкой, боль от предательства была особенно сильной, почти нестерпимой. Может, потому, что Леночка со школьных лет считалась моей чуть ли не лучшей подругой и была свидетельницей на нашей свадьбе.

Потом мы долго сидели на дымной кухне курили и говорили. Курили все, даже я. Говорили они, я слушала, потому что не знала, что тут можно сказать.

Лаптев сказал, что любит нас обеих, но меня больше как друга и не знает что решить. Леночка сказала, что любит Сашу и верит, что он – ее судьба, поэтому: «Извини, дорогая. Ты же понимаешь, что он мне не чужой человек. Ты – хорошая подруга, я очень тебя уважаю, но я вмешивалась и буду вмешиваться в ваши отношения. Мне кажется, если ты его любишь, то должна уступить».

Пакет с битыми яйцами начал протекать. Я попробовала достать из него покупки и закапала стол. Разозлилась и выкинула весь пакет с содержимым в помойное ведро. Не полегчало.

Потом я плакала.

Нет, все не кончилось так быстро и просто на дымной кухне. Был почти год мучительной неопределенности, когда Лаптев выбирал между двумя женщинами, устроив пошлейший любовный треугольник. Он уходил и снова возвращался, измучив меня до последней степени. Леночку, наверное, тоже. Я с ней с того вечера не виделась. Просто не могла.

Не знаю, любил ли меня Саша, но я его точно. Иначе на стала бы терпеть и ждать так долго и не чувствовала бы себя такой опустошенной и обескровленной после того, как все кончилось.

А кончилось все внезапно. Мое терпение просто лопнуло, как перетянутая струна. Я проснулась с четким пониманием, что не могу так больше, и, когда Лаптев утром забежал от Леночки, чтобы сменить рубашку, сказала, что подаю на развод.

Саша на мое «я устала, я ухожу» отреагировал парадоксально, предложив «начать все с начала», но у меня уже не было сил. Любовь ушла, наш семейный «Титаник» не выдержал столкновения с айсбергом по имени «Леночка» и затонул.

Разошлись мы спокойно и мирно, можно даже сказать – интеллигентно. Лаптев сделал джентльменский жест и отдал квартиру на «Соколе» мне в единоличное владение, хотя мог претендовать на половину жилплощади. Я знаю, что Леночка так ему и не простила этого поступка, но, когда надо, Саша умел быть твердым. На все ее упреки он отмахивался обещаниями купить новую квартиру, в центре и вдвое больше. Всего через год – только бизнес поднимется немного.

Лаптев не врал. У него были большие планы: мой бывший снова взял кредит, арендовал новое помещение на Китай-городе, где сделал дорогой и пафосный ремонт по проекту знаменитого дизайнера.

Вмешалась мировая экономика. По России прицельно бабахнул финансовый кризис, и первыми его жертвами стали любимые клиенты Лаптева. Олигархам вдруг резко стало не до аметистовых статуй Кинг-Конга. Открывшийся в августе магазин стоял пустым, пылился набор для игры в маджонг из коралла, лежали нераскупленными серебряные и золотые садовые гномы.

Перезванивались мы в то время редко, и о том, что происходит в Сашиной жизни, я узнавала в основном из рассказов друзей и знакомых. Дела шли неважно: клиентов почти не было, а требовалось выкладывать деньги за аренду, выдавать зарплату сотрудникам. И еще платежи по кредиту.

Саша растратил все запасы наличности, продал машину и дачу. В довершение всего отношения с Леночкой не складывались. Конфетно-букетный период прошел, и Лаптев неожиданно обнаружил, что под шкуркой нежной и ранимой феи скрывается требовательная, четкая и жесткая женщина, жить с которой ему совсем не нравится.

Все бы ничего, но на фоне разочарования в новой любви он решил попробовать вернуть наш брак, сделав вид, что Леночки и этих ужасных полутора лет просто не было. Слово «нет» Саша всегда понимал плохо, поэтому после моего отказа «начать все с начала» перешел к активным военным действиям. Он подстерегал меня после работы, названивал, напрашивался в гости. Он подключил и привлек на свою сторону моих родителей и некоторых друзей. Он был убедителен, нахален и очарователен.

Если бы во мне оставалось еще что-то к нему, хотя бы обида, хотя бы ненависть, все можно было бы вернуть. Но только-только оправившись от этой истории, я ощущала себя как человек, выздоровевший после тяжелой инфекционной болезни, и предложение попробовать поболеть снова нисколько не воодушевляло.

Финальный разговор был тяжелым. Мы расстались: не друзья, не враги, не близкие, не чужие. Все было в прошлом. Все умерло…

* * *

И вот уже второй раз за сегодняшний день я перешагнула порог Сашиной квартиры. Еще утром, торопясь забрать пистолет, я отметила крайнюю запущенность одинокого Сашиного жилища. Сейчас, при более внимательном рассмотрении, вердикт только подтвердился – Лаптев по натуре свинтус. Все горизонтальные поверхности покрывал двадцатисантиметровый «культурный слой», состоящий из окурков, бумажек, газет, ношеных носков и трусов (фу, какая гадость!), пустых пивных банок, тарелок с окаменелыми остатками пищи, лоточков от «Доширака» и других нужных и полезных вещей. От кровати шло несколько натоптанных тропинок к столу, шкафу, санузлу и на кухню.

А пылищи, пылищи-то! У меня сразу засвербило в носу. Похоже, Лаптев не убирался здесь ни разу с тех пор, как въехал.

Рассудив, что бумажки на полу, скорее всего, мусор и не содержат ничего ценного, я начала планомерно обыскивать ящики письменного стола. Улов был небогатым: документы, несколько написанных от руки писем – наследие доинтернетовской эпохи, старые фотографии. Я неожиданно для себя разревелась над ними, увидев молодого и красивого Сашу на фото с выпускного вечера. Он был такой смешной: с важным и одновременно озорным видом произносил торжественную речь в актовом зале, танцевал с девушками. Я вдруг сразу вспомнила не наши ссоры и мерзкую сцену с Леной, а все хорошее, что нас связывало: прогулки, разговоры, совместные авантюры. При мысли, что Саши больше нет, к горлу подкатывал ком.

Кое-как успокоившись, я со смутным сожалением положила фотографии на место. К делу они не относятся, а значит, никакого морального права забрать их с собой у меня нет.

Содержимое шкафа тоже не стало откровением: несколько пар чистого белья, одежда, с десяток книг. Для очистки совести я потрясла каждую книгу – ничего. Только из альбома с картинами Рериха выпали сто евро. Я аккуратно положила купюру на место.

На всякий случай обшарила и кухню, стараясь не обращать внимания на рыжих усатых тараканов, деловито сновавших среди немытой посуды.

Есть! Похоже, все самое интересное Лаптев хранил на кухне: на полке над столом лежал его ноутбук, рядом чехол и зарядное устройство. Я присела на относительно чистый кухонный стул, устроила ноутбук на коленях, включила. Тот зашумел вентиляторами и пискнул, подтверждая готовность к труду и обороне.

Особенно к обороне: гадкая железка, едва ее экран начал светится, потребовала от меня ввести пароль и работать без него отказалась наотрез. Ну Лаптев, ну конспиратор! Не будь ты уже мертвым, сказала бы тебе пару ласковых. Я попробовала наугад отстучать парочку известных мне паролей, которые бывший использовал время от времени, но ни один из них не подошел.

Помнится, знакомый компьютерщик как-то говорил, что снять пароль на домашней «машине» – раз плюнуть, даже ребенок сможет. Но я, к сожалению, уже несколько лет как вышла из детского возраста, поэтому пароль оказался непреодолимой преградой.

Дилемма. Меня всегда учили, что брать чужое – нехорошо. Но я же не навсегда, а на время. И не для себя, а для пользы дела.

После некоторых колебаний моя совесть согласилась пойти на сделку, и ноутбук вместе с чехлом и зарядкой перекочевал в пакетик.

Может, для очистки совести хотя бы поверхностно просмотреть бумажный хлам на полу? Я встала, с тоской представляя себе грядущий фронт работ. Времени уже немало, а если в ноутбуке что-то ценное, то в любой момент могут заявиться сообщники убийцы. Или полиция все-таки опознает тело и нагрянет в гости. Что же делать?

Пронзительная трель звонка разрушила все мои планы.

Глава 3

Я дернулась, вскочила, поскользнулась на жирном пятне на полу. В тщетной попытке удержать равновесие взмахнула руками, при этом нечаянно задев стоявшую на краешке стола сковородку. С диким грохотом сковорода полетела на пол, увлекая за собой пустую кастрюлю, наполненную ложками и вилками, и несколько тарелок.

Приземлились мы с кастрюлей одновременно.

Ох! В полном бессилии я сидела посреди кухни, рассматривая образовавшуюся в центре композицию. Пятая точка ощутимо побаливала.

Как-как сказала фиолетовая гусеница? «Научись расслабляться»? Сон в руку, черт его побери!

Звонок продолжал надрываться, и только тут я сообразила, что это мой мобильник. Совсем недавно специально установила такой скучный, официальный сигнал на все звонки от родственников, чтобы избежать неловких ситуаций. А то в последний раз мама поучала меня почти сорок минут, услышав похабную песенку на английском языке из моего телефона.

Аккуратно ступая среди осколков и разлетевшихся вилок, я добралась до сумочки в прихожей, вытащила трубку и устало вздохнула, увидев на экране надпись «Мама».

Отлично! Завертевшись в безумной карусели сегодняшнего утра, я совершенно упустила из виду, что сегодня не обычный выходной, а восьмое марта.

Восьмое марта для нашей семьи значит совсем не то же самое, что для большинства граждан страны. Можно сказать, что мои родители постарались превратить Международный женский день в этакий аналог американского Дня благодарения. Семейный праздник, когда все собираются вместе за столом, объедаются вкусняшкой и рассказывают, как у кого дела.

Не приехать к родителям на Восьмое марта почти так же кощунственно, как забыть о мамином дне рождения. Родительница не простит. Запилит нравоучениями и будет права.

Как я могла забыть?! Наверное, ударной волной из головы вышибло. И самое главное: что теперь делать? Не так-то просто изображать из себя образцовую сестру и примерную дочь, когда буквально несколько часов назад ты еще стояла над трупом своего мужа (пусть даже и бывшего) и спасалась бегством с горящей бензоколонки.

С другой стороны, рассказывать о произошедшем родственникам?! Упаси господь! Стоило только представить, какой галдеж поднимет сестра, как мама будет настаивать, чтобы я по доброй воле пошла сдаваться в полицию, а папа рассуждать о правосудии и воздаянии по заслугам. А главное – они мне до старости потом эту бензоколонку не забудут.

Нет, родственников это точно не касается.

Я нажала на кнопку приема вызова и поднесла телефон к уху.

– Здравствуй, доченька! – Мамин голос был, как всегда, бодр и весел. – Что это ты так долго трубку не брала? Опять спишь до полудня?

– Сплю. До полудня, – безропотно подчинилась я материнской воле. – Мне такой сон увлекательный снился, ты просто представить себе не можешь, – нашла я в себе силы развить эту тему.

– Сколько раз я тебе говорила: будешь столько спать – проспишь все на свете!

Ох, как я не люблю эти мамины наставления, тяга к которым у нее осталась еще со времен работы школьным учителем.

– Не меньше тысячи раз, мама.

– Пора бы уже прислушаться. Так что просыпайся, начинай собираться. Ты помнишь, что в два часа мы уже начинаем? Если опоздаешь – мы без тебя начнем, и потом не обижайся.

– Хорошо, мама, – не буду обижаться… – Обижаться я, конечно, не подумала бы в любом случае, но моя мама просто обязана была предупредить. Потому что ждать отстающих ей не давала привитая в школе тяга к пунктуальности, а не переживать по этому поводу – врожденная вежливость.

Я еще раз заверила маму в том, что обязательно приду, попрощалась и дала отбой.

Так-так. Снова предстоит поспешить. Часы показывают, что осталось всего два часа времени – не такой большой запас. Особенно если учесть, что мне нужно еще доехать до дома, принять душ и переодеться.

Доехала я быстро, благо, дороги сегодня по случаю праздничного дня оставались свободными. Двигаясь в темпе сегодняшнего утра, приняла душ, залезла в джинсы, надежно прикрывшие ободранные коленки. У меня даже осталось несколько минут на то, чтобы немного посидеть перед зеркалом и сделать вполне приличный макияж.

* * *

Добралась я вовремя. Дверь открыл папа – как всегда в подобных случаях, в пиджаке и при галстуке. Он не был рафинированным интеллигентом, из тех, перед которыми водители такси извиняются, что сидят к ним спиной. Просто у старшего поколения нашей семьи принято красиво одеваться к любым домашним праздникам и застольям. Я со своими джинсами нагло нарушала негласное правило, но мне как чаду младшему и непутевому это прощалось.

Все остальные члены семьи были уже в сборе. Не удивительно: папа, мама и младший брат Леня здесь живут, а старшая сестра Маргарита отличается гиперпунктуальностью.

– Ну здравствуй, здравствуй, – радушно прогудел папа, обнимая меня за плечи. – А у нас уже все готово, только тебя и ждем!

Я в ответ чмокнула его в щеку.

– Надо же, не опоздала сегодня! А мы собрались уже без тебя начинать! – поприветствовала меня мама, явно гордая этим маленьким достижением.

После всех положенных ритуалов и приветствий мы торжественно проследовали к столу. В комнате церемония встречи продолжилась: я чопорно раскланялась со старшей сестрой и простецки, но сердечно обнялась с младшим братишкой.

Пафос момента был несколько подпорчен юным террористом Петей – четырехлетним отпрыском Маргариты. Улучив момент, когда все присутствующие смотрели на только что прибывшую меня, этот славный ребенок потянул на себя край скатерти. Стоявший на краю бокал с шампанским полетел вниз и с мелодичным звоном разлетелся на осколки, расплескав свое содержимое по ковру. За ним последовала уже початая бутылка, несколько тарелок и почти полный салатник.

К счастью, кроме бокала, ничего не разбилось, но салат! Мой любимый салат с языком!!! Пребывая в полном восторге от получившегося «бумм!», противный ребенок попытался заныкать отбившуюся хрустальную ножку, порезался и заревел.

Поднялся переполох. Маргарита кинулась успокаивать и бинтовать мальчишку, мама начала читать строгую нотацию о недопустимости подобного поведения, папа попытался собрать осколки и, конечно, тоже порезался о них, я побежала за тряпкой. Минут через пятнадцать нам с папой удалось ликвидировать почти все последствия Петиной выходки. Только остатки майонеза не желали расставаться с ковром. Все это время мать с сестрой продолжали спорить о методах воспитания:

– Ребенок должен понять, что доставил своим поступком много хлопот близким людям. Я настаиваю на наказании. Петр, почему ты улыбаешься? Тебе должно быть стыдно!

– Не кричи на ребенка! Он маленький! И уже наказан. Петенька, сильно болит?

– Я должна вмешаться. Иначе Петя вырастет гадким, эгоистичным человеком, которому наплевать на чувства близких людей!

– Мама, перестань. Петенька, ну хватит плакать!

Спор сопровождался хныканьем моего племянника. Судя по его блестящим глазам и довольной рожице, выходка оправдала его надежды, и сейчас Петя наслаждался всеобщим вниманием к своей персоне.

– Ну как, как ты его предлагаешь наказать? – взорвалась моя сестра.

– Высечь кнутом и приковать к позорному столбу, – высказал свое мнение Леня, за что удостоился уничтожающего взгляда от обеих женщин.

– Оставить без сладкого, – спокойно сказала мама. – Ребенок должен понимать, что любой проступок влечет наказание. Именно так я воспитывала вас, и вы выросли порядочными людьми.

Ага, верно. А еще мы (по крайней мере мы с Леней) замечательно научились скрывать как свои проказы, так и последствия шалостей, врать и изворачиваться. Маргарита вместо нарушения строгих родительских правил предпочитала искать в них лазейки и обходные пути, и тоже довольно успешно.

Услышав бабушкино предложение, Петя громко, пронзительно заплакал. Все, кроме Маргариты, поморщились.

– Ну нельзя же так, – беспомощно произнесла Рита. – Я не смогу есть торт у него на глазах.

От этих слов Петя зарыдал еще горше.

– Тогда давайте выставим ребенка из-за стола, – раздраженно отозвался папа.

Ревущего и брыкающегося племянника отнесли в соседнюю комнату и закрыли дверь. Теперь ор стал немного потише, хотя не умолк. Петя протяжно тянул одну ноту, периодически прерываясь, чтобы набрать воздуха и продолжить. Хорошие у парня легкие, с такими одно удовольствие дайвингом заниматься.

Рита сама чуть не плакала. У себя на работе она командует коллективом из десяти человек, но Петька вьет из нее веревки с первого дня своего появления на свет.

– Не переживай, – утешил ее папа. – Когда он успокоится, мы вернем его к столу и покормим.

– Но без сладкого, – решительно вмешалась мама. – Наказание никто не отменял.

Демонстративно не обращая внимания на Петин ор, мы продолжили торжественную часть застолья. Папа и Леня удалились в другую комнату и вернулись со свертками. Я внутренне подобралась, готовясь к худшему. Мужская половина нашей семьи обладала уникальным талантом выбирать и дарить подарки. Их суровая мужская логика в этом вопросе настолько расходилась не только с нашей, женской, но и вообще с общечеловеческой, что результаты ее применения всегда создавали в женской части семьи определенный фурор.

При этом нельзя сказать, что к выбору подарков они подходили халатно. Напротив, поиски «того самого», особенного, достойного родных женщин презента начинались задолго до праздника. Проводились совещания, составлялись планы военной кампании, все мало-мальски интересные магазины подвергались строгому досмотру. Как при таком подходе им каждый раз удавалось выбрать и купить самый нелепый, бессмысленный и неподходящий подарок, для меня было и остается загадкой.

Помню, на прошлый день рождения мне презентовали огромную аляповатую вазу, размерами и формой напоминающую биде. А несколько лет назад они подарили всем нам троим совершенно одинаковых огромных плюшевых медведей. Встретив полнейшее непонимание этой инициативы с нашей стороны, мужчины сопроводили вручение плюшевых монстров почти часовой лекцией о том, какая нужная и полезная в хозяйстве вещь плюшевый медведь и почему он просто необходим каждой современной женщине.

С годами мы смирились с этой особенностью папы и Лени и с тем, что никакие уговоры «ничего не дарить» не действуют. Мы даже научились довольно убедительно изображать радость. Нам с Маргаритой было легче, поскольку мы все-таки жили отдельно и родственники у нас бывали не часто. Мама же не только не имела возможности избавиться от злополучных подарков, но и вынуждена была время от времени пользоваться ими, чтобы не дай бог не обидеть проживающих рядом мужчин.

– Первым делом, – папа достал небольшую коробочку, упакованную в нежно-розовую бумагу с синими сердечками, – мы хотим вручить подарок самой лучшей в мире жене и матери. Умной, доброй, чуткой, внимательной и красивой. Надеемся, что он поможет тебе в путешествиях и убережет на дорогах.

Вручение подарка сопровождалось поцелуями. Мы с сестрой затаив дыхание наблюдали за тем, как мама расправляется с оберткой, даже Петя перестал орать – то ли устал, то ли проникся красотой момента. Сине-розовый ужас скрывал всего лишь алкотестер. Красивый, компактный и недешевый. Я хихикнула, пытаясь держать серьезное лицо.

Дело даже не в том, что мама почти не пьет. Главное – она просто помешана на следовании всяческим правилам. Она из тех людей, кто даже дорогу без «зебры» не перейдет. Водит мама всегда маниакально аккуратно: соблюдает все требования скоростного режима, разворачивается только в положенных местах, не пытается проскочить на желтый свет, пропускает пешеходов. И очень гордится тем, что за пятнадцать лет водительского стажа у нее нет ни одного штрафа.

Надо отдать должное нашей маме. Она нашла силы улыбнуться и тепло поблагодарить за заботу.

Теперь речь держал Леня:

– Я счастлив и горд, что у меня есть такая красивая старшая сестра. Для того, чтобы ты не теряла свою красоту с годами, мы дарим тебе этот прибор.

Антицеллюлитный вибрирующий пояс-массажер. М-да, Маргарита, конечно, располнела после родов и никак не могла вернуться к прежним параметрам, но нельзя же так откровенно намекать ей, что она жирная корова! Судя по кривой гримасе старшей сестры, она тоже восприняла полученный подарок буквально, а ее: «спасибо» напоминало шипение гремучей змеи.

Ой-ой, подошла моя очередь!

– Дорогая Алиса! Поскольку у тебя сейчас все не очень с личной жизнью мы надеемся, что наш подарок поможет тебе привлечь внимание мужчин и найти нового мужа.

Страшно подумать, чего можно ожидать после такого вступления. Я с трепетом развернула мягкий сверток. Платье. Шелковое. Фиолетовое. В желтых улитках…

– Примерь, – попросил папа. – Хочу на тебя полюбоваться.

Я глотнула воздух, представив себя в этом, этом… платье. Фиолетовом. С желтыми улитками.

– Это от Донателлы Версаче, из последней коллекции, – пояснил Леня. – Правда, классное?!

– Очень, – криво улыбаясь, согласилась я.

– Примеришь?

– Нет, лучше потом, дома.

– Ну покажись нам. Мы так долго выбирали!

– Давайте потом, сейчас не хочется.

– Примерь, примерь. Мы тоже хотим посмотреть. – Теперь меня уговаривала уже вся семья. Мама и Рита желали взять реванш за свой позор.

– Давайте потом, а? – еще раз робко попыталась возразить я. – Еда ведь ждет.

– Ничего страшного, подождет, – строго сказала мама. – Примерь, мы хотим на тебя полюбоваться.

Примерки не избежать. Я поплелась в соседнюю комнату, проклиная все на свете, и напялила платье прямо поверх блузки и джинсов. Тоскливо погляделась в зеркало. Оттуда на меня пялилось чудище в фиолетовом мешке. По мешку задорно ползали крупные желтые улитки, поблескивая глазками-стразами. Круто, все мужики мои!

Мое появление в фиолетовом мешке было встречено бурными овациями со стороны мамы и сестры. Папа и Леня выглядели не столь уж счастливыми – они начали догадываться, что подарили что-то не то и гордиться им нечем. Папа, правда, быстро нашел выход:

– Ты надела его на джинсы! Сними их, тогда будет лучше.

– Ну уж нет! – отрезала я. – Ни за что. Все, я это снимаю и давайте уже поедим, я голодная как собака.

Это, между прочим, было чистейшей правдой. Встала я в шесть утра, а сейчас почти три.

Сдирая по дороге злополучное платье, я пошла выпускать Петю из заточения. Ненавистную тряпку с размаху швырнула на кровать – потом упакую.

Папа провозгласил длинный тост, возвестив официальное начало застолья. Все выпили, кроме меня и Пети. Я бы тоже выпила с большим удовольствием, но очень не хотелось оставлять машину в Марьино.

Семья тем временем воздавала должное салатам и закускам, комнату заполнил стук вилок о тарелки. Ммммм! Вот что у моей мамы не отнять – так это кулинарных талантов. Одно плохо – после каждого такого семейного междусобойчика я ощущаю себя больным пережравшим тюленем, с трудом волочащим свою жирную тушу по берегу.

– Алиса, подай мне сок, – попросила мама.

Я как послушная дочка потянулась рукой к кувшину (да, да – в нашей семье принято на застольях сок из пакетов переливать в стеклянные кувшины!).

– ПОКАЖИ РУКИ!!! – От этого крика я подскочила и только чудом не выпустила кувшин из рук. Немного сока все-таки расплескалось по белой скатерти. Петя сгорбился и захныкал.

– Мам, ты чего?! Так ведь до инфаркта довести можно!

– Покажи руки! Что у тебя на ладонях?!

– А, это… – Я облегченно фыркнула. – Подумаешь, каблук подвернулся, упала. Сейчас скользко.

– Да, действительно, – кивнула она, внимательно изучая мои многострадальные ладони. Я мысленно порадовалась, что коленки надежно прикрыты джинсами. – Вроде ничего серьезного. Перекисью обработала?

– Да, – соврала я.

– Тебе стоит быть аккуратнее. Почему ты вечно попадаешь во всякие истории? Вот Маргарита никогда никуда не падает.

– Ни секунды не сомневаюсь, что Маргарита Андреевна падает только в специально отведенных для этого местах и после письменного разрешения руководства, – съязвила я. Терпеть не могу, когда меня начинают сравнивать с Ритой или Леней.

– Глупая, несмешная шутка, – парировала мама. – Между прочим, тебе стоило бы брать пример со старшей сестры.

– Угу, – угрюмо отозвалась я. Кажется, начинается любимая семейная игра «Давайте все лечить Алису».

– Тебе стоит обозначить приоритеты и последовательно добиваться поставленных перед собой задач, – продолжала соловьем разливаться мама. Учительскую любовь к чтению нотаций она пронесла через годы несмотря на то, что закончила с преподаванием семнадцать лет назад.

Я привычно выключила слух, чтобы не травмировать свою нежную психику. С легкой маминой подачи все члены семьи считали меня лузером и полагали своим долгом почти при каждой встрече поделиться с непутевым ребенком житейской мудростью и простыми «рецептами успеха». Началось все это после развода с Лаптевым, когда я, по мнению моих родных, как полная дура оставила красивого, непьющего, интеллигентного и преуспевающего мужа из-за какой-то блажи.

Надо сказать, тут и Лаптев плеснул маслица в огонь. Пока Саша еще лелеял надежду, что развод всего лишь страшная сказка на ночь, он активно привлекал моих родных и друзей, чтобы они «повлияли» на меня. Ничего из этого «влияния» не вышло, при попытках вмешиваться я злилась страшно, поэтому друзья скоро их оставили. А вот родным понравилось…

С тех пор на наших междусобойчиках любимой темой семейных обсуждений стали моя работа и моя личная жизнь, моя личная жизнь и мои перспективы, моя личная жизнь и моя карьера, и снова моя личная жизнь. В целях сохранения здоровой самооценки я освоила науку избирательной глухоты и теперь благополучно пропускала мимо ушей все душеспасительные проповеди.

– А? – погрузившись в размышления, я пропустила какой-то вопрос. – Что?

– Ты не слушаешь, – с осуждением сказала мама. – Очень зря, я говорю о важных вещах.

– Прости, задумалась. Чего ты хотела спросить?

– Я спросила: не собираешься ли ты заводить детей? Время-то идет, ты не молодеешь, да и мы с отцом хотим понянчить внуков.

Можно подумать, что присутствующего за столом Пети им недостаточно. И вообще – знаю я своих родителей! Сейчас и на словах они мечтают о том, чтобы превратить дом в детский сад. Но не дай бог я заявлюсь к ним с малышом! Сразу окажется, что у отца срочный проект, маме надо ехать в командировку в Англию на три месяца, а Леня с радостью предложит попробовать «альтернативные методы» пеленания и вскармливания младенцев.

Вообще-то я страшно горжусь своими предками. Они действительно очень передовые, успешные и в свои «за пятьдесят» о пенсии даже слышать не хотят. Однако, помнится, Маргарите пришлось нанимать няню, хотя ее тоже уверяли во всяческой поддержке со стороны семейного клана. Нет, спасибо, – обойдусь.

– Сейчас кризис – неподходящее время для того, чтобы заводить детей, особенно без мужа. Неизвестно, что будет с экономикой. – Главное – сделать умный вид, когда повторяешь газетные лозунги. На моих родителей это всегда действует обезоруживающе. – И вообще, я пока строю карьеру.

– И как дела с карьерой? – живо поинтересовалась Маргарита. Она, как самая успешная среди нас, считала себя (наверное, не без оснований) большим докой по всему, что касается любых аспектов бизнеса.

– Мммм… нормально. – С карьерой было не очень. Кризис нас пока сильно не коснулся, но, сидя на моем месте, повышения можно ожидать до пенсии. По крайней мере, я за полтора года никаких положительных сдвигов в этом направлении не заметила.

– Нормально – это как? – не отставала Маргарита.

– Работаю! Получаю деньги вовремя! Набираюсь опыта и завожу полезные связи! Чего вы ко мне привязались?! – взорвалась я.

Мама неодобрительно пожевала губами:

– Может, тебе стоит получить нормальное высшее образование? Я уверена, что, будь у тебя приличный диплом, твоя работа пошла бы в гору.

– О, она и так на высоте, – усмехнулась я.

Истинная правда, между прочим. Наш офис находится на двадцать втором этаже, а это немалое расстояние от земли.

Разговоры о моем образовании я не люблю почти так же сильно, как разговоры о моей личной жизни. Вполне приличное образование, в государственном вузе. Ну «кулек», то есть Университет культуры, ну синий диплом. Но ведь нормальное образование. И диплом не купленный. Родной, выстраданный. Однако Маргарита закончила Юридическую академию с красным дипломом, мама – иняз с красным дипломом, папа завершил МАРХИ с красным дипломом, и даже Леня учится в МГУ и очень похоже, что получит красный диплом, несмотря на все свое раздолбайство. Так что мой диплом дизайнера, выданный «кульком», стоил в глазах родных немногим более свидетельства об окончании ПТУ.

Вообще удивительно, как я с моим семейством не заработала могучий комплекс неполноценности. Наверное, у меня офигительно сильная воля.

Погрузившись в себя, я снова прослушала в череде родительских наставлений обращенный к себе вопрос.

– Я говорю: как дела на личном фронте? – недовольно повторила мама. – Ты сегодня ужасно рассеянная.

– О, на моем личном фронте идут ожесточенные бои: по утрам у меня в подъезде скапливается столько поклонников, что приходится прокладывать себе дорогу зонтиком. – При помощи вилки я изобразила, какие именно движения зонтиком приходится совершать, чтобы разогнать поклонников. – Консьержка даже собирается устроить для них платный вход, по десятке с носа. Деньги пойдут на нужды дома.

– Зачем ты ерничаешь, Алиса? И уж подавно не надо так размахивать вилкой, она острая. Я спрашиваю вполне серьезно, ты же знаешь. В твоем возрасте вопрос о замужестве и детях – самый важный, даже важнее карьеры, хотя ты и ей не занимаешься.

– О да, мне тоже кажется, что мое положение требует решительных действий. Ре-ши-тель-ных! – подыграла я маме, в подтверждение своих слов ожесточенно наколов на вилку маслину. – Я уже обратилась в брачное агентство. Они обещали подобрать мне хорошего мужа: с родословной и гарантией счастливого брака на три года.

Тут в разговор снова вмешалась Рита. В вопросе удачного брака она тоже меня обскакала, умудрившись получить в мужья весьма небедного бизнесмена. Устроив свои дела, она теперь мечтала отдать глупую младшую сестру в хорошие руки.

– Между прочим, мама дело говорит. А тебе, может, и правда следовало бы обратиться к специалистам, если не можешь решить проблему самостоятельно.

– Да, Рит, хотела тебя спросить как юриста: если муж окажется с брачком, ну там толстый слишком или без пальца – мне агентство деньги вернет? По закону о правах потребителя? – Несмотря на решительный Ритин настрой в вопросе моего устройства замуж, если ей задать юридический вопрос, она всегда над ним задумается. Даже если вопрос откровенно дурацкий.

– А то давай к нам в универ – на кафедру работать! – радостно заявил младший брат. – У нас там математиков мужиков – почти сто человек, а девчонок всего пятнадцать. Найдешь себе там молодого, в самом расцвете сил, с хорошим дипломом…

– Если я пойду к вам на кафедру, то на момент, когда я встречу этого твоего молодого, у него еще не будет хорошего диплома. А если я за него выйду, а он возьми – да и вылети? Что мне тогда, к нему в армию на свиданки ездить?

– А ты подцепи сразу нескольких! – нашелся Леня – Уж кто-нибудь один точно закончит!

– Ну хватит вам уже! – пришла в себя Маргарита. – Вот еще, будет Алиса со студентами заигрывать. Она взрослая, симпатичная девушка, вполне может претендовать на кого-нибудь уже нашедшего себя в этой жизни.

Боже мой, почему мне досталась сестра почти без чувства юмора?

В этот момент любимым родственникам пришлось прерваться, чтобы помочь маме собрать грязные тарелки и принести с кухни горячие закуски. Воспользовавшись переменой блюд, я улизнула из-за стола, тем самым сделав бессмысленным дальнейшее обсуждение моей личной жизни.

Дело было даже не в желании избежать нотаций – к ним я давно привыкла. Просто пришло в голову, что совершенно необязательно ждать, пока закончится праздник, и тратить время на дорогу, если Интернетом прекрасно можно воспользоваться и здесь. Я достала злополучный телефон убийцы и открыла в Интернете поисковую страницу. Затем пробила каждый незнакомый номер из «Исходящих» через поисковик.

Отличный улов! Из семи номеров удалось обнаружить целых шесть! Первые два телефона принадлежали крупным компаниям, занимающимся экспертизой и оценкой антиквариата. Третий нашелся на форуме любителей старины, в разделе «Объявления», где его владелец предлагал свои услуги в качестве эксперта и оценщика.

Как интересно. Получается, преступник в перерывах между убийствами и погонями приторговывает антиквариатом. Или, может быть, убивает и спасается бегством в перерывах между торговлей антиквариатом? Второе вероятнее: будь убийца профессионалом, лежать бы мне сейчас рядом с Лаптевым, как и подобает верной, пусть и бывшей, супруге.

Следующий номер нашелся еще быстрее: заказ железнодорожных билетов, доставка курьером. Сами цифры выведены крупно прямо на главной странице сайта.

Больше всего времени пришлось потратить на телефон с иногородним кодом. Просто по номеру не находилось ничего. В итоге я решила сначала найти, какому городу принадлежит код, а потом уже пробить телефон. Справочников по телефонным кодам в Интернете хоть отбавляй, выяснить, что телефон, на который звонил убийца, находится в Костроме, заняло не больше пары минут. Дальнейшие поиски хоть немного и затянулись, но вывели меня в итоге на некий «неофициальный сайт Костромской области», где обнаружился список государственных организаций города Костромы. А уже в этом списке, как яйцо в утке, нашелся и сам искомый номер, который принадлежал организации с названием «Архивохранилище Госархива Костромской области». Неудивительно, что я не нашла номер сразу: государственные организации в рекламе не нуждаются, а потому свои телефоны на первых страницах сайтов не вывешивают.

В целом же картинка складывалась довольно-таки стройная: торговцы антиквариатом, древний город Кострома, госархив – хранилище всяких старинных документов и железнодорожные билеты. Значит, незнакомец предпочитает добираться в Кострому поездом. Вполне разумный выбор.

Стройную картинку несколько подпортил последний номер. Он принадлежал радиостанции с дурацким названием «Свобода Звука», вещающей на длинных волнах, а потому совершенно мне не известной. Даже само словосочетание «длинные волны» ассоциировалось у меня исключительно со старинными радиоприемниками, которые нужно было втыкать в специальную розетку для радио.

Связать между собой «длинные волны» и гипотетический антиквариат как-то не получалось. Может быть, преступник хотел дать на радио объявление о продаже? Бред какой-то. Гораздо вероятнее, что там у него засел какой-нибудь сообщник.

Эта простая мысль так меня поразила, что я даже вскочила со стула. Ну конечно! Нет же такого закона, который запрещает соучастникам преступлений работать на радио или даже на телевидении! Надо уточнить у Риты. А еще надо обязательно наведаться на эту радиостанцию, благо на сайте указан и адрес. Пожалуй, не буду откладывать в долгий ящик: поеду сегодня же, по окончании застолья. Работать там по случаю праздника вряд ли кто-то будет, но хоть покручусь вокруг, разведаю что к чему.

Окрыленная этой замечательной перспективой, я выключила компьютер, спрятала поглубже в сумочку мобильник и отправилась обратно к родне, – меня уже дожидались восхитительные рулетики из свинины с сыром и ананасами.

* * *

После того как мы всем семейством отдали должное горячему, наступил момент торжественного выноса Его Величества Торта. Естественно, что с маминым талантом к готовке покупные торты мы дружно презирали. Каждый торт, рожденный ее бурной фантазией к очередному празднику, был уникален, ни на что не похож и восхитителен.

В этот раз нашему взору предстал пышный нежно-кремовый красавец, украшенный клубникой, бананами и взбитыми сливками (естественно, не из баллончика, а самыми настоящими, взбитыми в блендере). Увидев этот торт, Петя побледнел и снова горько разревелся. С его стороны это было стратегической ошибкой. Не напомни он всем присутствующим так явно о наказании, мама могла бы и забыть. Теперь же запланированную воспитательную акцию ничто не могло остановить.

Игнорируя умоляющий взгляд Маргариты, мама демонстративно унесла Петину тарелку на кухню. Плач перешел в ультразвук, у всех присутствующих заложило уши. Я подивилась терпению Маргариты. Кажется, ни я, ни Леня не были такими противными в этом возрасте. Или все-таки были? Папа и Леня опять вынесли рыдающего Петю и заперли в той же комнате.

На этот раз он угомонился быстрее, чем в прошлый. Мама по этому поводу даже намекнула Рите, что с ребенком надо обращаться строже, и пообещала завернуть с собой несколько кусочков торта для страдальца.

Прекрасный торт, как и все прекрасное в этом мире, быстро подошел к концу. Сыто отдуваясь, мы вылезли из-за стола. Умеют все-таки мои родители накормить так, что потом неделю думать о еде противно.

На часах было почти семь, а родственники не собирались расходиться. А, ну точно: завтра же выходной – значит, сегодня вечером будет семейный просмотр какой-нибудь старой комедии, совместное пение караоке и очередная порция нравоучений от всей семьи.

– Мам, пап, спасибо. Стол был просто невероятным, но мне надо ехать.

– Точно не хочешь остаться? – огорченно спросил папа. – Мы собираемся смотреть «Самая обаятельная и привлекательная», а еще мама купила новый диск с караоке.

– Нет, извини, никак не могу. Меня ждут.

– Подарок не забудь.

– Да, конечно. – Я открыла дверь в комнату, чтобы выпустить Петю и заодно забрать свое платье. Представшая нашему с папой взору картина исторгла из меня радостный клич, а из папы – горестный вопль.

На полу сидел Петя и с робкой радостной улыбкой вырезал из подаренного платья последнюю улитку.

Остальным улиткам парень со свойственной ему хозяйственностью уже нашел применение. В две или три из них Петя высморкался. Несколько штук оказалось пришито к дивану, а еще три наклеено на шкаф. Захотелось прямо расцеловать этого чудесного ребенка, который своим героизмом спас меня от необходимости приезжать на дальнейшие семейные торжества в сиреневом мешке.

Поднялся страшный гам. Мама и Маргарита хором распекали проказника, Петя хныкал, папа с Леней пытались засунуть улиток обратно в платье, словно ожидали, что те чудесным образом прирастут обратно…

Я решила, что это лучший момент для того, чтобы избавить родственников от своего присутствия:

– Всем пока!

Конечно, на мои слова никто не обратил внимания. Посчитав свой долг перед семьей выполненным, я вышла и аккуратно прикрыла за собой дверь.

Глава 4

Сев за руль, я достала заготовленную бумажку с адресом радиостанции. Название улицы Старохорошевский проезд не зря показалось смутно знакомым. Радиостанция находилась относительно недалеко от моего дома, между «Октябрьским полем» и «Полежаевской».

Это открытие так воодушевило меня, и без того обрадованную эпизодом с улитками, что я даже напевать начала. Все складывалось на удивление удачно. Вот сейчас быстренько найду загадочного убийцу, а потом домой, отсыпаться.

Трагическая и преждевременная кончина платья придала вдохновения. Я даже тайком прихватила одну улитку с намерением тоже наклеить или нашить ее куда-нибудь, по примеру племянника.

Уверена, она чудесно будет смотреться на старой джинсовой сумке, что пылится у меня в шкафу.

Найти Старохорошевский проезд оказалось задачей нетривиальной. Я раз пять ездила туда и обратно по прилегающей улице, потом плюнула и свернула во дворы. Двадцать минут осторожных маневров вокруг хрущевок не приблизили меня к цели. Пришлось взять языка из числа аборигенов. Но и это не помогло.

Не раз замечала: обитатели нерезиновой столицы делятся на тех, кто просто не знает географию города, и тех, кто не знает, но отчаянно этого стыдится. Для второй категории граждан признаться в тайном грехе означает покрыть себя несмываемым позором. Самый строгий допрос с пристрастием не заставит их сказать простое: «Не знаю, я не местный».

Вот на такого любителя родного края мне и повезло наткнуться.

В итоге скитаний я все-таки выбралась к трехэтажному строению, похожему на бывший детский сад. Здание было безжалостно втиснуто в и без того тесный московский дворик. От окружающего мира его отделял внушающий уважение забор из железных прутьев, с будкой проходной на углу.

В будке горел свет, да и окна в самом здании светились. Выходной, между прочим. Восьмое марта. Вечер. Они что – больные, работать в такое время? Или просто забыли свет выключить? Я обошла здание кругом и вернулась к проходной. Потайных калиток не встретилось, значит, попасть внутрь можно только этим путем.

Скорее, для очистки совести я взялась за ручку двери и толкнула ее. Она неожиданно мягко, без скрипа, подалась. Я заглянула внутрь, судорожно пытаясь придумать, что скажу охраннику, который наверняка где-нибудь рядом.

О-ля-ля, мне решительно везло. В будке было пусто, только хрипло бормотал радиоприемник в углу.

Честное слово, я не собиралась заходить! У меня не было никакого плана, я всего лишь хотела предварительно разведать диспозицию, чтобы завтра пробраться внутрь с заготовленной ложью и разыскать сообщника убийцы. Как надо вычислять сообщника и чем он отличается от обычных людей, я представляла очень смутно, но наделась, что негодяй хоть чем-нибудь да выдаст себя.

Я не собиралась заходить. Но будка была пуста, и до здания, в котором предположительно укрылся искомый негодяй, оставалось всего шагов десять.

Аргумент «хотя бы рассмотрю здание поближе» заглушил остатки осторожности. Пригибаясь, словно под артобстрелом, я рванула ко входу.

Желанная дверь была совсем рядом – я уже поставила ногу на первую ступеньку крыльца, и тут…

И тут вежливый, требовательный голос над правым плечом спросил:

– Девушка, вам чем-нибудь помочь?

Когда слышишь выражения вроде «внутри у него все похолодело», кажется, что это не более чем метафора. А вот у меня в этот миг и правда в желудке похолодело. Заморозилось. Обледенело, смерзлось в сосульку и еще крутиться начало. Ужасное ощущение.

За спиной стоял человек средних лет в форме охранника. Лицо его изображало профессиональное дружелюбие, смешанное с подозрительностью. Черт! Где он прятался? И как теперь выкручиваться?

– Девушка, пройдемте, – изрек блюститель безопасности, указывая на свою будку. Казенная фраза будила смутные подозрения о принадлежности произнесшего ее человека к полиции.

Подавив малодушную мысль дать драпака и фальшиво улыбаясь, я пошла за местным цербером. Сейчас он спросит: «Вы к кому?» – и я буду судорожно блеять, выдумывая какое-нибудь несуществующее агентство и перевирая адрес, а он начнет с пристрастием допрашивать, какого рожна мне потребовалось в агентстве в восемь вечера восьмого марта, потом возьмет под локоток и поведет к выходу. Хорошо, если паспорт не спросит.

– Вы на шоу?

Боже, мне захотелось расцеловать этого замечательного охранника за неожиданную помощь!

– Да. Конечно! Я на шоу!

– Опаздываете. Остальные уже в студии. Подождите, я ваши данные запишу.

Мы направились к будке. Что, вот так все просто? Запишет данные и пустит внутрь?

Невероятно, но факт: переписал номер паспорта, выдал пропуск и отпустил. Получив визу, я почувствовала себя гораздо увереннее. Нет, все-таки хорошая была идея поехать сюда сразу, не дожидаясь утра.

Небольшая табличка «Телерадиоцентр «Новый мир» у входа. Я и не слышала о таком. Целый телецентр! А на вид – обычное офисное здание.

Внутри оказалось неожиданно светло, как будто сейчас не восемь вечера, а самый разгар рабочего дня. Мимо, цокая каблучками, пробежала молоденькая девушка с охапкой распечатанных листов, представительный мужчина с дипломатом сдал ключ бабушке-вахтерше и направился к выходу. Я более-менее успокоилась и начала разглядывать пространство холла.

Похоже, это здание оккупировали исключительно разнообразные СМИ: были тут и редакции газет, и загадочное «медиаагентство», и даже какая-то телевизионная студия.

Нашлась среди вывесок и одна с уже известным мне логотипом радиостанции «Свобода Звука». Логотип этот, надо сказать, достаточно узнаваем. Представьте себе нечто среднее между открытым ртом и кардиограммой, и вы поймете, что я имею в виду. Посмотрев на чудо абстрактного искусства, я решила, что художник собирался изобразить «длинные волны».

На одной из стен висел список расположенных в здании организаций с телефонами и номерами комнат. Увы, только я хотела повнимательнее рассмотреть его, как меня за локоть тронула бабушка – божий одуванчик.

– Охранник сказал, вы на шоу. Съемки во второй студии. Пойдемте, я вас провожу.

Пришлось пойти, чтобы не разрушать созданную из ничего легенду. Мы поднялись по какой-то лестнице, пересекли коридор, повернули направо, потом налево, снова спустились и пару минут шли в полутьме. Удивительно: откуда в небольшом с виду здании столько коридоров? Конечным пунктом экскурсии стали широкие двери в тупом отростке коридора. Надпись, распечатанная на обычном листе офисной бумаги и демократично приклеенная к дверям скотчем, гласила: «Студия № 2». Старушка прижала палец к губам, тихонько приоткрыла двустворчатую дверь, заглянула внутрь, потом кивнула. Под ее доброжелательным взглядом мне не оставалось ничего другого, кроме как войти.

Сразу за дверью начиналась высокая дощатая лестница, круто уходящая вверх. Пришлось подняться. Ступеньки привели меня в последний ряд зрительской трибуны. Чтобы не маячить и не привлекать к себе излишнего внимания, я быстро присела на ближайшее свободное место и осмотрелась.

Студия номер два подозрительно напоминала школьный актовый или спортзал. Не исключено, что в девичестве именно им студия и являлась, на это намекал высоченный потолок и огромные окна на противоположной стене, ныне плотно задрапированные черной тканью.

В центре, на круглом пятачке, под прицелом камер и софитов располагались два огромных кресла, одно канареечно-желтое, другое – ярко-алое. В канареечно-желтом кресле вальяжно развалился мордастый солидный дядя средних лет, ярко-красное оккупировала худая энергичная женщина в деловом костюме, с короткой стрижкой.

Немного в стороне за небольшим столом сидели еще четыре человека: молодой парень с дреддами, существо неопределенного пола в мешковатой одежде с короткой стрижкой, накачанным торсом и бюстом, дама бальзаковского возраста и мужчина средних лет в очках. На первом плане с микрофоном наизготовку ведущий – плотный лысоватый мужичок с тараканьими усиками и манерами бывшего конферансье. Вокруг пятачка поднимались амфитеатром зрительские места.

Кстати, зрителей не сказать, чтобы очень много: полностью заняты только первые два ряда. Оно и понятно – Восьмое марта все-таки и канал какой-то захудалый.

Женщина с нажимом вещала в микрофон:

– …это все признак слабости. Они, – тут ее палец требовательно впился в мужчину на соседнем кресле, – просто боятся. Очко играет: а вдруг баба умнее окажется?

Мужчина в канареечном кресле хохотнул, всем своим видом демонстрируя полное презрение к ее словам. Ведущий тут же подскочил к нему с микрофоном:

– Вы хотите возразить своему оппоненту?

– Баба? Умнее? Смешно, даже спорить не хочу, – презрительно улыбнулся второй участник шоу.

– Отказывается спорить? – оживилась дама. – Знаете почему? Ему нечего сказать. Интеллекта не хватает.

– Ну послушайте, какую чушь она несет. Разве можно с ней всерьез спорить? – добродушно прогудел мужик.

Тетка прямо побелела от ярости:

– Какое убожество: переходить на личности и оскорблять собеседника.

– Не кричите, дамочка, у меня от вас ухо заболело.

Прежде чем диалог окончательно скатился в безобразную свару, ведущий поднес к лицу микрофон и произнес в камеру:

– Брейк! На этой веселой ноте мы завершаем первый раунд схватки нашего шоу «Кто кого?». Как видите, дорогие зрители, страсти кипят нешуточные, в ход идут самые разные полемические приемы, но кто победит – решать вам. Если вы считаете, что прав Григорий, – он сделал широкий жест в сторону мужчины, – отправьте СМС на короткий номер одинадцать ноль ноль. Если поддерживаете Аллу, – последовал аналогичный жест в сторону женщины, – отправляйте СМС на короткий номер двадцать два ноль ноль. Напоминаю, что победит тот участник, который наберет большее количество голосов. А сейчас… – ведущий сделал небольшую паузу и набрал воздуха в легкие, – РЕКЛАМА!

Я внутренне подобралась, готовясь услышать про чудесные прокладки и живой йогурт, но, конечно же, никакой рекламы не последовало. Вместо этого ведущий вытер выступивший на лбу пот, сделал два шага вправо, махнул рукой и снова заговорил:

– И мы снова с вами, дорогие телезрители. Напоминаю, что вы смотрите ток-шоу «Кто кого?». Тема нашей сегодняшней передачи: «Женщина, где твое место?». Григорий придерживается традиционных патриархальных взглядов и считает, что роль женщины – это роль жены и матери. Алла считает, что мужчины боятся женского превосходства и поэтому пытаются загнать женщин в кухонное рабство. Давайте послушаем мнение наших экспертов.

Он подошел дреддастому пареньку и протянул ему микрофон:

– Дорогие зрители, это Косяк – один из солистов известной поп-группы «Кот-баян». Что вы думаете по поводу первого раунда наших гостей?

– Ну, эта… – Парень перекатил жевательную резинку из правого угла рта в левый. – Телки, эта… они разные бывают. Бывают даже очень ничего такие, нормальные….

– Спасибо, – не дал ему развить эту оригинальную мысль ведущий. – Выслушаем мнение психолога и сексопатолога Ивана Пантелейченко! – С этими словами он ловко переместился к мужчине средних лет.

– Понимаете, – дядечка поправил очки и, похоже, приготовился к многочасовой лекции, – вопрос взаимоотношения полов очень сложен. Тут нужно учитывать множество аспектов жизни, таких, как личные взаимоотношения, бытовые, финансовые вопросы, сексуальные предпочтения. Каждый конкретный случай требует индивидуального подхода и рассмотрения, и мы не можем… – Он прервался, чтобы набрать воздуха в легкие. Ведущий не преминул воспользоваться этой возможностью.

– Спасибо! Итак, подошло время второго раунда. Напоминаю, что всем зрителям, согласным с Аллой, надлежит отправлять СМС на короткий номер двадцать два ноль ноль, а зрителям, согласным с Григорием…

Слушать дальше совершенно не хотелось. Во-первых, не за тем я сюда пришла, во-вторых – просто противно. Надеюсь, вахтерша, которая меня сюда привела, не имеет обыкновения караулить решивших прогуляться зрителей. Я тихонечко сползла с кресла и прокралась к выходу.

Оставался вопрос: куда идти и что делать дальше? Список организаций мне посмотреть не дали, планировка здания совершенно неизвестна. С другой стороны, центр не такой уж огромный, при желании можно будет обойти его целиком или спросить у кого-нибудь. С этой мыслью я двинулась по коридору, приглядываясь и прислушиваясь.

Большая часть комнат была заперта ввиду выходного дня и позднего времени. Но кое-где слышались шаги, голоса и виднелись полоски света из-под закрытых дверей. Я шла по коридору, читая висящие возле многих дверей таблички с названиями располагающихся там организаций. Редакции, студии, фонды. Ни одной радиостанции, увы.

Свернув в очередной раз за угол, я чуть не налетела на высокого блондинистого мужчину средних лет, одетого в пиджачную пару и белые кроссовки.

– Извините, – сказала я, намереваясь двинуться дальше своей дорогой. Не тут-то было. Увидев меня, незнакомец явно оживился.

– Ничего, ничего, – провозгласил он, странно улыбаясь. – Именно вас-то мне и надо! – с этими словами мужчина бесцеремонно схватил меня за руку и куда-то повлек.

Наглость его поведения, с одной стороны, несколько ошарашила, а с другой – настолько напомнила обычную манеру поведения Лаптева, что я даже не нашла в себе сил сопротивляться.

– Девушка, это очень важно, поверьте мне. Дело наикрайнейшей срочности, и только вы можете нам помочь! Никто, кроме вас, поверьте мне, я проверял, – трещал эксцентричный незнакомец без умолку, видимо, чтобы я не опомнилась и не попыталась скрыться.

У него получилось, опомниться я действительно не успела. Мужчина подтащил меня к очередной двери и резким движением распахнул ее.

– Входите! – рубанул он, разжимая наконец свои цепкие пальцы.

В помещении было накурено и душно. Большую часть комнаты занимал огромный письменный стол, заваленный бумагами, какими-то макетами, фотографиями чего-то непонятного и прочим хламом. За столом обнаружился еще один человек. Как раз в момент моего появления он тушил сигарету в пластиковом стаканчике из-под кофе.

– Вот! Привел! – Первый мужчина влетел в кабинет следом за мной и захлопнул дверь. Его сидящий за столом коллега блеснул на меня огромными очками в тонкой оправе, взял со стола большую черно-белую фотографию и показал мне:

– Что вы видите на этом снимке?

– Э-эм… – Я присмотрелась повнимательнее, не зная, что ответить. Снимок был отвратительного качества и не в фокусе. – Мне кажется, что это – мартышка, просто снятая не в фокусе. А сзади нее то ли бочка, то ли огромная кастрюля.

– Вот видишь! – заорал с восторгом в голосе тот, что сидел за столом, вскочив и размахивая фотографией. – Я же тебе говорил, что любой нормальный человек увидит здесь просто мартышку! И не надо действовать мне на мозг своими гуманоидами, мне знаешь, сколько этих гуманоидов каждый день приносят, а теперь и ты, Брут, туда же!

Второй мужчина, который тащил меня сюда, от этих слов сразу же сник и стал даже как будто ниже ростом.

– Ну, Иван Палыч, – загундосил он таким голосом, словно оправдывался, – один человек – это еще не показатель… Выборка не репрезентативная. А наша аудитория – это ж совсем другое дело…

– Может, и другое, – с авторитетным видом воздел палец к небу Иван Палыч, – но ты говорил: будет такой снимок, что всякий скажет – гуманоид. А тут у тебя не то что гуманоид, тут у тебя ху… – Он осекся и покосился в мою сторону. – …хуже. Халтура, в общем, у тебя тут, и все!

Все это занимательно и забавно, но надо вспомнить про мою основную миссию:

– Простите, господа. Я помогла вам, теперь вы помогите мне. Где находится радиостанция «Свобода Звука»?

Как ни странно, подействовало. Двое отвлеклись от обсуждения снимка, вспомнили о моем присутствии и озадаченно переглянулись. Выдержав мхатовскую паузу, Иван Палыч почесал затылок:

– Вам, девушка, определенно в подвал. Радийщики все в подвале сидят. Спасибо за помощь. Володя, проводи!

Притащивший меня сюда высокий дядька, оказавшийся Володей, галантно, с полупоклоном, раскрыл передо мной дверь, вышел и махнул рукой вправо. На этом его «проводи» заканчивалось, потому что он снова исчез в недрах комнаты.

Дверь захлопнулась, и я увидела аккуратно прибитую к ней гвоздями вывеску: «Редакция газеты «Вестник уфологии».

Пройдя вправо метров пять, я обнаружила лестницу. Уфологи не соврали, двумя пролетами ниже действительно находилась железная дверь с указателем «Радиоцентр». И она была не заперта.

За дверью начинался длинный коридор, проходящий, похоже, из одного конца здания в другой. Как интересно: наверху у них целый лабиринт, а в подвале, где сам бог велел строить запутанные казематы, – просто прямой коридорчик.

Оставалась одна проблема. За время своих блужданий я совершенно не подумала о том, что буду делать, когда найду искомое. Не доставать же первого встречного вопросами вроде: «А нет ли у вас тут убийцы моего мужа? Да, да – того самого, который бензоколонку взорвал». Такой прямоты никто не оценит. В лучшем случае – пошлют, а что будет в худшем, даже подумать страшно.

Однако ноги уже несли меня по коридору к двери со знакомым логотипом. На секунду я замерла в нерешительности, не зная, что делать. Ладно, если уж я сюда пришла, значит, что-то делать надо. Зайду, поздороваюсь, а там по обстановке… Моя азартная жилка, та самая, благодаря которой я когда-то ввязалась в козлиную историю и сошлась с Лаптевым, толкала на подвиги. Может, там и вовсе никого нет. Если что – скажу, что искала «Вестник уфологии». С этой мыслью я потянула за ручку.

– Здравствуйте, – сказала я и заглянула внутрь.

Внутри было темно и пусто. Точнее, не совсем темно – в дальней стене имелось окно, через которое в комнату проникал приглушенный свет. Окно, правда, вело не на улицу, а в другую комнату.

В комнате за окном виднелся стол, на котором стояли большие студийные микрофоны, лежали наушники и, кажется, даже располагался компьютер. За столом сидели двое и о чем-то разговаривали, но слышно мне ничего не было. В «моей» комнате тоже был стол с микрофоном и каким-то пультом: куча кнопочек, ручечек, крутилочек, переключателей. Выглядел он как панель управления космическим кораблем из фантастического фильма. Сходства добавлял еще и тускло светящийся монитор с мерцающими на нем звездочками.

Нет, не надо шуток про блондинок! Интеллекта, чтобы понять, что я попала в радиостудию, мне хватило.

Я решила подойти поближе, чтобы рассмотреть, что же там происходит в соседней комнате, благо ее обитатели меня не заметили. Но подойти не получилось: сделав шаг вперед, я запнулась за какой-то провод, не удержала равновесия и больно ударилась коленкой о край стола с пультом. В падении я задела на нем какой-то переключатель, и в комнате раздались голоса.

– Слушай, Крыс, – произнес первый голос, низкий и хриплый, с легким кавказским акцентом, – ты, наверное, сам плохо понимаешь, куда влип. Бензоколонки – это только начало, дальше будет хуже.

Обладатель голоса говорил с нажимом, уверенно, как хозяин положения.

Услыхав про бензоколонку, я замерла и насторожилась. Сердце в груди екнуло, заколотилось сильнее. Не бывает такого везения! Совершенно наобум влезть в какое-то здание, руководствуясь только найденным в мобильнике телефонным номером, и сразу попасть на преступника?! Я не могла поверить своей удаче. Интересно, который из них хриплый? Как плохо видно через это дымчатое стекло…

– Мы теперь с тобой крепко повязаны, попробуешь соскочить – увидишь, что будет, понял? Ладно, к делу. Справился ты кое-как. Сам знаешь. Теперь я тебе объясню, что делать дальше. Я тебе объясню, а ты послушаешь и сделаешь, понял?

– Да куда уж не понять-то… – Второй голос прозвучал с вызовом. – Только и ты не забывай: я с тобой тоже не за «спасибо» работаю. Не забудь, что ты мне обещал.

Мне наконец удалось устроиться так, чтобы более-менее рассмотреть людей в комнате. В чертах того из них, что сидел справа, проглядывало что-то кавказское. Наверное, он и был обладателем хриплого голоса. Возраст определить сложно, из-за седины в темных курчавых волосах и усах кажется, что ему не меньше сорока, но лицо гладкое, без морщин. Его собеседник оказался заметно моложе, плотнее и шире в кости, с короткой стрижкой и круглым недобрым лицом. Абсолютно славянский тип внешности, разве что волосы темные. Рассмотреть сквозь стекло и при таком освещении детали я не смогла, а подойти ближе к окну не решалась из страха быть замеченной.

– Не боись, – хмыкнул хриплый, – не забуду. Значит, так: передашь письмо. Если откажутся, убьешь девчонку. Понял? И не забудь про пластит – он нам еще пригодится.

– Взрывать будем? – осторожно поинтересовался второй голос.

– Может, и взрывать. Только выбрать надо, что именно, и выбирать будешь не ты. Может, торговый центр, может, школу, может, еще что. Что скажут, понял? За взрывчаткой поедешь к Шамилю, деньги ему уже передали.

Тут мне стало по-настоящему страшно. Как-то резко пришло осознание, что все это не игрушки. Я вляпалась во что-то очень нехорошее. У них заложник – какая-то девушка, которую они собираются убить. И еще они собираются взрывать торговый центр с живыми людьми или, хуже того, школу с детьми! Лаптев, Лаптев, во что же ты влез?!

А вдруг им что-то понадобится в соседней комнате? Нет, лучше делать ноги, пока не поздно. Если они поймут, что я слышала их разговор, – убьют и не поморщатся. Я начала отступление в направлении двери.

– Связь держим через Равиля, понял? – наставлял в это время хриплый подельника.

– Понял, понял. А дурь?

– Дурь будет завтра… Подожди! Ты ничего не слышишь?

Я замерла, постаралась даже не дышать. Господи, как он меня услышал? Неужели микрофон работает в обе стороны?!

– Здесь кто-то есть. Нас подслушивают. Обыщи комнату!

Дожидаться окончания инструктажа я не стала, пулей вылетев из злополучной комнаты. Увы, коридор был прямым как стрела и голым, как убежденный нудист. Ни шкафа, ни даже принтера, за которым можно было бы спрятаться. Я бросилась бежать по коридору. Кажется, за спиной уже открылась дверь, а до лестницы наверх оставалось больше двадцати метров…

В панике рванула на себя ручку первой попавшейся двери. О чудо – комната не была заперта. Я вломилась внутрь, захлопнула дверь, прижалась к ней, пытаясь отдышаться и унять сердцебиение.

– Ты опоздала на сорок минут. Расскажешь, что стояла в пробке? – Резкий мужской голос заставил меня подпрыгнуть на месте и затравленно оглядеться.

Глава 5

Прямо передо мной оказался очередной, уже не помню какой по счету за сегодня, стол, с очередным человеком за ним. Этот экземпляр (человек, а не стол) оказался сухим, жилистым, похожим на взведенную пружину. Стриженные под машинку волосы, сильные залысины и резкие черты лица только усиливали впечатление. Смотрел он на меня со смесью брезгливости и легкой отеческой укоризны.

– Ну, давай, давай, что ты телишься?

Я набрала в грудь воздуха, чтобы что-нибудь ответить наглецу, но открыть рот не успела.

– Ну что ты тут дышишь, ты на собеседование пришла или на курсы лечебного дыхания? Возраст? Имя? Фамилия?

– Соболева Алиса. Двадцать семь лет. – Его вопросы прозвучали так резко и требовательно, что не ответить было просто невозможно.

– Отлично. Образование? Специальность?

– Московский государственный университет культуры, факультет графического дизайна.

– Отлично! И зачем ты с такой профессией приперлась на радио? Сайтики малевать мозгов не хватает? Впрочем, не важно – дело хозяйское. Так и будешь стоять?

Это уже переходило всякие границы. Кто он вообще такой, этот мужик, чтобы вести себя подобным образом?

Если вначале у меня еще было намерение указать собеседнику на произошедшее недоразумение, то теперь оно полностью испарилось. Вместо него возник нездоровый азарт. Если уж все сегодня идет черт знает как, то пусть эта беседа станет достойным завершением безумного дня. Я опустилась на жесткий стул и посмотрела прямо в глаза хаму.

– Хочу попробовать себя в новом деле. – Я постаралась изобразить самую холодную улыбку, на какую только была способна. Однако этого дядьку так просто было не прошибить.

– Пошла бы шпалоукладчицей.

– Боюсь, у меня недостаточная квалификация. Не возьмут, – ядовито посетовала я. – На радио любой дурак сможет, а шпалоукладчицей думать надо.

Тип за столом явно обрадовался ответному хамству:

– Великолепно. А как называется столица Непала?

Нет, он точно ненормальный. И я тоже, раз до сих пор продолжаю этот разговор.

– Непальск. Или Непальбург.

– Неплохо. Допустим, Жириновский обложил матом полицейского, а тот, не разобравшись, кто перед ним, огрел его дубинкой. Твой комментарий.

– Буду носить мальчику передачи.

– Зачем? – несколько растерялся дядька.

– Думаете, Владимир Вольфович его на месте закопает? – засомневалась я. – Мне кажется, все-таки будет тюрьма, суд.

– Нахрена ему в тюрьме твои передачи?

– Все-таки утешение. Страна должна помнить своих героев. Может, получится эксклюзивное интервью взять. – Я уже вошла в раж и более-менее понимала, чего хочет мой собеседник.

– Хорошо для репортера, плохо для радиоведущего. Ты замужем?

– В разводе.

– Дети есть?

– А зачем вы спрашиваете?

– С детьми не возьму. Так есть?

– Нет.

– Смотри, проверю. Что с пропиской?

– Московская.

– Плохо.

– Почему?

– Москвичи работать не умеют.

Надо сказать, что тут я уже возмутилась. Не первый раз слышу эту фразу, но каждый раз становится обидно даже не за себя, а за своих друзей и знакомых москвичей и москвичек. Не умеют работать? Ха! Да я на десять ваших примеров приведу две дюжины своих, доказывающих прямо противоположное. Самое забавное, что чаще всего эту фразу произносят сами коренные москвичи на руководящих должностях. Или владельцы собственного бизнеса. Кстати, надо проверить:

– А вы сами из какого Выдропужска?

– Я – исключение, – отрезал этот изумительный тип. – А ты ведешься на провокации. Это хорошо.

– Хорошо? – изумилась я.

– У тебя со слухом проблемы? Да, хорошо. Продолжим. Даю пять секунд. Придумай название для передачи о пидорасах. Время пошло.

– «Любовь и голуби», – предложила я с некоторым сомнением. – Или «Голубой вагон».

Дядька прищурился:

– Почему? А, ладно, сойдет. – Он протянул мне распечатку с текстом: – Читай вслух, с выражением.

«Вице-президент польского общества агропромышленников Кшиштов Бжезинский обнародовал коммюнике, в котором выразил солидарность идеям плюрализма и гласности, а также строго осудил использование производных ацилгидразона и поливинил-бутираля в производстве электрофотополупроводниковой бумаги для нужд автоматизации шарикоподшипникового хозяйства…»

На этом текст не заканчивался, мне пришлось зачитать еще примерно полстраницы бессмысленной писанины в таком же стиле. Не знаю, насколько четко и с выражением у меня получилось, но к концу чтения лицо моего собеседника изрядно вытянулось. Он не ожидал, что я смогу продраться через его белиберду так далеко. Надо сказать, я и сама от себя такого не ожидала.

– Достаточно. Годишься – я тебя беру.

– Куда берете?

– К себе беру, – он сунул мне листок бумаги, – пиши.

– Чего писать? – Казалось, я уже привыкла к странностям своего собеседника, но он снова умудрился выбить почву у меня из-под ног.

– «Генеральному директору ООО «Свобода Звука» Жужельскому Павлу Петровичу, то есть мне, от… как там тебя? Соболевой Алисы. Заявление. Прошу принять меня на работу на должность внештатного радиоведущего. Число. Подпись». Написала?

– А как… – начала я вопрос.

– За инструктажем подъедешь завтра к четырем дня. Привезешь паспорт, диплом. Эфиры начинаются в шесть вечера, идут до восьми, каждый день с понедельника по пятницу. Деньги – шестьсот рублей за эфир. Не будешь тупить – через месяц оформим в штат. Все, свободна.

Он сделал жест в сторону двери и выразительно посмотрел на меня, как бы спрашивая: «Ну что, так и будешь тут торчать? Тебе же все объяснили».

– До свидания, – пробормотала я и, подчиняясь его взгляду, вышла из кабинета.

Закрыв дверь, я выдохнула и прислонилась к стене, чтобы не упасть. После беседы с мерзким типом я почувствовала себя шариком, из которого выпустили воздух.

Подведем итоги: отправилась искать преступника, а нашла работу. Причем не просто работу, а великолепную работу на радио, за копейки, в паре со взбалмошным самодуром и бок о бок с маньяками-террористами, которые взрывают бензоколонки и торговые центры.

А если посмотреть на это дело с другой стороны, многие девчонки были бы сейчас счастливы оказаться на моем месте. Подумать только! Радиоведущая – это ж почти как кинозвезда, только морды не видно. Или попы, на что там у кинозвезд обычно смотрят? Я почувствовала даже смутную гордость – не каждому дано безболезненно выдержать подобное «собеседование». Наверное, я не первая девица, которую Жужельский прессовал в своем кабинете, и то, что он взял меня практически сразу, еще раз доказывает мою ценность и уникальность.

Опять же – пусть платят копейки, так ведь и работать только два часа в день. Да и не собираюсь я пока менять работу. Возьму отпуск или больничный в своей компании. А тут подворачивается уникальная возможность выследить террористов. Моего лица они не видели, значит, не ожидают подвоха. Какая удачная была идея поехать сразу на радиостанцию, не дожидаясь утра!

Голос разума пытался тихонько напомнить о благоразумии или о недавно пережитом страхе, но я его проигнорировала. Конечно, по уму, надо обратиться в полицию или даже ФСБ – кто там арабскими моджахедами обычно занимается? Но никаких доказательств, кроме собственных слов, у меня нет, и куда обращаться – я тоже не очень представляю. А вдруг у террористов будут сообщники в органах? Оборотни в погонах? Воображение тут же нарисовало безрадостную картину тихо прикопанного в ближайшем лесочке трупа. И никто не узнает, где могилка моя… Нет, этого допустить нельзя!

Утвердившись в решении продолжать самостоятельное расследование, я отправилась на поиски выхода. На этот раз плутать почти не пришлось, он оказался совсем рядом с лестницей. Вахтерша меня узнала и улыбнулась:

– Чего-то вы раненько?

– Знаете, не могу смотреть на это шоу, – искренне призналась я. – Противно.

– Вот и я не могу, – согласилась старушка. – А другим нравится.

До дома я добралась без приключений. На автомате припарковала машину, дошла до квартиры. Даже раздеться сил еще хватило. Я доползла до кровати, упала и мгновенно уснула мертвым сном.

* * *

Утро воскресенья началось так, как и должно начинаться любое утро выходного дня. Никаких будильников, никаких телефонов. Правда, благодаря вчерашнему приключению день этот для меня теперь не совсем выходной, но до четырех часов еще уйма времени. Хватит и на то, чтобы поваляться, и на то, чтобы заняться делами.

Когда лежишь в теплой постели, укутавшись мягким уютным одеялом, все перипетии прошедшего дня как-то отходят на второй план. Можно даже поверить, что ничего на самом деле не было – просто скверный сон приснился.

Ненадолго. На пару минут. Потому что вот они, ободранные ладони и коленки, вот он – лаптевский ноутбук, брошенный небрежно на кресло вслед за сумочкой. А если так, то дальше валяться смысла нет, да уже и не хочется.

Кофе и контрастный душ не только подготовили меня к новым подвигам, но и пробудили зверский аппетит. Я полезла в холодильник, предвкушая яичницу из трех яиц с помидорами и сыром.

Дверца жалобно скрипнула, открывая взгляду пустые полки. В уголочке сиротливо стояла початая банка с солеными огурцами и валялась сухая сырная корочка. С робкой надеждой я заглянула в морозилку. Пусто. И чего я удивляюсь? Сама торжественно клялась съездить за продуктами восьмого марта. И никто не виноват, что вчера мне было не до магазинов.

Сегодня тоже не до них. Но холодильник пуст, и жрать охота.

Ладно, придется быстренько добежать до ближайшего сельпо, купить пару сумок еды. А потом можно будет заняться расследованием.

Уже подходя к магазину, я услышала испуганный вскрик и обернулась. Картина, которая предстала взгляду, могла бы вселить ужас в сердце почти любой женщины. Прямо на меня, заходясь лаем, летел огромный лохматый пес, похожий на кавказскую овчарку. Впрочем, молотящий воздух со скоростью пропеллера хвост зверя позволял надеяться на благополучный исход встречи. Бестолково размахивая поводком, за собакой гналась девушка, выкрикивая на ходу:

– Малыш, стой! Малыш, ко мне! Малыш, иди сюда, кому сказала!

В последний момент, когда это чудовище уже прицелилось поставить грязные лапы на мою бежевую куртку, я успела отпрыгнуть и схватить поганца за ошейник, пресекая дальнейшие попытки обнять тетю Алису. Такая холодность не смутила Малыша, и он, от полноты нереализованных теплых чувств, начал тщательно вылизывать мне куртку и руки.

– О господи, Алиска, спасибо тебе огромное! Он прямо как с цепи сорвался, ко всем знакомым целоваться лезет. Весна у него, – пропыхтела моя подруга Леська, перехватывая ошейник.

– Жениться вам, барин, пора, – пробормотала я фразу из известного анекдота. Слюни Малыша от куртки очищались плохо, даже влажная салфетка не помогала.

– Да где я невесту ему найду? Вымахал, теленок!

Святая правда – сантиметров восемьдесят в холке будет. Матушка Малыша, злобная кавказская овчарка, согрешила с водолазом. От первой породы плод незаконной любви унаследовал размеры и дурость характера, а от второй – добродушный нрав.

– Слушай, как хорошо что я тебя встретила! – продолжала Леська. – Ты в магазин? Мне тоже туда надо, но боюсь Малыша оставлять. Постой с ним, я быстро. Он сегодня такой дурной, напугает кого-нибудь.

– Гав! – радостно подтвердил Малыш ее предположения. – Гав, гав, гав!

– Ну, Алисочка! Ну пожалуйста! Я быстро, честно-честно! – продолжала канючить Леська.

– Ладно, – сдалась я. – Только быстро, у меня мало времени.

– Спасибо, ты чудо. Слушай, а я тут на днях твоего бывшего видела…

– И как он? – небрежно спросила я, не демонстрируя охватившего меня волнения.

– Ужасно. Худой, нервный, глаза пучит. Как хорошо, что ты его бросила! Представляешь, хотел вручить Коле пакет на хранение!

– Пакет?

– Да, пакет. Всю плешь проел. Я ему говорю: «Ты не охренел ли, парень? Нам твои уголовные штучки не нужны». А он: «Это безопасно, это на всякий случай». Тайком от меня всучить пытался. Я сразу сказала: только через мой труп. Как хорошо, что ты его бросила! Ну ладно, все – я побежала. Через десять минут вернусь.

Леська Сашу не любила и имела на это две веские причины. Во-первых, ей претило его прожектерство, склонность к сомнительным авантюрам и постоянные попытки втянуть в эти авантюры всех окружающих. Во-вторых, Лаптев имел немалое влияние на ее мужа Николая, чем доводил мою подругу просто до отчаяния.

История нашей с Лесей дружбы – классическая иллюстрация к тезису о том, что противоположности притягиваются. Разумную, взвешенную, ответственную, любящую порядок Лесю интриговала моя безалаберность и легкое отношение к жизни. «Слишком легкое, легкомысленное», как любила говорить моя мама. По складу характера Леся была во многом похожа на нее, но никогда меня не осуждала, не поучала и не читала нотаций, зато могла дать дружеский совет, исполненный житейской мудрости.

Думаю, что рассказы о событиях моей непутевой жизни заменяли Леське просмотр сериалов или чтение авантюрных романов. С одной стороны, она как бы была причастна ко всему этому безобразию, с другой, происходящее нисколько не баламутило ее сонного существования.

С самого детства Леся твердо знала, что будет женой и матерью. Знала, когда выйдет замуж, когда родит первого ребенка и когда второго, и как их назовет. И главное – она прекрасно представляла себе, какими качествами должен обладать ее избранник, и целенаправленно выискивала среди парней именно такого, не тратя попусту время на случайные романы. Мягкий, покладистый, с энтузиазмом играющий вторую скрипку в дуэте, но при этом неглупый и талантливый, Николай был воплощением ее мечты. У будущего Леськиного супруга оказался лишь один недостаток – он был лучшим другом Лаптева.

Собственно Лаптев их и познакомил на свою голову. Коля в те времена ходил за Сашей хвостиком, разве что в рот не заглядывал, покорно участвовал в любых затеях и тяжело переживал излишнее увлечение сеньора Лаптева моей персоной. Короче, момент для охмурения был подходящий. Леська не преминула воспользоваться случаем. Когда Лаптев опомнился, было поздно: Николай с роли послушного оруженосца переключился на роль послушного супруга. Позже Лаптев уехал из Москвы, и Леська вздохнула с облегчением.

Однако четыре года спустя ее страдания возобновились. Прерывать общение со мной она не хотела, а где была я, там был и Саша со своими сомнительными авантюрами. Годы не изменили Николая, он все так же был готов ассистировать своему излишне энергичному приятелю в любых начинаниях, и это приводило мою уравновешенную подругу в ярость. Леська сражалась за свою семью как львица, делала все возможное, чтобы уберечь своего мужа от губительного влияния. Думаю, что для разумной и рациональной Леси Лаптев стал своеобразным символом Хаоса, злобным чудовищем, стремящимся пожрать ее маленький уютный мирок.

Да, если кто и вздохнет с облегчением при известии о Сашиной смерти, так это Леся.

Стоять и ждать подругу оказалось довольно скучно, особенно если учесть, что выбор между несколькими видами молока или кетчупа всегда был для нее занятием сложным и увлекательным, и посвятить ему она могла весьма длительное время. Кипучая энергия Малыша, с другой стороны, очень скоро начала меня утомлять, и я решила направить ее в какое-нибудь конструктивное русло, благо совсем рядом с магазином был подходящий для этого скверик. Малыш – существо добродушное, но настолько дурное и восторженное, что, прежде чем спустить его с поводка, я тщательно убедилась, что в скверике никого нет. Пусть немного побегает псина, сбросит накопившуюся энергию.

Буквально в ту же минуту, когда я расстегнула карабин поводка, в сквер влетела большая и совершенно черная ворона. Даже не влетела, а впорхнула, громко хлопая крыльями. Подняться в воздух птице мешал зажатый в когтях пакет, судя по всему, довольно увесистый, по крайней мере – по вороньим меркам.

Ворона, несущая пакет, – зрелище, прямо скажем, редкое настолько, что даже Малыш оценил необычность происходящего. Пес снова с восторгом замолотил хвостом и бросился знакомиться с неожиданной гостьей. При виде несущейся на нее мохнатой и задорно лающей псины ворона ошалела, круто развернулась прямо на середине очередного прыжка-полета и бросилась наутек.

Но не тут-то было. Из-за тяжелого пакета вспорхнуть или развить нормальную скорость птица не могла, а бросить груз ей не позволила жадность. Малыш очень быстро нагнал беглянку и с громким лаем стал скакать вокруг нее, восхищаясь птичьей самоотверженностью. Ворона же восторгов Малыша не разделяла и тянула свою ношу дальше с завидным упорством.

Я стояла и не знала, что делать: гнаться за птицей – глупо. Хоть и тяжелогруженая, но скачет она все равно быстрее, чем я бегаю. Пытаться приказать что-то Малышу – дохлый номер. Если и услышит, то не обратит внимания. В минуты бурной радости происходящее вокруг его совершенно не интересует.

Тут на сцене появился еще один персонаж разыгравшейся драмы. В сквер вбежала запыхавшаяся тетка средних лет. «Держи, держи ее! Уйдет же, гадина!» – кричала тетка. Ее появление объясняло, где ворона взяла свою ношу. И правда, не в магазине же купила.

Тем временем Малыш перешел к активным действиям. Восторг по поводу нелепых вороньих прыжков у пса прошел, и он решил поинтересоваться, что же такого ценного лежит у нее в мешке. Атакуя и перекрывая птице пути к отступлению, Малыш очень быстро загнал беглянку к заборчику, перемахнуть через который вороне оказалось не под силу, а протиснуться между прутьями не позволял толстый пакет. Но расставаться с добычей воровка не пожелала, даже будучи загнанной в угол. Широко расставив лапы, растопырив крылья и отчаянно каркая, ворона встала на защиту честно украденного имущества. Малыш по своему щенячьему опыту помнил, как больно бывает получить острым клювом по носу, поэтому тоже не спешил атаковать.

Я не стала ждать, чем закончится противостояние воли. Не дай бог птице взбредет в голову защитить свое добро любой ценой. Выклюет Малышу глаз – Леська меня тогда не простит. Бросаться грудью между сторонами конфликта я не решилась из опасения получить сразу от обоих. Вместо этого схватила воткнутую в сугроб пустую пивную бутылку и метнула ее в крылатую бестию.

Кувыркаясь в воздухе, бутылка прошла над самой вороной, звякнула о забор и снова воткнулась в оплывший весенний сугроб. Птица оценила, как радикально меняется соотношение сил. Если отогнать восторженного, но добродушного пса она еще могла, то сладить с нами двумя шансов практически не было.

С явным сожалением птица вспорхнула на ветку ближайшего дерева, оставив пакет валяться на земле. Оказавшись вне нашей с Малышом досягаемости, наглая гадина что-то заорала нам на своем вороньем языке. Наверное, матом. Я подошла к ближайшей куче снега, отковыряла из нее ледышку покрупнее и сделала еще одну попытку попасть по живой мишени. Увы, тщетно.

Причитая и охая, к полю битвы подоспела потерпевшая.

– Ой, спасибо, девочки, – заголосила она, подбирая пакет и проверяя, все ли в нем на месте. – Как вы меня выручили, самой бы мне ее ни за что не догнать!

Слышать слова благодарности было приятно, только немного обидно за Малыша: он-то всю жизнь был мальчиком.

– Пожалуйста, – вежливо ответила я. – А как ваш пакет вообще у вороны оказался?

– Иду я из магазина, а эти твари там, на дорожке, целую банду сколотили. Одна мне на голову как скакнет, шапку когтями схватила. Я вся испугалась, рукой отмахнулась и пакет выронила! А тут вторая подскочила – хвать пакет и потащила! Организовали, понимаешь, бизнес! Уууу, рэкетиры! – Тетка погрозила кулаком сидящей на ветке птице.

– Кар! – не осталась в долгу ворона.

– Ну надо же. – Я с невольным уважением посмотрела на виновницу переполоха. – Всегда знала, что вороны умные, но чтобы настолько?

– Кар! – еще раз подтвердила мое мнение птица и, шумно хлопая крыльями, снялась с дерева.

Запиликал мобильник в кармане. На экранчике значилось «Леся». Совсем про нее забыла.

– Привет, вы где?

– Здесь рядом, в скверике. Решила дать Малышу побегать. Сейчас буду!

Точно, я же собиралась выяснить, что за пакет Саша пытался вручить Николаю на сохранение. Очень подозрительно звучит все это в свете последних событий. Жаль, что Леся так резко воспротивилась. В пакете наверняка было что-то проливающее свет на таинственное убийство. Какое-нибудь письмо с роковыми словами: «В случае моей смерти прошу винить господина Х…» Или миллион долларов, упакованный в серый чемоданчик? Или… мое воображение опять разгулялось. Так, надо поскорее выяснить, как выглядел этот пакет.

Оставив тетку, я вернулась обратно к магазину. Леська уже стояла у дверей, довольная и нагруженная пакетами.

– Это тебе. – Она протянула большую шоколадку. – За помощь с Малышом.

– Да не надо, – попыталась отказаться я.

– Надо. Бери, бери. Мне все равно нельзя, я на диете.

– Ну ладно, дома съем. Так что там с Лаптевым?

– А что с ним еще?

– Ну, ты говорила, что он пытался оставить пакет.

– Пытался. Но я насмерть встала. Помнишь, как в прошлый раз он так же у нас щенка оставил на недельку?

Я хихикнула.

Щенок являлся побочным дивидендом от одной из многочисленных Сашиных афер. Предвидя мою реакцию, Лаптев благоразумно не стал приносить его к нам в квартиру, а сразу сплавил щеночка своему другу Коле, под предлогом «возьми подержать на недельку, очень надо». «Неделька» превратилась в две, потом в месяц… Потом Саша уехал за границу, потом заболел…

Когда Леся опомнилась, было поздно. Выбросить живое существо на улицу или тем более усыпить она не могла – мешала врожденная ответственность, а хозяев, мечтающих о пятимесячном прожорливом метисе, в округе не нашлось. В итоге Малыша пришлось оставить, хотя в изначальном Леськином жизненном плане собака не фигурировала.

– Я так и сказала Николаю: или пакет, или я. От этой образины, – она сердито дернула поводок, – одни неприятности, а уж от пакета…

– Так то щенок, а то пакет. Что может плохого от пакета случиться? А так я бы знала, что он затеял.

Язык мой – враг мой. Услышав в моих словах какую-то недосказанность, Леська сразу насторожилась:

– А что, позвонить ему да спросить не судьба?

– Да понимаешь, трубку, гад, не берет. А я волнуюсь… – Посвящать подругу в подробности вчерашнего дня мне совершенно не хотелось. – А когда он пакет всучить пытался?

– Неделю назад. Говорил, что улетает во Францию на шесть дней, просил подержать до восьмого марта. Обещал подарок из Франции. Пусть подавится своими подарками!

– А что в пакете было? – Впервые в жизни мне захотелось огреть Леську чем-нибудь тяжелым. Слушать, как она ругает мертвого Сашу, было неприятно.

– Честно? Понятия не имею.

Блин! Ну не дура ли?! У нее такая возможность была, а она…

– А как он выглядел?

Леська на минуту задумалась.

– Ну, такой пакет… – неуверенно протянула она. – Даже не пакет, а конверт. Такой, как для заказных писем, из плотной бумаги.

– А размера какого?

– Ну я же говорю: как заказное письмо. Может, чуть поменьше. И плоский почти.

Жаль, но версия с миллионом долларов отпадает. А вот наркотики или взрывчатка вполне возможны.

– А зачем тебе это? – задалась наконец закономерным вопросом Леська.

– Тоже хочешь впутаться в «веселенькую» историю?

– Ой, ни за что на свете, – замахала руками подружка. – Нетушки! У меня и так жизнь слишком веселая: кризис, старший двойки хватает, младшего к логопеду водить нужно, налоговая замучила.

– Правильно. Давай я тебе лучше расскажу, что случилось, пока мы тебя ждали.

– А что, что-то случилось? Ну ты, Соболева, талантище. Историк: всегда в какие-то истории влипаешь.

Пока я развлекала Лесю рассказом о затейнице-вороне, мы подошли к подъезду ее дома. Подруга чмокнула меня на прощанье, взяла обещание «рассказать потом все-все» и убежала.

Ну вот – придется возвращаться к магазину, продуктов я так и не купила. А информация интересная. Наводит на мысли. Может, бандитам что-то надо было от Лаптева? Может, он пытался их шантажировать? И еще эта поездка во Францию… Насколько я знаю, никаких деловых интересов у Саши там никогда не было.

* * *

Дома я первым делом загрузила холодильник продуктами. Теперь он выглядел не так жалко. Сделав пару бутербродов и чашечку кофе, я достала мобильник преступника. Еще на обратном пути из магазина в голову заглянула интересная мысль: а не позвонить ли по второму номеру в записной книжке? Мол, извините за беспокойство, нашла мобильник, кому вернуть?

Рискованно, но если выгорит…

Недостатков у плана полно. На другом конце провода может оказаться второй заговорщик, подельник преступника. Может, даже вчерашний террорист. С другой стороны, его товарищ совершенно не обязательно точно знает, где потерял мобильник. А если так, то и найти телефон мог кто угодно. Какие-то подозрения мой звонок вызовет в любом случае, но попробовать необходимо.

А может, сразу представиться сотрудником «органов» и попробовать что-нибудь выяснить о человеке, который возьмет трубку? Мысль показалась заманчивой. «Здравствуйте, говорит следователь МУРа Соболева. Скажите-ка, кто из ваших дружков хлопнул моего мужа?»

Нет, с такими актерскими данными мне никого не убедить.

Резкий звук домашнего телефона заставил поморщиться. Такими темпами у меня скоро фобия на звонки разовьется.

– Алло!

– Добрый день. Мне бы хотелось услышать Александра Лаптева, – произнес приятный густой баритон на том конце провода.

– Мне бы тоже хотелось, – как обычно, когда мне нужно выиграть немного времени на раздумья, я ляпнула первое, что пришло в голову.

– Простите? – не понял всей глубины моей мысли голос.

– А вы кто будете? – Наверное, с этого вопроса следовало начать. Потому что все, кто мог позвонить на этот номер, прекрасно знали, что искать тут Лаптева – дохлое дело. Не в курсе могли быть какие-нибудь совсем уж старые деловые партнеры, которые не слышали о нашем разводе. Правда, партнерам Лаптев никогда не давал домашнего телефона – только мобильный.

– Меня зовут Константин. А вы, должно быть, Алиса?

Та-а-ак. Этот загадочный голос еще и мое имя знает. А вот о смерти Лаптева, похоже, нет. И о нашем разводе тоже нет. Интересные нынче голоса пошли… Как бы вызвать его на откровенность?

– Меня Глафира зовут, я тут горничной подрабатываю. – Глафира, блин! Надо ж такое придумать! – А Алисы Андреевны и Александра Викторовича сейчас нет. Им что-нибудь передать? – Почему-то признаваться в том, что я – это я, было боязно. А так можно надеяться хоть на какой-нибудь кусочек информации. Но Глафира… Почему именно это имя первым пришло мне на ум? Ужас!

– Глафира, скажите, Александр скоро вернется?

– Александр Викторович улетел в начале месяца в Париж. Обещал вернуться к концу недели, – механически отвечала я, пытаясь сообразить, как бы все-таки выпытать у голоса хоть что-нибудь. – Могу записать для него информацию.

– А Алиса Андреевна когда будет? – продолжал выспрашивать настырный голос.

– Алиса Андреевна, когда Александр Викторович улетает, дома вообще не появляется и не ночует, – сердито ответила я. – Может, передать что-нибудь?

– Нет, спасибо, Глашенька, не надо. – Голос стал приторно-ласковым, вкрадчивым. – Может, вы мне мобильный телефон Александра подскажете?

– Не положено, – гнула я свою линию. – Хозяин ругаться будет. Передать чего надо могу.

– Спасибо, Глашенька, я тогда в конце недели позвоню.

И трубку положил, гад такой! Сиди теперь, гадай, кто это был, клиент или сообщник убийцы. Может, стоило признаться, что Алиса – это я? Ладно, через неделю признаюсь, раз он такой гордый и с домработницей разговаривать не желает. Одно кажется понятным – точно не из полиции. Те и разговаривают не так, да и люди более простые, нашли бы, о чем с домработницей побеседовать. Тем более после моих «откровений» об особенностях собственной личной жизни. Справедливости ради заметим – абсолютно выдуманных особенностях.

Ладно, хватит щелкать клювом. До звонка загадочного Константина я хотела позвонить не менее загадочному Степе. Страшно, конечно, но надо же что-то делать! На всякий случай зажмурившись, я ткнула пальцем в кнопку вызова и поднесла мобильник к уху.

На том конце долго не отвечали. Насчитав двенадцать гудков, я уже собиралась положить трубку, когда звонкий молодой голос произнес:

– Да, слушаю.

– Здравствуйте, здравствуйте, – забормотала я. – Извините за беспокойство, я тут мобильник на улице нашла, а там в контактах ваш номер значится. Я подумала, может, вы хозяина телефона знаете, раз ваш номер в записной книжке записан.

– А кто это говорит? – подозрительно спросил человек на другом конце.

– Меня зовут Маша. – Я постаралась сказать это самым мягким и доброжелательным голосом, на какой только была способна. – Так вы знаете хозяина мобильника?

– Можно сказать и так. А откуда у вас этот телефон? – не унимался этот тугодум.

– Слушайте, Степан, или как вас там. Я нашла трубку на улице. Кто-то потерял, хочу отдать хозяину. Если не надо, могу вообще себе оставить или выкинуть. – Я уже вполне искренне верила в свою легенду и сердилась на этого идиота. Ему, понимаешь, хотят вернуть потерянное добро, а он еще выкаблучивается!

– Степан Степанович Крайнов был убит на своей квартире несколько дней назад, – проинформировал меня собеседник. – С вами говорит сержант полиции Рогожкин.

Глава 6

Я поперхнулась, закашлялась. И этот убит?

– Что-что? – переспросил сержант Рогожкин.

– Простите, это такое потрясение.

– Вы знали покойного?

– Нет, откуда?

– Тогда почему потрясение?

– Я, знаете ли, не каждый день с убийствами сталкиваюсь. – Ага, ага, всего второй день подряд. – А кто убийца, уже известно?

– Нам нельзя разглашать подробности, пока идет следствие, – как-то очень по-человечески вздохнул сержант. Судя по голосу, ему было не больше двадцати пяти лет и он тоже еще не привык каждый день сталкиваться с убийствами.

– Может, вам все-таки мобильник привезти? Вдруг это важно для следствия, – предложила я, шалея от собственной наглости.

– Да, подвезите его к четырем дня в отделение, запишите адрес…

– Простите, – перебила я Рогожкина, – мне к трем часам на работу. Давайте я прямо сейчас его завезу, вы только скажите куда.

– Нельзя.

– Почему?

– Не положено по инструкции. Присутствие на месте преступления посторонних лиц… – забубнил он явно что-то заученное наизусть.

Надо же, какая удача! В отделение я ехать побаивалась, а тут можно побывать прямо в квартире у трупа. Может, даже какие-нибудь улики замечу. Определенно надо напроситься «в гости».

– Я все понимаю, но, боюсь, у нас просто не будет другой возможности встретиться. Сегодня ночью у меня самолет и я улетаю… – Так, куда я могу улететь подальше, чтобы родная полиция не дотянулась? – Улетаю в Канаду. На три… то есть на четыре месяца!.

– Хмм… подождите. – Похоже, мой собеседник решил посоветоваться со старшим товарищем. Я терпеливо дышала в трубку, пытаясь уловить обрывки разговора. Был слышен резкий, отрывистый голос мужчины, потом прерывающийся рыданиями женский голос, снова резкий мужской. Шорох в трубке, затем голос сержанта: – Ладно, приезжайте.

В полном восторге от своей находчивости, я записала адрес, попрощалась с любезным сержантом Рогожкиным и бросилась собирать вещи. Ноутбук Лаптева я после некоторых раздумий решила прихватить с собой. Как-то спокойней, когда он рядом в машине, опять же – вдруг я совершенно случайно встречу хакера, который поможет взломать злосчастный пароль.

* * *

Никаких хакеров по дороге мне, конечно, не встретилось.

Поиски нужного дома труда не составили. Обнаружить необходимый подъезд оказалось и того проще – по стоящей рядом полицейской машине.

Степан Крайнов жил на первом этаже. Входя в подъезд, я морально готовилась увидеть там целую толпу народа. Любопытных соседей, безутешных родственников, отряд ОМОНа, группу каких-нибудь экспертов с фотоаппаратами и умным видом. Этаж оказался пустым. На лестничной клетке мрачно курил нервный дядька в форме.

Дверная ручка и звонок квартиры были вымазаны в белой пыли. Белили здесь что ли? Или мальчишки баловались?

– Девушка, вы куда? – окликнул меня курильщик, когда я уже примерялась как бы поаккуратнее ухватиться за дверную ручку и не испачкаться в порошке.

– Я к сержанту Рогожкину.

– По какому вопросу?

– Он просил подъехать, привезти ему вот это. – Я помахала в воздухе мобильником.

– Он бы еще завтрак попросил привезти, – злобно проворчал дядька. – Чтобы быстро и ничего там не лапать, поняла?

– Конечно! – Я исхитрилась и все-таки поддела край ручки.

На маленьком стульчике в прихожей сидела женщина и горько, безутешно рыдала. Рядом нерешительно переминался молодой коротко стриженный парень, с торчащими по разные стороны от фуражки ушами-лопушками. Плохо выглаженная форма сидела криво. Казалось, что подросток в отсутствие отца нацепил его форму, чтобы покрасоваться перед зеркалом. Он смущенно совал женщине большой носовой платок и бормотал:

– Ну что вы! Ну не надо плакать, пожалуйста. Ну, успокойтесь.

Женщина не слушала его, самозабвенно отдаваясь своему горю. Я уже совсем собиралась прервать эту идиллию, когда случайно брошенный в комнату взгляд заставил меня застыть на месте.

Покойник лежал в дальнем конце комнаты, привязанный за руки к батарее. Он был практически гол, кроме носка на левой ноге, на нем не было ничего. Рот умершего был заклеен пластырем, лицо посинело, выпученные глаза глядели в потолок. Белым рубцом шею надвое делила туго затянутая и завязанная узлом веревка. Похоже, что перед смертью несчастного пытали – на коже отчетливо выделялись свежие следы сигаретных ожогов. Тело окружала желто-коричневая лужа. Характерный запах, знакомый любому человеку, когда-либо посещавшему сельский туалет типа «сортир», не оставлял сомнений в ее происхождении.

«Странно, я думала, что только у повешенных расслабляются сфинктеры. Выходит, что у удушенных тоже», – пришла в голову фантастическая по своей нелепости и несвоевременности мысль. Следующая была ничуть не умнее: «Хорошо, что Саша умер не так».

До вчерашнего дня мне приходилось сталкиваться со смертью всего один раз, когда умирала бабушка. Она угасала тихо, почти радуясь предстоящему освобождению от немощи и старости. Ее смерть как бы доказывала в очередной раз: никто из нас не вечен, каждому отмерен свой срок. Это было горе, но горе ожидаемое. Вчера, когда я увидела труп родного и близкого человека, я столкнулась со смертью неожиданной, несвоевременной, но все же в ней было что-то величественное. Выстрел в сердце и гигантский погребальный костер. Нынешнее обличие смерти оказалось омерзительным, жалким и ужасным.

Наверное, я бы еще долго пялилась в прострации на тело несчастного, если бы лопоухий утешитель рыдавшей женщины не обернулся. Несколько секунд он смотрел на меня, явно не понимая, кто я такая и что тут делаю, потом лицо его прояснилось и он спросил голосом сержанта Рогожкина:

– Маша?

– Да. – Мне стало неловко, как будто я нарочно подглядела что-то очень стыдное, не предназначенное для чужих глаз. – Простите за вторжение, я сейчас уйду. Вот, возьмите. – Я протянула ему мобильник и взялась за ручку двери, уже не беспокоясь по поводу мелкой белой пыли, которой здесь тоже все было засыпано.

– Подождите, так нельзя. Нужно оформить документы.

– А, да, конечно. Давайте оформим, – покорно согласилась я.

– Пройдемте на кухню.

– А как же она? – кивнула я на женщину. – Надо хотя бы валерьянки налить. Видите же, как человек убивается.

– Бесполезно, – махнул рукой Рогожкин. – Уже все, что можно, налили. Это третья истерика, ее только что Сычев допрашивал, вот и довел. Он умеет.

Я вспомнила мрачного мужчину на лестнице.

– И вы позволили? – упрекнула я сержанта.

– А что я сделать могу! – возмутился он. – Сычев – старший следователь, у него методика, а я вообще стажер!

М-да, становится понятным, почему паренек так легко проглотил мою ложь про Канаду и позволил заявиться сюда совершенно посторонней тетке. Следователь Сычев и не в курсе. Наверное, подумал, что я девушка этого сержанта или старшая сестра. Иначе не пустил бы меня так просто в квартиру.

– Ну ладно, давайте запишем что надо, и я помогу вам ее успокоить, – предложила я с некоторым сомнением. По идее, надо бы отдавать мобильник и делать ноги, пока не вернулся старший следователь. Но очень уж было жалко несчастную. Я вчера тоже, можно сказать, побывала на ее месте и знаю, каково ей, не понаслышке.

В кухне все тоже было засыпано белым порошком. С некоторым запозданием я поняла, что это тот самый знаменитый порошок для снятия отпечатков.

Маленькая и не очень чистая кухонька. В раковине изрядная стопка грязных тарелок, плита, как и кафель над ней, вся в брызгах масла и потеках.

Впрочем, все эти подробности терялись на фоне чудовищных занавесок. Ярко-алые, в сочный ядовито-зеленый горошек, они с порога притягивали к себе взгляд. Я содрогнулась и поспешила повернуться к занавескам спиной. После них все вокруг казалось каким-то бледным, лишенным цвета.

Странно, но, кроме Рогожкина и женщины, в квартире никого больше не было.

– Что же, вас тут только двое?

– Криминалист и следователь уже уехали, а медики подъедут позже. – Сержант смахнул порошок с табурета и уселся на него. Я не рискнула последовать его примеру, осталась стоять. – Давайте ваш паспорт.

– А у меня его нет.

Это было наглым враньем.

– То есть как – нет? – опешил сержант.

– Он дома лежит, а надо было взять? Что же вы не предупредили?!

– Нельзя выходить из дома без паспорта, – упрекнул меня Рогожкин. – Вы знаете, что вас могут задержать до выяснения личности? Может, права есть? Или еще какой-нибудь документ?

– Машину я вообще не вожу. ИНН тоже обычно дома лежит.

Здесь я снова соврала. Совесть вякнула что-то вроде «хорошие девочки не обманывают полицию» и затихла. Ставки слишком высоки, чтобы оставаться «хорошей девочкой».

– Что же делать? – Похоже, события этого дня сказались на умственных способностях сержанта не лучшим образом. – Вы далеко живете?

– Далековато, в Марьино.

Третья ложь. Товарищ полицейский, вы бы не могли перестать задавать неудобные вопросы? Меня ведь правда учили, что врать нехорошо.

– Да не переживайте вы так, – ободрила я сникшего сержанта. – Я паспортные данные наизусть помню. Хотите, вам продиктую?

– Давайте! – Похоже, что выбранная профессия еще не успела наложить свой отпечаток на молодого сержанта и подозрительное отношение к людям было ему чуждо.

– Миронова Мария Ивановна. Паспорт номер… серия… выдан… прописана… – самозабвенно врала я.

– При каких обстоятельствах к вам попал в руки этот аппарат?

– Нашла сегодня утром. Вышла в магазин, а он валяется на улице. В записной книжке только два номера, по одному «абонент недоступен», по другому – вы…

– В каком часу это было?

– Без двадцати двенадцать.

– Где конкретно?

Теперь парень был в своей стихии. Я упоенно расписывала мельчайшие подробности, стараясь при этом следить, чтобы в показаниях не было путаницы. Доверие доверием, но не полный же идиот этот Рогожкин.

Выдумав напоследок место работы (ООО «Берилл-инвест») и должность (помощник бухгалтера), я наконец покончила с враньем. Поставив закорючку, похожую на букву «М», под своими показаниями, с чувством выполненного долга передала их сержанту вместе с мобильником.

Мы вместе вернулись к заплаканной женщине. Она перестала рыдать и только тоненько и тихонько тянула: «Ииииииииии…» на одной ноте.

– Скажите, – обратилась я к Рогожкину, – вы в ближайшие два часа собираетесь ее допрашивать?

– Да нет, – пожал он плечами. – Все, что нужно, Сычев выяснил, криминалист тоже закончил работать. Жду труповозку. На сегодня здесь все.

– Тогда, если не возражаете, я ее уведу. А то так она точно не успокоится. Любоваться на трупы может быть вредно для психики.

– Уводите, – махнул рукой сержант.

Хороший ты мальчик, сержант Рогожкин. Добрый, людям веришь. А зря – похоже, что я уже создала тебе кучу проблем. Не дай бог следователь Сычев начнет копать, откуда взялся мобильник, и узнает, что ты паспортные данные с моих слов записал. Прости меня, пожалуйста, сержант…

Полуобняв женщину за плечи, я аккуратно вывела ее из квартиры. Злого старшего следователя Сычева не было видно на лестничной площадке. Ну и хорошо, век бы его не видать.

На выходе из подъезда я немного замешкалась. Куда теперь? Нужно найти спокойное место, где к нам не будут приставать, где моя подопечная без проблем сможет выплакаться и успокоиться, но как его отыщешь в незнакомом районе? Не в кафе же тащиться. В итоге мы устроились на скамеечке за домом. Судя по валявшимся вокруг пивным банкам и окуркам, это место было давно закреплено за местной гопотой, но сейчас в округе никого не наблюдалось.

Женщина покорно присела рядом. Она перестала всхлипывать и погрузилась в отстраненное молчание. Несколько минут прошло в полной тишине. Я совершенно не представляла, что мне делать и что говорить. Даром, что сама недавно оказалась в похожей ситуации. Правда, мой муж не был зверски замучен перед смертью, а у меня в самый острый момент совершенно не было времени переживать, да и потом оказалось как-то не до того.

– Вы тоже из полиции? – внезапно спросила женщина.

– Нет, нет! Я не из полиции, я в некотором роде свидетель. Ну, не совсем свидетель, просто я нашла чей-то мобильник, в котором было записано всего два номера, причем один из них – вашего мужа. – Я начала подробно и в красках рассказывать ей вымышленную историю обретения мной мобильника, надеясь, что моя болтовня поможет ей хоть как-то отвлечься.

– Кстати, как вас зовут? – спохватилась я, когда история подошла к концу.

– Люба. А вас? – прозвучало вяло и без любопытства. Скорее, как исполнение формальности.

– А меня Маша зовут. Очень приятно.

– Знаете, а мы со Степкой поругались. Я на две недели к маме уехала. Возвращаюсь, а тут… Если бы я только знала… – Люба покачала головой. – Мы с ним вообще раньше никогда не ругались. А тут вдруг как нашло что-то. Он же, на самом деле, хороший был. Это я, дура, виновата во всем!

Люба посмотрела на меня заплаканными глазами, вздохнула и прерывающимся от слез голосом начала рассказывать.

Уж и не знаю, сработал ли тут «синдром попутчика» или всему виной шок от потери мужа и желание разделить свою боль хоть с кем-то, но за какой-нибудь неполный час Люба рассказала мне всю историю своей недолгой семейной жизни.

* * *

О том, что у нее есть сводный брат, Любка впервые узнала только в одиннадцать лет. Невиданной новости предшествовала долгая родительская ссора за закрытыми дверями комнаты. Из-за двери доносился высокий, требовательный голос матери и низкий, сердитый – отца. Люба сидела в темной кухне, уставившись на полоску света, пробивающегося снизу, вслушивалась. Скрип половиц, обрывки фраз. Наконец отец не выдержал, вышел резкими размашистыми шагами, хлопнув дверью. Ушел к мужикам пить водку, как обычно после крупных ссор. Домой придет уже оттаявший, добрый, размякший и сделает все, как хочет мама. Как всегда.

Мать вышла на кухню, включила свет и наорала на Любу. Тоже как всегда. Любка вздохнула, повинуясь родительской воле, пошла делать уроки.

Неожиданное началось позже. Спустя всего полчаса отец вернулся. Непривычно рано. Резко оборвал мать, когда она попыталась продолжить скандал. Говорил негромко, размеренно. Потом мать заплакала. Это настолько отходило от привычного сценария семейных сцен, что Люба даже хотела войти – отвлечь на себя внимание, но, пока она набиралась смелости, мать пробормотала что-то сквозь рыдания и выбежала из квартиры.

Перепуганная Люба подкралась к двери. Отец полностью трезвый, растерянный сидел на диване. Услыхав скрип половиц, поднял голову, уставился на Любу.

– Папа? – каким-то очень детским и испуганным голосом спросила Люба.

Он невесело кивнул:

– Да, я папа. Я. Всем папкам папка, не смотри, что тряпка. Сына бросил, чужую дочь воспитываю.

– Папа! – разревелась от обиды Люба. Она ненавидела, когда отец напоминал, что он не родной отец, а отчим.

– Еще одна, – с усталой обреченностью поморщился отец. – Хоть ты-то не выматывай мне нервы, рева!

Любка в ответ разревелась еще пуще, подбежала к отцу и обняла его за шею крепко-крепко, как в детстве.

– Ну не реви, не реви, – поглаживая ее по волосам, приговаривал он. – Ну что ты как маленькая? Не могу я иначе, пойми ты – не могу! – продолжал он спор, начатый с матерью Любы. – Я сына в глаза не видел, даже не знал, что он на свете есть. Не могу же я отказаться. Да не бойся – не уйду я никуда, с вами останусь. Как вы без меня!

* * *

Сводный брат Любы появился на свет в результате короткого, но бурного романа между будущим инженером Степаном Калютой и его сокурсницей Варей Крайновой.

Невысокая, худенькая Варя влюбилась в огромного, лохматого Степу совершенно безудержно. В глазах Вариной матери подобный союз был бы мезальянсом почище, чем брак между дочерью Рокфеллера и уборщиком. Во-первых, Варя была москвичкой, прописанной во вполне приличной двухкомнатной квартире недалеко от университета, а Степа приехал из маленького городишки в Костромской области. Во-вторых, в роду Крайновых насчитывалось пять поколений учителей и профессоров, а Степан происходил из рабоче-крестьянского класса. Ну и главное: в планы Вариной матери вообще не входил брак дочери в ближайшие несколько лет. По мнению Тамары Васильевны, девочке сначала надлежало окончить институт, поработать несколько лет и, уже зарекомендовав себя хорошим специалистом, начинать строить новую ячейку общества. Конечно же, с одобренным Тамарой Васильевной положительным мальчиком из интеллигентной семьи.

Степе на все эти планы было в высшей степени наплевать. Его детство прошло в рабочем поселке, он пил, курил, умел при случае вставить крепкое словцо, жил в общаге и в свободное от учебы время умудрялся пахать на заводе. Литературу парень знал в объемах школьной программы, о классической музыке и живописи не знал вообще ничего и совершенно не переживал по этому поводу. Зато он мог начистить рыло целой компании наглых пэтэушников, и с ним Варя чувствовала себя по-настоящему любимой и нужной.

Ясное дело, что долго так не могло продолжаться. Мама Вари заперла дочь под присмотром тетки и подключила тяжелую артиллерию в виде своих связей в ректорате. Степа сопротивлялся отчаянно, однако силы были неравны. Варя просто исчезла, не звонила, не писала и никак не намекала, что бывший ухажер хоть что-то значит для нее.

Для Степы все, возможно, окончилось бы благополучно, но подвел характер и привычка решать споры кулаками. Взбесившись после очередного «завала» на экзамене, он побежал качать права в деканат. Декан, который был совершенно не виноват в его бедах и втайне симпатизировал молодому человеку, неприятно поразился многоэтажным образчикам народной речи, услышанным из уст Степы. Попытки образумить матерщинника привели к обратному эффекту. Разъяренный студент сделал то, о чем мечтал уже несколько месяцев: украсил лик преподавателя симметричными фингалами. После, войдя во вкус, попробовал проделать нечто подобное с двумя другими недругами. Потребовались усилия дюжины крепких парней, чтобы удержать его до приезда милиции.

Степану дали пятнадцать суток за хулиганство. Хотели больше, но спасло рабоче-крестьянское происхождение и положительная характеристика, выданная заводским начальником. Из института его исключили. От Вари по-прежнему не было никаких вестей. Степан почесал затылок, плюнул на незаконченное высшее образование и вернулся в родной город.

За несколько лет работы на местном машиностроительном заводе парень поднялся до начальника цеха – коллеги любили его, подчиненные уважали. Женился. Правда, выбрал не «порядочную» девушку, а непутевую Любкину маму, за год до этого «принесшую в подоле» и потому дружно презираемую заводскими.

Любу Степан удочерил и всегда обращался с ней как с родной. Многие даже начали поговаривать, что Степан и есть Любкин настоящий отец – мол, ребенка заделал на каникулах, когда приезжал из Москвы, а теперь, значит, женился. Втайне Любка мечтала, чтобы так оно и оказалось.

И вот получилось, что недолгий роман с Варенькой имел долгоиграющие последствия. «Интересное» положение Вари выяснилось только через четыре месяца после насильственного разлучения пары, когда поздно было хоть что-то делать. Тамара Васильевна поначалу намеревалась оставить ребенка в Доме малютки, но Варя проявила невиданную прежде твердость. Ни уговоры, ни слезы матери на нее не действовали, и скрепя сердце Тамара Васильевна согласилась оставить подброшенного в ее уютное семейное гнездышко кукушонка.

А коварная дочка меж тем подготовила еще одну каверзу. Воспользовавшись ослаблением родительского надзора, недостойное и неблагодарное дитя наименовало внука Степаном, в честь отца.

* * *

Отца Степан до двенадцати лет не знал, но с детства помнил, что тот – рвань и пьянь, которой надо стыдиться. Бабушка напоминала об этом маме и самому Степе всякий раз, когда была недовольна ими. «Яблочко от яблоньки недалеко падает», – сердито шипела она и презрительно поджимала губы.

В наследство от безвозвратно сгинувшего родителя Степе досталось имя и пожелтевшая, обтрепавшаяся по краям фотокарточка с рослым белозубым парнем. Если уж совсем честно говорить, то фотокарточка принадлежала маме, но она охотно вынимала ее и показывала Степе по первой просьбе, если рядом не было бабушки.

В двухкомнатной сталинской квартире всем заправляла бабушка. Она решала, во сколько вставать и когда ложиться, какую программу смотреть по телевизору, в какую секцию отдать Степу, когда и какую одежду покупать. Все заработанные деньги мама безропотно отдавала ей, таков был порядок. Позже, когда возникала необходимость что-нибудь купить, мама или Степа должны были просить у нее. Если покупка, по мнению бабушки, была «бесполезным баловством», о ней можно было забыть раз и навсегда.

Утаить что-либо от бабушки было невозможно. Она обладала интуицией сыщика, владела методикой перекрестного допроса и мгновенно чувствовала, когда ее пытаются надурить. В детстве она Степе казалась всемогущей злой волшебницей – бессмертной и знающей все на свете.

Единственной, хоть и весьма эфемерной, защитой от бабушкиной власти была мама. Тихая, послушная, она могла превратиться в яростную львицу, если речь шла о Степе. Получив отпор, бабушка терялась и уступала. Увы, материнская ярость – явление столь редкое, сколь и скоротечное. Гораздо чаще поддержка мамы ограничивалась ласковыми утешениями и робкими знаками внимания тайком от всевидящего взора злой волшебницы.

Злой и добрый Степины гении были повсюду с ним. И бабушка, и мама преподавали в школе, где он учился. «Удобно, когда ребенок под присмотром». «Мне на тебя пожаловалась Валентина Геннадиевна, ты плохо вел себя на уроке». «Опять двойка? Я лично займусь тобой!» «Крайнов, к доске. Посмотрим, сможешь ли ты хоть что-то вспомнить из того, что я рассказывала». От бабушки пятерок ждать не следовало. В лучшем случае – четверка и одобрительное: «Неплохо на этот раз. Садись, Крайнов».

Степа чуть ли не с рождения знал, что порочен и плох. Он своим существованием разрушил маме жизнь, лишил надежды на семейное счастье. «Кто тебя возьмет с этим спиногрызом?» «Весь в отца и такой же тупой». «Наказание нам за грехи». В Степе текла грязная кровь его второго родителя, мешаясь с чистой кровью бабушкиной семьи, и уже поэтому он был плох.

Отец превратился в далекую, таинственную и манящую двуликую тень. Гнусная рвань и пьянь, обманом пытавшаяся проникнуть в честный дом, из бабушкиных рассказов причудливо срасталась с умным и сильным человеком из материнских воспоминаний. Ни сверстники, ни старшеклассники не рисковали дразнить Степана, напоминая об отсутствующем отце. Дрался парень отчаянно, компенсируя неумение яростью. Никакие вызовы к директору и карательные меры со стороны бабушки не действовали. Тема отца была табу для всех, кроме родных.

Инсульт прихватил бабушку прямо на уроке, до больницы ее довезти не успели.

Освобождение оказалось столь резким и внезапным, что вызывало растерянность. На злую колдунью выплеснули воду – и она растаяла.

Потом были хлопоты, связанные с похоронами, и искренние мамины слезы, будившие в Степе столь же искреннее непонимание.

Первые полгода после смерти бабушки Степану казалось, что он не ходит, а летает. Была волшебная, нечеловеческая легкость, которой вдруг наполнилась обыденная жизнь, жизнь без ожидания строгих окриков, без нотаций и презрительных взглядов. Все как-то сразу стало простым и ясным, в мире не было преград и проблем, от свободы кружилась голова.

А потом, уже в мае, по почте пришло заказное письмо, и мама вдруг объявила Степе, что на каникулах они поедут знакомиться с его отцом.

* * *

Любка всегда хотела иметь брата. Подружки завидовали ей: «Одна живешь, как барыня», а она не знала, как объяснить, что быть единственным светом в окошке для родителей совсем не так весело. Мать вечно шпыняет, поиграть не с кем, вся работа по дому тоже на ней. В крайнем случае Люба была согласна и на сестру, но мечтала именно о брате. Желательно старшем, чтобы защищал от приставучих одноклассников, чтобы был похож на отца.

Степан-младший был ниже ростом, худее и младше, чем придуманный брат, но это, несомненно, был тот самый братик, которого много лет подряд Любка заказывала Деду Морозу на Новый год. Прошлый Новый год уже давно кончился, до следующего оставалось еще почти шесть месяцев, а долгожданный подарок стоял, насупившись, в дверях, пока их общий отец со слезами на глазах обнимал незнакомую женщину.

Любкина мать невзлюбила новоявленных родственников, как только о них прослышала, но крепко помнила ту ссору и старалась как могла неприязни не показывать. Тем более что тетя Варя через неделю уехала обратно в Москву, оставив Степана-младшего на попечении отца.

Два месяца лета, которые Степа гостил у них, пролетели для Любы как во сне. В большинство вечеров Степана, конечно, «забирал» отец. Показывал ему город, расспрашивал обо всем на свете и возил на рыбалку. Однако днем, когда отец уходил на работу, развлекать гостя становилось Любкиным правом и обязанностью. Сошлись они легко и неожиданно быстро. С ним никогда не было скучно, и за два месяца, прожитых бок о бок, она совершенно не устала от его присутствия. Наоборот – чем дальше, тем сильнее хотелось проводить с ним время. Поэтому, когда в конце июля наступила пора прощаться, Люба даже всплакнула ночью тайком в подушку, а потом долго смотрела вслед уходящему поезду. Конечно, не обошлось без взаимных обещаний помнить, писать и звонить.

Постепенно привычный уклад, сильно нарушенный неожиданным гостем, вернулся в норму. Блеск в отцовских глазах потихоньку гас, притихшая было мать снова начала с охотой раздувать семейные ссоры и устраивать выволочки.

Писем Степан, вопреки прощальному обещанию, практически не писал. По первому времени на два-три Любкиных послания приходил один, часто довольно короткий, ответ. Отец еще несколько раз ездил в Москву и оставался там по неделе или даже по две. Конечно же, каждая поездка предварялась бурными словесными баталиями. Любка в такие дни старалась держаться тише воды, но втайне держала сторону отца и тихонько вздыхала, что не может поехать с ним.

А на следующий год все повторилось. Любка таскалась за Степой, напрашивалась в «пацанские» игры, готова была часами слушать его рассказы. Отец как-то шутливо заметил:

– Ну, Степка с Любкой – прям жених с невестой.

Любка, услышав такое, залилась густой краской. Мелкая ребятня дразнила их: «Тили-тили тесто, жених и невеста» – и от этого в груди что-то сладко екало. А вот теперь и папа говорит… А может, и правда?!

– Она же моя сестра, – хмуро ответил Степан-младший. – На родственниках жениться нельзя.

– Нет, брат, – засмеялся папа. – Сестра, но не родная. Так что вырастешь – можешь жениться.

– А что, – задумчиво протянул Степа, оглядывая Любку, – и женюсь!

Любку от этих слов бросило в жар. Пробормотав что-то, она пулей вылетела из комнаты, прижимая ладони к щекам и глупо улыбаясь. Вдогонку ей неслось добродушное:

– Совсем задурил голову девке.

Степа приезжал еще три года каждое лето. В последний год он вытянулся, раздался в плечах и как-то резко повзрослел, обогнав сверстников. Любка была еще худая, голенастая – руки в цыпках, коленки в царапинах, – а на Степу уже заглядывались семнадцатилетние девки. Он вдруг резко отдалился от Любы: она осталась в голопятом детстве, а он шагнул в манящую и незнакомую Взрослую Жизнь.

А на следующий год Степа не приехал. Он готовился к экзаменам, посещал какие-то курсы. Отец сам ездил к нему на две недели и Любку, несмотря на все уговоры, брать с собой отказался. Мать ходила белая от ярости, а когда он вернулся, закатила невиданный скандал. Люба тихо считала оставшиеся годы учебы. Она уже твердо решила, что поедет учиться в таинственную и грозную Москву и найдет там Степу.

* * *

Исполнить данное себе обещание и снова увидеть Степу Люба смогла только через два года, когда впервые, в одиночку преодолев четыреста километров, ступила на перрон Ярославского вокзала. Москва оказалась огромной и невозможно шумной, переполненной людьми, домами, транспортом, запахами. Любка чувствовала себя в ней ничтожной песчинкой, капелькой в кипящем водовороте. Казалось, стоит на секунду отклониться от заученного маршрута – и незримые потоки играючи подхватят и увлекут ее в это бушующее человеческое море, чтобы оставить посреди лабиринта серых многоэтажек какого-нибудь спального района.

Проводника у Любы не было. Степа сдавал сессию, его мама работала. Любка зубрила наизусть толстый разноцветный атлас, дорогу от квартиры на юго-западе к институту и обратно она могла найти с закрытыми глазами.

Экзамены в строительный на бюджетное отделение она сдала как-то совсем легко. То ли и вправду повезло, как предположил Степа, то ли не зря отец почти каждый вечер сидел с ней, терпеливо объясняя основы матанализа.

Потекла стремительная, нелегкая, но веселая студенческая жизнь. Вечерние посиделки в общежитии, лекции, конспекты, вечное безденежье и попытка заработать хоть как-то. Новые лица, новые друзья, правила. Любка легко влилась в этот мутный студенческий поток, почти мгновенно стала своей среди общажных обшарпанных комнат и в гулких аудиториях. Трудолюбивая, с легким характером, доброжелательная – она легко находила общий язык и с однокурсниками, и с преподавателями. Училась на четверки. Могла бы и лучше, но много времени отнимала работа. А выходные были заняты Степой.

В гости к Крайновым Люба всегда приезжала с гостинцами: скромный тортик в дни безденежья и целые сумки всякой снеди сразу после зарплаты. Иначе не могла, было стыдно. Стыдно, что навязывается, что каждые выходные напрашивается. А не напрашиваться сил не было. Встать перед старенькой, обитой дерматином дверью, нажать заветный звонок. Дверь откроет тетя Варя, ахнет, всплеснет руками, обнимет – она маленькая совсем, ниже Любки. Потом потащит ее на кухню, попутно выговаривая за лишние траты. Тетя Варя всегда была ей рада, это Любка знала.

А вот Степа не всегда. Нет, он с радостью присоединялся к застолью и поглощал принесенные Любой деликатесы. Особенно любил семгу, Любка всегда старалась купить ее хоть немножко – Степу побаловать. Однако вводить Любу в свою компанию Степа не спешил. Покровительственно чмокал девушку в щечку, благодарил и исчезал сразу после обеда. Любка глотала обиду и ждала, ждала. Было стыдно, неловко, хоть тетя Варя и не гнала ее никогда, а наоборот: то развлекала разговором, то учила работать за компьютером.

Иной раз до вечера приходилось сидеть в томительном ожидании, а Степы все не было, и Любка ехала тоскливыми зимними вечерами в общагу на метро, глотая слезы. В другие дни солнце улыбалось, а Степа никуда не спешил. Тогда они болтали на кухне до вечера или садились смотреть кино. Любка сидела с пылающими щеками, глядя больше не на экран, а на Степу. На ласковые серые глаза, непокорные темные вихры, растянутый на рукавах свитер.

Степа был личным Любкиным сокровищем, ее тайной. Тайной, которую не стоило знать ни легкомысленным однокурсникам, ни подружкам из общаги. Она интуитивно чувствовала, что эти странные отношения со сводным братом не найдут у них понимания. Девчонки меняли парней, влюблялись, ссорились, искали богатого мужа. Что они сказали бы ей? «Дура!» «Как можно такое терпеть!» «Да признайся ты ему уже или брось!» Нет, не надо им об этом знать. Это – только для нее.

Красавицей Люба не была. Высокая, костлявая, с крупными сильными руками и большими ступнями, грубоватыми чертами лица, всей прелести – только тяжелые русые косы, она уместней смотрелась бы в коровнике или на сенокосе, чем в аудиториях и библиотеках. Но все же было в ней что-то, что притягивало мужчин. Приглашений в кино, попить пиво, погулять, сделать совместный проект хватало. Она доброжелательно, но твердо отказывала до тех пор, пока не получила обидную славу «синего чулка». Но разве мог кто-либо из этих ухажеров сравниться со Степой? А тратить свою жизнь на что-то мимолетное, ненастоящее не хотелось.

А у Степы была девушка. Люба ее даже видела пару раз и с трудом удержалась, чтобы не вцепиться в лицо. Ухоженная, прилизанная, на голову ниже Любки, хорошо одетая, самоуверенная. К ней и к своим друзьям он уходил по выходным, в недоступный Любке особенный мир, и от нее он возвращался, пропахший духами, слегка пьяный, счастливый.

Так прошло пять лет. Степа пил, развлекался, прогуливал лекции, встречался с девушками, тусовался. Несколько раз чудом не вылетел из института, один раз даже пришлось оформлять академ. Люба всегда была рядом, готовая помочь, поддержать, ободрить. Как-то так сложилось, что именно к ней, а не к своим друзьям он обращался, когда случались проблемы. Любка была счастлива помочь. Именно у нее он занимал денег. И когда за прогулы Степе грозило отчисление, именно она смогла достать нужные справки. И когда его бросила та самая, первая девушка – тварь никчемная, не стоящая его волоска, именно Любка напилась со Степой, напилась впервые в жизни и утешала его, плачущего пьяными слезами. И когда никто другой не мог и не хотел с ним ехать в Санкт-Петербург, она плюнула на практику и поехала. Да, потом пришлось попотеть, объясняя свои прогулы, но пять дней рядом со Степой стоили того.

Возвращаться в родной городок после окончания института Люба не собиралась: работы по специальности там не было, а чужая шумная Москва за пять лет стала почти родной и понятной. Сняла квартиру. Страшненькую, однокомнатную, расположенную на задворках задрипанного спального района, зато целиком свою. Поначалу было тяжело, невысокая зарплата начинающего сметчика почти целиком уходила на оплату жилья и еду. Степа бывал у нее в гостях, даже ночевал, шумно восхищаясь одиноким Любкиным бытом.

– Ну ты сильна, старушка! Сама себе хозяйка, – с завистью тянул он. – Ничего, я вот раскручусь, тоже отъеду.

– Зачем? – недоумевала Любка. – У тебя же есть дом.

– Ну скажешь тоже, – фыркнул Степа. – Разве можно уважать мужчину, который живет с мамой? Фи!

– А что же тетя Варя? Не против?

– А куда она денется? Это жизнь, старушка. Нельзя до старости у мамы под крылышком сидеть.

Но «раскрутка» у Степы не ладилась. Безукоризненные схемы быстрого обогащения давали сбои, принося лишь убытки. Морение тараканов, изготовление визиток, веб-студия, мини-пекарня – Степа много чего перепробовал, пока не признал тот печальный факт, что таланта к ведению бизнеса у него нет.

Степа направил свою кипучую энергию на достижение карьерных высей. Умные слова «аутсорсинг», «консалтинг», «тимбилдинг» не сходили у него с языка. Умные книги о корпоративной культуре заполняли комнату. Он уже успел подняться от помощника менеджера до менеджера и собирался стать по меньшей мере исполнительным директором. Надо сказать, что его амбиции были не лишены оснований, поскольку в маленькой компьютерной фирмочке, где трудился Степа, работали всего девять человек, а исполнительные директора менялись в среднем раз в полгода.

Любка о своем деле и не мечтала. Сложно это все, хлопотно, рискованно – не для тех, кому надо каждый месяц хозяйке за квартиру платить. Да и глупо пять лет учиться на сметчика, чтобы потом морить тараканов. Работала она так же, как училась, – добросовестно, не волынила. Сообразительную и ответственную сотрудницу отметило начальство. Любке повысили заплату. Потом повысили еще раз. Потом предложили возглавить отдел.

Любка как раз начала подыскивать более подходящее жилье – поуютнее и поближе к метро, когда подруга обмолвилась, что хочет сдать свою «двушку» в Алтуфьево, совсем рядом с Любкиной компанией. Степа, услыхав про такую оказию, загорелся, сам вызвался поехать на смотрины. Самолично все облазил, проверял сантехнику, смотрел плинтуса на наличие тараканов, препирался с квартирной хозяйкой по поводу и так невысокой цены, а потом выдал:

– Надо брать, старушка. Считай, повезло. Как насчет совместного проживания?

– Что?! – Любке показалось, что она ослышалась или не так поняла.

– Ну комнаты-то две. Ты одну займешь, я другую, квартплату пополам, – терпеливо, как маленькому ребенку, растолковал ей Степа. – Или есть уже на примете сожитель?

И спросил так вкрадчиво, и прищурился насмешливо. Как будто не знал, что никого у Любки нет и никогда не было.

Ох, еще бы она не согласилась! Ведь даже и не думала о таком, запретила себе думать. До конца жизни настроилась довольствоваться случайными крохами его внимания, ни о чем не просить и ничего не ждать. Но счастье всегда находит тех, кто верит и любит.

Никого у нее ближе и роднее Степы не было, никто больше ее так не понимал. И хотелось бежать, бежать с работы к нему: готовить для него, стирать, смотреть с ним телевизор. Так, как будто они давно уже муж и жена, как будто всю жизнь им суждено рука об руку и до конца.

Нет, не все и не всегда было гладко. Ой, как не радостно прийти усталой с работы и застать дома шумную компанию, а потом с утра убирать за ними пивные бутылки и вытряхивать пепельницы! Еще хуже было, когда Степа приводил девушек. Любка, больная от горя, уходила из дома и часами бродила по окрестным улицам, пытаясь успокоиться. Возвращалась как побитая собачонка, долго пила на кухне чай. Степа выползал из комнаты покурить, она молчала, стараясь не встречаться с ним глазами. Он морщился, сидел рядом злой, сверлил ее взглядом. Иногда начинал с досадой:

– Ну что ты смотришь так, что ты смотришь?! Что я – не человек что ли?!

– Да я же ничего, – оправдывалась Люба. – Я же молчу.

– Ну молчишь, и чего! Лучше бы не молчала! Что ты давишь, прям как моя бабка?!

– Прости, – бормотала Люба и уходила с чашкой в свою комнату. Степа тихо матерился ей вслед. Иногда вскакивал и уходил, громко хлопнув дверью, и Любка снова начинала себя упрекать. Она боялась, что однажды он уйдет так навсегда и не вернется.

Но он возвращался. Шорох в прихожей, осторожный стук в дверь комнаты, бесконечно любимый голос:

– Прости идиота, сестренка.

И она прощала. Ни в чем Степа не был виноват, ничего он ей не обещал, ни в чем не клялся. Просто был, жил рядом, согревал своим теплом. Разве можно желать большего?

А потом Степа поскандалил с генеральным и уволился, хлопнув дверью. Пришел домой потерянный, несчастный, сел, уставившись в стену. Любка присела рядом и, чтобы отвлечь от печальных мыслей, начала рассуждать обо всем на свете. О сплетнях среди своих сослуживцев, о том, что сегодня в новостях передали, о бешеной соседской собаке, которая на людей бросается. Степа слушал, слушал, а потом вдруг резко перебил ее на середине фразы:

– Какой я все-таки фантастический дурак!

– Что ты, – забормотала Люба. – Ты не такой, не говори так.

– Да, дурак, – продолжал Степа. – Все мы дураки, не умеем ценить то, что даром достается. А от судьбы не убежишь. Иди сюда, маленькая…

И обнял Любку. Она замерла в кольце его рук, чувствуя себя и вправду маленькой. Словно ей снова девять лет и отец обнимает ее ласково и бережно.

Тот блаженный, неловкий, сумбурный и счастливый вечер пролетел как одно мгновение. Любке было немного стыдно, что она в свои двадцать шесть еще девственница, она боялась выдать свою неопытность неосторожным словом или движением. Степа, казалось, никогда не был с ней так отчаянно, лихорадочно нежен. Не было ничего и никого – только он и она, только они вдвоем…

Два года пролетело в обморочной, нереальной дымке. Любка не могла поверить в свое счастье, все боялась проснуться в старой квартире одна. Степа устроился менеджером в небольшую полиграфическую компанию. Он больше не мечтал о карьере, выкинул книжки по корпоративной культуре и редко собирал шумные компании. Степа и Люба не афишировали своих отношений, но друзья и без этого как-то очень быстро все прознали. Нет, не осудили, как боялась Люба, – одобрили. Даже подкалывали насчет будущей свадьбы и потомства. Люба очень хотела ребеночка, но Степа хмуро прерывал любые разговоры на эту тему, а навязываться она боялась.

Конечно, кризис и по ним ударил, особенно по Степе – его зарплата зависела от количества заказов. Его бесило и унижало то, что он получает втрое меньше Любы, она знала. Нет, он ей ничего не говорил, но ведь она не слепая. Ясно все было.

* * *

Когда именно это началось, она точно не знала. Может, месяца три назад, может, четыре. Степа повеселел, глаза горели, прямо как в те времена, когда он мечтал построить свою бизнес-империю. Несколько раз таинственно намекал на невероятно прибыльное дельце, которое готовится провернуть, надо только найти «подходящих верных людей». Подробности раскрывать отказывался, хотел сделать сюрприз. Да она и не настаивала. Подозревала, что «дельце» связано со старичком-профессором, о монографии которого Степа ей все уши прожужжал. Прямо ничего не говорил, обходился таинственными намеками, интересничал. Везде таскался с его монографией по искусствоведению. Где они познакомились, она не знала, вроде бы по работе пересеклись. Фамилию старичка Люба помнила хорошо, смешная такая фамилия – Сметана. А вот название монографии из головы вылетело. Что-то по истории.

Потом Степа нашел «подходящих людей». Любу с ними не знакомил, но пару раз она слышала в телефонных разговорах имена Саша и Славик. Несколько раз уезжал неизвестно куда «по делам». Конечно, Любе было интересно, но она давно приучилась не лезть не в свое дело. Степа – он такой, свободолюбивый. Не терпит ни малейшего контроля.

Последний раз уезжал недели две назад, на три дня. Вернулся счастливый, потащил в ресторан праздновать. Тосты поднимал, обещал шубы, бриллианты, новую квартиру. Любке все это сильно не понравилось, она боялась, что Степа влез во что-то нехорошее, преступное. Она тогда плюнула на все свои принципы и попыталась вытащить из Степы, что это за «дельце» с «подходящими людьми» он провернул. Все что могла пустила в ход: и уговаривала, и плакала, даже голос на него первый раз в жизни повысила. Ох как он разозлился! Как кричал! Опять с бабкой сравнивал, обижая до слез. Спали по разным комнатам первый раз за два года.

Было страшно, что этот ледяной, арктический холод останется между ними навсегда. На следующий день Люба взяла неиспользованный отпуск на работе, благо заказов у компании почти не было, и уехала к родителям, пережидать бурю. Она знала, что права и не права одновременно… А Степа был в ярости, лучше ему на глаза не попадаться, когда он такой… Он ведь любит рубить с плеча… А Люба не должна, не может его потерять…

И она уехала. Уехала, чтобы, вернувшись сегодня утром, обнаружить в квартире искалеченное тело.

Глава 7

К концу рассказа Люба совершенно успокоилась. Голос ее звучал глухо и немного отстраненно, как будто речь шла о чужих людях. Только иногда подозрительно прерывался.

– А потом я вызвала полицию… И вот… – она замолчала, беспомощно уставившись на меня.

– Да-а-а… дела, – пробормотала я. Мне было просто до слез жалко эту несчастную женщину и ее никудышного, но любимого мужа. На языке вертелись какие-то фальшивые сочувственные слова, но произносить их после проникновенной исповеди казалось кощунством.

Мы помолчали минут пятнадцать. Потом Люба подняла на меня опухшие глаза и произнесла извиняющимся голосом:

– Простите, что я на вас все это вываливаю. Мне просто надо было…

– Да ничего страшного, – перебила я ее с излишним жаром. – Правда! Мне было очень интересно… то есть не интересно… Тьфу ты, сама запуталась. – Я окончательно смутилась. – Я хотела просто сказать, что понимаю вас. У меня тоже совсем недавно погиб муж.

– Да?

– Да. Я знаю, это больно, и будет еще больнее. Я бы на вашем месте не сидела в той квартире одна. Поезжайте к свекрови, ей тоже нужна поддержка. – Я мысленно поаплодировала себе. Иногда выдаю удивительно здравые идеи. – Представляете, каково ей сейчас?

– Да, действительно! – Люба прямо на глазах ожила. – Я так и сделаю!

– Только оставьте свои координаты в полиции, – напомнила я. – А то еще подумают чего-нибудь.

– Да, – потухла она. – Эти могут.

Тут мне в голову пришла еще одна гениальная мысль:

– А давайте обменяемся телефонами? Может, я помочь смогу.

– Да как-то… нехорошо. Я и так доставила вам много неприятностей.

– Ничего подобного! Вы мне, наоборот, помогли.

– Да? Чем? – изумилась она.

О, язык мой – враг мой. Чем она помогла? Чем?

Не рассказывать же, что я тут расследование провожу.

– Я… ну, мне стало легче после вашего рассказа, – промямлила я. – И хотелось бы знать, что с вами все в порядке.

– Ну ладно. – Она по памяти продиктовала свой мобильный, потом с непонятной тревогой посмотрела на дом. – Мне надо туда вернуться?

– Наверное, да. Дверь закрыть, собрать вещи.

Хорошо представляю, каково ей будет снова зайти в ту комнату.

– Или, знаете, можно ведь попросить соседей. У вас хорошие отношения с соседями?

– Да, вполне.

– Можно попросить их запереть, а потом забрать ключ. Если доверяете.

Тут она наконец-то слабо улыбнулась:

– Как хорошо. Так и сделаю! Спасибо вам большое. Я пойду, наверное.

– Да, конечно, до свидания!

Она ушла, а я осталась сидеть на скамейке, тщетно пытаясь привести мысли в порядок. Второй труп за два дня и чужой откровенный рассказ, похожий на крик боли, совершенно выбили меня из колеи. Время приближается к четырем, я еле успевала на радио. Нужно ехать, но встать и дойти до машины не было сил.

Неизвестно, сколько я бы еще так просидела, если бы мое внимание не привлекла ругань колоритной парочки.

Невзрачный мужичонка с недельной щетиной на худом испитом лице громко выяснял отношения с пухлой, броско накрашенной гражданкой.

– Да, етыть туды и растуды. Не мы этова, говорю! – сипел он.

– Тогда кто?! Кто еще?! – визгливо возмущалась дама. – Вы, алкашня, вечно здесь третесь!

– Чувырла толстомясая, – беззлобно ругнулся мужичок. – Мы вчера у Михалыча сидели. Евойная баба свалила. И холодно. – Явно не желая продолжать выяснять отношения, он развернулся и побрел по направлению к пивному ларьку.

– А ну стой! – снова заверещала гражданка в красной куртке. – Стой, кому говорю! Ты куда, я еще не кончила!

Постепенно стало ясно, что причиной баталий послужил небольшой деревянный столик, стоящий в палисаднике под окнами. Я встала со скамейки и подобралась поближе, чтобы рассмотреть, что же инкриминируется местному алкоголику.

Картина преступления не требовала пояснений: на свежевыкрашенном изумительной бирюзовой краской столике и скамейке возле него чернели грубые следы мужских ботинок сорок пятого размера. Я тихонько ухмыльнулась: очевидно, это было не первое покушение местных алкашей на столик, который скандальная дамочка считала своей собственностью. Все еще улыбаясь, я подняла глаза на окошко над столиком и обмерла. В окне сияли алые шторы в ядовито-зеленый горошек!

Мне вдруг стало холодно на мартовском ветру. Очень живо представилась картина, как преступник аккуратно залезает сначала на скамейку, потом на столик, заглядывает в окно, чтобы проверить, дома ли жертва, а потом идет к квартире и звонит в дверь. А ведь Степан сам его впустил! Впустил – значит, хорошо знал – не ждал подвоха. Не ждал, что его привяжут к батарее и начнут вырывать ногти.

Сидеть около этого дома как-то резко расхотелось, и я почти бегом направилась к машине.

Прошла по дорожке, мимо детской площадки и кустов, приближаясь к углу противоположного дома, за которым и оставила свой транспорт. Тут меня ждал новый сюрприз.

Синий «Ниссан Мурано»! Точно такой же, как был там, на бензоколонке, с которой начались мои приключения.

Он стоял прямо на соседнем с моей машиной месте. И кажется, там внутри даже кто-то сидел. Хорошо разглядеть я не успела, потому что отскочила обратно за ближайший куст.

Ну что же я за трусиха! Мало ли в Москве «Ниссанов»? И наверняка среди них хватает синих!

«Может быть, это какой-нибудь совершенно безобидный местный житель», – пыталась я себя успокоить, а ноги уже сами несли меня обратно, под прикрытием спасительного кустарника, мимо бирюзового столика, к противоположному углу дома. Подальше от страшного автомобиля.

Сворачивая за угол, я все-таки обернулась и бросила взгляд через сплетение еще не покрытых листвой веток на злополучный автомобиль. Мне показалось, что переднее его стекло поползло вниз и в темном провале окна показалась рука с огоньком сигареты между пальцев.

Дальше я бежала не оборачиваясь. Только вылетев из дворов на более-менее людный и оживленный проспект, смогла заставить себя перейти на быстрый шаг.

Несмотря на все рациональные аргументы в пользу того, что виденное – просто совпадение и игра моего не в меру буйного воображения, заставить себя вернуться и забрать машину было выше моих сил.

Ну и черт с ней пока. По слухам, убийц хлебом не корми – дай вернуться на место преступления. Значит, поеду на метро, не барыня. В какой стороне тут должно быть метро, я примерно себе представляла, потому что проезжала мимо него. Осмотревшись, я убедилась, что иду в нужную сторону, и прибавила шагу.

Вот что интересно. Если предположить, что убийца видел меня какую-то секунду, что он мог запомнить? Лица в полумраке он, скорее всего, не разглядел. А если и разглядел… не такое оно у меня приметное, чтобы запомнить, один раз скользнув взглядом. Фигуру более-менее скрывала куртка.

Сможет ли он узнать меня, если встретит? Вот я его точно не узнаю. Преступник стоял спиной к свету, поэтому выглядел для меня просто черным силуэтом. Помню только, что высокий был. И, кажется, в сером плаще.

Тут меня осенило. Волосы! Мой природный оттенок – довольно редкий, русый с отливом в медь, – вполне мог запомниться. Мужчины, конечно, не так внимательны к подобным вещам, но несколько случаев, когда меня узнавали именно по цвету волос, я могу припомнить. Значит, надо перекраситься. И подстричься.

Мысль оказалась настолько неожиданной, смелой и абсурдной, что я даже сбилась с шага и чуть не споткнулась на ровном месте.

Я одна из тех счастливых женщин, которых полностью устраивает цвет их волос. То есть – абсолютно. У меня никогда даже мысли не возникало перекраситься. Но вот пришло и мое время. Краска смоется, волосы отрастут. Раз уж довелось перейти дорогу поджигателю на синем «Ниссане», лучше иметь надлежащий камуфляж. Целее будешь.

Сжав для решительности покрепче кулаки, я свернула в сторону ближайшей парикмахерской.

Экзекуция заняла немного времени. С цветом я определилась быстро. Меняться так меняться – пусть будет радикально черный. Как у классиков.

После того, как все необходимые операции были проделаны, а моя голова чисто вымыта, высушена и расчесана, я взглянула в зеркало и поняла: любовь к беллетристике в этот раз подвела. Лучше бы я побольше смотрела модных нынче японских мультиков и попросила парикмахера извазюкать шевелюру зеленым или фиолетовым. Хоть розовым в крапинку, только не черным. Более неудачного цвета для меня, пожалуй, не существует.

Из зеркала, в котором я привыкла видеть вполне миленькую мордашку, смотрела какая-то общипанная ворона. Для полного сходства не хватало только антрацитовых теней вокруг глаз, какие бывают у готичных девочек и мальчиков. Даже появился откуда-то острый клювообразный шнобель, наличия которого у себя я раньше не предполагала. Неужели цвет волос может повлиять на длину носа? Или дело в «модной» стрижке, предложенной мастером?

Сделав недюжинное усилие, я заставила себя отвести глаза от зеркала и мило улыбнуться ждущему одобрения парикмахеру.

Ничего, переживем. И не такое переживали. Но зеркала теперь мои злейшие враги. На несколько месяцев.

* * *

На свою новую работу я, разумеется, опоздала. Просто потеряла счет времени в вихре обрушившихся событий. Если бы не синий «Ниссан», если бы я не решила вдруг поиграть в шпионов и замаскироваться…

Когда я открывала входную дверь и проскакивала мимо строгого дядечки-охранника, до начала эфира оставалось минут двадцать. А меня просили приехать минимум за два часа, чтобы «провести инструктаж». Ой, чую, что-то будет. Хорошо, если просто наорут. Терпеть не могу, когда на меня орут, но если уволят, будет гораздо хуже.

Понятия не имею, как продолжить расследование, если профукаю эту работу.

В кабинет Жужельского я влетела без пятнадцати шесть, забыв постучать. Мой новый босс сидел, уткнувшись в экран ноутбука, и даже не поднял взгляда. Минуты три я ждала его реакции, потом не выдержала.

– Извините… – начала я.

– Не извиняю. Еще раз опоздаешь – уволю и денег не выплачу. Ты думаешь, мы тут в бирюльки играем? – Он наконец удосужился оторваться от компьютера и пристально посмотрел мне в глаза.

– Ой, а вы меня узнали? – ляпнула я первое, что пришло в голову.

– А ты надеялась меня разыграть? – Голос его просто сочился ядом. – Как мило! В следующий раз нарядись зайчиком.

Я мысленно выдохнула и досчитала до десяти.

– Прошу прощения за опоздание. Это была абсолютно форс-мажорная ситуация, я попала в аварию, пришлось ждать ГИБДД, потом ехать на метро. Обещаю, что больше это не повторится.

– Меня не интересуют оправдания. Это первый и последний раз, когда я такое терплю. – Я открыла рот, чтобы возразить. – Хватит! Десять минут до эфира. Быстро в студию!

– А как же…

– Восьмая комната. Быстро!

Больше надоедать вопросами начальству я не рискнула. Придется на месте разбираться. Может, все-таки будет какой-то инструктаж?

Восьмая комната оказалась той самой студией, в которой я вчера подслушивала разговор террористов. Сегодня она была залита рассеянным светом, на пульте горело множество лампочек, а за столом восседал тощий юноша с козлиной бородкой.

Молодой человек раскачивался, очевидно, в такт музыке, лившейся из надетых на него огромных наушников. Мое появление он проигнорировал – ну зашел незнакомый человек в студию, делов-то… Я прокашлялась… Ноль реакции.

– Здравствуйте.

Бесполезно. «Доктор, меня все игнорируют!» Пришлось подойти к юноше и похлопать по плечу. Паренек поднял руку, нажал какую-то кнопку на пульте и обратил на меня подслеповато прищуренные глазки.

– Здравствуйте. – Я улыбнулась, призывая на помощь все свое обаяние. – Я ваша новая коллега, буду вести вечерние эфиры. Павел Петрович сказал прийти сюда…

Козлобородый молодой человек выразительно махнул в сторону дверцы в стене, на которую я раньше не обращала внимания, снова нажал кнопку на пульте и воспарил на крыльях музыки в горние выси.

Ладно. Не хочет разговаривать – и не надо. Дверца вела в соседнюю комнату, расположенную за стеклом. Ту, в которой вчера совещались террористы.

Комната оказалась даже не комнатой, а каморкой два на два метра. Почти все ее пространство занимал большой стол. На столе фаллическими символами торчали три микрофона, тихонько гудел ноутбук. Все остальное свободное место в каморке заполнял собой в меру упитанный мужчина в самом расцвете сил, который вольготно развалился в продавленном кожаном кресле.

Нет, он не был похож на Карлсона из мультфильма. Просто при виде этого человека в голову невольно приходило именно такое определение. Был он статен, розовощек и полон жизни. Листал какие-то бумажки на столе, выглядел очень увлеченным своим делом и, кажется, даже что-то насвистывал.

– Здравствуйте! – сказала я, просовывая голову в дверь.

Дядечка жизнерадостно улыбнулся:

– Ага! Нашлась пропажа. Что же вы так поздно, девушка? Ладно, ладно, – замахал он руками прежде, чем я успела поведать заготовленную ложь об аварии. – Это все не важно, вы как раз вовремя, через восемь минут ваш выход. Садись. – Он кивнул на табурет рядом. – Да садись ты, садись, не стой в дверях.

Я покорно присела, завидуя непринужденности, с которой он перешел на «ты».

– Вы знаете… – начала я.

Дядька сделал испуганное лицо и замахал руками:

– Нет, нет, нет! Никакого «вы», пожалуйста. Особенно в прямом эфире. Только на «ты»! Хорошо, что вообще приехала. А то бы мне пришлось зачитывать новости. А я терпеть не могу зачитывать новости сам, – он скривил круглую холеную физиономию так, что стало совершенно ясно видно: вот совсем никак не может терпеть.

– Там обычно такую ересь пишут. Или всякие вещи, которые меня совершенно не интересуют, – пояснил он свою позицию относительно новостей. – Впрочем, давай знакомиться. Меня зовут Всеволод, для тебя – просто Сева. Сева Пухов. – Он лучезарно улыбнулся. – Ты когда-нибудь раньше работала на радио?

– Соболева Алиса. Нет, никогда, – ответила я, немного робея под его отеческим взглядом: а ну как, услышав столь откровенное признание, погонит прочь? Мои опасения не подтвердились. Новость его, скорее, порадовала, чем огорчила.

– О, это отлично, что никогда не работала! Знаешь ли, научить человека новой профессии с нуля гораздо быстрее, чем переучивать. Если бы ты не умела грамотно говорить и терялась в сложные моменты, Петрович тебя бы не взял. А все остальное придет с опытом. У меня, видишь ли, своя оригинальная метода ведения эфира. Так что – вот твой стул, вот микрофон, наушники. Расслабься и получай удовольствие.

Почему-то это напутствие показалось крайне подозрительным. Но отступать было некуда, и я с интересом осмотрела свое новое рабочее место.

Большой и, наверное, очень дорогой студийный микрофон доминировал на нем, всем своим видом давая понять: он тут главный. Еще имелся пульт с загадочными кнопками, которые я решила пока не трогать, и наушники.

Белая дверца с треском распахнулась, чуть не задев меня на моем шатком насесте. В проем высунулась рука с распечаткой.

– Новости, погода, пробки, – скороговоркой пробормотал обладатель руки. Потом заметил меня, заулыбался:

– Привет.

– Приветик, – машинально откликнулась я. Красивый мужчина: темнокудрый, загорелый, синеглазый. Даже сходство с Галкиным его не портит.

– Меня Стасом зовут, – продолжал красавец-мужчина, протягивая руку. – А вас?

– Алиса, – не зная, что конкретно делать с этой самой рукой, я ухватилась за ладонь и энергично потрясла.

– Стасик, давай без политесов обойдемся, – забулькал Сева. – Пять минут до эфира, потом девушку потанцуешь.

– Еще увидимся, – заговорщицки подмигнул Стасик и пропал.

– Алиса, ознакомься с новостями! – Сева потряс распечаткой. – Тебе сейчас их нужно будет зачитывать. Вслух, с выражением и без ошибок. Петрович страшно не любит ошибок и оговорок в новостях и всегда за этим следит. Если оговоришься – оштрафует. Так что будь спокойна и не паникуй – у тебя все получится.

– Но как? Я же ничего не знаю! Куда говорить, как… – пробормотала я.

– Ну так надо было приезжать на инструктаж, – посуровел мой коллега. Потом смилостивился и добавил: – Не переживай, чего тут уметь: наливай да пей!

Если честно, то еще после собеседования с Жужельским я опасалась подобного развития событий. Но все была смутная надежда, что звукорежиссер или диджей возьмут надо мной шефство, все объяснят, покажут, дадут попрактиковаться и только потом разрешат работать в эфире. Нельзя же так, с бухты-барахты, допускать совершенно постороннего человека к святому. А вдруг я чего-нибудь ляпну?

Последнюю фразу я произнесла вслух.

– Ляпай, но ляпай уверенно. Это называется эксцентричностью, – процитировал Сева и сам захихикал своей немудреной шутке. Смех его был похож на бульканье. – А сейчас ознакомься с новостями. Три минуты осталось. – Он кивнул в сторону прозрачного окошка.

Проследив за его взглядом, я увидела в прозрачном окошке козлобородого юношу. За его спиной светился циферблат часов. Времени и правда оставалось меньше четырех минут. Не став его, драгоценного, тратить зря, я углубилась в чтение.

Где-то какой-то теракт, никого не убило. Американский президент куда-то поехал договариваться с кем-то о свободе и демократии, а наш премьер-министр тоже куда-то поехал, договариваться с кем-то о чем-то еще. В конце, как водится, отдельный раздел, посвященный всяким звездам шоу-бизнеса. Ничего особенного. Стандартный набор новостей. То, что зачитывают, наверное, все радиостанции мира раз в час. Внизу листа логотип новостного агентства.

От изучения распечатки меня оторвал голос нового коллеги:

– Наушники надень! Сейчас отбивка пойдет!

Я поспешно нацепила огромные «уши». В них зазвучала бодрая музычка и замогильный потусторонний голос объявил: «Радиостанция «Свобода Звука». В путь по волнам музыки», а самоуверенный женский добавил: «Восемнадцать часов в столице. Новости».

И тут весь мой мандраж куда-то испарился. Уже совершенно не беспокоясь о последствиях, я зачитала новости, даже не пытаясь подражать интонациям профессиональных дикторов с радио. Интуиция подсказывала: все равно не получится, а Жужельского мое чтение вроде бы устроило. Под конец, совсем обнаглев, я добавила:

– С вами была Соболева Алиса. До встречи.

В «ушах» снова заиграла отбивка. Пухов демонстративно зааплодировал:

– Ну вот, а говоришь – не умеешь.

– И это все? – Я почувствовала легкое разочарование. И стоило волноваться!

Сева, правильно поняв мои чувства, лишь ухмыльнулся:

– Нет, это только присказка, сказка впереди. После рекламы.

– А что мне делать во время эфира?

– О, это уж ты не беспокойся. Там увидишь, – ответил он и заговорщически подмигнул. – Главное, что бы ни случилось, не ударяйся в панику, не теряйся и делай вид, что так и задумано, тогда все отлично пройдет.

В «ушах» закончилась реклама «продвинутых курсов живого английского языка» и зазвучала новая отбивка. Сева поднял руку, призывая меня к молчанию.

– Здравствуйте, дорогие радиослушатели. В эфире программа «Пух и прах» и я, ее ведущий, – Сева Пухов. Сегодня, дорогие мои, мы поговорим о празднике, который ежегодно создает головную боль всему мужскому населению нашей страны, о светлом, радостном весеннем празднике. Некоторые острословы еще называют его гинекологическим. Специально по случаю праздника я решил сделать подарок слушательницам и снова разбавил суровый мужской коллектив нашей радиостанции представительницей пола, традиционно именуемого «слабым». Встречайте, дамы и в особенности господа – Алиса.

Выпалив все это в микрофон, он нажал какую-то кнопку на пульте и довольно откинулся в кресле. В наушниках зазвучала запись восторженных аплодисментов. Я молчала, несколько офигев от такого представления. Через пару секунд моего выразительного молчания Сева снова взял инициативу в свои руки.

– Молчит, молчит моя новая коллега. Стесняется поприветствовать нас. Алиса, порадуй наших слушателей, скажи какую-нибудь глупость!

– Э-э-э, – протянула я в микрофон. – А что бы ты хотел услышать?

– А ты всегда говоришь другим то, что они хотят слышать? – с живым интересом поинтересовался Пухов.

– Ну, обычно по ситуации, – ответила я, все еще не понимая, чего он от меня ждет.

– Предположим, ситуация благоволит. Радиослушатели все еще ждут от тебя глупость, можно даже две – регламент позволяет.

– Ну… я думаю, что Восьмое марта – хороший праздник, для многих даже семейный. Мы вот с семьей всегда его празднуем.

– А как насчет двадцать второго апреля? – с преувеличенным сочувствием поинтересовался Сева.

– Двадцать второе апреля? А это праздник? – я судорожно пыталась припомнить, чего такого важного празднуют в этот день. Дата была смутно знакома, что-то такое вертелось в голове, но связать ее с конкретными событиями не удавалось.

– Праздник. И для некоторых даже семейный. Прекрасный, светлый праздник. Ну же, Алиса, ты наверняка вспомнишь, если постараешься!

– Китайский Новый год, – неуверенно предположила я.

– Великолепно! Ты сказала две глупости и уложилась точно в регламент. – Сева выглядел довольным, как объевшийся сметаны кот, а меня все это начало изрядно злить. Я не привыкла чувствовать себя дурой и тем более не привыкла к тому, чтобы самоуверенные жлобы самоутверждались за мой счет, поэтому стала прикидывать, как бы поизящнее его посадить в лужу.

– Но давайте вернемся к нашему празднику. Точнее, не к нашему, а к женскому. Алиса, как ты считаешь, почему бабский день празднуют именно восьмого марта?

– Честно говоря, понятия не имею. Но думаю, ты сейчас нам расскажешь.

– Ну хорошо – начнем с малого. Как ты считаешь, когда столь любимый твоей семьей праздник отпраздновали в первый раз?

– Восьмого марта, – сказала я и злорадно улыбнулась.

– Умничка, догадалась. А в каком году?

Нет, больше он меня так не поймает.

– Если ты мне дашь подглядеть в твою шпаргалку, я назову точный год.

– Ах, я бы дал, но у меня нет никакой шпаргалки! – Сева демонстративно взмахнул пустыми руками. – Да и не нужна она, пока я помню школьные уроки истории. Итак, дорогие радиослушатели, Алиса ответа не знает. Давайте примем звонок, может быть, кто-нибудь из вас окажется более эрудированным.

С этими словами он нажал какую-то кнопку на пульте. Я услышала в наушниках длинные гудки, потом густой мужской бас:

– Алле!

– Здравствуйте, вы в эфире! Представьтесь, пожалуйста.

– Меня Володя зовут.

– Здравствуйте, Володя. Скажите, что вы думаете по поводу Восьмого марта?

– Дурь все это. Дурь и одни траты. – Даже по голосу было ясно, что мужик аж лучился праведным гневом. – Я вот владелец бизнеса. Это просто вредительство – такие праздники устраивать. Сначала все неделю пьют, потом неделю пьют. Две недели нормальной работы нет. Этот праздник только бабам выгоден, чтобы серьги и шубы выколачивать из мужей. Еще всякие Гиви, которые цветами торгуют, наживаются…

– Спасибо, я понял вашу мысль, – перебил его Сева. – А как вы считаете – когда Восьмое марта отпраздновали в первый раз?

– Да когда-то в начале века. То ли в десятом году, то ли в пятнадцатом. Точной даты не помню, но это социалисты придумали.

– Да, вы совершенно правы, Володя. Спасибо.

– А двадцать второго апреля мой тезка Владимир Ульянов родился. Скажите вашей девочке, что стыдно не знать таких вещей! Знаете, Сева, – тут он заволновался, заговорил быстро и даже немного заискивающе, – я всегда с таким удовольствием вашу передачу слушаю. Но вот зачем вы все время каких-то идиоток в эфир пускаете? Что Марина ваша, что Катя, теперь вот Алиса. И не я один так думаю, все мужики так считают.

– Ничего не поделаешь, Володя, это требование компании. Спасибо за теплые слова, оставайтесь с нами.

В наушниках раздались короткие гудки.

Хммм… Интересная информация про «идиоток в эфире», стоит обдумать на досуге.

– Прав, совершенно прав оказался наш радиослушатель. Впервые Восьмое марта отпраздновали…

Сева углубился в историю, а я – в свои невеселые мысли. Роль моя была понятна совершенно: «баба-дура», над которой прикалываются и Сева, и мужчины-слушатели.

Ладно, ради расследования можно побыть и дурой.

Мой коллега распинался еще минут двадцать. Иногда он обращался ко мне с вопросами или подпихивал локтем в бок, намекая, что пора бы мне прорезаться. Рассказывал Сева здорово, но события, связанные с забастовкой текстильщиц и Кларой Цеткин, были настолько далеки от предмета моих размышлений, что выпасть из образа «дуры-блондинки» так и не получилось. Я то и дело ляпала глупости, отвечала невпопад и вообще всячески радовала как Севу, так и мужиков-слушателей.

Наверное, женщины, которые слушали программу (если такие вообще имелись), успели меня возненавидеть. Я и сама изрядно взбесилась от происходящего. Сева не просто включал меня в беседу, он ставил ловушки, поддевал, хохмил. Я тупила, опаздывала с ответами и смотрелась (точнее – слышалась) полным тормозом. Как назло, остроумный ответ приходил в голову через пару секунд после того, как я ляпала очередную глупость.

Злость как-то мобилизовала. Если вначале я мысленно согласилась с ролью дуры, то теперь решила обломать им малину. Благо, прямого запрета достойно отвечать на Севины наезды от начальства вроде бы не проступало.

Рассказав напоследок бородатый анекдот, Пухов объявил:

– Ну а теперь прослушаем рекламу и примем несколько звонков от радиослушателей. Позвоните нам, чтобы рассказать, как лично вы относитесь к этому празднику и были ли у вас забавные случаи, связанные с ним?

Слушатели, конечно, не заставили себя долго ждать. Сева принял один за другим целых пять звонков. Первые два оратора, правда, ничего нового и интересного нам не сказали. Только проблеяли какие-то банальные фразы и пожелали побольше счастья женщинам.

Третий поведал забавную историю, как он подарил жене на Восьмое марта вибратор, и та устроила скандал.

Зато потом начался настоящий цирк с конями. Судя по тому, как обрадовался мой коллега, он только этого и ждал. Очередной собеседник со всей уверенностью хорошо информированного человека заявил, что данный праздник – жидомасонские происки с целью отвлечь честных людей от поисков мирового заговора. В доказательство своих слов он привел какую-то невнятную цитату, по его словам, из Платона. А когда Сева вежливо, но с ехидцей в голосе поинтересовался, при чем тут Платон, наш собеседник обозвал то ли Cеву, то ли Платона жидом и бросил трубку.

Последний звонивший все пытался рассказать, какую его жена готовит замечательную селедочку под шубой и как хорошо потребить ее под водочку за здоровье всех женщин. От вопросов по существу мужик уклонялся с ловкостью профессионального лжеца, упорно возвращаясь к селедке. В конце концов его пришлось отключить прямо на том месте, где он перешел от процесса разделки селедочной тушки к особенностям приготовления шубы.

На этом обсуждение Восьмого марта закончилось. После очередного рекламного блока я зачитала свежие новости, и Сева предложил поговорить о личном оружии и превышении пределов самообороны. Немного поразглагольствовав о современном законодательстве в этой области и сравнив наш опыт и опыт США, он снова решил вовлечь меня в разговор:

– Алиса, скажи, у тебя есть какие-нибудь любопытные соображения?

О, еще бы у меня их не было. Два трупа кого хочешь убедят, что пистолет – предмет первой необходимости.

– Я считаю, что полиция не всегда в состоянии защитить меня, поэтому хочу иметь возможность защитить себя самостоятельно.

– Необычная позиция для девушки. То есть ты за свободное распространение оружия? Чтобы его покупали всякие преступники, психопаты, малолетняя шпана…

Подлый, но эффективный полемический прием – довести высказывание собеседника до крайности и осудить. Защититься от такого трудно.

Я вспомнила, как в институте посещала факультатив кафедры телевизионщиков. Там учили в том числе и методике общения с демагогами.

– Угу, а еще я за то, чтобы оружие раздавали детям в детском саду вместо гуманитарной помощи. Также хорошо было бы, если на улицах поставили терминалы с бесплатной выдачей населению взрывчатки и боеголовок. И обязательно нунчаки.

– Я серьезно…

– Так ведь и я серьезно, Сева. О какой самообороне можно говорить, когда в хозяйстве нет нунчаков?

Очень трудно доказать, что ты на самом деле имел в виду, когда оппонент доводит высказывание до крайности. Любые возражения смотрятся как оправдания. Гораздо действеннее довести крайность до абсурда.

Сева знал это не хуже меня.

– Нунчаки – это хорошо, но давай вернемся к огнестрельному оружию…

Он еще пару раз пытался поддеть меня, но я была настороже. Тема оружия неожиданно увлекла. Простая внешне, она таила в себе массу юридических и этических вопросов. Когда Сева перестал прибегать к дешевой демагогии, спор получился по-настоящему увлекательным.

Прозвучала запись с мнением юриста, потом напарник зачитал справку о трагедии в школе Колумбайн. Мы приняли несколько звонков как от сторонников, так и от противников легализации.

Эта работа начинала мне нравиться.

Глава 8

Наконец довольный Сева откинулся в кресле и сладко потянулся.

– Уфф… Хороший эфир получился, – одобрительно и лукаво покосился он на меня. – А ты молодчага. Хорошо держалась, даже просто отлично для первого эфира.

– Да уж. – Я постаралась, чтобы мой голос звучал как можно ехиднее. – Кажется, я поняла, в чем заключается твой «особый метод».

– Ну а чего ты хотела? – с обескураживающей прямотой спросил он. – Слушателям нужно шоу. Громить политиков и поливать грязью звезд мы не можем – масштаб не тот и «крыши» соответствующей нет. Поэтому главная изюминка шоу – дура-напарница в прямом эфире. Учти, я и дальше буду тебя подкалывать. Пропустишь удар – сама виновата! – тут он снова одобрительно улыбнулся. – Но ты умничка, умеешь за себя постоять. Это хорошо, так даже интереснее.

– Ну хоть предупредить заранее можно было? – проворчала я. Льстит, подлец, но как приятно такое слышать после откровенного эфирного хамства!

– Вот еще! А если бы ты сбежала за две минуты до начала?

– А что – были такие, кто сбегал?

– До – нет, а вот после… У нас за последние два месяца шестеро девиц трудиться пробовали. Ни одна дольше недели не продержалась.

– А раньше?

– А раньше Ольга была. Боевая девушка, вроде тебя – с норовом.

– Тоже не выдержала?

– Нет, она с Петровичем поругалась. Он на принцип пошел, уволил. Кстати, тебе бы зайти к нему, послушать замечания.

– А что – будут замечания?

– Будет все.

Насчет «все» Сева преувеличил. Жужельский, как всегда, был немногословен и скуп на похвалу:

– Неплохо справилась. Документы принесла?

– Принесла… то есть… Ой, я их в машине оставила.

– Ладно, не нужен мне твой диплом. Зайди к Шевченко, заполни договор.

– Шевченко?

– Седьмая комната. Завтра приезжай к половине шестого. Свободна.

– И вам доброго здоровьица, – подчеркнуто любезно попрощалась я.

* * *

Седьмая комната никаких сюрпризов не приподнесла. Обычное офисное помещение, только без окон. Шкафы с папками, три стола с компьютерами. Два свободны, за третьим сидит Стас. Увидев меня на пороге, он обрадовался: заулыбался, обнажая ряд ровных белоснежных зубов – хоть сейчас на рекламу зубной пасты.

– Алисочка, а ты молодец. Я сразу понял, что Севке тебя не напугать.

– Прямо-таки с первого взгляда? – не удержалась я от легкого кокетства.

– Именно! Ты была такая самоуверенная. Овечкам это не свойственно.

Его вкрадчивый голос и многозначительный взгляд превращали совершенно обычные слова чуть ли не в признание в любви, и я велела себе притормозить. Стас, похоже, собаку съел на соблазнении женщин, а становиться добычей первого попавшегося пикапера не входило в мои планы.

– Я ищу некоего типа по фамилии Шевченко. Ты его не знаешь?

– Знаю, и довольно близко. Можно сказать, мы лучшие друзья. – Он снова продемонстрировал достижения своего стоматолога.

– Ага, ты и есть Шевченко! Тогда с тебя договор.

– Так не честно! Ты знала. – Он скорчил трагическую мину, и я, не удержавшись, прыснула.

– Так что насчет договора?

– А вот он. – Стас хлопнул рукой по распечатке на столе. – Жужельский уже подмахнул. Будешь ознакамливаться? Вообще интересного там ничего нет. Обычный трудовой договор, только за головотяпство вместо увольнения – пожизненный ящык с гвоздями.

– Согласна на ящык, но только за малиновые штаны.

– Штаны в перспективе… отдаленной. Да ты читай, читай.

Договор я пробежала глазами больше для порядка. Называлась бумага «договор подряда» и заключался он на месяц.

Ничего ужасного в тексте не было, разве что немного настораживал тот факт, что уволить меня могли в любой момент и без всякого повода. Но это и так было ясно по стилю общения начальства, поэтому я быстро вписала все необходимые данные в бланк и подписала бумаги с чистой совестью.

– Ты сейчас никуда не убегаешь? – спросил Стас, подшивая договор в папку.

– Да вроде нет.

– Отлично! Тогда я тебе все покажу и расскажу.

* * *

– Всего у нас, то есть у «Свободы Звука», здесь три помещения, и все три ты видела. Офис, студия и кабинет Жужельского… – распинался он несколькими минутами позже, пока мы следовали в другой конец коридора.

– А в остальных комнатах кто?

– Другие станции, такие же мелкие сошки.

– Самокритично ты, – хмыкнула я.

– Ну ты же не думаешь, что попала на «Европу плюс». Мы еще самые крупные в этом клоповнике, у нас одиннадцать человек работают. Вместе с тобой – двенадцать.

– О! А давай ты меня с ними познакомишь, – с энтузиазмом предложила я, памятуя о своей тайной миссии.

– Сейчас нет никого, – пожал плечами Стас. – Ведущие появляются перед программой, бухгалтер вообще на свободном графике. Меня, Севу и Жужельского ты знаешь. Завтра меня не будет, со вторым редактором эфира познакомишься.

– Понятно, – разочарованно пробурчала я.

– Могу с соседями познакомить, – торжественно произнес Стас, театральным жестом распахивая деревянную дверь в конце коридора. – Нет, наврал – не могу, – печально закончил он.

За дверью было небольшое, облицованное белым кафелем помещение, чем-то неуловимо напоминавшее коммунальные кухни 80-х годов. Большой квадратный стол в центре, несколько стульев, два холодильника «Минск» в углу, металлическая мойка. Несколько выбивался из интерьера низенький диванчик попугаистой расцветки, а электрический чайник и микроволновка напоминали, что дело происходит в двадцать первом веке, но все равно аромат другой эпохи незримо витал в воздухе.

– Вот здесь у нас ресторанный дворик, территория для встреч «без галстуков», – натужно пошутил Стас. – Не «Хилтон», но чисто – убирают регулярно. Обычно тут всегда кто-нибудь тусуется, можно узнать свежие сплетни.

– А что? Очень достойно. Такое интересное интерьерное решение… ретро, – поддержала я предложенный тон.

– Могу я соблазнить тебя… – он сделал многозначительную паузу, – чашечкой кофе?!

– Думаю… – я скопировала его паузу и с придыханием закончила: – Кофе – это очень соблазнительно.

Стас выразительно поднял бровь. Я мысленно зааплодировала – он, наверное, дома часами перед зеркалом тренировался, чтобы добиться максимального эффекта. Ну хорош, черт, хорош! Удержаться от того, чтобы не поощрить его такой же многозначительной улыбкой, было просто выше моих сил.

И тут же пришлось мысленно себя выругать. Манера общения этого записного Дон Жуана прилипчива хуже клея «Момент», а у меня нет времени играть в такие игры. Может, в другой раз.

Да и не должны вестись порядочные девочки на животную сексуальность. Но я уже забыла, когда последний раз флиртовала, а внимание красавца мужчины ой как льстило.

Стас колдовал над джезвой, лениво рассуждая о преимуществе африканского кофе над южноамериканским, я рассеянно поддакивала, мысленно прикидывая, как бы незаметно выведать у него имена и явки вчерашних террористов. Не описывать же внешность – это может вызвать ненужные вопросы. Но в тот момент, когда я уже мысленно построила стратегию разговора и открыла рот, чтобы задать вопрос, наше уединение было нарушено самым грубым образом.

Деревянная дверь распахнулась, и в комнату, торжественно покачиваясь на девятисантиметровых каблуках, вплыла Гламурная Дива. Длинная, поджарая, как русская борзая, блондинистая девица с бюстом четвертого размера, вся в розовом, стразиках, коже, мехах, накладных ногтях небывалой длины, она изливала на мир баррели высокомерия. Оглядев окружающий коммунальный уют, Дива скривила умопомрачительную гримасу и гневно повернулась к своему спутнику:

– Это здесь, что ли? – вопросила она. – В этом…

Дальше Дива продолжать не смогла, очевидно, из-за маленького словарного запаса. Но выражение лица сказало за нее все. Наверное, так бы выглядела английская королева, которой предложили посетить деревенский туалет.

– Это временно… э-э-э… всего на полчаса… Э-э-э… Мы ждали вас… э-э-э… несколько позже… – Прямо за Дивой обнаружился коренастый усатый мужичок в потертом пиджаке. – Просим прощения э-э-э… за неудобства, – выпалив последнюю фразу, он быстренько ретировался, оставив нас разбираться со свалившимся подарочком.

Впрочем, не похоже было, чтобы Дива собиралась снизойти до нас. Дружеские посиделки на прокуренных кухнях не входили в число ее любимых занятий. Она страдальчески переминалась с ноги на ногу, не рискуя присесть на металлические стулья. Попугаистый диванчик тоже не вызывал доверия.

В конце концов выбор был сделан в пользу диванчика, который совершенно не оценил оказанной ему чести.

Мы со Стасом переглянулись. Уголки его рта подрагивали, когда он приложил палец к губам. Я кивнула, придушив народившийся смешок. Очень хотелось досмотреть этот цирк до конца, а неуместное ржание могло спугнуть источник нашей бурной радости.

По-прежнему делая вид, что, кроме нее, в комнате никого нет, Дива набрала телефонный номер на своей розовенькой раскладушке.

– Алле! Мусииик, это ты! – затянула она капризным голосом. – Мусииик, ты не представляешь! Нет… Нет… На радио. Мусииик, ты не представляешь – это такой бомжатник. Нет, не студия. Сказали подождать. Да ты не представляешь даже, Мууусииик, тут даже тиви нетууу и воняет мочой! Ну Мууусииик, я не хочу ждать! Что? Полчаса. Ну Муууусииик!!! Ну ладно. Да, милый. Чмоки!

– Мууусииик, здесь даже джакууузи нету! – прошептал мне на ухо Стас, и мы вместе захихикали.

Дива на наши смешки никак не отреагировала. После разговора с «Мусиком» она обиженно надула силиконовые губки и несколько минут сидела неподвижно, потом снова раскрыла телефон и запустила какую-то игрушку.

– Кто это такая? – шепотом спросила я у Стаса.

– Понятия не имею. Какое-то Гламурное Кисо к Поливанову… – Поймав мой недоуменный взгляд, он пояснил так же шепотом: – Ну, директор РСЗ, который ее сюда проводил. Соседи наши.

– А почему название такое странное – РСЗ?

– Это сокращение от «Ритмы Северо-Запада». Районное муниципальное радио.

Наше задушевное общение в очередной раз было прервано, на этот раз осторожным стуком в дверь. Дива на стук не реагировала, а Стас только удивленно приподнял брови и пробормотал: «Странно. Кто бы это?» Стук повторился, и я решила вмешаться:

– Войдите.

В приоткрывшуюся дверь протиснулась худенькая смуглая девушка с копной черных кудряшек на голове.

– Настюха, привет, – подал реплику Стас. – Ты чего стучишься, как неродная?

Девушка бросила на нас умоляющий взгляд и повернулась к Диве:

– Простите, пожалуйста, за недоразумение. Мы вас ожидали только к девяти часам. Студия освободится через двадцать пять минут. Может быть, вы хотите чая или кофе?

Это замечательное извинение пропало практически втуне, поскольку увлеченная игрой на мобильном телефоне Дива не соизволила обратить на девушку внимания.

– Вторая часть Марлезонского балета, – прокомментировал Стас на ухо.

Настя постояла еще несколько минут, созерцая играющую Диву, а потом предприняла вторую попытку:

– Простите, вам что-нибудь надо? Приготовить чай? Или минеральной воды?

Молчание было ей ответом. Я бы на месте девушки после второй попытки просто развернулась и ушла, но Настя, кажется, решила, что заигравшаяся Дива ее просто не слышит.

– Извините! – почти прокричала она. Собеседница оторвалась от «раскладушки» и недовольно посмотрела на нее:

– Ну чего ты орешь? Ты что – считаешь, что ты можешь на меня орать?! Да ты ваще знаешь, кто Я?! Ты знаешь, СКОЛЬКО мое время стоит?! – она постепенно накручивала себя, повышая голос. – Я! Тут! На вашей сраной кухне! Еще бы в туалете подождать попросили!!! МНЕ НУЖНО, ЧТОБЫ ВЫ УЖЕ НАЧАЛИ СВОЮ СРАНУЮ ПЕРЕДАЧУ!!! Так и передай лысому хрену!!! Ты поняла?!

Побелевшая Настя в ответ смогла только кивнуть, и Дива слегка смилостивилась:

– Тогда иди! Скажи ему. Я жду пять минут, потом уезжаю. У меня съемки на одиннадцать!

– Хорошо. Извините, – пискнула девушка и, одарив нас со Стасом отчаянным взглядом, исчезла за дверью.

– Ого! Какой темперамент. Страстная женщина, – прокомментировал Стас.

Я только хмыкнула. Девица не понравилась мне с первого взгляда, а после этой сцены возникло сильнейшее желание если не придушить ее, то хотя бы морально опустить в присутствии большой группы зрителей.

Дива между тем раздраженно отложила мобильник и достала пудреницу, а мой взгляд невольно зацепился за совершенно неуместный на блестящей крокодиловой сумочке аксессуар. В том месте, где девчонки обычно носят разноцветные брелочки со стразиками, болталась страшненькая, видавшая виды плюшевая игрушка – мышонок Микки. Когда-то он был, наверное, даже хорошеньким: его пушистая черная шерстка блестела, на голове задорно топорщилась красная шапочка в цвет подштанников. Но эти времена давно прошли, годы не пощадили диснеевского героя: кепочка и подштанники выцвели, шерсть свалялась, к тому же бедняга окривел на один глаз.

Более неподходящий для Дивы предмет сложно было вообразить при всем желании. Я пихнула Стаса и взглядом показала ему на Микки. Теперь мы пялились на сумочку Дивы уже вдвоем.

Тем временем Дива обновила слой штукатурки на лице и встала, всем своим видом выражая праведный гнев.

– Ну все! Пять минут прошло. Что они ваще о себе думают! – сообщила она в пространство. Хотя ни на меня, ни на Стаса она ни разу не посмотрела, я заподозрила, что это было сказано для нас.

– Все, – с угрозой повторила она. – Я ушла. Мне на съемки!

– Скатертью дорожка, – прокомментировал Стас захлопнувшуюся дверь.

Мы снова переглянулись и расхохотались уже в полный голос.

– Ну, Мууусииик, ты хоть знаааешь, сколько мое время стоит? – простонала я, утирая слезы.

– Больше полсотни баксов за час не дам, – решительно ответил Стас. – Это же сплошной силикон, как резиновая кукла.

В самый разгар веселья в комнату вернулась Настя.

– Ой, а где…

– Упорхнула ваша Царевна Лебедь, – хмыкнул Стас. – На съем отправилась.

– Куда? – Глаза у Насти стали совсем круглые.

– Так и сказала: на съем пошла, не поминайте лихом!

– Стас, хватит лапшу вешать, – вмешалась я. – На съемки она поехала.

– Ну да. А я что говорю? – совершенно искренне удивился этот гад.

– Ох… – Настя всплеснула руками и с совершенно несчастным видом опустилась на диван. – Теперь Юрий Юрьевич меня убьет.

– Да не дрейфь – ничего он тебе не сделает. Где он еще найдет дуру за такую зарплату пахать? – «утешил» ее Стас. – Что это вообще за чудо в перьях?

– А вы не знаете? – искренне изумилась Настя. – Это же Анжела!

– Первый раз слышу, – призналась я. – А фамилия у этой Анжелы есть?

– Нет.

– Как, совсем?

– Есть, наверное, но я ее не знаю.

– А кто она такая?

– Певица. Неужели не слышали? Ее клип «Ты меня обнимал» сейчас везде: на MTV, на «Муз-ТВ», по радио… Вы что – совсем телевизор не смотрите?

Мы со Стасом смущенно переглянулись. Ну почему же совсем! Иногда смотрю кино или новости, бывает, и сериалы… Хотя радио в машине слушаю чаще.

– А чего это она такая важная сюда приехала? – задала я вопрос, который мучил меня с самого начала.

– Это Юрий Юрьевич устроил по знакомству, – опять сникла Настя. – Ой, попадет мне…

– Не переживай, – снова стал утешать девушку Стас. – Ты тут ни при чем, если что – есть два свидетеля. Мы с Алисой подтвердим. Кстати, познакомься: это Алиса, моя новая коллега. Алиса, это пудинг… то есть Настя.

– Тысяча сто восемнадцатый.

– Не понял?

– Ты тысяча сто восемнадцатый, кто при мне цитирует Кэрролла по такому поводу, – съехидничала я.

– Блин, какой я неоригинальный, – огорчился Стас.

– А что же вы ее сюда посадили, если она такая важная? – не унималась я.

– Она приехала на сорок минут раньше. А у нас интервью с префектом округа, прямой эфир. Нельзя же его выгнать…

– А почему в переговорку не проводили?

– Алиса, уймись! Где ты видела у нас переговорку? А у них вообще одна студия и закуток с компьютером. Эй, Наська, хватит хныкать. Позвонит Поливанов, извинится, она еще раз приедет. А не приедет, и не надо.

– Ладно… пойду я. Надо сказать Юрь Юрьичу, что записи не будет. – Настя поднялась и, все еще шмыгая носом, направилась к двери.

– Да я тоже, пожалуй, побегу, – подорвался Стас. – Алиса, ты как – домой?

– Если ты не против, я еще тут немного потусуюсь. Хотелось бы все-таки с коллегами познакомиться.

– О’кей, оставайся – поболтаем, – подмигнул он.

Я улыбнулась в ответ. Происшествие с Анжелой как-то нас сблизило, и в голову даже начали закрадываться мысли, что флирт на работе не такая уж и плохая идея.

* * *

Как показала практика, решение остаться было верным. С полчаса я развлекала Стаса бородатыми анекдотами, попутно отбиваясь от его ненавязчивых ухаживаний. Удалось выяснить, что на «Свободе Звука» Стас работает всего год, сколько получает – не скажет, но не так мало, как я думаю, хотя на роскошную жизнь все равно не хватает, по образованию он художник и даже иногда рисует, любит общаться с девушками, но пока еще не нашел той единственной, которая его поймет и полюбит полностью… О коллегах он расплывчато обмолвился, что они «славные ребята», и снова свернул на анекдоты. Я была уже почти в отчаянии и готовилась уехать ни с чем, когда в комнату, шумно переговариваясь, ввалились вчерашние террористы.

– А вот тебе и коллеги. Привет! – Стас обменялся с каждым из них мощным рукопожатием. – Алиса, это Дамир, а это Коля – они ведут ночной эфир. Мужики, это Алиса, она новенькая у Севы.

– Здравствуйте, – полузадушенно просипела я.

Ой как плохо! При виде этих лиц в памяти сразу всплыли и подслушанный вчера в студии разговор, и алый цветок пламени над бензоколонкой, и труп у батареи. Нет! Мне нельзя показывать, что я их боюсь, это может вызвать подозрения.

А ведь самые обычные лица – ничего звериного в них нет. Вчера в полумраке студии они показались почти монстрами, но при нормальном освещении производили вполне достойное впечатление. Кавказец Дамир оказался моложе, чем я подозревала, – лет тридцать или тридцать пять. У «Крыса» Коли было совершенно обыкновенное, можно даже сказать, типичное, незлое и незаметное лицо. Но все равно я вдруг очень обрадовалась своему предусмотрительному решению сменить стрижку и цвет волос. Наверное, кто-то наверху хочет, чтобы я осталась жива, и время от времени нашептывает здравые идеи.

Стас все-таки заметил мою вытянувшуюся физиономию и уже собирался прокомментировать, но тут, не иначе как по вмешательству того самого таинственного ангела-хранителя, его отвлек телефонный звонок.

– Алло… Да… Сейчас буду. – И уже обращаясь ко всем нам: – Я – на ковер. Постерегите тут офис.

Наедине с преступниками стало совсем неуютно. Я сидела с кислой рожей и уговаривала себя начать разговор. К счастью, террористы не обращали на меня внимания. Лениво повесили верхнюю одежду, перебросились парой фраз:

– Как насчет «Атриума»?

– Слишком большой.

– Да ладно, нормально. В среду.

– Потом обсудим.

О господи! Неужели они собираются взорвать мой любимый торговый центр?! А ведь там рядом Курский вокзал, огромное количество людей. Я прямо взмокла и не сразу поняла, что ко мне обращаются.

– Алиса, ты с нами?

– К-куда? – выдавила я.

– Курить. – Коля помахал пачкой. – Здесь нельзя.

– Нет, не курю… – Ага, даже если бы и курила, ни за что с вами никуда бы не пошла!

– Ну как хочешь.

И ушли. Оставили меня в комнате одну. Несколько секунд я обдумывала вариант прокрасться за ними и подслушать разговор в курилке. Но страшновато, а главное – я не знаю, где эта курилка находится. Потом я почти подпрыгнула на месте. У меня ведь есть уникальная возможность пошарить по карманам!

Серый плащ Дамира (знакомый такой плащик, хотя это еще ни о чем не говорит, пол-Москвы в таких гуляет) сюрпризов не преподнес. Горсть мелочи, фантики от конфет, две мятые десятки – вот и весь улов. Зато кожаная куртка Николая скрывала настоящее сокровище. Совсем новенькая визитка – белый прямоугольник, на котором стилизованными под иероглифы буквами выведено: «Салон восточной магии «Белый лотос» – гадание, привороты, снятие порчи». И адрес.

СМС от Степана на мобильник убийцы про «Белый лотос» я помнила прекрасно. Вот, значит, что это за лотос такой. После некоторых колебаний я решила все-таки оставить визитку преступнику, предварительно переписав телефон и адрес.

Делать на радио было больше нечего, и я смылась по-английски, не прощаясь.

* * *

По дороге к метро меня посетила еще одна безумная идея. А что, если позвонить в этот «Белый лотос»? Представлюсь обычным клиентом, поймать на вранье меня могут только Дамир и Коля, а они сейчас на радио. Так сказать, разведка боем. Да, знаю – глупо, небезопасно, но в случае с радиостанцией сработало прекрасно. Главное, чтобы они еще не закрались, времени уже десятый час.

Трубку взяли почти сразу. Приятный женский голос произнес с интонациями профессиональной секретарши:

– Салон магии «Белый лотос», добрый вечер.

– Добрый вечер. Скажите, а можно записаться на прием, или как это у вас называется? Сеанс?

– Какие услуги вас интересуют?

– Э-э-э… – Так, быстро думаем! Приворот мне без надобности, снятие порчи звучит как-то слишком угрожающе. Что остается?.. – Мне погадать. На будущее.

– Гадание на костях, на рунах, на Таро, по «Книге перемен»? Или составить гороскоп?

– Ой, я даже не знаю, все такое вкусное. Давайте Таро!

– Секундочку… – Щелчки клавиатуры. – Могу записать вас на завтра, на шесть вечера.

– Нет, не подходит. У меня до восьми работа.

– Тогда на четверг, в любое время, кроме трех.

– А пораньше никак нельзя? – жалобно протянула я. – Мне очень-очень надо.

Опять щелканье клавиатуры.

– Есть время сегодня, на десять.

– О, отлично! Это мне подходит. Расскажите, как к вам проехать.

Еще одна удача (а может, и закономерность) – этот «Белый лотос» совсем недалеко от телецентра, около метро. Решительно звезды сегодня благоволили к авантюрам!

* * *

Я чуть было не прошла мимо. Полинявший, распечатанный на принтере листок под тусклой лампочкой на стене жилого дома почти не привлекал внимания.

Приглядевшись, на листке можно было разобрать надпись стилизованными под иероглифы буквами: «Салон восточной магии «Белый лотос». Часы работы: с 13.00 до 23.00 или до последнего клиента». Дорисованная от руки стрелочка указывала вниз, на крутые выщербленные ступеньки.

Света от лампочки еле-еле хватало, чтобы высветить эту импровизированную «вывеску», ступеньки уходили в темноту. Пахло сыростью и кошачьей мочой. Я поежилась. Именно в таких местах, по представлению моей мамы, обитали педофилы, сексуальные маньяки и прочие сомнительные личности. И еще лезло в голову что-то из кинематографа: темная опиумокурильня, китайские кули с трубками, развратные полуголые танцовщицы, смрадный чад порока…

Контраст между возникшей в моем разгулявшемся воображении картиной и реальностью был разителен. За тяжелой металлической дверью находилось небольшое, но удивительно уютное помещение. Каким-то чудом местным дизайнерам удалось совместить деловую официальность, флер таинственности и домашний уют. Комната в теплых желтых, красных и розовых тонах. Приглушенный свет, драпированные тканями стены, негромкая музыка перекликается с журчанием воды, сладкий запах сандала.

Слева от входа находилась стойка ресепшена. За компьютером – молодая привлекательная девушка, наряженная в китайское платье. Чуть в глубине небольшой столик с пузатым глиняным чайником.

Справа – низкие пуфики и маленький, «домашний» фонтанчик. Никогда не была в подобных заведениях, но уютно. Совсем не напоминает вертеп.

– Здравствуйте, я на гадание.

Девушка склонилась в чем-то, напоминающем традиционный поклон:

– Подождите, пожалуйста. Госпожа Ванг скоро освободится. Могу я предложить вам чаю?

– Да, это было бы неплохо.

Устроившись на пуфике, я тайком наблюдала за тем, как девушка разливала чай. Двигалась она удивительно грациозно: легкие, парящие шаги, изящные жесты. Черты лица азиатские, но по-русски говорит без малейшего акцента, значит, скорее всего, казашка или бурятка – их сейчас любят нанимать владельцы всяких экзотических заведений для создания необходимого колорита.

Должна признаться, это работает. Девушка с раскосыми глазами, в алом, расшитом золотом платье, с высокой прической – совсем не то же самое, что девушка в сером офисном костюме. Со сменой имиджа проявляется что-то колдовское, мистическое, нездешнее. Сплошные загадочные тайны Мистического востока, помогающие доверчивым простакам легче расстаться с наличностью.

А что – хороший бизнес в кризис. Вон у них время гадалки на три дня вперед расписано, на стилистов-косметологов спрос меньше.

Еще нельзя не признать, что фэн-шуй там или не фэн-шуй, но обстановка действительно расслабляла. И чай вкусный. В такое место хочется прийти снова и снова просто чтобы посидеть, отдохнуть от проблем. Эстетическая терапия. Интересно: как они этого добиваются?

Мысли текли лениво, даже вяло. Я ощущала странное умиротворение. Груз двух последних безумных дней перестал давить. Я почти парила в переливах света и тени, переплетении красного и желтого, в легкой дымке, брызгах воды, а нежное звучание флейты сопровождало меня в этом путешествии…

Из сгустившейся красной дымки вышел Саша Лаптев, посмотрел на меня строго и насмешливо:

– Ты, как всегда, в своем репертуаре.

– Прости… – прошептала я.

– Простить тебя… – удивился он. – За что?

– Я не успела.

Внезапно захотелось плакать. Слезы подступили неудержимо, вокруг все расплылось. Я сердито смахнула их, но Саша уже таял в розовых сумерках. Как тихий шелест, донеслись его последние слова:

– Ты сможешь. У тебя есть все. Смотри внимательней.

Красный туман схлынул внезапно. Я была на той самой заправке и смотрела сквозь витрину. Саша внутри ссорился с человеком в сером плаще. Черная вязаная шапка на голове убийцы не позволяла разглядеть цвет волос или прическу.

Двое ссорились, размахивали руками. Лаптев толкнул его. В руке негодяя тускло блеснул ствол пистолета.

Что-то в манере двигаться убийцы было знакомым до дрожи. Что-то почти кричало: ты знаешь этого человека.

Несколько секунд немого кино за стеклом: короткая драка, вспышка – и Сашу отбросило выстрелом на стеллаж. Он медленно сполз на пол, прижимая руку к груди. Лицо его приняло удивленное, по-детски обиженное выражение. Убийца выпустил из рук пистолет и склонился, чтобы обыскать Сашу.

Сейчас, сейчас он повернется, и я увижу его лицо…

Неровный цокот каблуков по асфальту ворвался в немой мир подобно пулеметной очереди. Я рефлекторно обернулась на звук. Мелькнуло до боли знакомое, каждый день встречаемое в зеркале лицо. Еще русые, длинные волосы, бежевая куртка.

Алиса номер два ошарашенно озиралась возле таблички «Слив топлива», потом мотнула головой и обошла заграждение…

Призрачная реальность вокруг пошла рябью, поплыла красными пятнами, похожими на лужи крови. Последним, что я запомнила, был нервный мужской голос, произнесший «Кровь – это узы. Но не только смерть связывает нас».

Глава 9

Легкое прикосновение чужой руки к плечу привело меня в чувство. Я сидела на пуфике возле фонтана. Из динамиков по-прежнему лилась тихая музыка, воздух пах сандалом, а на столике рядом стояла пустая чашка.

– Вы задремали. Плохой сон? – участливо осведомилась девушка, имя которой я так и не удосужилась выяснить.

– Не то чтобы плохой… – Я поднесла ладонь к щеке и обнаружила, что по лицу текут настоящие слезы. – Скорее, странный.

– Здесь часто снятся Послания, – согласилась азиатка.

Она сказала это с такой простотой и ясностью, как могла бы сказать: «Здесь недалеко от метро» или «Здесь часто отключают горячую воду». Так, будто речь шла о совершенно обыденных, простых вещах, с которыми время от времени приходится сталкиваться каждому человеку.

– И кто же такое посылает? Его бы самого куда-нибудь послать, – проворчала я.

Она только вежливо улыбнулась и покачала головой:

– Госпожа Ванг освободилась и готова принять вас. Я провожу.

Узенький коридорчик, двери справа и слева. Только сейчас я обратила внимание на то, какой здесь низкий потолок – чуть больше двух метров.

Маленькая, аскетичная комната освещена только двумя блестящими масляными светильниками, пламя пляшет на полированном металле. Бамбуковые циновки на полу, ширмы вдоль стен. В углу то ли статуя, то ли восковая фигура, изображающая пожилого азиата, принявшего позу лотоса. Глаза азиата прикрыты, на губах умиротворенная улыбка. Какое-то неканоническое изображение Будды?

Между светильниками женщина средних лет в чем-то китайском национальном. Раскосые глаза, тонкие черты лица, темные волосы распущены по плечам. Тоже казашка?

– Здравствуйте. Мне нужно погадать. На Таро.

– Здравствуй. Садись. Как ты хочешь, чтобы я тебя называла? – В ее голосе слышался сильный акцент, происхождение которого я определить не смогла.

– Анна. – Терпеть не могу, когда мне «тыкают» незнакомцы, но поправлять ее было как-то неловко.

– Хорошо, Анна. Я – Ванг Лиджуан. У тебя есть вопрос?

– Да, – вырвалось против моей воли. Я все еще думала о странном сне, пригрезившемся мне после чашки чая. – То есть нет… То есть да, есть. Но я не хочу его задавать. По крайней мере, вслух.

Если она и удивилась, то никак не выказала этого удивления:

– Без вопроса ответ будет неясным.

– Но будет?

– Да. – Она извлекла из деревянной коробочки колоду и начала тасовать.

В тот момент я остро пожалела о своей несдержанности. Надо было спросить что-нибудь мелкое и незначительное, например, что получится, если закрутить интрижку с синеглазым коллегой по имени Стас.

Вообще-то я всегда была сугубой материалисткой, к всевозможным «гадалкам» и «потомственным ведьмам» относилась с иронией. Но полученное с того света «послание» здорово пошатнуло мою веру в Разум, Логику и Здравый Смысл. А если уж действительно есть что-то незримое, но доступное избранным, то с моей стороны было полным маразмом задавать вопрос: «Кто убил Александра Лаптева?» – работнику очень подозрительной конторы под названием «Белый лотос». И пусть вопрос не прозвучал, но кто ее знает, что может углядеть в своих раскрашенных картинках эта женщина в китайском костюме?

Гадалка предложила мне «снять» и начала выкладывать карты рубашкой вверх.

Всего девять карт – по три в каждом ряду.

– Эти три, – гадалка провела рукой по нижнему ряду, – прошлое. Они расскажут, как созрел твой вопрос. Эти, – она любовно погладила карты среднего ряда, – настоящее. Двери, перед которыми ты стоишь. А это – будущее. Оно никогда не бывает определено до конца и зависит от тебя.

Закончив пояснительную часть, она перевернула первые три карты.

Я склонилась над раскладом, стараясь разглядеть изображение на картонных прямоугольниках.

Необычные Таро – с иероглифами, тиграми и узкоглазыми людьми в развевающихся одеждах. Стилистическое единообразие во всем – уважаю. Страшно даже подумать, на что похожи местные руны.

Прошлое – ухмыляющийся китаец над горсткой золотых монет, неуловимо похожий на Лаптева. Рядом перевернутая карта с лучником, нацелившимся прямо в сердце богатею. На третьей карте что-то вроде суда в загробном мире и славная надпись – «DEATH».

Да уж. Мило, а главное – наглядно. Повальное увлечение гадальными практиками меня практически не коснулось, и все, что я помнила о Таро, сводилось к емкому словечку «архетип», знакомому по факультативному курсу психологии в университете. Однако вроде и ничего сложного. Вон Лаптев нарисован, вон убийца, а в итоге – смерть.

Гадалка перевернула следующие три карты.

Весьма симпатичное существо неопределенного пола в обносках. Котомка за плечом, пагода на заднем плане, внизу обидное «THE FOOL». Парень с двумя мечами пытается отбить сразу три и, естественно, не успевает. Черноволосая девушка в петле и надпись: «THE HANGED MAN».

Охо-хонюшки… Если предположить, что «THE FOOL» – это я, то будущее у меня не радостное. Хотя это вроде как настоящее. Тем хуже.

Узнать прогноз на будущее я не успела. Гадалка вдруг охнула, вскочила, смела рукой карты и, кланяясь и извиняясь, оставила меня в комнате одну, причем умудрилась проделать все это секунд за двадцать. Я даже открыть рот и спросить, что случилось, не успела.

Ситуация, блин! Что она такого углядела в картах? Черт, и почему я никогда не интересовалась эзотерикой?! Пару минут я подождала – вдруг ей просто в туалет приспичило. Гадалка не возвращалась.

Сидеть и ждать неизвестно чего было глупо. Ладно, раз объяснений давать никто не собирается, пойду поищу секретаршу, может, удастся закатить скандал по поводу некачественного обслуживания.

Я уже повернулась к двери, когда услышала резкий смешок за спиной. Восковая статуя китайца в углу вдруг ожила, зашевелилась, открыла глаза.

Волосы на моей голове поднялись дыбом от ужаса. Потрепанные недавними потрясениями нервы не выдержали: я отскочила и завизжала что есть силы. Силы оказалось немного, визг вышел коротким и неубедительным, хохот китайца звучал гораздо солиднее.

Боже мой, как можно было так опростоволосится?! Принять живого человека за статую. Стыдоба-то какая! Хорошо еще, что гадалка этого не видела. Только бы никто на визг не прибежал…

Китаец между тем прохохотался и пристально посмотрел на меня. Его темный, таинственный взгляд гипнотизировал, вытягивал душу. Было почти невозможно отделаться от ощущения, что этот человек знает обо мне все, всю подноготную: детские обиды и страхи, маленькие неврозы, неутоленные страстишки, глупые мечты. В одну секунду меня как будто взвесили, обмерили, оценили и составили окончательное, не самое лестное мнение.

Я моргнула, и жуткое ощущение пропало. Старик как старик, всех отличий от наших пенсионеров – другой разрез глаз. Нет, это уже переходит все границы, нервы надо лечить.

– Извините, вы меня напугали.

Китаец кивнул и улыбнулся беззубым ртом:

– Твои ответы скрыты в тебе самой. Тебе никогда не будут здесь гадать. Уходи.

– Что? – Мне показалось, что я ослышалась.

– Уходи, – повторил старик и снова прикрыл глаза. На губах его опять заиграла буддийская улыбка, и стало совершенно ясно, что я не услышу от него больше ни слова.

В полном обалдении я добралась до комнаты с пуфиками. Секретарша посмотрела на меня с немым упреком:

– Вы должны были предупредить.

– Что? О чем вы говорите?! Вы хоть знаете, что ваша гадалка сбежала, так и не рассказав ничего?

– Госпожа Ванг все сделала правильно.

– ЧТО правильно?! Я требую объяснений!

– Извините, мы закрываемся. До свидания.

– Ничего себе! Вы считаете, что это нормально? Вы так со всеми клиентами обращаетесь?

Она покачала головой, на лице застыла вежливая и бесстрастная гримаса:

– Мы приносим вам свои извинения, но мы не можем помогать таким людям, как вы. Нет смысла приходить сюда снова.

– Каким – таким людям, как я? Что вы имеете в виду? – попыталась я в последний раз, но она только открыла передо мною дверь.

Так я оказалась на улице. Рыхлый ноздреватый снег, тусклый свет лампочки, разбитые ступени, слякоть – все это казалось таким реальным, достоверным, словно я переместилась из мира грез и фантазий в реальный, вещный мир. Я вдохнула холодный мартовский воздух. Миллион вопросов вертелось на языке, а задать их было некому, и главный из них – «Что это было?»

Гадалка что-то увидала в картах? Или догадалась, что гадание было только предлогом для моей разведки? Причастны ли все эти таинственные китайцы к смерти моего мужа? Что имела в виду маленькая секретарша, когда сказала про «таких людей, как вы»?

Мне показалось, что если я сейчас продолжу об этом думать, то просто сойду с ума, но не думать было выше моих сил. Вопросы осаждали меня всю дорогу до дома и не оставили в квартире. Наконец я достала початую бутылку кагора, хранившуюся в шкафу с Нового года, и решительно влила в себя два стакана вина.

Под воздействием магического напитка вопросы отступили, но неумолимо потянуло в сон. Когда я уже засыпала, в голове мелькнула какая-то очень важная мысль. Что-то, связанное с Лаптевым, что обязательно нужно проверить…

* * *

Проснулась я с ощущением, что забыла нечто очень важное. Минут пятнадцать ушло на потуги вспомнить это «нечто», используя все известные и неизвестные мнемонические техники. Довспоминавшись до головной боли, я оставила бессмысленные попытки.

Итак, времени почти девять и пора принимать решение, что делать с работой. Не той, которая на радио, а настоящей, на которой платят более-менее приличную зарплату.

Очевидно, что увлекательная погоня за бандитами плохо сочетается с типичным графиком офисного работника. С большим удовольствием я взяла бы сейчас отпуск, но у нас в компании так не делают. Надо согласовать время отпуска с кадровичкой (лучше за полгода до желаемого отдыха), написать заявление, завизировать его у начальника отдела, главбуха и гендира, договориться с коллегами о подмене на случай срочных заказов, в последний день купить тортик и бутылку и выслушать завистливые напутствия. По окончании отпуска надлежит явиться пред светлые начальственные очи и выслушать, какой урон фирме нанесло мое кратковременное отсутствие, снова проставиться коллегам, в подробностях поведать детали своего отдыха и проиллюстрировать их фотоматериалом. Времени на весь ритуал категорически нет.

Есть более простой путь – заболеть воспалением хитрости, но проблема в том, что за последние полгода я уже два раза прибегала к этому способу получить внеочередной выходной.

Я с тоской покосилась на телефон. Может, соврать, что у меня дома потоп? На уважительную причину не тянет, но все же. Ага, и завтра тоже потоп будет, и послезавтра. Я же не знаю, сколько времени займет моя игра в Пинкертона.

Задержав дыхание, как перед прыжком в холодную воду, я набрала мобильный шефа.

– Здравствуйте, Евгений Дмитриевич.

– Что, опять опаздываешь, Соболева?

– Нет. Я тут, кажется, заболела. Температура тридцать восемь с половиной, все тело ломит, горло болит… – Для убедительности я покашляла в трубку.

– Так, Алиса. – Голос моего начальника не предвещал ничего хорошего. – Что-то слишком часто ты в последнее время болеешь.

– Ну извините. Я же не специально. Сейчас время такое – грипп. И все равно вы больничный не оплачиваете.

– А давай я тебе его оплачу, – неожиданно предложил он.

Я поперхнулась – это было что-то новенькое. По негласным правилам компании больничные сотрудникам не оплачивались, но и бюллетеней с них не требовали. В конечном итоге так было выгодно всем.

– А чего это вы такой добрый? – подозрительно поинтересовалась я.

– А то и добрый, что ты принесешь мне официальный документ из больницы. Или перестанешь валять дурочку и сейчас же приедешь на работу, – отрезал начальник. – Опоздание я тебе, так и быть, прощу.

– Но я правда болею, – чуть ли не со слезами начала доказывать я. – Вы же не хотите, чтобы я с температурой на работу ехала. Я могу попасть в аварию!

– Тебе до работы пятнадцать минут пешком, – ехидно напомнил начальник. – Идти не можешь – возьми такси. Если и правда болеешь, я тебя отпущу и все оплачу, как обещал.

– А вот и приеду! – в запале пообещала я. – И вам будет стыдно.

– Ну давай, мы тебя ждем. Предъявишь температуру или справку – свободна.

Блин, вот влипла. В местной больнице я не была ни разу с тех пор, как мы с Лаптевым купили эту квартиру, и даже плохо представляла, где она находится. Карты моей у них тоже нет. Я с тоской представила себе зеленые стены, длинные очереди из скандальных старушек, разборки с регистратурой по поводу отсутствующей медицинской карты, попытки покашлять в кабинете врача. Вариант с приездом на работу представлялся куда более простым.

Эх, где мои двенадцать лет?! В стакан жирного молока накапать йода. Несколько чашек горячего чая с малиной. От души вдохнуть жгучего перца, в глаза немного лукового сока. Шарф на шею, свитер потолще, косметику не накладывать. Ну вот – другое дело.

Через двадцать пять минут я ввалилась в кабинет начальника, являя собой довольно жалкое зрелище. Из носа почти непрерывно текли сопли, глаза отчаянно слезились, щеки горели нездоровым румянцем. Колючий шарф, бесформенный свитер и нечесаные с утра волосы довершали картину. Евгений Дмитриевич даже подпрыгнул, увидев меня в таком непотребном виде.

– Господи, Алиса, ты и вправду больна!

– Витите, я зе говоила, – прогундосила я и громко высморкалась.

– Тебе надо в больницу. – Он положил руку мне на лоб. – Ты же вся горишь!

Да, мое любимое средство для «накрутки» температуры никогда меня не подводило. К тому же сама ситуация была такой… волнительной. Так экстремально врать хорошо знакомым людям мне не приходилось с тех пор, как я вышла из подросткового возраста.

– Лучше не приближайтесь, – предупредила я его. – А то тоже заразитесь.

– Да, точно, – поспешно ретировался он. – Езжай домой, больничный я тебе оплачу. И долечись нормально.

– Спасибо.

– И еще… – Тут мой начальник совершенно трогательно смутился. – Извини, что я тебе не поверил.

– Да ладно, – великодушно простила я его.

Я покидала здание свободным человеком. Впереди была как минимум неделя, не омраченная необходимостью каждый день являться на работу. Было немножечко стыдно оттого, что врать пришлось именно шефу – человеку, в сущности, не злому и даже безобидному. Но с другой стороны, цель у моей лжи была самая благая.

По крайней мере, я постаралась себя в этом убедить.

Первым делом я отправилась домой, чтобы ликвидировать последствия своей недолгой «болезни». Затем села и выписала в блокнот все, что знаю об этом деле. Получилось множество совершенно разрозненных кусков информации. Например, вчерашний неудачный сеанс гадания – каким боком он относится к террористам, ко всем этим Дамирам, Рашидам и парню с русским именем Коля и противной кличкой Крыс? Или покойный Степан Крайнов, как он со всем этим связан?

Что-то опять зашевелилось в памяти. Я напряглась, пытаясь уловить сигналы собственного подсознания, и, конечно же, спугнула зарождающуюся мысль. Зато взгляд упал на фамилию старичка-профессора. Некто Сметана, с которым Степан связывал надежды на скорое обогащение. Фамилия редкая, имеет смысл поискать в Интернете.

Аркадий Яковлевич Сметана нашелся почти сразу же. Он оказался доктором наук, весьма известным специалистом по истории и архивному делу. В сети было выложено несколько его статей по истории СССР 20-х и 30-х годов. Преподавал Аркадий Яковлевич в педагогическом плюс числился в нескольких коммерческих «университетах». Согласно расписанию на сайте вуза, сегодня у него было большое окно между парами, с 12 до 14 часов.

Времени оставалось еще достаточно, и я решила забрать машину. Вчера она так и осталась стоять около дома безвременно почившего Степана Крайнова. Надеюсь, мой новый цвет волос послужит достаточной маскировкой. А еще надеюсь, что злополучного «Ниссана» там не будет вовсе.

* * *

На небе услышали мои молитвы: на месте вчерашнего «Ниссана» сегодня стояла потрепанная «Лада». Зато на скамейке возле подъезда, с тоской взирая на двери, сидела Люба Калюта. Я искренне обрадовалась этой встрече:

– Добрый день. Как вы себя чувствуете? Держитесь?

Она подняла на меня глаза. В них застыло недоумение и свойственное всем жителям крупных городов недоверие к доброжелательным незнакомцам.

– Ах да! – Я вспомнила о своей маскировке. – Вы меня не узнали. Я – Маша, мы с вами вчера общались.

Ее лицо разгладилось:

– Маша! Как хорошо! Мне вас бог послал.

– Что-то случилось?

– Надо зайти в квартиру… забрать вещи. А я не могу, – беспомощно призналась она. – Просто не могу.

– Вы хотите, чтобы я зашла с вами?

– Наверное, да… или… Может, вы сами соберете все по списку?

– Ну уж нет, – решительно пресекла я эти попытки. – Понятия не имею, где у вас чего лежит. А вдруг что-нибудь пропало – убийца унес? Давайте все-таки вместе.

Мы поднялись по лестнице. Перед квартирой Люба судорожно сглотнула, остановилась, повернулась ко мне и протянула ключи.

– Ну ладно, ладно, – проворчала я. – Проверю все шкафы на предмет наличия в них буки.

Шутка получилась натужная и не смешная.

Внутри квартиры царил вчерашний разгром: естественно, опергруппа не удосужилась прибрать за собой. Буки нигде не наблюдалось, о чем я проинформировала мнущуюся у дверей Любу. После этого она наконец преодолела страх и смогла войти.

Пока Люба убиралась и паковала вещи, я безуспешно пыталась выяснить, нет ли каких-нибудь новостей от следователей. Новостей не было, отвечала она крайне неохотно, и винить ее я за это не могла, как не могла и оставить в покое возможный источник важной информации.

Под конец она не выдержала:

– Маша, зачем вам лезть в это… эту… грязь?

– Ну, знаете ли! Человека убили. Это не должно пройти просто так.

– Да, но ВАМ это зачем?

Я задумалась:

– Меня зацепила эта ситуация. Очень. Я не могу просто сидеть и надеяться на полицию. Так нельзя, неужели вы не понимаете?!

Люба только махнула рукой:

– Что мы можем сделать?

– Ну, например, поспрашивать профессора Сметану. Может, он даст зацепку.

– Зачем?

– Слушай, но так же нельзя! – неожиданно для самой себя я взорвалась и перешла «на ты». – Ты веришь, что полиция сделает все безупречно? Что им не все равно?!

– Нет.

– Тогда надо действовать. Давай я съезжу к профессору, а потом позвоню и отчитаюсь!

– Не надо… – Ее лицо окончательно потухло. – Я просто хочу поскорее обо всем забыть.

– Но можно я хотя бы скажу, что действую по вашему поручению? – Я уже устыдилась своей вспышки. Хотелось извиниться, но в данный момент это бы только все усложнило.

– Как хотите. – Она пожала плечами, подчеркивая, что не намерена больше обсуждать этот вопрос. – Спасибо за помощь, я уже все собрала.

– Хорошо. Я поняла намек. Не сердитесь на меня, пожалуйста.

Мы вместе вышли из подъезда. Люба сама несла две здоровые сумки, демонстративно отказавшись от моей помощи.

– До свидания. – Я надялась еще хоть как-то поправить отношения.

Она холодно кивнула и заторопилась в сторону метро, а я осталась с неосознанным чувством вины и сожалениями непонятно о чем. Сидеть на месте в такой ситуации действительно было выше моих сил, но лезть в душу сломленной женщине я не имела никакого права. Теперь Люба винит себя за вчерашнюю откровенность перед случайной любительницей сплетен, она же не знает, насколько у меня веские причины с головой погрузиться в это дело.

* * *

Внешне Аркадий Яковлевич Сметана выглядел как хрестоматийный профессор из анекдотов. Возраст между «слегка за шестьдесят» и «около семидесяти», большую лысину обрамляют редкие светлые волосы, на носу очки в металлической оправе, густые усы. Немного старомодный костюм сидел на нем почти безупречно, а стрелки на брюках были тщательно отглажены. Но в целом он производил впечатление человека чудаковатого и безобидного.

Я отловила его на выходе из деканата и драматическим шепотом попросила поговорить со мной наедине. Профессор ощупал меня неожиданно умным, внимательным взглядом, чему-то усмехнулся и поманил за собой в пустой кабинет.

– Вы не моя студентка и вообще староваты для института, – сразу взял он быка за рога. – Пришли просить за сестру?

– Нет. Я вообще по другому делу.

– По какому же?

– Вы знаете Степана Крайнова?

– Так… – Он снял очки, протер их и снова водрузил на нос. – Это становится интересным. Для начала представьтесь.

– Меня зовут Маша. Я здесь по поручению жены Степана, возможно, вы ее помните.

– А фамилия у вас есть, Маша?

– Миронова.

– А по батюшке как? – поинтересовался профессор обманчиво ласковым голосом.

– Э-э-э… Ивановна.

– Ага! – Он в восторге хлопнул себя по колену. – Так я и думал! «Капитанская дочка». А по супругу вы, случаем, не Гринева будете, барышня?! – издевательски спросил он.

Черт! Вот откуда у меня эта Маша вылезла! Никогда бы не подумала, что страсть к классике может оказаться губительной. Но каков профессор! Раскусил меня за две минуты.

– Ладно, ладно, – покровительственно продолжил Аркадий Яковлевич. – Пусть будет «Маша». Разумеется, я помню супругу этого назойливого молодого человека… Люба, правильно?

– Да.

– И чего же нужно этой особе от старика-преподавателя?

– Я хотела спросить по поводу Степана…

Он прищурился:

– ВЫ хотели или ОНА хотела, чтобы ВЫ спросили?

Я решила не темнить. Профессор мог поймать меня на вранье и вообще выставить.

– Я. Но она знает, что я здесь.

– Так… Это становится интересным. И почему же вы решили, что я буду отвечать на ваши вопросы?

Проклятье! В конце концов, кто кого допрашивает? Если вначале я хотела аккуратно подготовить Аркадия Яковлевича к печальной новости, то теперь осталось только одно желание – вывести его из равновесия.

– Потому, что вчера Люба обнаружила Степу мертвым, прикованным к батарее. Его задушили, завязав на шее веревку. Да, и перед смертью его пытали.

Он кивнул:

– Да, я знаю. Молодой человек по фамилии Сычев посетил меня еще вчера. Не могу не отдать должное манерам этого доблестного работника правоохранительных органов. И все же – почему вы решили, что я буду отвечать на ваши вопросы?

– Ну, я надеялась, что вы согласитесь. Вам ведь несложно, – обескураженно пробормотала я.

– Хорошо, Машенька. Вот вы сказали, что вас послала супруга Степана. А скажите, если я ей позвоню, она сможет это подтвердить?

– Звоните, – буркнула я. Любе, конечно, это не понравится, но новостью не будет. – Телефон дать?

– Спасибо, Степан оставил мне свой домашний номер. – Он извлек сотовый телефон и начал листать записную книжку.

– Вы по нему не дозвонитесь. Люба уехала к свекрови. Могу дать ее мобильный.

– Милая девушка, – Аркадий Яковлевич приподнял очки и пристально посмотрел на меня сквозь стекла, – я что, похож на легковерного идиота? Откуда мне знать, что дама, телефон которой у вас заготовлен, та самая Люба, а не ваша, предположим, сообщница?

Почему-то услышать такое от профессора показалось мне нестерпимо обидным. Я, конечно, совсем не ангел и за последние два дня врала столько раз, что уже самой тошно стало, но теперь-то говорю правду! А мне не верят…

– Вы можете спросить у нее что-нибудь, что знаете только вы вдвоем. – Как ни старалась я сдержаться, голос все равно выдал мою обиду.

– Ну хорошо, хорошо. Не надо так расстраиваться, – примирительно проговорил Аркадий Яковлевич. – Я вижу, вы не врете. И готов по возможности снабдить информацией. Надеюсь, вы сумеете ею достойно распорядиться.

– Расскажите, чего хотел Степан, – тихо попросила я.

– Мне сложно судить, чего конкретно хотел ваш убитый знакомый… – Он, очевидно, заметил какой-то мой жест. – Нет? Не знакомый? Ну, неважно. Сложно, поскольку он тщательно маскировал свой интерес и был очень осторожен в расспросах…

Аркадий Яковлевич познакомился со Степаном в маленькой полиграфической фирме, куда пришел заказывать печать своей монографии. Научная работа профессора базировалась на недавно рассекреченных архивах НКВД. Большая часть их была посвящена судьбе имущества так называемых «врагов народа», в том числе архив содержал и бумаги, принадлежащие арестованным.

Знакомство Аркадия Яковлевича и Степана прошло в обычном деловом ключе, однако уже на следующей встрече Степан проявил просто поразительное дружелюбие и жажду знаний. Он громогласно восхищался монографией, задавал многочисленные вопросы по различным разделам. Особенно его интересовала достоверность документальных свидетельств.

– Я почти сразу понял, что молодой человек надеется таким образом поправить свое материальное положение. Охотники за сокровищами не такая уж редкость.

– Простите, – перебила я его. – А как получилось, что Степан углядел в монографии возможность поживиться, а вы – нет?

– Поверьте, тут нет никакого волшебства. Скорее всего, у него была информация, которой у меня не имелось. Например, в его семье могли храниться какие-нибудь документы, проливающие свет на дальнейшую судьбу любого из предметов искусств, о которых я писал.

– Так речь шла о предметах искусств?

– В основном да. Картины, антиквариат, иконы, украшения.

Степан проявил недюжинное упорство: несколько раз приглашал профессора в кафе, в гости и даже познакомил с женой.

– Приятная дама. И очень искренняя.

Аркадий Яковлевич попытался осторожно выяснить, что именно в его монографии привлекло внимание Степана, однако безуспешно.

– Вы же понимаете, большая часть этих произведений искусства – национальное достояние. Я являюсь членом общества спасения культурного наследия нашей страны. К сожалению, такие джентльмены удачи – наша вечная головная боль.

В итоге Степан понял, что ничего не добьется, и резко пропал. Аркадий Яковлевич несколько раз пытался дозвониться до него, но трубку никто не брал.

– Если хотите узнать мое мнение, – тут он снова снял очки и придирчиво осмотрел их на предмет мельчайших пылинок, – то это дело рук конкурентов. Мои статьи на основе монографии печатались в «Архивном деле» и «Истории». Если этот пронырливый молодой человек сумел что-то углядеть, то и другие могли.

– И никаких зацепок?

– Никаких, – развел он руками. – Ну, разве что вы мне что-нибудь подскажете, таинственная незнакомка.

– Мммм… А как вы думаете: Степан был один?

– Ну уж нет, – он ухмыльнулся в усы, – такие дела очень редко делаются в одиночку. Особенно любителями.

– А фамилии подельников он называл?

Аркадий Яковлевич одобрительно кивнул:

– Ага, вот и следователь Сычев вчера интересовался. Разочарую вас, как и его. Пару раз при мне Степан упоминал неких Сашу и Славика, но никаких адресов, фамилий и явок.

Я совершенно не чувствовала себя разочарованной. Напротив, мне вдруг стало жарко. Владельца злополучного сотового звали Славиком – я была в этом абсолютно уверена.

– О! – профессор оживился. – Вы определенно что-то знаете!

– Вы всех насквозь видите или это у меня «бегущая строка» на лбу? – не выдержала я.

– Не всех, но я достаточно проницателен. – Аркадий Яковлевич выглядел польщенным. – Так вы не поделитесь со мной своими сведениями?

Я задумалась. Мысль заиметь в соратники проницательного профессора была соблазнительна. Он такой умный…

Вот именно – слишком умный. Я буду стоять и хлопать ушами, подавать восхищенные реплики, пока он изящно и со вкусом раскроет это дело. Роль Деллы Стрит при Перри Мейсоне (или, если угодно, роль Ватсона при Шерлоке) никогда не казалась мне заманчивой. Да, пора уже было признаться хотя бы самой себе – мне нравилось заниматься расследованием. Кажется, никогда я не жила так насыщенно, полнокровно и интересно, как последние два дня.

– Нет, не могу, – с тайным сожалением ответила я. – Пока не могу. Я потом вам все расскажу, обещаю.

Профессор покивал с таким же сожалением. Наверное, ему тоже было скучно заниматься лекциями и научной работой.

– Скажите, а где я могу взять вашу монографию? – спросила я напоследок.

– В библиотеке института, но вам ее не выдадут, потому что вы не студентка, – начал Аркадий Яковлевич перечисление. – Затем в Историчке и Ленинке. Ну ладно, ладно вам, – рассмеялся он, увидев, как вытягивается моя физиономия. – Я подарю один экземпляр. С автографом. Чтобы помнили о нашей встрече.

Он достал из ящика стола черную папку, любовно погладил ее.

– Но! – Тут его глаза весело блеснули. – Я согласен совершенно безвозмездно передать вам ее при двух условиях. Во-первых, вы обязуетесь прочитать работу целиком. Во-вторых, вы должны поклясться на этом документе, что позвоните и расскажете, чем закончится эта история.

Я хихикнула:

– А откуда вы знаете, что я исполню клятву?

– Ну, если не исполните, – он лукаво улыбнулся, – значит, я – старый дурак, который совершенно не разбирается в людях. Так что – обещаете?

– Обещаю! И даже угощу вас ужином.

– Давненько молодые симпатичные особы не приглашали меня на ужин. Не смею отказываться… – Он протянул мне папку и демонстративно посмотрел на часы. – Однако у меня осталось только двадцать минут до окончания перерыва…

– Я уже ухожу! Но я еще вернусь – вот увидите.

Из здания я выходила под впечатлением. Мама дорогая, какой мужчина! Я почти готова влюбиться, несмотря на лысину, возраст и даже несмотря на усы…

* * *

Подходя к своей квартире, я мысленно выстраивала план на остаток дня. Сейчас поесть, переодеться, если останется время, то начать читать профессорский подарок. Потом на радио, дальше – по обстоятельствам. Я так углубилась в собственные мысли, что только достав ключи обратила внимание на состояние собственной двери. А посмотреть было на что.

Верхняя половина ее была раскурочена, вырванный с мясом замок болтался на каких-то проволочках и жалобно позвякивал.

Глава 10

События последних дней послужили неплохой закалкой. Во всяком случае, я не впала в ступор, не начала метаться или вопрошать у небес, почему это происходит именно со мной. Возможно, потому, что в глубине души просто ожидала подобного развития событий.

Я присела и посмотрела в образовавшуюся вместо замка дыру. В квартире никаких шевелений не наблюдалось. Звуков из нее тоже слышно не было.

Прошло несколько минут. Ожидание стало действовать на нервы. Если это состязание на терпеливость, то бандиты выиграли. Будь что будет!

Я прижалась к стене и очень осторожно, бережно открыла дверь. В получившуюся щель можно было разглядеть прихожую и часть комнаты. Сваленные тут и там вещи безмолвно свидетельствовали, что только дверью негодяи не ограничились.

Шагнув на порог, я огляделась в поисках чего-нибудь увесистого. Взгляд упал на тяжеленную подставку для зонтов. Год назад папа и Леня презентовали ее к очередному празднику, и у меня никак руки не доходили отволочь эту штуку на помойку. К счастью, злодеев она тоже не заинтересовала.

С силой ухватившись за латунную ручку, я оторвала подставку от пола. Импровизированная дубинка получилась страшненькой: длинный металлический штырь увенчивался тяжелой дубовой блямбой. Убить не убьет, но оглушит наверняка.

С оружием я почувствовала себя увереннее и рискнула зайти в комнату. При виде поселившегося в ней бардака сердце горестно сжалось, предчувствуя неминуемую генеральную уборку. Все мои вещи, книги и бумаги были грубо вывалены на пол. Шкафы и ящики сиротливо зияли пустым нутром. Если бы злодей, сотворивший такое, попался мне в ту минуту под руку, я бы не стала миндальничать. Яростно перехватив свое оружие, я вломилась в спальню…

Негодяи побывали и здесь. Постельное белье валялось на полу вперемешку с одеждой. И похоже, что по нему несколько раз прошлись ногами.

На первый взгляд, вроде бы ничего не пропало, даже компьютер стоял на месте. На всякий случай я проверила кухню, ванную и туалет. Пусто. Везде следы разгрома, понять, пропало ли что-нибудь, в таком бардаке затруднительно, но техника на месте.

Я выпустила из рук подставку и вернулась в комнату, чтобы еще раз все внимательно осмотреть. Да, точно – мне не показалось: шкафы слегка отодвинуты. Такое ощущение, что грабители искали что-то конкретное. Вопрос на засыпку: что именно?

Дверь, ведущая на лестничную площадку, все еще была приоткрыта, и я услышала, как лифт остановился на моем этаже, открылся. Потом были шаги. Тяжелые, уверенные шаги. Мужские.

Мелькнула мысль: «Надо захлопнуть дверь» – и сразу же поняла: не успею. Не успела бы, даже если б на двери был замок и ее можно было бы захлопнуть.

В отчаянии я запрыгнула в шкаф, притворила дверцу и замерла. Шаги утихли, послышался изумленный выдох и забористое матерное восклицание.

Потом незнакомец вошел в квартиру. Постоял в прихожей, еще пару раз матюгнулся и вступил в комнату. Я перестала дышать.

Он прошел совсем рядом, можно было протянуть руку и дотронуться до него. В щель между створками шкафа удалось разглядеть дорогой серый костюм и кожаные матовые туфли с тупыми носами. Подайся я слегка вперед и вверх, увидела бы и лицо преступника, но в тот момент страх пересилил все другие чувства. Хотелось только съежиться, стать совсем маленькой, незаметной, забиться в щелочку.

Мужчина вошел в спальню, снова коротко ругнулся. Последовала невыносимо долгая пауза, во время которой я его не слышала, не видела и даже не представляла, что и где он делает. Ожидание и неизвестность сводили с ума, нервы натянулись до предела. Во внезапно наступившей тишине я слушала мельчайшие шорохи его одежды, ловила звук дыхания. Пауза тянулась и тянулась, казалось, что уже ничто и никогда не разрушит эту напряженную тишину, и время встало…

Он шумно высморкался, затопал на кухню. Мое сердце заколотилось в суматошном рваном ритме, я даже осмелилась выдохнуть и снова вдохнуть. Потом с кухни послышался голос, незнакомец разговаривал по телефону:

– Да. – Пауза. Я медленно приоткрываю дверцу шкафа… – Это я. – Еще одна пауза. Расслабляю почти сведенные судорогой мышцы… – Ее здесь нет.

Пулей лечу из комнаты, из прихожей, из квартиры, вниз по ступенькам – какое счастье, что сегодня на мне кроссовки! – вон из подъезда, вниз по улице, за гаражи, во дворы…

Пришла в себя уже на детской площадке в двух кварталах от дома. Силы кончились, и я буквально сползла на ближайшую скамейку. Выглядела я на редкость подозрительно: всклокоченные волосы, безумный взгляд, тяжелое хриплое дыхание. Сидевшая по соседству бабулька бросила на меня короткий осуждающий взгляд и пересела подальше.

Минут десять ушло на то, чтобы успокоиться и прийти в себя после пережитого ужаса. Оглядываясь назад, я сама не понимала, что на меня нашло. Лезть в квартиру, в которой предположительно могли находиться грабители, насильники, убийцы?! Вооружившись только подставкой для зонтиков?! Нет, определенно, взрывной волной на автозаправке мне вышибло последние мозги.

С большим запозданием, но все же пришло здравое решение обратиться к профессионалам. Ну чего мне стоило позвонить в полицию сразу после обнаружения изуродованной входной двери? Зачем было изображать Брюса Ли с Чаком Норрисом и лезть разбираться самостоятельно?

* * *

Преисполнившись раскаяния, я решила немедленно исправить свою ошибку и вызвала полицию. Через полчаса в сопровождении двух работников ГУВД я вступила в свое оскверненное жилище. Дом и вещи остались на прежних местах. Если мужчина что-то трогал и двигал после моего поспешного бегства, то в общем разгроме это осталось незамеченным. Сам незнакомец, разумеется, не стал нас дожидаться.

Хмурому полицейскому и его не представившемуся напарнику я рассказала сокращенную версию событий. Возвращалась домой, обнаружила дверь взломанной, внутри кто-то был. Испугалась и убежала. Все. И естественно, что я ни словом не обмолвилась о многочисленных событиях, предшествовавших этому ограблению. Да они и не интересовались.

– Что-нибудь пропало? – поинтересовался лейтенант, не скрывая зевоты.

Я еще раз огляделась. Больших сумм денег дома не храню, предпочитаю карточки. Однако и то, что было, не тронуто – лежит в конверте среди других бумаг. Такое ощущение, что преступника больше интересовали ящики стола, чем их содержимое. Пара золотых колечек и кулон с бриллиантиком тоже на месте, в шкатулке.

– Нет, вроде бы… Трудно так сразу сказать.

– Непрофессионал, – с непонятным осуждением протянул второй полицейский. – Ты дверь видел?

– Угу. Заявление писать будете?

– Не профессионал? Что вы имеете в виду? Он же мне всю дверь разворотил!

– Вот именно, – скучным голосом подтвердил лейтенант. – Профессионал работает аккуратно. И личинку, – тут он поддел болтавшийся замок, – не оставляет висеть.

– Почему?

– Продать можно. Так что, гражданочка, будете заявление писать?

Я обдумала свои перспективы. Если писать заявление, то придется оформлять бумаги, протокол составлять, снимать отпечатки пальцев, звать понятых. Займет несколько часов, а сейчас уже половина пятого. Времени только-только переодеться и бежать на радио.

– Нет, не буду. Мне сейчас на работу бежать. Спасибо, что проводили.

Полицейские оттаяли и заулыбались. Их тоже не радовала перспектива долгой возни. На прощание лейтенант отечески напутствовал меня:

– Всегда закрывайте на нижний замок. Верхний – тьфу, любой выломать сможет, сами видите.

– Учту. Спасибо за совет. А что сейчас с дверью делать, не подскажете?

– Можно деревяшку вставить и на нижний закрыть, – вмешался его угрюмый спутник.

– И все?

– Должно хватить на первое время.

Ушли. Я задумчиво закрыла дверь, посмотрела в дырку. Из нее ощутимо сквозило холодным воздухом. Как там полицейские сказали? Заделать деревяшкой?

Нет, все-таки не зря я хранила это дубово-латунное чудовище почти год и периодически спотыкалась о него в потемках, набивая синяки на лодыжках. После того, как я выкрутила штырь, деревянное основание превратилось в чудесную заплатку. С помощью молотка, клея и какой-то там матери я укрепила эту блямбу, сотворив из скромной входной двери смелый образчик абстрактного искусства. Даже стало немного жаль, что после ремонта придется снести эту красоту.

Латунную дубинку я предусмотрительно оставила у входа. Без дубового навершия она, конечно, потеряла часть своей разрушительной мощи, но все еще могла впечатлить не слишком опытного террориста.

Окончив хлопоты по хозяйству, я взглянула на часы и ужаснулась. Времени на то, чтобы переодеться, накрасится и поесть, не оставалось совершенно. Нужно выезжать немедленно, через полчаса я должна быть на месте. Второго опоздания Жужельский не простит!

* * *

Эфир прошел гладко и местами даже вызвал зевоту. Сева по окончании скорчил недовольную рожу и пробормотал, что мы так растеряем последних слушателей.

Сменщик Стаса оказался скучным субтильным юношей неопределенного возраста. Решив, что любой источник информации – благо, я попробовала вызвать его на откровенность и получила поток жалоб на жизнь, маму, низкую зарплату и привередливых девушек, которые смотрят только на кошелек, а ведь главное – что у человека в душе. Своими коллегами мой собеседник не интересовался совершенно: они были грубы, невежественны и не умели слушать. Вот я – другое дело.

Почувствовав, куда катится разговор, я промямлила что-то невразумительное и сбежала дожидаться террористов на общую кухню. Свят-свят-свят! Эту породу вечных неудачников я изучила еще в институте.

Среди умниц и красавиц (а также глупышек и дурнушек), которыми славился факультет библиотечно-информационных ресурсов, изредка попадались такие вот унылые юнцы с укором, навечно застывшим во взоре. Как ни странно, они даже пользовались определенным спросом у сокурсниц, ввиду удаленности здания факультета от прочих и полного отсутствия нормальных мужиков.

Один из них умудрился чем-то прельстить мою приятельницу Катю, которая, как и я, училась на дизайнера в главном здании и недостатка в приличных поклонниках не испытывала. Возможно, сработал материнский инстинкт, велевший опекать и огораживать от жизненных неурядиц и сложностей существ слабых и беззащитных.

Впрочем, Катькиной готовности быть одновременно наседкой, жилеткой и каменной стеной хватило ненадолго. Несколько месяцев совместной жизни показали, что страдалец не способен не только хоть как-то обслужить себя в быту, но и заработать даже минимальную сумму для семейного бюджета. Кроме того, он, как крикливый птенец, постоянно требовал внимания, одобрения, утешения и участия.

Поначалу она надеялась, что гражданский муж осознает ситуацию и возьмет на себя часть их общей ноши. Но время шло, одни поводы для демонстративного страдания сменяли другие, а в их маленькой ячейке общества ничего не менялось. Катя все так же бежала после лекций на работу, а по ночам разрывалась между необходимостью готовиться к зачетам, заниматься домашним хозяйством и проявлять ласку и заботу. Она измучилась, стала злой и нервной.

Возможно, если бы Катюха мечтала возложить свою жизнь на какой-нибудь алтарь, они бы и поладили. Но она хотела нормальных отношений «на равных». В какой-то момент подруга так устала, что ей стало все равно. Мученику был предъявлен жесткий ультиматум. Он в очередной раз предпочел уклониться от принятия любых решений и был с позором изгнан к маме.

Неизвестно, что именно он рассказал родительнице о своей бывшей пассии, но мама несколько раз звонила Катерине и пыталась высказать какие-то претензии по поводу недостаточно нежного обращения с ее чадом.

В институте Катя старалась не афишировать печальных подробностей своего романа, но с подачи отставленного «принца» слухи все равно просочились. Библиотечные барышни жалели «бедненького», перешептывались и осуждающе поглядывали на Катю, но наш факультет единодушно принял ее сторону.

Спустя пару месяцев эта история подзабылась, к диплому ее никто, включая меня, и не вспоминал. А вот теперь она вдруг сама всплыла в памяти после недолгого общения со слегка постаревшей версией Катькиного гражданского мужа.

* * *

Сидеть на кухне пришлось долго. Возвращаться в офис к субтильному редактору я побаивалась, а дождаться террористов и подслушать их переговоры было необходимо. Я буксовала в расследовании и чувствовала, что обстановка требует решительных действий. Пока я вообще могу действовать.

Пару раз мой новый знакомый совершал вылазки на кухню, и я тут же срочно отправлялась в туалет или курилку. В конце концов, наверное, я была причислена к «продажным» девушкам и получила столь желанную отставку.

За время своего бдения над чашкой я успела познакомиться с работниками соседних станций и узнать парочку совершенно неинтересных сплетен про незнакомых мне людей. Ближе к девяти на кухню приползла Настя, кивнула мне как старой знакомой, достала банку с растворимым кофе и, не глядя, закинула в кружку пять ложек.

– Слушай, тебе не многовато будет? – спросила я, опасливо косясь на смердящую черную жидкость в ее чашке.

– Нормально. Спать хочу – умираю, а нам сидеть до часу ночи.

– У вас что, всегда такой график?

– Нет. – Она опустилась на диванчик, и губы ее задрожали. – Это из-за нее.

– Из-за кого?

– Анжелы. Стерва, – всхлипнула Настя. – Господи, какая же стерва! Ну что я ей сделала?!

– А что случилось?

А случилось так, что Юрь Юрьич все же уговорил Диву-Анжелу приехать еще раз и записать передачу. По этому поводу завтрашний эфир монтируется сегодня. Ну а поскольку Анжела пожаловалась директору «РСЗ» на Настю и ее поведение, Поливанов решил, что Настя и будет отрабатывать сверхурочно, готовя эфир.

– Сказал, если хорошо отработаю, – не станет срезать премию в этом месяце.

– А премия большая?

– Большая. Ползарплаты. Семь тысяч.

– Так у тебя что – зарплата четырнадцать тысяч?! – ахнула я. – И ты еще переживаешь! Увольняйся на фиг, сейчас курьерам столько платят! Правильно Стас сказал: где они еще найдут дуру за такие гроши работать?

– Не могу, – вздохнула Настя. – Я только месяц работаю, опыта нет. Не возьмут никуда. Ты не думай, что он злой! – начала она горячо защищать директора. – Он веселый, шутит, старается ставку побольше выбить. Но мы же бюджетники…

– Значит, завтра нас снова ожидает явление Анжелы Великолепной?

– Да. – Она помолчала. – Ты это… не дразни ее. Она на вас со Стасом тоже жаловалась.

– А мы ей чем не угодили? Недостаточно глубоко приседали, исполнясь благолепия?

Настя ничего не ответила на мою шпильку, только посмотрела с такой укоризной, что я даже устыдилась. Мне всегда бывает тяжело с такими, как она, у которых все серьезно, трагично, смертельно. Мир для них юдоль скорби, жизнь тяжкое бремя, и я со своим неуместным легкомыслием никак не вписываюсь в эту концепцию.

Она встала, одним глотком допила горькую бурду в чашке и вышла.

* * *

Мое долготерпение было вознаграждено. Минут через пятнадцать после Настиного ухода на кухне наконец-то нарисовались Дамир и Коля. Мимоходом поздоровались со мной и загрузили в холодильник пол-упаковки дешевого пива.

– А зачем вам пиво? – Сегодня я сумела преодолеть робость и даже решила сама инициировать разговор. – Вы на работе пьете?

– На работе – никогда. После. – Кажется, «Крыс»-Коля был не прочь поболтать. – Хочешь?

– Нет, я за рулем.

– Серьезно? У тебя есть машина? – это известие их откровенно удивило. Так, будто на дворе все еще восьмидесятые годы и машина является поводом для гордости и зависти.

– Ну да. А что такого?

– Да нет, ничего, – пожал плечами Коля. – У меня нет.

– Работая на Жужельского, машины не заработаешь, – вмешался Дамир. – Если ты не Сева Пухов, конечно.

– А что, Сева так много получает? – Это известие, надо сказать, меня удивило.

– Ага. Он же «звезда». Герой, кверху дырой.

– Зави-и-идуешь, – с непонятным удовольствием протянул Коля. Это звучало как старая подначка. Мне подумалось, что не первый раз они обсуждают несправедливо высокие Севины гонорары. – А ведь он эти деньги заработал.

– Мне бы его время дали. Я бы и больше заработал! – фыркнул Дамир.

– Не, тебе не дадут. Национальностью не вышел.

– Эй, ребята, я вам не мешаю? – вмешалась я.

«Крыс» хихикнул. Злость напарника его забавляла.

– У Севы рейтинги самые высокие и рекламодатели есть. А ведущий получает процент с рекламы, – снизошел он до пояснений. – Пухов – ценный кадр, ему можно даже директора на «ты» звать.

– Хммм… А мне процент с рекламы?

– Тебе? – теперь ухмылялись оба террориста. – За что?

– Ну, как бы, я ведь тоже передачу веду!

Они в ответ только заржали. Так, как будто я сказала что-то очень смешное.

– Ты только не обижайся… как там тебя зовут? – отсмеявшись, сказал Дамир.

– Алиса.

– Хорошо, Алиса. Ты только не обижайся, но ты – никто. Ноль без палочки, боксерская груша. Если ты уйдешь, никто из слушателей даже не заметит. А вот если Сева уйдет – программа накроется. Сечешь?

– Секу. Звучит довольно оскорбительно.

– Ну уж извини. Зато правдиво.

– А ты, похоже, не любишь Севу. И Жужельского не любишь.

– А за что мне их любить? Ноги целовать, что на работу взяли? Колян правильно сказал – я национальностью не вышел. Не то давно бы уже на «Русском радио» рвал рейтинги.

Коля скептично ухмыльнулся, демонстрируя свое несогласие с последним утверждением напарника, и достал сигареты.

– Пошли, подымим.

– Пошли, время есть.

Я дала им время дойти до курилки и прокралась следом. Как выяснилось, не зря, обсуждение будущих злодеяний шло полным ходом. «Крыс» весь излучал предвкушение и восторг, Дамир был настроен более скептично:

– Все-таки «Атриум».

– Народу много.

– Нормально. Толпы не будет, если пораньше приехать.

– Ну ладно. Завтра в одиннадцать.

– Зажжем.

– Погоди орать. Времени будет мало, мне еще в мечеть успеть.

– Да ладно, успеешь, не дрейфь. Это будет бомба, чувак!

– Столько радости. Было бы из-за чего…

– Вот ты где! – Восторженный возглас худосочного поклонника застал меня в недвусмысленной позе у дверей курилки. – А чего это ты делаешь? – с неподдельным изумлением поинтересовался этот дебил.

– Занимаюсь пассивным курением на расстоянии, – сквозь зубы прошипела я, увлекая идиота с собой в сторону кухни. Не хватало еще, чтобы террористы пошли проверять, кто подслушивает их злодейские планы.

– Да? Правда? А у меня закончилась смена. Теперь мы можем пойти домой.

О господи! Неужели это создание решило, что я сидела здесь два часа в предвкушении сомнительной прогулки с ним под ручку до метро?

– Какое счастье! – Яда в моем голосе хватило бы, чтобы переморить всех крыс в округе. – Я вообще-то на машине.

– О, здорово. Я живу в Жулебино.

– С чем тебя и поздравляю. – Я обернулась и с тоской посмотрела на дверь курилки.

Как раз сейчас террористы обсуждают в подробностях свой план подрыва торгового центра. Может быть, даже прозвучат особые приметы места, куда будет заложена бомба. А я вынуждена развлекать придурковатого редактора. Нет, надо найти способ избавиться от этой ошибки природы.

К сожалению, ничего толкового я так и не успела придумать. Спустя несколько секунд негодяи покинули комнату, причем Крыс так и сочился самодовольством. Я мимоходом удивилась его кровожадности – эта тварь искренне радуется завтрашним жертвам! Что же такого ему «обещали»? Что, по его мнению, стоит стольких смертей? Почем нынче души?

Субтильный редактор все еще нудел что-то над ухом и даже пытался дергать меня за руку, поэтому я обернулась:

– Ну, чего тебе еще?

– Зачем ты так? – Его личико сложилось в обиженную гримаску.

– Ну, говори, чего тебе от меня надо? – Я уже почти потеряла терпение.

– Я говорю: поехали. Рабочий день закончен. Мама будет волноваться.

– Так езжай. Кто тебя не пускает?

– А ты?

– А что я? Я еще тут побуду.

– Зачем? Я уже освободился.

– Ну вот и молодец, – похвалила я его. Раздражение прошло, стало смешно.

– Так мы едем?

– Езжай.

– А ты?

– А я тут еще побуду, – хихикнула я.

– Зачем?

Мое терпение лопнуло.

– Мальчик, – сказала я почти ласково. – Ты сейчас поедешь домой. На метро или на такси, на чем хочешь. А я останусь здесь. У меня здесь дела. И подвозить тебя в твое Бутово я не буду, выкинь эту мысль из своей головы.

– Ну ты и гадина! Дрянь, – сказал «мальчик» совсем другим тоном. И сразу стал еще более отвратительным – тонкие губы искривились в злой усмешке, на скулах заиграли желваки. Как будто телевизор переключили с мыльной оперы на кино «про ментов».

– Спасибо. Надеюсь, это все?

– Ты еще пожалеешь, – злобно прошипело мне это чудо в перьях.

Я пожала плечами:

– Сомневаюсь. До свидания.

Он не ответил, лишь сунул руки в карманы и зашагал в сторону лестницы. Каждое его движение было исполнено скрытой злости. Разбегайтесь все: хомячок в ярости!

Наверное, не стоило обижать мальчика. Не сомневаюсь, что возможностей подстроить хорошенькую гадость для новенькой у него хоть отбавляй. Практика показывает, что хомячки часто отличаются мелочностью и мстительностью. Но что же делать, если намеков это создание не понимало, а идти на сближение с ним я не согласилась бы и под угрозой смертной казни?

Вообще поразительно, как он отличается от Стаса. Синеглазый красавчик и раньше был мне симпатичен, но после своего отвратительного сменщика стал еще привлекательнее.

Поскольку у террористов начался эфир, дальнейшая слежка теряла смысл. До двенадцати ночи они никуда из студии не денутся. Жаль, конечно, что вмешался этот придурок, но ничего не поделаешь. Главное – я знаю место (торговый центр «Атриум») и время (завтра в одиннадцать утра). Значит, теоретически могу предотвратить появление новых жертв.

Несколько минут я предавалась упоительным мечтам о том, как в одиночку выслеживаю подлецов, хватаю на месте преступления и в последний момент перерезаю нужный провод у бомбы, спасая тысячи невинных жизней.

Воображение нарисовало даже некую попискивающую адскую машину со встроенным таймером, который неумолимо отмечает последние секунды. И я, почему-то в костюме Лары Крофт, бесстрашно раздающая преступникам апперкоты и эти… как их? Ну, короче, удары ногами по лицу.

Как бы ни был заманчив этот сценарий, от него пришлось отказаться по причине отсутствия у меня костюма Лары Крофт. План «Б» предполагал обращение к профессионалам, и на нем я и решила остановиться.

До сих пор около некоторых станций московского метро сохранились реликты домобильной эпохи – громоздкие телефоны-автоматы. Эти аппараты – настоящий подарок для тех, кто желает сообщить о теракте и остаться неузнанным. Главная проблема – найти работающий агрегат.

В последний момент моя паранойя подсказала, что возле метро наверняка ведется запись скрытыми камерами, поэтому к телефону я подходила практически на ощупь. Высоко поднятый воротник и надвинутая на глаза шапка сильно затрудняли ориентирование на местности. Так же на ощупь я набрала «ноль два» и выдала в трубку всю доступную информацию. Оператор на том конце, кажется, опешил:

– Повторите, пожалуйста?

– Завтра в одиннадцать в торговом центре «Атриум» будет заложена бомба. Где конкретно – не знаю. Примите меры, могут погибнуть люди.

– Ваши фамилия и имя?

Но я уже повесила трубку и, нахлобучив поглубже шапку, побрела к машине. В каждом углу мне мерещились видеокамеры, я уже представляла, как завтра после обнаружения бомбы меня начинают искать пожарные, полиция и фотографы нашей столицы.

Глава 11

Припарковав машину возле дома, я поймала себя на нежелании подниматься в квартиру. Нежелание не имело ничего общего с неприятной обязанностью навести дома хоть какой-то минимальный порядок. Оно вообще было абсолютно алогичным, странным и мне не свойственным, потому что я… боялась? Да, именно что боялась. Мне было страшно возвращаться в дом, который перестал быть крепостью. Здравый смысл, утверждавший, что молния два раза в одно место не попадает, пасовал перед этим страхом.

Был ли взлом случайным? Или преступники хотели получить ноутбук Лаптева, который, кстати, до сих пор мирно лежит в багажнике машины? Почему один из преступников вернулся потом? Он искал меня? Не зря же он сказал тогда по телефону: «Ее здесь нет…»

Я поняла, что просто не смогу уснуть одна в этой квартире. Выходов два: пригласить подругу или самой поехать к кому-нибудь в гости. И второй вариант все-таки предпочтительнее. Разве что напрашиваться в гости надо было раньше, а не в двадцать минут двенадцатого.

К счастью, был человек, которому я могла рискнуть позвонить даже в такой час. Элла раньше трех ложится редко – это я знала точно.

Трубку она взяла почти сразу.

– Алиска! Господи, как ты вовремя! Ты мне жизненно необходима! Я сейчас буду пить, плакать и грязно ругаться, и мне очень нужно, чтобы кто-нибудь побыл рядом. Повиси на линии, будь человеком.

– Что, опять? – сочувственно спросила я.

– Сама знаешь, блин! – Сейчас в голосе Эллы звучала сдерживаемая ярость. Время для слез придет потом, после нескольких стопок водки.

– Давай я к тебе приеду.

– Да! Давай! Точно! Приезжай, блин, водка стынет. Через сколько будешь?

– Через час.

– Все, давай, жду!

* * *

Элла Эйбштейн училась со мной на одном курсе и даже в одной группе, но первый год я умудрялась ее практически не замечать. Я была не одна такая, на нее никто не обращал внимания. Типичный «ботан»: маленькая, худенькая, личико сердечком, длинные черные косы, очки, шерстяная юбка покроя «прощай молодость».

Училась Элла идеально, но участия в студенческих попойках и проказах не принимала – сразу после лекций бежала домой «к маме», за что была слегка презираема студенческим братством. Мы, молодые балбесы, только-только вкусившие сладость свободы, почитали такое просиживание у родительской юбки за слабость.

Были, правда, пара случаев, которые свидетельствовали: где сядешь на эту «мышку», там и слезешь. Но настоящий характер Эллы вскрылся далеко не сразу. И во многом при моем участии.

Как раз на втором году моего студенчества университетское начальство все-таки решило идти в ногу со временем и раскошелилось на компьютерный класс. Естественно, что мы, как будущие дизайнеры, паслись там день и ночь. Большую часть парка составляли безбожно тормозные офисные «рабочие лошадки», но было исключение. Благодаря продвинутому преподавательскому компьютеру я открыла для себя видеомонтаж, и на какое-то время это занятие меня полностью поглотило.

Преподавателя по компьютерной графике звали Семен Геннадиевич Жигулев, но в узком девичьем кругу он сразу получил меткое прозвище – Пыхтун. И было за что. Предмет свой Пыхтун знал скверно, владел теорией «по верхам». На лекциях любил растечься мыслью по древу и незаметно перейти от законов композиции к сложным взаимоотношениям между мужчиной и женщиной. А какие истории рассказывал – закачаешься! Мораль его разглагольствований всегда сводилась к одному: единственно правильные и гармоничные отношения возможны только между «повидавшим жизнь» мужчиной за пятьдесят и молоденькой девушкой. Также Пыхтун очень любил незамысловатый флирт со студентками, а вид длинных женских ног, выглядывающих из-под мини-юбки, приводил его в настоящий экстаз.

Сдавать Пыхтуну было легко. Лиц мужского пола он большую часть времени старался не замечать, а когда не замечать не получалось (например на зачетах) ставил автоматы. С девушками, напротив, любил проводить долгие, задушевные беседы: тяжело дышал, елозя взглядом по ногам или поглядывая в декольте. Но автомат в конце ставил всегда.

Внешностью Пыхтун не блистал и в молодости, а годы наделили его одышкой, толстыми брылями и кустистыми «брежневскими» бровями. Поэтому неудивительно, что студенты (и особенно студентки) питали к нему чувство, близкое к брезгливому отвращению.

В тот день у нас было трехчасовое «окно» между парами, и я сидела в компьютерном классе, монтируя курсовой проект. Единственной машиной, на которой без глюков и тормозов шла программа для монтажа, был преподавательский компьютер, находившийся за своеобразной ширмой, в закутке. Я так увлеклась работой, что не заметила, как в аудиторию вошел кто-то еще. А когда заметила, не обратила внимания. Ну, общается с кем-то Пыхтун, эка невидаль. Смонтировав очередной кусок, я поставила видео перекодироваться и от нечего делать стала вслушиваться в разговор.

– …и все сама? Ты умница, Элла, такая старательная девушка, – заливался соловьем Пыхтун. – Как же ты все успеваешь?

– Приходится, – скромно пропищала наша пигалица.

– Тебе, наверное, нелегко одной? Все сама, и никого рядом, чтобы ободрить, утешить, поддержать материально…

– Да нет, нормально все.

– И учишься на пятерки, – гнул свою линию Пыхтун. – Правильно, ты же на бюджетном. Если вылетишь, то все. Платить-то, наверное, не сможешь? – В его голосе прозвучало странное удовлетворение. Как будто тяжелые Эллины обстоятельства были для него даже в радость.

– Мне нравится учиться, – так же скромненько ответила Элла.

– Лапочка, – умилился Пыхтун. – Такая хорошая девочка. Тебе нужен друг. Понимающий, нежный, но зрелый. Чтобы мог помочь с деканатом, если что… если проблемы…

– Ай! – отчаянно взвизгнула Элла. – Семен Геннадич, что вы делаете?!

– Эллочка, будь умничкой, – пропыхтел преподаватель. – Тебе ведь не нужны неприятности с учебой. Ты ведь умная девушка, все понимаешь?

Волосы зашевелились у меня на голове. Не веря собственным ушам, я выглянула из-за ширмы, чтобы узреть отвратительную картину: Пыхтун почти навалился на Эллу и гладил ее ноги через толстую шерстяную юбку.

– Семен Геннадиевич, уберите руку с моей попы! – звенящим голосом выкрикнула жертва.

– Тссс… не кричи! Тебе ведь нужны деньги, я знаю. Я могу и материально обеспечить. И тебе, и маме хватит, – бормотал Пыхтун.

– Семен Геннадиевич, я в последний раз предупреждаю: перестаньте меня лапать. А то придется сделать вам больно. – Теперь в голосе Эллы лязгала сталь.

– Глупая. Своего счастья не понима… Уйаааааа! – Элла ловко отшатнулась и съездила ногой преподавателю в пах. И, судя по его воплю, не промахнулась.

– Уйааааа! Сука!!! Дрянь, малявка!!! – вопил Пыхтун, прижимая руку к драгоценному «хозяйству». – Да я тебя! Сгною! Отчислю! Вылетишь с волчьим билетом!

Тут я опомнилась и решила вмешаться. Надо было видеть глаза Пыхтуна, когда он понял, что все это время они с Эллой были не одни и я прекрасно слышала их разговор.

– Семен Геннадиевич, вы ушиблись? – с фальшивым участием осведомилась я. – Может, вам в медпункт надо? Проводить?

– Нет, Соболева, не надо, – прокряхтел похотливый козел. – Я сам.

Мы с Эллой смотрели, как он ковыляет к двери и отпирает замок. Только когда дверь за Пыхтуном закрылась, я рискнула повернуться к Элле.

– Ты как – жива?

– Вполне, – улыбнулась Элла.

К моему удивлению, она совершенно не выглядела потрясенной или даже взволнованной. Как будто не к ней только что приставал жирный мужик средних лет.

– Не переживай, все нормально.

С этими словами она достала из сумочки старенький кассетный плеер и выключила запись.

– Все. Теперь он наш с потрохами.

– Ничего себе! Ты что – знала?

– Подозревала.

Семен Геннадиевич начал «обхаживать» Эллу месяц назад. Подсаживался на лекциях, внимательно проверял работы, хвалил. Ненароком встречал после занятий, провожал до станции, расспрашивал о жизни, родных. Элла была девушкой неглупой и далеко не такой наивной, как полагал Пыхтун. Поняв, к чему клонит преподаватель, она специально напросилась на встречу «тет-а-тет» якобы поговорить об учебе. И предусмотрительно захватила с собой диктофон.

– Теперь он у нас будет как шелковый.

– Погоди. Ты не собираешься заявлять не него?

– А зачем? Дам ему послушать копию записи, пусть подергается. Мне не помешает друг в деканате. Хотя бы такой.

Я смотрела на Эллу во все глаза. Вот тебе и «серая мышка», робкая малявка. Готова спорить, что у любой девчонки на курсе кишка тонка даже умело врезать Пыхтуну по яйцам, а она в одиночку придумала и осуществила такой план.

Но примириться с ее циничной идеей я не могла.

– Слушай, так нельзя. Мы должны заявить на него.

– Должны? – скривилась Элла. – Я никому ничего не должна.

– Ну, не должны, просто это будет правильно. Надо прижучить этого урода.

– Нет, надо, чтобы он обеспечивал нам хорошие оценки и выбивал мне индивидуальный план, – гнула свою линию Элла.

– Если ты не хочешь – тогда я сама.

– Ха, давай! Только запись я тебе не дам и вообще скажу, что ничего не было.

– Черт! – Я беспомощно посмотрела на этого маленького монстра. – Хорошо, чего ты хочешь?

– Говорю же – он мне полезнее в деканате.

– А если он опять начнет прессовать кого-нибудь? А если она не сможет отбиться? – Мне было совершенно ясно, что отпускать Пыхтуна нельзя, но вот как склонить на свою сторону Эллу?

– Не начнет, – ухмыльнулась она. – Я прослежу.

– Ты же не будешь всю жизнь здесь учиться! А что через пять лет?!

– Ну… – Она заколебалась. – Я заявлю на него перед дипломом.

– И кому это будет интересно через четыре года?

– Черт, ты права… – Элла серьезно задумалась, кусая ноготь на большом пальце. – Ладно, я подумаю.

Это обещание не было отмашкой с ее стороны – она действительно думала над проблемой весь вечер. А на следующий день с утра отловила меня в универе и сказала, что согласна.

Совсем громкого скандала не получилось, ректорат предпочел все замять. Пыхтуна уволили, Эллу перевели на обучение по индивидуальному плану со свободным посещением, моя курсовая выиграла межвузовский конкурс, и я на месяц улетела в Англию, обмениваться опытом. Естественно, по возвращении отыскать концы в этой истории было невозможно.

Однако каким-то неведомым образом информация все же просочилась, и мы ненадолго стали героями для всех студенток Пыхтуна. Элла внезапно проснулась знаменитой. Конечно, только в рамках факультета, но даже такое внимание было для нее непривычным и неприятным. Ее начали приглашать на вечеринки, дни рождения, звать с собой в столовую. Она раздраженно отказывалась и огрызалась. Роль добровольного изгоя и «синего чулка» ее устраивала, а пустопорожнее щебетание сокурсников выводило из себя.

Нет, она не мечтала полностью отгородиться от мира, иначе не начала бы искать моего общества. Просто у Эллы были высокие стандарты общения. Слишком высокие. Почему она решила, что я под них подхожу, до сих пор остается для меня загадкой. Возможно, сыграло свою роль наше маленькое приключение на двоих. Но с ней было интересно. Незаметно она стала для меня одной из самых близких подруг, а через меня начала общаться и с остальными сокурсниками, придирчиво отбирая тех, «с кем можно не умереть от скуки через пятнадцать минут».

Она была умной, фантастически начитанной, требовательной и целеустремленной. Как-то незаметно на курсе за ней утвердилось прозвище Стальная Элла, а авторитет «мышки» поднялся почти на недосягаемую вышину.

Неожиданная популярность сослужила Элле не лучшую службу. Я не знаю, откуда все началось, механизм возникновения слухов всегда был для меня загадкой. Возможно, в чьем-нибудь воспаленном воображении соединились два факта: тайна, окружавшая личную жизнь Эллы, и сексуальные домогательства Пыхтуна.

Короче, пошли слухи. Говорили, что Стальная Элла по вечерам вместо дружеских пьянок подрабатывает на Ленинградке, кто-то даже ее там видел несколько раз. Говорили, что она задолжала огромную сумму каким-то браткам и так отрабатывает долги. Люди, лично с ней почти не знакомые, пересказывали что-то уж совсем несусветное про наркомафию и бандитские притоны. Слухи ползли, обрастая по пути домыслами и преувеличениями.

Сначала я просто хохотала, потом начала злиться. В итоге решила все рассказать подруге. Ей, конечно, плевать на этот детский сад, но кто предупредит, если не друзья?

Стальная Элла, как всегда, отреагировала парадоксально и пригласила меня в гости. До этого никто из сокурсников не был у нее дома.

Жила она вместе с матерью на последнем этаже уродливой панельной девятиэтажки возле платформы Ховрино. Типичный совковый интерьер: дешевая мебель из ДСП, обои в цветочек, узкая девичья кровать, минимум техники, современной нет совсем. В дальней комнате работал старый, еще советский телевизор, было темно и стоял тяжелый, специфический запах. Элла с порога направилась туда.

– Мама, привет. Это моя подруга – Алиса. Она пришла ненадолго, мы попьем чаю и пойдем. Сегодня в институте был семинар, мою работу оценили на отлично. Ты не против, если я включу другую программу? Потерпи немного, потом я сделаю тебе массаж и покормлю, – щебетала она, перекладывая женщину на кровати в другую позу и разминая ей руки. Женщина не отвечала, лежала совершенно неподвижно, и сразу было ясно, что лежит она так уже много недель, месяцев, а может, и лет.

Я как загипнотизированная следила за Эллиными ловкими, сильными руками и чувствовала обжигающий стыд. Стыд за то, что у меня все нормально: здоровые, активные родители, евроремонт в квартире, есть время и деньги на кафе, бильярд, танцы… И особенно стыдно было за тайные смешки на первом курсе по поводу «маменькиных дочек».

Элла закончила, аккуратно закрыла дверь и потянула меня на кухню.

– Вот только не надо меня жалеть! – были ее первые слова, обращенные ко мне. – Хватит изображать побитую собаку!

– Извини. Я просто не знаю, что сказать.

– Тогда лучше помолчи, – усмехнулась она. – Как там говорят? «За умного сойдешь», да?

– Прости, я не знала…

– Хватит! – разозлилась Элла. – Еще одно извинение – и нашей дружбе конец! Я серьезно! Ну что?

– Извини за то, что извинилась.

– Эй, ты нарываешься!

– Ага. – Я нашла в себе силы улыбнуться.

– Уже лучше. Сейчас я тебе расскажу все, потому что мы друзья и для меня это очень серьезно. Но больше никаких извинений. Не можешь говорить об этом нормально – молчи.

И не слушая дальнейших возражений, Элла рассказала мне свою историю.

* * *

Элла росла тихой, послушной девочкой. Беспроблемный ребенок – ни ссадин на коленках, ни драк, всегда вовремя сделанные уроки. Мама за этим следила. Мама вообще очень над ней тряслась. Возможно, потому, что папе было все равно.

Папа сбежал с другой женщиной, когда Элле было пять лет. И еще что-то было, связанное с растратой, из-за чего к маме одно время наведывались из полиции.

Друзей у девочки не было, мама не одобряла буйные дворовые компании, загоняла после школы делать уроки. Не было и многочисленной орды шумных заботливых родственников, как в других еврейских семьях. Они остались в Одессе. Мама не хотела возвращаться «с позором», хотя вернула себе и дочери девичью фамилию.

У Эллы была мама. И художественная школа. И будущее было простым и ясным: она вырастет, поступит учиться на художника (в крайнем случае – на учителя рисования), выйдет замуж за приличного еврейского мальчика. Так планировала мама, но Элла была не против. Мама знает, как лучше.

Твердый жизненный план рассыпался как карточный домик. Через месяц после Эллиного восемнадцатилетия маму сбил пьяный водитель. Травмы были незначительные, но при падении она сильно ударилась головой об асфальт. Несчастный случай, стечение обстоятельств: новая травма пришлась на старую, полученную еще в детстве. Вердикт врачей был однозначен: это навсегда.

Первые дни Элла молча сидела у постели матери, держа ее за руку. Мама всегда была центром ее мира, солнцем, освещавшим ее маленькую планету, лучшей подругой и наперсницей. Теперь солнце погасло и сиять не будет больше никогда…

Элла проводила в больнице дни и ночи. Не гнушалась делать работу санитарок: выносила утку, обмывала больную, делала массаж от пролежней. Все эти недели ей казалось, что от мира ее отделяет незримая, но плотная стеклянная стенка. Санитары ей симпатизировали, она делала их работу совершенно бесплатно. Из симпатии ей и посоветовали как-то раз:

– Да сдай ты ее в «огород». Чего возиться? Понятно, что не встанет.

«Огородом» на местном сленге называли отделение с коматозниками. В палатах там стояла вонь, убирали редко, белье стирали еще реже. Персонала и финансирования еле хватало на нормальных пациентов, и «овощи» получали все в последнюю очередь. Дежурство там называлось «отработкой» и считалось наказанием за провинности.

Стеклянная стена, хранившая покой Эллы, со звоном лопнула. Она еле сдержалась, чтобы не ударить «доброжелательницу». Не ударила. Пришло осознание, что как раньше уже не будет никогда. Теперь Элла главная, а мама нуждается в заботе и уходе. Настало время отдавать долги.

Забрать больную домой было легко. Как и забрать документы, поданные на поступление в Суриковскую академию.

Сложнее оказалось найти работу рядом с домом с удобным графиком. Никакой «чистой» офисной работы малолетке без знания компьютера и опыта не светило. Элла умерила амбиции и устроилась продавцом на небольшом рынке рядом с домом. Работа грязная, нервная, с материальной ответственностью. Но зато можно было попросить соседку последить за товаром и проведать больную.

Рынок был хорошей школой жизни. Элла научилась пропускать мимо ушей оскорбления, не бояться людей, настаивать на своем, считать деньги. Только одному не научилась – втюхивать некачественный товар.

Но впервые столкнувшись с мирком работников и посетителей рынка, она была поражена и напугана мелочностью всего в нем происходящего. Подменявшая ее во время отлучек соседка – добродушная тетка из соседнего дома – никогда не интересовалась ничем серьезней очередного сериала. Беседы крутились вокруг самолечения реальных и вымышленных болячек, поведения политиков или личной жизни какой-нибудь певички.

Тогда Элла еще не знала, что так почти везде. Высшее образование и перспективная работа показались ей единственным спасением от затягивающей мир серости, и она решила поступать в институт.

* * *

По молчаливому уговору мы с Эллой больше никогда не поднимали эту тему в наших беседах.

На пятом курсе после летних каникул Элла появилась в аудитории коротко стриженной, в контактных линзах и модных джинсах. Даже я поначалу не узнала в этой хрупкой, удивительно стильной девушке Стальную Эллу – вечный «синий чулок». В ответ на наши бурные комплименты она только безучастно кивнула, а мне шепнула два слова:

– Мама умерла.

Рассказывать подробности она не стала, а я не спрашивала.

Первыми сюрприз в духе «гадкого утенка» оценили мужчины. За неделю последовало девять приглашений на свидания, не считая дружеских заигрываний и попыток флирта. Но Элла не была бы Эллой, если бы закончила сказку превращением в «прекрасного лебедя».

Она тяжело сходилась с новыми людьми, неохотно допускала в близкий круг новичков. Но те, кто был однажды допущен, навеки становились своими. Своим друзьям и своим мужчинам Элла была предана до конца, и это подкупало.

Ее подвели завышенные стандарты. Если подругам многое прощалось, то для мужчин Элла не делала скидок. Любая слабость или глупость избранника были для нее ударом. Несовершенством, которое нуждалось в немедленной корректировке.

Будь на ее месте просто переборчивая особа, дело ограничилось бы чередой мимолетных романов. Но Элла от своих не отрекалась. Никогда. А мириться с чужими слабостями была не в состоянии, и жизнь ее стала чередой проигранных сражений с Несовершенством. Ее мужчины уставали, сбегали, увлекались другими. Один от постоянного прессинга даже запил. В мире Эллы не было права просто оступиться. Любая оплошность подразумевала немедленную работу над ошибками, с разбором полетов, оргвыводами, а иногда и мини-тренингами.

Самое грустное, что умница Элла совершенно не понимала, почему так нельзя, и раз за разом натыкалась на те же грабли, не слушая моих увещеваний. Каждый неудачный роман больно ранил ее. У Эллы всегда были наготове латы и меч для окружающего мира, но для близких она беззащитнее котенка. Дело было даже не в любви. Каждое расставание становилось для Эллы маленьким предательством, заставлявшим сомневаться в себе и окружающем мире.

В такие минуты единственное, что помогало ей держаться, было дружеское участие. Даже просто присутствие рядом «своего» человека давало силы все забыть и жить дальше. Для нас двоих это стало уже почти ритуалом, который повторялся раз в год-полтора. Я приезжала в гости, если не могла, то сидела «на линии». Элла наливала чего-нибудь крепкого, и начинался обычный треп «за жизнь»…

* * *

Она встретила меня на пороге. Порывисто обняла, шепнула на ухо:

– Спасибо.

– Не за что. Я все равно собиралась напроситься в гости. У тебя пожрать что-нибудь есть? Умираю от голода.

– Да. – Элла махнула рукой в сторону кухни. – Заказала какую-то пиццу. Пахнет съедобно.

На вкус пицца тоже оказалась вполне съедобной. Пока я, наплевав на правило «после шести не есть», жадно поглощала поздний ужин, Элла плеснула водки в стопку.

– Мне не наливай!

Она только фыркнула:

– Ты меня уважаешь?

– Уважаю, но пить не буду.

– Блин, Алиска! Кончай ломаться! Я же не алкоголик. Поддержи морально!

– Не-а! Я вчера вино пила.

– Ну и черт с тобой. Можешь не пить. Сиди, над рюмкой чахни… – С этими словами она наполнила вторую стопку. Хитрая. Надеется, что я «вольюсь» в процессе.

Ну я и «влилась». Трезвому утешать пьяного как-то неудобно, слов подходящих не находится. После третьей стопки Элла заплакала. Она пьет редко, только когда хочется плакать. Действие алкоголя словно чуть распрямляет тугую стальную пружину, заключенную в ее душе. Трезвая Элла плакать не умеет.

После четвертой она начала рассказывать. Все та же история. Меняются детали и актер на главной мужской роли, а пьеса остается прежней. Что я могу предложить тут, кроме сочувствия?

После пятой вселенская грусть оставила нас, и Элла с юморком рассказала, как ходила к очередному черному магу «снимать венец безбрачия».

Надо сказать, что несколько лет назад, проанализировав многочисленные неурядицы в свой личной жизни, Элла пришла к выводу, что без какого-нибудь проклятия здесь не обошлось, и со свойственной ей целеустремленностью начала искать способ избавиться от него. Не знаю, как весь этот мистицизм уживался в ней с рациональностью, огромным багажом знаний и деловой хваткой, но подход она использовала сугубо научный. Сначала прочла все, что было доступно из литературы по вопросу, причем первоисточники – труды античных и средневековых мистиков, плюс научные работы, посвященные магическим практикам, а не книжки в мягких обложках из категории «все по десять рублей». Потом занялась практикой. Конечно же, безрезультатно.

Другого человека такой обескураживающий итог отвратил бы от магии, но Элла почему-то утвердилась во мнении, что колдовские ритуалы работают только у человека, обладающего «даром», и принялась искать таких «альтернативно одаренных» специалистов.

Ходить по магам и экстрасенсам – тоже хобби, не хуже многих. За полгода хождений «кунсткамера», в которую мы сообща помещали наиболее выдающиеся экземпляры, пополнилась более чем дюжиной экспонатов. Все они умели забавно пучить глаза и вещать высоким штилем о своей причастности к Великим Тайнам, но в эзотерике почти не разбирались. Ложь и некомпетентность Элла чуяла как гончая и в качестве моральной компенсации взяла за правило устраивать в кабинетах «великих магов» занятные сценки. Теперь на приеме у очередного «адепта тайных знаний» на нее то нападала неудержимая икота, то она засыпала на середине слова, то слышала голоса, а бывало даже, что в ее тело «вселялся» какой-нибудь демон и предлагал колдуну нехилое вознаграждение за его колдунскую душу.

История заставила меня вспомнить о собственном неудачном опыте приобщения к тайнам бытия, и я решила натравить Эллу на «Белый лотос». Но рассказа не получилось: после упоминания Таро Элла хлопнула себя по лбу, пробормотала: «Хорошо, что напомнила», – и унеслась в другую комнату. Вернулась она, победно размахивая карточной колодой:

– Эй, смотри, что я тут прикупила! Еще даже не открывала!

– Ты же не практикуешь гадание, – обреченно возразила я, уже догадываясь что последует дальше.

– Фигня! Теперь буду. – Прозрачная обертка полетела на пол, и Элла уткнулась в книжку с инструкцией.

– Классик не зря предупреждал, что история повторится в виде фарса, – пробурчала я себе под нос.

– Чего?

– Ничего. Размышляю о совпадениях. Карты можно посмотреть?

– Смотри, кто тебе не дает.

Эти Таро выглядели гораздо более традиционно. Рыцари, принцессы, мечи, пентаграммы и прочая мистико-фэнтезийная белиберда. Одна карта выскользнула из колоды, я нагнулась, подняла ее и вздрогнула. Несмотря на отсутствие китайского наряда и европейскую мордашку, я узнала ее. Старый знакомый THE FOOL, с которым, невзирая на сомнительную характеристику, я ощущала смутное родство.

– Все, я разобралась! Давай их сюда, – встряла Элла. Она была пьяна и жаждала опробовать новую игрушку.

– Надеюсь, это ненадолго?

– Не переживай, я выбрала самый простой расклад. Итак, мой вопрос: «Когда же это все наконец кончится?!»

– На удивление четкий и недвусмысленный вопрос, – съязвила я.

– Так, я выкладываю три карты. Первая должна рассказать о ключевой точке, после которой перемены возможны. Вторая раскроет ближайшие перспективы. А третья даст долгосрочный прогноз.

– Где-то я что-то похожее уже слышала.

– Не мешай! Итак, я тасую колоду… снимаю… Теперь посмотрим, что все это значит…

На первой карте симпатичный мужик с бокалом в руке. Тоже бухает, как и мы. На второй знойный смуглый пират обжимается с полуголой расхристанной дамой. Очень похоже на обложки женских романов. На третьей – круглая фигня, напоминающая компас, и всякая живность по углам.

– Так, это король кубков… это означает…

– Я тебе и без книжки скажу, что это означает. «Все это» кончится, когда ты встретишь вот этого мужика. А встретишь ты его на пьянке или на фуршете – не зря же у него стакан в руках. Хотя нет, постой, я поняла! Он будет алкоголик, любитель поддать с утра пораньше. Видишь – он же все время пьет не просыхая. И он возьмет тебя со страстью и яростью, с пылом неутоленной любви, и ты подаришь всю себя и вознесешься на небеса в его объятиях… Короче, с сексом все будет обалденно. А потом придет вот эта круглая фигня, и всем настанет тотальный писец.

– Можно поподробней про писца? – заинтересовалась Элла.

– Да, писец! – вещала я, размахивая руками. – Тотальный! Настанет! Восстанет Конь блед и это… чудище стозело, то есть стозевно, из окияна вылезет. С вавилонской блудницей.

– Какое, какое чудище? – расхохоталась Элла.

– Это… огло, стозевно и чего-то там еще… Не помню. Хватит ржать!

– Ладно, я учту твои комментарии. А сейчас не мешай, мне надо прочитать, чего этот король кубков означает.

– Кто бы мог подумать – король… А по виду и не скажешь, – пьяно изумилась я, разглядывая мужика на карте. И тут он повернулся, покосился на бокал в руке и слегка подмигнул мне. Да, да – богом клянусь, или чем там принято клясться в таких случаях? У меня отвалилась челюсть, минут десять я под бормотание Эллы вертела карту и так и эдак, рассматривала на просвет, даже попыталась расковырять под вопли подруги «а ну положь!».

Господи, да это обычный картон! А я напилась, вот и мерещится всякая хрень.

– Все! – сурово объявила я, отбирая у Эллы книжечку. – Пьянству – бой. Пора баиньки.

Глава 12

Проснулась я непривычно рано, часов в восемь, и больше уже не смогла заснуть. Хоть мы вчера на двоих и выпили больше половины бутылки, голова была ясная и тело переполняла энергия. Возможно, что уже сегодня настанет момент истины. Террористы попытаются взорвать торговый центр, и мои действия могут спасти тысячи жизней.

Разумеется, правильнее всего было бы отойти в сторону и предоставить действовать профессионалам. Но полиция, в отличие от меня, не знает преступников в лицо. Поэтому я собиралась подстраховаться и проследить за ними самостоятельно.

Очень важно в слежке правильно замаскироваться. Шерлок Холмс, если верить его биографу, знал в этом толк. Я не настолько подкованна, но тоже кое-что могу.

Основой маскировки стал ярко-платиновый парик, позаимствованный у Эллы. Он надежно укрыл остатки моей шевелюры под пышным каре. Я полюбовалась на себя в зеркало и хихикнула. Чудо-парик обладал волшебным умением делать любую женщину похожей на постоянную обитательницу Ленинградского шоссе. В свое время Элла прикупила его как пикантную деталь к хэллоуинскому костюму, состоящему из блестящего топика, колгот в сеточку и экстремальных шортиков.

– На съем собираешься? – поинтересовалась заспанная Элла из-за моей спины.

– Нет, хочу попробовать что-то новенькое.

– Ага, я заметила. Смотрится ужасно.

– Что именно? Мой новый цвет или парик?

– И то и другое. Тебе надо вернуться к основам.

– Нет, сегодня я буду блондинкой.

Она обошла вокруг меня, потом подвела к окну, еще раз осмотрела и покачала головой:

– Прости за откровенность, но в нем ты похожа на шалаву.

– Знаю. Можешь что-нибудь с этим сделать?

– Попробую.

Минут двадцать мы занимались примеркой всевозможных шапочек, шляпок, кепок, платков и шарфиков, обнаружившихся в хозяйстве запасливой Эллы. Подозреваю, что некоторые шляпки принадлежали еще ее маме. В конце концов лучше всего с задачей маскировки сияющего великолепия парика справилась вязаная лыжная шапочка с пушистым помпоном. Светлые пряди торчали из-под нее вполне невинно, кроме того, она подходила по цвету к моему пальто.

* * *

На подъездах к «Атриуму» я ожидала увидеть полицейские кордоны, толпу эвакуированных граждан и жадных до новостей телевизионщиков. Но ничего даже смутно похожего на картину, нарисованную моим воображением, в округе не наблюдалось. Поначалу я даже перепугалась и предположила, что в полиции не приняли всерьез мое сообщение. Потом заметила небольшие группы людей в штатском у каждого входа в торговый центр. Военная выправка и профессиональный интерес во взоре выдавали их принадлежность к органам лучше любой формы. Каждую группу сопровождала пара немецких овчарок с таким же доброжелательно-внимательным взглядом. Любой входивший в «Атриум» гражданин подвергался с их стороны вежливому обнюхиванию.

Умно, даже очень умно. Кордоны и телевидение только спугнули бы преступников. А так их возьмут еще на подходе к торговому комплексу, аккуратно и без лишней шумихи. Но проконтролировать работу органов все равно стоило: не зря же я этот дурацкий парик надела.

План у меня был готов еще с вечера. Вчера негодяи сами признались, что машины у них нет, значит, они приедут на метро. К сожалению, к какой именно станции – неизвестно, но тут я положилась на удачу и встала напротив выхода из «Курской». Чутье меня не подвело, всего через двадцать минут после моего появления показались террористы. Я с внутренним трепетом пристроилась следом. Только бы люди в штатском их не спугнули!

Не спугнули. Преступники прошли мимо, как будто даже не заметив характерную скульптурную группу «Люди и собаки при исполнении» у входа в «Атриум»! И ни одна собака их не остановила! Никто не положил руку на плечо, не произнес казенное «пройдемте в отделение»! Моему возмущение не было предела. Вот так всегда – все приходится делать в одиночку!

Замешкавшись на входе, я их чуть не упустила. Дальнейшее было как в тумане. В памяти почти не отложились магазины, по которым я бродила, и вещи, которые мерила. Голова под чертовым париком вспотела, струйки пота затекали за воротник и смывали пудру на лице. Я разрывалась между слежкой за террористами и необходимостью тщательно маскировать свой интерес. Помню, как в какой-то момент я обнаружила себя перед зеркалом, примеряющей лифчик прямо на пальто…

А террористы продолжали вести себя архиподозрительно. Заходили практически в каждый магазин, глазели на товар, но ничего не мерили, что-то обсуждали и шли дальше. Наконец в одном из магазинов Крыс подскочил к стойке с надписью «SALE 70 %», извлек вешалку с длинным кожаным плащом покроя «мечта эксгибициониста» и восторженно в этот плащ завернулся. Дамир только скептично покачал головой, но Крыс, не слушая никаких возражений, оплатил покупку на кассе и тут же натянул на себя.

На плаще шопинг не закончился, преступники посетили еще штук пять магазинов различного профиля. Сезон покупок завершился у прилавка с часами. Что конкретно они там выбрали, я разглядеть не успела, но логично было предположить, что именно часы.

После второй покупки даже Дамир повеселел и потянул напарника к выходу. Я упрямо тащилась следом, чувствуя, что меня ловко накололи, вот только непонятно в чем. Может, пока один отвлекал продавцов, второй успел сунуть бомбу под прилавок?

Уже исключительно на остатках упрямства я полезла за ними в метро и проехала две остановки. Дважды я чуть не потеряла их в толпе, несколько раз попалась на глаза. Оставалось надеется, что преступники не запомнят меня.

На «Проспекте Мира» они снова поднялись на поверхность и потянулись вместе с толпой в сторону «Олимпийского». Мы обогнули спорткомплекс слева, прошли какими-то дворами и вышли к симпатичному бело-голубому домику дореволюционной постройки с башенкой. Здесь преступники разделились: Крыс остался стоять на улице, а Дамир зашел внутрь. Возможно, моей наглости и хватило бы, чтобы последовать за ним, но, к счастью, я вовремя обратила внимание на непривычно большое скопление около здания «лиц кавказской национальности». А заметив, догадалась перевести взгляд на верхушку, где сиял золотой полумесяц.

Я, конечно, авантюристка, но не настолько, чтобы ломиться в мечеть, полную террористов. Пришлось спрятаться за угол дома напротив. Ждать нам с Крысом пришлось долго. Я успела замерзнуть, а он – выкурить три сигареты и отправить несколько эсэмэс.

Прошло минут двадцать, Крыс уже начал недовольно поглядывать на часы, когда Дамир наконец вышел, и я возликовала. Мое ожидание было вознаграждено сторицей, потому что террорист появился не один. Его сопровождал пожилой мужчина кавказской внешности, и в руках у этого мужчины… я еле удержалась, чтобы не выкрикнуть что-нибудь восторженно-неприличное… в руках у мужчины была деревянная коробка. Очень характерного вида коробочка!

Стало ясно, что я сглупила. Сегодняшний поход в «Атриум» был только разведкой, бомбу подложат в другой день. Для меня настал срок остро пожалеть об отсутствии в хозяйстве направленного шпионского микрофона. Дамир с незнакомцем обменивался какими-то фразами, похлопываниями по плечам, рукопожатиями и прочими ритуальными жестами взаимной симпатии, а мне оставалось только с тоской наблюдать за этим издалека. Возможно, именно сейчас называется точная дата и время теракта, а я опять вне игры.

Всю дорогу до метро Дамир нежно прижимал коробку к груди. Я кралась сзади на приличном расстоянии. Мы как раз подошли к подземному переходу, и я ускорила шаг, намереваясь сократить разрыв, но все равно нас разделяло метров тридцать.

Эти тридцать метров чуть не оказались роковыми. Поднявшись по переходу, я успела увидеть, как за Крысом захлопывается задняя дверь серой «Волги».

Обычно я в таких ситуациях проявляю чудеса тупости, но испытания последних дней не прошли даром. Вместо того, чтобы провожать удаляющийся автомобиль растерянным взглядом, я подскочила к обочине, распихивая прохожих, и буквально вломилась в ближайшую машину.

– Вон за той «Волгой»! Быстро!

– Чито? – изумился водитель.

О боже! Что же это за день сегодня такой! Как по заказу, мне достался «Ара-мобиль»: подержанная «шаха» с очередным «лицом кавказской национальности» в качестве водителя.

– Езжай за той «Волгой»! Плачу тысячу! – Для убедительности я достала из кошелька бирюзовую бумажку и помахала ей в воздухе.

– Карош, – согласился водила и ударил по газом.

К моему счастью, «Волга» с террористами далеко не уехала. Мы догнали машину у ближайшего светофора и аккуратно пристроились в хвост. Преследовать ее было несложно, она двигалась в потоке неспешно, аккуратно притормаживала на желтый, попускала пешеходов. Я немного успокоилась и даже смогла беспристрастно оценить ситуацию.

Вряд ли мои подопечные заметили слежку. Просто, в отличие от меня, террористы прекрасно понимали, что ехать с бомбой в переполненном людьми метро опасно, и поймали частника.

– А? Чего? – Я не сразу поняла, что водитель уже несколько минут пытается привлечь мое внимание.

– Я гаварю: зачем такой красывый дэвушк слэдит за «Волга»?

– А у меня там муж. Хочу узнать, где он шляется, когда говорит, что на работе.

– Гулаэт, да? – посочувствовал водитель. – Если бы я такой красывый дэвушк имэл, никуда бы нэ ходыл, толко дома сыдел, на жина сматрэл!

Я промычала что-то неопределенное, разговор завял. Но минул через пять темпераментный гость с юга сделал второй заход:

– Давно гуляэт, нэ?

Я кивнула: мол, давно, давно.

– А ты нэ сыди, тоже ходы-гулай. Поэхали в сауна, у мой брат сауна ест! Вина випьем, посыдымь.

Пришлось еще и отбиваться от любвеобильного водителя. Уяснив наконец, что ни в сауну, ни в ресторан, ни просто в гости я с ним не пойду, он не озлобился, а, напротив, проникся чем-то вроде уважения и остаток пути рассказывал байки из своей практики. Возможно, они были даже смешными, но жуткий акцент бомбилы помешал мне воздать должное его красноречию. К счастью, от меня требовалось только угукать и улыбаться в нужных местах.

Все скверное когда-нибудь кончается, кончилась и наша поездка. На прощание водитель настойчиво сунул мне обрывок бумаги со своим телефоном и напутствовал:

– Звани, когда нада будэт. Рафик приэдэт, спасет.

Ага, спасет. Рафик – Герой Галактики.

Высадил он меня в какой-то унылой промзоне. Серый бетонный забор исписан ядреными нецензурными словосочетаниями, посередине забора такая же серая проходная. Обшарпанные административные здания в стиле НИИ семидесятых придают пейзажу органичность и законченность. Даже небо над головой из голубого стало серым и рыхлым. Застрелиться можно! А ведь кто-то сюда каждый день на работу ездит.

Ярким пятном на фоне этого торжества серости выделялась вывеска местной пивнушки. Кислотными цветами на вывеске был намалеван одутловатый амбал с признаками олигофрении в стадии дебильности на лице. В руке амбал сжимал початую бутылку «Жигулевского». Под олигофреном красовалась пояснительная надпись «У Васяни», сделанная ярко-оранжевыми буквами.

Крыс с Дамиром высадились прямо напротив проходной и уже зашли внутрь. Я их догнать и не пыталась – слишком велик риск засветиться. Человек на безлюдной улице сразу привлекает внимание. По этой же причине околачиваться около выхода было опасно, и я, преодолев естественное чувство брезгливости, решилась заглянуть к «Васяне».

Редкий случай, когда упаковка на сто процентов соответствует содержанию. Словно перенесшиеся сюда из какой-нибудь ялтинской пивной восьмидесятых годов высокие столы не располагают к долгим посиделкам и трепу, стены аскетично обшиты красным пластиком. В дальнем углу прилавок и холодильные шкафы с дешевым пивом, на прилавке горка засохших вчерашних пирожков. Ну и грязь, конечно же. Такое ощущение, что здесь недели две полы не мыли, столы даже издалека кажутся сальными, б-р-р-р!

Несмотря на разгар рабочего дня, в пивной были посетители. Несколько опустившихся личностей из тех, что вечно клянчат у соседей полтинник на опохмел, уже гудели за столиком в углу, а прямо у окна седой старикан бомжеватого вида, пугливо озираясь по сторонам, грыз пирожок.

И как на грех, наблюдательный пункт из пивняка превосходный – проходная как на ладони. Я выдохнула, решительно сжала зубы и вошла внутрь. Не убьют же меня здесь, а грязь как-нибудь переживу.

Звякнул колокольчик над дверью, посетители почти синхронно обернулись и посмотрели в мою сторону. Даже радио, как на зло, замолчало в этот момент. Я почувствовала себя героиней вестерна, которая вошла в салун где-то на Диком Западе. Дурацкое положение. Под пристальными взглядами местных алконавтов я невольно съежилась и тут же разозлилась на собственную трусость.

Уже в целях аутотренинга заставила себя подчеркнуто неторопливо продефилировать через пивную и любезно побеседовать с продавщицей. Наглость – второе счастье, нехитрая уловка сработала, завсегдатаи потеряли ко мне интерес.

Я купила банку колы и огляделась. К большой досаде, единственный столик у окна оккупировал бомжеватый старик. С остальных мест был виден в лучшем случае кусок улицы. Все еще пребывая в боевом задоре, я встала у столика напротив старика.

Главное – вести себя естественно.

Я, вся такая естественная, стояла с початой банкой колы в руке минут пятнадцать, пока старик расправлялся с пирожком. Он грыз его, как собака грызет резиновую кость: монотонно, яростно, попеременно работая то одной стороной челюсти, то другой. Пирожок медленно, но неуклонно сдавал позиции. Наконец своеобразная дуэль завершилась полной победой старика. Он утер губы рукавом, сыто рыгнул и обратил на меня подслеповато прищуренные глазки. Я внутренне напряглась, чувствуя, что сейчас начнется.

И, конечно же, началось.

– Во тьме и боли приходим мы в сию юдоль скорби. Темен человек, темен и жалок путь его. Лишь свет слов Господа озарит его благодатью своей, – возведя очи горе, рек старец. Задав таким образом общее направление беседы, он перешел к конкретике, то есть к моей скромной персоне.

– Вот ты, – тут его грязный заскорузлый палец почти уперся мне в плечо, – дщерь недостойная, погрязшая в суете мирской. Не там и не того ищешь ты.

Благополучно было позабывшие о моей скромной персоне алкоголики повернулись в нашу сторону.

– А нормально разговаривать вы умеете? Без этого велеречивого благолепия? – вежливо поинтересовалась я.

Надо бы промолчать – что возьмешь с убогого, но очень меня эта выходка разозлила.

– Кгхххммм… – Старик смутился так, как будто я предложила ему что-то неприличное. Возможно, раньше его жертвы просто убегали или делали вид, что не слышат, и моя готовность к диалогу напугала его. Минуты на три установилась чудесная тишина.

– Мнится мне, что зрил я чело твое, дева. – Старикан суматошно зашарил по карманам. – Печать бесов на нем. Зерцало истины откроет облик, и да не убоятся праведные.

С этими словами он извлек откуда-то из складок одежды треснувшее пенсне, нацепил на нос и уставился на меня.

– У вас плохое зрение? – сочувственно поинтересовалась я.

Вообще-то я сумасшедших побаиваюсь, но этот старик был совсем не страшным, его даже было немного жалко.

– ВИЖУ! Вижу облик твой, – в экстазе закачался старик. – Печать беса и ангела на нем! Не там ищешь ты, где найдешь, дщерь непутевая. Дорог много, но лишь одна ведет к Богу, остальные в ад, в ад, в ад…. – Голос его снизился до едва различимого бормотания.

– Не расстраивайтесь так, – как можно ласковей попыталась я его утешить. – Все будет хорошо. Вот, возьмите на новые очки. – Я протянула старику сто рублей, но он отшатнулся.

– Нет! Изыди! Сатанинские бумаги, знак дьявола!

Сатанинские сто рублей, предложенные от чистого сердца, так напугали старичка, что он спешно покинул пивную, продолжая что-то бормотать. Но остаться в печальном одиночестве мне была не судьба. Сто рублей привлекли компанию в углу, как запах крови в воде привлекает акул.

Посовещавшись, алкаши отрядили послом ко мне самого чистого из их компании. Он подошел, шутливо поклонился, ухмыльнулся нагло и одновременно просительно:

– Здрассьте. Доброго здоровьица.

Я кивнула. В принципе, понятно было, чего им надо, но если отдать стольник старику казалось естественным и правильным, то теперь меня неожиданно начала давить большая жаба.

– Эта… Одолжи сто рублей. До завтра.

– Зачем?

– Короче… купить кефира и хлеба, – сообщило это чудо в перьях, дыхнув на меня забористым свежим перегаром.

– Не могу. Денег нет, – невозмутимо ответила я.

Его лицо исказилось от злобы:

– А если найду?

– Правильно, поищите. Вдруг кто-нибудь обронил, – пожала я плечами. Потом ткнула пальцем в угол. – Вон там десять копеек валялось.

Понятия не имею, что на меня нашло. Было что-то в этом типе настолько мерзкое, такая ядреная смесь подхалимажа и борзости, что отдать ему деньги означало для меня навеки потерять уважение к самой себе. Что за дела – среди бела дня, в общественном заведении меня пытается гоп-стопнуть какой-то урод!

Несколько минут урод пытался осмыслить мои слова. Потом до него дошло, что его тут не уважают:

– Да ты че?! Да ты… – Далее последовала непередаваемая идиоматическая игра слов, из которой следовало, что алкаш неоднократно вступал с кем-то в половые отношения. И еще что-то про мою маму.

Я выдохнула, мысленно досчитала до десяти и заставила себя демонстративно зевнуть. Это его доконало, и он замахнулся. Я приготовилась нырять под столик. Мда, не зря в голову приходило сравнение с салуном. Вот и пьяная драка тут как тут. И кто мне мешал ответить вежливо?

– Жорик, остынь, – раздался хмурый мужской голос, и алкаш сразу как-то скис и даже стал ниже ростом.

В лучших традициях голливудских блокбастеров в самый драматический момент на сцене появилось новое действующее лицо. Он даже не вошел в дверь, а как будто возник из воздуха сразу около прилавка.

При мимолетном взгляде на него мне стала понятна причина уныния алкаша Жорика. Мужик был не просто большой или объемный – такие жалкие эпитеты не шли ему. У прилавка стоял былинный богатырь комплекции «шкаф двустворчатый с антресолями». Богатырь был коротко стрижен, обряжен в засаленный тренировочный костюм, а черты его лица чем-то неуловимо напоминали олигофрена, намалеванного на вывеске. Надо полагать, что это и есть Васяня?

– Вась, а че она? – заныл алкаш…

– Я сказал – остынь. Или выматывайтесь! – Богатырь развернулся всем корпусом и, не удостоив меня даже взглядом, просочился куда-то в подсобку.

Таким образом моя честь, здоровье и даже сто рублей были спасены. Алкаши притихли, и я осталась в гордом одиночестве. Кола кончилась, пришлось взять еще банку и вернуться к своему дозору. Я искренне надеялась, что террористы не ускользнули незамеченными во время моих разборок с местными люмпенами.

Так я и стояла у окна. Время от времени в пивную заходили суровые мужики пролетарской наружности, жадно поглощали пиво и пирожки. Продавщица уже давно косилась на меня с подозрением, неохотно отпускала газировку и явно ожидала какой-то подлянки. Спина и ноги болели все сильнее, голова под париком невыносимо чесалась. Я стояла у столика, как памятник самой себе…

По прошествии двух часов и трех банок колы мое терпение подверглось новому испытанию. Жутко захотелось в туалет. Некоторое время я безуспешно боролась с собственной физиологией, потом сдалась и решила поинтересоваться у продавщицы, как здесь насчет удобств.

– Только для персонала, – ответила она, отвесив мне долгий неприязненный взгляд.

– Девушка, – жалобно пробормотала я, доставая все те же несчастные сто рублей. – Мне очень-очень надо. Я заплачу.

Наверное, вид у меня был архижалкий, потому что даже каменное сердце работника общепита смягчилось, и она проводила меня в подсобку. Боже! Какое это было счастье!

В туалете я стянула ненавистный парик. Моя несчастная шевелюра, изуродованная недобросовестным парикмахером, выглядела еще более убого, чем обычно. Это стало последней каплей. Я словно взглянула на себя со стороны. Что за детский сад: террористы, слежка? Чего я надеюсь тут выследить?

Времени уже больше четырех, а я категорически не могу ехать на встречу с красавчиком Стасом с такой головой и расплывшимся макияжем. Ну их на фиг!

Уже не заботясь о конспирации, я сунула парик в сумочку, поблагодарила продавщицу и покинула гостеприимное заведение.

И практически налетела на террористов.

– Дамочка, полегче! – сердито проворчал Дамир, когда я, поскользнувшись, ухватилась за его плащ и чуть ли не повисла на нем.

– Эй, а я тебя знаю, – хмыкнул Крыс.

– Точно, – согласился его напарник. – Ты эта… как ее… с работы… О! Анфиса!

– Алиса, – поправил его Крыс. – Привет, Алиса. А чего ты тут делаешь?

– Гуляю, – ляпнула я первое, что пришло в голову. – Дышу воздухом. Люблю гулять по промышленным районам.

Дамир посмотрел на меня так, как обычно смотрят на психически больных – сочувственно и опасливо.

– Так у тебя же эфир через два часа, – удивился Крыс.

– Ну да… Я уже иду. – Последовала неловкая пауза. Беседу надо как-то продолжить. – А вы сегодня будете?

– Будем.

– Кстати, можешь нас поздравить, – снова вмешался Крыс. – Мы только что выиграли в большой лотерее под названием «Жизнь».

– В смысле?

– В том смысле, что прошли кастинг и подписали контракт! – парень просто излучал торжество на окружающий мир. – На три аудиокниги! Три! Ха, Жужельский может отдыхать.

– То есть вы теперь не будете работать на «Свободе Звука»? – перепугалась я.

– Будем, будем, – успокоил меня Дамир. – Запись днем, эфиры по вечерам.

– Мы смогли, – ликовал Крыс. – Именно мы! Знаешь, какой там конкурс?! Не так-то легко пройти, особенно без опыта!

Дамир хмыкнул:

– Не так-то сложно пройти, особенно если подарить продюсеру часы на день рождения.

– Все равно! – заспорил Крыс. – Если бы мы не тянули, он бы нас не взял, хоть «Ролекс» дари.

– А что за аудиокниги? – поинтересовалась я.

– «Мохнатый против Горбатого».

– Звучит многообещающе. А продолжение будет называться «Сопливый против Кривого»?

Дамир от моей попытки сострить только поморщился:

– Название как название. Боевик. Тиражи большие, мужики читают.

– Ладно, нам пора. Бывай, Алиса.

Крыс радостно помахал на прощание папкой. Дамир сдержанно кивнул, он все еще прижимал к груди деревянный ящик, полученный в мечети.

* * *

На радио я даже не опоздала, но сразу после моего приезда Жужельский затребовал меня к себе и с порога начал обрабатывать:

– Ты расслабилась, Соболева.

– Что вы имеете в виду? – его слова меня искренне удивили. Я даже начала судорожно вспоминать, не числится ли за мной каких-нибудь грешков. Но вроде нет: чиста как горный снег.

– Я тебе плачу не за то, чтобы ты штаны просиживала. Хватит дрыхнуть в эфире!

Я молчала, изумленная абсурдностью постановки вопроса, и тогда он снизошел до разъяснений:

– Добавляй драйву, когда Сева нудит.

– Вы про вчерашнюю передачу? – наконец-то догадалась я.

– Педедааачу, – передразнил начальник. – Эфир, Соболева. И ты в нем не для красоты. Работай, твою мать, Севка не может все один тянуть!

– Но ведь он…

– Хватит, – оборвал он меня. – Топай в студию, готовься.

Я покорно пошла в студию. Села рядом с Севой. Кивнула ему. Попыталась успокоиться. Не получилось. Попыталась снова.

Все-таки фантастический тип этот Жужельский. Обычно я могу противостоять хамству, но его хамство достигало совершенно эпических, былинных размеров. Ведь почти каждый раз умудряется задеть за живое. Неужели он всегда такой?! Интересно, есть ли у него жена, семья?

– Алиса-а-а, – Сева уже минут пять пытался привлечь мое внимание.

– Чего тебе?

– Ага! Вижу, тебя Петрович выпорол!

– Что, настолько бросается в глаза? – ужаснулась я.

– Нет, он мне до тебя мозги мыл.

– А я думала, ты на особом положении, – не подумав, ляпнула я и прикусила язык. Но Сева, услышав это, воодушевился и заулыбался.

– Дамир нажаловался? – с тайной жадностью поинтересовался он.

– Ну да.

– Он мне завидует, – довольно ухыльнулся мой напарник. – Не переживай, мне Петрович тоже нашел что сказать. И он прав: вчерашний эфир – полное фуфло…

– Сева, объясни, чего он от меня хочет, – перебила я. – Что значит «давать драйву»?

– Ты только отвечаешь на мои вопросы. Будь активней. Вставляй сама комментарии, развлекай, шути. Ты тоже ведущая. Сможешь?

– Постараюсь.

– Ладно, время! Помни: поактивней.

Из-за нагоняя и задушевной беседы с Севой прорепетировать новости я не успела. Пришлось читать сразу в прямом эфире. Сосредоточившись на том, чтобы не допустить оговорок, я не сразу вникла в текст очередной новости. Но когда вникла…

Я поперхнулась и замолчала, пытаясь осознать только что прочитанное. Потом перечитала повторно, медленно, почти по слогам: «В Москве по подозрению в причастности к подрыву автозаправочной станции «Агат-нефть» на Ленинградском шоссе арестован ее владелец – Юнас Дидигов. Согласно свидетельским показаниям, его автомобиль – синий «Ниссан Мурано» – видели около заправки незадолго до взрыва. Предположительно Дидигов организовал взрыв, чтобы получить страховку. До сих пор не удалось установить имя мужчины, останки которого были обнаружены на месте происшествия. Ведется следствие».

* * *

Эфир прошел как в тумане. Сева что-то спрашивал, я отвечала невпопад. К середине эфира он начал отчаянно сигналить мне бровями, корчить рожи и даже показывать какие-то не очень приличные жесты. Я честно пыталась включиться, но «проявлять активность» после таких новостей не получалось, хоть тресни.

Концы с концами не сходятся. Если во взрыве виноват этот Юнас, то при чем тогда тут Дамир и Крыс?! И главное – при чем здесь мой бывший муж, легкомысленный авантюрист Саша Лаптев? И как все это согласуется с монографией профессора Сметаны и «Белым лотосом»?

Я еле досидела до конца эфира. Руки чесались залезть в Интернет и прочесть на новостных сайтах подробности ареста. Но, разумеется, никто меня после окончания передачи не отпустил. Как только отзвучал последний аккорд отбивки и пошла реклама, Сева начал изливать на меня накопившиеся за эфир гнев и недоумение:

– Алиса, что с тобой?! Ты чего перед эфиром обещала?!

Я молчала. Сева горестно заломил брови:

– Ты хоть представляешь, что тебе сейчас Петрович устроит?!

Я скорчила жалобную гримасу – да, мол, представляю, еще как представляю…

– Алиса, проснись!!! Петрович увольнял и за меньшее! Ну что с тобой такое?! Ты же можешь нормально!

Севины излияния прервало появление Стаса:

– Алиса, тебя Жужельский вызывает. Зайди прямо сейчас, – с сочувственной улыбкой сообщил он.

И я пошла. В животе как-то нехорошо подводило, и в горле поселился колючий комок, ладони взмокли. Перед дверью в кабинет я трусливо остановилась и даже попыталась прислушаться…

И тут, как уже не раз бывало в подобных ситуациях, на выручку пришла злость. Я взглянула на себя со стороны и изумилась. Всегда гордилась своей выдержкой, а теперь трясусь, как первоклашка в кабинете директора. Да, Жужельский владеет методами психологического прессинга и искусством наезда, но что он может мне сделать? Ну, уволит – вот будет трагедия вселенских масштабов! Шестьсот рублей за эфир – фи, курам на смех.

Вслед за обретенной ясностью мысли пришло и понимание того, что делать дальше. Уже без трепета я постучалась в дверь.

– Явилась, – ядовито прошипел мой начальник. – Что так долго? По дороге в спа-салон зашла?

Я проигнорировала это замечание. Он выдержал театральную паузу и продолжил:

– Ну, и как ты это объяснишь?

Я не стала играть в «дурочку». Посмотрела ему прямо в глаза и задушевно призналась:

– Павел Петрович, ваш нагоняй до эфира меня просто выбил из колеи. Я очень хотела вам угодить и боялась сделать ошибку.

– Так…

– Весь эфир я думала только о ваших словах, никак не могла сосредоточиться, – вдохновенно продолжала я. – Это было…

– Достаточно, – резко оборвал он меня. – Девочка, это радио. Слушателям насрать на твои тонкие чувства. Ты либо делаешь работу хорошо, либо идешь продавщицей в магазин. Мысль понятна?

– Понятна.

– Я тебя сразу предупредил: нежным фиалкам тут не место. Мне казалось, ты понимаешь. И потенциал у тебя есть. Я даже простил тебе опоздание в первый день. Но либо ты берешь себя в руки, либо ищешь другую работу! – Окончив эту небывало длинную для себя речь, Жужельский откинулся на спинку кресла и наградил меня долгим взглядом, который, очевидно, должен был закрепить внушение в подсознании. Я стояла, держа на лице маску раскаяния и огорчения. – Ну что?

– Я хочу остаться.

– Ладно. Даю последний шанс. Деньги за этот эфир я вычту из твоей зарплаты, – выдал он окончательный вердикт. – Больше душеспасительных бесед не будет, сразу увольнение. Иди.

За дверью кабинета меня ждал Стас:

– Ну как все прошло?

– Нормально. Отделалась штрафом.

– Ого! Ну ты сильна, подруга! – В его глазах запрыгали смешливые чертики. – Это надо отпраздновать. Пошли, я сделаю тебе кофе.

– Пошли! – обрадовалась я. Кофе Стас варил мастерски.

Но, как оказалось, лимит драм на сегодня еще не был исчерпан. К счастью, теперь мне предстояло быть не главной участницей, а зрителем.

В центре кухни возвышалась Дива-Анжела и заламывала руки подобно героине древнегреческой трагедии. Вокруг нее суетливым фавном скакал Юрь Юрьич Поливанов и пытался вставить хоть слово в монолог. В углу на диванчике скорчилась Настя.

– Это воровство! Я вас всех засужу!!! У вас тут одно ворье работает! Нищеброды!!! Бомжи!!! Сволочи!!! – захлебываясь слезами, кричала гламурная дива.

– Э-э-э, – блеял Юрь Юрьич. – Я уверен, э-э-э… Это, э-э-э… недоразумение…

В самый волнующий момент запиликал Анжелин мобильник. Она схватила раскладушку и заныла в трубку:

– Ну, Муууусииик! Ты не представляяяешь… Уже идуууу!

Продолжая жаловаться «Мусику» на свою несчастную жизнь, Анжела подхватила сумочку и выбежала в коридор. Юрь Юрьич последовал за ней.

– Что это было? – потрясенно выдавила я из себя. – Что у нее украли? Миллион долларов?

Настя меланхолично покачала головой:

– Нет, Микки.

– Чегоооо?

– Микки Мауса.

Да, какой-то шутник снял у Анжелы с сумочки того самого потасканного мышонка в красных брюках. Похищение века произошло по ее собственному недосмотру – Дива забыла в курилке сумку и вспомнила об этом только после окончания интервью. Кошелек, мобильник и ключи от машины были на месте, преступник прельстился только ободранной мышкой, но Анжела впала в настоящую истерику. Микки был ее талисманом, тайным шаманским орудием, помогавшим в звездной карьере, и утрата магической зверушки не лучшим образом сказалась на психике звезды.

– Обещала засудить нас за кражу, – рассказывала Настя.

– А вы-то здесь при чем? Весь этаж в курилку ходит.

– Потому что это из-за нас она сюда приехала. Она даже по 02 звонила, но там ее послали.

Я сочувственно кивнула, с трудом удерживая серьезное выражение лица. Представляю, что Анжеле сказали в полиции, когда она попыталась заявить о краже мягкой игрушки. Стас сдерживаться не стал и громко заржал. Настя вспыхнула.

– Не смейся! – возмущенно воскликнула она, обращаясь почему-то ко мне. – Это же ужасно!

– Неописуемо, – подтвердила я. – А чем эта трагическая утрата грозит лично тебе?

– Анжела говорила, – тут Настя испуганно оглянулась и перешла на шепот, – что если мы не найдем Микки до завтра, то приедут серьезные люди и будут разговаривать по понятиям.

Я фыркнула:

– Ты сама-то в это веришь? Ну е-мое, это же смешно!

– А вдруг! Нет, я лучше пойду поищу. Может, он оторвался и где-нибудь валяется.

Когда за Настей закрылась дверь, я обратила внимание на подозрительно молчавшего весь разговор Стаса.

– Это ты спер Микки?

– Я? Да ты что?! – показушно изумился он. – Я никогда в жизни не позволил бы себе такую вольность по отношению к мышке.

– И куда ты его дел?

– Алиса-Алиса! Почему ты, жестокая женщина, не веришь мне?! Посмотри в мои честные глаза!

Я посмотрела в его хитрющие синие глаза, и подозрения мои окрепли.

– Положь откуда взял! – потребовала я. – Или найди Настю и ей отдай!

– Ну сама подумай – зачем мне его красть?

– Ради хохмы. И если не ты, то кто? Настя и Юрь Юрьич этого точно не делали, остальные с Анжелой не общались.

– Да не брал я эту мышь! Чего ты ко мне прикопалась! – Стас надулся и отвернулся.

Я заколебалась. Может, и правда не брал? И вообще – эти мышиные страсти не мое дело. Буду я еще из-за такой ерунды с ним ссориться!

– Ну ладно, не брал и не брал. Ты мне кофе обещал.

Стас подулся еще пару минут, потом сменил гнев на милость.

* * *

Вернувшись в офис, мы обнаружили, что Дамир и Коля уже приехали. Дамир сидел за столом с распечаткой в руках, Коля не стал заморачиваться и устроился прямо на столе. А между ними стоял тот самый деревянный ящик из мечети! Мне мгновенно стало жарко. Вот бы заглянуть внутрь хоть одним глазком!

– Что-то вы рано, мужики, – удивился Стас.

– Так получилось, – буркнул Дамир.

– Все равно домой заехать не успевали, – пояснил Коля. – Целый день по Москве мотаемся, кучу дел переделали. Дамир везде свой чемодан таскает.

Отлично! Он сам первый заговорил про ящик, значит, можно перестать притворяться слепой.

– А что в нем? – стараясь, чтобы мой голос выражал только вежливую заинтересованность, спросила я.

– Посылка из дома.

– А что в посылке?

– Что в посылке, все мое, – все так же нелюбезно отрезал Дамир.

Стас зевнул и посмотрел на часы.

– Ладно, вы сидите, а я пойду. Мистер Прокладка уже у Жужельского, и я могу им понадобиться.

– Кто? – охренела я, но Стас только ухмыльнулся и испарился.

– Как он сказал? Мистер… прокладка? – переспросила я у Коли.

Он в ответ захихикал:

– Это Стас так рекламодателя прозвал. Прокладка коммуникаций.

– За что он его так?

– За дело, – фыркнул Дамир. – Мы для этого козла уже шесть раз ролик переписывали. Сам не знает, чего хочет.

Следующие полчаса я шарилась по Интернету, разыскивая сведения о взрыве, но ничего принципиально нового так и не узнала. Большинство новостных сообщений состояло из причудливой смеси слухов и домыслов. Однозначно известно только то, что «Агат-нефть» последние несколько месяцев приносила убытки и уже были подготовлены документы для оформления банкротства, а незадолго до взрыва владелец застраховал ее на крупную сумму. Больше всего внимания журналисты уделяли трупу – опознать Лаптева так и не смогли, поэтому версии строились самые фантастические.

Все это время Дамир с Колей изучали какие-то бумаги. Я к ним не лезла, втайне надеясь, что они убегут на перекур. Так и вышло.

Как только за моими преступниками закрылась дверь, я полезла рассматривать коробку. Обычный деревянный ящик, сколочен из фанеры, немного напоминает посылочный, но без печатей почтамта. Крышка приколочена гвоздями. Я прижала к нему ухо и прислушалась. Внутри не тикало, но это еще ни о чем не говорит. Трясти подозрительный контейнер я не рискнула и попыталась отковырять гвозди сначала ногтями, а потом и зубами. Естественно, ни черта не получилось, а на фанерной поверхности остался смазанный след от помады.

Мысленно чертыхаясь я достала влажные салфетки и начала усиленно тереть. Частично это помогло, но было потеряно еще несколько драгоценных секунд. Разумнее всего сейчас было оставить ящик в покое и дождаться следующего перекура, но разумные аргументы на меня уже не действовали. Я обернулась в поисках подручных средств, и мой взгляд упал на антистеплер. То, что надо!

Мы вместе (я и антистеплер) быстро разделались с гвоздями. Затаив дыхание, я откинула крышку ящика…

Внутри лежали кудлатая папаха из овечьей шерсти и круг домашнего сыра.

Вне себя от разочарования, я приподняла папаху – пусто! Только красивая открытка с надписью «С днем рождения» и два листа, исписанных мелким убористым почерком. Читать письмо я не стала. Почему-то пришла полная уверенность, что в нем только пожелания доброго здоровья и обычный бытовой треп, а вовсе не информация о дальнейших терактах.

Если честно, то такой дебилкой я никогда себя не чувствовала. Не просто дебилка – идиотка! Клиническая. Но времени на самоедство не было совсем, требовалось замаскировать следы моего вмешательства.

Я нервно оглянулась. Секунды текли, ребята того и гляди вернутся. Чем можно забить гвозди?

Толстенная «Радиотехника» из шкафа показала себя не лучшим образом. Шляпки гвоздей оставляли на ней вмятины, но в старые гнезда входили неохотно. Я попробовала степлер – тоже мимо: лязгу много, толку мало. Положение спас дырокол. На нем, конечно, остались сколы краски, но, если не приглядываться, не заметно. На всякий случай я засунула его подальше и завалила бумагами.

Более-менее ликвидировав бардак, я села за компьютер. Могла бы и не торопиться. Коля с Дамиром появились только минут через семь. Коллеги вошли, распространяя вокруг себя густой запах табака.

– Не боись, не забуду. Значит, так, передашь письмо. Если откажутся – убьешь девчонку, понял? И не забудь про пластит – он нам еще пригодится, – с невесть откуда взявшимся сильным кавказским акцентом цедил Дамир.

– Взрывать будем? – осторожно поинтересовался Крыс.

– Нет, не так. – Дамир поморщился, акцент куда-то пропал. – Ты боишься, понимаешь? Трусишь. Поддай петуха немного в голосе.

– Взрывать будем? – снова спросил Коля, и голос его сорвался на фальцет.

– Не так сильно.

– Взрывать будем?

– Вот! То, что надо. Эта интонация всю вторую встречу. Ты еще не готов убивать, но выхода у тебя нет.

– Ребят, вы о чем? – жалобно поинтересовалась я.

– Работаем аудиокнигу, – откликнулся Коля. – Мне продюсер сказал немного над интонациями подумать. Смотри: я – слабовольный паренек, который из-за наркотиков стал помогать чеченской мафии. – Он скорчил рожу и продекламировал отчаянным, немного мальчишеским голосом: – Да куда уж не понять-то. Только и ты не забывай – я с тобой тоже не за «спасибо» работаю. Не забудь, что ты мне обещал.

– Вот, хорошо, – одобрил Дамир. – Эй, Алиса, что с тобой?

Глава 13

Я, наверное, покраснела. Или побелела. Или пошла пятнами. Щеки горели так, как будто по ним кто-то только что хлестал с размаху. Ноги внезапно ослабли, и если бы я не сидела, то свалилась бы на пол.

Аудиокнига!

Нет, не так.

АУДИОКНИГА!!!

Надо же было быть такой дурой! Я вполне готова была провалиться под землю или хотя бы просто выбежать прочь, поймать такси и умчаться от стыда в неизвестном направлении.

– Алиса! – Дамир помахал у меня ладонью перед лицом. Я не реагировала. Тогда он выразительно посмотрел на Колю. В его взгляде явственно читалось: «Я давно подозревал, что у этой дамы не все дома».

Я открыла рот, чтобы что-то ответить, но подходящих слов категорически не находилось. Еще два раза я пыталась что-то сказать, потом нужные слова нашлись сами собой:

– Ой, ребята, ничего страшного, – каким-то не своим, очень тоненьким голоском пропищала я. – Просто что-то нехорошо вдруг стало. У меня бывает иногда, давление скачет.

Их лица разгладились.

– Это все от Жужельского, – поставил диагноз Коля. – Только у тебя что-то рановато началось. Дамир вон полгода держался. А Стас и того больше, и хоть бы хны. Таблетку надо какую-нибудь. Дамир, у тебя есть? Нет? У меня тоже.

– Мне бы выпить чего-нибудь, – жалобно пробормотала я. – Алкоголь расширяет сосуды.

Выпить мне действительно было жизненно необходимо.

– Ты же на машине? – удивился Коля.

– Сегодня нет… – Я нашла в себе силы выдавить кривую улыбку.

– О! Пошли на кухню! Я лично прятал в холодильник остатки коньяка после Восьмого марта!

Да! Коньяк – это просто отлично. Коньяк – то, что нужно.

Мы зашли на кухню, Коля полез во второй, неработающий холодильник.

– Что за хрень!

– Чего? – вяло отреагировала я.

– Кто-то прикололся! Ты глянь!

Я глянула, и смех полез из меня совершенно неудержимо. Я хохотала так, что Коля, наверное, подобно Дамиру тоже усомнился в моем душевном здоровье. Хохотала так, что из глаз потекли слезы, а живот заболел.

В пустом холодильнике, трогательно свесив лапки, болтался в петле одноглазый Микки Маус в выцветших красных подштанниках.

– Блин, мышь повесилась! – подвел Коля итоги этого печального дня.

* * *

Забирать машину после коньяка я не поехала, это терпит до завтра. На автомате дошла до метро, загрузилась в вагон. Все, абсолютно все надо начинать сначала! Убийство Лаптева и взрыв заправки, возможно, вообще не связаны. Да и радиостанция, может быть, ни при чем. Мало ли зачем убийца туда звонил. Например, хотел заказать песню…

Я зашла не с того конца. Надо было опросить Сашиных друзей и знакомых, поискать тот самый злополучный пакет, который он так и не передал Леське. Опять всплыло в памяти что-то смутное, но важное, имеющее непосредственное отношение к делу. Что-то, чего я никак не могла вспомнить или понять. Ну когда же мое подсознание разродится нужной информацией?!

Только на «Петровско-Разумовской» до меня дошло, что еду я не к себе домой. Я ехала к Элле.

В общем-то, это разумно. Дома жуткий бардак, и парик надо отдать. Главная опасность в том, что Элла слишком хорошо меня знает и может что-то заподозрить. Не то чтобы я ей не доверяла, наоборот. Элла надежнее швейцарского банка. Но совершенно не хочется впутывать ее в опасную ситуацию без крайней необходимости. Как-то не согласуется такое с моим представлением о дружбе.

Но ехать домой было поздно. Ладно, разберемся как-нибудь.

Если подруга и удивилась моему визиту, то вида не показала. Без вопросов приняла у меня из рук парик и, не слушая путаных объяснений, запульнула его в комнату. Потом принюхалась:

– Эй, ты пила!

Я смутилась:

– Всего рюмку коньяка.

На самом деле три рюмки, но об этом лучше умолчать.

– Сегодня коньяк, вчера водка, третьего дня вино. Спиваешься, старушка.

– Ой, кто бы говорил! Ты меня в дом пустишь?

– И даже чаем напою. Ты как – на ночь?

– А можно? Я без машины, не хочу ехать до дома по темноте. Как-то не подумала…

– Нужно! Раздевайся, я на тебе практиковаться буду.

– В смысле? – с опаской поинтересовалась я. Обещание «практиковаться» могло означать все что угодно, от ваяния моего профиля в мраморе до совместных практических занятий НЛП. – Совсем раздеваться?

Элла хихикнула:

– Нет, до трусов и галстука… Практиковаться в смысле Таро!

– Ты еще не выкинула эту дурь?

– Не дождешься! – Она потащила меня в комнату. На полу уже были разложены карты, рядом высилась гора тематической литературы.

– Знаешь, я, наверное, пас. Очень спать хочется. День был суматошный.

– Ну хоть чая попьешь со мной? – Элла немного приуныла. Ей хотелось поделиться свежеобретенными знаниями.

– О, чай – это отлично! То, что надо на ночь.

– Все-таки зря ты так скептично ко всему относишься, – возобновила она разговор, когда мы уютно устроились за кухонным столом.

– А что значит – «ко всему»? Вовсе не «ко всему»!

– Ну, не «ко всему». Что ты к словам цепляешься? К тому, чему не можешь сразу дать определение, наклеить бирочку и поместить на нужную полочку.

– А может, я просто критически оцениваю происходящее? – вяло попыталась я возразить. После эпического позора с аудиокнигой в собственную способность усваивать и анализировать информацию верилось слабо.

– Вот именно! – Элла зачем-то подняла указательный палец. – Именно, что слишком критически. Ты с ходу отвергаешь все, что не вписывается в твою картину мира. А ты знаешь, например, что такой серьезный ученый, как Юнг, не пренебрегал Таро?

– Юнг… это что-то из психологии? Неточная наука.

– Да человек вообще неточное существо. Столько всего необъяснимого!

– И чего твой Юнг говорил про гадание?

– Он не мой. Юнг рассматривал образы на картах как некие универсальные символы. Архетипы, которые знакомы любому человеку с детства.

– Что-то припоминаю из курса психологии.

– Это символы базовые, кросскультурные. Они не зависят от национальности, вероисповедания, убеждений. Это то, что мы впитываем с младенчества, что усваиваем вместе с умением говорить и думать. То, что делает нас людьми.

О боже! Элла села на своего конька. Теперь не слезет.

– И при чем тут гадание? – попыталась я перевести разговор на что-то менее заумное. Лекции по философии – последнее, что мне сейчас нужно. – Юнг любил раскидывать картишки?

– Юнг и его последователи рассматривали Таро как инструмент для общения с собственным подсознанием. Подсознание оперирует символами, поэтому и общаться с ним надо на языке символов.

– Элла, я сейчас не выдержу! – взмолилась я. – У меня был безумный день, я не выспалась, выпила коньяка! Сейчас я просто хочу упасть где-нибудь и чтоб не трогали! Юнг ведь подождет?

– Ой, прости. – Она по-настоящему огорчилась. – Давай я тебе постелю.

Кажется, я заснула до того, как голова коснулась подушки.

* * *

Не по-мартовски яркое солнце разбудило меня, когда стрелки часов уже приблизились к двенадцати. Пару секунд я не могла понять, где нахожусь и как оказалась в чужой постели, потом вспомнился весь вчерашний день: нелепая моя слежка, мечеть, посылка, пролетарская пивная, выволочка от Жужельского, эфир… И главное – вчерашний несмываемый позор. Я прикрыла глаза. Захотелось снова заснуть, забыть и не вспоминать о провале.

Шерлока из меня не получилось. Возможно, я просто взялась не за свое дело. Прошла почти неделя с момента смерти Саши, а я ни на шаг не приблизилась к разгадке. Я даже не могу расслышать, что мне второй день пытается прокричать собственное подсознание.

Вот именно! Подсознание! Я даже села в кровати. Как там Элла вчера говорила? Психологи рассматривают Таро как инструмент для общения со своим подсознанием?

Подруга давно уехала на работу, но книги и карты лежали на месте. При виде стопки разнокалиберных талмудов моя решимость несколько поувяла. После некоторых колебаний я выбрала самую цветастую книгу из коллекции. Опыт подсказывает, что чем ярче обложка, тем проще язык, а совсем неинформативную ересь Элла покупать не станет.

Выбор был верным, а автор в меру заумным и в меру мистичным. Я узнала, что внешний вид расклада и количество карт в нем не так уж важны. Гораздо важнее правильно сформулировать вопрос. В качестве универсального и простого расклада рекомендовались все те же три карты или расширенный вариант «три по три» для прошлого, настоящего и будущего.

Ну что же, вопрос я знаю: «Чего такого важного, связанного с убийством, я забыла и никак не вспомню?» Я перетасовала карты, сняла, выложила.

Первая карта – симпатичный паренек со шпагой. Если верить надписи, то он «Паж мечей». Третья – еще один паренек, со стаканом в руке. «Паж кубков». А между ними – черная карта. Совсем. Без картинки, просто матовый черный прямоугольник.

Я даже сначала подумала, что это полиграфический брак. Потом залезла в литературу – оказалось нет. В каждой колоде есть две черные карты. Они означают, что происходящее скрыто, непонятно, необъяснимо. А вот пажи, так же как и короли, и дамы с рыцарями, чаще всего означают конкретных людей.

Итак, кто это у нас тут? Я приподняла карту с пажом мечей и слегка щелкнула по ней ногтем. Внешне парень, пожалуй, чуточку походил на Лаптева. Интересно… В книге советуют меньше обращать внимание на описание свойств карт и больше доверять своей интуиции. Я интуиции доверяю, но проверить не помешает…

Ну прямо в тютельку! «Паж мечей – человек, которому до всего есть дело. В нем так много жизненной энергии, что он в состоянии запутать любое дело, с которым его столкнула судьба…» – это про Лаптева. Прожектера, авантюриста, который умудрился даже свою смерть запутать так, что концов не найдешь.

А вот второй «паж» идентификации не поддается. Внешне никого не напоминает. Описание в книге тоже трудно соотнести с конкретным человеком: «Паж кубков указывает на яркую, эмоциональную личность, способную на глубокое чувство. Однако в данный момент этот человек склонен «разбрасываться» как в работе, так и увлечениях». По рекомендации в книжке я сдала еще одну карту. Теоретически она должна пояснить значение предыдущей.

Пояснила. Еще как, блин, пояснила. «Смерть» – яснее уже некуда.

Итак, Саша Лаптев и Степан Крайнов, а между ними… что?

– Да что же, черт побери, объединяет этих двоих?! – возмутилась я и вдруг поняла, что наконец-то сформулировала свой вопрос. Тот самый, что так упорно свербил, не давал забыть о себе.

Что между ними общего? Одного пола, примерно одного возраста… У родителей Лаптева была квартира на «Юго-Западной», он там вырос. Как и Степа. Могли они быть знакомы раньше? Да легко! Если уж Степан решил отправиться за сокровищами, то с собой бы он позвал надежных друзей. Друзей детства или одноклассников…

Одноклассников!!!

Аккаунт на «Одноклассниках» у меня был давно, хотя заходила я туда редко. И уж точно в последние дни было не до этого. К счастью, Элла не закрыла свой компьютер паролем.

Зайдя на страничку Саши в «Одноклассниках», я мысленно выругала себя. Ну кто мешал сделать это раньше? Вот он – Степа Крайнов в списке друзей. И да, они действительно были одноклассниками.

Какова вероятность, что два старых приятеля позовут в долю малознакомого человека? Незначительная. Дело нешуточное, денежное, оба подельника должны доверять третьему. Имя третьего я знаю – Славик. Осталось найти «Славика» среди одноклассников моего бывшего мужа.

Увы, ни в друзьях Степана, ни в Сашиных контактах «Славика» обнаружить не удалось. На всякий случай я специально пересчитала всех однокашников Саши на сайте. Всего одиннадцать человек. И всего четыре парня. Как-то я слабо верю в такой маленький класс. Может, у «Славика» просто Интернета нет?

Я попробовала вспомнить все, что знала о Сашиных приятелях. Странно, но его друзей детства среди наших общих знакомых не было. Однокурсники были, а вот одноклассники… Он даже не упоминал о них при мне. Это, наверное, совсем какие-то давние контакты.

Ладно, попробую пойти от противного. У кого можно узнать необходимую информацию о детстве Лаптева? Его маму сразу отметаем – она меня терпеть не может. Кто еще?

Тут в памяти мелькнули фотки с выпускного бала, которые я мельком видела в Сашиной квартире, когда проводила обыск. Точнее, большая классная фотография-коллаж, составленная из маленьких портретов учеников. А под каждым портретом – имя и фамилия.

Я вскочила. Квартира Эллы всего в двадцати минутах ходьбы от лаптевского жилища. Надо действовать!

* * *

Шагнув из лифта на лестничную площадку, я остановилась, и меня накрыло неприятное состояние, близкое к дежавю. Дверь в квартиру была приоткрыта и слегка поскрипывала на сквозняке.

В этот раз преступники сработали аккуратнее. Замок был не тронут, внешне никаких следов взлома. Это хорошо. Но из квартиры доносились голоса. Это плохо.

Я замерла, соображая, как лучше поступить. Печальный опыт прошлого говорил однозначно: вызвать полицию. Я и с одним мужиком не справлюсь, а тут их как минимум двое. В конце концов, это квартира моего мужа, пусть и бывшего! Скажу, что пришла в гости, а тут грабители.

Я аккуратно, на цыпочках, попятилась, одновременно нащупывая в сумочке телефон. Как на зло, мобильник не нащупывался, под руку лезли то блокнот, то флакон с лаком для волос. Продолжая пятиться, я почти добралась до лестницы, когда ощутила на своем плече тяжелую мужскую руку, и жизнерадостный голос произнес:

– Попалась! Вас-то, дамочка, нам и надо!

Ощущая в груди тяжелый ледяной комок, я медленно повернулась. Возле лестницы, полностью перекрывая путь к отступлению, стоял парень самой что ни на есть бандитской внешности. Был он невысок, худ, конопат, рыжие волосы сзади стояли торчком, а спереди падали короткой челкой. Частично недостаточно мощное телосложение маскировали тяжелая кожаная куртка косого кроя, вся в цепях и заклепках, и брутальные кожаные штаны. Образ завершала серьга в виде черепа на цепочке в левом ухе. В руке он держал зажженную сигарету.

Я судорожно сглотнула. Парень затянулся и подмигнул мне. Он правильно рассудил, что я никуда не денусь, и теперь не спеша докуривал. В бессилии я сжала кулаки. Точнее, попыталась сжать. Правая рука, все еще находившаяся в сумочке, стиснулась вокруг флакона с лаком, и в ту же минуту в голове возник план.

Я сделала шаг навстречу парню и, споткнувшись, полетела на него, одновременно выхватывая из сумочки флакон. Мой расчет оказался верен: парень выпустил сигарету и попытался меня поймать. На секунду моя рука зависла напротив его лица и я, зажмурившись, с яростью надавила на кнопку пульверизатора.

Если распылить лак для волос в глаза с близкого расстояния, то это больно, очень больно. Даже если это гипоаллергенный лак сверхсильной фиксации. Бандит выпустил меня и завыл, прижимая руки к лицу. Я отпихнула его с дороги и понеслась вниз по лестнице. За спиной резко хлопнула дверь, послышались встревоженные голоса.

Разве можно сосредоточиться, когда ты убегаешь, а за тобой гонятся? Конечно же, нет! Первобытный ужас, ужас жертвы, подгоняет – скорее, быстрее, подальше отсюда! Адреналин бурлит в венах, сердце колотится в бешеном, нервном ритме. Разумно было бы забежать в магазин, позвать людей, свидетелей. Никто не стал бы убивать или хватать меня на глазах других людей. Ведь правда же?!

Я мчалась по улице, как не бегала никогда в жизни, выжимая из своего организма все возможное. Под ребрами уже болело, дыхание из груди вырывалось со свистом. Еще немного такого бега – и я просто упаду, и останется только ползти или дожидаться, пока не подойдут эти, из квартиры…

От припаркованного у обочины джипа отделился мужчина и вышел на дорожку. Я слегка изменила курс, чтобы обогнуть его, но он тоже сместился и обхватил меня за талию. Я забилась в его руках, замолотила кулаками по плечам и даже попыталась что-то крикнуть, но воздуха в легких почти не было. В глазах потемнело…

– Эй, Алиса! Ты чего? Алиса! – донесся до меня знакомый голос. Я приоткрыла глаза. Стас держал меня за плечи и слегка тряс. Стас? О, господи, откуда здесь Стас?

– Алиса, что с тобой?

– Надо бежать, – прохрипела я. – Быстро! Спрячь меня! Они за мной гонятся!

– Кто – «они»? – удивился Стас. – Ты вообще в порядке?

– В полном. И с психикой все нормально. Я не шучу! Быстро!

Что-то в моем поведении или интонациях убедило коллегу, и вместо дальнейших расспросов он подхватил меня за локоть и затащил в машину. Захлопывая дверь, я услышала крики:

– Стой! А ну стоять! – и увидела в зеркале заднего вида четыре мужских силуэта. Но Стас уже вдавил педаль газа, резко развернул машину и выкатил через газон на проезжую часть.

* * *

Припарковался он минут через пятнадцать у торгового комплекса. Я, хоть и успела немного отдышаться, все еще пребывала в состоянии, близком к панике, и немедленно начала ерзать:

– Господи! Зачем ты остановился! Они же нас найдут!

Стас покачал головой и заглушил мотор.

– Во-первых, когда мы отъезжали, нас никто не преследовал, я уверен. Во-вторых, выследить машину в Москве под силу только ГИБДД, а если ты нарушила закон, я не желаю иметь с этим ничего общего. И в-третьих, я хочу наконец знать, что произошло. – Жесткость своих слов он смягчил обаятельной улыбкой. – Рассказывай, во что ты вляпалась?

– Я… я… – Глаза наполнились слезами. Еще немного – и расплачусь.

– Да, ты, – отрезал Стас. – Кто были эти мужики?

И тут я не выдержала и все ему рассказала. Слова хлынули неудержимым потоком, я все говорила и говорила, и остановиться было выше моих сил. Я говорила, выплескивая свой страх, свою растерянность, и с каждым словом становилось немного легче. Я рассказала ему все. Даже про свой позор с аудиокнигой. Даже про салон «Белый лотос» и карты Таро. Наконец я выговорилась и замолчала. В салоне повисла тяжелая тишина.

Если мне с каждым словом становилось легче, то Стас, напротив, все больше мрачнел, яростно барабаня пальцами по оплетке руля. Несколько минут мы провели в томительном молчании.

– Да, заварила ты кашу, – наконец произнес мой коллега. Теперь в его голосе и взгляде уже не было улыбки.

– Стас, что мне делать? – жалобно спросила я. Больше уже не хотелось играть в Шерлока, я вполне была согласна на роль Ватсона или просто случайного свидетеля.

– Что НАМ делать, – поправил он меня.

– Ты мне поможешь! – Я ощутила такое облегчение, как будто скинула ношу в пару десятков килограммов. Стас умный, он обязательно что-нибудь придумает!

– Куда же я денусь? – Он невесело усмехнулся.

– И что нам делать? Вызвать полицию? Пусть арестует взломщиков!

– Не думаю, что они будут дожидаться в квартире, – задумчиво пробормотал Стас.

– Тогда надо вернуться и посмотреть фотографии, – обрадовалась я.

– И что тебе это даст? Во-первых, не факт, что этот Славик будет на фотографиях. Во-вторых, ты же видела, что их четверо. Нет, ты опять не замечаешь очевидного.

– Ты о чем?

– Ноутбук твоего мужа. Его искали в твоей квартире, правильно? А где он сейчас?

– В моей машине, – на автомате ответила я.

– А машина твоя где?

– У «Атриума» осталась.

– О’кей, значит, едем к «Атриуму», – решил Стас и вырулил на шоссе.

Пока мы ехали, я тайком разглядывала его профиль. Сейчас Стас был сосредоточен и нахмурен, но это каким-то странным образом даже придавало ему шарма. За легкомысленным повесой обнаружился надежный и самостоятельный мужчина. И красивый, между прочим. В голову даже начали закрадываться какие-то пока очень смутные, эфемерные, но до чертиков приятные мысли. Вся эта ерунда когда-нибудь закончится, преступники получат по заслугам, и вот тогда мы…

Помечтать о том, что именно произойдет «тогда», у меня не получилось, потому что мы приехали. Моя машинка ждала на том самом месте, где я ее вчера оставила. Я достала ноутбук из багажника, и лицо Стаса немного разгладилось.

– Только там пароль, – честно предупредила я.

– Ерунда. Что один человек закрыл, другой всегда сможет взломать, – легкомысленно отмахнулся он. – У меня дома есть пара хакерских программ, если что – попрошу приятеля поколдовать. Едем!

– Едем. А… куда? – запоздало спохватилась я.

– Ко мне домой, конечно.

– А это где? Опять на «Петровско-Разумовскую» возвращаться? – перепугалась я.

– Нет, я там в гостях был у приятеля, – успокоил Стас. – А живу на «Калужской». Часа два по пробкам добираться.

– А, ну хорошо. Ой, слушай, а я на работу успею?

– А зачем тебе на работу? – заржал он.

– Ну ведь террористы… Тьфу, блин! Стас, я в твоем присутствии резко тупею! – пожаловалась я.

– Не переживай, так бывает. Ты расслабилась, потому что доверяешь мне, вот и все.

– Точно. Но на работу все равно надо заехать. Сказать Жужельскому…

– Имей в виду – денег он тебе не заплатит, – предупредил Стас.

– Почему?

– У него принцип: не платить тем, кто меньше месяца проработал. Тем более ты вчера косячила.

– Ну и пошел он лесом. Поехали! Пора выяснить, из-за чего убили Лаптева.

* * *

Квартира у Стаса была простая, без наворотов, хотя и со следами ремонта. Развлекая меня беседой, он, как истинный джентльмен, помог снять пальто и даже выделил тапочки. Я склонилась, чтобы расстегнуть сапоги, и взгляд уперся во что-то странное и жуткое. Что-то, чего никак не могло здесь быть…

У входной двери в мусорном пакете стояли ботинки. Обычные мужские ботинки сорок пятого размера, подошва которых была испачкана в краске знакомого изумительно-бирюзового цвета.

Стас осекся и замолчал, проследив за моим взглядом.

– Ну вот. Так и знал, что нужно их поскорее выкинуть, – горестно пожаловался он и коротко, почти без замаха, ударил меня кулаком в висок.

Глава 14

Туман клочьями стелился по земле – мягкий, скрадывающий звуки. Все вокруг тонуло в этом белесом киселе, предметы теряли формы и очертания. Разглядеть что-либо уже на двадцать шагов невозможно…

Я стояла у стеклянной витрины магазина на автозаправке. Она казалась единственным реальным предметом в нереальном, призрачном окружающем мире. Хрупкая стеклянная преграда, разделившая прошлое и настоящее.

Уже знакомое немое кино. Саша ссорится с незнакомцем в сером плаще. Они сцепились, драка, выстрел. Убийца выпускает из рук пистолет, склоняется, чтобы обыскать Сашу, и я вижу его лицо. Короткий, суматошный обыск, Стас кладет что-то себе в карман, воровато оглядывается, резко вскакивает и в два прыжка добирается до подсобки…

Новое действующее лицо драмы. Как странно видеть себя со стороны. Словно смотришь глупый любительский фильм, в котором когда-то давно снималась…

Пистолет по-прежнему лежит рядом, в двух шагах от трупа, на опустевшей заправке. Но никто уже не увидит такую замечательную улику, беззаботно оставленную убийцей. Никто, потому что ревущее пламя поглощает призрачный туманный мир – заправку, улики, труп Саши и меня вместе с ними…

* * *

Возвращаться в реальный мир было неприятно. Невыносимо болела голова, у правого виска как будто пристроился дятел и мерно, монотонно долбил клювом. При попытке открыть глаза дятел замолотил с удвоенной скоростью, пришлось снова сомкнуть веки.

Ныли неестественно вывернутые за спину руки, неприятно тянуло кожу. В пересохшей гортани поселился противный, железистый привкус крови.

– Пить… – прохрипела я, пытаясь сглотнуть несуществующую слюну.

– А, очнулась, спящая красавица. – Голос Стаса был доброжелателен и весел. – Учти, попробуешь кричать – я заткну тебе рот. А потом сделаю больно. Очень больно.

– Не… – Я закашлялась, остановилась и снова попыталась сглотнуть. – Не буду… Дай пить… Пожалуйста!

– Потерпи немного, моя сладенькая. Сейчас закончу и принесу тебе воды.

Я снова попыталась приоткрыть глаза. На этот раз получилось, хотя яркий свет был мучителен. К дятлу у правого виска присоединился второй, у левого. Теперь они долбились попеременно.

Стас сидел за столом на другом конце комнаты и проделывал какие-то манипуляции с лаптевским ноутбуком.

Попытка покрутить головой отозвалась такой болью, что я не удержалась и всхлипнула.

– Я кому сказал сидеть тихо! – прикрикнул Стас.

Отвечать не было сил. Я прикрыла глаза и попыталась расслабиться. Сейчас главное – прийти в норму. Все остальное потом…

Не знаю, сколько времени прошло. Боль в висках поутихла. Безумно хотелось пить. В воображении возникали и исчезали образы рек, озер, кристально чистых родников, колодцев. И все сильнее болели вывернутые руки…

Большая кружка с водой, поднесенная Стасом прямо к носу, вывела меня из забытья. Я выхлебала ее целиком, залпом. Это была всего лишь водопроводная вода, но, кажется, ничего вкуснее в жизни не пила.

– Спасибо.

Дятлы в голове почти утихли, и я рискнула оглядеться. Обычная комната. Обжитая. На стене совковый ковер, красно-коричневый, с «восточным» орнаментом. Неубранная двуспальная кровать, письменный стол. Везде легкий холостяцкий бардак.

На столе тихонько жужжит и покряхтывает лаптевский ноутбук.

Я сидела на полу, упираясь спиной в какую-то решетку. К этой решетке были примотаны мои руки. Ноги тоже скручены, сведены вместе и замотаны скотчем. Ради интереса попробовала пошевелиться, как-то изменить позу. Ни малейших шансов – Стас упаковал меня добросовестно.

– Не дергайся! – Даже такие вялые трепыхания не остались незамеченными. – Будешь брыкаться – я тебя снова вырублю.

– Но мне неудобно. И руки болят.

– Придется потерпеть. Не переживай, это ненадолго, – гоготнул он. Потом все-таки смилостивился, подхватил меня под мышки, слегка приподнял, поправил руки. Теперь основной вес приходился на спину. Стало легче.

Стас плюхнулся в кресло, закинул ногу на ногу и достал пачку «Мальборо». Бросил короткий взгляд в сторону ноутбука, зажег сигарету, затянулся.

– В сущности, я должен сказать тебе спасибо. Тебе и тому идиоту, который подорвал свою бензоколонку. Я тогда запаниковал, наделал кучу ошибок. Даже пистолет забыл. – Он хмыкнул. – Но мне повезло. Наверное, там, наверху, кто-то очень хочет, чтобы у меня все получилось.

– Ты – «Славик»? Я думала, тебя Стас зовут…

– Мое полное имя – Станислав. Терпеть не могу, когда меня называют «Славиком».

– Значит, это ты убил Лаптева. И Степу… – Пока у моего тюремщика есть настроение поболтать, надо вызнать как можно больше. – Но зачем?

– Что за вопрос? – удивился Стас. – Ради денег, разумеется. Все зло в мире от них, детка. – Он снова затянулся и выпустил несколько красивых колец дыма, которые медленно расползлись по комнате. – Ты задавай вопросы, если хочешь. Мне все равно делать нечего, пока программа пароль ломает, – дружелюбно произнес он.

Абсурдность предложения соответствовала абсурдности момента.

Что же – я достаточно пришла в себя, чтобы поиграть в вопросы. Тем более что Стаса явно распирало от желания похвастаться собственной предприимчивостью и ловкостью.

– Ты знал, что я Сашина жена?

– Нет, откуда? Мы сто лет не виделись. Я знал, что Сашок в разводе, с женой почти не общается. Я даже когда в твою квартиру залез, не понял, что она – это ты. – Он осуждающе покачал головой. – Ты меня с этой стрижкой и покраской провела.

– То есть ты не знал, что я была на заправке?

– Не-а. Спасибо, что так любезно во всем призналась. – Он снова ухмыльнулся.

– А зачем тебе лаптевский ноутбук понадобился?

– Потому что этот ублюдок спрятал ключ! – Стас коротко и злобно матернулся. – Сашок всегда мне не доверял. Со Степой было проще.

– Ключ?

– Ключ, ключ. Идиотизм, я бы взял его с собой. Или дома оставил. Кстати, ты не знаешь, куда он мог его засунуть?

Я вспомнила пакет, который Леська наотрез отказалась брать.

– Не знаю. Ты в его квартире смотрел?

Стас фыркнул:

– Ты меня за идиота держишь? Первым делом туда полез. Даже дверь ломать не пришлось, ключи от квартиры я у Сашки забрал. Нет там ничего.

Я и так знала, что нет. Лаптев отдал пакет с ключом кому-то из знакомых. Тому, кому мог доверять.

Стас снова затянулся. Разговоры о ключе испортили ему настроение.

– Вот, надеюсь, что в ноутбуке будет подсказка, – задумчиво протянул он. – А если не будет, то придется кое-кого поспрашивать. – Он подмигнул. – Ты ведь не будешь изображать пленную партизанку?

– Не буду, – прошептала я.

– Правильно. После третьего-четвертого ногтя даже немые становятся разговорчивыми.

– Я и так расскажу все, что знаю. – В горле опять пересохло. Я вспомнила Степана Крайнова, прикованного к батарее. У него было вырвано несколько ногтей. Стас не станет миндальничать и расшаркиваться, если ему нужна информация. – Я все расскажу! – пообещала я и с отвращением услышала в собственном голосе просительные нотки.

Стас затушил одну сигарету и тут же зажег следующую. Все-таки он немного нервничает. Нервничает, но скрывает. Означает ли это, что у меня есть шанс?

– А что будет со мной?

– Сама понимаешь, отпустить я тебя не могу, – задумчиво протянул он, – ты ведь сразу меня сдавать побежишь. Так что извини, ничего личного…

– Что?

– Придется убить. – Он выразительно провел ребром ладони по шее. – Ты не думай, я не маньяк какой-нибудь. Мне пытать и убивать совершенно не доставляет удовольствия. Но приходится. – Стас вздохнул.

– Сочувствую твоему бедственному положению. – Несмотря на ситуацию, я не смогла удержаться от сарказма.

– Посочувствуй своему, детка.

– «Детка» – дурацкое слово из американских боевиков.

– Да я никак обидел тебя, детка?

– Не обидел. Но ответь мне на один вопрос.

– Да хоть на десять! Время еще есть.

– Это ты повесил Микки?

Несколько минут Стас пытался понять, о чем я спрашиваю, потом расхохотался.

– Нет, Алиса, ты неподражаема! Я даже в чем-то понимаю Сашку.

– Польщена.

– Ну, конечно же, я! Рад, что ты его нашла. Кстати, Анжелы там рядом случайно не было?

– Нет, только я и Коля.

– Эх, такой перформанс пропал зря.

Наш разговор прервала телефонная трель. Стас поморщился, снял трубку с аппарата.

– Да, слушаю… – Пауза. – Алле, говорите! Алле! – Вместо ответа раздались короткие гудки.

Он раздраженно бросил трубку на рычаг и пожаловался мне:

– Школьники какие-то балуются. Уже не первый день.

Убийца докурил, кинул окурок в пепельницу и пошел на кухню. Оттуда донесся звук льющейся воды, шум электрочайника.

Я завертела головой. Стас примотал меня к «шведской стенке». Как большинство вещей, произведенных в Советском Союзе, «стенка» была совершенно неубиваемой. Все мои подергивания и попытки вырваться она переносила без звука. Процесс высвобождения осложнялся еще тем, что Стас примотал каждую руку скотчем к двум перекладинам – в районе локтя и запястья. Получилась на диво надежная и устойчивая конструкция. К сожалению.

Продолжить исследования помешало возвращение моего тюремщика. Он принес две кружки чая – мне и себе. Если бы он не собирался потом меня убить, я была бы тронута.

Стас присел рядом, поднес кружку к моим губам и наклонил. Я выплюнула чай и закашлялась.

– Ты чего?

– Горячо!

– А, ну ладно. Подождем, пока остынет. – И поставил кружку на стол. Сам снова устроился в кресле, аккуратно подул и начал прихлебывать горячий чай маленькими глоточками. Я исподтишка наблюдала за ним.

Нервничает. Не сильно, но нервничает.

– Вот чего я еще не понимаю. Взрыв на заправке… такое точное совпадение. Поверить не могу, что ты не имеешь к этому отношения.

– Можешь не верить, но я правда ни при чем. – Лицо Стаса расплылось в самодовольной улыбке. – Даже место встречи выбирал Сашок. Чистая удача, наверху кто-то любит меня.

– Почему тогда я видела синий «Ниссан» у квартиры Степы?

Он хмыкнул:

– Не знаю. А ты уверена, что это был тот самый «Ниссан»? Номер запомнила?

Какое там «номер»! Даже насчет модификации не уверена. Вроде как та машина, что стояла у входа в подъезд, была на пару лет постарше, но я слишком недолго ее разглядывала, чтобы сказать наверняка.

Она была темно-синей, и у нее были тонированные стекла. Этого хватило, чтобы бежать со всех ног как можно дальше.

– А эти мужики в квартире Лаптева сегодня – кто они? Твои сообщники?

– Зачем мне сообщники? – удивился Стас. – Понятия не имею, кто они такие. Конкуренты, наверное. Сашок, когда на покупателя выходил, много старых контактов поднял, могли пойти слухи.

Стас говорил, обращаясь больше к себе, чем ко мне. Я еще во время прошлого нашего разговора обратила внимание, что он как будто забыл о моей неосведомленности. А может, ему просто все равно. Я теперь вне игры – сбитый летчик.

Черта с два! Я сдаваться не собираюсь! И любая информация может помочь…

– На покупателя? То есть он занимался продажей?

– Ну да. И, кстати, очень неплохо обустроил сделку. Полтора миллиона долларов – совсем не кисло.

– Полтора миллиона, по полмиллиона на человека… Кто согласится на полмиллиона, когда можно взять полтора. Так ведь, Стас?

– Я же говорю – все зло в мире из-за денег, – очаровательно улыбнулся убийца.

– Так что это было? Яйца Фаберже? Драгоценности? Золотой горшок Николая Второго?

– Картина, милая. Всего лишь картина.

– А при чем здесь ключ?

Стас поморщился с досадой:

– Это тоже Сашок придумал. Доступ к банковской ячейке будет только при предъявлении трех ключей. Подстраховался, мать его…

– И у тебя только один из них.

– Обижаешь. У меня два.

– Ну да. – Я снова вспомнила про вырванные ногти. – Степан…

– Даже стараться особо не пришлось. Достаточно было пообещать от ногтей перейти к яйцам, – цинично ухмыльнулся он. – Жаль, что не получилось вывести этих неудачников из игры еще в Костроме. Такая хорошая возможность вырисовывалась… Но мне нужен был Лаптев. Его контакты. – Стас мечтательно прикрыл глаза. – Зря я начал тот разговор. Из-за него Сашка и стал меня подозревать: арендовал ячейку, вызвонил тебя с пистолетом на встречу…

– Какой разговор?

– Пытался в Костроме уболтать Лаптева пристукнуть Степку и поделить гонорар на двоих. Не получилось…

– Оно и понятно! Я знаю Лаптева. Он разгильдяй, но не убийца.

– Перевелись нормальные мужики. Остались бабы и слюнтяи.

– А ты себя к нормальным причисляешь? – изумилась я.

– А как же! Я – настоящий джентльмен удачи. С врагами беспощаден, с дамами галантен.

– Вот где подлинное царство куртуазности. – Я демонстративно затрепыхалась, пытаясь высвободить руки.

– Эй, не дергайся! Я тебя предупреждал!

– А, ну да. С дамами галантен, говоришь? – ядовито спросила я.

– Какая ты все-таки язва, – поморщился Стас. – Сашке всегда стервы нравились. С дамами я галантен и нежен, поэтому они меня любят. А ты, дорогуша, давно уже враг, а не дама.

– Я враг?! Да я вообще тебе ничего не сделала!!!

– Ты угрожаешь моей будущей мирной и обеспеченной жизни, значит, враг. Врагов надо уничтожать. Но этим я займусь немного позже. А пока могу вспомнить, что ты дама, и побыть галантным.

Я замолчала, придавленная его эгоцентричной логикой. Какой неимоверный, незамутненный, детский эгоизм! Стас, несомненно, считал себя главной драгоценностью этого мира.

Он допил свой чай, пощупал вторую кружку.

– Чай остыл. Пить будешь?

– Буду.

Мой тюремщик снова присел. Аккуратно придерживая мою голову, поднес чашку. Его лицо было совсем близко. Была бы я Ганнибалом Лектором – впилась бы зубами в нос и откусила на фиг.

Он аккуратно, медленно поил меня, постепенно наклоняя чашку, но не пролить в подобной ситуации ни капли – искусство, которым я не владею. Чай все равно переливался по краям кружки, струйки текли по подбородку и капали на одежду.

– Эх ты, неряха, – почти что с нежностью сказал мой будущий убийца.

Достал салфетку и вытер чайные разводы у меня на подбородке. Боже, какая забота! Я должна плакать от благодарности?

Стас еще раз прошелся салфеткой по моему лицу, потом медленно погладил меня по щеке, провел кончиками пальцев по шее. Стало противно, но я сжала зубы и приказала себе терпеть. Он еще раз провел рукой по щеке, немного манерно вздохнул и вернулся в кресло.

– Скажи, а зачем тебя вообще позвали в долю? – снова подала я голос. – Степан – это понятно, он эту картину нашел. Саша – тоже понятно, он искал покупателя. А ты-то зачем им был нужен?

– Так я же действительно художник, милая, – улыбнулся Стас. – И кстати, очень талантливый. Художник-реставратор. – Он сказал это так, как будто эти слова все объясняли.

Я нахмурилась, пытаясь сообразить, что все это значит, но мысли разбегались. Зато вдруг всплыло в памяти, как пару месяцев назад Лаптев долго и нудно выспрашивал у меня по телефону, не могу ли я как выпускница художественной школы снять более поздний верхний слой краски, не повредив картину, которая под ним. Я, как назло, тогда куда-то опаздывала и вникать в ситуацию не стала. Только ответила Саше, что здесь нужен профессиональный художник-реставратор.

– Картина была замаскирована?! – выдохнула я.

Стас кивнул:

– Удивительно. Стоило тебя привязать, и ты стала гораздо лучше соображать.

Мерзкая подколка, обидная. Особенно обидная, потому что близка к правде.

– Что же ты работаешь на убогой радиостанции, если такой талантливый?

Стас горестно вздохнул, нахмурился, помолчал. Я уже испугалась, что обидела его и нашей задушевной беседе пришел конец. Но он все-таки сказал после паузы:

– Было дело, сглупил по молодости. Нарушил святое правило – не попадаться.

– Значит, ты уже убивал раньше? – вырвалось у меня.

– Нет. – Он поморщился. – Повелся как мальчишка, обещали легкие деньги. Подделал кое-что по мелочи. Естественно, все вылезло…

– И?

– И ничего. У нас круг тесный, все друг друга знают. Реставратором меня теперь только где-нибудь на Камчатке возьмут.

– То есть ты не сидел в тюрьме?

– Бог миловал, – хмыкнул Стас. – Ладно, хватит о грехах моей молодости. Лучше спроси о чем-нибудь более актуальном.

– Это ты мою квартиру вскрыл?

– Я.

– Зачем? Устроил такой погром, теперь неделю убираться. Ведь даже не украл ничего!

– Черт знает. От отчаяния. У Лаптева в квартире ничего не нашлось. Узнал, где живет его бывшая – думал, может, ключ у нее. Только время зря потерял.

– А кто потом, после тебя приходил – не знаешь?

– Не-а. Это не ко мне, солнышко.

– А про то, что к другу в гости на «Петровско-Разумовскую» ездил, ты тоже наврал?

– Разумеется. Хотел снова у Лаптева пошарить. Говорю же, твое появление – как дар свыше. Теперь я точно уверен, что все получится. Просто не может не получиться. Кстати, еще раз спасибо.

Я сжала зубы в ярости. Его подчеркнутая любезность и доброжелательность бесили неимоверно.

Мы опять помолчали. Потом я решила все-таки попытаться.

– Стас, – жалобно начала я. – Послушай, мне совсем не хочется умирать.

– Догадываюсь. Извини, ничем не могу помочь. Кто тебя просил лезть во все это?

– Я могу дать тебе любое честное слово, любую клятву, что оставлю тебя в покое. Ну подумай немного – кто мне поверит в полиции, если я с такой невероятной историей приду? Понимаешь, Стас, мне ведь просто интересно было разгадать загадку! – Я говорила, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально убедительно. Я умоляла, обещала, клялась, приводила разумные и неразумные аргументы. Господи, да я и сама себе верила в эти минуты!

Стас слушал, и на лице его расплывалась ухмылка. Наконец я иссякла и замолчала под его взглядом.

– Извини, дорогая, – мягко, даже задушевно сказал этот подонок. – Я не могу рисковать. Сейчас ты зависишь от меня и готова пообещать что угодно. А завтра выспишься и решишь отомстить. Уж я-то знаю. Сам такой. Но обещаю сделать это безболезненно, если будешь пай-девочкой.

Я прикрыла глаза. Вот и все. Ничего не изменить, не вернуть, не поправить. В лучшем случае я умру тихо и без мучений.

Требовательно запищал ноутбук Лаптева на столе, и Стас тут же забыл о моем существовании. Он что-то торопливо набирал на клавиатуре, вынимал и вставлял диски, тихо матерился сквозь зубы. Я наблюдала за его суетливыми движениями с легкой апатией. Как все глупо… Сейчас он будет читать документы Лаптева. Скорее всего, ничего не найдет, я слабо верила, что Саша стал бы заносить такую информацию в компьютер – не настолько у него с памятью плохо было. Потом придет моя очередь. Я расскажу все, что знаю и даже чего не знаю… А потом…

Господи, у меня был шанс, пока мы болтали! А я истратила его на выяснение никому не нужных подробностей. С другой стороны: что, ну что я могла сделать?!

А ведь могла! Кое-что могла… Хотя бы попытаться стоило. Ну почему хорошие мысли всегда приходят так поздно?!

Как оказалось, еще не поздно.

* * *

Стас чиркнул зажигалкой и опять откинулся в кресле. Первый раунд закончился со счетом «один – ноль» в пользу ноутбука. Компьютер по-прежнему негромко шуршал на столе, а вот убийца стал проявлять признаки нетерпения и недовольства. Я подождала, пока он докурит сигарету до конца и успокоится. Чтобы план сработал, мой тюремщик должен быть расслаблен и благожелателен.

– Стас… – начала я самым жалобным голосом, на который только была способна. – Пожалуйста…

– Чего тебе? – весьма нелюбезно откликнулся он.

– Стас, я в туалет хочу.

Он выругался и буркнул:

– Терпи!

– Я очень-очень сильно хочу. И уже давно. Долго не протерплю.

– Что?! – взбеленился убийца. – Да ты знаешь, что я с тобой сделаю, если…

– Знаю. – Ох, я выбрала не лучшее время. Если буду продолжать злить его, это может плохо кончиться. – Ладно, извини. Буду терпеть сколько получится…

Он вздохнул, посмотрел на монитор, потом на меня.

– Сколько проблем с тобой! Ну ладно. Скажи «спасибо», что я такой добрый и галантный. – И вышел из комнаты.

Ненадолго. Времени хватило только пару раз руками дернуть, как Стас вернулся с ножом в руке. Хороший такой нож, чуть поменьше мачете…

– Сиди тихо. Будешь дергаться – порежу. Немного, не до смерти, – предупредил он и ловко перерезал скотч на локтях и запястьях.

Не успела я толком размять руки, как он их снова замотал спереди. Потом распорол скотч на ногах и велел:

– Вставай.

Я честно попыталась выполнить его указания, но от долгого нахождения в одной позе все мышцы словно одеревенели. Да еще мешали связанные руки.

– Прости, не могу.

Стас усмехнулся, уже покровительственно. Раньше он ждал хитрой уловки, но чужая беспомощность делала его благожелательным. Он отложил нож, приподнял меня за талию, поставил. В первую минуту я чуть снова не упала, пришлось опереться на шведскую стенку. По ногам и рукам немедленно забегали маленькие болезненные мурашки.

– Ну, кто там на горшок хотел?

– Я сейчас, подожди. Ноги не ходят.

Кое-как получилось восстановить подвижность, и Стас отконвоировал меня в туалет. Перед дверью он торжественно замер, театральным жестом распахнул ее и кивнул:

– Прошу, миледи. Писать подано!

Ха-ха, как смешно!

– Спасибо. – Я попыталась закрыть дверь изнутри, но он придержал ее ногой.

– Не-не-не! Куда такая шустрая! Я тебя без присмотра оставлять не собираюсь!

– Ты что – будешь смотреть? – изумилась я. – Стас, ты скрытый извращенец?

– Ничего подобного! Просто за тобой лучше приглядывать.

Я вздохнула. План рушился на глазах. Да он и с самого начала был глупым. Последняя соломинка…

Но раз уж я затеяла это, надо хотя бы попробовать.

– Послушай, Стас. То, что ты предлагаешь, уже за гранью. Ты собираешься меня убить, и ничего личного – это я еще могу понять. Но не унижай меня, пожалуйста. Оставь хоть немного достоинства.

Его проняло. Несколько секунд убийца колебался, потом заглянул за дверь, внимательно обшарил взглядом пространство внутри.

– Ладно. У тебя есть ровно две минуты, по часам засекаю. Потом захожу. Дверь не запирай, все равно выломаю, а тебе потом не поздоровится.

– Как скажешь.

Дверь щелкнула, время пошло. На унитаз я даже не взглянула. Как назло, в туалете не было ничего полезного. Ни черта просто! Ершик, бытовая химия, половая тряпка. Растворить Стаса «Доместосом»? С ершиком наперевес против мачете?!

Взгляд скользнул по крышке унитаза, вернулся….

Главной проблемой было снять ее бесшумно. Хорошо еще, что серебристая кнопочка сверху не стала сопротивляться – выкрутилась с первого раза.

Я склонилась над унитазом в причудливой позе, растопырив ладони. Расстояния между кончиками пальцев едва хватило, чтобы подцепить тяжелую фаянсовую крышку в самом узком месте. Время истекало, перед внутренним взором словно висели невидимые песочные часы, и песка в верхней колбе почти не осталось… Паника придала сил: я сумела ухватить крышку и замерла перед дверью, тяжело дыша. Руки заняты, открыть дверь просто нечем.

– Кто не спрятался, я не виноват, – жизнерадостно объявил Стас, распахивая дверь. Очень вовремя.

Очень вовремя и очень удачно. Все-таки он не видел во мне серьезного противника, слишком легко получилось надуть и обезвредить меня. И сейчас убийца не ждал сопротивления. Рука с ножом лежала на косяке, вторая была занята дверной ручкой. Позиция не слишком подходящая для обороны.

Долю секунды он глазел на белевшую в моих воздетых руках крышку и моргал. Потом я с боевым кличем, напоминающим вопль весенней кошки, опустила свое орудие ему на голову. Раздался противный треск, похожий на звук, который издает случайно уроненный переспелый арбуз, и Стас рухнул на пол.

Инерция удара была такой, что меня неумолимо потянуло вбок и вниз. Я упала, больно отбила коленку. Крышка раскололась на две неравные половинки, удержать которые в руках уже не получалось. Да и не нужны они были больше – прямо по курсу валялось Стасово мачете. Я почти ласточкой нырнула вперед, ухватила его и обернулась к убийце, готовая драться насмерть.

Но этого не потребовалось.

Стас лежал на полу и не двигался. За прошедшую минуту вокруг его головы уже успела натечь лужа крови. Господи, неужели я его убила?!! Мысль мелькнула и пропала. Нет, не сейчас об этом… надо освободиться!

Кое-как зажав нож между коленями, я надпилила скотч, а потом разгрызла его остатки зубами. Проверила у Стаса пульс. Есть! Редкий, но есть. Живучий, гад.

Раз жив, пусть отведает своего же лекарства.

Моток скотча лежал на том же месте, где его оставили. Я не удержалась и захихикала, подумав о том, как мы поменялись со Стасом ролями. Это было что-то нервное, честное слово! Смех не умолкал: рвался наружу, пока я переворачивала убийцу на спину, пока стягивала ему руки в локтях и запястья.

Закончив, я полюбовалась на свою работу. В таком виде Стас нравился мне гораздо больше, вот только эта рана… Ладно, сейчас вызову «Скорую», пусть врачи разбираются.

На всякий случай я связала Стасу и ноги. Потом подумала и решила оттащить его на кухню, чтобы не валялся на проходе. Это оказалось не такой уж хорошей идеей, весил убийца килограммов восемьдесят, не меньше. Я пыхтела, ругалась, тянула его на себя и вообще производила немало шума, поэтому странные звуки от двери не привлекли поначалу моего внимания. Только когда входная дверь щелкнула, я выпустила ноги Стаса и с опаской перехватила рукоятку ножа. В распахнутую дверь с пистолетами в руках ввалились четверо мужчин, и в прихожей сразу стало тесно.

– Блин, мужики! Я же говорил, что это убийцу спасать нужно! – хмыкнул рыжий тип, которому несколько часов назад я выпустила в лицо струю лака для волос.

Глава 15

Повисла пауза. Под прицелом четырех пар глаз я попятилась и крепче сжала рукоятку ножа. Нож, конечно, от пистолета не защитит, но все-таки с оружием как-то спокойнее, чем без него, хотя и с ним не очень-то…

Ладони стали влажными. Я переводила взгляд с одного лица на другое, подмечая какие-то малозначащие детали.

Самый опасный из всей компании впереди. Здоровый парень, льняные, почти белые волосы вьются тугими кольцами, глаза как небо. Просто воплощенная мечта нацистов – истинный ариец, белокурая бестия. Мускулистый, но не перекачанный, одет во что-то темное, не стесняющее движений. Опасный.

Второй – тот самый рыжий в косухе. Рядом с белобрысым кажется почти задохликом, хотя я-то помню, что он выше меня сантиметров на пять. Глаза красные после лака, смотрит неприязненно.

Третий, чуть подальше, тоже кажется знакомым. Длинный, худое скуластое лицо, тонкие губы. Волосы русые, ниже плеч, собраны в хвост. Глаза скрыты за узкими темными очками. Что за бред – темные очки в помещении? Белая отглаженная рубашка, галстук, дорогой костюм. Все вместе вызывает нездоровые ассоциации то ли с фильмами про шпионов, то с «Матрицей».

И, наконец, последний. Темные волосы – не слишком длинные, но и не короткие, темные глаза, красивое открытое лицо. Интересный. Но, в отличие от Стаса, не излучает волны сексапильности в окружающее пространство. Надежный. Такие нравятся женщинам. Одет демократично: джинсы и светлая рубашка.

Белобрысый плавно скользнул в сторону, вглубь квартиры. Остальные по-прежнему держали пистолеты, поглядывая на меня. Я сглотнула, ладони уже были мокрыми от пота, приходилось все сильнее сжимать нож, чтобы он не выскользнул.

Здоровяк снова появился в прихожей через пару минут. Бросил короткое:

– Чисто. Никого.

Остальные сразу расслабились, убрали оружие, направились в мою сторону. Я еще немного попятилась, отчаянно сжимая нож, наткнулась на стул.

– Не подходите! Вы кто такие?! – хотелось, чтобы вопрос прозвучал сурово, но голос в конце фразы дал петуха.

– Алиса Андреевна, – с обескураживающей искренностью улыбнулся темноволосый, и я узнала этот приятный, бархатистый баритон. Именно ему я тогда представилась Глафирой по телефону. – Не бойтесь нас. Мы не причиним вам вреда. Мы из детективного агентства. Спешили вас спасать, но вы и так замечательно справились. Теперь все в порядке, все позади.

Он подходил медленно, держа руки на виду. А я вдруг поняла, что ноги меня совсем не держат, и опустилась на так кстати подвернувшийся стул. Мужчина уже был рядом, он аккуратно забрал из моей безвольной руки нож, положил на стол.

– Ну, все же в порядке? – полуутвердительно спросил он.

А я… Я вдруг разревелась. Совершенно позорным образом разревелась, просто безобразно, как не плакала даже после взрыва заправки. Слезы хлынули неудержимо, да и желания их удерживать не было.

Темноволосый обнял меня, аккуратно прижал к себе. Теперь я заливала слезами его рубашку, а он гладил меня по голове и бормотал что-то успокаивающее, как маленькому ребенку.

Минут через десять, когда моя истерика пошла на убыль, он аккуратно отстранился и достал из кармана пачку носовых платков:

– Вот, возьмите.

– Спасибо, – прогундосила я. – Мне бы умыться. Можно?

– Конечно. Что за вопрос!

– Ой. А где все? – Только сейчас я заметила, что, пока я портила слезами рубашку незнакомца, остальные три незваных гостя и Стас куда-то исчезли.

– Отнесли его в комнату, здесь места мало. Вы умывайтесь и тоже приходите.

В ванной я посмотрела на себя в зеркало и ужаснулась. Глаза покраснели, опухли. Чуть повыше скулы набух здоровенный красный кровоподтек, да еще и стрижка эта кошмарная! В таком виде можно на Хеллоуин без костюма ехать.

Но делать нечего, все уже полюбовались на мою стрижку и на будущий синяк. Пудры, чтобы замаскировать кровоподтек, у Стаса нет. И вообще, буду тут прохлаждаться – пропущу все интересное. Я наскоро умылась холодной водой и побежала в комнату.

Заботливо накрученный мною скотч со Стаса сняли, но надели наручники. Когда я входила, беловолосый как раз заканчивал бинтовать ему голову. Судя по уверенным, профессиональным движениям, это занятие было ему не внове.

– Как он? – спросила я. Все-таки было опасение, что Стас не переживет такого близкого знакомства с финской сантехникой. – Надеюсь, не при смерти?

– Да ерунда, – отмахнулся здоровяк. – Отделается сотрясом. Даже череп не проломлен.

– Уффф… Ну хорошо. Я боялась, что убила его.

Темноволосый посмотрел на меня с веселым изумлением:

– Да уж, приложили вы его знатно, Алиса Андреевна.

– Давайте на «ты» и без отчества, – попросила я. – Я все-таки не настолько старая. И вообще нечестно. Вы знаете как меня зовут, а я вас – нет.

Мужчины переглянулись.

– Леша, – представился беловолосый.

– Дмитрий, – тот, который в черных очках.

– Макс, – рыжий, в косухе.

– А я – Костя.

– Ладно, хватит разводить реверансы, – подал голос Дмитрий. – У нас есть два вопроса: где третий и куда делся «Белый лотос».

– «Белый лотос» куда-то делся? – изумилась я. – Два дня назад он был на месте.

– Где?! – резко повернулись ко мне все четверо.

– На «Полежаевской», где всегда. А что?

– Где на «Полежаевской»?! Где конкретно?!

– Ну, точный адрес я не помню. Надо в Интернете посмотреть, там наверняка есть. Салон магии «Белый лотос», набираете в поисковике.

Несколько минут мужчины смотрели на меня с подозрением. Потом белобрысый откинулся и захохотал. К нему присоединились остальные.

Я смотрела на это веселье со смутной обидой. Вот так всегда: хочешь помочь людям – и за это же огребаешь. Чего я такого смешного сказала?

Очевидно, моя обида и недоумение хорошо читались, потому что, когда компания отсмеялась, Костя пояснил:

– «Белый лотос» – это картина Николая Рериха. Потерянный шедевр.

Черт! Ну почему я не спросила у Стаса, как называлась картина?! Не пришлось бы сейчас краснеть. И понятно, что странные китайцы тут ни при чем, визитку я нашла в кармане Колиной куртки, который тоже ни при чем…

– Мне кажется пришла пора кое-что прояснить. – В голосе Дмитрия уже не было и намека на веселье. – Алиса, ты знаешь, где твой муж?

– Бывший, – машинально поправила я.

– Хорошо, пусть будет бывший. Где он?

Где сейчас Лаптев? Хороший вопрос.

– Точно не знаю. В каком-нибудь морге.

– Что?

– Как так?

– Ты уверена?!

Вопросы посыпались одновременно с разных сторон. Да, мне тоже удалось их удивить. «Один – один».

– Тихо, – скомандовал Дмитрий. – Дайте даме слово. Алиса, расскажи все по порядку.

– А что мне за это будет? – мстительно поинтересовалась я.

Последовал короткий и выразительный обмен взглядами. Потом Костя осторожно спросил:

– А чего бы ты хотела?

Ага, знаем мы эти приколы. Не на ту напали!

– Нет, так дело не пойдет. Я жду ваших предложений.

– Алиса, – голос Кости стал выразительным и даже проникновенным, – ты же понимаешь, что не имеешь права претендовать на картину?

Я и не собиралась. Они меня просто задели своим покровительственным отношением.

– А вы имеете?

– Наш клиент имеет. Он является прямым потомком последнего законного владельца «Белого лотоса».

– А откуда я знаю, что вы те, за кого себя выдаете? Документов я пока не видела, а если всем подряд на слово верить, то вот что получается! – Я демонстративно потерла кровоподтек и поморщилась.

Опять молчание, обмен многозначительными взглядами.

– Ладно, справедливо.

Алексей достал из кармана корочку, раскрыл. В руки не дал, гад. Назло ему я чуть ли не с лупой облазила удостоверение. Выяснила, что ему тридцать два года, а фамилия у него Удальцов. Название агентства «Бекасов и товарищи» показалось мне немного нелепым, но сама корочка выглядела убедительно. Еще немного потянув время, уже исключительно из вредности, я смилостивилась:

– Убедили. Меняюсь баш на баш. Вы мне тоже рассказываете все. И с самого начала.

В воздухе повисла неприятная тяжелая пауза. Очевидно, мое предложение не пришлось им по вкусу.

– Алиса, – с нажимом процедил Дмитрий. – Ты не имеешь права претендовать на эту картину.

Зол. Страшен. Давит. Давит почти физически. Кажется, снимет очки – и меня снесет его взглядом. У остальных тоже физиономии «кирпичом». Меня здесь не любят…

Хвала Жужельскому за закалку, такими наездами меня не проймешь.

– Я и не претендую. Но я хочу знать правду. Это, в конце концов, нечестно! У меня убили мужа, меня похитил и мучил маньяк, я потратила почти неделю своей замечательной жизни на расследование, несколько раз выставила себя идиоткой, терпела чужое хамство. Я имею права знать все! А картину можете забрать себе.

– Не себе, а клиенту, – хмуро поправил меня очкастый.

– Да хоть папе римскому! Из-за чего весь сыр-бор-то начался?!

– Мне кажется, ты немного не понимаешь ситуации, – процедил Макс. Он по-прежнему обижался на мою шалость с лаком. – Твой муж был среди похитителей. Если хочешь избежать статьи за соучастие, лучше сотрудничать со следствием.

Я оскалилась, откинулась на спинку стула и закинула ногу на ногу. Черта с два он меня продавит!

– Я за грехи Лаптева не отвечаю.

Один бог знает, сколько бы мы так еще ругались, но вмешался Костя. Он успокаивающе положил руку Максу на плечо, что-то шепнул Дмитрию на ухо, а потом объявил:

– Почему бы и нет. Слушай.

* * *

С наследником Прохору Закрутову не повезло.

Говорят, на детях гениев природа отдыхает. Дык, не только с гением такая пакость случиться может. Вот Прохору Вениаминовичу одного сына бог послал – и того негодного.

Помнится, в свои шестнадцать помощник приказчика Прошка уже заработал первую тысячу рублей (дело было гнусное и отчасти незаконное, поэтому вспоминать об этом случае купец не любил), а ненаглядное чадо и в восемнадцать витало где-то в горних высях.

Купец Прохор винил себя.

Не стоило нанимать для мальца гувернера-француза. Довоспитывал, лягушатник! Юного Данилу Прохоровича интересовало все что угодно, только не приход и убыток товара, не цены на мыло, не порядок на складе. Данилка мечтательно пялился в небо, цитировал похабные и бесполезные стишки. Да ладно стишки! Чадо постоянно жаловалось на «засилие мещанства и пошлости в провинции». Вот прям такими словами и жаловался! А о родительском ремесле, которое его, засранца, поило и кормило, отзывался с плохо скрываемым презрением.

Сам Прохор виноват, сам. Все хотел перед соседями грамотностью наследника хвастануть – мол, и мы, Закрутовы, хоть крестьянского корня, а все образованнее многих!

К труду же Данилка оказался и вовсе не приспособлен. Что делать с таким сыном, купец не знал, оттого сильно печалился. Старый дедовский рецепт – добрая порка – не спасал. Данила ревмя ревел, однако бестолковость из него никуда не девалась.

Решить дело помог местный губернский секретарь – Федор Никитский, человек неглупый и видевший жизнь.

– Отправь ты его в столицу, Прохор Вениаминыч. Пусть потрется среди образованных, рога пообломает. Глядишь, поймет, за кого его люди держат, – посоветовал он за кружкой пива в местной ресторации.

– Далеко как. А ну забалует? – засомневался купец. – Пьянки, девки гулящие…

– А ты учиться отправь. Пусть науки изучает. Да не абы какие, а такие, что в деле полезны. Ну и отчитывается пусть перед отцом, честь по чести.

Мысль показалась дельной, засела в голове почище занозы. Думал ее Прохор Закрутов всю весну, к лету удумал.

Надо ли говорить, как Данилка поездке обрадовался? Запрыгал, что жеребенок весной.

Сначала Прохор еще хотел сына в Москву отправить – и ближе, и роднее, и сам нередко бывает там проездом по делам торговым. Но тут уж Никитский переубедил:

– Никак нельзя, Прохор Вениаминыч! Только в столицу! Это здесь он гоголем ходит. И в Москве ходить будет. А в столице выйдет неотесанной деревенщиной.

Так и вышло, что отправился Данила Закрутов в Императорский Санкт-Петербургский университет изучать экономику и юриспруденцию.

Поначалу вроде и правда одумался. Слал длинные письма домой, скучал, успехами хвастал. Потом писать реже стал, успокоился. Ну да Гринька – доверенный слуга, что с наследничком отправлен в дорогу был, тут как тут. Все расскажет, опишет – и спокоен Прохор. В порядке Данилка. Ну пьет, бывает. Безобразничает иногда, а кто ж не стал бы? Но ведь учится!

Так вот и получилось, что первый звоночек купец прохлопал. Вот уж важность – зачастил Данилка вольнослушателем в Школу Императорского общества поощрения художеств. Конечно, картинки малевать не велика работа, но чем бы дитя ни тешилось, лишь бы училось хорошо.

И второй звоночек мимо прошел. Письмо от верного Гриньки с жалобой, что совсем от художеств этих Данилка крышей поехал: заговариваться стал, мечтает в Гималаи ехать, Шамбалу искать. Старик тогда только отмахнулся – мало ли чего по молодому делу в голову прийти парню может.

Так и получилось, что тревогу купец забил, когда уже поздно было. Художнички, картиночки – совсем обалдую голову задурили. Наследник бросил университет, часами просиживал в скрюченной позе, уставившись в пространство, а когда раскрючивало его, так садился малевать картинки.

Прохор Вениаминович лично ездил в столицу, проверять. Вернулся – запил. По пьяни чертей гонял, дебоширил в ресторации, обложил городового по матери…

Много чего натворил, старый дурак. Утром вспоминать было стыдно, а забыть не получалось.

Пропал сын. Сгинул вчистую – раньше умом не козырял, теперь совсем в заумь ударился. Разговоров только про звезды да про Атлантиду с Шамбалой. А то и вовсе сидит, уставившись в одну точку, а называется это пинание балды нерусским словом «медитация».

Цельную комнату в съемной квартире (лучшую! – с самым большим окном, да что на Лиговской проспект выходит) под «мастерскую» пустил. И ладно бы что-то дельное мастерил – нет, все те же картинки малюет.

Картинки, впрочем, Закрутову понравились. С душой так нарисовано – русская природа, мужички, избы. Но понятно же, что баловство это все. Ни толку, ни приработка с тех картин, один расход краски. А она столько стоит – купец узнал, за сердце схватился.

Положение спас все тот же Федор Никитский, которому пьяненький купец обещал лично ребра намять за страсть к бестолковым советам. Добрым человеком был губернский секретарь. Добрым и не обидчивым. Вместо того, чтобы оскорбиться, вызвался помочь. С утра допросил похмельного Закрутова, забрал письма Данилы и Гриньки и удалился «для изучений и раздумий».

Плодами раздумий стали несколько вопросов, отправленных Гриньке не в письме, а посредством новомодной игрушки – телеграфа.

Ответ получен был в тот же день, и повеселевший Никитский отправился утешать приятеля.

– Здрав будь, Прохор Вениаминыч. Отставить кручину – вернем мы твоего парня.

– Это как же? – спросил трезвый, поэтому вежливый, но очень хмурый Закрутов.

– Рерихом художника того зовут. Во всем мире известная личность. Данила разве что не молится на него, в рот заглядывает. Оттуда и вся дурь. Только мазню парень скрывает от художника, боится показывать. И правильно боится, по-честному говоря. Вот тут его прижучить и можно.

– Говори, чего удумал!

Никитский прищурился и огладил жидкую бороденку:

– Мне в столицу по делам через недельку. Загляну к твоему парню вроде как письмо передать. Напрошусь глянуть, чего он там малюет. Я таких, как он, щенков насмотрелся: хоть и стыдится, сам до смерти показать свои картины хочет. А дальше захвалю его – мол, лучше не встречал, талантище, такую и князю подарить не стыдно! Одно слово – уболтаю. Пусть Рериху свою мазню покажет.

– Ну и?

– А дальше учитель ему все про картиночки-то выскажет. Твой парень хоть и с придурью, но обидчивый, не стерпит. Ну и я керосинчику плесну. Тут ты подсекай – не ругай сильно, зови Данилу домой и приставляй к делу.

– А с чего это ты взял, что Рерих ему выскажет? – невесть с чего обиделся за сына купец.

– Знаю, Прохор Вениаминович. Знаю.

Не соврал Никитский: как обещал, так и вышло. Через месяц пристыженный и оскорбленный Данила Прохорович вернулся в отцовский дом и с яростью принялся за изучение купеческого ремесла. Старик нарадоваться не мог: из мечтателя и пустозвона вылупился крепкий и хитрый хозяйственник. Да и знания, полученные в университете, оказались не лишними.

К художникам молодой Закрутов, однако, не охладел, хоть отзывался о них теперь с большим пренебрежением. Любимым делом для наследника стало взять под покровительство какой-нибудь молодой талант, пестовать его, щедро одаривая как деньгами, так и злой, едкой критикой.

И ведь в самое больное место норовил клюнуть, зараза.

Отец ворчал, наблюдая такие растраты, но терпел сыновью придурь – боялся сглазить.

А времена наступали суровые, грозные. Будто мало войны – в Петрограде голодранцы царя свергли и свои порядки устанавливать начали.

– Не к добру это, – шептались старики. – Не иначе как Судный день на подходе.

Судный день судным днем, а мыло людям завсегда нужно. Закрутовы не бедствовали.

Но молодой купец, как прослышал о февральском бунте, будто с цепи сорвался. Через третьи руки начал скупать картины Рериха. Уйму денег просадил, уймищу – пусть и упали картиночки по смутному времени в цене изрядно!

И ведь нарисовано-то тяп-ляп, а стоит по несколько сотен целковых, а иной раз и тысячу.

Привезет Данила домой картину, поставит, смотрит. Час смотрит, два… Затем схватит нож: раз-два – и располосовал картину на лоскуты. И в печку их. А после пьет, запершись в одиночестве, и плачет.

Совсем свихнулся.

В последний раз купил картину аж за три тысячи рублей. Такие деньжищи! Когда Прохор Вениаминович про это прознал, его чуть кондратий не хватил.

В этот раз не стал Данила нож доставать, достал краски.

Десять дней из комнаты не выходил, не пускал никого дальше порога, не ел почти. Утром одиннадцатого дня вынес картину в большую комнату гостиную и повесил на стену.

Ту картину, да не ту.

На той солнце поднимается из-за гор, тучи распускаются цветами, и бронзовокожий гигант, похожий на святого с иконы, безмятежно улыбаясь, глядит вдаль.

А на этой покосившаяся избенка, свинья в луже и мужичок рядом на завалинке.

Прохору Вениаминовичу эта даже больше понравилась. Роднее как-то, ближе.

– Вот можешь же! И получше этого… Рериха, – одобрительно сказал он сыну. Тот смолчал, но старик поежился от этого молчания.

Все-то молодежи усложнять надо.

А Данила снова заперся, кликнул слугу, велел подать перо и чернила – сел письмо Рериху писать. Пять часов писал, бумаги измарал – уйму, но все же закончил.

Письмо вышло злым и желчным, как Данилина обида. С особым ехидством купец расписал картину, что поверх учительской намалевал, в подробностях. Даже эскиз приложил к письму.

Что ответил Рерих и ответил ли хоть что-нибудь – неизвестно. Но вот Данилу после такой мести придурь попустила. Женился на хорошей девушке купеческого рода Лопухиных.

Но и тут все не слава богу: полгода не прошло, как заболела молодая чахоткой. Почему? Откуда? Закрутовы испокон веку такой болезни не знали. Жидковата оказалась лопухинская кровь, с гнильцой.

– Что тут поделаешь? – рассуждал Прохор Вениаминович. – Бог дал, бог взял, найдем тебе другую, молодую и здоровую.

Данила Прохорович глянул на отца хмуро и забрал жену в столицу – эскулапу показывать.

Позже, по совету все того же эскулапа, вообще увез супругу в Крым. Воздух на юге для чахоточных больных целебный.

Катит поезд, стучат колеса – едут Закрутовы в Крым, все дальше от столицы.

И правильно едут.

В спину им ударил выстрел «Авроры» – только что чуть не зацепил. На пару деньков разминулись с октябрьским бунтом.

Прямо к их приезду повылезала всякая мразь и поспешила заявить свои права на Крым. Ненадолго. Потом пришли большевики. Кончалась война с немцами, наступала другая – звериная, где все против всех.

Пока буйствовал красный террор, удалось отсидеться. Данила разрывался между больной женой Фросей и стариком отцом, оставшимся в родном городе. Фрося шла на поправку медленно, с трудом (столичный эскулап сказал – хорошо, рано спохватились, шансы есть).

Почта не работала, телеграф работал с перебоями. Прохор Закрутов прислал несколько телеграмм, в которых строго-настрого запрещал возвращаться домой. Деньги обесценивались на глазах, пышным цветом цвела спекуляция.

Видать, и правда не соврали старики – Судный день на пороге.

Потом пришло сообщение от тестя: Закрутова расстреляли как «врага народа», все имущество конфисковано. И снова наказ не возвращаться.

«Уезжайте, если можете. В Константинополь, в Париж, да хоть куда!» – писал Лопухин.

Вместе с красными пришла бедность. Данила хватался за любую подработку, но деньги таяли неумолимо. Начавшая было выздоравливать Фрося снова слегла. Год прошел в нищете, непрестанных попытках достать кусок хлеба и заботах об умирающей.

Потом на штыках генерала Деникина вернулся прежний порядок, но это была уже агония. В сентябре девятнадцатого года Данила похоронил жену и отплыл в Константинополь, тоже полыхавший в пожаре войны.

Закрутову было двадцать пять лет. Позади оставались руины, впереди ждала неизвестность.

Еще почти год он провел в трущобах Второго Рима, наблюдая распад Османской империи. Лишения и потери окончательно обтерли с него и наносной петроградский лоск, и костромскую сермяжность. Босфорским ветром выдуло купеческую хитрецу. Ушли надежды и страхи. Пришла пора строить жизнь заново, и раздираемая противоречиями Турция подходила для этого ничуть не лучше, чем оставленная на поругание родина.

В мае тысяча девятьсот двадцатого года Данила Закрутов пересек Атлантику и ступил на берег Гудзонского залива подобно тысячам других русских эмигрантов.

Город Большого Яблока проглотил его, но переварить не смог. Через три года Закрутов вынырнул на поверхность. Общественность узнала его как Даниэля Барри – человека железных принципов и стальной деловой хватки. Взяв фамилию второй жены, он окончательно стал своим среди элиты Манхэттена и похоронил память о Даниле Закрутове, как он надеялся, навсегда.

Семьдесят лет спустя его правнук будет разбирать бумаги и наткнется на дневник, который определит увлечение юноши Россией на долгие годы. Молодой Майкл Барри через всю жизнь пронесет страстное желание узнать как можно больше о прадеде и истории своей семьи. Нанятые им специалисты по истории и архивному делу просеют все доступные документы в поисках упоминания о купцах Закрутовых. Таковых, к сожалению, окажется на удивление немного: дом Закрутова вместе с десятком других выгорел дотла летом одна тысяча девятьсот девятнадцатого года (по делу о поджоге расстреляны восемь «вредителей»). Никакого имущества или документов спасти не удалось.

И все же в числе прочих документов всплывет и посланное Рериху письмо, ссылки на которое опубликованы в монографии профессора Сметаны.

Официально «Белый лотос» (точнее, картина неизвестного художника «Утро на завалинке», висевшая в гостиной комнате дома Закрутовых) сгорел. Но Майкл Барри, ведомый живым интересом к истории предков, побывал в Костроме и в числе прочих достопримечательностей посетил городской краеведческий музей. Эскиз из письма предка заставил его сердце бешено забиться: янки готов был поклясться, что видел похожую картину в краеведческом музее.

Предчувствуя сложности, ожидающие иностранца при попытках установить авторство и право собственности на картину, Барри обратился в детективное агентство «Бекасов и товарищи», имеющее определенную репутацию в делах сложных и требующих неоднозначного подхода. Однако они опоздали. На момент приезда Кости в Кострому картина уже неделю как была похищена из музея. Еще неделя ушла на выяснение имен наиболее вероятных подозреваемых. К тому моменту, как расследование вернулось в Москву, Степа (как позже выяснилось, и Саша тоже) были мертвы. Четверка детективов наворачивала около Стаса круги и безуспешно пыталась вычислить местонахождение Лаптева или картины. В причастности Стаса к смерти Степы не было никаких сомнений, как не было и прямых улик, указывающих на эту причастность.

Никто не знает, сколько еще продлилась бы возня, если бы я не попробовала сунуться в квартиру Лаптева. Увидев, как я сажусь в машину к убийце, мужики резонно предположили, что я или сообщница, или будущая жертва. Или и то и другое разом.

* * *

Костя завершил рассказ, и вся честная компания уставилась на меня. Красноречивое «Теперь твоя очередь» читалось на их лицах без всякой лупы.

– А я что? Я вообще ни при чем – это все Лаптев, – невпопад сообщила я в пространство.

– Рассказывай, – буркнул Макс.

И я снова начала пересказывать лавину событий, вызванных звонком Лаптева всего четыре (четыре! – поверить невозможно!) дня назад.

Во второй раз рассказ получился как-то стройнее и глаже, часть собственных идиотизмов удалось опустить или выдать за озарения (судя по ухмылкам очкастого, тот как минимум догадывался об истинном положении дел).

Когда я упомянула «Глафиру», мужики заулыбались.

– Костя, как ты мог так облажаться? – с притворным сочувствием спросил рыжий. – Домработница Глафира! Читай меньше классики.

Костя только руками развел – мол, вот облажался, извините.

На моменте с моим бегством из квартиры откровенно заржали все, кроме беловолосого.

– Димка тогда здорово перетрухнул. Это он к тебе ходил, даже не поговорить, просто посмотреть, что как.

Еще их позабавило мое совершенно логичное и оправданное решение не ночевать дома:

– Леха полночи под дверью прождал.

Ну и апофеозом стал мой метод вывода из строя Макса посредством лака для волос.

– Мы все не принимали тебя всерьез. Недооценивали степень хаоса, – подытожил очкастый Дима и кивнул в сторону связанного убийцы. – Он тоже недооценил, кстати.

Стас был без сознания, поэтому ничего возразить на эти откровенно несправедливые слова не мог. Уж кто-кто, а он был мальчиком осторожным и послаблений девочкам не делал. Один раз поддался жалости, потому и проиграл.

И дело тут совсем не в хаосе, хотя признаю: хаоса в моей жизни всегда хватало.

– Вот что бывает, когда за расследование берется дилетант, – отозвался рыжий.

Не то чтобы я ждала всенародного восхищения, но…

– А что?! По-моему, я молодец!

– Путалась под ногами, мешала следствию, а под конец сама доставила всю необходимую информацию убийце – это ты называешь «молодец»?

– Не имея никакой информации, распутала загадку, нашла убийцу и сумела его обезвредить – это я называю «молодец»!

– Тихо, тихо, дети! – замахал руками Костя. – Не ссоримся! Алиса, ты молодец, но твои методы расследования – это дурдом, понимаешь? В поисках истины ты сбила с толку и нас, и полицию. Ты хоть представляешь, сколько раз тебе повезло?

Насчет «повезло» у меня было свое, альтернативное мнение, но вообще дурдом, конечно.

– Представляю.

– Ладно, проехали. Итак, картина в каком-то сейфе, доступ к которому предоставляется при предъявлении трех ключей. Так?

– Если верить Стасу, то да. Думаю, он не врал. Он к тому моменту меня уже похоронил.

– Два ключа где-то здесь. – Костя обвел рукой комнату. – А информация о третьем предположительно хранится в ноутбуке твоего бывшего мужа?

– Да.

– Макс, ты понял, чем надо заняться вместо выяснения, «кто виноват»?

– Понял, понял, – буркнул рыжий.

И занялся обыском.

Я только сейчас обратила внимание на тонкие хирургические перчатки на руках всей четверки. Удобно, блин! Получается, что единственным человеком, чьи отпечатки, если что, найдут в квартире, буду я. И доказывай потом, что здесь еще стадо мужиков резвилось!

Алексей тем временем уже минут пять как успел исчезнуть из комнаты. Я попыталась вспомнить, когда и как это случилось, и не смогла: несмотря на габариты, этот молчаливый парень двигался бесшумно, как кот. Дима отсоединил ноутбук Лаптева от компьютера Стаса.

– Он запаролен, – предупредила я.

– Не бывает невскрываемых замков, бывают неумелые взломщики. Леша, спасибо.

– Не за что, – кивнул возникший в дверях Алексей, протягивая очкарику другой ноут и пару проводов.

Почему-то, наблюдая за действиями Дмитрия, я уверилась: этот точно вытрясет из машинки все секреты. Был в его действиях такой скупой, расчетливый профессионализм, до которого Стасу со всеми его понтами, ой, как далеко.

Забавно, обычно при слове «программист» представляется хилый «ботаник» в свитере с катышками. А этот чуть ли не самый представительный из команды. Разве что длинные волосы и очки в стиле «матрица» на что-то такое намекают…

Очки, кстати, он так и не снял. Не хочет, чтобы окружающие видели его глаза?

Алексей между тем присоединился к Максу, обыск в четыре руки пошел веселее. Здесь Стасу тоже было чему поучиться – мужики не оставляли следов. Шкафы и ящики после обыска производили впечатление нетронутых.

По тому, как слаженно работала эта парочка, я предположила, что обыскивать чужие квартиры для них – такая же рутинная работа, как взламывать чужие компьютеры – для Димы.

Боже, куда я попала? Неужели это та самая «дурная компания», которой меня запугивала мама с пяти лет?

– А ты почему не обыскиваешь? – спросила я Костю, который казался самым адекватным и доброжелательным из четверки.

– Каждый должен заниматься своим делом. Обыск – не мой профиль.

– А какой у тебя профиль?

Он рассеянно улыбнулся:

– Все понемногу и ничего конкретного.

Угу, понятно. В детали меня посвящать не собираются.

– Еще один мобильный телефон, – сообщил Макс. – Уже третий, зачем ему столько?

– Это мой! – я обрадовалась малышу «Самсунгу» как родному. – Интересно, что еще Стас спер из моей сумочки?

Телефон вполне предсказуемо оказался выключен. Я включила его – пять непринятых вызовов: четыре от родителей, один от Эллы. Плюс эсэмэска от Жужельского: «Ты уволена. За зарплатой можешь не приходить».

Боже, моя карьера радиоведущей! Мои потом и кровью заработанные тысяча восемьсот рублей… хотя вру – тысяча двести, за последний эфир он все равно обещал вычесть.

– Чего ты смеешься?

– Так… хорошие новости.

Настроение и впрямь поползло вверх. Жужельский навсегда останется в моей памяти эталонным образцом хама начальничка.

Чуть позже Макс обнаружил мою сумку – она так и лежала в прихожей, рядом с испачканными краской ботинками. Все, кроме мобильника, было на месте: то ли Стас не позарился на кошелек с жалкими двумя тысячами, то ли собирался заняться имуществом после того, как разберется со мной.

Ключи от сейфа нашлись далеко не сразу. Небрежно брошенные на тумбочку, они удивительным образом ускользали даже от пристального внимания.

– Похищенное письмо, – прокомментировал Макс. – Классика жанра, но работает.

Практически одновременно с этой находкой Дима издал победное: «Па-бамм!» – и отключил лаптевский ноутбук.

– Все, информация слита. Ноутбук оставляем, это улика.

– Что будем делать с фигурантами? – спросил Костя.

То, что под «фигурантами» он имел в виду не только Стаса, но и меня, я поняла далеко не сразу.

– Вызывать «Скорую» и полицию. Я подозреваю, что у Алисы тоже сотрясение. Это она сейчас на адреналине прыгает. Костя, ты останешься для моральной поддержки и переговоров.

– Минуточку! – возмутилась я. – Вы что же – собираетесь оставить меня разбираться с полицией, а сами свалить? Да еще и всю информацию из ноутбука с собой прихватите?!

– Именно так мы и сделаем, – с каменной рожей сообщил Дима.

– Это… это просто свинство!

– Ну извини.

– Я все расскажу полиции про вашу компанию и про картину. – Наверное, угрозы были не лучшей стратегией, но ничего умнее в тот момент в голову не пришло.

– Можешь рассказывать. У нас с подразделением Затейчука полное взаимопонимание.

– Угу, понимание, – приуныл Макс. – Он нас прибьет. Опять наследили на его территории.

– Зато раскрыли дело!

– Вы бы не раскрыли его без меня! Ты не можешь взять и просто оставить меня тут, а сам уйти!

– Могу. Легко. Костя, если совсем край – звони Петру Сергеевичу.

– Подождите, – бросилась я за уходящей троицей в коридор. – У Лаптева может быть куча всякого в ноутбуке. Вы не знаете, как он мыслил, куда что любил записывать. А я знаю. Вам не разобраться в его заметках без меня!

Дима поправил очки и ухмыльнулся. Улыбка у него была неприятная.

– Деточка… – задушевно сказал он.

«Деточка?» Ха! Да он меня максимум на пару лет старше!

– …деточка, в тот день, когда я не смогу разобраться в чужих заметках без полоумной девицы, я приму ее на работу в статусе полноценного агента и дам оклад не ниже, чем у остальных сотрудников.

Так и знала, что этот Дима – начальник остальной тройки. Боже, ну почему начальниками всегда становятся самые сволочные мужики?!

– Ты сказал. Ловлю на слове. – Мы все увлеклись перепалкой и не сразу заметили, что в квартире появился еще один человек.

Глава 16

Не квартира, а проходной двор какой-то.

Вновь вошедший был гораздо старше как меня, так и остальных мужчин. Леше и Диме на первый взгляд слегка за тридцать, Костя мой ровесник, а Максу дай бог двадцать пять стукнуло. Этому человеку можно было дать все шестьдесят.

Но несмотря на возраст, лысый череп, обрамленный седыми волосами, и морщины, у меня бы язык не повернулся назвать его «дедушкой». Мощная фигура, не обремененная излишками жира, тяжелый подбородок, глубоко посаженные темные глаза под поседевшими густыми бровями.

Мужчина был невысокого роста, но излучал уверенность в себе и энергичную властность. Кому как, а мне прямо захотелось вытянуться «по струнке» в его присутствии.

А еще до смерти захотелось задать кому-нибудь закономерный вопрос: кто такой этот дядя и что он здесь делает?

– Петр Сергеевич, – по тому, как Дима обратился к незнакомцу, стало понятно: самоуверенный очкарик у мужика на посылках бегает. И ведь не сказать, чтобы Дима лебезил, просто сразу понятно: «Петр Сергеевич» тут главный, а остальные перед ним сынки. – Петр Сергеевич, это… это была метафора.

– Это было обещание. Ты отказался от помощи, сказал, что справишься сам. Теперь, если не справишься, будь любезен выполнить его.

– Зачем вы приехали? Дело почти раскрыто.

– Решил укрепить связи с общественностью. – Он усмехнулся и разом превратился в доброго дедушку. Сейчас посадит на коленки и начнет рассказывать сказку про колобка. – Затейчук и так изрядно зол, мы слишком часто мелькаем в его отчетах в последнее время.

– Ладно. – Он мазнул по мне взглядом. – Вы, ребята, езжайте. Мы с Костей и Алисой останемся, потолкуем с нашей доблестной полицией.

– Извините, – набралась я наглости. – А вы кто?

– А ты визитку нашу видела, милая? Как агентство называется, знаешь?

– «Бекасов и товарищи».

– Вот я и есть тот самый Бекасов. А это, – он обвел рукой остальных парней, – мои товарищи. Вопросы есть? – Это уже адресовано было Диме.

– Никак нет.

– Тогда выполняйте.

Они ушли, а мы остались втроем. Петр Сергеевич надел маску обаятельного старичка-лесовичка и принялся развлекать меня легкомысленными историями и байками, попутно расспрашивая обо мне, Лаптеве, моей семье. Я не знала, зачем ему эта информация, и ужасно нервничала, старалась отвечать кратко, уклончиво или травить ответные байки. Но где мне против него? Он был асом.

За полчаса, прошедшие в ожидании полиции, он вытянул из меня все. И подробности совместного проживания с Лаптевым, и позорные эпизоды моего «расследования», и даже что-то про отношения с друзьями-родителями. Костя сидел рядом, подавал Бекасову реплики (предатель).

Наверное, оправданием может послужить то, что было уже восемь вечера, у меня путались мысли, болела голова и вообще я смертельно устала. Но подозреваю, что против этих двоих я не выстояла бы и в своей лучшей форме. Развязывать языки они умели профессионально. И что характерно – никакого насилия, все в рамках дружеской беседы.

* * *

А потом приехали полиция и врачи. Стало шумно: все орали, ругались. Бекасов отозвал капитана полиции на пару слов, и у капитана стало такое кислое лицо, как будто его заставили разжевать лимон. От меня хотели подробностей, показаний, чтобы я встала, подвинулась, дала снять отпечатки пальцев…

В какой-то момент я просто сползла по стеночке, провалившись в темную одурь, в этот раз, к счастью, без сновидений.

Очнулась на диване – какой-то врач светил фонариком в глаза и задавал разные глупые вопросы вроде: «Какой сегодня день?» Диагноз оказался оптимистичным: сотрясения нет, просто сильный ушиб и нервное истощение. Стасу досталось куда серьезнее.

Кажется, благодаря вмешательству Петра Сергеевича и Кости меня дергали гораздо меньше, чем могли бы. Показания я дала на автомате, подписала, не читая. Хотелось одного – прийти домой, свернуться клубочком и проспать часов двенадцать. Дима правильно заметил, что последние полдня я скакала исключительно на адреналине. Сейчас батарейка села окончательно.

Уже в двенадцатом часу Костя подвез меня до дома и помог добраться до квартиры. Я совсем забыла про разгром, оставленный Стасом, и только вяло удивилась, стукнувшись лодыжкой о латунный штырь, валявшийся за порогом.

– Спасибо за помощь. Извини, чаю не предлагаю.

– Да я и не прошу. Отсыпайся. И тебе спасибо за помощь, Глашенька.

– Какая Гла… А, точно! Извини, я тебе завтра отвечу остроумно, ладно? Спокойной ночи.

Лишь когда за Костей захлопнулась дверь, мелькнула досадливая мысль, что стоило взять у него номер телефона. Хотя бы для того, чтобы достойно ответить на подколку с «Глашенькой».

Подкалывать спящих на ходу недостойно самурая. Позор тебе, Костя.

Завтра, все завтра… Я прошла в комнату, смахнула с кровати все, что на ней находилось (а находилась там стараниями Стаса половина содержимого шкафов), путаясь в застежках, содрала с себя пропахшие потом вещи и нырнула под одеяло.

Спать!

* * *

Следующие несколько дней я отсыпалась, приходила в себя и ждала звонка от мужиков из агентства. Даже за продуктами старалась лишний раз не выходить, чтобы не пропустить звонка, потому что никак не могла вспомнить, давала я ребятам номер своего мобильного или нет.

Сотовый в эти дни просто разрывался. За время добровольного заточения пришлось выдержать атаку Евгения Дмитриевича, который интересовался, долго ли я еще буду болеть и, если у меня нет температуры, не могу ли я взять на себя один малюсенький срочный заказ. Названивала Элла с вопросами: «Мать, ты куда пропала?» Трезвонил папа, отчаянно зазывая меня в гости. Товарищи из полиции хотели от меня каких-то дополнительных показаний. Телефон изрыгал звонки и эсэмэски от друзей и коллег с бывшей работы. Даже объявился один из бывших с приглашением «сходить куда-нибудь вечерком». Весь свет как будто задался целью вытащить меня из дома.

Я стояла насмерть.

К исходу пятого дня стало понятно, что известий от ООО «Вредный старикан Бекасов и четыре самодовольных козла» мне не дождаться. Не хотелось верить, но меня просто вышвырнули из расследования.

Задушив гордость, я полезла в Интернет – искать контакты агентства. Ха, кто бы мог подумать! В наш просвещенный век, когда сайт есть у каждого курятника, у этих жлобов не обнаружилось даже визитки! Более того, их контактов не было в большинстве баз данных вроде «Желтых страниц», куда можно попасть совершенно бесплатно.

Если честно, это откровенно настораживало.

Вышла я на них совсем случайно, через кэш Яндекса и поиск по блогам: в одном из комментариев кто-то рекомендовал своему другу агентство как панацею для любой нестандартной ситуации. С замиранием сердца я набрала заветный телефон, выслушала три гудка…

– Детективное агентство «Бекасов и товарищи», здравствуйте, – промурлыкал нежный женский голосок на том конце провода.

– Здравствуйте, будьте добры к телефону…

Ешкин кот, кого бы позвать? Точно не Диму и не Бекасова. Макс может до сих пор обижаться за шутку с лаком – мелочно, не по-мужски, но кто его знает… Алексей мне и двух слов во время наших посиделок не сказал.

– Будьте добры, Константина! – Надеюсь, у них там один «Константин».

– Как вас представить?

На языке так и вертелось бородатое «Представьте меня обнаженной на медвежьей шкуре», но я смирила естество.

– Алиса.

– Минуточку… – Не одну, а все пять минуточек в трубку лились божественные звуки «Вальса цветов» – у кого-то в агентстве хороший вкус. Затем снова девичий голос: – Извините, не могли бы вы представиться по фамилии и описать ваш вопрос?

Я повесила трубку.

Вот так.

Они просто взяли и выпихнули меня вон.

Клянусь, в тот момент мне хотелось прибить кого-нибудь из них. Не важно кого: вредного Диму, улыбчивого Костю (предатель, сволочь!), молчаливого Алексея или даже самого старикана. Я чувствовала себя обворованной. Это было мое расследование, моя тайна, ноутбук моего мужа, наконец!

* * *

Долго злиться не умею. Обида ушла, осталось какое-то опустошение. С некоторым трудом я вернулась к привычной жизни: походы в офис, пятничные посиделки с подругами, семейные обеды, магазин, кино по выходным. Все это было таким уютным, будничным, предсказуемым…

И все это совершенно потеряло прелесть.

Человек, побывавший рядом со взрывом, временно глохнет, теряет способность различать более слабые звуки. Я тоже чувствовала себя оглохшей. Жизнь стала пресной и безвкусной.

Наверное, во мне всегда жила эта страсть к приключениям, только я не давала ей воли.

Сейчас, когда все закончилось хорошо, даже жутковатые часы у Стаса в квартире вспоминались как забавный, яркий эпизод. Чем больше проходило времени, тем меньше верилось в возможность печального исхода.

Моя нынешняя работа и раньше казалась скучноватой, а теперь вызывала прямо-таки ненависть. Короче, ситуация требовала перемен. Осталось разобраться, каких именно. С этой целью я решила навестить Эллу: подписку о неразглашении с меня вроде не брали, а трезвый взгляд постороннего человека был необходим.

– Теперь я понимаю, почему мы подружились. Ты еще более чокнутая, чем я, – заявила подруга, выслушав историю моих злоключений.

– Не льсти себе, я гораздо чокнутей. Чокнемся за чокнутых.

– Чокнемся!

Пивные кружки со звоном встретились над кухонным столом.

– Итак, ты меня осуждаешь?

– Нет. Каждый развлекается как умеет. Немного экстремально, но очень в твоем духе. Кроме того, знаешь…

– Что?

– Мне кажется, это все свидетельство кризиса. Ты была несчастлива.

– Вовсе нет!

– Была, была. Ты не на своем месте – не отрицай. И не чувствуешь веб-дизайн своим призванием.

– Не чувствую. – Я подперла ладонью щеку и пригорюнилась.

– Твой талант – сначала создать много-много хаоса, а потом слепить из него что-то. Это тоже творчество. Только непонятно, почему ты никак не решишься применить этот подход к своей жизни.

– Наверное, боюсь. Мама всегда пугала меня хаосом… Проклятье, Элла! В кого ты такая умная?

– Подруга, ты дышишь хаосом. Посмотри, какого остолопа ты выбрала себе в мужья, – это ли не хаос? Кончай ныть и заверши то, что начала. Что мешает продолжить расследование самостоятельно?

– Полиция изъяла ноутбук. Как улику.

– Ну и зачем тебе ноутбук?! Ты же знаешь, что Лаптев пытался пристроить пакет по друзьям. Обзвони его приятелей, кого знаешь.

– А если они его уже нашли?

– А если нет? В любом случае ты ничего не теряешь, может, хоть правду узнаешь.

– Элла, я тебя люблю! Ты гений!.. – Пиво делает меня сентиментальной. А два пива сентиментальной вдвойне. Я потянулась поцеловать подругу в щеку, промахнулась и звучно чмокнула кончик носа.

– Кое-кому пора спать, – с притворной строгостью сказала Элла.

– Точно. Поеду домой.

– Зачем домой? Оставайся у меня.

– Нет. – Еще пиво делает меня упрямой. – Я хочу спать в своей постели. Я только-только навела там порядок. – Когда мы проходили через комнату, взгляд зацепился за книжки по Таро, сваленные грудой в углу. – О! Карты?! Ты гадаешь?

– Гадала. Такой бред получался, полная бессмыслица. Наверное, ты права: все это шаманство, сон разума и раскрашенный картон. Думаю выкинуть.

– Ну и зря, – вспомнилось, как удачно я наладила контакт с подсознанием благодаря раскрашенному картону. – Слушай, не выкидывай, а! Отдай мне!

– Тебе? – изумилась Элла. – Слушай, мать, ты не больна?

– Не-а! Буду следовать твоему совету – повышать градус хаоса в обыденной жизни.

– Хочешь – забирай.

Так я ушла с трофеем. Кроме карт, я догадалась прихватить ту самую книжку с яркой обложкой, с которой советовалась в первый раз.

Дома первым делом разложила полюбившийся расклад в три карты, адресовав к небесам вопрос: «Что мне делать дальше с расследованием?»

Ответ был туманен. По мнению раскрашенного картона и Господина Случая, основу моей ситуации составляло пассивное ожидание, впереди ждало радостное известие, а в долгосрочной перспективе маячил выбор – сложный и неоднозначный. Разгадать этот ребус я не смогла, поэтому плюнула и пошла спать.

* * *

А утром позвонил Костя.

Разбудил меня звонком на сотовый (на сотовый! – блин, зря я дома сидела – и откуда только узнал?!) в восемь утра субботнего дня. Чувствуется, что хорошим манерам он и Лаптев обучались в одном заведении.

– Алисочка, доброе утро, – вкрадчиво зажурчал в трубку его баритон. – Как ты себя чувствуешь? Пришла в себя? Когда мы виделись последний раз, ты на ногах не стояла.

– Ой, большое, блин, спасибо, – подхватила я предложенный тон с изрядной долей ехидства. – Вашими молитвами прекрасно себя чувствую. Уже три недели как.

Про «три недели» я немного приврала, признаюсь. С нашей последней встречи прошло только семнадцать дней.

– Замечательно. – Он сделал вид, что не понял издевки. – Алиса, нам показалось, что ты хотела принять участие в нашем расследовании. Это так?

Я чуть не завизжала от восторга. Вот так-то! Им не разобраться в записях Лаптева без меня!

Главное – не признаваться, что я ждала этого звонка, как Гласа Свыше. Не могу сказать, что хорошо умею ломаться и набивать себе цену. Но чутье подсказывало: схватка характеров необходима. Чем сложнее им будет меня получить, тем больше станут ценить.

– Ну, не знааааю… – лениво потянула я. – У меня много дееел.

– Что, правда много? – искренне огорчился Костя. – Ну ладно, извини, не буду отвлекать.

– Подожди! – Нет, не умею я ломаться и набивать цену. Наверняка бы он не повесил трубку – я им нужна, они без меня не справлялись, это очевидно.

Ну а вдруг все-таки повесил бы?

– Подожди, что конкретно нужно сделать?

Офис агентства находился около метро «Дмитровская», во дворах. Черная металлическая дверь, решетки на окнах, крохотная бронзовая табличка «Бекасов и товарищи» у кнопки звонка – только эти три слова, ничего про часы работы или профиль компании. Все такое подчеркнуто неприметное, неинформативное.

Дверь открылась раньше, чем я позвонила.

– Заходи. Мы тебя ждали.

Сегодня Максим сменил брутальную байкерскую амуницию на приличный европейский кэжуал и стал похож на тысячу других молодых парней.

– Можешь не разуваться.

Мне показалось, что офис был переделан из обычной жилой квартиры – типовую планировку сталинской «трешки» не узнать сложно, даже если внутри сделан евроремонт «как у больших», а отдельный выход на улицу расположен там, где у обычных квартир находится окно.

Но рассматривать подробности не было времени: Макс потащил меня в соседнюю комнату.

Три стола с ноутбуками и один со стационарным офисным компьютером, несколько узких «архивных» шкафов в углу, небольшой кожаный диванчик. Немного тесновато, зато уютно.

– Алисочка! Как я рад тебя видеть… – Это Костя.

– Здравствуй. – Это Леша.

Сидевший на диване Дмитрий на секунду оторвался от ноутбука, буркнул что-то невразумительное и снова уткнулся в компьютер.

Кстати, он снова был в черных очках. Он что – и спит в них?

– Я тоже рада, что, когда вы не смогли сами разобраться в записях Лаптева, вспомнили обо мне.

Костя вскинул руки:

– Шах и мат! Признаю: ты была права – всецело и безусловно. Не добивайте, миледи, мы и так уже повержены и у ваших ног.

Дима презрительно фыркнул.

– Что? – повернулась я.

Больше всего хотелось слышать именно его извинения. Готова спорить на что угодно: именно стараниями очкастого пижона меня семнадцать дней не подпускали к расследованию, несмотря на очевидную выгоду такого сотрудничества.

– Ничего.

– Нет уж. Говори, будь любезен.

– Дима считает, что информации о ключе нет в ноутбуке и надо проверять контакты твоего бывшего мужа, – пояснил Костя.

– Что же вы не проверяете?

– Мы проверяем. Но это требует времени.

– Угу, значит, я запасной вариант…

– Никогда не клади все яйца в одну корзину. – Он джентльменским жестом отодвинул стул передо мной. – Прошу. На этой машине все, что мы стащили с ноутбука Александра Лаптева. Если тебя заинтересует уже обработанная и сортированная информация, она на диске D.

Какой все-таки Костя умничка! Прямо обнять его захотелось. В «сортированной и обработанной» незнакомыми людьми информации я просто потеряюсь. Образ мыслей кого-нибудь вроде Димы настолько далек от меня, что даже зеленые человечки с Тау-Кита или какая-нибудь разумная мыслящая плесень кажутся существами более родными и понятными. Проверено многократно за годы учебы и работы в тесной смычке с программистами.

Я зашла в «Мои документы», пробежалась по каталогам диска D и узрела вполне привычный лаптевский бардак. В своих папках и файлах Саша любил устроить свинарник почище, чем на съемной квартире. Фотки обнаженных блондинок, крутых тачек, какие-то прайс-листы, музыка, фильмы, книги…

Так. Стоп!

В этом мусоре копаться можно неделю. Нет смысла просматривать каждый файл – была бы здесь ценная информация, ребята ее уже нашли бы. Мне нужен принципиально иной подход.

Я прикрыла глаза и попыталась вспомнить Сашу. Как он будил меня по утрам, разбрасывал носки, фальшиво и громко пел в душе. Как записывал телефоны случайных (а иногда и очень нужных) людей на обрывках бумажек и потом с матюгами разыскивал эти обрывки по всему дому. Как придумывал сложношифрованные пароли для своих электронных аккаунтов, забывал и писал жалобные письма в техподдержку…

Еще у Саши была забавная привычка записывать кодовые слова и пин-коды к банковским картам, маскируя их под имена, дни рождения или адреса. Так, в записной книжке его коммуникатора появились некая «Б. Московская, шалунишка» («шалунишка» – кодовое слово для телефонного общения с Банком Москвы) и сомнительный тип по имени «Генерал Сосущий» (дата рождения – пин-код от карты «Сосьете Женераль»).

Помню, как эта самая «Б. Московская» сыграла с ним дурную шутку уже когда мы расстались. Свою новую пассию Лаптев решил не просвещать в тайный смысл дурацких имен. Скорее всего, просто не доверял. Она, впрочем, платила ему тем же, тайком почитывая электронные письма Саши и изучая содержимое мобильника.

Когда Лена наткнулась на «Б. Московскую», разразилась буря.

До меня долетели только отзвуки скандала, и все больше в виде Сашиных телефонных жалоб.

Перцу ситуации добавляло то, что в качестве телефона для «Б. Московской» Саша прописал телефон реально существующего интим-салона. То ли в целях маскировки, то ли ради смеха. А Лена, как девушка прямолинейная и с обостренным чувством собственника, не могла не позвонить предполагаемой сопернице.

Теперь по вечерам дома Лаптева ждал ад. Поздно было признаваться в криптографических экспериментах – только раскаяние и колечко с бриллиантом могли заставить мегеру пощадить грешника.

Бывший муж названивал мне вечерами и ныл в трубку:

– Я все время на работе. Какие девки? Откуда?

– А от меня ты чего хочешь? – спросила я однажды, вконец утомленная его получасовыми страданиями.

– Ну объясни ей.

Это меня добило:

– Ты всерьез думаешь, что она мне поверит? Лаптев, ты что – с другой планеты?

– Что же делать…

– Могу дать совет. А сходи-ка ты и правда по бабам, чтобы не так обидно было огребать ни за что.

Не знаю, последовал ли он моему совету, но колечко с бриллиантом исправило ситуацию. Колечко с бриллиантом помогает почти всегда. Итоговое воссоединение любовников было не менее бурным, чем предшествовавшая ему ссора. А кодовое слово Лаптеву пришлось сменить на более нейтральное и безопасное.

Перед глазами что-то замельтешило. Я вздрогнула, подняла голову – надо мной стоял Максим.

– Алло, есть кто дома?

– Ты мешаешь мне думать.

– Извини. Ты уже полчаса сидишь за компьютером, смотришь в одну точку и не отвечаешь на вопросы. Мы решили, что у тебя перегорели предохранители.

Пока я вспоминала, Дима вообще ушел из комнаты. Костя и Алексей теперь сидели на диване с чашками кофе. Запах от кофе шел божественный.

– Слушай, принеси мне тоже чашечку кофе, – попросила я. – И печеньку.

– Чего? – У него отвисла нижняя челюсть. – Я? Тебе? Кофе?

– А что такого? Разве сложно? Я ведь работаю.

Вид у Макса стал оскорбленный, как будто я его попросила приехать в мою квартиру и помыть унитаз или еще чего похлеще. С дивана послышалось немелодичное ржание:

– Мы тебе говорили: не приставай к человеку, – весело сообщил Костя. – А ты полез. Так что иди делай кофе и не мешай работать.

– Нет, ну если это не барское дело – кофе готовить, то можешь не делать, – смилостивилась я. – Тогда просто не мешай.

Итак, шифровки. Простые до примитивности, если знать систему, а я ее знаю.

Данные с коммуникатора мой бывший муж регулярно перекидывал на компьютер – очень боялся потерять важные контакты, если мобильник украдут.

Мог ли Саша зашифровать информацию о ключе подобным образом? Если доверил ключ на хранение другу, то вряд ли. А вот если спрятал его в каком-нибудь тайнике, да еще в таком, где надо шаги высчитывать или считать количество кирпичей от стены…

Я зашла в папку для бэкапа, загрузила телефонную книжку. Почти две тысячи контактов! Работы минимум до завтра.

В районе левой руки материализовалась чашка, я машинально отхлебнула из нее.

Кофе у них тут вкуснющий.

* * *

– Кажется, все.

Я оторвалась от монитора и заморгала. В комнате стояли густые сумерки, единственным источником света оставался экран ноутбука, за которым я работала.

Что за шутки? Еще совсем недавно было двенадцать дня.

Попробовала потянуться и со стоном схватилась за поясницу. Помогите, мое тело навсегда приняло форму стула!

Я что – так и просидела до вечера? Трудно поверить, но часы на мониторе показывали половину седьмого.

А где мужики? Решили, что я буду сидеть до утра, и заперли меня в офисе?

– Эй, есть здесь кто-нибудь?

В углу раздалось сонное бормотание, потом вспыхнул свет.

Макс сидел на диване и тер глаза.

– Черт, я заснул. А где все?

– Это я у тебя хотела спросить.

Он пожал плечами:

– Не знаю. Они оставили меня варить тебе кофе.

Я с благодарностью вспомнила чашки с ароматным напитком, три раза возникавшие возле ноутбука, пока я блуждала в хитросплетениях лаптевской мысли.

– Спасибо.

– Не за что. – Он извлек мобильник. – Димон? Где вас носит? Угу. Да, дуйте сюда. Не знаю. Вот сам и спроси. Угу. Жду.

– Ну что?

– Они в соседнем доме. Там наш любимый бар.

– Пока одни работают, другие пьют пиво и дрыхнут.

Максим не обиделся, наоборот, усмехнулся:

– Зато я делал тебе кофе.

– Поэтому мы с тобой передовики производства, а они – тунеядцы.

– И алкоголики.

– Бездельники!

– Асоциальные элементы.

– Люмпены! – Мы захихикали.

С Максом было легко. И я подумала: хорошо все-таки, что он больше не злится из-за лака для волос.

Отсмеявшись, он спросил у меня:

– Слушай, так неужели ты что-то нашла?

– Кое-что. Но здесь нужен мозговой штурм. Давай подождем остальных.

Как будто в ответ на мое предложение послышался скрежет ключа в замочной скважине.

Сначала я хотела потянуть время, чтобы насладиться триумфом и всеобщим вниманием в лучших традициях какого-нибудь Пуаро. Но когда мужики собрались, расселись и приготовились меня слушать, это желание ушло само собой.

Все набились в одну комнату, и стало тесно. Что удивительно – спиртным ни от кого из пришедших не пахло. Чаи они, что ли, в баре гоняли?

– Алиса, ты чего-нибудь нашла?

– Да. – Я вкратце изложила шифровальную систему Лаптева. Вытягивающиеся на протяжении моего монолога лица стали достойной компенсацией за труды.

– Обалдеть, – прокомментировал Алексей, и это были его первые слова за весь вечер.

– Шизофреничненько, – согласился Костя. – Алиса, мое восхищение. Так что ты нашла?

– Я просмотрела всю адресную книгу Саши. Между прочим, это было не так-то просто, там тысяча девятьсот восемьдесят три записи, а внимание надо обращать на все – даты рождения, адреса, имена, комментарии…

– Позвала бы нас. Может, мы не знаем системы, но с первичным отсевом могли помочь.

– Я сначала так и хотела сделать. Только побоялась, что меня поднимут на смех. – Я кинула выразительный взгляд в сторону Димы. – Или отправят домой, поблагодарив за «помощь следствию».

Ой, не стоило бы так откровенно нарываться. Но как удержаться от маленькой мести?

– Женщины не умеют работать в команде, я же говорил, – буркнул этот тип.

– Да-да, «баба на корабле» – это мы уже слышали, – оборвал его Костя. – Алиса, не тяни резину, что ты нашла?

Час от часу не легче. Оказывается, Дима невзлюбил меня не из-за оригинального подхода к расследованию и не из-за того, что я бывшая подозреваемая, а просто по факту наличия груди. Тяжелый случай.

– Реально подозрительных записей пять. Есть еще несколько шифровок, но их я разгадала – это пин-коды к карточкам и пароль от интернет-банкинга. А вот эти пять пока непонятно, к чему относятся.

Я вывела документ с результатами на экран и зачитала список:

– Василий Клоп, Многоуважаемый Антон Павлович, Б. Сумкин, Часовщик, Форточкин.

Пару минут они переваривали информацию.

– Нет, я так на слух не могу, – вскочил Макс. – Мне видеть надо.

– И мне.

– И мне.

Все столпились у моего монитора. Максим кликнул по иконке, отправив данные на печать. Принтер рядом с моим креслом закряхтел и выплюнул прямо в руки еще теплые листы бумаги.

– Ну, Клоп и правда подозрительный. А чем тебе Сумкин не угодил? Или Форточкин? – спросил Алексей после паузы.

– Б. Сумкин – здорово на Бильбо Сумкинса смахивает.

– Кого?

– Бильбо Сумкинс, он же Бильбо Бэггинс из «Властелина колец». Книжка такая. Еще кино такое есть, помните?

– Неубедительно, – бросил Дима.

– Ах, неубедительно! А как насчет того, что у Б. Сумкина нет телефона – только дата рождения и адрес? Адрес, кстати, мой собственный. Я вот поручиться могу: у меня никаких Б. Сумкиных не проживает.

Как только я это сказала, в памяти тут же всплыл огромный чемодан на колесиках и с кодовым замком, который нам с Лаптевым подарили мои родители на годовщину свадьбы. Использовался он, правда, всего два раза. Так и лежал в дальнем чулане моей квартиры, погребенный под грудой такой же ненужной утвари.

Надо же – а я думала, код от замка давно и бесповоротно потерян. И нет – вот он: двадцать восемь двенадцать восемьдесят два.

– Надо бы проверить, но, похоже, Сумкина вычеркиваем, – согласился Костя, когда я озвучила посетившую меня догадку. – Так, что дальше? Что не так с Часовщиком и Форточкиным?

– Форточкин – какая-то искусственная фамилия. И имени нет. А насчет Часовщика я сама не уверена. Просто как-то не в стиле Саши записать профессию человека и не записать хотя бы имя.

– А что скажешь насчет Антона Павловича?

– Не знаю… Это интуиция. Мне не нравится, что он «Многоуважаемый».

– Может, это фамилия такая?

– Может быть.

– Ладно, начнем с того, что проще всего проверить, – согласился Костя и набрал на мобильнике первый номер из списка. – Добрый вечер. Могу я поговорить с Василием?.. Василий? Василий Клоп? – Лицо у Кости вытянулось. Можно было наблюдать, как он бешено ищет способ элегантного отступления. – Прошу прощения за беспокойство, мне ваш телефон дал Александр Лаптев. Вам он знаком? По какому вопросу? Ну, вы ведь понимаете… Да. Да. Нет, я пока собираю информацию. Хорошо, извините за беспокойство.

– Уффф… – Он нажал отбой. – Не люблю экспромты. Это резчик по дереву, который выполнял для Лаптева заказы. Он больше не работает, просил не звонить.

– Значит, Клоп тоже отпадает. Извини.

– Да ладно. Ты правильно его на карандаш взяла – дал же бог человеку фамилию!

– Остаются Многоуважаемый, Форточкин и Часовщик.

– Ну-ка, ну-ка… – Дима наклонился над монитором. Потом хмыкнул, свернул окно и полез куда-то в хитросплетения лаптевских папок.

– Ты что делаешь?

– Тссс!

Минут пять он лазил в каких-то программах, что-то загружал, набирал. Потом начал смеяться:

– Есть! Эврика. Мужики, это пароль от ноутбука!

– Точно, – ухмыльнулся Макс. – Как мы сами не просекли?

– Может, расскажете, в чем прикол?

Мой жалобный голос растрогал Макса и Костю, и они хором принялись объяснять:

– Ну, Форточки…

– …они же Окна…

– …они же Виндоус…

– …так называют операционную систему от Майкрософт.

– Спасибо, поняла.

Позор! Они считают меня совсем блондинкой! А могла бы и сама догадаться. Не раз слышала презрительные фырки в сторону «форточек» от программистов на работе.

Парни продолжали медитировать над списком, сократившимся до двух пунктов.

– Проще всего взять и проверить. – Костя набрал на мобильнике телефон Антона Павловича. Подождал пару минут, потом развел руками: – Абонент не абонент! Ладно, попробуем Часовщика.

– Погоди. – Макс тоже схватился за телефон. – Есть одна идея, надо проверить.

Минут пять он дозванивался по разным номерам из своей записной книжки и просил какого-то лейтенанта Саменко. Наконец по одному из номеров ответили утвердительно, и парень радостно заорал в трубку:

– Привет, Леха! Как жизнь молодая?

Минут пять они трепались о каких-то своих делах. Остальные участники расследования, что странно, не проявляли признаков недовольства или нетерпения, словно междусобойчик, устроенный Максимом посреди расследования, был чем-то самим собой разумеющимся.

– Кстати, напомни погоняло фигуранта, который проходил по делу Мршанского? Ну да, того, который Николай Часовой. Угу, я так и думал. Слушай, у нас по ходу расследования выплыл мобильный номер. Предположительно принадлежит Часовому. Пробьешь? Да, диктую. Жду.

– Вот и все, – объявил Макс, нажав отбой. – Если память мне не изменяет, этот Часовщик – один из крупнейших в России скупщиков краденого антиквариата. Интересные знакомства были у покойного.

– У тебя тоже интересные знакомства, – съязвила я. – Откуда такая уверенность, что это не обычный часовщик или шифр?

– Мне кажется, я узнал номер. Эти три тройки на конце…

– Тоже коллекционируешь телефоны скупщиков краденого?

– Нет, он проходил по делу об убийстве Мршанского, когда я работал следователем. Вывернулся. Ловкий гаденыш.

– Ты работал следователем?!

Если бы Макс сообщил, что работал стриптизером, я бы и то меньше удивилась. Откуда? Когда успел? Он же мальчишка – дай бог двадцать пять стукнуло!

– Да, сначала помощником следователя, потом следователем. Год в ОВД, два года в прокуратуре.

– Поверить не могу!

– А что такого? – обиделся рыжий. – Я, между прочим, Юридическую академию закончил. Почти с отличием.

– А… – Задать очередной вопрос я не успела, мобильный бывшего следователя заиграл «Наша служба и опасна и трудна».

– Леха? Ну как? Отлично, я так и знал! Спасибо, с меня бутылка!

– Это он, – подтвердил Макс то, что мы и так уже поняли.

– Остается Антон Павлович, – резюмировал молчавший на протяжении почти всего вечера Алексей.

Кто как, а я совсем приуныла. Ну сколько шансов, что именно эта запись скрывает необходимую информацию? Может, ребята правы и «Многоуважаемый» действительно фамилия, как и «Клоп». Получается, моя работа и догадки были пустой тратой времени. И Дима, разумеется, вежливо попросит меня из расследования. Или невежливо, пинком под зад.

– Абонент по-прежнему не абонент.

– Может, навестим многоуважаемого? – предложил Костя. – Здесь вроде недалеко.

– Да близко совсем, пешком дойти можно.

– Поехали! Алиса, ты с нами?

– Обязательно.

* * *

Ехали мы, по моим ощущениям, минут пятнадцать, причем большую часть из этих пятнадцати минут стояли на светофорах и разворотах. Но вечно недовольный Дима буркнул что-то насчет того, что пешком вышло бы быстрее.

Припарковались, переехав железнодорожные рельсы, в районе какой-то страшненькой промзоны.

– По идее, нам сюда. – Костя кивнул на длинное белое здание. Скорее всего, в девичестве здание было заводским корпусом. Сейчас на обшарпанном фасаде красовалась новая блестящая табличка «Бизнес-центр».

Внутри оказалась лестница, уходящая круто вверх, и несколько табличек со стрелочками. Турагентство, кадровое агентство, веб-студия, полиграфическая компания, какое-то ООО «ТрейдАлкоСервис», китайские БАДы…

Мы поднялись на пролет выше, продолжая читать указатели, и тут…

– Ребята, – я хотела закричать, но получился хриплый полушепот, – смотрите!

Прямо перед моим носом красовалась вывеска «Ваш сейф – круглосуточная аренда автоматизированных камер хранения на срок от одного часа до одного года. 3-й этаж».

Я думала, они ломанутся вверх как стадо бизонов. Но парни только переглянулись, кивнули друг другу и продолжили подниматься в прежнем темпе.

Большая табличка на двери еще раз подтвердила: да, мы пришли куда нужно, здесь находится компания «Ваш сейф».

За дверью оказалось помещение, похожее на склад: высокие потолки, четыре ряда нумерованных железных шкафчиков различных размеров. Люминесцентные лампы под потолком работали через одну, поэтому в комнате было сумрачно. Может, из-за освещения, может, из-за общей атмосферы местечко производило угнетающее впечатление.

Сразу у входа стоял железный стол, за которым равнодушный мужчина в форме охранника смотрел боевичок на маленьком черно-белом телевизоре.

Нас он взглядом не удостоил.

– Извините, – обратилась я к нему.

Ноль внимания. Я повысила голос:

– Вы меня слышите?!

По-прежнему тишина.

Костя пихнул меня локтем в бок и просигналил бровями «сами справимся».

– Эй! – Эхо моего крика пошло гулять по коридорам между шкафами, и лишь тогда охранник соизволил чуть повернуть голову, чтобы лениво кивнуть на прикрепленную к стене табличку.

«Правила пользования автоматизированными камерами хранения», – прочитала я.

Действительно очень, очень автоматизированная система. Через терминал автоматической оплаты выбираешь размер необходимой ячейки и срок аренды. Оплачиваешь, получаешь номер сейфа и код доступа.

Там внизу еще был длинный договор-оферта, но его я читать не стала.

– Ну? – Это был Дима. Остальные мужики тоже зависли у «правил пользования».

– Чего – ну?

– Какие предположения насчет номера ячейки?

Я пробежалась взглядом по распечатке с данными «Антона Павловича»:

– Скорее всего, дата рождения – двадцать один. Или месяц – ноль пять. Или год – пятьдесят два.

Пятый сейф был здоровым – в такой можно при желании труп упаковать.

– Сомневаюсь, что это наш пациент, – высказал общее мнение Костя.

Двадцать первый оказался размером с коробку из-под обуви.

– Мне кажется, это не он. По рассказу Леськи, конверт был небольшой, какой смысл переплачивать за лишний объем?

В итоге самой подозрительной была признана пятьдесят вторая ячейка, похожая на узкий почтовый ящик. Семизначный кодовый замок надежно скрывал содержимое.

– Код – это телефонный номер? – полувопросительно, полуутвердительно сказал Дима.

– Скорее всего, да. Только последние семь цифр.

Он забрал у меня распечатку и начал набирать код. Я в очередной раз мысленно поразилась, как он что-то видит в темных очках, мне и без очков темновато.

Замок щелкнул, дверца открылась. Внутри лежал белый конверт.

Эпилог

– Я давно хотел видеть женщину в команде, – сказал Бекасов.

Мы с ним сидели на небольшой, уютной кухонке, располагавшейся между основным офисом и переговорной комнатой. Внешне взглянуть – идиллия. Почтенного возраста интеллигентный дедушка и молодая женщина беседуют за чашкой кофе.

Пожалуй, самое неформальное собеседование в моей жизни. Хотя… если считать за собеседование допрос в квартире Стаса, когда мы ждали полицию, то не самое. Всего лишь почетное второе место.

– Мужчины мыслят логически и действуют рационально. Обычно это им помогает… – Он усмехнулся. – Но, игнорируя интуицию, мы добровольно лишаем себя одного из инструментов. Довольно действенного, как показало твое расследование. Я с самого начала хотел собрать команду профессионалов, а профессионал не может быть универсальным. Специалист подобен флюсу.

– И теперь вам нужна профессиональная женщина, – фыркнула я.

– Что-то вроде того, дочка. Ты верно мыслишь. Мне нужен человек, который сможет действовать по наитию, совершать на первый взгляд нелогичные и безумные, но эффективные поступки. Профессиональный творец хаоса.

– Да уж, хаос – это по моей части.

– Ты еще и удачлива до неприличия. Тоже большой плюс.

– Не думала, что такие серьезные, взрослые люди верят в удачу.

– А как в нее не верить? Проживи мою жизнь, посмотри на то, что видел я, и ты научишься уважать чужую удачу.

Я только хмыкнула. Соглашаться не хотелось, а спорить со стариком…

Что-то подсказывало: бессмысленно с ним спорить. Особенно на абстрактно-философские темы.

– Итак, у тебя хорошо развита интуиция и ты удачлива. Кроме того, у тебя достаточно мягкий характер, чтобы суметь сработаться с моими ребятами, и достаточно независимый, чтобы не прогнуться под них. Эти плюсы искупают полную неопытность и скверную физическую подготовку.

– Скверную?! – Я оскорбилась.

– Фитнес-центр, милая, совсем не то же самое, что уроки рукопашного боя или умение стрелять.

– А оно мне надо? – ляпнула я, прежде чем успела подумать.

А вот если подумать, то умение драться могло бы меня здорово выручить на квартире у Стаса.

Бекасов отвечать на глупый вопрос не стал.

– Но главное – Пахомцев обещал взять тебя на работу, если не справится самостоятельно.

– Пахомцев – это Дима?

– Да, – хихикнул старик. – Теперь у него нет возможности отказаться.

– За что он женщин так не любит?

– Не то чтобы не любит, милая. Скорее, не уважает. В грош не ставит. И не обольщайся, если думаешь, что остальные к тебе относятся иначе. Пахомцев просто не считает нужным скрывать свое мнение. Поэтому с ним тебе будет проще всего.

Вот ведь черт! А казалось, что с Костей и Максимом сложились вполне дружеские отношения.

– Полгода назад я уже пытался нанять женщину. В отличие от тебя, у нее был интересный опыт работы судмедэкспертом, звание КМС по стрельбе и очень боевой характер. И что же…

– Что?

– Через два месяца Костя развел ее на секс, а через три сплавил Алексею. Будь с ним поаккуратнее. Костя Рыжков – мастер косвенных воздействий и манипуляций.

– А что стало с той девушкой?

Бекасов пожал плечами:

– Я не сторонник смешивания работы и личных отношений, о чем Оксану предупреждал, как предупреждаю сейчас тебя. Если вскрываются подобные интрижки, увольняю одного или обоих.

– Что-то не похоже, чтобы Костю уволили! – Мне стало обидно за незнакомую девчонку, которой попользовались и выкинули.

– Жизнь часто несправедлива. Рыжков – ценная часть команды, в которую Оксана так и не сумела влиться. Я рассказал историю, чтобы ты не питала иллюзий относительно коллектива, в котором придется работать. Забудь про программы адаптации новичков и прочие офисные примочки. Здесь тебе придется во всем разбираться самой. Мужики только рады будут подтолкнуть, если будешь падать.

– А с чего вы вообще решили, что я соглашусь? – Чем дальше, тем менее радужными представлялись перспективы.

Бекасов улыбнулся:

– А ты откажешься?

– Нет.

Не было бы семнадцати дней, на которые меня выкинули из расследования, семнадцати дней, когда я умирала с тоски, я бы, может, и отказалась. Вроде как от добра добра не ищут, у меня приличная и очень удобная (пятнадцать минут пешком от дома) работа, неплохие отношения с начальством, коллегами, налаженный быт…

Сейчас я знала: иногда всего этого недостаточно.

Элла правильно сказала: пора уже посеять немного хаоса в своей жизни, может, чего и прорастет.

– Раз не откажешься, тогда слушай. Они попробуют повесить на тебя секретарские обязанности: готовить кофе, копировать документы. Не соглашайся. У нас есть секретарь – Ольга, и это ее работа. Я собираюсь платить тебе отнюдь не за кофе и не по секретарской ставке.

– О’кей. А какие у меня будут меры воздействия на того же Диму, который, как я поняла, начальник, если он не будет давать мне нужной информации или ставить задач? Я ведь не могу каждый раз бегать к вам жаловаться!

– Правильно. Не можешь. У меня полно своих дел, я даже курирую проекты далеко не всегда, привыкай быть самостоятельной. Выкручивайся как-нибудь: собирай информацию, действуй, будь на шаг впереди. Считай это своим испытательным сроком. – Он рассмеялся, глядя на мою вытянутую физиономию. – Ну, ну, не переживай. На следующей неделе будет информация по новому делу. Там специфическая ситуация, и я позабочусь, чтобы тебя снабдили обязанностями поинтереснее кофе.

– Странно. Я всегда думала, что детективные агентства занимаются всякой скукотой вроде слежки за неверными мужьями или охраны офисов.

– Ну, в целом ты правильно думала. Просто мы не обычное агентство. Так, теперь по поводу денег.

Он назвал сумму. Цифра впечатляла. Очень-очень впечатляла, если честно.

Я вот не могу сказать, что меня когда-либо обижали по деньгам в тех местах, где я работала. Но то, что предлагал Бекасов, раза в полтора превышало предложения самых щедрых работодателей.

– Плюс возможны премии по итогам конкретных дел.

– Неплохо. – Не знаю, получилось ли совладать с мимикой, но голосом я себя точно не выдала.

– Считай это надбавками за риск и вредность коллег. Только помни, что обмениваться информацией, кто сколько зарабатывает, у нас категорически не рекомендуется.

– Как везде.

– Значит, договорились. Приступаешь завтра, подъезжай к десяти утра.

– Подождите, я же еще со старой работы не уволилась!

– Ладно, тогда подъезжай к одиннадцати.

Я открыла было рот, чтобы объяснить старику, что у нас на работе так дела не делаются. Надо писать заявление, выслушивать уговоры и увещевания начальства, потом ждать, когда компания найдет замену, вводить новичка в курс дела. Очень неплохо еще бы доделать те проекты, которые ты уже ведешь. И конечно же, прощальный тортик с коллегами.

Достаточно глянуть на благодушное лицо Бекасова, чтобы понять: его все эти соображения совершенно не волнуют. Может, даже наоборот – он таким образом эксперименты ставит: справлюсь я или не справлюсь.

– Ладно, поняла.

– Вот это тоже ценная черта – понятливость. – Добрая улыбка, морщинки-лучики. Только взгляд остался прежним – внимательным и цепким. – Что же, если вопросов больше нет…

– Есть!

– Спрашивай. – Это прозвучало как военное «Вольно!».

– Скажите, а что теперь будет с картиной?

Этот вопрос действительно не на шутку волновал меня. Никогда не любила Рерихов, ну не мое это просто. Однако «Белый лотос» очень хотелось увидеть вживую.

И не только потому, что он считается одной из лучших работ Рериха.

– Владелец уже объявил о своем намерении передать картину в дар Международному центру Рерихов. Довольно разумно с его стороны, сложностей с легализацией такого «наследства» слишком много. К слову, он очень сокрушался, что шедевр его прадеда «Утро на завалинке» будет безвозвратно уничтожен.

Я обрадовалась. Несмотря на очевидную законность притязаний американца, как-то неприятно было думать, что из-за меня «Белый лотос» уедет за рубеж.

«Утро на завалинке», к слову сказать, мне понравилось. Пусть даже я успела полюбоваться на него вчера всего пару минут, которые прошли между извлечением картины из сейфа и упаковкой.

Картина Закрутова была отнюдь не плохой. То есть она была ученической, местами слабоватой, но очень экспрессивной. При внешней пасторальности изображенного из нее лезла жгучая обида. Обида придавала чертам мужичка, свиньи, домика карикатурные черты. На фоне академически выписанного пейзажа эта карикатурность особенно цепляла.

Ранних работ Данилы я не видела. Наверное, если Рерих его прилюдно выпорол, то было за что. Но подозреваю, что, продолжи Закрутов писать после этой выволочки, мог бы стать настоящим художником.

– Еще что-нибудь?

– Ну, тут вы вряд ли ответите. Просто… я все думаю: почему «Многоуважаемый Антон Павлович» означал сейфовую ячейку. Какая связь?

Бекасов погрозил пальцем:

– Эх, молодежь! Родной классики не помним. А как же бессмертный «многоуважаемый шкаф» Антона Павловича Чехова?

* * *

Отец позвонил, когда я выруливала с парковки.

– Здравствуй, па. – Неприятно, но заслуженно кольнула совесть. За последние три недели он трижды звонил с просьбой заехать как-нибудь в гости, а я отделывалась пустыми обещаниями.

Последний раз был во вторник, тогда я клятвенно пообещала, что приеду в воскресенье. Надо ехать. Эх, а я так рассчитывала заняться разработкой плана дальнейших действий… Особенно беспокоил вопрос культурного увольнения с нынешней работы.

Совесть не остановилась на достигнутом и напомнила о данном профессору Сметане обещании. А я даже не открыла его монографию – позор!

– Ну как ты, доченька? Едешь?

– Да, сейчас выезжаю. Буду минут через сорок.

Интересно, родители что-то подозревают о бурных событиях, происходящих в моей жизни? Или просто соскучились?

Хорошо, что день был воскресный, без пробок доехала за полчаса.

Стоило войти, как отец взял меня в оборот. Даже разуться толком не дал.

– Дорогая Алиса. К сожалению, на Восьмое марта с тобой обошлись несправедливо.

– Правда? – удивилась я. – Кто, когда?

– В отличие от сестры и матери, ты так и не получила подарка.

– Нет, нет! Я помню – вы мне подарили чудесное платье, – холодея от ужасного предчувствия, запротестовала я.

– А ты его даже ни разу не надела… – Голос отца трагически дрогнул и взлетел на пол-октавы. – Мы не могли смириться с этой несправедливостью.

– Па, да все в порядке! Не надо мне ничего. Отличный праздник был.

– Мы обыскали все магазины и нашли тебе новый подарок, – провозгласил братишка и распахнул дверь гостиной.

Я была готова к чему угодно. Но только не к этому.

– О неееет!

Платье лежало на диване. Оно было нежно-розовым, и по нему ползали задорные салатовые гусеницы.

Content

Алина Лис
К черту моральные принципы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Эпилог