Кабинет-министр Артемий Волынский

Из энциклопедического словаря

Изд. Брокгауза и Ефрона

т. XIII. СПб., 1892 г.

олынский (Артемий Петрович) — государственный деятель в царствование имп. Анны Иоанновны. Личность В. уже давно стал привлекать внимание историков, биографов и даже романистов. Писатели конца XVIII в. и начала XIX (напр., Рылеев) считали его политическим гением и мучеником-патриотом; но с появлением новых материалов по истории первой половины XVIII ст. установилась и новая точка зрения на В. Представителем её выступил в 1860 г. в «Отечественных Записках» И.И. Шашкин; но желание развенчать В. увлекло его, он впал в противоположную крайность. 16 лет спустя появилась новая биография В. профессора Д.А. Корсакова, которая может считаться руководящим трудом. В. происходил из древнего рода. Отец его, Пётр Артемьевич, был при царе Феодоре Алексеевиче стряпчим, а затем стольником, судьёй московского Судного приказа, воеводой в Казани. Обыкновенно полагают, что А.П. родился в 1689 г. Своим воспитанием В. был обязан семье С.А. Салтыкова. Он много читал, был «мастер писать», имел довольно значительную библиотеку. В 1704 г. В. был зачислен солдатом в драгунский полк. В 1711 г. был уже ротмистром и снискал расположение царя. Состоя при Шафирове во время Прутского похода, он в 1712 г. разделяет с ним плен в Константинополе, а в следующем году посылается в качестве курьера к Петру с мирным трактатом, заключённым в Адрианополе. Через два года Пётр отправил В. в Персию, «в характере посланника». Его миссия имела две цели: всестороннее изучение Персии и приобретение торговых привилегий для русских купцов. Оба поручения В. выполнил успешно (1718) и был произведён в генерал-адъютанты (последних было тогда всего только 6), а в следующем году назначен губернатором во вновь учреждённую Астраханскую губернию. Здесь он скоро успел ввести и некоторый порядок в администрации, поправить отношения с калмыками, поднять экономическую жизнь края и сделать немало приготовлений к предстоявшему Персидскому походу. В 1722 В. женился на двоюродной сестре Петра В. Александре Львовне Нарышкиной. Предпринятый в этом году поход в Персию окончился неудачно. Враги В. объясняли это поражение Петру ложными будто бы сведениями, доставленными В., и кстати указали на его взяточничество. Царь жестоко наказал В. своей дубинкой и уже не доверял ему по-прежнему. В 1723 г. у него была отнята «полная мочь», предоставлена одна только деятельность административная, и от участия в войне с Персией он был совсем устранён. Екатерина I назначила В. губернатором в Казань и главным начальником над калмыками. В последние дни царствования Екатерины I В., по проискам главным образом Ягужинского, был отстранён от той и другой должностей. При Петре II, благодаря сближению с Долгорукими, Черкасскими и др., в 1728 г. ему снова удалось получить пост губернатора в Казани, где он и пробыл до конца 1730 г. Страсть его к наживе и необузданный нрав, не терпящий противоречий, в Казани достигли своего апогея, несмотря на заступничество его «милостивцев» Салтыкова и Черкасского, вызывает учреждение над ним со стороны правительства «инквизиции». Отставленный от должности, он получает в ноябре 1730 г. новое назначение в Персию, а в конце следующего года (1731), оставшись выжидать в Москве вскрытия Волги, определяется вместо Персии воинским инспектором под нач. Миниха. Политические взгляды В. высказаны были в первый раз в «Записке», составленной (1730) сторонниками самодержавия, но поправленной его рукою. Он не сочувствовал замыслам верховников, но был ревностным защитником интересов шляхетства. Заискивая перед всесильными тогда иноземцами Минихом, Левенвольдом и самим Бироном, В. сходится, однако, и с их тайными противниками: Еропкиным, Хрущовым и Татищевым, ведёт беседы о политическом положении Русского государства и много строит планов об исправлении внутренних государственных дел. В 1733 г. В. состоял начальником отряда армии, осаждавшей Данциг; в 1736 г. он был назначен обер-егермейстером. В 1737 г. В. был послан вторым (первым был Шафиров) министром на конгресс в Немирове для переговоров о заключении мира с Турцией. По возвращении в Петербург он был назначен 3 февраля 1738 г. кабинет-министром. В его лице Бирон рассчитывал иметь опору против Остермана. В. быстро привёл в систему дела кабинета, расширил его состав более частым созывом «генеральных собраний», на которые приглашались сенаторы, президенты коллегий и другие сановники; подчинил контролю кабинета коллегии военную, адмиралтейскую и иностранную, до того действовавшие самостоятельно. В 1739 г. он был единственным докладчиком у императрицы по делам кабинета. Вскоре, однако, главному его противнику Остерману удалось вызвать против Волынского неудовольствие императрицы. Хотя ему удалось устройством шуточной свадьбы кн. Голицына с калмычкой Бужениновой (которая исторически верно описана Лажечниковым в «Ледяном доме») на время вернуть себе расположение Анны Иоанновны, но доведённое до её сведения дело об избиении Тредьяковского и слухи о бунтовских речах Волынского окончательно решили его участь. Остерман и Бирон представили императрице свои донесения и требовали суда над В.; императрица не согласилась на это. Тогда Бирон, считавший себя оскорблённым со стороны В. за избиение Тредьяковского, совершенное в его «покоях», и за поношение им действий Бирона, прибегнул к последнему средству: «Либо мне быть, либо ему», — заявил он Анне Иоанновне. В первых числах апреля 1740 года Волынскому было запрещено являться ко двору; 12 апреля, вследствие доложенного императрице дела 1737 года о 500 рублях казённых денег, взятых из конюшенной канцелярии дворецким В. Василием Кубанцем «на партикулярные нужды» его господина, последовал домашний арест, и через три дня приступила к следствию комиссия, составленная из семи лиц. Первоначально В. вёл себя храбро, желая показать уверенность, что всё дело окончится благополучно, но потом упал духом и повинился во взяточничестве и утайке казённых денег. Комиссия искала и ждала новых обвинений, и из них самое большее внимание обратила на доносы Василия Кубанца. Кубанец указывал на речи В. о «напрасном гневе» императрицы и вреде иноземного правительства, на его намерения подвергнуть всё изменению и лишить жизни Бирона и Остермана. Допрошенные, также по доносу Кубанца, «конфиденты» В. подтвердили во многом эти показания. Важным материалом для обвинения послужили затем бумаги и книги В., рассмотренные Ушаковым и Неплюевым. Между его бумагами, состоявшими из проектов и рассуждений, напр., «о гражданстве», «о дружбе человеческой», «о приключающихся вредах особе государя и обще всему государству», самое большое значение имел его «генеральный проект» об улучшении в государственном управлении, писанный им по собственному побуждению, и другой, уже с ведома государыни, проект о поправлении государственных дел. Правление в Российской империи должно быть, по мнению В., монархическое с широким участием шляхетства как первенствующего сословия в государстве. Следующей правительственной инстанцией после монарха должен быть Сенат с тем значением, какое он имел при Петре В.; затем идёт нижнее правительство из представителей низшего и среднего шляхетства. Сословия: духовное, городское и крестьянское — получали, по проекту В., значительные привилегии и права. От всех требовалась грамотность, а от духовенства и шляхетства более широкая образованность, рассадниками которой должны были служить предполагаемые В. академии и университет. Много предлагалось реформ для улучшения правосудия, финансов, торговли и т.д. При дальнейшем допросе В. (с 18 апреля уже в Тайной канцелярии) его называли клятвопреступником, приписывая ему намерение произвести переворот в государстве. Под пыткой Хрущов, Еропкин и Соймонов прямо указывали желание В. самому занять российский престол после кончины Анны Иоанновны. Но В. и под ударами кнута в застенке отвергал это обвинение и всячески старался выгородить Елизавету Петровну, во имя которой будто бы, по новым обвинениям, он хотел произвести переворот. Не сознался В. в изменнических намерениях и после второй пытки. Тогда по приказу императрицы дальнейшее розыскание было прекращено и 19 июня назначено для суда над В. и его «конфидентами» генеральное собрание, которое постановило: 1) Волынского, яко начинателя всего того злого дела, живого посадить на кол, вырезав у него предварительно язык; 2) его конфидентов — четвертовать и затем отсечь им головы; 3) имения конфисковать и 4) двух дочерей В. и сына сослать в вечную ссылку. 23 июня этот приговор был представлен императрице, и последняя смягчила его, указав головы В., Еропкина и Хрущова отсечь, а остальных «конфидентов» по наказании сослать, что и было исполнено 27 июня 1740 г. Возвращённые из ссылки на другой год после казни, дети В., с разрешения императрицы Елизаветы Петровны, поставили памятник на могиле своего отца, похороненного вместе с Хрущовым и Еропкиным близ ворот церковной ограды Сампсониевского храма (на Выборгской стороне). В 1886 г. по почину М.И. Семевского на пожертвования частных лиц был воздвигнут на могиле Волынского, Еропкина и Хрущова новый памятник.

Внукам моим — Кириллу, Ольге,

Егору Чирковым — посвящаю.

Автор

Он красноречиво говорил — ему вырезали

язык. Он логично и ясно писал — ему отсекли

правую руку. Он много думал о нуждах

Отечества — ему отрубили голову...

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

ыехали из Москвы уже под вечер. Хоть и недалеко было до Измайлова, а надлежало успеть не только приготовиться к завтрашней охоте, но ещё и выспаться, чтобы встать спозаранку.

Артемий Волынский, малый под семнадцать лет, ехал в крытой рогожей повозке. Во все щели возка задувало, ветер то и дело трепал кудри роскошной каштановой шевелюры, выбивавшейся из-под порыжелой лисьей шапки, а старенький кафтан на вате плохо согревал молодое и сильное тело.

Он едва выпросился у племянника кравчего Салтыкова, в доме которого жил с малых лет, поучаствовать в этой знатной охоте. Он давно и хорошо скакал на лошадях, умел скоро и споро зарядить кремнёвое ружьё — пороховую пищаль и страстно мечтал попасть на настоящую охоту, чтобы испробовать свои силы, ищущие применения. Но воспитатель Артемия — Василий Фёдорович Салтыков, знатный боярин, родственник и тёзка дяди своего Салтыкова Василия Фёдоровича, родного брата царицы Прасковьи, больше держал его как записного грамотея: Артемий много и хорошо писал, обогнав в учёбе сына Салтыкова, и давно помогал воспитателю составлять необходимые грамотки.

Царица Прасковья наладилась в Петербург на постоянное житьё, как приказал ей Пётр, собиравший в своём Парадизе всю семью. Не хотелось царице расставаться с насиженным и уютным Измайловом, да ничего не поделаешь: приходилось слушаться во всём своего великого деверя.

Артемий прослышал о прощальной охоте от детей Василия Фёдоровича и туманно намекнул, что и он бы не прочь поучаствовать...

Василий Фёдорович сумрачно взглянул на бедного родственника, вымахавшего к своим семнадцати годам в рослого и сильного юношу, хотел было выругаться, но вспомнил, как не раз одалживал[1] его Артемий в переписке с царём, с царицей Прасковьей, как придумывал такие обороты в грамотках, что и в ум бы не пришло воспитателю, и хмуро кивнул, но предупредил, чтобы не совался не в своё дело, а смирно стоял бы там, где укажут, а паче всего слушался его советов и выговоров. Артемий радостно вспыхнул и сумбурно заверил названного отца в своей искренней готовности во всём следовать наказам и словам человека, давно заменившего ему отца.

Артемий происходил из знатной и хорошей семьи, но с детства остался одиноким сиротой: отец его, бывший и губернатором в Казани, и московским надворным судьёй, умер, едва исполнилось Артемию четыре года, а матери своей он и вовсе не помнил: она скончалась в родах...

В чужой семье хоть и привечали его, а всё же жилось ему несладко. Вокруг Василия Фёдоровича было страсть как много таких вот родственников, как Артемий. Огромное поместье в Москве боярина Салтыкова, близкого родственника царицы Прасковьи, вмещало целую ораву бедных и малых родственников, и хоть и нагружал их племянник брата царицы Прасковьи работой, да только не все и не вдруг становились ему надобны по таким интимным делам, как писание грамоток. Артемий понимал, что ему, несмотря на знатность и старинный род, придётся самому пробивать себе дорогу, учился прилежно, хватал на лету осколки знаний, подносимых детям Василия Фёдоровича, и уже давно обогнал их в письме и чтении.

Словом, ехал Артемий на царскую охоту и радовался тому, что наконец-то побывает в настоящем лесу да увидит настоящих волков, зайцев и кабанов, а сподобится, так может и живого лося подстрелить. Он заранее видел всю картину будущей охоты: и красные флажки загонщиков, и снежные тропы в густой чаще, и мелкие путаные следы зайцев, и пушистый рыжий хвост лисы. Он так ушёл в эти отрадные мечтания, что и не заметил, как промелькнули эти семь вёрст от Москвы до Измайлова и сытые упряжки коней замерли перед царским дворцом.

Сжимая в руках единственное отцовское наследство — стародавнюю кремнёвую пищаль, Артемий выскочил из возка и сразу потерялся в шумной разноголосой толпе челядинцев и дворни царицы Прасковьи.

Злобствовали посаженные на цепь лохматые псы, вприпрыжку прискакивали шуты и карлицы, степенно и важно подходили к коням конюшие и доезжачие, распрягали возки и колымаги, отводили лошадей на царские корма в просторные конюшни, оскальзывались на яблоках, оставленных дюжими битюгами, разнаряженные гости царицы, кричали, нисколько не стесняясь присутствия высокопоставленных гостей, конюхи, мелькали дворовые девки, внося в низенькие хоромины хрусткие с мороза перины и подушки, пышно взбитые одеяла и весь припас, нужный для укладывания гостей в просторных покоях.

Выглядывая своего воспитателя и патрона Василия Фёдоровича, Артемий не сразу сообразил, что надобно войти на высокое крыльцо и прошествовать среди придворных и челядинцев царицы. Многообразие и шум двора заставляли его с любопытством и страхом оглядываться по сторонам, отскакивать от криков «посторонись» перед горами подушек и перин, вполне закрывавших бежавшую девку, натыкаться на карл, строящих гримасы, и карлиц, юродивых и нищих калек, мечтающих поживиться приношением приезжих гостей.

Однако он наконец разобрался в этой сутолоке, кинулся вслед своему дородному патрону и опекуну, увидев его нежно обнимающимся с высоким боярином, важно вышедшим на крыльцо в толстом кафтане и высокой собольей шапке по стародавнему обычаю.

— Здоров ли, тёзка? — весело кинул племяннику Василий Фёдорович Салтыков, троекратно целуясь с ним.

— Вашими молитвами, дядюшка, — униженно кланялся племянник, и Артемий тут же понял, что дядюшка и племянник не столь уж пылают друг к другу родственной привязанностью.

И фигура его воспитателя и опекуна померкла вдруг в глазах семнадцатилетнего увальня, испытывающего столь давнее уважение и преданность к Василию Фёдоровичу Салтыкову. Знать, и над ним есть кто-то, кому и он, его важный опекун, вынужден кланяться...

Забыв обо всех своих челядинцах, Василий Фёдорович устремился за дядей-тёзкой в хоромы, пригибаясь под низкими притолоками дверей.

Артемий остался на дворе. Он не знал, то ли податься за своим воспитателем, то ли осторожно спросить у кого-нибудь из разноголосой толпы, куда же деваться ему с его тяжеленным ружьём, уже начинавшим оттягивать руки.

Но к нему подскочил важный лакей в щегольской ливрее и в сапогах, смазанных дёгтем так, что за версту от него разило, и крикнул в самое лицо:

— Хоромы отведены в первом ярусе, направо!..

И Артемий отправился искать первый ярус и отведённые ему хоромы.

Раза два-три стукнулся он лбом о притолоки, пока не научился перед каждой дубовой, обитой резными железными ковами дверью склонять голову. Бродил и бродил из хоромины в хоромину, пока не увидел лакея-воспитателя, притулившегося на соломенном матрасе посреди низенькой палаты.

— И вам, батюшка, тут место, — проговорил лакей, и Артемию пришлось удовольствоваться местом рядом с ним тоже на матрасе, брошенном прямо на голый пол.

Палата была проходная, бродили и проносились тут дворовые и собаки, нагло расхаживали здоровенные коты, подняв хвосты трубой, и Артемий долго не мог уснуть, вскидывая глаза на каждого проходящего и отгоняя от себя котов, норовивших забраться к нему на спину, а то и под самый нос.

— Ничего, боярин, — несколько раз повторил лакей, мигом укрылся своим кафтаном и мирно захрапел. Сон сморил и Артемия...

Проснулся он оттого, что кто-то с силой тянул из его рук старинную пищаль, в обнимку с которой Артемий улёгся спать. Взгляд его сразу упёрся в куцее безбородое лицо карлы-калмыка с седой всклокоченной кучей волос над безносым, только с двумя дырочками широким тёмным лицом.

Артемий рванул ружьё из рук карлы, ногой пнул его в живот, и тот, отлетев в сторону, свалился на лежащих людей и плаксиво захныкал. Синий огонёк лампады под старыми тёмными ликами в углу едва освещал палату, переполненную спящими вповалку людьми, и Артемий, сразу зверея, вскочил на ноги и уже хотел было кинуться на карлу, как тот испуганно прошамкал почти беззубым широким ртом:

— Велено разбудить, а ты, боярин, сразу в драку...

Артемий остыл и уже дружелюбно спросил карлу:

— Кто повелел и отчего?

— А уж охота, — раздражённо буркнул карла и поплёлся через открытую дверь в соседнюю хоромину, где тоже вповалку спали люди.

Всё ещё держа в руках тяжеленную пищаль, Артемий пробрался через тела распростёртых во сне людей, прошёл через одну, другую маленькую дверь и едва не заблудился в лабиринте низких тёмных хором, освещаемых лишь синими неяркими огоньками лампад.

Но чуть шевельнулся спёртый воздух, слегка поколебал пламя лампад, и Артемий решил идти навстречу этому дуновению. Чутьё не обмануло его, и скоро он выбрался на высокое крыльцо и попал в обширный, ещё почти пустой двор, где уже суетились челядинцы, готовясь к охоте.

Морозный воздух сразу прогнал сон, полная луна открыла перед Артемием огромное пространство царского двора-поместья, и он спустился по ступенькам на чистый, только ночью выпавший снег.

Пригоршня снега и вовсе сдула с его лица последние остатки сна, и он пошёл по направлению к конюшням, где уже виднелся свет факелов, слышалось ржание и негромкие окрики конюхов.

Было ещё совсем рано, но кое-кто из охотников вышел во двор, как и Артемий, чтобы заранее достать себе лошадь для охоты. Поговорив с конюхами, Артемий выбрал себе караковую лошадку, которая сразу понравилась ему и своим смиренным видом, и ласковым ржанием, и небогатой сбруей, уже надетой на неё.

Рядом с этой лошадкой конюхи снаряжали рослого гнедого коня, убирая его богатой упряжью с серебряными стременами и волной страусовых перьев над головой.

— Красавец, — подошёл к конюху Артемий.

— Да уж, наша царевна любит хороших лошадей, — согласился тот, продолжая своё дело.

— Царевна?

— Госпожа Аннушка, царёва дочка, — охотно откликнулся конюх.

В этот ранний час ему хотелось поговорить, и Артемий продолжал выспрашивать о царевне. При дворе ему ещё не приходилось бывать, и он представлял себе царицу и царевен существами не из здешнего мира.

— Пойди, боярин, — напутствовал его седой конюх, — подкрепись перед охотой. Это только собак кормить не велено, а ты, чай...

Едва Артемий услышал про еду, как сразу в желудке, пустом со вчерашнего вечера, заурчало.

Он едва нашёл низенькую огромную залу, где уже расставлено было для охотников нехитрое угощение — меды, квасы, расстегаи, жирные кулебяки, куски свиного и говяжьего мяса, орехи, брага. За столом уже сидели с полсотни охотников и вовсю уплетали царское угощение. Артемий присел сбоку и тоже принялся за еду. Он оглядывал длинный, накрытый клетчатой скатертью стол и нигде не видел ни одного знакомого лица: спали ещё, верно, и опекун его, и сыновья — одногодки Артемия.

Он снова вышел в уже заполненный народом обширный двор и кинулся к своей караковой лошадке — боялся, что кто-нибудь приглядит его смирную животину, и тогда придётся в царских конюшнях снова выбирать себе лошадь.

Артемий вывел своего скакуна во двор, одним махом взобрался в седло и гордо оглядывал суматоху, царящую во время сборов.

Из низенькой собачни егеря выводили борзых на сворках[2], хлестали арапниками по худым выгнутым спинам, чтобы не грызлись без времени; во дворе стояли осёдланные лошади, ожидая седоков, а к высокому крыльцу подъехала тяжёлая колымага, запряжённая шестериком, вся в серебре и богатом уборе, и скоро на крыльцо выплыла и сама царица Прасковья. Артемий едва разглядел её лицо, полное, белое, ухоженное, под высокой шапкой из соболя, и всю её фигуру, закутанную в меха. Она величественно спустилась с крыльца, поддерживаемая слугами, и долго усаживалась в колымагу. Прыгнули к ней две её дочери — Катерина и Прасковья, тоже закутанные так, что лиц почти не было видно.

Наконец подвели к крыльцу и гнедого коня, которого приметил в конюшне Артемий. Стремительно взлетела в седло средняя дочь Прасковьи, Анна, — высокая, сильная и даже в меховом наряде стройная. «Ишь ты, — мелькнуло в голове Артемия, — сразу видать, охотница...»

И во всё время охоты он старался если и не быть поблизости от царственной всадницы, то хотя бы не выпускать её из виду. Ему нравилось и как сидела она в седле, словно влитая, укрыв своей бархатной накидкой даже круп коня, и как скакала, ни разу не прибегая к арапнику, и не двигалась в седле, только пригибалась под ветками опушённых инеем деревьев. «Лихо», — думалось Артемию.

И сам он тоже старался не отстать от царевны, держался в седле весело и спокойно — недаром его уже записали в драгунский полк. Удерживал рядом с собой тяжёлую пищаль. Он и не заметил, было ли у царевны Анны с собой ружьё на седле, как вдруг увидел, что она на всём скаку прицелилась и пальнула в высоко взмывшую ворону. Комок окровавленных перьев свалился прямо к его ногам. Он круто остановил свою караковую лошадку и едва собрался поднять добычу, как послышался глубокий сильный голос:

— Сам подстрели, сам и подбери...

Он поднял голову и увидел совсем близко от себя Анну, гордо и торжественно восседающую на своём рослом гнедом коне.

— Я так не смогу, — ответил он спроста.

— А что, хорошо стреляю? — насмешливо спросил тот же сильный низкий голос.

Он всмотрелся в её смуглое, со следами рябин, разгорячённое лицо и восхищённо произнёс:

— Не то слово! Не всякий так сумеет, да на скаку, да по такой мишени...

— То-то, — удовлетворённо сказала Анна, — я ещё и не так могу!

— Такого стрелка поискать, — опять восторженно проговорил Артемий и смутился: пошлый комплимент, но от всего сердца...

— А ты где стоишь? — спросила она своим сильным, слегка грубоватым голосом.

— Определили на опушке, под тем дубом, — махнул он рукой в сторону высокого, покрытого инеем, словно опушённого мехом, дерева.

— А ты айда со мной, — махнула и она рукой.

— Не велено, — улыбнулся он. — Охота — дисциплина надобна...

— Дисциплина, — передразнила она его. — Я велю, разве мало?

— Подчиняюсь старшему по службе, — рассмеялся он и перебросил пищаль с руки на руку.

— Что ж, служишь, что ли? — опять посерьёзнела она.

— А то! Скоро вот в поход. В драгунский записан, впредь солдат буду, коли не наживу чинов...

— Ладно, — засмеялась она таким низким грудным голосом, что он похолодел. — Служи да чинов наживай, неволить не стану...

Она туго натянула поводья, вздыбила коня и, повернувшись, поскакала прочь, опять, как и раньше, сидя в седле будто влитая: казалось, конь и она составляют одно целое.

— Век бы тобой любовался! — вдруг крикнул он.

И поперхнулся. Что, если услышит, что, если кто-нибудь рядом? Царская дочь, а он такое... Но она не услышала. Скакала прочь, поднимая за собой целое облако пушистой снежной пыли.

Он всё смотрел ей вслед. Девчонка ведь, лет четырнадцать, не более, а вот поди ж ты — всколыхнула его сердце так, что не удержался да такое крикнул...

Весь день он больше не видел её, но и стоя на опушке под своим определённым ему дубом, и выскакивая перед мелькавшим комочком зайца, и замирая сердцем перед диким кабаном, несущимся прямо на него, Артемий всё не забывал её серьёзные яркие карие глаза, её ладную посадку на коне, её дерзкую пальбу по воронам и крохотный окровавленный комок прямо перед ним, у ног его караковой кобылки. И так хорошо и ладно было на его душе, что и пасмурный морозный день стал солнечным и светлым, и вековые деревья, опушённые инеем, были будто старые великаны, смягчённые и подсвеченные отблесками от снега, сверкавшего на неярком солнце.

Он последним подъехал к огромной лесной поляне, где расположились на отдых и обед охотники. Сутолока и кутерьма придали ей невообразимый вид. Красно-кровавые ковры, постеленные у большого шатра с царским гербом, наваленные прямо на снег пуховики, прикрытые сияющими полосами бархата, большой стол, сооружённый на снегу из досок и накрытый клетчатыми скатертями, — всё это сообщало лесной поляне странный неземной оттенок.

В громадных креслах сидели перед столом на снегу царица Прасковья, закутанная во множество шуб и пуховых платков, царевны Катерина и Прасковья. Артемий только кинул взгляд на царевен и поразился несходству их с Анной. Та, стройная, высокая, смуглая, оживлённо-весёлая, но неулыбчивая, с раскрасневшимися от мороза щеками и ярким сизо-красным ртом, едва накрытая собольей шапочкой и меховой накидкой, то бродила среди охотников, то подходила к огромному костру, на котором поворачивался на вертеле большой лось, подстреленный ею, то мелькала среди стройных берёзок, то окликала какую-либо собаку и поглаживала её по острой морде.

Катерина и Прасковья сиднем сидели возле матери, а кресло Анны пустовало. Катерина, пятнадцатилетняя хохотушка, бойко переговаривалась с придворными и заливалась резким, пронзительным смехом, а Параша всё морщилась от холода, дула на посиневшие пальцы, вытаскивая их из больших меховых рукавиц, и капризно поглядывала на мать.

Царица Прасковья была задумчива. Она любила этот разноголосый, словно цыганский табор, стан, любила шум и беготню вокруг себя, сутолоку и деревенскую суматоху и с тоской думала о том, что придётся поменять своё спокойное и такое раздольное житьё в Измайлове на болотистый и смрадный Петербург. И хотелось бы остаться в Измайлове, жить не бедствуя, да нельзя. Уж если царь Пётр считает её в числе своей семьи, значит, надо покориться, ехать со всем своим табором на край земли, в немилые топкие места, показаться в любимом Петру Парадизе со всем своим семейством. А семейство у неё немалое, и больше всего тревожит её, что дочери уже подросли, пора им замуж, и Пётр обещал пристроить племянниц по-хорошему. Вот и эта охота — последнее удовольствие, что выпало ей на долю в родимом Измайлове, и когда ещё придётся так повеселиться — Бог знает. И она приказывала деревенским девкам петь песни, а дуркам[3] и карлицам плясать, ходить на голове и потешать её выдумками и своими грубыми шутками...

Артемий пристроился сбоку царского стола, разложенного на снегу, тихонько отламывал кусок ячменного хлеба, запивал квасом, резал ножом от дымящегося бока лося, а глаза его неотрывно следили за Анной. Как непохожа она на своих сестёр! Не напрасно, видать, говорят по углам, что родила её Прасковья не от мужа, слабоумного и печального Ивана, может быть, и вообще неспособного к приумножению своего семейства, а от большого и сильного боярина Юшкова, которого приставила приглядывать за царской жёнкой ещё глубокомудрая царевна Софья, лелеявшая надежду получить от этой четы наследника мужского пола, да и сделать укорот Нарышкиным, от коих и пошёл Пётр, вдвоём с Иваном ставший на престоле десятилетним отроком.

Но Прасковья приносила одних дочерей, две из них умерли, едва народившись на свет, и царевна Софья с горечью видела, как все её надежды убегают с каждыми родами Прасковьи.

Не было в роду наследника царского — не стало и надежды у Милославских завладеть троном...

Впрочем, было это и быльём поросло. Артемий не доверял досужим разговорам, хоть и вслушивался краем уха. Юшков так Юшков. Он видел его — мужик дюжий, и всеми ухватками, и внешностью Анна напоминала его, но наследница законного царя не могла и помыслить, чтобы упрекнуть мать в супружеской неверности. Да и кто доискался бы, даже если бы возникла у кого в голове такая нелепая мысль?

Но Анна взволновала сердце семнадцатилетнего парня, и мысли о ней не покидали его головы. Вон она идёт, мелькает среди стволов берёзок, сама стройная и статная, как берёзка, а уж высока не в пример своим сёстрам — те выросли кривобоконькими да маленькими, а Катерина и вовсе косит голубым глазом. Анна же здорова и дюжа и в свои четырнадцать лет уже готовая невеста.

Ах, если бы... Но он и подумать не мог, чтобы стать женихом такой девушки. Мало того, что вырос в чужой семье, так ещё и покойный батюшка не оставил ему поместий да деревень, где работали бы на него рабы-крепостные. Всю жизнь был честнейшим человеком, а на Руси прожить честностью неспособно — того и гляди пойдёшь по миру.

Но Артемий не выдержал. Пированье шло своим порядком — кубок за кубком осушались гостями-охотниками, и разноголосый шум ясно давал понять, что никому уже ни до кого не было дела. Перед царицей Прасковьей показывали свои непристойные шутки дураки и карлы. Две карлицы колотили друг друга из-за толстого неповоротливого карлы, который тут же непристойно потряхивал мошной при расставленных в стороны ногах. Карлицы переворачивались через головы, являя голые зады под длинными юбками, — и царица Прасковья хохотала; тузили друг дружку махонькими кулачками — и царица Прасковья подначивала их, заставляя изощряться в бесстыдстве и драке.

Артемий подвинулся к краю ковра, на котором сидел, потихоньку поднялся и, убедившись, что никто не обращает на него никакого внимания, побрёл в лес, где среди берёзок и сосен, елей и могучих дубов одиноко бродила Анна.

Он увидел её под разлапистой елью, запорошенной снегом.

Анна встала под нависшие лапы, качнула ветку, и снежный поток обрушился на неё. Вмиг сделалась она снежной бабой, облепило её со всех сторон. Смеясь, Анна скинула с головы соболью шапку, встряхнула головой, и дивные густые волосы покрыли её до самых колен.

Артемий так и ахнул. Сколь же густы, сколь же прекрасны были волосы Анны, шелковистый поток их, словно плащ, окутал всю девушку.

— Ну и коса, — негромко произнёс он.

Анна будто одумалась. Двумя руками, бросив на снег соболью шапку, она собрала свои роскошные волосы в большой узел, заколола их костяной гребёнкой и снова упрятала под шапку.

— Что, хороша? — также негромко спросила она, стыдясь поднять на Артемия глаза.

Считалось издавна на Руси, что негоже девушке показывать волосы кому бы то ни было, а тут молодой парень...

— Красивая ты, — тихо сказал Артемий.

— Да уж красавица, только не всем нравится, — всё также негромко произнесла Анна.

— Как кому, а мне нравится, — тихонько проговорил и он.

Гудело где-то в отдалении пированье, слышался разноголосый шум и пьяное оранье, а тут была тишина, только изредка осыпался снег с больших елей да покрикивала большая сойка.

— Тихо тут как, — сказал Артемий.

Он всё ещё стоял поодаль, боясь приблизиться, показаться назойливым. Странная робость овладела им.

— А ты кто таков будешь? — наконец спросила Анна.

— Волынский, Артемий, — ответил он. — Прости, если обидел...

— Чем же это ты обидел меня? — искренне удивилась она. — Вовсе даже и нет...

— Ты так скакала, век не забуду, — вдруг горячо произнёс он.

Она смешалась, на щёки её, смуглые и изрытые рябинками, набежала краска стыда.

— Пойдём к столу, — строго сказала она, — негоже, если хватятся. Меня и то уж матушка ругмя ругает за всякую отлучку. А мне с ней да с сёстрами скучно, — вдруг горько проговорила она. — Всё бы им ссориться да браниться, а ласкового слова и не услышишь никогда...

Она побрела по снегу к весёлой поляне, и Артемий, всё ещё скованный непривычной робостью, шагал за ней. Ноги её, в высоких козловых сапожках, утопали в пушистом снегу едва не по колено, и он вдруг предложил:

— Понести тебя? Ишь, утопаешь ножками в снегу-то...

Она оглянулась на него и застеснялась.

— Ничего мне не надо... — И бросилась бежать.

Он остановился, глядя ей вслед. Она бежала, а казалось, плыла по рыхлому снегу, подол её меховой накидки волочился по сугробам.

Запыхавшаяся, раскрасневшаяся прибежала Анна к столу, накинулась на еду, выпила полную кружку пенной браги, и только тогда перестало её обдавать жаркой волной, а сердце успокоилось и больше не колотилось как бешеное. Она сидела в своём высоком кресле среди снега и засыпанных елей, берёз и сосен и видела перед собой только горячие глубокие карие глаза Артемия, его красные губы, полные и красиво очерченные, его круглые щёки, закрасневшие от мороза и ветра, и его сильные руки.

Артемий ещё побродил по лесу, постоял под елью, с которой осыпала снег Анна, вспоминая волнистую пену её тёмных волос, и сладко покачивал головой.

Кто же это говорил ему, что царевна Анна из всех царевен самая некрасивая? И будто лицом темна, и глаза мелконькие, и лицо всё изъедено оспой?

Стояла перед его мысленным взором красавица царевна с копной густых чёрных волос, словно плащ укрывавших её всю, и блестела карим глазом, и улыбалась небольшим ртом, полным жемчужно-белых зубов, и метко стреляла из тяжеленной пищали прямо в пролетающую ворону, и скакала на гнедом жеребце, заметая свой след пушистой снежной пылью...

Так кто это сказал, что царевна Анна некрасива? Да таких красавиц поискать — днём с огнём не сыщешь...

Ах, как жаль, что кончается этот славный охотничий денёк, ах, как обидно, что не увидит он царевну Анну хоть издали, хоть в щёлочку, что уезжает она вместе с матерью и сёстрами в далёкий Питер-град, в любимый Парадиз царя Петра, какая жалость, что не услышит он больше её глубокого низкого сильного голоса...

Царевна Анна засела у него в голове, и с этих пор, едва видел он какую-нибудь девушку, всё казалось ему, что это она, царевна Анна, что это ему, Артемию, улыбается она приветно, что это ему отвечает своим грудным голосом, слегка нараспев. И казалось ему, что нет на свете девушки лучше, краше царевны Анны. И ругательски ругал себя: нашёл в кого влюбиться, в ту, с которой даже посидеть рядом не сможешь, с которой перекинуться словом негде, с которой и увидеться больше никогда не придётся...

Царевна Анна в суматохе последних сборов, в сутолоке предотъездных дней зажималась в тёмный угол своей низенькой спальной палаты и горько бранила себя: зачем отказалась, когда он предложил понести её? Что ж такого, если по глубокому снегу несёт человек царевну, чтобы ножки не простудила, чтобы козловые сапожки не намокли? И что тут такого, почему застыдилась, зачем убежала от стыда и страха, что увидят люди? Да какое ей дело до людей, до шепотков и наговоров, если можно было прижаться к нему всем своим трепещущим телом, впиться губами в его горячие, чётко очерченные губы, если можно было тогда целовать завитки его каштановых волос, выбивающихся из-под порыжелой лисьей шапки, ощущать биение его сердца сквозь поношенный старый кафтан? Ах, почему не согласилась, зачем убежала? И снова и снова вспоминала она, как, оглянувшись, всмотрелась в одиноко стоящую под снежной елью фигуру крепкого, сильного, широкоплечего парня, от одного взгляда которого так взволновалось её сердце, а руки и ноги словно бы стали ватными и не слушались. Зачем рассудок помешал ей?

Она изнывала от желания вновь увидеть его, но боялась даже спросить, где он, кто он, каков он. Только одно слово о нём, и упредит её мать-царица, зашлёт в дальнюю даль, чтобы, не приведи Господь, не пошли слухи и сплетни про царёву дочку. Знала Анна, как жестока и сурова с людьми её мать, как донимает даже их, своих дочерей, попрёками да выговорами, как не даёт никуда отлучаться, а всё велит сидеть в этих тёмных низких палатах, да распускать гарус, да свивать шерсть в громадные клубки, да вышивать воздухи[4] для церквей...

Что и говорить, скучное житьё-бытьё у матери, может, хоть в Петербурге станет веселее. Царь Пётр велит всем девицам на выданье появляться на людях, надевать парчовые робы да старинные драгоценности, танцевать, говорить слова какие-то при иностранных послах и служилых людях, чтобы видели, что и царские дочки не чужды воспитания, могут и танцевать, и по-французски, и по-немецки болтать...

Но вспоминала Анна своего воспитателя и учителя, Иоганна Остермана, высокомерного природного немца, его долбящие уроки, тупые повторения заученных фраз, и отвращалась. Ну его, этого важного и осанистого, но до того уж глупого немца со всей его учёбой.

Простые вроде слова говорил Артемий, и говорил-то по-русски, не по-заморскому, а так врезались в память, что всё повторяла и повторяла их про себя. И таилась ото всех, никому ни слова не могла сказать — нет ни подружек у неё, ни старшей сестры, чтобы открыть душу, излить свои чувства. Тяжело молчать, всё скрывать да от всех прятаться, а знала: нельзя молвить ни о чём. Любой намёк сразу переиначат, перетолкуют, переврут. Старшая сестра Катюшка даже и не поймёт ничего — вся-то она простая и открытая, всем-то она улыбается, и хоть получает от матери за неуёмное кокетство со всеми, да за звонкий хохот по каждому пустяку, да за неистребимую жажду всё новых и новых нарядов, а всё ей нипочём. Может, за то и любит мать-царица Катюшку-свет больше всех, что не поддаётся уговорам вести себя, как подобает царевне? Анна слушается мать во всём, все её слова принимает близко к сердцу и частенько плачет горькими слезами от колючих слов да громких пощёчин, но заслужить любовь матушки никак не может. Видит косые взгляды матери, слышит колкие и грубые слова, старается изо всех сил, а мать никогда не погладит её по голове, как Катюшку, никогда не пожалеет даже взглядом, как Парашу, младшенькую. Что ж, нелюбима она, Анна, в семье, худшие наряды — ей, самые невзрачные уборы — ей, самые худые слова — ей...

И замыкалась в себе Анна, и угрюмела, и слова ласкового никому не могла сказать — не до того ей было.

Но с любопытством думала: запомнил ли Артемий эту незначащую встречу на охоте, вспоминает ли о ней, говорит ли в душе такие слова, какие стыдно и вымолвить и какие предназначала ему она? Вряд ли, сама отвратила от себя, со стыдом и страхом отказалась от его ласковых услуг и опять ругала себя, что не посмела согласиться понести себя по снегу. Так и видела его одинокую фигуру под густой, опушённой снегом елью...

Артемий вспоминал свою встречу с царевной, но запрещал себе даже думать о ней. Слишком уж большая неровня, чтобы мечтать о царевне. Кто он для неё? Сирота, хоть и не безродный, приживальщик в доме Салтыковых, хоть и не слышит упрёков в дармоедстве, старается услужить всем, кому надобно, грамотки пишет исправно. Но скоро придётся и ему тянуть солдатскую лямку, наступит и его срок, драгунский полк уже ждёт его. И больше думалось о том, как будет проходить его служба, под чьим началом да какие тяготы выпадут на его долю...

Задумчив и молчалив стал Артемий с той встречи в заснеженном лесу, а тоже не поверял свои думы никому, был одинок в шумной и суетливой салтыковской семье, старался поменьше попадаться на глаза самому Василию Фёдоровичу, издали и смиренно кланялся жене его, дородной и важной боярыне, с детьми Салтыковых умел сохранять мир и лад, хоть и понимал, что одно сознание, что сирота и нахлебник, заставляло и их смотреть на него как на дармоеда и насмехаться над ним, не имевшим ни защиты, ни опоры.

Скоро, скоро придёт и его срок служить, и он заранее готовился к государевой службе. Идти в полк надо было во всём своём, подобрать и лошадь, и снаряжение, даже пищаль старинную с собой взять. Хлопоты и сборы тоже одолевали Артемия. Но помогли Салтыковы: хоть с упрёками и солёными словами, но справили ему новый солдатский кафтан, драгунские сапоги, а уж лошадь выделили такую, о какой он и не мечтал, — гнедого коня, сильного и ловкого, да покрыли ковровым седлом, правда, бедненькие и не сильно исправные были и стремена, и сбруя...

Он тоже готовился к отъезду и всё реже и реже вспоминал ту, что так ловко плыла по белизне леса, подметая длинным подолом снег. Всплывали в его глазах её высоконькая фигура, девчоночье ещё лицо в тугих рябинках, смуглый румянец на круглых щеках, блестящие карие глаза с тёмными ресницами и каскад волос. «Хороша Маша, да не наша», — вздыхал он.

Но когда услышал, что поезд царицы Прасковьи отправляется в путь, что обоз её готов к длительному походу в Петербург, не выдержал, побежал к Китай-городу, долго стоял под кремлёвской стеной у мшистых мазанок, едва прикрытых дёрном и берестой, и дождался, когда мелькнула перед ним длинная царская карета, а в слюдяном окошке туманным пятном сверкнуло лицо Анны.

Он поднял руку, сдёрнув с головы порыжелую лисью шапку, склонился в низком поклоне и даже не увидел, как покраснело лицо Анны, как и она прижала руку к губам, и только снежная пыль из-под копыт лошадей обдала его пушистым налётом...

Что заставило Анну сесть перед окошком, да ещё тем самым, за которым промелькнул Артемий, она и сама не могла понять, но, увидев его через тусклое крохотное слюдяное окошечко, разволновалась, раскраснелась, боязливо оглянулась на мать и сестёр и бросилась на мягкие пуховики кареты, чтобы скрыть и своё волнение, и разрумянившееся лицо. Но никто ничего не заметил. Царица Прасковья всё ворчала на Катюшку, перецеловавшую всех оставшихся, и долго говорила ей о хороших и скромных манерах. Параша, младшая, сидела в углу с завязанной щекой — как всегда, от волнения у неё разболелись зубы — и тихонько стонала. Анна была сама по себе и долго потом вспоминала каштановые завитки волос, поднятую в последнем привете руку и голову, склонённую в низком поклоне, словно в прощании с ней, Анной.

Они расстались на десятки лет...

Глава вторая

Царь Пётр к 1706 году так укрепился на болотистых и мшистых берегах Невы, что задумал и столицу перевести на север. Отсюда открывался путь в Балтийское море, Пётр твёрдой ногой становился на Балтийском побережье, а закрепиться на нём следовало так, чтобы новая столица могла потягаться со столицами северных государств, издавна обладающих правом выхода в открытое море. Завоевание всего бассейна Невы началось ещё победой фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева над корпусом шведского генерала Шлиппенбаха при Эрестфере, позже русские солдаты полностью истребили его войска при Гуммельгофе. Природные исконно русские земли, занятые многие десятки лет шведами, были присоединены к России, а уж взятие крепости Нотебург, по-русски Орешка, «зело крепкого», но удачно разгрызенного, и вовсе придало уверенности Петру. Не было у Петра флота своего на Неве, да он ловко вышел из этого положения: приказал посуху перетащить от Белого моря два фрегата к городу Повенцу на Онежском озере. Дивился народ странной царёвой затее, но рубил лес на пути, впрягался в ярмо перед фрегатами и через недолгий срок по «государевой дороге» доставил-таки их к Онежскому озеру. Двести с лишком вёрст тяжеленные суда двигались на людских да лошадиных силах, и вовремя попали на Неву к театру военных действий. Изумились шведы, увидев прочные военные корабли вместо тысяч галер да лодок и с тех пор лишь отсиживались в хорошо укреплённых крепостях, не решаясь встретиться с коварным северным соседом в открытом морском бою.

Однако немало пришлось положить Петру русских голов, пролить русской крови, прежде чем крохотная чухонская деревушка на берегах низменной болотистой реки стала для него Парадизом — раем. Отстроил Пётр себе неказистый домишко, поставил на росшую рядом берёзу икону Пресвятой Матери Богородицы, отмечая по ней уровень наводнений. Специально для своей многочисленной родни приказал построить дома — дворцы не дворцы, а хорошие хоромы с низкими ещё потолками и не слишком просторными залами да анфиладами проходных палат, наказав и ближним своим людям строиться на Неве. И повелел всем знатным людям, имеющим отношение к государевой службе, перебираться в Санкт-Петербург. А вслед за ними и всей государевой родне приказано было переезжать из насиженной Москвы в новую столицу.

Великий вой и плач стоял на Москве. Знали о чухонской деревушке одно: земля там не родит ничего, болота да комары окружают со всех сторон, леса хилые, малорослые, наводнения сметают наскоро построенные дома и хоромы, ниоткуда пропитания нету. Гиблое место, да ослушаться государя — последнее дело. Зашлёт в глухие места подалее Петербурга, а то и вовсе снесёт голову. А что царь не терпит противоречия, знали уже давно все в государстве. Жёсткая и жестокая рука Петра сумела уже покорить строптивых.

И потащились из Москвы в неведомый горький край обозы. Тянули до последнего, страшились неизвестности да чужбины, а делать нечего — кнут и виселица ждали непокорившихся...

Поднялась в путь-дорогу и царёва родня. И первой отправилась в чужие края царица Прасковья, вдова царя Ивана, со своими тремя дочерьми. Кормилась от царёвых рук с малолетками и спешила засвидетельствовать ему своё почтение и покорность.

Вслед за ней поднялась и царица Марфа Матвеевна, вдова царя Фёдора. Она всё ещё считалась старшей в родне Петра. Родовитая боярыня из знатного и почтенного клана Апраксиных, выдана она была молоденькой девушкой за царя Фёдора, болезненного, но умного и образованного человека, много сделавшего для просвещения и укрепления Руси.

Пять сыновей и шестеро дочерей были родными царю Петру по отцу. Все они происходили от отца Петра — Алексея Тишайшего и первой его жены из рода Милославских — Марии Ильиничны. Но странное дело, дочери все отличались крепостью и статью, а все пятеро сыновей рождались хилыми и болезненными. Трое царевичей умерли ещё при жизни Алексея, а двое — Фёдор и Иван — получили такую плохую наследственность, что с трудом могли ходить. Младший, Иван, страдал ещё и умственной неполноценностью, и если бы не деятельная и властолюбивая старшая сестра его Софья, так и умер бы бездетным и больным.

А вот Фёдор, тоже слабый и болезненный, был достаточно образован, знал польский и латынь, переводил даже церковные псалмы с латыни на русский, а стихи его, может быть, были на Руси первыми опытами российского стихосложения. Однако цинга вывалила все его зубы без всякой боли, голова облысела с самого детства, а ноги, срамно искривлённые, почти не могли двигаться. Он с трудом вставал, опираясь на палку, и потому большую часть своей жизни провёл во дворце, не отлучаясь даже на богомолья.

Но Фёдор стойко преодолевал свою болезнь. В последние годы своего правления, после смерти отца, Алексея Тишайшего, отменил членовредительство как вид уголовного наказания, и с тех пор не секли на Руси руки и ноги за ничтожный проступок. Начали в его время формироваться полки нового строя, обучаясь на западный манер, и Петру оставалось только довести его начинание до успешного конца. Даже петровская табель о рангах стала лишь продолжением задумок Фёдора, осуществлением его набросков и намерений. Фёдор разработал даже проект учреждения Академии, да не успел приступить к его выполнению. При нём же началась и стрижка боярских длинных бород и волос, а польские кунтуши и сабли вошли в моду. Так что Пётр не был первым в своём стремлении улучшить даже внешний вид бояр...

В первый раз Фёдор женился случайно: увидел среди красивых девушек дочку думного дьяка Заборовского, Агафью Семёновну Грушецкую, и пожелал сделать её своей женой. Но царица, молодая и красивая, ровно через год после свадьбы умерла при родах, не оставив потомства. Наследник нужен был государству, и через полгода Фёдора женили на Марфе Матвеевне Апраксиной. Молодая жена была красивой и статной родовитой боярыней, да не пришлось ей принести потомства престолу: через два месяца после свадьбы Фёдор скончался.

Марфа Матвеевна была нрава тихого и домовитого и страшно боялась Петра — родича лишь по замужеству. Жила тихо, не заводила себе молодых прислужников и покорялась всему, что задумывал Пётр.

А стала она жить смиренно после случая с одним из своих юных пажей, случившегося вскоре после смерти Фёдора. Приблизила к себе молоденького пажа Юрлова, но вся её близость с ним только и ограничивалась смешными разговорами да льстивыми словами: умел Юрлов развеселить всегда ходившую в трауре царскую вдову.

Пётр не забывал молодую и красивую вдову и звал её на все ассамблеи, которые устраивал ещё в Немецкой слободе. Однажды пригласил он в гости к голландскому купцу Гоппу Марфу Матвеевну, чтобы отвлечь её от грустных дум да вывести в свет из насиженного терема.

Сопровождал Марфу Матвеевну и Юрлов. Паж был прелестен и любезен, знал все танцы, был вертляв и ублажал сердце молодой вдовы льстивыми словами. С ним не так скучно было на царских ассамблеях, где юные девушки и родовитые жёны сидели молча, словно набрав в рот воды, и не только не отваживались танцевать, но даже и головы повернуть не смели.

Ужин, как полагается, был отменный. После ужина начались танцы. Пётр спросил мёду. Но у купца Гоппа такого русского напитка не водилось, и Пётр удовольствовался анисовкой. Поднесли царю, да не в том кубке, из которого он всегда пил анисовку и который возил с собой. Пётр удивился. Он любил свой кубок, серебряный, с особой крышечкой, весь изукрашенный чудесно вырезанными фигурами. А Пётр все свои вещи ценил и берёг.

Царь лишь бросил взгляд, и приближённые поняли, что быть беде. Бросились искать кубок — вроде ставили его на стол купеческий, ан нигде его не оказалось. Голландский купец был в отчаянии: как же, в его доме случилась такая пропажа.

Но Пётр понял, что это дело не рук купца или его челяди. Он приказал запереть ворота, никого не выпускать со двора, и сам повёл допросы. Не стеснялся расспрашивать даже прислугу.

Слуги купцовы сказали, что во двор никто не выходил, только паж Юрлов приглядел за каретой Марфы Матвеевны. Пётр самолично вышел во двор, обшарил карету невестки и в одном из тёмных углов обнаружил свой чудесный кубок. Он торжественно внёс его в дом, выпил свою анисовку и холодно бросил Марфе Матвеевне:

— Утром пришлёшь мне своего пажа Юрлова...

Красная от стыда и смущения, приехала Марфа Матвеевна в свой дворец и призвала к себе Юрлова.

— Прости, Христа ради, государыня, — повалился ей в ноги бойкий паж. — Не вели казнить, вели помиловать. Бес попутал, хотел из царского жбана анисовки испробовать...

Она молча ударила его в лицо ногой, истоптала всю его спину. Мало того, что крал из её сундуков — не досчитывалась много ценного, но всегда выворачивался, выходил сухим из воды, — так ещё и на царский кубок позарился. Однако потом опомнилась, запричитала, помня все его ласковые и льстивые слова:

— Что ж ты наделал, треклятый! Засечёт тебя государь и навечно запишет в солдаты аль, того хуже, в матросы по воде бегать...

Истоптанный Юрлов целовал царёвой вдове ножки, слёзно каялся, униженно просил милости, и вдова сжалилась:

— Быть мне из-за тебя, холопа-вора, ославленною, но душу твою не дам загубить...

Сунула ему несколько червонцев и приказала:

— Не ценил ты царской милости, теперь спасай свой живот, как сам знаешь... — И велела со двора бежать.

На другой день послала сказать Петру, что паж Юрлов сбежал и сыскать его нигде не могли...

Царский выговор Марфа Матвеевна помнила до конца дней своих и с тех пор боялась Петра пуще огня. Ни к каким шептунам не приставала, держалась подальше от завистников и опальников, чтобы, не дай бог, не узнал хоть слова нескромного царь, такой скорый на расправу даже с ближними родичами.

Поведением своим заслужила благоволение Петра, и он хоть и держался с тех пор с Марфой Матвеевной холодно, но не забывал приглашать на ассамблеи и даже на житьё в Петербург позвал как члена своей царской фамилии.

Марфа Матвеевна долго тужила о лукавом своём паже Юрлове. Мельком прослышала, что забежал он далеко, а потом постригся в вологодский монастырь под именем Льва. А уж далее по церковному чину выслужился до епископа, начал церковные дела в Воронеже да на беду завёл ссору с губернатором, которому тоже хотелось пригреть текущие рекой церковные денежки.

Уже много после этот вороватый епископ отказался принести присягу Анне при её восхождении на престол, отговорившись неимением указа от святейшего Синода. Тут и подловил его губернатор, донёс в Сенат, и кнут настиг бывшего пажа. Его лишили сана и сослали в самый отдалённый Никоновский монастырь, славившийся своими строгими порядками и самой страшной монастырской тюрьмой.

Елизавета, восходя на престол, вспомнила о вороватом епископе, велела вернуть ему сан и епархию, но Юрлов, помня свою первую вину, не захотел снова быть епископом и спокойно прожил до самой смерти в Знаменском монастыре в Москве...

Двор Марфы Матвеевны поредел. Пётр строго следил, чтоб лишних людей возле себя не имела, и казна ей выдавалась самая скромная: только и хватало на вдовьи уборы и содержание крохотной свиты. Но Марфа Матвеевна не жаловалась — понимала, что лукавый царедворец способен опозорить царицу, и взгляда пристального на молодых пажей и служителей не бросала, хоть и одиноко и скучно ей было в широкой вдовьей постели...

Совсем по-иному относился Пётр к другой своей невестке — вдове царя Ивана.

Мало того, что выдали её замуж за убогого и слабоумного брата Петра — Ивана, так ещё и осталась она вдовой с тремя дочками-малолетками, и надо было ей не только содержать свой двор, но ещё и за дочерями приглядывать, кормить-поить их, воспитывать, а потом и думать, как пристроить.

На них Пётр имел свой взгляд: ему, политику, было интересно породниться с европейскими дворами, а дочки Прасковьи вполне годились для этого. Так раньше было — русские цари женились на своих, природных боярышнях, молодых да красивых, чтобы потомство было знатное и крепкое. А теперь Пётр вышел на арену европейскую, и родственные связи с герцогами да королями нужны ему были позарез, чтобы сплотить дружбу с западными монархами. И Пётр не жалел денег для Прасковьи и её дочерей, хотя для себя и своих домашних был скуповат.

Если «у комнаты великия государыни царицы Марфы Матвеевны считалось 9 стоялых, 21 подъёмных, итого 30 лошадей, и на корм им по окладу отпускалось 330 четей овса, 75 мерных сена, 275 возов без чети соломы ржаной», столько же значилось и у тётки царя Татьяны Михайловны — сестры отца Петра — Алексея Михайловича, только вместо 330 четей овса отпускалось всего 304, то «у великия государыни Прасковьи Фёдоровны 24 стоялых, 56 подъёмных, итого 80 лошадей, а на корм им отпускалось стоялым в год, а подъёмным на 7 месяцев 880 четей овса, 200 копен мерных сена, а на подстилку 732 воза соломы ржаной...»

А денег Прасковье Фёдоровне отпускалось из государевой казны и того больше. Марфа Матвеевна была одинока, на комнату ей давалось в год 2000 рублей, а Прасковье выделялось в три раза больше: три царевны требовали и больших расходов. Даже служителям и нижним чинам села Измайлова, где бытовала Прасковья, выдавались деньги из казны наравне со служителями царского подворья в Преображенском.

Посему царица Прасковья жила, не стесняя себя экономией. Но поверх царского содержания, выдаваемого из Большого приказа, получала она ещё и огромные доходы со своих вотчин деньгами и запасами. А вотчины эти были в разных волостях Новгородского, Псковского и Копорского уездов, да ещё и в Ставропольской сотне. А всего во владении её было около 2500 крестьянских и посадских дворов. Богатейшая боярыня была царица Прасковья, однако не стеснялась выпрашивать у царя Петра ещё и ещё денег на поддержание своего обихода.

Кормились от двора и другие царские родственницы — сёстры от первого брака Алексея Михайловича, сёстры от второго его брака, и ни о ком из них не забывал Пётр, хоть и урезал расходы на царскую семью из года в год. Да и то сказать, одних певчих у Прасковьи Фёдоровны на службе состояло двенадцать человек, да двенадцать же у Татьяны Михайловны, да двенадцать у Евдокии Алексеевны с сёстрами, да у Натальи Алексеевны тоже двенадцать. А всего певчим «отпускалось в год более 800 четвертей с осьминою и с четвериком и половиною четверика ржи и в том же количестве овса...»

Так что расходов по царской великой семье у Петра было столько, что он лишь за голову хватался: где взять денег на свои многочисленные походы и войны? И урезал расходы цариц и царевен сколько мог, но и понимал, что его родственники не должны терпеть нужду.

Основав Петербург, Пётр приказал всей своей многочисленной родне, всем знатным людям Москвы, всем чиновничьим приказам перебираться в крохотный немецко-чухонский городок, чтобы они всегда были у него под рукой, чтобы тратилось меньше и чтобы Пётр мог видеть всех во всякое время, когда бывал в столице. Москву он терпеть не мог, а уж после Стрелецкого бунта и вовсе возненавидел Московский Кремль. А теперь, по взятии Нарвы и Дерпта можно было не опасаться за берега Невы. Шведы ныне предпочитали отсиживаться в своих крепостях, перестали искать сражений в открытом поле.

В мыслях видел Пётр свой городок на Неве нарядным и красивым, распланированным по всем современным меркам, с широкими улицами и проспектами, и не обращал внимания ни на комаров, ни на топкую грязь, ни на частые лихие набеги морской волны, вызывавшие буйные наводнения, ни на лихорадку и скудость природы. Для него всего важнее была столица, обращённая лицом к морю.

Но родственницам царя страшно было пускаться в путь к чухонской деревушке, вот и плыл над Москвой великий плач и вой, причитания и рыдания.

Проклинали в душе родственницы затейку царя, да ослушаться не смели, ехали с кривыми улыбочками на лицах, даже среди своих не смея проявить возмущение и гнев.

Никто из них не смел теперь и слова сказать против метрессы[5] царя, ставшей всесильной, — Марты Скавронской. Видели её нечасто, всегда рядом с Петром, ложно улыбались, но подносили грамотки с поздравлениями по случаю дня рождения, заискивали, зная, что ни в какой просьбе царь ей не откажет. А потом плевались, презрительно оглядывались на её нелёгкий путь жизни. Шепотком говорили, что даже в доме пастора Глюка, где воспитывалась с раннего детства, интересовалась Марта лишь мужчинами, принесла в дом пастора дочку, рождённую неизвестно от кого. Слава богу, прибрал Господь девочку, а пастор Глюк озаботился выдать Марту замуж за драгунского шведского унтер-офицера. Но при осаде русскими Мариенбурга унтер пропал бесследно, а Марта досталась солдатам в качестве военного трофея. Русский унтер-офицер подарил её старику фельдмаршалу Шереметеву, и она ублажала сластолюбца, пока не увидел её Александр Данилович Меншиков и не увёл у старика разбитную молодку, пристыдив. Числилась она в доме Меншикова портомойкой, тут и свиделся с ней Пётр, определил в число своих метресс, которых постоянно возил за собой. Постепенно она стала единственной метрессой царя, а к пятому году уже родила Петру двух мальчиков — Петра и Павла, умерших в раннем детстве. И теперь она сопровождала Петра во всех его бесконечных поездках и походах, хоть и была постоянно беременна: за всё время связи с царём родила Марта одиннадцать детей, в живых же остались только две девочки — Анна и Елизавета.

Ныне перед ней склоняли голову самые знатные...

Шли в Петербург обозы, растягиваясь на многие вёрсты и дочиста подбирая всё, что можно, словно саранча. Тянулись за кибитками, возками, дормезами и каретами простые телеги со скарбом, укладками, сундуками, тряслись в продуваемых насквозь одноколках дворовые люди, а позади тащились целые гурты скота, начисто слизывая едва проступавшую по обочинам траву.

В роскошной колымаге ехали в новую столицу и царские дочери с матерью — царицей Прасковьей. Экипаж был как нельзя лучше приспособлен для грязных ухабистых дорог, в нём можно было вольготно расположиться на мягких пуховиках, а маленькая жаровня в углу обогревала закрытое со всех сторон пространство кареты. Только крохотные слюдяные окошки, вшитые в простёганное нутро, позволяли видеть как будто сквозь мглистый туман проплывавшие мимо бедные деревеньки со скособоченными, потемневшими от времени избами под соломенными крышами, поросшими бурьяном, да стройные стайки берёз и сосен, выбегавших из гущи леса на самые обочины.

Анна почти не смотрела по сторонам. Либо лежала в самом тёмном углу и мечтала, либо тяжело усаживалась возле матери и старалась, хоть взглядом, хоть тёплым словом смягчить боль её расставания с любимым измайловским поместьем.

Лёжа в углу кареты, Анна не переставала видеть перед собой высокого статного Артемия, его каштановые кудри и крепкие сильные руки. Краснела от этого и потихоньку плакала. Теперь уж не увидит она Артемия, теперь ей суждено горевать в болотистом Петербурге, бить комаров на полных плечах да ждать, пока батюшка-дядюшка царь Пётр выберет ей суженого. Ах, как хотелось ей, чтобы суженый этот был похож на Артемия — тогда она любила бы его без стыда, целовала без краски, предательски набегавшей на смуглые щёки.

Старшей сестре, кривобокой косоглазой Катерине, дорога давалась легко. Она то распахивала мягкую дверцу кареты и подолгу бездумно болтала и без умолку хохотала с сопровождавшими экипаж царицы конными придворными, бросая косящие взгляды, то бросалась плашмя на тёплое належанное место и вся изгибалась в сладкой истоме. Тяжело стонавшая и охавшая мать, царица Прасковья, поджимала губы и строго-угрюмо шептала:

— Потаскушка...

Но и угрюмый взгляд, и поджатые губы были более чем напускные. Прасковья любила свою старшенькую больше всех остальных дочерей, всё прощала Катюшке за её весёлость, ласковость, за развязность и легкомыслие. Катерина с любым находила общий язык, а взрывы её серебристого смеха заставляли и собеседников смеяться любому пустяку. И хоть она косила голубым своим глазом, а он всё равно сверкал живостью и задором.

Прасковья переводила взгляд на младшенькую, и печалилось её сердце: вот уж выдалась вся в законного мужа — царя Ивана. Вечно она стонет и охает, вечно у неё что-то болит. Вот и теперь болезненной гримасой искривляется её бледненькое тощенькое лицо, все зубы ноют от волнения и страха перед новым местом жительства.

Ах, как летела Прасковья тогда на встречу с царём, выбиравшим себе жену среди самых родовитых и знатных, красивых да пригожих девушек Московского царства! Мечтала, что выберет её, но даже в мечтах не представляла себе царя...

А был он слабоумный да болезненный, и при нём, как первом из царей, да при втором, Петре, состояла правительница Софья, их старшая сестра. Но видела Софья, что смышлёный и резвый Пётр скоро опередит в развитии своих младших братьев и сестёр и тогда туго придётся ей. Мечтала удержать в руках власть ещё долго и решила, по совету дружка своего милого Голицына, женить Ивана как можно скорее, пока не помер, да при наследнике его остаться правительницей. Будет у Ивана сын — будет наследник престола, а тогда можно и избавиться от Петра. При слабоумном отце да малолетке-сыне на много лет встанет у кормила Софья...

В великом запустении держала она мачеху — вторую жену отца Алексея Михайловича, Наталью Кирилловну Нарышкину, вместе с сыном. В Преображенское, где жили мать с сыном, отпускалось содержание, скудное до того, что молодая вдова-мачеха едва сводила концы с концами. И Софья люто ненавидела Наталью Кирилловну за то, что родила царю крепкого да рослого, смышлёного да сильного мальчишку-наследника. А Иван без посторонней помощи не мог и ложки ко рту поднести, сосал палец до пятнадцати лет и мог наделать под себя, не стесняясь ничьего присутствия. Что и говорить, слабоумный был Иван.

Но молодая жена могла понести от него, родить наследника. На этом и строился расчёт Софьи.

Свезли со всех концов царства в Москву самых красивых и родовитых девушек, разместили в спальных палатах по одной да и оставили ночевать, чтобы сонную мог присмотреть себе царь. Софья ходила с Иваном по палатам. Но Иван никакого интереса к спящим девушкам не проявлял и едва держался на тонких рахитичных ногах.

Одна, другая палата... Спят царёвы невесты, разметались во сне, видны все их прелести, но царю Ивану даже ходить по спальням не хочется: не соображает ничего.

В третьей палате Софья остановилась: все девушки хороши, что зря ноги бить! Так и стала Прасковья Салтыкова настоящей царской невестой, но зашлась от горя, когда увидела после свадьбы своего мужа-царя. И не радовало, что стала царицей, что пришлось сидеть на золотом троне, властвовать над людьми. Тянула Софья за руку Ивана, подводила к постели красавицы, но царь был равнодушен, то ковырял в носу, то сучил ногами, плашмя бросившись на пол.

И Софья решилась на крайнее средство. Приставила к царице постельничего, крепкого и высокого боярина Юшкова. И хоть редко посещал Иван свою жену — он жил в своей половине, она в своей, — но царица исправно приносила ему детей. Но к крайней горести Софьи, были это одни только девочки. Пять дочерей принесла Прасковья своему слабоумному мужу, три из них остались в живых...

Проникая в замыслы Софьи, и Наталья Кирилловна женила своего сына Петра семнадцати лет на Евдокии Лопухиной. И в первый же год Евдокия родила Петру первенца — Алексея.

Но Пётр заточил Софью в монастырь, и все её планы властвовать над Россией рухнули.

Заключил в монастырь царь и свою жену — Евдокию Лопухину: не люба ему стала пышная и дородная красавица, а вертлявая, бойкая Анна Моне и вовсе отвратила Петра от нелюбимой жены...

Первенствующий царь Иван умер в 1696 году, и осталась Прасковья с тремя малолетними дочерьми молодой вдовой, пышной и дородной, тоскующей и властной.

Родня у царицы была до того обширная, что редкий её день в Измайлове обходился без гостей. Род Салтыковых принадлежал к самым именитым и древнейшим фамилиям. Предок Салтыковых ещё в XIII веке прибыл в Новгород из Пруссии. В пятом колене стали от него происходить все знатные фамилии Морозовых, Чоглоковых, Шестовых, а уж в восьмом колене от Морозова-Салтыка потянулись и все Салтыковы. Многие из них были самыми доверенными лицами московских государей. Андрей Салтыков стал любимцем великого князя Василия Ивановича, всесильным оружничим, а брат его, Василий Салтыков, сражался против Константина Острогожского и освободил от него Опочку. Двое знатных Салтыковых погибли в походах московского князя против ливонцев, а двое возвысились при дворе Ивана Грозного. Племянник их стал окольничим и фаворитом Бориса Годунова. Борис Михайлович Салтыков занимал важные посты при царе Михаиле, а брат его, Михаил, числился кравчим, окольничим, но на самом деле был любимцем отца Петра — царя Алексея Михайловича. Михаил Салтыков возвысил и своих братьев: четверо их были боярами при дворе царя и занимали важные посты, подавали Тишайшему советы в Боярской думе.

Впрочем, были среди Салтыковых и изменники. Боярин Михаил Глебович, по прозванию Кривой, слыл самым активным сторонником польской партии во времена Смуты и примыкал к Лжедмитрию. После Смуты, опасаясь расправы, он уехал в Польшу, где любезно и щедро был принят ко двору короля Сигизмунда. Сын его, Фёдор Михайлович, оказался самым деятельным распространителем раскола — он выстроил монастырь близ Дорогобужа и сам стал монахом в нём под именем Сергия.

Брат его Пётр — дед царицы Прасковьи — завещал сыну Александру принять русское подданство при царе Алексее. Царь назначил отцу Прасковьи пост коменданта в Енисейске. Оттуда и призвала его ко двору Софья.

Были изменники в роду Салтыковых, но слишком многие положили головы за московского царя, да и ни в одной из боярских фамилий не копилось столько славных имён. Незадолго до свадьбы Прасковьи и царя Ивана Софья сделала Александра правителем и воеводою города Киева, возвела в сан боярина и переменила ему имя: в честь покойного государя Фёдора Александра нарекли его именем. Дважды женился тесть царя Ивана. Первый брак его дал ему сына Василия Фёдоровича и двух дочерей — Прасковью да Настасью. Второй женой стала Анна Михайловна Татищева, и Фёдор долго тягался с сыном своим Василием из-за обширных поместий, которые сначала отказал сыну, а потом потребовал возвратить. Его ублажили знатным местом при дворе, и он забыл о претензиях к сыну.

Шестеро Салтыковых были боярами при дворе царей Ивана и Петра, занимали разные доходные и важные посты. Пятнадцать членов этого клана владели обширными поместьями в России, которые превышали земельные наделы обоих царей.

Но это только прямые предки царицы. А сколько родственных связей было у неё! Сестра Настасья вышла замуж за знаменитого при Петре князя-кесаря Фёдора Юрьевича Ромодановского, а дяди, двоюродные братья, родной брат Василий переженились на дочерях Трубецких, Прозоровских, Стрешневых, Куракиных, Долгоруких.

Так что родня царицы была огромной силой, и покорность её Петру была особенно важна.

Потому и чтил Пётр свою невестку, считал её членом своей семьи и мнением её дорожил, а умница Прасковья также почитала Петра, стараясь не противиться ему и, низко кланяясь, подносила ему грамотки с поздравлениями и почтением. Понимала, что зависит от царя, что всем ему обязана, хоть и стояла во главе многочисленного родовитого клана. Воспитана она была в стародавнем боярском обычае — выкормлена, а не воспитана. Красавица, с высокой упругой грудью, статная и дородная, с роскошной косой тёмных волос, она плохо разумела грамоту, едва-едва выучилась писать и читать, но природный здравый смысл, семейные предания и церковные обряды довершили её образование. Очень чтила царица духовенство, дружила со многими монахами, переписывалась с митрополитами, посылала им дорогие подарки и вносила много денег на церковные нужды. Ни одной церковной службы не пропускала она, постилась по назначенным дням, щедрой рукой раздавала милостыню нищей братии и заключённым-колодникам. Но верила колдунам, чудесам, вещунам. В Измайлове у неё толклись во дворце богомольцы и пророчицы, ведуны и ведуньи, и всех их кормила и привечала Прасковья. И в то же время, как в добрые старые боярские времена, держала она целый сонм карл и карлиц, юродивых и безобразных, забавляясь их уродством и грубыми, непристойными шутками.

Вольготно жилось в Измайлове царице со всем своим семейством. Роскошный дворец достался ей по наследству от царя Ивана, а плодами прекрасного поместья, обширными виноградными и просяными садами пользовалась с благословения Петра.

Восемьсот саженей в окружности занимал один только виноградный сад, яблоки, груши и сливы из которого круглый год не переводились на столе у Прасковьи. Сотни саженей занимали малиновые, смородинные, ежевичные и всякие другие кустарники, грецкие орехи вырастали на огромных деревьях. Цветники, умело разбитые местными садовниками, всегда радовали глаз царицы.

В просяном саду росли дыни, огурцы, капуста, летние овощи, а уж аптекарских трав было здесь в неимоверном количестве, и висели по стенам низеньких хором пучки сухой мать-и-мачехи, зверобоя и разных полезных трав, отгонявших насекомых и вносивших аромат в палаты.

Одно смущало душу Прасковьи: средняя дочь, Анна, выдалась не в салтыковскую родню — была смугла, слишком высока для своих лет, одарена силой и смекалкой поистине мужской и слишком походила на друга сердечного Прасковьи — Юшкова. Поначалу Прасковья горько сожалела о своём невольном грехе, совершенном по подсказке правительницы Софьи, каялась, часами простаивая перед образами и моля Господа простить ей грех, но потом притерпелась и только заботилась о том, чтобы, не дай бог, не увидели Анну рядом с Юшковым да не заподозрили греха. Оттого и прятала Анну, не выставляла её напоказ перед многочисленной роднёй, и относилась к ней как к дочери нелюбимой, обойдённой материнской лаской. Всегда обходили Анну подарками и уборами, задвигали в самый тёмный угол, и вся её природная серьёзность со временем обратилась в угрюмость и придавленность, копились обиды, а зоркий глаз всё подмечал в матери: и ласковость с сёстрами, и мимолётные перемигивания с Юшковым, и неутолимую жестокость к крепостным людям и многочисленной челяди и даже записки к милому дружку Юшкову, написанные особым цифровым кодом.

Выходила Анна на широкий измайловский двор, приказывала седлать гнедого рослого коня, взлетала в седло без помощи услужливых конюших и скакала по окрестным полям и лугам, на ходу стреляя из тяжёлой пищали. Падали к её ногам птицы, зайцы спасались от стремительного бега её коня, а лицо Анны разгоралось от ветра, бьющего в лицо, и едва заметны становились глубокие рябинки на смуглых щеках. Ветер развевал её роскошные волосы, вся она взбадривалась, её извечная печаль пропадала, и она уже не чувствовала себя обиженной и обойдённой. Ни Катерина, ни младшая Прасковья скакать на лошадях не умели, а уж стрелять и подавно не научились...

Горевала и Анна об Измайлове. Перед царским дворцом там высилась роща с высокими, хоть и редкими, деревьями и тенистым густым кустарником. С западной стороны примыкал к роще зверинец, где ей случалось подстреливать лосей, оленей и кабанов, а на птичьем дворе рядом со зверинцем водились лебеди, гуси, павлины, редкостной породы куры, и Анна порой целилась в них, но не нажимала курка: мать запрещала стрелять по домашним птицам.

Теперь приходилось отказываться и от этих немногих удовольствий. Кто знает, есть ли в хилых болотистых лесах около Петербурга звери и птицы и собирается ли царский двор на охоты, такие частые в Измайлове.

Словом, и Анне было о чём грустить. Она ненавидела танцы и куртаги[6], где чувствовала себя неуклюжей и неповоротливой, не то что Катерина, умевшая и любившая вертеться и танцевать.

Но взглядывала Анна на сестёр и возвращалась к стародавней своей тайне.

Года два-три назад ездила царица Прасковья с дочерями в Спасокукоцкую и Золотиловскую обители. Она давно переписывалась с митрополитом Илларионом Суздальским, часто посылала ему богатые дары и поклоны. А тут решила свидеться с прославленным церковником.

Запёрлась с ним в одной из келий и долго выспрашивала, что ждёт её, какие беды или несчастья посыплются на её голову и нет ли каких изветов на неё, вдову горькую. Случилось так, что Анна оказалась рядом с кельей и невольно стала свидетельницей разговора матери с Илларионом. Прасковья просила молиться за своих сиротинок-дочерей. А он вдруг произнёс:

— Смуглая станет носить корону и трон получит...

Мать не поняла, переспросила, надеясь, что престол пророчит митрополит Катерине, её любимой старшенькой. Но прозорливец Илларион стоял на своём: государыней и престоловладелицей станет её средняя дочь, Анна.

Царица Прасковья впервые не поверила в предсказание, хоть и верила во все чудеса. Ничего не сказала она Анне, но с тех пор ей всё чаще доставалось от материнской руки — пощёчины, щипки и подзатыльники так и сыпались на «гренадёр-девку», как прозвала её мать.

Но, таясь в тишине и темноте своего терема, Анна злорадно думала о том, что отплатит за все свои обиды, когда сядет на престол. И думы эти чем дальше, тем больше укоренялись в её душе. Ничем не отвечала она на многочисленные обиды, но копила и копила их в своём сердце, преисполняясь ненавистью и презрением к матери и сёстрам...

Вернувшись домой, Прасковья призвала своего верного Архипа Тимофеича. Отставной подьячий, он издавна прибился ко двору царицы Прасковьи — она верила его бессмысленным словам как пророчествам святого, каждому его слову придавала священное значение. Архип Тимофеич обещал корону Катюшке, отнюдь не Анне. И Прасковья вздохнула свободнее: конечно, юродивый Архип был ближе, по её мнению, к небесам, чем митрополит, занятый и мирскими делами. Холила и лелеяла с тех пор Катюшку в ожидании её будущей высокой судьбы.

«Двор моей невестки, — усмехался Пётр, изредка бывавший в гостях у Прасковьи, — госпиталь уродов, ханжей и пустосвятов». Заслышав о приезде Петра, Прасковья приказывала убирать всех юродивых в дальние чуланы, но всех скрыть не удавалось, и Пётр продолжал трунить над невесткой. Но Прасковья умела угодить ему, держалась вдали от крамольных его сестёр и постылой жены, была на его стороне, дружила с его родной и всегда любимой сестрой, добродушной и веселонравной царевной Натальей Алексеевной.

Вопреки стародавним обычаям являлась Прасковья со всеми своими дочерями в Немецкую слободу и располагалась вместе с царевной Натальей поближе к Петру. Была даже на свадьбе одного из приближённых «подлых» людей Петра, которая праздновалась в доме Лефорта. Свадьба проходила два дня подряд, так что царице Прасковье вместе с дочками и царевной Натальей пришлось и переночевать в Немецкой слободе, чтобы на другой день в назначенное время прийти на пир.

Впрочем, свадьба была чинная и благопристойная. Мужчины и женщины сидели порознь, а родная сестра Прасковьи, супруга князя-кесаря Ромодановского Настасья Фёдоровна изображала из себя царицу и восседала на возвышенном месте за решёткою одна. В последний день девицам было приказано явиться в немецком платье, и гости пировали вместе, угощаясь знатными кубками вина и мёда. А после пира Прасковье пришлось согласиться и на то, чтобы все три её дочери танцевали с гостями.

Хоть и морщилась царица Прасковья, а беспрекословно выполняла все повеления царя. Даже когда Пётр праздновал победу Шереметева над шведами в 1702 году, она согласилась и на то, чтобы торжество проводилось в Измайлове. На церемониальный вход войск в Москву царица смотрела из окон частного дома вместе с детьми и царевной Натальей, поблизости от множества русских и иностранных гостей.

А на другой день Пётр приказал знатнейшим господам и иностранным послам явиться в Измайлово в девять часов утра. Триста знатных гостей, а потом и до двухсот купцов и их жён собралось тогда у царицы. Каждый подносил Прасковье золотой или серебряный подарок. Приношения записывались в особую книгу, а потом отдавались царевне Катерине. Целовали ей при этом руку. Пришлось царице вытерпеть и это, пригласить всех гостей к праздничному обеду, а потом наблюдать за пляской, продолжавшейся до полуночи.

Но всё это сносила царица, зная, что будет отблагодарена царём.

А теперь вот приходилось оставлять привольное, вольготное житьё в Измайлове и перебираться в далёкий и нелюбезный для неё новый град на реке, болотах и мхах...

Долг повелевал ей покинуть Измайлово, скитаться по сквернейшим дорогам, ехать в страну дикую, бедную, вдобавок ещё опустошённую недавней войной.

22 марта 1708 года бесконечная вереница колымаг, повозок и подвод потянулась в новый город на Неве по едва проложенной дороге. Вместе с царицей Прасковьей и её детьми ехали царица Марфа Матвеевна, царевны Наталья, Марья и Федосья, князь Фёдор Юрьевич Ромодановский, Иван Иванович Бутурлин, множество именитых сановников.

Всю дорогу куксилась младшая царевна Прасковья, охая и зарываясь в мягкие пуховики, нескончаемую свою угрюмую думу думала царевна Анна, и заливалась слезами царица Прасковья, вспоминая оставленное Измайлово и любезного друга Юшкова, которого из предосторожности не взяла с собой на новое житьё.

Глава третья

Война со Швецией продолжалась уже девять лет. Поражение под Нарвой подорвало престиж Русского государства, Европа смеялась над тщетными попытками Петра противостоять стремительному и прекрасному полководцу, молодому и полному сил Карлу XII.

Горечь поражений от шведов, хорошо обученных и уже достигших апогея своей славы, испытал и Артемий, направленный в драгунский полк простым солдатом. Полк уже побывал в боях, получал пополнение из необстрелянных, молоденьких ещё безусых юношей и готовился выступать против закалённых шведов.

Трудно пришлось на первых порах Артемию. Он должен был не только обучиться приёмам сражения в пешем строю, как и действовала в битвах драгунская часть полка, но и уметь сражаться в конном.

Но тяжело в ученье — легко в бою. Эту истину он сам познал в трудном, чреватом наказаниями и упрёками ученье.

После Головчинского сражения царь сам приехал к войскам, чтобы «достойное с достойными учинить». Но разбираясь в результатах сражения, царь пришёл в бешенство. Оказалось, что многие полки дивизии генерала Репнина беспорядочно отходили, отдавая шведам все пушки, а те солдаты, которые ещё оказывали сопротивление неприятелю, действовали «казацким», а не солдатским боем, то есть налетали, частично бились с шведами, а потом так же стремительно отступали.

Петру пришлось вместо выдачи наград отдать под суд Репнина и Чамберса, командовавших русскими войсками и виновных в поражении под Головчином.

Оба генерала были заслуженными, боевыми и дрались со шведами не впервые. Пётр не посмотрел на их прежние заслуги. Репнина спасла только его личная отвага, проявленная в сражении. Чамберса Пётр отстранил от должности, но сохранил ему генеральское звание, а Репнина разжаловал в рядовые солдаты.

Досконально изучил Пётр результаты поражения под Головчином. И тут же составил свои знаменитые «Правила сражения». Слабое взаимодействие различных родов войск, недостаточная стойкость солдат и офицеров — всё это нашло своё отражение в «Правилах». Дотошно расписал Пётр, где кому и как стоять в сражениях, как кому драться, и закончил строгим: «Кто место своё оставит или друг друга выдаст и бесчестный бег учинит, то оный будет лишён живота и чести».

Наведя порядок в своём войске, Пётр обратился к изучению манёвров и движения шведских войск.

Карл XII почти месяц простоял в Могилёве. Царь вёл разведку, однако состояла она в том, что доносили перебежчики. Их Пётр принимал ласково, оставлял на своей службе. В один голос пленные доносили, что шведы «голод имеют великий».

Приносила свои плоды тактика Петра, приказавшего «и везде провиант и фураж, тако ж хлеб стоячий на поле и в гумнах или в житницах по деревням жечь, не жалея и строения», уничтожать мосты и мельницы, а жителей вместе со скотом переселять в леса.

Карл ждал обоза Левенгаупта, выступившего уже несколько месяцев назад с провиантом и фуражом, оттого и медлил со сражением.

Пётр знал, что «рядовые солдаты к королю приступили, прося, чтоб им хлеба промыслил, потому что от голода далее жить не могут, от голода и болезни тако опухли, что едва маршировать могут».

И вокруг этой армии рыскали день и ночь драгунские полки, выполнявшие приказ Петра «главное войско обжиганием и разорением утомлять». «Томить» противника — постоянно и последовательно указывал своему войску Пётр. И это давало свои плоды.

Скоро пришли и первые победы над шведами. Под селом Добрым русские войска одержали блестящую победу. Пять полков шведов, укомплектованных самыми испытанными в боях воинами, были разбиты.

У деревни Раевки атаковал Карл своим кавалерийским полком русских драгун, надеясь на численное преимущество, но стойкость петровских солдат и офицеров вывела из строя немало врагов. Карл понёс жестокие потери.

Мягко пружинила под копытами коня земля. Артемий впервые видел, как можно попасть в топкую трясину болота, утонуть, быть засосанным коварной, зелёной сверху поверхностью, и ужасался, наблюдая такую картину. Толстые и тяжёлые стволы берёз стояли на твёрдой земле, а среди болота тоненькие стволики быстро вымахавших на воде белых, без единого чёрного сучка берёзок клонились книзу, их зелёные небольшие кроны словно купались в болотной тине. Арками выгнулись белоснежные стайки берёзок, будто приглашали проследовать под их полукружиями. Но там, где выгнулись к земле аркады белоствольных берёзок, ждала смерть, неминуемая и страшная. Пётр приказал держаться поближе к толстым берёзам — здесь была твёрдая земля и можно было безопасно проехать летучему отряду.

Верный Федот, последовавший за Артемием, шёл позади отряда вместе с запасной лошадью, нагруженной вьюками. Таких крепостных денщиков, которые сопровождали дворян в строю, было много, они словно образовали собою арьергард корволанта[7].

Артемий тщательно обдумывал сказанное царём. Свою армию Пётр разделил на две неравные части. Военный совет, созванный царём после сражения у Раевки, подтвердил его слова, что нападать теперь на Карла нужно небольшими силами, «томить» и изматывать противника стычками, а не давать ему генерального сражения.

После Раевки Карл XII круто повернул на юг. Он всё поджидал знатный обоз генерала Левенгаупта, идущий от Риги «во с лучение к своему королю». Обоз содержал громадный запас продовольствия, пороха, артиллерию. Карл пока что всячески уклонялся от встречи с войсками Петра.

Пётр приказал своему фельдмаршалу Шереметеву идти на юг вслед главным силам Карла, а небольшую часть своего войска пересадил на лошадей, приказав взять с собой только вьюки и бросив обозы.

Два гвардейских полка под командой самого царя должны были становить и разгромить корпус Левенгаупта. Тактика была избрана такая, что оставалось лишь выполнить все предначертания царя...

Корволант был сформирован, Артемий Волынский со своим небольшим отрядом попал в его состав.

И вот теперь он внимательно вглядывался в темневшие уже лесные пространства, чтобы, не дай бог, не потерять людей, вверенных его командованию, не поддаться коварным болотистым местам.

Проводник, вызвавшийся провести корволант по болотистым и лесным далям, оказался предателем. Он за верное передал Петру, что корпус Левенгаупта ещё не пересёк Днепр. И Пётр распорядился всем переправляться на правый берег реки. Лесник, живший у самой реки, после долгих расспросов рассказал, что корпус Левенгаупта со всеми обозами перешёл Днепр ещё за три дня до появления корволанта. Пётр призвал проводника и повесил его на глазах всего отряда. Но дела не поправишь, пришлось налегке преследовать Левенгаупта со всеми его обозами.

Без устали скакали драгуны: понимали, что, соединившись с королём, Левенгаупт станет неустрашим, что продовольствие и порох дадут Карлу перевес.

Ночной отдых был настолько кратким, что драгуны не сумели даже разжечь костры и похлебать горячей каши. После дневной скачки свалились там, где стояли, возле твёрдой земли, страшась белевших в темноте тонких, склонившихся молодых берёзок.

Едва начал сереть воздух, едва стали видны выступающие из сизого мрака силуэты коней и людей, как Пётр поднял по тревоге корволант, и драгуны поскакали вслед за передовым отрядом.

Артемий со своей частью солдат первым выскочил на опушку леса. Внизу раскинулись небольшие хатки, дворы были запружены шведами. Артемий передал по цепочке, что видит противника. И сразу поступил приказ от Петра — атаковать. На околице деревушки Лесной и разыгралась решающая битва. Драгуны налетели на лагерь шведов, но противник тоже не дремал. Встали стеной шведские прославленные рубаки, и драгунам Артемия пришлось туго. Снова и снова врубался он со своим отрядом в крохотное пространство, к вражескому обозу и солдатам, и снова и снова отбрасывали его солдат пули и палаши шведов.

Ярость охватила Артемия. Лошадь его пугалась выстрелов, взвивалась на дыбы, и только это спасло его от шальной пули. Однако он впивался шпорами в бока коня и гнал, гнал его на шведов. Палаш Артемия был весь в крови, пищаль не уставала выпускать пули. Не раз мелькало у него в голове видение царевны Анны, с лёту бившей птиц, и он старался подражать ей. Пока заряжал пищаль, действовал палашом, а потом пускал в работу ружьё...

В горячке боя носился он впереди своих солдат. Пётр видел в подзорную трубу, как схватывается Артемий со шведами, как неустанно — шаг за шагом — продвигается вперёд передовая часть отряда.

Схватка была такой горячей, что в середине дня оба противника решили дать отдых солдатам и коням. Два часа, свалившись на траву в бессилии, отдыхали люди. Но вот затрубил рожок, и Артемий снова вихрем взлетел на лошадь. Сражение продолжилось до самой ночи.

Только темнота и первый снег разогнали противников по своим местам. Лёгкие кавалеристы Петра, растянувшись на траве, мгновенно уснули мёртвым сном, копя силы для завтрашнего горячего боя.

Протрубил рожок, серое небо только начало светлеть, как драгуны уже были в седле, и Артемий снова рванулся в бой. Вчерашняя метель, разнявшая противников, уже улеглась, и свежий снег покрыл всё пространство вокруг деревни Лесной.

Артемий подскакал к месту стоянки шведов, но их нигде не было видно. Только головешки в потухших кострах показывали, что ещё совсем недавно они были здесь. Снег занёс и следы стоянки.

Шведы ушли. Пользуясь темнотой и необычно ранней в этих местах вьюгой, они бежали, оставив Петру весь обоз — восемь тысяч телег и восемь тысяч своих павших и не захороненных товарищей.

Артемий не поверил своим глазам, когда увидел подъезжавшего Петра.

— Их здесь нет, — подскакал он к царю.

Пётр внимательно оглядел поле вчерашнего сражения. Везде валялись занесённые снегом трупы шведов, ржали лошади обозных телег — и ни одного живого человека вокруг. Пустынность поначалу испугала Петра. Он опасался ловушки. Но дозоры один за другим возвращались с докладами: шведов нет, следы указывают, что лёгкие, без поклажи, лошади уносят корпус Левенгаупта, поредевший на треть, от страшного места...

Пётр стремительно спешился, приказал собрать и похоронить трупы, пересчитать трофеи. Всё продовольствие, большие запасы пороха, пушки и лошади теперь были в его руках.

Царь шагал по скрытой белым пологом земле. Он сам всё осматривал, всё подмечал. Увидев спешившегося Артемия, широкими шагами подошёл к нему, обнял, расцеловал и только тогда разглядел молодое безусое ещё лицо Волынского.

— Бравый молодец! — закричал он. — Видел вчера, как ты рубился! Где научился так пищалью пользоваться, кто учил?

— У царевны Анны, — едва выговорил от волнения Волынский.

Пётр удивлённо поднял свои чёрные брови.

— Она показала мне, как можно действовать ею, — пояснил Артемий. — А уж тут... — Он смешался, не понимая, отчего залилось краской его лицо, почему вдруг стали ватными руки и ноги.

Пётр внимательно поглядел на молодого рубаку.

— Хорошо, — сказал он, — отныне будешь при фельдмаршале Шереметеве, ему нужны бравые вояки...

Царь приказал насыпать два огромных холма над могилами шведов и павших в битве русских и поставить два больших креста. Так и остались у околицы деревни Лесной эти два креста — один над братской могилой шведов, другой — над могилой русских солдат.

Залпами из ружей и пушек почтил Пётр погибших, а потом началось ликование в войске. Богатейшие запасы продовольствия и припасов в обозе Левенгаупта позволили Петру остаться на день возле Лесной и отметить возлияниями чудную победу...

Двух трубачей Пётр отрядил в Москву. На каждом перекрёстке они трубили победу и рассказывали о виктории при Лесной. О событии извещены были все иностранные послы в столице, а русским послам во всех иноземных государствах Пётр послал подробное описание битвы. Это же описание было напечатано на русском и голландском языках, и листы с этой реляцией продавались и в России, и за границей.

Но Европа не поверила Петру. Неустрашимый Карл был для неё гениальным полководцем, и она не могла себе позволить даже думать, что армия Петра может побить Карла.

Впрочем, сам Карл тоже не поверил гонцу, принёсшему ему весть о разгроме корпуса Левенгаупта. Слишком уж он надеялся на запасы, на обоз генерала, слишком хорошо знал его боевую выучку, чтобы допустить даже самую мысль о поражении. Самые блестящие воины, самые испытанные в сражениях бойцы были в корпусе Левенгаупта. И всё-таки сомнения терзали Карла все двенадцать дней, пока не явился к нему сам Левенгаупт — король не спал ночами, мрачно бродил по лагерю и чаще обычного впадал в неистовый гнев.

Двенадцать дней добирался корпус Левенгаупта до Карла, и наконец 6700 оборванных, голодных и деморализованных солдат явились в его ставку. Из Риги Левенгаупт вышел с шестнадцатитысячным хорошо вооружённым и опытным войскам. Весь обоз с артиллерией, продовольствием и фуражом достался русским.

Гнев Карла не знал границ. Но, поразмыслив, он отправил в Стокгольм известие о новой победе шведов при Лесной и отправился дальше на юг. Он запретил себе даже думать о возможном поражении. Звезда его вела на Украину — там надеялся он восполнить все свои потери.

Европа поверила словам Карла.

Это уже много позже Пётр писал в своей «Истории Северной войны»: «Сия у нас победа может первою назваться, понеже над регулярным войском никогда такой не бывало, к тому же ещё гораздо меньшим числом будучи перед неприятелем, и поистине оная виною всех благополучных последований России, понеже тут первая солдатская проба была, и людей, конечно, ободрила, и мать Полтавской битвы как ободрением людей, так и временем — ибо по девятимесячном времени оное младенца щастие принесла, егда совершенного любопытства ради кто желает исчислить — от 28 сентября 1708 до 27 июня 1709 года».

Артемий Волынский за битву у Лесной отмечен был повышением в чине и отменной царской саблей.

Но иностранные послы при русском дворе лукаво улыбались и не спешили с поздравлениями, а русских послов в других государствах встречали с известием о победе более чем прохладно. Европа верила Карлу...

К костру, где расположился на отдых Волынский с драгунами из своего отряда, подъехал на незнакомой Артемию лошади Федот, ведя в поводу ещё одну лошадь, нагруженную непомерно раздувшимися вьюками.

— Ты где был? — встретил его Волынский вопросом.

Вместо ответа Федот, переряженный в кафтан шведского образца и огромные ботфорты, поманил Артемия пальцем. Тот, недоумевая, поднялся и пошёл вслед за Федотом, отъехавшим на некоторое расстояние от костра. Спрыгнув с лошади, Федот таинственным шёпотом сообщил:

— Разжился я, барин, и снедью, и платьем...

Лртемий озадаченно посмотрел на Федота. Отблески костра играли на толстом рябом лице крепостного.

— И чем же разжился? — спросил Артемий.

— А пока вы тут стреляли да рубились, я шведов облазил, вот, — с гордостью проговорил Федот, — обутку какую-никакую да всякие вещицы...

Артемий начал понимать, что Федот обшаривал мертвецов в то время, как шёл бой. Ярость вспыхнула в его сердце, и он, не сдержавшись, ударил Федота по обросшему молодой бородкой толстому лицу.

— Ай, барин, за что? — заныл Федот. — Для тебя ж, барин, где ещё столько добра найдёшь?

Но Артемий уже не помнил себя, он бил Федота, потом свалил его в снег, стал топтать сапогами. Федот уже ничего не говорил, только глухо мычал.

— Значит, мы сражайся, а ты мертвецов обирать! — кричал Артемий.

Он оставил Федота лежать на свежем снегу, кинулся к лошадям, сбросил вьюки на землю, подбежал к костру и бросил их в огонь. Избитый Федот сидел на земле и смотрел, как пожирают его добычу жадные языки пламени.

— Напрасно, барин, — канючил Федот разбитыми в кровь губами.

— Назад, домой, чтоб духу твоего здесь не было, — стиснув зубы, проговорил Артемий.

— Прости, барин, — повалился ему в ноги Федот. — Думал, доволен будешь... С энтих пор никогда к чужому добру не подойду! Обсмеют в деревне, скажут, барину не угодил, запорют, — сиротливо выл он, сидя на снегу, потом приподнялся и, стояна четвереньках, вгляделся в лицо Артемия, потемневшее от гнева.

— Ладно, — махнул рукой Артемий. — Но чтобы впредь — ни-ни...

Осмелевший Федот кинулся к лошадям, расседлал их и принялся вынимать чистое бельё, которое берёг ещё с отъезда.

Артемий вернулся к костру, где сидели его уже охмелевшие товарищи, и мрачно смотрел, как догорают вонючие от дыма и копоти шведские обноски. Никто не сказал ему ни слова, но в одних товарищах он почувствовал одобрение его поступку, а другие смотрели на дело проще: война есть война, и зачем пропадать добру, хотя бы и шведскому.

Федот с тех пор ничего не говорил своему молодому барину, даже если и разживался кое-каким барахлишком.

Артемий понял, что в гневе он страшен, и старался сдерживать себя, но это плохо ему удавалось.

Корволант спешно догонял главные силы русских войск, которые вёл на Украину русский фельдмаршал Борис Петрович Шереметев. За корволантом медленно следовал обоз с артиллерией, продовольствием и фуражом, отбитым у неприятеля.

Теперь шведы были отрезаны от своего тыла и лишены возможности пополнять своё войско людьми, вооружением и снаряжением.

Однако Карл и не думал сдаваться и возвращаться домой. Он свято верил в свою счастливую звезду. Чтобы отвлечь Петра от преследования, он приказал в октябре того же года предпринять нападение на Петербург. Казалось бы, главные силы русских были заняты погоней за армией Карла, и захват города не представлял собою длительную и тяжёлую операцию. Тринадцать тысяч отборных шведских солдат под командой генерала Любекера начали наступление на северную столицу русских.

Но Пётр бдительно охранял свой Парадиз. Он оставил здесь адмирала Апраксина охранять столицу от возможных нападений. Адмирал успешно отбил со стороны моря несколько попыток шведов переправиться на левый берег Невы. Любекер вынужден был вернуть солдат на свои корабли, бросив шесть тысяч лошадей, предназначенных для пешего перехода. Корпус его уменьшился на целую треть.

Это была последняя попытка шведов пробиться к новой северной столице русских.

Получив известие на пути к Шереметеву, Пётр немедленно отправил приказание выбить медаль в честь Апраксина. На лицевой стороне её красовался бюст Апраксина и надпись: «Царского величества адмирал Ф.М. Апраксин», а на оборотной — корабли, выстроившиеся в одну линию, а над ними слова: «Храня сие, не спит; лучше смерть, а не неверность».

Запоздалая весть о нападении на Петербург сильно взволновала Артемия. Он сразу подумал об Анне, хотел узнать, жива ли она, здорова, но никто ничего не мог ему сказать, а расспрашивать он опасался. Но сам Пётр появился перед корволантом и радостно провозгласил, что шведы даже не дошли до новой столицы и не причинили ей никакого урона. У Артемия отлегло от сердца. «И с чего, — думал он, — такое беспокойство об этой высоконькой девочке в собольей шапочке, царёвой дочери? » Но снова и снова вспоминал он, как рассыпались её густые чёрные волосы, и сладко обмирало его сердце.

Он сердился на себя, гнал мысли об Анне, старался все помыслы обратить на службу у фельдмаршала Шереметева и изнывал от желания увидеть её ещё хотя бы раз...

Артемий включался во все разговоры о сражении под Лесной и уже на подходе к Полтаве понял всю новизну тактики царя, его стратегические новшества. Старые солдаты покачивали головами, соображая, как удалось Петру одолеть шведов под Лесной меньшим количеством бойцов и артиллерии. Они ликовали: Карла можно бить, да ещё как! Придумал же Пётр не выходить, как испокон веков, перед противником в чистое поле, чтобы расположиться и видеть, как протекает сражение, а внезапно появиться перед врагом в лесах, болотах. Да и расположение войск не в одну линию, как делалось всегда, а в две, что обеспечивало глубину обороны и возможность маневрировать при наступлении, давало царю немало преимуществ. А уж его придумка — летучий отряд, корволант, шедший налегке, без обозов — изумляла старых вояк. Солдаты любили Петра за изобретательность, новшества, за не склонявшуюся перед Карлом голову и горели желанием пойти в бой и разбить, наконец, непобедимого Карла...

Артемий с восхищением наблюдал, как метался сам царь в гуще боя, как сам выводил полки, как в старом кафтане и с боевым палашом в руках врезался в схватку. Разве бывали когда-нибудь русские цари таковыми, разве не сидели они сиднем в Кремле, посылая на кровопролитие своих подданных? И его восхищение Петром и уважение к нему росли день ото дня.

Несколько боялся Артемий новой службы — состоять при фельдмаршале Шереметеве в качестве командира отряда, охраняющего главнокомандующего во все дни сражений. Он ещё не видел никогда Бориса Петровича, но уже досконально знал о нём всё, что только было возможно.

Борис Петрович Шереметев был уже далеко не молод, в свои пятьдесят шесть лет обладал и крутым нравом, и приятной, располагающей внешностью. Высокий блондин с голубыми глазами, он теперь стал лысеть, а полнота его обрела уже характер необратимый. Но каким бы старым по отношению к Артемию Шереметев ни был, того больше страшил опыт и военный, и дипломатический, которого было так довольно у фельдмаршала.

Родословие его было обширно и богато знатными людьми. Предки его уже в XIV веке были военачальниками, и с тех пор род Шереметевых поставлял ко двору русского даря бояр, самых родовитых людей. Тринадцати лет был пожалован Борису Петровичу чин комнатного стольника. Это открывало ему путь к должностям, чинам, богатству. Однако только в тридцать лет он стал боярином. Дипломат и военный, он сумел проявить себя при Петре. Спасло Шереметева, что его не было в Москве во всё время смуты царевны Софьи. В 1668 году он оборонял Белгород и Севск от крымских татар. После свержения Софьи он долгое время не пользовался благоволением нового царя — Петра. Но Борис Петрович и на удалённом от главного направления участке войны за Азов смог добиться успехов: он отстоял вновь построенную крепость Таван от турок, разорил турецкие крепости по Днепру.

Пётр заметил Шереметева и когда отправился с великим посольством на запад, отрядил его в предварительный маршрут по тем странам, с которыми хотел заключить мир для борьбы с Османской империей. И тут блестяще показал себя Шереметев: встречался с королями и австрийским императором, располагал к себе своими изысканными манерами и знанием языков. Первым за границей вырядился он в немецкое платье, в котором щеголял на банкете в Вене. Потом Пётр вводил эту моду насильственно. «Князь Шереметев, — писал один из его современников, — выставляющий себя мальтийским рыцарем, явился обратно в столицу с изображением креста на груди. Нося немецкую одежду, он очень удачно подражал и немецким обычаям, в силу чего вошёл в особую милость и почёт у царя».

Но не немецкие одежда и обычаи заставили Петра особо отличать Шереметева. В первые же месяцы Северной войны он получил особое назначение, и хотя действовал не слишком решительно, но Пётр велел ему принять командование конными полками и с ними «итить в даль для лучшего вреда неприятелю». У Ряпниной мызы Шереметев двинул на неприятельскую территорию три отряда, поручив самый большой из них сыну своему Михаилу. Шведы потеряли тогда три сотни убитыми, две пушки, более ста фузей[8], а русских погибло всего девять человек. После поражения под Нарвой это была первая победа, и Пётр отметил её. Это и было началом блистательной военной карьеры Шереметева. Сражение у мызы Эрестфер закрепило успехи Шереметева: шведский генерал Шлиппенбах был вынужден бежать от скрытно подошедших русских войск, потеряв шестнадцать пушек, провиант, фураж и оставив в руках Бориса Петровича 150 пленных. В Москве впервые с начала Северной войны раздались пушечные залпы и звон колоколов в честь виктории, а народ угощался вином, пивом и мёдом, выставленными царём. Шереметеву первому в России был пожалован орден Андрея Первозванного — высший знак доблести — и чин фельдмаршала.

С тех пор Шереметев командовал русской армией, и хотя случались у него неудачи по его характеру, неторопливому, рассудительному и холодному, но Пётр ценил своего фельдмаршала, советовался с ним и назначал его на самые ответственные участки войны.

Вот и теперь Шереметев спешил на Украину, чтобы и здесь опередить шведского короля и не дать ему обосноваться на продолжительный срок.

С нетерпением ждал Артемий встречи с прославленным фельдмаршалом, а пуще всего боялся не понравиться старому вояке и большому сластолюбцу, державшему едва ли не гарем — стольких метресишек он перевидал, и любая из его наложниц не обижалась на немолодого ловеласа: умел Борис Петрович увлечь их своими рассказами, изысканными комплиментами и дорогими подарками. Но для дорогих подарков нужны были деньги, и Шереметев выпрашивал их у царя по «нуждишке» — его богатейшие имения были пожалованы ему Петром за службу.

Таков был человек, под начало которого ехал Артемий Волынский.

Борис Петрович сидел в покойном кресле, которое возил всюду с собой, и задумчиво рассматривал свои поблекшие руки. Он поднял глаза на Артемия, стоявшего перед ним навытяжку.

— Значит, говоришь, был при Лесной? — медленно, немного в нос, произнёс он, равнодушным взглядом окинув молодцеватую подтянутую фигуру Артемия.

— Был, ваше сиятельство, — отчеканил Волынский.

— Да не кричи так, я, слава тебе господи, ещё не туг на ухо, — поморщился Шереметев. — Что, небось в обозе отсиживался?..

Артемий уже собрался было вспыхнуть, обидеться, но вовремя сдержался.

— В баталии дрался, — тихо сказал он. — Имею именную саблю его императорского величества.

Бледно-голубые глаза Бориса Петровича остановились на безусом, круглом лице Артемия.

— А, ну-ну, послужишь теперь у меня. Офицером связи, — бросил он, отворачиваясь. — Веригин! — крикнул он кому-то. — Квартиру ему определи да гляди, чтоб не шибко шалил...

Артемий опять было вспыхнул, но Борис Петрович искоса взглянул на него.

— Ступай, не до тебя теперь, — вяло махнул он рукой с бледной кожей и в пятнах.

Артемий вышел из комнаты фельдмаршала, весь дрожа от обиды и гнева.

Квартиру ему отвели в самом конце деревеньки, где расположилась ставка Шереметева.

Он ждал вызова, каждый день готовился к предстоящим делам, но вызова всё не было и не было. День, другой, третий. Шереметев словно забыл о нём.

На зимних квартирах офицеры жили вольготно, службой их не утомляли. Сам командующий главными силами часто навещал баньку, срубленную специально для него, любил устраивать приёмы и обеды, но младших офицеров не приглашал на шумные возлияния, и шалости с многочисленными портомойками, каковыми числились у него красивые молодые девушки, в большинстве крепостные.

Артемий скучал, ругал Федота за плохо вычищенные ботфорты и всё ждал, когда же фельдмаршал позовёт его, даст ему какое-никакое дело. Он успел перезнакомиться с товарищами по новой службе, присматривался к тому, что происходило. Зимние квартиры расхолаживали молодых, а старым давали отдых и возможность поговорить о прошлых сражениях.

Краем уха услышал Артемий взбудоражившую всех весть об измене Мазепы, гетмана Украины.

История была такова, что её рассказывали на все лады, удивлялись гнусности затеянного Мазепой и рвались узнать новости из первых рук. Шереметев получил грамоту от Петра, в которой тот предупреждал его об измене.

А Пётр рвал и метал. Извещали его задолго до случившегося, писали, да он не поверил. Ещё в сентябре семьсот седьмого года генеральный судья Украины Кочубей послал к Петру монаха. Тот добрался еле живой и предстал перед князем-кесарем Ромодановским, правившим Преображенским приказом. Устно пересказал всё в точности, как велел Кочубей: «Гетман Иван Степанович Мазепа хочет великому государю изменить, отложиться к ляхам и Московскому государству учинить пакость великую, пленить Украину, государевы города».

За двадцать лет гетманства Мазепы не проходило года, чтобы не являлись такие доносы. И на этот раз Ромодановский посчитал, что донос сей — месть Кочубея за то, что Мазепа выкрал и обесчестил его дочь. Монаха допрашивали долго, но, наказав не болтать, отпустили.

Через полгода пришёл другой донос: отставной полтавский полковник Искра извещал московского коменданта князя Гагарина, что Мазепа замышляет измену. Гагарин известил царя, но прибавил, что новость эту «явил малому числу господам министрам», а те махнули на неё рукой: и прежде, мол, были такие доносы, а изводят-де по ненависти к Мазепе.

Пётр выдал Мазепе и Кочубея, и Искру. Головы их скатились перед самим гетманом. А вот теперь новость подтвердилась, и самым странным образом. И раскрыл её светлейший князь Александр Данилович Меншиков.

Ему понадобился Мазепа для обсуждения первых шагов по осаде Полтавы. Он затребовал гетмана в ставку. Но тот прислал Войнаровского, своего племянника: дескать, гетман настолько болен, что его готовят к соборованию.

Александр Данилович, добрая душа, решил проведать умирающего и поехал к нему. Гетман почуял недоброе и помчался в свою ставку — Батурин. Ещё в пути Меншиков узнал, что умирающий верхом поскакал в свой город. Это взбудоражило светлейшего, и он помчался по следам Мазепы. Но в Батурине гетмана не оказалось: он уже переправился через Десну. На всякий случай Меншиков дотла сжёг Батурин — с продовольствием, фуражом и боеприпасами.

Но к Батурину уже спешили шведские войска: потеряв при Лесной весь свой обоз, Карл рассчитывал пополнить здесь запасы продовольствия. Но шведы застали только дымящиеся руины. Передавали, что гетман сказал вроде бы такие слова: «Злые и несчастливые наши початки!» Изменник повернул вместе со шведами в Стародуб, но жители не впустили их в город. Не открыл ворота для захватчиков и Новгород-Северский. Все, кого привёл в лагерь шведов гетман, разбежались — Мазепа их обманул. Рядовые казаки полагали, что направляются в армию Шереметева.

Измена Мазепы тут же стала известна всей Украине: Пётр издал манифест, и его читали на всех перекрёстках городов и деревень. Мазепу предали анафеме, а на его место выбрали нового — Скоропадского.

Все эти известия будоражили окружение Шереметева, но сам он оставался спокоен. Его интересовала только хорошая еда, утехи молодушек и доброе вино.

Поутру, по бодрящей погоде, краснея от низменного ветерка, помчался Артемий к дому Шереметева. Он твёрдо решил попроситься в действующие отряды, которые изматывали шведов, нападали на их зимние квартиры, разоряли и убегали.

Борис Петрович сидел в своём неизменном покойном кресле, парил ноги в деревянной бадье и потихоньку попивал наливку. Краснея уже от волнения, вступил Артемий в горницу командующего.

— Ваше сиятельство, — кланяясь, проговорил он, — мне бы к отрядам...

Борис Петрович равнодушно взглянул на смуглое лицо Волынского, ещё не утратившее летний загар, на его горячие карие глаза, и что-то тронуло его. Он вдруг понял, как томится бездельем на зимних квартирах этот смышлёный энергичный офицер.

— Присядь, не стой столбом, — сказал Шереметев и жестом выслал служанку, подливавшую в деревянную бадью горячую воду. — Надоело? — спросил он вдруг Артемия.

Волынский вспыхнул, кивнул головой.

— А ты учись ждать, — рассудительно заговорил Борис Петрович. — Знаешь ли ты, что я жду почитай три года...

Артемий удивлённо приподнял свои густые выгнутые брови.

— Да, молодой человек, ждать и не торопиться — сильнейшее оружие противу противника.

Шереметев пошевелил размякшими в воде пальцами, сладостно вздохнул от неги.

— В Жолкве в шестом ещё году был у нас военный совет. Собрались все самые боевые, и Пётр Алексеевич, и светлейший, да и меня, грешного, не обошли приглашением... Так вот, ещё три года назад обсудили диспозицию. Карлус со своими вояками увяз тогда в Польше. Он своего достигнул — сделал королём Станислава Лещинского, сбросил Августа, дорогого друга Петра Алексеевича. А саксонцев заставил порвать с нами, год сытно кормить да вдосталь одевать и обувать шведов. Уразумел Карлус, что с нами воевать — надо оставить нас в одиночестве, без союзников...

Шереметев нагнулся, погладил схваченную было судорогой ногу. Артемий ёрзал на своём жёстком стуле, не понимая этого разговора. Всё это он давным-давно знал, но смирил себя и слушал Бориса Петровича внимательно и настороженно.

— Ну вот, так я и рассуждал, — продолжил Шереметев, пригубив малиновой наливки из тончайшей рюмки, — швед пойдёт на шлёнскую границу и там будет зимовать, потому что в Польше ему не прокормиться. А уж в Саксонии пополнит свои войска рекрутами, набогатится, отдохнёт и только после того будет наш гость. И потому не надобно было давать ему в Польше генеральную баталию, ибо ежели бы какое несчастие учинилось, то бы трудно было иметь ретираду[9]...

Да, Артемий понимал, что если бы в Польше дали сражение Карлу, то трудно было бы избежать разгрома.

— Отступать, отступать до своих границ, а уж у себя, когда нужда того требовать будет, отважиться на генеральное сражение. А пока томить неприятеля, устраивать ему засады, внезапные вылазки, мешать везде, разорять запасы...

Борис Петрович говорил и говорил, и Артемий словно бы обозревал весь театр войны. Да, Шереметев был красноречив и умел рассказывать ярко. Будто видел перед собой Артемий, как отступали русские войска, как входили в пустые деревни: не только провианта было не сыскать, но и жителей никого не было. Но и Карлу пришлось нелегко: он преследовал русских на территории, опустошённой отступавшими.

— Карлус всячески нас втравлял в генеральное сражение. И поддайся мы таковому его намерению — не устояли бы. Пётр Алексеевич не раз говаривал: «Искание боя генерального суть опасно — в единый час всё ниспровержено, — того для лучше здоровое отступление, нежели безмерный газард».

Шереметев пытливо заглянул в глаза молодому офицеру — внимательно ли слушает, понимает ли — и увидел безграничное любопытство и ожидание дальнейших рассуждений. Давненько не приходилось уже Борису Петровичу видеть такие заинтересованные и горячие глаза. «Хорош офицер будет, — подумал он, — возьму к себе в адъютанты». И продолжал рассуждать:

— Нынешнего года в месяце феврале простоял Карлус в Сморгони более месяца. Мы уж было решили, что более не тронется, а ежели так, то уж до июня никаких дел не будет. Он, однако, тронулся до Радошковичей, да здесь и застрял на три месяца. И мы, как видишь, уютно остались на зимних квартирах и тревожим Карлуса только лишь разведкой, лазутчиками. Выведываем. И теперь всё зависит от того, куда повернёт Карлус. Ежели на Москву — преградим, ежели на Псков — там Апраксин, ну а ежели свернёт к нам — пополниться ему надобно, — то и тут дадим ему генеральное. Так что готовься, будешь адъютантом моим, — неожиданно закончил Борис Петрович. — А что сидел без дела, так и хорошо: надобно силы копить к предстоящей жестокой битве...

Как в воду смотрел старый фельдмаршал. Весной, в июне, едва зазеленела земля, состоялась генеральная баталия — Полтава.

Глава четвёртая

Не в пример Измайлову, жизнь в Петербурге покатилась весело и шумно. Каждый день то в ассамблею, то на родины, то на крестины, то к Прасковье гости, то она с дочерьми к ним.

Встретил своих родственниц царь с большим почётом. Едва доехали до Новгорода на шестёрках лошадей, запряжённых цугом, велел Пётр расседлать гнедых и дальше плыть по воде. Боялась Прасковья воды, никогда не видела такой неоглядной водной глади — что в Измайлове, пруд да озерки сделанные, да речка какая-никакая. А тут... На реке Волхове путешественников ждали богато убранные, нарядные суда. Каюты просторные, палубы песком надраены, все медные ручки горят на солнце. На высоких мачтах — паруса белые, а если безветрие — тотчас в отверстиях в бортах ощетинится корабль вёслами громадными, и по счёту опускаются они и поднимаются. Плыви, сколько хочешь.

Анну привлекало всё, и она то и дело бегала по всем палубам, осматривалась кругом, а больше всего любовалась проплывающими берегами. То-то после вечных сумерек кареты простор и свобода! Жаль, что нельзя пострелять тут дичи: её полно, но с борта судна Пётр палить запретил — мало ли в кого можно попасть.

А уж когда выплыли корабли из Волхова в Ладожское озеро, тут и Прасковье не удавалось усидеть в роскошной каюте. Глядели все на простор водный и теперь только понимали, почему прикипел Пётр к воде, почему стал строить корабли. Красота неоглядная — вдали зеленеют берега, по самой воде, по нешибким волнам протянулись солнечные дорожки, а ночью словно серебро насыпано прямо от самого корабля до дали дальней.

Удивительное это путешествие запало в души всех трёх сестёр, и даже Прасковье осталось только удивляться и любоваться раскинувшимися водными просторами.

Лишь на подходе к Шлиссельбургу — высоченной крепости на острове, Орешке — прохудилась погода. Набежали тучи, нахмурились волны, закачались суда с боку на бок. Налетел ветер, вмиг стало пасмурно кругом, и всё, что казалось зелёным и радостным, вдруг посерело и уже не радовало глаз. Вода из серо-голубой сделалась чёрной, белые барашки завились на гребнях волн. Словно рассердилась погода, что дала такую поблажку людям, насупила брови и размахнулась ветром, дождём, хмуростью.

Но несмотря на погоду гости были встречены орудийным залпом. Пушки палили долго, по числу прибывших гостей, и царица Прасковья зажимала уши: не привыкла она к орудийному бою, каждый раз вздрагивала и в ужасе закрывала глаза.

Пётр ласково приобнял невестку: дескать, не бойся, в твою честь пушки палят, — подвёл её к строгому, неулыбчивому адмиралу Апраксину.

— Жалуй гостей, хозяин, — сказал ему Пётр. — Дорогие гостенёчки, долгонько ехали-плыли.

Адмирал расстарался. Вся-то крепость небольшая, стоит посредине реки, широкой волной вытекающей из Ладоги. По одну сторону — северные хилые края с убогими деревеньками, мшистой, пружинящей под нотами землёй, с чёрными днищами лодок, вытащенных на берег, словно лежащие на покое тюлени, с хлипкими корявыми берёзами, не растущими высоко под суровым северным небом. С другой — та же вода да на взгорье стоят, подходя к самой реке, крепкие осины, сосны и ели. Темнеют кромкой подступающие к самой воде леса, зелёный ковёр травы перемежается неяркими лесными цветочками.

Обошли крепость в полдня, рассмотрели все бастионы, крепостные стены, по которым шестёркой лошадей проехать можно, тяжёлые чугунные решётки с острыми краями, каналы, прорытые в воротах крепости, чтобы можно было заходить сюда прямо с Невы.

У кордегардии[10] выстроились солдаты, бравые молодцы. Пётр по привычке крикнул:

— Здорово, ребята!

И зычный гул лужёных солдатских глоток ответил на приветствие так громко, что слетели с верхушек деревьев стаи ворон и пронеслись над крепостью, словно рассыпалась в небе горсть чёрных семечек.

За длинным столом в просторном комендантском доме царице пришлось сесть рядом с Катериной Алексеевной, давней фавориткой Петра. При встрече хоть и морщилась в душе Прасковья, а виду не показала, что боярская спесь не позволяет целоваться с портомойкой. Да и царевна Наталья Алексеевна, любимая сестра Петра, любила новую суженую царя, хотя и не венчанную. А девчонки прилипли к Катерине: и где такой фасон платья достать, и как бы и им такой соорудить.

Екатерина Алексеевна и вправду сразу привлекала к себе добрым ясным лицом, чистыми карими глазами и высоко зачёсанными волосами. Декольте обнажало её полные крепкие плечи, туго обтягивало высокую грудь, а изумрудные камешки в ожерелье так изящно оттеняли нежную красоту шеи, что дочери Прасковьи разволновались. Им тоже захотелось быть такими нарядными, носить такие широкие, на обручах, платья из парчи, затканной золотом, такие браслеты и серьги.

Екатерина улыбалась, ласково советовала девицам, где каких мастериц искать, какие узоры делать на белых муслиновых платьях, как обтягивать множеством аршинов материи обручи, чтобы не виделись железные ободья, и как придерживать сбоку платье, чтобы не запнуться о его длинный подол.

Смотрела Прасковья на милую сердцу Петра женщину и понимала, что она привлекательна, не жеманна, манеры её просты и обходительны, что может и глоток вина выпить с толком, и танец протанцевать изящно, а уж новомодные великолепные платья носит так, как не носила и она, царица. «Что значит манеры», — вздыхала Прасковья. Знала, что царевна Наталья Алексеевна многому научила Екатерину, но было в той что-то от самой природы привлекательное, притягивающее и располагающее.

«Вишь ты, — думала Прасковья, — портомойка, а держит себя, словно королева», — и переводила взгляд на своих дочек, неуклюжих ещё, ступить как следует не умеют, ведут себя то слишком заносчиво, то искательно. Болтать не могут не то что по-немецки, по-русски-то едва языком шевелят, только и кивают головами, если царь о чём-то спросит, не умеют завести речи. А ведь Остерман, немец, их воспитанием занимался. Да ещё французишка танцам учил. А всё без толку. Нет, надо вот просто глядеть, как держится Екатерина, да набираться от неё новоманерных жестов, выражений лица и улыбок. Нехитра, кажется, а все к ней с уважением. Умеет блюсти расстояние и в то же время весела и обходительна.

Каждый тост царя сопровождался пушечным выстрелом. Пили много: за Отечество, за Россию, за государя, за всех членов царской фамилии...

Пять дней пробыли в Орешке гости. Пять дней бушевала Ладога, тащила с тяжёлыми чёрными волнами громадные льдины, вертела вырванными с корнем деревьями. С громким плеском разбивались о подножие каменных стен озверевшие волны, но царевны стояли на самом верху, и до них не долетали брызги, только мелкая водяная пыль оседала на пуховых платках, покрывала молодые лица.

Пётр погодой не смущался, таскал по крепости царицу и рассказывал ей, как бились за этот самый Орешек, как не хотели шведы сдавать крепостцу, но разгрыз Пётр этот Орешек, и теперь он твёрдой ногой стоит на Балтийском море.

Анна всё старалась держаться поближе к Екатерине. Не выспрашивала, как Катюшка, о фасонах и нарядах, а просто приглядывалась к этой нерусской женщине. Екатерина тоже обратила внимание на Анну. Глаза у них были почти одинаковые — обе кареглазы, густые чёрные брови оттеняют их, а ресницы опахивают, словно крыльями.

— А ты знаешь, что значит твоё имя? — неожиданно спросила Екатерина Анну, когда они вышли на паперть небольшого собора.

Анна удивлённо подняла глаза, покачала головой.

— В святцах написано, будто это «благодать», — нерешительно и робко произнесла она, сильно смущаясь оттого, что эта важная дама, такая притягательная для батюшки-дядюшки Петра, обратила на неё внимание.

— Правильно, — с лёгкой улыбкой проговорила Екатерина. — Мне много рассказывал об именах пастор Глюк, я у него воспитывалась. Каждое имя будто бы имеет своё значение, и какое имя дадут ребёнку, так и проживёт он свою жизнь.

Она задумчиво оглядела крепость и продолжила:

— Мне вот имя Екатерина дали в православии, значит, и жизнь моя изменится, раз имя переменили...

— А что значит твоё имя?

— Это неважно, — улыбнулась Екатерина своим мыслям. — Вот твоё — врождённая доброта. Добра ты к людям? — вдруг спросила она.

Анна растерянно пожала плечами.

— Да, говорят, что Анна — сама доброта. Даже птицы, кошки, собаки пользуются расположением женщины с этим именем.

Анна вспомнила, как радовалась, когда видела падающую с неба убитую птицу, и слегка покраснела.

— А уж близким своим всегда будет оказывать помощь, заботу, внимание. Правда, иногда близкие пользуются этим и готовы во зло обратить доброту Анны...

Анна так и эдак прикладывала к себе эти определения Екатерины и не то чтобы протестовала внутренне, но искала и не находила в себе той доброты, о которой так ласково говорила эта женщина с едва уловимым иностранным акцентом в голосе.

Но разговор её был завораживающий, и Анна рада была слушать и слушать эту приветливую сильную женщину с таким белым, пышущим румянцем лицом, с полными красивыми губами и жемчужно-белыми зубами, то и дело сверкающими в улыбке.

— Да, Анна, как известно мне, никогда не обижается ни на кого...

— Как будто судьбу мою рассказываешь мне, — тихонько произнесла Анна. — Каков характер, такова и судьба — так люди говорят...

— А ты неглупая девочка, хорошо соображаешь, — засмеялась Екатерина. — Действительно, судьба порождается характером, хоть и записана в книге судеб.

Никогда ещё Анна не разговаривала так серьёзно о том, что её занимало. Ни с матерью, ни с сёстрами невозможно было беседовать о чём-либо серьёзном.

— А ты знаешь, что женщины с твоим именем не выносят неряшливости и неопрятности?

Анна покраснела и опять примерила слова Екатерины к себе. Нет, частенько и она ходила целыми днями непричёсанная и неприбранная. Наверно, всё враки. Хотя припомнила, что все свои вещи держала в чистоте и не позволяла Катюшке или Прасковье перерывать их. У Катюшки всегда в ящиках и сундуках всё перелопачено, ничего не найдёшь сразу, Прасковья может позволить себе и грязные рубашки запихнуть вместе с чистыми. У Анны действительно в укладках и сундуках всё сложено строго по порядку, и девки её придворные знают, что царевна непорядка не любит.

— А что ещё об Анне скажешь? — прямо спросила она, горя желанием узнать о себе ещё что-нибудь.

— Да вроде и ничего больше... Только сердце своё отдаст Анна человеку ниже её сущности — больному, пьющему или просто несчастному — и уж держится его всю жизнь, тащит на себе воз этот, как ломовая лошадь. И жена из тебя, Анна, будет верная и преданная, и мужу помогать станешь. Даже и достоинство будут попирать, а не предашь, не изменишь...

Потрясённая ушла к себе Анна после этих слов. Напророчила, наговорила, а всё ли верно, так ли сказала? И судьба будет у неё, Анны, трудная, да может, всё это просто сказки, бабьи пересуды...

Ни словом не обмолвилась Анна ни с кем об этом разговоре.

Но вот распогодилось, выглянуло неяркое северное солнце, и сразу преобразилось всё вокруг. И трава стала зеленее, и стена леса на правом берегу Невы уже не выглядит такой сумрачной и страшной. А по воде протянулись солнечные дорожки, и казалось, расстелилась перед Анной ковровая парчовая дорога в жизнь, в будущее. Всегда сумрачная, угрюмая, расцветилась она улыбкой и уже с волнением ждала, когда наконец прибудут они в царский Парадиз — рай, как называл свой новый город Пётр.

Нарядные белые буера[11] пристали к самой крепости, расфранчённые гости вышли к крепостным воротам и расселись по принаряженным судам. Палубы на них устланы были персидскими коврами, просмолённые леера[12] обвиты лентами, и ступать по трапам, устланным бархатом и затянутым камкой, было одно удовольствие.

Всю дорогу до Петербурга не сходила Анна с палубы, любовалась проплывающими мимо лесами и водной гладью Невы, а когда показался вдали золотой шпиль Петропавловской крепости, едва не закричала от восторга. За ним выдвинулась в небо и золотая игла Адмиралтейства, и Анне уже казалось, что это действительно Парадиз. Но побежали по берегу грязные неказистые мазанки, ветхие, покосившиеся деревянные заплоты, строенные как попало дома знати, и всю её радость как рукой сняло. Что же это за Парадиз, если кругом домишки старые да обшарпанные, если низкие и осадистые берега завалены навозом, а по реке снуют обшарпанные же чёрные лодки с гребцами в драных кафтанах или просто армяках? Но вглядываясь в лица людей в лодках, она поражалась их свежести и румяности, белым щекам, нахлёстанным ветром. И оттого показалось ей, что в Петербурге люди красивее, чем в Измайлове, и тут же вспомнился Артемий. У того тоже лицо было свежее, белое, румяное, а каштановые завитки так и лезли из-под шапки. Но только вздохнула: напророчила ей Екатерина такое, что виделся ей будущий её муж больным да хилым, с серым неприглядным лицом, искажённым пьяной ухмылкой. Она махнула рукой, словно прогоняя видение, и постаралась отвлечься от горьких дум видами нового города.

Пошли по берегам Невы и дома побогаче, уже крытые не просто дранкой или гонтом, а кое-где и блестевшей на солнце жестью. А потом и вовсе начали радовать взор дворцы знати, с резными крытыми крылечками, розовым кирпичом в стенах и башенками по сторонам. Каждый по-разному старался друг перед другом. То раскинулись перед самым подъездом огромные цветники с неяркими цветами, зелёной лужайкой и посыпанными морским песком дорожками для лошадей, то прямо к воде открывался просторный дворец, весь изукрашенный каменной резьбой. Но все дворцы виделись с воды, потому что стояли на взгорках, а понизу и вокруг них распахнулись то каменные, то деревянные ограды. Все дворцы, как и в Измайлове, располагались на просторных дворах, хозяйственные постройки лепились позади, но были они как большие помещичьи усадьбы под Москвой.

Анна не уходила с палубы вплоть до того момента, как пристал буер у губернаторского дворца, деревянного, длинного здания. Здесь уже ждали дорогих царских гостей сам губернатор, супруга его и дети, челядь и знатные гости, собравшиеся встречать царя. Грянули пушки, приветственный залп испугал стаи чёрных ворон, резкие их крики слились с пушечной пальбой.

Снова обильное застолье, снова тосты во здравие. Пётр ушёл быстро, а гости остались пировать до глубокой ночи, и Анна вместе с сёстрами сидела при мужчинах и разнаряженных женщинах, удивлялась живости и вертлявости здешних дам и пытливо присматривалась к их манерам, нарядам, прислушивалась к бойким голосам.

Разошлись далеко за полночь. Пётр специально для царицы Прасковьи и её дочерей выстроил в Петербурге большой и просторный дворец, но идти или ехать было далеко, и губернатор отвёл всем дорогим гостям особые комнаты.

На первом этаже было жарко и душно, и Анна потихоньку открыла окно. Свежая струя воздуха зашевелила нарядные парчовые занавеси, полная луна выкатилась на не сильно тёмное небо, бледные звёзды помаргивали, а Анна сидела у окна, изредка оглядываясь на спящих мать и сестёр, и думала. Перебирала все свои впечатления, дивилась тому, что из топи болот и лесных дебрей поднял царь новый город, и слушала далёкий крик выпи на болоте да тяжёлое уханье колёс запоздалой тройки.

Спать не хотелось, и она наблюдала, как неспешно плыла по небу полная луна, как мерцали неяркие звёздочки, и думала обо всём, что приходило в голову. А мысли были разные: вспоминался Артемий, стоящий в снегу, виделась красавица Екатерина, а больше всего — солнечные дорожки на тёмных волнах Невы и разукрашенный буер.

Небо понемногу начало сереть, и рассвет притушил ночные блёклые краски, окрашивая всё вокруг в серенький сумрак. Анна уже было зевнула и потянулась, собираясь тоже лечь в постель, но вдруг заметила тонкую полоску тёмного дыма, наползавшую на спустившуюся к самой кромке леса луну. «Что это, — подумала она, — неужто в такую рань печь затопили?» Но полоска дыма всё ширилась и ширилась и скоро закрыла и луну, и всё подворье губернаторского дома. «Пожар, горим!» — догадалась она и, подбежав к широкой постели, где раскинулась мать, затормошила её.

— Пожар! — закричала Анна, и царица Прасковья в ужасе соскочила с постели.

— Скорей! — сообразив, закричала и она. — Параша, дочка, Катюшка, бегом на двор...

Подхватив парадные робы, пуховые платки и собольи шубы, все четверо выскочили на подворье.

Дом уже занялся, и сквозь багровый дым просверкивали языки пламени. Горел второй этаж, и по двору уже бегали, суетились раздетые, выскочившие кто в чём был со сна люди. Сам губернатор, сонный и одурелый после обильных возлияний, крутился на дворе, бестолково распоряжаясь, гоняя челядь то за бочками с водой, то за баграми.

Плеснули в огонь ведро воды, но пламя, словно посмеявшись над усилиями людей, взмыло под самые небеса и ярко осветило всю округу. От жара люди попятились и бессильно смотрели, как выстреливало пламя огненные языки, порошило вокруг хлопьями пепла, кружилось и завивалось в знойный вихрь.

В несколько минут всё было кончено. Тлели на высоте первого этажа дубовые брёвна стен, проваливались с глухим треском балки крыши, взмётывалось пламя, пожирая ставшую сухой и легкодоступной пищу — стены и крыльцо занялись жаром...

К царице подбежал губернатор, запачканное сажей и копотью нижнее бельё его являло собою жалкую картину.

— Матушка-царица, — кинулся в ноги, — не знаю, как сей случай случился. Не обессудьте, сам без крыши теперь...

— Бог не оставит, — пожалела его Прасковья.

— Рядом домик царский, доспите там, — низко кланяясь, проговорил губернатор. — Бес попутал, кто знает, оставил свечку, или кто трубку курил да забыл погасить...

Он дрожал мелкой дрожью, не от холода — пламя согрело всю окрестность двора.

— Провожу, милостивая государыня, — рабски кланялся губернатор.

— Да где там, сами дойдём, — оттолкнула его царица.

Дом Петра действительно был в двух шагах. Дверь им открыл заспанный денщик, почтительно провёл внутрь. Вчетвером протолкнулись они в низенький тесный домик, всего о двух комнатах.

Пётр уже не спал, сидел у стола и что-то писал.

— Прими погорельцев, царь-батюшка, — склонила полную шею Прасковья.

Пётр вскочил, отшвырнул перо, голова его мелко и часто затряслась. Прасковья испуганно отпрянула.

— Что, что? — закричал Пётр. — Где горит?

— Одни головешки остались, — степенно сказала Прасковья.

Пётр заметно успокоился, голова его перестала трястись, он разглядел Прасковью и дочерей её.

— Губернаторский дом погорел, — объяснила царица. — Едва с дочечками выбралась...

Пётр кивнул денщику, тот живо постлал в соседней комнате кошму. Пётр жестом руки указал погорельцам:

— Досыпайте! Белым днём домой поедете...

Они ввалились в тесную низкую комнату, дружно повалились на кошму. Дверь в кабинет и спальню Петра захлопнулась.

Анна всё никак не могла уснуть. События дня и ночи разогнали сон, она украдкой, оглянувшись на сразу заснувших мать и сестёр, подошла к двери, тихонько приоткрыла её.

Пётр опять сидел у стола, что-то писал. Анна протиснулась в дверь, осторожно приблизилась к самому столу.

— Батюшка-дядюшка, — робко сказала она, — ещё только рассвет, а ты уж на ногах...

Он поднял голову, весь ещё в думах о написанном, разглядел её далеко не сонное лицо и отложил перо в сторону.

— Кто рано встаёт, тому Бог даёт, — строго произнёс он.

Она смотрела на него — смуглое лицо, как у неё, только рябинок нет, усы коротенькие, чёрные, высокий лоб и маленький подбородок.

— А ты чего не угомонилась?

— А не хочется, — просто улыбнулась она. — Столько всего навидалась...

— Понравился мой Парадиз? — Лицо его осветилось улыбкой.

— Ой, какой красивый, — улыбнулась она снова. — А вода — я сроду столько воды не видела. И таково-то плыть хорошо, не тряско, и всё кругом видно. А берега зелёные, и лес кромкой...

— Ах, братец Иван не дожил, чтоб посмотреть, какая девица выросла, — вздохнул Пётр.

— А я и не помню батюшку, — доверчиво сказала Анна. — Не знаю, каков был. Мала ещё была, как он преставился...

— Зато теперь, как гренадер, вымахала, — ласково ответил Пётр. — Небось, на уме женихи одни да наряды...

— Нет, батюшка-дядюшка, что уж там наряды. А вот увидеть бы Адмиралтейство — каково там? Золотая такая иголка в небо воткнулась, со многих вёрст видать...

Пётр странно поглядел на племянницу.

— А что ж, поеду завтра туда, тебя с собой возьму, — сказал он.

— А что ж, там и корабли целые делают?

Пётр опять странно посмотрел на племянницу.

— Корабль, прежде чем сделать, начертить надо...

Она изумлённо распахнула свои карие серьёзные глаза.

— Хочешь, покажу, какие чертежи, — почему-то спросил Пётр.

Он и не думал ничего показывать этой рослой девице, но её серьёзные глаза как будто толкнули его.

— Ой, да ведь тебе, батюшка-дядюшка, недосуг, верно, — промолвила она.

Но он уже сорвался, порылся в высоком ларе и вытащил большие листы бумаги. На них чернели рёбра и остовы рисунков. Анна удивлённо вперилась глазами в них.

— Рёбра такие у корабля? — спросила она.

И Пётр начал объяснять ей строение судна: не было для него большего удовольствия, как видеть, что кто-то интересуется его детищем.

Она переспрашивала его, разбиралась в рисунках, и уже произносила какие-то чисто морские слова, не заметив, что переиначивает его слова. Пётр увлёкся и до самого яркого белого дня проговорил с племянницей.

— Жалко, что не мужеского ты полу, — сказал он ей на прощание, — послал бы я тебя в навигацкую школу, и водила бы ты корабли по синему морю... Троюродных братьев своих послал туда, да не шибко стараются.

— Я бы старалась, — пригорюнилась Анна.

— Жалко, что девка, — с сожалением повторил Пётр. — Ну да, может, суженый будет моряком...

— Что вы всё только о замужестве! — рассердилась вдруг Анна. — Что ж, девке только и доля — замуж выйти да детей рожать?

Пётр задумчиво поглядел на строгое лицо Анны.

— Может, и придёт время, когда и девки в моряках ходить будут, — проговорил он. — Скажи спасибо, что теперь хоть не сидите сиднем в теремах, а людей видите да в ассамблеи ходите.

— А что в них хорошего, в ассамблеях, — сказала она, — прыгай по паркету наборному да пей за столом.

— А ты девка серьёзная, — засмеялся Пётр. — Ну иди, некогда мне, ещё надо Шереметеву грамотку написать...

Много раз вспоминался ей потом этот ночной разговор с царём. Больше такого случая не представлялось.

Ехать в Адмиралтейство царица Прасковья и две её дочери Екатерина и Прасковья наотрез отказались.

— Чего мы там не видели, — сердилась царица, — вонь и так стоит над всем городом, тухлой рыбой да водой тянет изо всех окон. А там ещё и работный люд — вовсе провоняешь...

Но перед Петром отговорилась нездоровьем. Он и сам был не совсем здоров — схватила лихорадка, но держался бодро. Зато Анна с охотой поехала с Петром.

Увидев её, Пётр скорчил мину, до того удивлённую, что Анна не скрыла своего замешательства. Она нарядилась мальчишкой. На буерах Пётр всех их заставил одеться в голландские костюмы — короткие юбки, тугие лифы, буйные белые рукава. Теперь и Анна решила удивить батюшку-дядюшку. Она надела такие же, как у Петра, короткие штаны, подвязала чулки бантами, башмаки на её большую ногу нашлись у старого губернатора, а кафтан и шляпу она и вовсе сняла с одного из придворных.

Сперва Пётр даже не узнал её.

— Что за молодец? — удивлённо вскинул он глаза на Анну, когда она появилась из дворца Прасковьи перед его каретой.

Невольно подумалось о Прасковье: вот ведь молодуха-вдова, не успела приехать, а уже обзавелась таким молодым пажом.

Не велите переодеваться, батюшка-дядюшка, — улыбнулась Анна. — В Адмиралтействе женщинам вроде и не след быть, — вдруг застеснялась она.

— Анна! — выпучил глаза Пётр. — Вот это утешила!

Он расхохотался и, ловко за руку втащив в карету Анну, посадил рядом. И всё всматривался в лицо племянницы.

— Ай да молодец, — приговаривал он. — Такого бы солдата мне в войско.

— А я и стрелять умею, а на лошади — не угнаться за мной, — похвасталась Анна.

— Хороша девка, всем девкам девка, — хвалил её Пётр. — Гляди, росту почти моего, гренадер, да и только...

Всю дорогу он шутил и балагурил, а при въезде в Адмиралтейство велел спрыгнуть и подать ему руку.

— Пусть все видят, какой ловкий у меня денщик! — хохотал он.

Но едва они появились на дворе верфи, как Пётр посерьёзнел и уже не заикался о проделке Анны. Он так и обращался с ней — как с мужчиной.

Гулкий перестук кузнечных молотов, шум и крики работавших людей, дробные перезвоны заколачивающих гвозди, стуканье топоров оглушили Анну. Она потерялась в этом шуме, гуле и криках.

Прямо перед ней горбатились рёбра недостроенного судна, плотники прибивали к ним доски и тут же конопатили и смолили их.

Пётр радостно осматривал всё огромное хозяйство верфи, но совершенно забыл об Анне, и то схватывался в перебранке с работником, то дёргал за чуб не в лад ударившего по горбылю плотника.

Анна ходила за Петром по пятам. Пётр прыгал через банки, на которых полагалось сидеть гребцам, смотрел, как сделаны отверстия для весел, и ругался с мастерами. Те отвечали ему не чинясь, не называли величеством, а обращались запросто — Пётр Алексеич.

Анна дивилась всему, что видела, поначалу в глазах всё плыло и вертелось и она не понимала, что к чему, но постепенно, из разговоров Петра с мастерами начала понимать, что тут делается, какие галеры строятся, какие мачты поднимаются, и вскоре адмиралтейская верфь уже увлекла её, и ей стало интересно всё. Но она молчала, ни во что не вмешиваясь, и только смотрела, как широко разевал рот царь, крича во всё горло: шум перекрывал его крик.

Вот тут только увидела она своего дядю в работе. Попав в Адмиралтейство, он забыл о ней, и долгие его споры с мастерами, и окрики рабочих людей, и то, как хватался он за рубанок и показывал несмышлёному ещё работнику как строгать горбыли, доказали ей, что для него всё это было не просто картиной, не просто проверкой, а любимым делом, самой жизнью.

Она вернулась уже под вечер, совершенно измотанная долгим пребыванием на верфи, отмолчалась на презрительные попрёки матери, отмахнулась от расспросов сестёр и ушла к себе, опять переворачивая и рассматривая со всех сторон впечатления дня.

«Царь — это не просто сидение на золотом троне, — вдруг поняла она, — это работа и работа. Оттого и недосуг всегда Петру, что занят делом и его указки ждут тысячи и тысячи людей...»

Она бы ещё и ещё поехала с ним на верфь и куда угодно, чтобы всё посмотреть. Но теперь Пётр повёз своих родичей осматривать город и его достопримечательности, крепость и дворцы, улицы и каналы. Анне это уже не было интересно. Ну город и город, строится, как и везде, дома, и дома разные, а вот как строятся корабли — ей это было занятно.

Она хотела было съездить в Адмиралтейство ещё раз, нарядившись в тот же костюм, но Пётр повёз их в Кроншлот. Они осмотрели все укрепления этого острова, а потом собрались в Нарву, откуда Пётр должен был выехать в Смоленск для соединения с армией.

На эти дни выдался именинный день — день ангела Петра. Торжественный молебен начал это утро. Священники в золотых ризах служили красиво и торжественно, певчие разливались соловьями, и за молебном царица Прасковья не раз всплакнула: хорошо служили даже здесь, в бывшем шведском городке, отвоёванном дважды. Когда-то это был русский город Юрьев, и в нём ещё сохранились православные соборы. А после молебна началась пушечная пальба и в небо взлетели огненные потехи. Анна любовалась расцветающим разными цветами небом и не могла понять, почему недовольна мать. Прасковья же зажимала уши, зажмуривала глаза — боялась.

Как всегда, обилен был и хлебосолен стол. Анна опять сидела рядом с Екатериной и всё допытывалась, что знает ещё она про имена людей. Но рядом с портомойкой сидел Пётр и ласково шептал ей какие-то слова, и Анна невольно отворачивалась: негоже подслушивать царёвы слова, сказанные фаворитке...

Пётр уезжал к армии, и Прасковья, дочери её, сёстры царя, Екатерина провожали его далеко за заставу. Уже темнело, когда они вернулись в Петербург.

Однако так и не стемнело. Анна то и дело выбегала на улицу, возвращалась изумлённая и всё никак не верила, что день прошёл, уже ночь. Но настоящей ночи не было — была белая ночь, и она показалась Анне такой красивой, что она и думать забыла про своё Измайлово.

Жизнь покатилась здесь, как и в Измайлове, только больше было выходов и гуляний. Но всё так же утром долго молилась Прасковья перед иконами, которые привезла из Москвы, так же ругалась и пререкалась с дворовыми девками и челядью, так же старалась следить за тощими огородами, без которых не мыслила и жизни. А Анна всё чаще и чаще велела седлать себе гнедого коня, выезжала в поле с егерями и пыталась охотиться. Но охотиться здесь было скучно. Хоть и водились в окрестных лесах волки и зайцы, но леса были плохие, малорослые, лосей не было и в помине, и Анна скоро пристрастилась стрелять прямо из дворца. Едва она выстрелила из окна в первый раз, как прибежала Прасковья и напустилась на дочь:

— Такая-сякая, перепугала меня, вот прокляну, тогда узнаешь, почём фунт лиха...

Но Анна уже привыкла к подобным попрёкам и относилась к ним спокойно: мать часто грозилась проклясть их всех, и сначала Анне казалось, что нет большей кары на земле, чем материнское проклятие, но со временем повторявшиеся угрозы стали привычными, и Анна уже мало внимания обращала на них. Да и Прасковья скоро свыклась с тем, что Анна часто стоит у окна и стреляет по воронам.

Анна оправдывалась:

— А как они накаркают беду...

И мать тоже смирилась с выходками средней, угрюмоватой и не по годам рослой дочери. Ей хватало забот: приехал управляющий Юшков с обозом, и надо было и определить скот на пастбище и зимовку, и разобрать всё добро, что было захвачено из Измайлова, и закупить новомодных материй на туалеты себе и дочерям.

Частенько мать запиралась с Юшковым, и Анна подозревала, что они не только сводят счёты и листают книги, в которых записан каждый грош и каждая растрата. Но она лишь презрительно взглядывала на мать и молчала.

Зато не молчала Катерина.

Едва только Прасковья начинала свои бесконечные попрёки и нравоучения, как Катерина бойко взглядывала на неё и нараспев тянула:

— А я вот вчера в дверную щёлку глядела...

И искоса смотрела на мать. Та мешалась, ещё строже сдвигала бархатные густые брови и сурово говорила:

— Царевна, а подсматриваешь...

— А что ещё делать, скука.

— Обожди, завтра в гости едем, там танцы будут, — обнадёживала мать.

И Катерина умолкала. Страсть как любила она танцы, болтовню и комплименты. А комплиментов молодые придворные не жалели: уж и раскрасавица Катерина, и язычок у неё острый, как бритва. И Катерина хохотала и вертелась так, что дома опять разгорался скандал. Но Катерина умела воздействовать на мать одним лишь намёком о Юшкове, и Прасковья задабривала дочь.

Всё чаще ездили они кататься по улицам Петербурга. И то и дело удивлялись:

— Гляди-ка, ещё вчера тут пустырь был, а уж сегодня дом красуется, да ещё какой!

Петербург действительно рос быстро и неприметно. Мазанки и дворцы возникали здесь словно по мановению руки — работные люди толпами сходились в новый город, и знатные люди, купцы, а то и простые горожане торопились обустроиться и зажить, как все.

Дом, построенный Петром специально для царицы Прасковьи и её дочерей, стоял на берегу Невы, на Петербургской стороне, недалеко от дома самого Петра и совсем близко от Петропавловской крепости. Невдалеке расположился деревянный дом светлейшего князя Меншикова, строенный под церковь, а там тянулись в ряд дома канцлера Головкина, вице-канцлера Остермана, барона Шафирова и других знатных людей.

Анна часто смотрела из своих окон на Неву, золотой шпиль Петропавловской крепости, на амбары и госпитали, вытянувшиеся по берегам Невы, на лавочки и постройки, мало-помалу образовывавшие маленькие гостиные дворики, на ветхие лодчонки на чёрной воде реки, на большие суда, приходящие из многих стран мира. Сотни стругов из Новгорода, Ладоги, других городов привозили сюда припасы и товары, и текла под окном многоязычная и пёстрая толпа народа, уже не удивляя своим иноземным видом и иным говором. Скоро Анна так полюбила смотреть из окон на городскую жизнь, что с раннего утра подбегала к тяжёлым занавесям и, не дожидаясь челяди, сама отдёргивала их.

Мать всё чаще и чаще жаловалась на тяжёлое и дорогое житьё в Петербурге, на сильные пожары, уносившие в какой-нибудь час всё нажитое, на множество воров и грабителей, не щадивших ни бедняцкого дома или лачуги, ни царских хором. И хоть стояли на устрашение ворам и разбойникам на иных пепелищах виселицы с болтавшимися трупами, а редкий день обходился без краж.

Появилась летом и моровая язва, много перемерло у Прасковьи дворовых людишек, и она требовала прислать из Измайлова всё новых и новых крепостных. Но содержать их было очень дорого, и нередко по дворце царицы-вдовы поселялось уныние: не хватало хлеба, съестные припасы не подвозились вовремя, а цены на всё были непомерные.

Да что в царском дворце — нередко в лачуги городских людей забегали от голода волки и нападали на жителей, забивали коров и ягнят, оставляя даже царских дочерей без мяса.

Но Анна как-то мало обращала на это внимания. Она видела те прямые улицы, о которых рассказывал Пётр, видела каналы и канавки, всю сеть водных дорог и словно прозревала будущее — красивый большой город стоял на море, и отсюда шла дорога в Европу.

И всё больше и больше привязывалась Анна к Екатерине, царёвой полюбовнице. Она осталась теперь здесь, в Петербурге. Ей надо было скоро рожать, и она не поехала сопровождать царя, как делала все эти годы.

С особенным удовольствием ездила Анна во дворец любимой сестры Петра, Натальи Алексеевны, где обреталась Екатерина. И Анне доставляло удовольствие говорить с ней, подолгу расспрашивать о её поездках и городах, где бывала. Екатерина рассказывала много и охотно — она находилась при Петре во всех его походах, видела наяву многие сражения и тяжёлые, трудные исходы их и могла обо всём говорить весело, с лёгким акцентом, живо описывать все свои приключения. Она была уже не так молода, как показалось Анне сначала, много лет следовала за Петром, бывало, и разрешалась от бремени в походах. И многих детей похоронила. Одна из её девочек уже бегала. Её звали тоже Анной. И Анна часто взглядывала на маленькую девочку, похожую на Петра, и думала, какая судьба уготована этой царёвой дочке, имя у которой такое же, как у неё, тоже царёвой дочки...

Глава пятая

— Наш король безумен, — тихо ответил пленный генерал и опустил голову.

Волынский всматривался в лицо пленника, доставленного лазутчиками. Бледное длинное лицо с блёкло-голубыми глазами, многодневная белёсая щетина на впавших щеках, давно не стриженные, неухоженные усы и потухший, не ожидающий ничего хорошего взгляд. Истоптанные ботфорты покосились, камзол весь в следах копоти, а шляпа с облезлым султаном зажата в крепкой властной руке. «Должно быть, хороший генерал», — подумал про себя Волынский и продолжил свои вопросы.

— Но ведь это ещё не повод, чтобы изменить своей стране, своему отечеству, — проговорил он.

Швед гордо вскинул голову:

— Я военный, моё дело — воевать, но когда тысячи безумств ведут к поражению, я не могу видеть это. Я должен изменить свою судьбу.

Волынский с интересом посмотрел на генерала. Гордость воина блеснула в его блёкло-голубых глазах, видно было, что решение перейти на сторону более сильного противника далось ему нелегко.

— Сейчас я отвезу тебя к фельдмаршалу, — решил Волынский.

Пленный генерал покорно встал с деревенской лавки, на которой сидел, и искательно взглянул на Волынского.

— Фельдмаршал решит твою судьбу, — пробормотал Волынский и велел лазутчикам приготовить всё для представления пленника Шереметеву.

В большом деревянном доме, где располагался на зимней квартире Борис Петрович Шереметев, уже вовсю горели смоляные факелы и крохотные лампады, когда Волынский прибыл туда с пленным генералом.

— Сиятельный князь, — обратился он к дородному, как всегда, парящему ноги в горячем тазу Шереметеву, — лазутчики захватили шведского генерала, едва ноги унёс сам Карлус...

Борис Петрович пошевелил распаренными пальцами и неохотно кивнул:

— Пускай приведут...

— Просится на службу государеву, — осторожно заметил Волынский.

Шереметев приподнял густые брови, в глазах блеснуло любопытство.

— Аль так уж плохо у Карлуса?

— Говорит, король безумен, — ещё более осторожно ответил Артемий.

— Ну это он зря... Безумец не повёл бы сюда своё войско, — недовольно дёрнул короткой верхней губой Шереметев. — Да и тут не безумством пахнет, ежели решается нападать на нас...

Швед-генерал вошёл с оглядкой, искательно поклонился Шереметеву.

— Кто таков, почему в плен сдался? — сразу же сурово глянул на него Шереметев.

Тот отрекомендовался генералом армии Карла, шведского короля, и сообщил, что ещё до захвата в плен сам хотел перейти на сторону русских.

— Что ж так? — уже более миролюбиво переспросил Шереметев. — Да и где ж так русскому обучился?

— Противника надо знать, буде он может стать и союзником, и даже начальником, — учтиво поклонился швед.

— А что ж побудило отнестись к нам так учтиво?

— Мне бы хотелось передать разговор нашего короля с Мазепой, перешедшим на нашу сторону. Старый изменник льстил королю, сказал, что уже находится не далее как в восьми милях от Азии, где воевал Александр Македонский. И король поручил генерал-квартирмейстеру Гилленкроку разведать дороги, ведущие в Азию: «Мы должны туда пройти, чтобы иметь возможность говорить, что мы также были в Азии». Гилленкрок округлил глаза:

«Ваше величество изволит шутить, и конечно, вы не думаете о подобных вещах серьёзно». Но Карл бешено взглянул на своего генерала и заявил: «Я вовсе не шучу! Немедленно отправляйтесь и осведомитесь о путях в Азию...»

Шутка Мазепы стоила генералу выговора короля. Но и это ещё не всё. Карл решил во что бы то ни стало взять крепость Полтаву. Попытки овладеть этим городом, по мнению наиболее проницательных генералов, в том числе и пленного, вели лишь к катастрофе.

Эту точку зрения высказал королю и Гилленкрок. Но король не слушал никаких увещеваний: «Вы должны подготовить всё для нападения на Полтаву!» Но армия не располагала всем необходимым для такой осады. «У нас достаточно материала, чтобы взять такую жалкую крепость, как Полтава!» Королю возразили, что сама крепость хоть и не сильна, но всё-таки располагает гарнизоном в четыре тысячи человек, и это не считая казаков. Но Карл не слушал никого: «Когда русские увидят, что мы хотим серьёзно напасть, они сдадутся при первом же выстреле по городу».

Сколько ни убеждали короля генералы, что его армия испытывает острый недостаток в артиллерии, боеприпасах, что штурм может стоить ему всей армии, он стоял на своём: «Мы должны совершить то, что необыкновенно. От этого мы получим честь и славу...»

— Я больше не смог выдержать безумств короля. Он неизменно верит в себя и свою звезду. Но армия уже не та, что была девять лет назад, все советы военных генералов не находят в его уме никакого отклика. Мы будем побеждены, это вне всякого сомнения...

Шереметев искоса взглянул на генерала.

— Крысы бегут с тонущего корабля первыми, — тихонько сказал он.

Пленный генерал вспыхнул:

— Мои боевые награды решительно опровергают ваши слова.

— Ладно, — решил Шереметев. — Присматривай за ним, — бросил он Волынскому, — да не сильно: может, и в самом деле хочет служить нам...

Пленного генерала Волынский поручил Федоту-денщику. Артемий уже знал многое о намерениях царя. Город Полтава действительно, как и говорил Карл, укреплён был довольно слабо. Валы были земляные, ров мелким, а частокол из дубовых брёвен едва скрывал обороняющихся от нападавших.

Однако Карл провёл почти три месяца в безуспешных попытках взять город штурмом. Он терпеть не мог долго осаждать крепости, но должен был приступить к осаде, ибо все его попытки захватить город разбивались о мужество и стойкость защитников во главе с комендантом крепости Алексеем Степановичем Келиным. Он свято выполнял наказ Петра, полученный ещё в начале года: «Ежели неприятель будет вас атаковать, то, с помощью Божию, оборониться до последнего человека и ни на какой аккорд с неприятелем не вступать никогда под смертной казнию. Тако ж, ежели коменданта убьют, то надлежит первому под ним офицеру комендантом быть, и так последовать и прочим (сколько побитых ни будет) одному за другим, чтоб дела тем не остановить».

Восемь раз являлся к коменданту барабанщик короля с предложением сдать город на самых почётных условиях, в противном же случае все его защитники будут истреблены.

Келин мужественно отвечал парламентёру:

— Мы уповаем на Бога, а что объявляешь, то нам чрез присланных, коих уже семь имеем, известно. Тако же знаем, что приступов было восемь и из присланных на приступ более трёх тысяч человек на валах полтавских головы положили. Итак, тщетна ваша похвальба — побить всех не в вашей воле состоит, но в воле Божией, потому что всяк себя оборонять умеет.

Пётр ещё не прибыл в армию, но знал о штурме Полтавы. «Сие место зело нужно», — написал он светлейшему князю Меншикову, стоявшему близ Полтавы. На выбор дал он также два плана помощи осаждённому городу — совершить диверсию на Опощню и отвлечь внимание Карла от Полтавы либо укрепиться на правом берегу Ворсклы и оттуда оказывать защитникам помощь продовольствием, рекрутами и вооружением. Однако он не стеснял действий светлейшего, рассчитывая на его благоразумие: «В прочем же, яко заочно, полагаюсь на ваше рассуждение...»

Шереметев со своими драгунскими полками пока что находился в резерве, и Артемий уже начинал думать о том, как перебраться в полки Меншикова, чтобы принять самое непосредственное участие в военных действиях. Но и его дело было опасным: он с горсткой драгун то и дело переезжал от Шереметева к Меншикову, привозя то тому, то другому свежие новости и сообщения.

Ещё до прибытия царского указа Меншиков напал на шведов в Опошне, и диверсия прошла успешно: шведы не ожидали такого нападения — отошли на противоположный берег реки Ворсклы. Глубокие переправы и неготовность шведов к тому, что русские могут преодолеть и зыбкие болота, позволили направить в крепость отряд в 900 человек. Они пришли в крепость разутые и раздетые — «не токмо что платье, но и штаны ради болотных зело глубоких переправ поскидали», — но принесли в крепость свинец и порох.

Шведы готовились к отчаянной штурмовой атаке на Полтаву, когда в армию наконец прибыл Пётр.

Артемий Волынский первым донёс об этом Шереметеву. Он радовался, что теперь-то и он сможет принимать участие в деятельных атаках русского войска, но Шереметев не отпускал его от себя, и Волынскому приходилось то и дело сноситься с корпусом Меншикова.

Пётр решил, что настало время дать шведам генеральное сражение. Карл уже был достаточно измотан русскими войсками, изнурительные марши и неудачи, следующие одна за другой, настолько подорвали веру шведских солдат и даже командиров, что дезертиров из армии короля уже считали не десятками, а сотнями. Он сам оказался на положении осаждённого...

Два дня подряд Карл делал отчаянные попытки овладеть Полтавой штурмом. Но защитники крепости на площади у Спасской церкви поклялись сражаться со шведами до последней капли крови и мужественно отбили обе атаки шведов.

Связаться с крепостью оказалось настолько невозможным, что Артемий Волынский предложил остроумный трюк — он сказал Шереметеву, что приказ Келину можно отправить в ядре, посланном из пушки русских в город, и это возымело действие: Пётр понял, что только так должно связаться с осаждёнными, подать им весточку и назначить время для внезапной атаки и вылазки из крепости. Однако намеченная атака и одновременная вылазка из крепости не состоялись — начались ливневые дожди, река Ворскла вышла из берегов настолько, что даже для русских всё преодолевающих солдат переправа оказалась неосуществимой.

Планы русских были сорваны самой природой. Но для Петра, Меншикова и Шереметева это было лишь перенесение сроков генерального сражения.

Русский лагерь в момент перед битвой у Полтавы напоминал собою строительную площадку: стучали топоры, взмётывались лопаты — солдаты работали над укреплениями. Русские войска всё-таки переправились через Ворсклу, едва спала вода, и теперь русский лагерь оказался лицом к лицу со шведским.

Оба фланга русских упирались в густые леса, которые никогда не избирал для сражения Карл, в тылу — река с наведёнными мостами, и лишь перед центром русского лагеря располагалась открытая равнина. Пётр понимал, что только отсюда начнут шведы свою атаку.

Вместе с Меншиковым и Шереметевым он проверял, насколько укреплены редуты, построенные в ружейном выстреле друг от друга. Ещё четыре предполагалось выстроить поперёк наступления шведов, но только два из них оказались готовы к началу битвы.

Казалось бы, всё готово к бою. Но каким же яростным был гнев Петра, когда он узнал, что из Семёновского полка бежал к шведам унтер-офицер! Он знал неё слабые места обороны русских и, конечно, посоветует нанести удар по необстрелянным новобранцам Семёновского полка. Пётр, скрипя зубами от ярости и тряся головой от гнева, приказал переодеть солдат опытного, закалённого Новгородского полка, уже проявившего себя в сражении при Лесной, в мундиры семёновцев. Сам он, в гвардейском мундире тёмно-зелёного сукна с красными обшлагами, то и дело появлялся перед солдатами. Его офицерский шарф развевался по ветру, когда он стремительно двигался, высматривая, как скоро будут готовы редуты, как подготавливается артиллерия.

Артемий Волынский часто видел высокую фигуру Петра среди солдат, и сердце его преисполнялось преданностью царю, не щадившему себя в трудах и не желавшему оставлять поле боя. Фельдмаршал и генералитет просили его царское величество не приобщаться к баталии — Артемию сказал об этом Шереметев, — на что царь изволил ответить, чтоб ему о том более не говорили...

Накануне решающего сражения Пётр сам произвёл смотр полкам. И вечером Артемий стоял в нескольких метрах от деревенского дома, где шёл военный совет. Собрались все крупные военачальники, они разрабатывали диспозицию генерального сражения.

Странно, что Пётр почти отстранил Шереметева, фельдмаршала и главнокомандующего русскими войсками, от участия в битве. Он велел ему оставаться в резерве, прикрывать с флангов кавалерийскими полками центр сражения и бросить в него драгун только тогда, когда потребуется надёжная помощь.

Сопряжено это было с гневом царя на Шереметева. Василий Петрович Шереметев, брат фельдмаршала, должен был по царскому указу отправить сына своего учиться за границу. Но Василий Петрович ослушался царя и вместо учёбы женил сына на дочери князя-кесаря Ромодановского. Пётр предупредил Шереметева, чтоб «того не чинить». Но свадьба состоялась, и гнев Петра был страшен.

Борис Петрович оправдался перед царём: «Когда ваш указ словесный чрез Тургенева под Полтавой получил, того же дня брату писал. А для чего то не учинено, я не известен...» Мог бы, конечно, фельдмаршал и выгородить брата: дескать, запамятовал писать, как было сражение, и обо всём забыл, или часть вины взять на себя. Но Борис Петрович знал, как скор на расправу царь, и выдал брата с головой.

Через неделю после получения Шереметевым указа Пётр велел молодожёну ехать за границу для обучения, а родителей наказал примерно: отца, брата фельдмаршала Шереметева, отправил бить сваи, предварительно лишив всех чинов, а мать — на прядильный двор. До генерального сражения Борис Петрович не решился обратиться с просьбой помиловать брата, освободить его от тяжкого физического труда, а уж после Полтавы слёзно просил Меншикова вступиться. Брата помиловали, возвратили чины, но много спустя после Полтавской битвы, в которой роль Шереметева была отодвинута.

Шереметеву Пётр велел наблюдать за баталией, а о «вступлении ожидать особого указу».

Особого указа не последовало. Шереметев так и простоял со своими полками в резерве. И только Артемий носился от главной ставки царя к Шереметеву и обратно с указанием, что и как производить. Много позже, в «Истории Свейской войны» Пётр говорил об этом достаточно глухо: сражением руководил «сам его царское величество высокою особою своею и при том господин генерал-фельдмаршал Шереметев, также господа генералы от инфантерии»...

Накануне сражения Келину снова было переброшено ядро с предписанием Петра: «Ныне инако повелеваю вам, чтоб вы ещё держались до половины июля и далее, понеже мы лучшую надежду отселя, с помощью Божией, имеем вас выручить, о чём паки подтверждаем: держитесь, как возможно, и нам давайте знать о себе...»

Перед сражением собраны были все офицеры гвардейских полков. Артемий Волынский слушал речь Петра:

— Вам известно, что кичливый и прозорливый их король войску своему расписал уже в Москве квартиры. Генерала своего Шпарра пожаловал уже губернатором московским и любезное наше Отечество определял разделить на малые княжества и, введя в оное еретическую веру, совсем истребить. Оставим ли такие ругательства и презрение наше без отмщения?

Сердца закипели у офицеров, все они готовы были хоть сию минуту лечь на поле сражения — так воспламенила всех речь царя.

От имени всех офицеров и генералов ответил Петру генерал-лейтенант Михаил Михайлович Голицын. Он напомнил царю о сражении при Лесной, и Артемию казалось, что это о нём рассказывает Голицын:

— Ты видел труд и ясность нашу, когда целый день в огне стояли, шеренг не помешали и пяди места неприятелю не уступили. Четыре раза от стрельбы ружья разгорались, четыре раза сумы и карманы патронами наполнялись. Ныне войска те же, и мы, рабы твои, те же. Уповаем иметь подвиг ныне, как и тогда...

Пётр прослезился, закричал:

— Виват моим детушкам!

Никогда до конца своей жизни не мог забыть эту памятную минуту Артемий Волынский. Молодой офицер готов был лечь вместе со всеми на поле боя, чтобы защитить Отечество, веру и царя...

День 27 июня 1709 года остался в памяти Волынского как самый страшный и самый светлый. Именно в этот день шведский король Карл XII принял роковое для себя решение — атаковать русский лагерь. Ему необходимо было восстановить своё былое непобедимое имя. Помощи ему было ждать неоткуда. Только на днях генерал Красссау сообщил ему, что не придёт с войсками под Полтаву: постоянные нападения русских войск под командованием Гольца измотали шведов, а Станислав Лещинский, польский король, поставленный Карлом, едва держался в обороне. Даже турки отказались помогать Карлу — Константинополь не собирался вмешиваться в войну России и Швеции. Но самое главное неприятное известие он получил от перебежчика с русской стороны. Изменник сообщил, что Пётр ждёт подхода сорокатысячной конницы, а это значило, что Карлу придётся сражаться с намного превосходящим его силы противником, и «русские могут всю армию его королевскую разобрать по рукам».

Но существовало доброе намерение двух фельдмаршалов — Шереметева с русской стороны и Реншильда со шведской, — что до 29 июня «никаких происков через партию и объезды и внезапными набегами от обеих армий не должно быть». Карл махнул рукой на это соглашение.

Несколькими днями раньше он объезжал свои заставы и наткнулся на казаков, сидевших у костра. Карл не удержался, слез с коня и застрелил одного из них. В ответ другой казак тоже выстрелил, и в ногу Карла впилась русская пуля. Её извлекли, но ходить Карл уже не смог. На носилках его вынесли перед войсками.

— Роскошный пир ждёт вас в шатре московского царя, — заявил король своим воинам. — Он приготовил нам много кушанья. Идите же завтра туда, куда ведёт вас слава...

И слава повела. Было ещё совсем темно, когда шведы начали движение к русскому лагерю, земля задрожала от топота конских копыт и солдатских ботфортов.

Русские не ожидали атаки. Но светлейший князь Меншиков первым определил момент, когда шведы двинулись к лагерю русских. Он кинул навстречу наступавшим отряд казаков, конных драгун, и этим коротким боем дал возможность царским войскам достойно приготовиться к встрече противника.

Пётр приказал развернуть артиллерию. Русские пушки загремели с такой силой, разрывы сеяли не только смерть, но и панику в наступавших, что и конница, и пехота шведов вынуждены были отойти от расположения русских.

Реншильд решил двинуться в обход русских флангов, но и здесь встреча была скорой и губительной для шведов: конница Меншикова и артиллерия генерала Брюса опрокинули атаку. 102 пушки подавили 39 стволов шведов.

Светлейшему показалось, что ещё одно усилие — и вся шведская армия будет разгромлена. Но Пётр рассудил иначе: он велел Меншикову вывести конницу с поля боя. Этот отход шведы приняли за отступление, кинулись преследовать конницу, и настолько подошли к русским редутам, что их стало возможно расстрелять картечью. Большая часть конницы Карла была уничтожена...

К восьми утра Волынский привёз Шереметеву распоряжение Петра — вывести с передовой линии шесть драгунских полков, соединиться с украинскими войсками Скоропадского и только наблюдать за ходом сражения. Шереметев разгневался: ослабить передовую линию, по его мнению, значило проиграть всю баталию. Он снова послал Волынского к царю с резкими возражениями против его плана. И приводил резоны: «Надёжнее иметь баталию с превосходным числом, нежели с равным». И вновь получил Шереметев отказ Петра: «Больше побеждает разум и искусство, нежели множество».

Когда в последний раз прискакал Артемий с запиской Шереметева к Петру, тот выехал на коне перед пехотными полками. Слова его звучали грозно и вдохновенно:

— Ведало бы российское воинство, что оный час пришёл, который всего Отечества состояние положил в руках их: или пропасть весьма, или в лучший вид отродиться России. И не помышляли бы вооружённых и поставленных себя быть за Петра, но за государство Российское, Петру вручённое, за род свой, за народ всероссийский...

И Артемию казалось, что это к нему, Волынскому, обращается с речью русский царь:

— О Петре ведали бы известно, что ему житие своё недорого, только бы жила Россия и российское благочестие, слава и благосостояние...

После этой речи Артемий прискакал к Шереметеву и попросил поставить его в ряды воинов, чтобы с честью драться за Отчизну.

— Ты здесь больше нужен, — резко ответил ему фельдмаршал, восседавший на боевом коне.

Стоя на пригорке рядом с Шереметевым и каждую минуту ожидая приказа мчаться в тот или иной полк, Артемий видел, как шведы в строгом и стройном порядке пошли в атаку на центр русских войск. Здесь стояли переодетые в форму Семёновского полка ветераны Новгородского. Расчёт Петра оказался верен: Карл решил прорвать центр русского войска, рассчитывая на необстрелянность и неопытность новобранцев Семёновского полка. И шведам удалось потеснить первую линию полка. Артемий увидел, как сам Пётр на коне вырвался вперёд второго батальона. Новгородцы последовали за царём. И шведов удалось оттеснить.

Драгунские полки ринулись на конницу шведов и заставили её повернуть вспять. И тут вступила в действие артиллерия. «Первый залп учинён от войска царского величества так сильно, что в неприятельском войске от падших тел на землю и ружья из руки убиенных такой громкий звук учинился, который внушал, якобы огромные здания рушились».

Артемий видел, как Пётр подал знак к общей атаке. Артемий увидел и Карла, поднятого на носилках перед шведским войском. Он махал руками, призывая бегущих остановиться, но ряды шведов смешались, и вся шведская армия превратилась в толпу, искавшую спасения то в ближнем лесу, то у моста, то в кустарниках на берегу Ворсклы. Но спасения не было.

Шведы бежали, и снова катилась за ними волна преследующих их драгун. Шведской армии больше не существовало.

Артемий увидел, как с Петра слетела шляпа: верно, шальная пуля пробила её. Но Пётр с развевающимися по ветру кудрявыми волосами скакал и скакал перед своими солдатами, и волна нападавших поглотила убегавших. Артемий не выдержал: завидев шведов с носилками Карла, он крикнул Шереметеву:

— Борис Петрович, уйдёт ведь Карлус! Позвольте взять десяток драгун, догнать!

— Не твоё это дело, — спокойно ответил Шереметев, и Артемию так и не удалось кинуться вслед за Карлом.

Но он видел, как ускакала часть шведского войска — их было немного, этих всадников, каких-нибудь триста человек — и скрылась в лесу.

И только тогда, когда уже не было видно этих беглецов, отрядил Шереметев Артемия вдогонку за королём. Артемий присоединился к преследовавшим короля русским драгунам. Но к вечеру кони так обессилели, что многие из них стали падать тут же, на дороге и лесных завалах. Лишь тогда вместе с драгунами вернулся к Шереметеву и Артемий.

Карла так и не удалось разыскать...

Зато Артемий стал свидетелем, как приводили в шатёр Петра одного за другим шведских генералов и министров. Пётр всё допытывался:

— Неужели не увижу сегодня брата моего Карла?

Кто-то рассказал, как в носилки Карла попало ядро, но что сталось дальше с королём, никто не знал.

Предсказание Карла исполнилось: Пётр действительно приготовил много кушанья для шведских министров и генералов, усадил всех их за огромный стол и провозгласил тост за учителей своих — шведов. Они хорошо выучили ученика — тот побил своего учителя. На этом памятном обеде присутствовал и Артемий: он стоял за спиной своего начальника и командира — старого фельдмаршала Шереметева.

Удивительное великодушие проявил Пётр и к фельдмаршалу Реншильду: он подарил ему собственную шпагу — уважение царя вызывал этот мужественный и храбрый воин.

На другой день рано утром Волынский прибыл за своим командиром к панихиде: 1345 русских воинов были погребены под высоким холмом, на котором был установлен деревянный крест. Пётр благоговейно молился, отдавая почести всем павшим.

Шведов полегло во время баталии более восьми тысяч.

На высоком белом коне впереди всех войск въехал Пётр в тот же день в освобождённую Полтаву. Он расцеловал защитников крепости, наградил их орденами и утроенным жалованьем и вытер слезу, когда узнал, что в крепости осталось всего восемь ящиков патронов и полторы бочки пороха. Ядра давно кончились, и пушки заряжались камнями и картечью, которую готовили сами осаждённые из кусков железа.

Как жалел потом Артемий, что не позволил ему Шереметев врубиться вместе с драгунами в шведскую конницу, что не получил ран в великой сече! Но он понимал, что его роль была неизмеримо важнее: он вовремя доставлял указы и повеления царя Шереметеву. Вовремя привозил и записки фельдмаршала царю. Под Артемием убили коня, он на всём скаку вылетел из седла, но Бог его хранил — ни одной раны не получил он в Полтавской битве. И его заслуга была оценена очень высоко и по праву: его наградили медалью, выдали полугодовое жалованье. Зато позже он мог во всех подробностях восстановить в памяти великое сражение и похвалиться перед самим собой, что ни разу холодок страха не заполз в его сердце. Наоборот, во всё время испытаний он чувствовал необыкновенный азарт, его тянуло в гущу битвы, и он хватался за палаш и крутил в руках тяжёлую пищаль.

Карл ушёл, и это тревожило Петра больше всего. Шведской армии уже не существовало, она стала толпой бегущих паникёров, спасалась как могла, но откатывалась и откатывалась всё дальше на запад. Конница русских преследовала её по пятам. Все обозы были брошены и достались русским, впереди стремительно бежал с Мазепой сам Карл. У Переволочны шведы достигли реки — широкая и полноводная, главная река Украины, Днепр, задержала движение.

Все переправы здесь были уничтожены русскими задолго до Полтавского сражения, лишь несколько лодок удалось сыскать у крестьян для короля и его приближённых.

Карл поручил командование генералу Левенгаупту и переправился через Днепр. Вслед за ним плыли шведы, кто на плоту, кто на доске, кто просто вплавь. Но один за другим на середине Днепра уходили под воду бегущие. Река поглощала смельчаков.

Однако лодки с королём, Мазепой и некоторыми приближёнными пристали к противоположному берегу, где короля уже ждала карета. Но Карл потребовал повернуть не на запад, чтобы продолжать движение вместе с армией, — он велел ехать на юг, к Бендерам, к турецким владениям. Армия осталась одна, без короля. Едва, усталая и голодная, она расположилась на отдых, как к Переволочне подошёл корпус светлейшего князя Меншикова. Шведов всё ещё было 16 тысяч, а русский корпус насчитывал всего 9 тысяч человек.

Меншиков не испугался преимущества врага в живой силе. Он отправил к Левенгаупту барабанщика — безоговорочная капитуляция всей армии или полное уничтожение. Левенгаупт, брошенный своим королём на произвол судьбы, не решился вступить в бой. Вся шведская армия сдалась Меншикову.

Пётр прибыл к Переволочне через несколько дней. Светлейший доложил, что в плен сдались 16 295 шведов. И царь тут же отправил Шереметеву указ: «Изволь прислать к нам 500 лошадей с телегами, на которых довести до обозу неприятельское ружьё и амуницию».

Тридцать две тысячи человек повёл Карл в Россию. Триста человек вместе с ним и Мазепой уцелели после Полтавской битвы...

Пётр приказал Меншикову срочно отправить в Москву повеление: «По получении сего сделайте тотчас монету серебряную весом в десять фунтов, а на ней велите вырезать Иуду, на осине повесившегося, и внизу тридцать серебреников лежащих и при них мешочек, а назади надпись против сего: «Треклят сын погибельный Иуда ещё за сребролюбие давится». И к той монете сделав цепь в два фунта, пришлите к нам на нарочной почте немедленно».

Больно ударила по Петру измена Мазепы, если он даже решил наградить его этой медалью, он всё ещё не потерял надежды, что Мазепа вместе с Карлом будет схвачен или выдан Петру турками.

Но получить такую медаль Мазепе не было суждено. Он добрался до Бендер вместе с Карлом, но вскоре умер. Ходили слухи, что он не выдержал измены; зная нрав Петра, понимал, что всё равно не уйдёт от кары, и отравился.

Особенно радовало Петра, что «из нашей пехоты токмо одна линия, в которой десять тысяч обреталось, с неприятелем в бою была, а другая до того бою не дошла, ибо неприятели, будучи от нашей первой линии опровергнуты, побежали и тако побиты». Теперь он мог быть спокоен за свои приобретения в Прибалтике и в самом Петербурге. Поэтому даже князю-кесарю Ромодановскому он написал, как всегда, в шутливой ироничной манере: «Ныне уже без сумнения желание вашего величества, еже иметь резиденцию вам в Петербурхе, совершилось через конечный упадок неприятеля».

Европа замерла в ужасе. На историческую арену выходила новая сильнейшая держава.

Артемий Волынский со всей русской армией переживал период восторженного упоения победой. Подсчитывались огромные трофеи, выдавались награды, топтались шведские знамёна и штандарты. Но в разгар торжеств, когда Артемий с особым ликованием поглядывал на золотую медаль, утверждённую на его груди, и тратил полугодовое жалованье, выданное за викторию в Полтаве, услышал он и другую весть. Царь готовился к новой войне, на этот раз в Прибалтике, на этот раз к северу, чтобы закрепить успехи, достигнутые на юге.

Золотая медаль на груди Артемия знатно отмечала его среди всех офицеров и солдат: на лицевой стороне был изображён нагрудный портрет Петра, а на обороте — сражение под Полтавой с надписью: «За Полтавскую баталию». Артемий с гордостью носил медаль, постоянно приказывал Федоту держать её в опрятности и думал уже, что военная его судьба более не даст ему возможности блеснуть доблестью и мужеством. Но впереди у него было столько этих возможностей, что, вспоминая времена Полтавской баталии, он только восторженно разводил руками — как он был молод, как наивен. Ему было всего восемнадцать лет...

И в это время пришёл к фельдмаршалу Шереметеву странный указ от царя. Даже не указ, а просьба. Артемий читал этот указ и изумлялся: никто не догадался почесть личное участие царя в кампании за подвиг, никто не предложил ему повышение в чине. Бедному Петру пришлось обратиться к фельдмаршалу с просьбой отметить и его заслуги перед Отечеством.

«Господин фельдмаршал, — писал полковник Пётр Шереметеву, — прошу, дабы вы рекомендовали государям нашим обоим о моей службе, чтоб за оную пожалован был чином контр-адмиралом или шаунбейнахтом, а здесь в войске ранг, а не чин старшего генерал-лейтенанта. И о первом, как к вам с Москвы указ послан будет, тогда б и к адмиралу о том моём чине указ послан был же от их величеств».

Артемий с недоумением обратил глаза к Борису Петровичу. Как это, что это ещё за величества, коли сам царь Пётр и есть только один Его царское величество...

— Шутить изволит полковник Питер, — рассмеялся Шереметев. — Возвёл, вишь, Фёдора Юрьевича Ромодановского в чин князя-кесаря да и Ивана Ивановича Бутурлина сделал величеством. А Иван Иванович — судья приказа земских дел. — И, помолчав, добавил: — Все ли государи бывали так небрежны к себе? Не делает указу: «Присвоить мне чин», — а просит нижайше. А ему уж полагается чин фельдмаршала, поелику сам всю баталию полтавскую планировал и произвёл. Мы же только помогали ему...

И Артемий писал от имени Шереметева, чтобы просимые указы исполнили. Ромодановский не преминул срочной почтой сообщить, что полковник Питер просимыми чинами пожалован «за храбрые кавалерские подвиги и в делах воинских мужественное искусство». Не замедлил ответить согласием на просьбу царя и Иван Иванович Бутурлин.

Артемий только удивлялся скромности Петра, и это ещё больше возвышало того в глазах молоденького офицера. Всю свою преданность отныне возлагал Артемий на алтарь служения Богом данному государю.

Вместе с Шереметевым направился Артемий к новым баталиям, на этот раз на севере, в Прибалтике. На пути он сумел заехать в Москву и стал участником торжественного праздника по случаю полтавской победы.

Парады победителей в Москве давно не были новостью. Пётр устраивал их всякий раз, как одерживал очередную викторию. Триумфальные арки, музыка, пальба из пушек, полки, торжественно и размеренно шагавшие по площадям Москвы, — уже это заставило горожан привыкнуть к такого рода событиям. Но на этот раз царь решил удивить старую столицу невиданным количеством пленных и множеством трофеев, отобранных у шведов.

Вся Москва сбежалась смотреть на торжественное шествие. Открыли его трубачи и литаврщики в красочных воинских парадных костюмах. За ними на некотором расстоянии шёл Семёновский полк, ставший героем битвы при Лесной. Красовался на гнедом коне впереди принаряженных солдат генерал-лейтенант Голицын. За солдатами-гвардейцами последовали трофеи, взятые у шведов в этой битве, — пушки, штандарты, знамёна. И тут же шли пленные шведские офицеры. Замыкали первое шествие те же семёновцы.

А зрелище торжественного въезда победителей при Полтаве начиналось комическим проездом девятнадцати саней ненцев, одетых в шкуры оленей шерстью наружу. Управлял ими назначенный царём ненцев сумасшедший француз. Москвичи долго не могли понять, при чём тут эти северные самоеды, их странная одежда, этот сумасшедший француз. Но наиболее знающие разъяснили аллегорию: дикий Карл, сумасшедший король, и вся его затея покорить Россию — дикая и сумасшедшая. Правда, понять смысл этой аллегории было нелегко, и москвичи просто любовались упряжками оленей и французом, раскрашенным под ненца, разряженным лентами и дикими цветами.

И только после этого вступили в шествие гвардейцы любимого полка Петра — Преображенского, созданного и выпестованного им самим. А за полком началось длинное прохождение пленных шведов. Их было 22 065 человек: сначала высшие командные чины, затем офицеры ниже рангом, после и вовсе солдаты. А в промежутках между колоннами пленных везли всю доставшуюся Петру трофейную часть, даже носилки Карла, разломанные ядром, его пушки и знамёна.

Позади всех шагал основной трофей — первый походный министр Карла граф Пипер.

И уже последним въехал на площадь самый главный виновник торжества — Пётр на том самом коне, который участвовал в сражении. Блестящая свита сопровождала царя. Вместе с Шереметевым ехал в последних рядах шествия и Артемий Волынский.

Но шествие и праздник в Москве, закончившийся грандиозным фейерверком, были только короткой остановкой на пути к Риге. Войска фельдмаршала Шереметева перебрасывались туда, чтобы на гребне полтавских событий закрепить и победы в Прибалтике.

Артемий Волынский прибыл вместе со ставкой Шереметева туда сразу после торжественного парада в Москве. Снова осада города, снова пушечная пальба, но уже не парадная, как в Москве, а самая настоящая. Приехал сюда, под Ригу, и царь. Он сам сделал по городу три залпа из пушки, положив начало регулярной его бомбардировке.

Изучив расположение войск, укреплений города и его гарнизон — лазутчиков Шереметев засылал каждую ночь, — Пётр оставил Борису Петровичу приказ:

— Чтоб, кроме тесной блокады сего города, формальною атакою не добывать ради сего, первое, что время поздно, другое, что гарнизон в нём был великий, а крепость сильную оборону имеет зело, третье, что опасности от шведов никакой не было и сикурсу ждать было невозможно...

Значит, оставалось ждать, пока от нехватки продовольствия и военных припасов крепость сама не обратится к капитуляции, тревожить её постоянными бомбардировками, давать понять, что сдача неизбежна. В таком медленном деле, когда нужна и осторожность, и трезвый расчёт, Борис Петрович был дока.

Но тут случилось нечто совершенно неожиданное, словно сама природа воспротивилась осаде: в русском войске началась чума. Правда, она проникла и за крепостные стены, и гарнизон был вынужден капитулировать. Но десять тысяч русских полегло здесь не от военных операций, а от чумы.

Как могли, береглись русские солдаты от чумы. У Артемия Волынского хранился доставленный верным Федотом целый жбан с уксусной водой, и Артемий протирал руки едва не каждую минуту. Только благодаря этой предосторожности он не заразился «чёрной смертью», как называли солдаты чуму.

Рига всё-таки пала. Потом пал Кексгольм, Динаминд, Пернов, Ревель. Шведские завоевания Прибалтики таяли с каждой минутой...

Глава шестая

На торжественный парад победителей в Москве съехалась вся царская семья. Анна и Екатерина, младшая Прасковья, да и сама царица Прасковья заранее готовились к блестящим балам, смотрам и фейерверкам, которые Пётр решил устроить в Москве по случаю полтавской победы.

Однако накануне этого дня Анна узнала, что у фаворитки царя Екатерины начались сильные схватки: она готовилась подарить Петру наследника или наследницу. И потому, вместо того чтобы полюбоваться на торжественный въезд войск, Анна поспешила в село Коломенское. Мать и сёстры решили не нарушать спланированных ранее выездов и пиров и отправились на улицы Москвы, а ей, Анне, хотелось посмотреть, каково теперь Екатерине, к которой она успела привязаться всей душой и сердцем.

Она понимала, что новая спутница её батюшки-дядюшки вовсе не отличалась совершенной красотой, частые беременности оставляли следы на её белоснежной коже, вздёрнутый нос покрывался пятнами, а полные круглые щёки словно бы увядали. Но в её бархатных глазах, то излишне томных, то горящих, как угли, в её маленьком круглом подбородке, полных алых губах было столько неизвестной ещё Анне силы и притягательности, а в высокой груди и тонкой талии столько природного изящества, что и Анна полюбила эту обаятельную женщину, никогда ни на что не жаловавшуюся и всегда встречающую её ласковой улыбкой и весёлым смехом. Нигде в своей семье не находила Анна столько тепла, сколько одним своим присутствием давала Екатерина. И всё своё время Анна старалась проводить в Коломенском, беседовать с фавориткой батюшки-дядюшки, любоваться её плавными неторопливыми движениями, а то и просто молчать, заглядывая в искрящиеся весельем и добротой глаза.

Теперь Екатерина должна была родить, и Анна беспокоилась за свою низкую родом, но такую дорогую ей подругу. Впрочем, подруга ли она ей? Анна как-то не задавалась этим вопросом, но знала, что её всегда ждут у Екатерины искренне-тёплый приём и самые задушевные интересные разговоры. И потому поспешила она не на площади и улицы Москвы, а к родильному ложу Екатерины.

Не слышалось криков и стонов в палатах Коломенского дворца, где прижилась Екатерина и где определил ей жить Пётр вместе с любимой сестрой Натальей.

Анна вошла в комнату, соединённую узким проходом с родильной палатой. Низкие потолки и двери, в которые можно было проходить только нагнувшись, что Анне, при её высоком росте, давалось нелегко, напомнили ей её родное Измайлово. Так же, как и в Измайлове, здесь было бесконечное множество комнаток и комнат, палат и хором, и все они соединялись узенькими проходами, везде горели лампады перед иконами в серебряных и золотых окладах, тёмные палаты освещались лишь свечками да изредка смоляными факелами.

Анна присела на низенький мягкий стул и стала прислушиваться к звукам. Пролетела статс-дама царевны Натальи, за ней пронесли воду в большом тазу две служанки, пробежали ещё какие-то люди.

Вышла и сама Наталья Алексеевна, увидела Анну, неловко пристроившуюся на стуле и сказала:

— Зачем ты здесь, тебе ещё нельзя видеть этого...

Но Анна подняла на неё такие умоляющие глаза, в них было столько просьбы и жара, что Наталья сбросила с себя озабоченность, прикоснулась к плечу Анны и проговорила:

— А ведь и тебе предстоит... — И повела её в родильный покой.

Тут было жарко и светло от множества горящих свечей, суетились в углу старухи-повитухи, на полу, покрытом кошмами и пуховиками, под стареньким атласным одеялом лежала Екатерина. Искусанные полные алые губы да пот, обильно катившийся по гладкому высокому лбу, слипшиеся чёрные волосы под белым чепцом — вот и всё, что успела заметить Анна. Горой вздувался под одеялом живот Екатерины, она нервно теребила угол плоской подушки и ногами отбрасывала край одеяла.

Анна подошла ближе, прикоснулась к руке Екатерины, терзавшей подушку. Та не обратила на неё никакого внимания.

— Мучается она, — бессильным шёпотом сообщила Наталья Алексеевна, — не беспокой...

Анна отдёрнула руку, и в это время протяжный стон сорвался с пухлых искусанных губ Екатерины. Повитухи кинулись к ногам роженицы. Екатерина надрывно вздохнула и закатила глаза.

Анна не смотрела на ноги и живот Екатерины. Только видела, как затуманились её живые карие глаза, потом закрылись и вдруг быстро открылись.

— Господи, твоя воля, — пробормотала Екатерина, и взгляд её словно бы оживился.

Старухи достали из-под одеяла маленький красный комочек, быстро унесли его в другой угол, непрестанно бормоча молитвы.

— Вторые сутки не ела, дайте хоть просяной каши, — неожиданно ясным полным голосом сказала Екатерина.

Анна обомлела.

— Да покажите хоть, кого я тут на свет произвела, — с лёгким акцентом снова ясно и раздельно выговорила Екатерина.

— А девку, да рыженькую, да такую красавицу-раскрасавицу, — наперебой затараторили старухи-повитухи и поднесли к самому лицу Екатерины жалкий красный комок.

— Слава тебе, Господи, — сказала Екатерина. — Вот теперь можно и встать да на парад поглядеть...

Все женщины вокруг засмеялись.

— Ещё не отошла от родов, ещё и послед не вышел, а туда же, на парад смотреть! — закричала Наталья Алексеевна. — А девка в самый торжественный день родилась, счастливицей будет, — затараторила она.

Анна, немая от такого поворота событий, впервые присутствующая при родах, жадно наблюдала за всем происходящим.

Набежали служанки, мамки, няньки, кормилицы, все ахали и охали, любовались новорождённой, предвещали, что девки рождаются к миру, и весело поздравляли роженицу, которую уже перевели с пола на чистую постель, вынеся всю груду пуховиков и кошм с глаз долой. «Так вот как это происходит, — подумала Анна, — а кричат, что в муках рождается человек. Что-то не заметила я особых мучений...»

Принесли горячую просяную кашу, сдобренную постным маслом, и Анна вдруг взяла блюдо из рук няньки, присела на постель Екатерины и принялась её кормить. Екатерина рассмеялась, широко открыла рот, и большой ком каши исчез за её полными губами.

— Давай я сама, — опять засмеялась Екатерина. — Что ж, у меня рук нет?..

Она взяла блюдо и ложку из рук Анны и начала так быстро поглощать кашу, как будто на свете не было ничего вкуснее. Анна с умилением смотрела на неё, представляла, что и ей когда-нибудь придётся пережить нечто подобное, старалась оправить одеяло, подушку. «А ведь девка эта, только что рождённая, мне приходится сестрой, — вдруг подумала она. — Да нет, она незаконная, с царевной ей не тягаться. Мало ли их, незаконных, бегает по Москве...»

Екатерина отодвинула от себя блюдо, положила ложку на его край, утомлённо закрыла глаза, и скоро её сонное дыхание дало понять Анне, что она заснула так крепко и так сладко, как может засыпать человек после хорошо и трудно выполненной работы.

Анна всё ещё смотрела на Екатерину, сидя на краю её постели, и видела, как постепенно возвращались краски на её лицо, как спокойно и умиротворённо было её дыхание.

Дверь родильной палаты вдруг распахнулась рывком, едва не стукнувшись о притолоку, стремительно вошёл царь.

Няньки и мамки сразу разлетелись по углам, выскочили в открытую дверь, встала с постели и Анна, отошла в угол, где на высоком белом столе уже лежала спелёнутая новорождённая и стояла возле неё, словно сторож, Наталья Алексеевна.

Пётр подскочил к постели, грохнулся на колени перед Екатериной, взял её белую полную руку, безвольно лежащую на краю одеяла, и прижал к груди.

— Сердечный друг мой пришёл, — улыбаясь, разомкнула веки Екатерина, — долгонько тебя не было, все глазоньки проглядела, тебя поджидаючи.

— Всё ли хорошо, всё ли ладно? — вместо ответа спросил Пётр.

— А девка, да рыженькая, да глазки голубые, да ротик махонький, — заулыбалась Екатерина.

— Тосковал я по тебе, Катеринушка. — Пётр прижался щекой к её руке.

Потом рывком встал. Ему сразу поднесли запеленутую новорождённую. Он долго разглядывал её, подержал в руках невесомый крохотный свёрток. Новорождённая открыла мутно-голубые глаза, осенённые чёрными длинными ресницами.

— Хороша, — неловко ткнулся ей в щёку Пётр и отдал девочку в руки Натальи.

И снова бросился к постели роженицы.

— Бог даст, выживет и эта, — глядя прямо в глаза Екатерине, тихо сказал он.

— А что Бог даст, то и будет, — светло улыбнулась Екатерина.

— Выживет — свадьбу сыграем, — так же тихо проговорил Пётр.

Екатерина округлила глаза, одёрнула Петра с ласковой улыбкой:

— Ты — царь, а всё ж и у тебя кругом рамки. Что ж будет, если цари на портомойках жениться будут?

— Решил я, так и будет, — строго заметил Пётр.

Он поднялся, обвёл всех строгим взглядом:

— Отныне глядеть за ней, как за царицей. — И всё так же стремительно вышел.

Девочку назвали Елизаветой. На крестинах, которые отличались необыкновенной простотой, Анна стала восприемницей ребёнка.

Вернувшись в Измайлово после удивительных сцен в Коломенском, Анне захотелось поделиться всеми новостями с матерью и сестрой, но те всё ещё продолжали оставаться в Москве на пирах и увеселениях по случаю полтавской виктории. Анна расхаживала по низким пустынным маленьким покоям Измайловского дворца и удивлялась тому, как ещё совсем недавно жалела она эти тёмные палаты, как страшилась отъезда в Петербург. Теперь ей казалось, что она давно уже выросла и повзрослела и маленькие сумрачные комнаты Измайловского дворца стали ей тесны. Она велела оседлать лошадь и поскакала к тому месту, где всего два года назад состоялась последняя охота царицыного двора.

Теперь тут всё было занесено снегом, тропинок нигде не виделось, даже следов на свежевыпавшем снегу Анна не наблюдала. Напрасно вскидывала она тяжёлую пищаль, напрасно вглядывалась в снежно-белое пространство между деревьями. Никто и ничто не появлялось в поле её зрения.

Она выехала на поляну, где тогда был раскинут шатёр царицы, где снег весь был истоптан людьми, собаками, лошадьми, а перед шатром распростёрся ярко-красный персидский ковёр, где сверкали серебром чаши и кубки, звенела посуда и пряный дымок поднимался от жарившихся над костром туш лосей. Теперь тут было тихо, пустынно, лишь с негромким шумом осыпались с ветвей густых сосен охапки снежной пыли да шелестел ветер ещё не опавшими, сморщенными листьями дубов и берёз.

Анна поскакала в снегу почти по брюхо лошади к той ели, где стоял тогда Артемий, и словно воочию увидела его — снег поблескивал на его кудрявой голове, а лисья порыжелая шапка в руке подметала позёмку под ногами. Его ясные глаза снова привиделись ей, она тяжко и медленно выдохнула густой морозный воздух и резко повернула обратно.

Ни матери, ни сестёр Анна так и не дождалась и на другое утро заторопилась в Москву. Прасковья встретила дочь истерическими выкриками и истошными попрёками — всю ночь не спала, не зная, где бродит девчонка, всю ночь искали её дворовые люди в толпе гуляк и бродяг по улицам старой столицы.

Анна ничего не отвечала, ничего не говорила: какой смысл было рассказывать матери о том, что она навестила Коломенское, что она была у ложа родильницы Екатерины, что Пётр обещал жениться на Екатерине. Она так и не сказала никому о том, чему была свидетельницей.

Но весть о рождении у царя новой дочки уже облетела все улицы Москвы, все поздравляли царя с прибавлением, толпились в приёмных палатах Екатерины, желая высказать ей свои лучшие слова.

Ездила поздравить Екатерину и царица Прасковья. Льстиво-приторно желала она родильнице многих лет и здравия, стояла близ алтаря на благодарственном молебне, заказанном Петром по случаю рождения дочери, истово молилась, а сама думала, как же можно ей, боярыне с таким родословием, поздравлять залётную пленницу-портомойку, хоть бы та и была наложницей царя. Но никогда Прасковья не предпринимала никаких шагов, таила от всех свои самые чёрные думы, всегда была весела и заискивающе-ласкова и с Петром, и со всей его роднёй, и даже с Екатериной. Кто знает, как повернётся жизнь, а ей, вдове, с тремя дочерями, ещё нужно прожить да пристроить девчонок.

Пётр вроде обещал, да напоминать ему нельзя, хоть и надо, чтобы не забывал свою родню, своих племянниц и помог им обрести счастье и лад в замужестве.

Дочерей Прасковья держала в строгости, строго наказывала их за самые мелкие шалости и всё грозила проклятием, чтобы не забывались, и оттого трём девочкам жилось трудно, хоть и ездили они с матерью на все ассамблеи и пиры. Каждое сказанное слово царицей Прасковьей потом перетолковывалось, оборачивалось угрозами и попрёками, пощёчинами и щипками.

Торжества и праздники продолжались и в Петербурге. В новом, специально построенном для царицы Прасковьи и её дочерей дворце всё казалось им чуждым, непривычным. Дом был сделан в новой для них манере, анфилады комнат простирались через всё пространство дворца, негде было укрыться от назойливых взглядов дворни, шепнуть друг другу на ушко слово, чтобы оно не стало тут же известно всей челяди.

Но Анна недолго задержалась в этом модном и красивом, но таком неудобном и неприютном дворце.

В один из осенних дней Пётр приехал во дворец к Прасковье, они затворились в самой маленькой и низкой палате, Пётр уехал, даже не повидав племянниц, а Прасковья, необычно красная, растрёпанная и взволнованная, позвала Анну к себе в опочивальню.

— Готовься к свадьбе, — только и сказала мать.

Анна в изумлении подняла густые чёрные брови, с тоской и ужасом взглянула на мать.

— Матушка-голубушка, — упала она к ногам Прасковьи, — кому отдаёшь, пожалей меня, молоденька я ещё...

Прасковья оттолкнула её ногой, обутой в сафьяновый башмачок, украшенный сапфирами.

— Дура, тебе корону на голову наденут, а ты орёшь...

Анна поднялась с колен.

— А Катюшка как же? — только и спросила она.

— Катюшка старше, да только если подвернулся жених, надобно идти, ей-то сыскать жениха вовсе не в тягость, она вон какая вёрткая да бойкая. А ты и невзрачна, и высоченна, как гренадер, тебе ли отказываться...

— И не отказываюсь, матушка, в твоей я воле. Хоть скажи, кто, я уж повинуюсь тебе...

— То-то же, — сердито, но уже отходя сердцем, промолвила Прасковья. — Раньше-то тебе бы доля была такая: палаты — зимой, летом — деревня, а под старость — монастырь. Раньше-то девиц царского роду замуж не выдавали. Не за холопов же идти, а в другие страны считалось — обасурманишься... А теперь, слава тебе Господи, позаботился Пётр Алексеевич, пойдёшь ты в замужество в немецкую землю, за принца Фридриха, герцогскую корону наденешь. Недаром Архипушка, свет ясный, юродивый наш, напророчил тебе корону...

С этой минуты Анна жила только одной мыслью — увидеть того Богом данного ей принца, узнать, каков он, так же ли, как Артемий, высок ростом и красив ли с лица.

Сердце её сжималось, и до самой свадьбы она не видела своего жениха, которого определил ей в мужья царственный дядюшка...

А Пётр ещё в 1709 году при встрече с прусским королём Фридрихом I закинул словечко о родственных связях: дескать, племянницы у меня, хорошего старого боярского роду. Племянник нашёлся и у Фридриха — курляндский герцог Фридрих Вильгельм. Хоть и бедное, разорённое шведской войной герцогство, хоть и вассальное владение Речи Посполитой, а всё под боком у России. Да и земли там курам на смех — меньше одного Тамбовского уезда. Но корона настоящая, и, Бог даст, при поддержке такого могущественного родственника оправится герцогство, и молодой укрепит его.

Словом, такая родственная связь была на руку обоим сторонам — выгодна и Петру, и Фридриху I.

Старшую, Катюшку, мать пожалела. Сбыть с рук среднюю, нелюбимую, угрюмую и никогда не принимавшую участия в толках и сплетнях своего двора, — так решила Прасковья, благо Пётр оставил ей право выбора.

Герцог посватался. Переговоры о супружестве шли почти целый год, но Анна ничего не знала о том, что будущий её супруг ставил почти неприемлемые для Петра условия — вывести царские войска из Курляндии.

Своему предстоящему царственному родственнику бедный герцог писал: «Ваше величество возымели на меня милость сыном своим восприяти, того ради ублажаюся вашею отеческою милостивою опекою о благосостоянии моём во всём, а особливо в том, что благодумное любочестие возымеете очищением скоро последующим моих пределов и прав, которые, по непопоротному моему убытку от короны Свейския, по сие число удержано было меня впоследи обрадоваши».

Хоть и туманно писал герцог, а Пётр прислушался к словам наречённого жениха, и в июле 1710 года обе стороны заключили брачное соглашение. Договор быстро ратифицировали, он приобрёл настоящую силу, и в августе того же года герцог прибыл в столицу. Сопровождал его Борис Петрович Шереметев, и Артемий увидел царственного жениха Анны раньше, чем она сама.

Артемий был опечален: та смуглая стройная девчонка, которую он помнил плывущей по снегу, выходила замуж. Он с любопытством разглядывал герцога. Фридрих был слабый, болезненный, с цыплячьей грудью, маленький ростом, но с манерами и ухватками подростка, подражающего взрослым.

Волынский сразу возненавидел герцога, презрительно отмечая каждый его бестактный жест, невпопад сказанное слово. Однако Артемий плохо знал немецкий, а герцог так и сыпал словами, и Артемий, сжав зубы, учтиво кланялся семнадцатилетнему «подростку», обученному только шаркать ножкой и подметать пол перьями шляпы.

Так вот какова судьба Анны, царевны, о которой он столько думал! Что ж, надо задушить, задавить своё чувство — его мечта, его придумка выходит замуж за Курляндию...

А тем временем Анна получала от своего жениха любезные письма, в которых он, ни разу не видевший свою невесту, изъяснялся ей в любви с особенным красноречием. Анна тоже не осталась в долгу: матушка заставила её отвечать на письма неведомого доселе человека, назначенного ей в мужья.

«Из любезнейшего письма вашего высочества, — скрепя сердце под диктовку матери и гофмейстера её двора отписывала Анна ответ, — с особенным удовольствием узнала я об имеющемся быть, по воле Всевышнего и их царских величеств, моих милостивейших родственников, браке нашем. При сем не могу не удостоверить ваше высочество, что ничто не может быть для меня приятнее, как услышать ваше объяснение в любви ко мне. Со своей стороны уверяю ваше высочество совершенно в тех чувствах, что при первом сердечно желаемом, с Божьей помощью счастливом личном свидании предоставляю себе повторить лично, оставаясь между тем, светлейший герцог, вашего высочества покорнейшею услужницею ».

Брачный договор предусматривал все положения, в которых могла оказаться невеста. Бельё и одежда, драгоценности и обувь — всё было перечислено в договоре: это и было приданое Анны. Но сверх всего полагалась ей ещё и сумма в 200 тысяч рублей. И в договоре указывалось, что 160 тысяч из её приданого пойдёт герцогу на выкуп заложенных и перезаложенных его имений...

Но особенно настаивал Пётр на том, чтобы вера Анны не была переменена. Она и её служители могли свободно управлять греческое богослужение, и для того должна быть в Митаве построена церковь по греческому образцу. Дети мужского пола обязаны были воспитываться в «евангелической лютеранской вере», но дочери — в греческой.

Оговорено было также, что если бы герцог умер бездетным, вдова его получила бы достойное жилище и замок, а также по 40 тысяч рублей в год на пропитание.

Словом, Пётр постарался обеспечить своей племяннице достойную жизнь как в замужестве, так и, не дай бог, во вдовстве...

Пётр отправлял свою племянницу за границу впервые, и потому эта свадьба осталась в памяти Анны как нескончаемый праздник. Её не веселил бесконечный парад яхт и буеров, пышные застолья и прелестные одеяния жениха и невесты. Увидев Фридриха впервые, Анна была потрясена: жених был на голову ниже невесты, слабогруд и вял, отличался хилым телом, закутанным в пышные камзолы. Его бледно-голубые глаза смотрели на всё с бесконечным вызовом и презрением, волосы, редкие и невзрачные, прикрывал громадный парик, тонкие ноги обтянуты моднейшими чулками, а высокие каблуки на башмаках не добавляли роста.

Она много плакала перед свадебной церемонией, но сказала себе, что будет верной и преданной женой, каков бы ни был её суженый по виду. Недаром пророчила ей Екатерина супруга, могущего быть и больным, и хилым.

Но оказалось, что герцог Фридрих отличался к тому же завидным умением наливаться до потери сознания. На всех предсвадебных церемониях, на смотринах и сговоре он так налегал на русские, льющиеся рекой пенные напитки, что из-за стола уносили его почти замертво.

И это Анна решила принять как данное от Бога. Что ж, если таков её муж, таков её избранник, пусть так и будет. Всё равно она станет ему хорошей и верной женой — так уж заложено в её судьбе и характере.

В день свадьбы в палатах Анны собрались все знатнейшие дамы государства. Мать, сёстры, царевны-тётки, супруги первых лиц обрядились в пышные немецкие платья. Они окружили Анну, причёсывали её пышные волосы, укладывая их в высоченную причёску и украшая бриллиантовой короной. Уши её оттягивали тяжёлые серьги из старых сокровищниц царицы Прасковьи, а пальцы на руках отяготили перстни с большими сапфирами, аметистами и бриллиантами.

В довершение всего надели на неё роскошное платье из белого бархата, украшенного золотыми городками[13], и накинули на плечи красную бархатную мантию, подбитую нежнейшим снежно-белым мехом горностая.

Анна не узнавала себя в огромном зеркале. Удивительной красоты женщина стояла перед ней. Высокая, стройная, с высоким бюстом, подчёркнутым большим декольте, на шее и пальцах сверкающие камни. Только вот туфельки пришлось надеть без каблуков: слишком уж выделялась она своим ростом среди всех дам.

Сам Пётр решил руководить свадьбой. Он присвоил себе титул обер-маршала, распорядителя праздничной церемонии, облачился в алый кафтан с собольими отворотами, натянул серебряную портупею с серебряной же шпагой. На грудь ему повязали голубую ленту ордена святого Андрея Первозванного. Шапку он не надел по своему обычаю, а водрузил на голову громадный пудреный парик. Взяв в руки маршальский жезл, разукрашенный золотом и серебром, царь приказал садиться на суда. Гремел хор немецких музыкантов, баржу с распорядителем торжества сопровождали суда поменьше со знатнейшими людьми государства. Среди всех приткнулся в шлюпке и Борис Петрович Шереметев, сзади которого стоял, как обычно, Артемий Волынский.

Выйдя на берег у дворца царицы Прасковьи, Пётр приказал всем дамам размещаться в лодках. Артемий пожирал глазами невесту, красивее которой, как он думал, не было ни одной дамы в шлюпках.

Обер-маршал привёл к судам жениха, обряженного в белый камзол, затканный золотом, и всю его свиту, сопровождающие разместились в лодках, и вся флотилия из пятидесяти судов поплыла вниз по реке ко дворцу князя Меншикова, где и должна была начаться главная церемония бракосочетания.

Анна не глядела по сторонам. Все её мысли направлены были на то, чтобы удержаться и не сгибаться под тяжестью драгоценностей, тяжёлой бархатной робы и длиннейшей мантии. Всё давило её к земле, но она прямо сидела на самом носу шлюпки и только изредка взглядывала на чёрную воду Невы и белые буруны, взрываемые взмахами бесконечных весел.

Музыка гремела, никому не приходилось что-то говорить. Залпы пушек и звон колоколов, громкая музыка оркестров сливались в неумолчный шум.

В хоромах Меншикова их уже ждал архимандрит Феодосий Яновский с церковным клиром[14], обряженным в золотые и серебряные рясы. Специально для церемонии бракосочетания поставили здесь, в громадных палатах светлейшего, белую большую полотняную походную церковь. Едва ли Анна сознавала, что происходит. Сладкий дым ладана, пение церковного хора, слова обряда, надевание обручальных колец — всё это прошло мимо её воли и сознания. Архимандрит правил службу по греческому образцу, он лишь опустил некоторые детали, чтобы отдать должное вере герцога.

Их повели обедать. Лавровые венки украшали головы жениха и невесты, и длинный стол раскинулся перед ними, словно дорога, уставленная необычными яствами. Мать и сёстры почти не смотрели на Анну — лицо её было, как всегда, сосредоточено и серьёзно, она даже не поворачивалась к жениху, чтобы хоть вблизи рассмотреть его. Пётр весело и несколько даже суетливо распоряжался всем свадебным застольем. Он провозглашал тосты, и каждый раз после его слов гремели пушечные залпы — и на плацу, и на яхте «Лизетта».

По обычаю после хора «Горько» жених и невеста должны были поцеловаться.

Встал жених, предупреждённый о варварских обычаях русского царя, встала и Анна. Они едва повернули друг к другу лица, коснулись губами друг друга и снова сели. Анна не увидела даже лица герцога — всё расплывалось перед её глазами.

Зато она видела, как тонкие бледные руки её мужа то и дело поднимали кубок с вином. Он пил при каждом тосте, глотая шумно и быстро. К концу обеда он был уже настолько пьян, что едва сидел за столом, и Анна потихоньку поддерживала его правой рукой, чтобы не свалился.

Они остались за столом, когда Пётр объявил танцы.

Первой с каким-то незначительным голштинским кавалером пошла танцевать Катерина, сестра Анны. Она выделывала такие антраша, что Пётр ещё более развеселился, Прасковья смотрела на свою старшую, поджав губы: погоди, ужо будет тебе после бала...

Станцевали, степенно, медленно, и герцог со своей женой. Анна, как могла, поддерживала мужа, качавшегося как былинка на ветру.

Снова застолье — теперь уже конфеты и вино. Анна не прикасалась ни к чему. Она порядком устала: с утра до трёх часов ночи надо было держаться строго и прямо, являть собою пример.

Наконец встала царица Прасковья, благословила Анну иконой Пресвятой Матери Богородицы и повела её в спальню. Сам Пётр, поддерживая качающегося герцога, тоже отвёл его в спальню к молодой жене.

Гости всё ещё танцевали, пировали, а с утра уже опять были на ногах — свадебное торжество продолжалось...

Придворные дамы торжественно и медленно раздели Анну, натянули на неё тончайшую ночную рубашку, украшенную кружевами и вышивкой, распустили её роскошные чёрные волосы по плечам и подвели к широкой супружеской постели. Она осталась одна.

Из-за ширм появился и её теперь уже подлинный муж. Он тоже был обряжен в длинную белую рубашку, а на голове у него красовался белый колпак. Он подошёл к постели, нырнул под одеяло и сразу же захрапел с присвистом и бульканьем...

Анна не спала до самого утра. Всю ночь слушала она этот храп, перемежающийся то вздохами, то всхлипываниями, пыталась разглядеть это некрасивое бледное лицо, съехавший на сторону колпак и жидкие косицы волос, капли пота, выступившие на курносом носу. Но лампада перед образами давала мало света, а тяжёлые бархатные занавеси скрывали бледную петербургскую ночь.

Едва увели Анну, как Артемий сорвался с места. Он уехал на квартиру, которую снимал у фельдмаршала Шереметева, и не появился на свадебном пиру, продолжавшемся много дней подряд. «Прощай, Анна, — всё шептал он запёкшимися губами. — Вот ты и чужая жена, и нет мне больше до тебя никакого дела».

Пётр изобретал всё новые и новые увеселения. На двух громадных столах были поставлены гигантские пироги. Едва их разрезали, как оттуда выскочили две разряженные карлицы, под музыку станцевали на столе менуэт. Тосты продолжались, пальба не стихала, а вечером над Невой начался фейерверк — очередная причуда царя. Пётр сам распоряжался зажиганием огней и чуть сам не обжёгся: слишком уж вольно распоряжался он ими.

Молодых отправили в собственный дом, предоставленный им царём. Но и здесь торжества не прекратились — молодой герцог задал пир царю, родне жены и всем именитым лицам Русского государства.

Но Пётр не успокоился на этом. Он решил так распотешить молодых, что заставил на этой же неделе устроить шуточную свадьбу карлы и карлицы. Больше семидесяти карликов было собрано на эту свадьбу, где Пётр сам держал венец над невестой, и снова в доме князя Меншикова повторилась та же церемония, только теперь героями этой свадьбы были маленькие уродцы.

Молодожёны вновь сидели за тем же столом, но уже в качестве гостей, и снова герцог упивался русским пенником[15]. Всех угощал, как и на свадьбе племянницы, сам Пётр.

«Трудно представить себе, — писал потом один из немецких зрителей потешной свадьбы, — какие тут были прыжки, кривлянья и гримасы! Все гости, в особенности же царь, были в восторге, не могли навеселиться и, смотря на коверканье и ужимки 72 уродцев, хохотали до упаду. У иного были коротенькие ножки и высокий горб, у другого — большое брюхо, у третьего — ноги кривые и вывернутые, как у барсуковой собаки, или огромная голова и длинные уши, или маленькие глазки и расплывшееся от жира лицо».

Пётр велел устроить постель новобрачным в собственной опочивальне — может быть, он хотел увидеть всё до конца. Результат такой ночи был плачевным: через несколько месяцев карлица умерла в страшных мучениях от родов, а карла умер несколько позже, изведав все прелести распутства.

Что должна была чувствовать Анна во время этой шутовской свадьбы? Она не веселилась, взгляд её, как всегда, был серьёзен и сосредоточен. Она ничего не отвечала на жадные расспросы матери и сестёр, ничего не говорила о своём замужестве. Однако угрюмые складки между бровями появились у неё в первые же дни после свадьбы и уже больше не сходили с её лица.

Едва закончились свадебные торжества, как Пётр стал торопить герцога с отъездом: ему не терпелось привести в исполнение свои планы относительно Курляндии.

Через две недели начались поспешные сборы. Анна постоянно плакала и забывала, что она должна собрать. Мать и сёстры позаботились обо всём — уложили её драгоценности и все наряды, надарили материй и безделушек.

Но вот настал час отъезда. Свежий морозный ветер ударил Анне в лицо, дверца захлопнулась, и она осталась одна с мужем в крытой карете.

Остановка последовала на мызе Дудергоф, в сорока вёрстах от Петербурга. Хилый тщедушный герцог внезапно почувствовал себя настолько плохо, что его с трудом вытащили из кареты. В жарко натопленных комнатах мызы герцогу стало ещё хуже. Анна спокойно и терпеливо обтирала его лицо полотенцем, смоченным в уксусе, поворачивала на бок и подставляла медный таз под его рвоту, завёртывала тщедушное тело в тонкие одеяла, ходила за ним, как за малым ребёнком. Без всякого труда приподнимала она тело своего мужа, переносила с постели на канапе, чтобы убрать испражнения, не боясь испачкать руки.

Но все её заботы пропали даром: герцог умер, не приходя в сознание. Анна спокойно вытирала его впавший рот, закрывала погасшие глаза, сама обмывала тело мужа. С мёртвым герцогом в карете она вернулась в Петербург. Здесь его похоронили...

Анна ещё больше замкнулась в себе. Она ни за что не хотела ехать в Митаву, чужую страну, без единого родного человека, но Пётр велел ей собираться, и она не решилась противиться ему.

Она умоляла мать оставить её в России, но царица Прасковья передала ей приказ Петра — ехать. «Прокляну, коли не поедешь», — заключила мать. И эта страшная угроза тоже заставила Анну уехать к немцам, которых она не знала, не понимала и о которых думала со страхом и любопытством.

Ещё раз съездила Анна в Измайлово, постояла под той сосной, где видела Артемия, проскакала по заснеженным полям с тяжёлой пищалью в руках и отправилась в Митаву на своё вдовье житьё...

Митаву Пётр хотел использовать в своих целях и потому полагал отправить туда всё семейство царицы Прасковьи — ему нужен был глаз и представитель в этом герцогстве, чтобы и здесь распространить влияние России. «Понеже невестка наша царица Прасковья с детьми своими в скором времени поедет отсюда в Курляндию и будет там жить, а понеже у них людей мало, для того отпустите к ним Михайлу Салтыкова с женою, и чтоб он ехал с Москвы прямо в Ригу, не мешкав», — повелел Пётр своим приближённым.

Но царица Прасковья бросилась в ноги Петру, привела резоны, что дочери ещё не замужем, что памятью его царственного брата, мужа её богоданного, просит она слёзно помочь ей, скорбящей и неутешной вдовице, оставить её в России. Но эта просьба царицы не могла бы быть исполнена Петром, если бы не мягкое и любезное заступничество Екатерины. Много подарков переносила ей Прасковья, а пуще всего истратила немало ласковых и жалобных слов. И Екатерина помогла Прасковье остаться в России, хоть и в нелюбимом ею Петербурге.

Зато и царица Прасковья не осталась в долгу у Екатерины: напросилась быть посажёной матерью на свадьбе самого Петра с Екатериной.

Итак, у шведской портомойки посажёной матерью стала царица, а царёвы дочки прислуживали ей.

Впрочем, свадьба была такой тихой и простой, что Прасковья не раз высказывала потом недоумение. Племянницу Пётр выдал замуж шумно и роскошно, а сам ограничился одной лишь скромной церемонией бракосочетания в маленькой деревянной церкви Исаакия Далмацкого.

Мало кого пригласил Пётр на эту свадьбу. Никого не принуждали здесь пить, как на свадьбе племянницы, да и сама свадьба была отпразднована всего-то в один день. Только небольшой бал да крошечный фейерверк...

И снова дружелюбные слова Екатерины, и вот уже не едет Прасковья в немилую Курляндию, и снова — подарочки, и ласки, и поздравления, и приветы, и почтительные просьбы.

Анна узнала о свадьбе Петра и Екатерины из письма матери. Сразу же собралась она в Петербург, живо прискакала и была искренне рада встрече с Екатериной — она не потеряла к ней уважения и сердечного расположения. Поехала она и в своё любимое Измайлово, да на беду сильно расхворалась. Но Прасковья всё торопила её с отъездом, несмотря на жар и боль в груди.

Страшась государева гнева, Прасковья писала кабинет-секретарю Макарову: «Алексей Васильевич, здравствуй на множество лет. Пожалуй, донеси невестушке, царице Екатерине Алексеевне, ежели мой поход замешкается до февраля или марта, чтоб на меня какова гнева не было от царского величества. Воистину за великими моими печалями. А печаль моя та, что неможет у меня дочь, царевна Анна. Прежде немогла 10 недель каменною болезнью, о том и ты известен. А ныне лежит тяжкою болезнью горячкой. А ежели им угодно скоро быть, и я, хотя больную, повезу. И ты, пожалуй, отпиши ко мне, как их воля мне быть, чтоб мне их не прогневить. При сем остаюсь царица Прасковья».

Анна болела долго и трудно. Худая, почерневшая, подурневшая, отчего рябины на лице выступили ярче, отправилась она всё-таки в немилую Митаву.

Глава седьмая

Копыта лошади с трудом выдирались из хлипкой, засасывающей грязи, комья рыхлой липкой земли летели в спину, покрывали бока лошади, даже на шляпу оседали мелкими грязными камешками. Артемий понукал коня, но понимал, как тяжело брести по весенней распутице.

Пушки вязли в жирной размокшей земле, едва вытаскивали их всем миром, но через несколько шагов тяжёлые колеса снова увязали в грязи, и руки солдат уже не отмывались от черноземного налёта.

Луга и пастбища ещё не покрывались зелёным ковром, на привалах солдаты валились у костров, едва набив животы осточертевшей пшённой кашей, а дозоры спали в сёдлах или привалившись к ружьям. Распутица, грязь, бескормица...

Армия двигалась на юг. Пётр понукал Шереметева, заставляя идти быстрее, но бесконечная грязь, весенние проливные дожди, раскисшая земля не давали поднять тяжёлые сапоги и словно хватали за ноги и солдат, и лошадей.

Падали лошади, не выдерживая грязи, бескормицы, изнурительных переходов. С ночных привалов поднимались не все солдаты — многие остались тут, в степи, на чёрных вымороченных землях.

«Идтить со всяким поспешанием», — снова и снова требовал Пётр в своих депешах и распоряжениях. Шереметев только закусывал верхнюю короткую губу, молча злился, отдавал приказания поспешить, но понимал, что движение не может быть более скорым. Артемий часто видел, как сам фельдмаршал сваливался в своём походном шатре, не доев сухой корки хлеба и не выпив кваса. Старик уставал от похода, хотя его перемещение было обустроено как нельзя лучше. Походная кибитка фельдмаршала отличалась редким комфортом, в ней можно было и спать, и согревать холодеющие ноги у жаровни, но несметные вёрсты пути сваливали и крепкого Бориса Петровича.

Вёрсты, вёрсты и вёрсты... От самой Прибалтики до днепровских степей шла и шла армия на юг. Спешила, хотела опередить врага. Нужда требовала быстрого движения. Весть о войне, объявленной Турцией России, застала Петра врасплох. Он никак не думал, что через полтора года, в самое неудачное время для турок, они заговорят о войне.

В самом деле, почему бы не сделать этого тогда, ещё до Полтавской битвы, когда русская армия униженно собирала силы для борьбы с Карлом XII, когда, поддержав его, Турция могла бы снова отнять у Петра все его завоевания на юге? Пётр был озадачен, как озадачена была и вся русская армия.

Но турки объявили войну именно теперь, когда сидел в Бендерах Карлус без своей армии, когда победоносная русская армия легко справлялась с завоеванием Прибалтики и русские солдаты уже знали, что могут бить любую армию.

Да и всего несколько месяцев назад Пётр Толстой, бывший послом в Константинополе, добился от султана ратификации прежнего договора, заключённого с Россией ещё в 1700 году. Даже в этом договоре этом прибавлена была статья насчёт Карла: Турция обязалась выдворить беспокойного короля из своих владений. «Домогаюсь, — писал посол царю, — чтобы короля шведского и Мазепу отдали в сторону царского величества, но о короле не чаю, чтоб отдали ни по какой мере, разве только вышлют вон из своей области. А о Мазепе боюсь, чтоб оный, видя свою конечную беду, не обасурманился. А ежели сие учинит, то никак не отдадут его по своему закону».

О Мазепе можно было уже не волноваться. Пока Толстой безуспешно требовал его выдачи, на ясновельможного гетмана вдруг напали вши. Мылся, скрёбся, стряхивал их горстями, но они расползались по телу и покрывали всё тело толстой шевелящейся коркой. Заеден ли был Мазепа вшами, маялся ли от своей измены русскому царю, а только в скором времени умер. Рассказывали, будто Карл по поводу этой смерти произнёс:

— Достойная смерть великого человека! Не только гетмана — вши заели и римского диктатора Суллу, загрызли иудейского царя Ирода, а в гробу испанского короля Филиппа Второго так и остались догрызать его труп!

Карл нимало не огорчился смертью своего сподвижника. Ему было всего двадцать семь лет, и он твёрдо верил в свою великую звезду.

Пётр укреплял Петербург, свой любимый Парадиз, вступил в Финляндию, штурмом взял Ревель и Кексгольм, осадил и покорил Ригу. Но Карл упорно твердил:

— Пусть он строит. Я вернусь — всё разрушу...

Удивительная самоуверенность и победное легкомыслие. Турки уже не знали, как вытурить его из своих пределов. Сдерживало их только одно: Карл просил гостеприимства, а по мусульманским понятиям обидеть гостя в своём доме никак нельзя, и турки терпели все сумасбродные выходки шведского короля долгих пять лет.

Толстой доносил Петру обо всех выходках шведского короля, и потому Россия так настаивала на выдворении Карла из турецких владений. Пётр понимал, какие интриги плетёт Карл из своего дома под Бендерами, путает в них, как паук в паутину, Австрию и Францию, настаивает на объявлении войны Турцией России.

Потому и спешил теперь Пётр на юг, что Турция, теснимая послами иностранных дворов, воздействующих на султана Ахмеда III, совершенно неожиданно открыла боевые действия. Карл горел желанием взять под своё командование всю турецкую армию, уж он бы отомстил за свой разгром под Полтавой. Но великий визирь Мехмед-паша отклонил домогательства Карла:

— Не подобает, король, тебе, христианину, руководить правоверными мусульманами. Я сам поведу своих янычар...

Только было обрадовался русский царь, получив известие о ратификации старого договора с турками: «Теперь уже в одну сторону очи и мысли имеем», — как через несколько месяцев весть страшная — война с турками.

Воевать на два фронта — тяжело. Пётр знал, что в Турции ведётся усиленная подготовка к войне: созывали ополченцев, проводили манёвры янычар, готовились и турецкие суда напасть на Азов. И агрессивные устремления султана подогревал Карл. Он постоянно, денно и нощно, втолковывал султану через его визиря, что Пётр не замедлит овладеть Крымом, а потом поведёт свои войска на Константинополь. И это в том случае, если сокрушит всю силу Швеции. Плевать было Карлу на то, что его страна разорена, армия погибла, а сам он сидит на хлебах у турецкого султана, и тому лишь законы гостеприимства стоят преградой.

Но шведский король добился своего: посулами, угрозами, интригами вынудил он султана к боевым действиям.

Пётр заметался. Он обратился к султану с предложением восстановить мир — попытка его не имела успеха. Он обращался к Англии и Голландии с просьбой быть посредниками при заключении мира со Швецией на выгодных для Карла условиях — отдать всё, что завоёвано Россией, за исключением исконно русских земель — Ингрии и Корелы, а также Нарвы, а Лифляндию с Ригой передать Польше. Но этим державам не было полезно усиление России на море, и они деликатно отвернулись от Петра, предоставив ему нести тяжесть войны и на севере, и на юге. Потирали руки от предстоявших кровавых битв.

Что ж, война так война. И вот Шереметев со своими войсками шёл на юг, как всегда, не спеша, осторожно, ссылаясь на весеннюю распутицу и бескормицу. В какой-то степени он был прав, но его медлительность оказалась в этом походе роковой. Как ни спешил, как ни понукал Пётр своего фельдмаршала, русские войска опоздали. Турки достигли Дуная прежде.

Пётр рассчитывал на помощь молдавского господаря Дмитрия Кантемира и валашского господаря Бранкована. Те уверяли его, что помогут и людьми, и продовольствием, и фуражом.

Кантемир действительно встретил в Яссах войска Шереметева и перешёл на сторону русского царя. Но поддержка его была мизерна. Отряды его были малочисленны и не готовы к войне, продовольственные магазины оказались пусты.

А коварный Бранкован до последней минуты уверял царя в своей поддержке, а сам тайно договаривался с турками, выдавал им все планы Петра.

Шереметев упустил время. «О замедлении вашем зело дивлюсь», — гневно выговаривал Пётр своему фельдмаршалу, окружённому несметным обозом не только с мебелью и продовольствием, но и с любимыми вениками из берёзы для жаркой баньки.

Артемий скрипел зубами, когда на привалах находил Бориса Петровича в своём любимом мягком покойном кресле, парящим ноги в медном тазу с горячей водой. Попивая любимый квасок, Борис Петрович медлительно читал донесения, диктовал жалобы царю, а потом валился на мягкие пуховики и богатырским сном спал почти до полудня.

Из всех донесений и ответов Шереметева, которые он обычно диктовал Артемию, тот составил себе вполне ясную картину развертывающихся событий. У северного соседа не было хлеба, мяса. Пётр неотрывно спрашивал Шереметева, как у него дела с продовольствием, но ничего утешительного Борис Петрович ответить не мог. Здесь тоже не было хлеба, закалывали пригнанных Кантемиром десять тысяч волов и коров, пятнадцать-двадцать тысяч овец.

Бранкован щедро сулил продовольствие, а сам пустил слух, что султан ищет путей к миру. Пётр поверил Бранковану и хотя узнал, что тот изменил и со всеми войсками перешёл на сторону султана, надеялся на благоприятный исход переговоров.

Он приехал к войскам в тот момент, когда проливные дожди сменились изнурительной жарой и на молдавские поля напала саранча, но не отменил похода на юг.

В своей походной палатке Артемий морщился от отвращения: кузнечики залетали в палатку, ползали по полу, набрасываясь на всё, что только можно было сожрать. Свечи, ветки, трава — всё служило предметом еды. Верный Федот тысячами убивал насекомых, но они всё летели и летели.

Артемий выбегал из палатки. Неба не было видно — тучи саранчи опускались на степь, живая волна катилась по всей огромной равнине, оставляя за собой голые, без коры и листьев деревья, землю без единого всплеска зелени, и двигалась дальше чёрным шевелящимся ковром.

Не помогало ничто. Солдаты жгли костры, убивали насекомых, но коричневые кузнечики садились на лошадей, съедали сбрую и заживо впивались в тела коней.

Такого ада Артемий ещё не видел и от ужаса и изумления при виде полчищ насекомых готов был бежать куда угодно.

Нестерпимый зной доканчивал дело. Воды не было, лошади роняли хлопья пены от жажды, люди обращали глаза к небу с немым вопросом: долго ли это будет продолжаться?..

Пётр сам видел состояние армии, видел, как у солдат от жажды хлестала кровь из ушей, глаз и носа, а многие умирали, не добравшись до вожделенных источников. А те, кто добирались, припадали к воде, опивались и сваливались замертво.

Но армия медленно, с остановками, страшной борьбой с саранчой, всё-таки достигла Прута. Вода оживила солдат, подняла на ноги обессилевших лошадей. И хотя продовольствия по-прежнему не было, армия приободрилась.

Уже первые стычки с янычарами показали, что русская армия во много крат меньше, нежели турецкое войско. Турок вместе с татарами, как открыли пленные, оказалось не 60-70 тысяч, как рассчитывал Пётр: турки собрали 180 тысяч янычар против 40 тысяч русских солдат.

Войска Шереметева, подошедшие к Пруту, представляли примерно третью часть всей армии, находившейся в походе. Дивизии Вейде и Репнина были в отдалении от главных сил, а два гвардейских полка, сопровождавшие царя, ещё не прибыли, когда впереди них прискакал к лагерю Шереметева Пётр.

Артемий видел, как спешился Пётр, прискакавший на коне, как медленно вылезла из дорожной кареты Екатерина. Она сняла гвардейскую шляпу, обмахнувшись платком из-за жары, и Артемий с ужасом увидел, что голова её обрита. Полное красивое лицо её было, как всегда, спокойно, карие глаза постоянно перебегали с предмета на предмет, а полная шея и великолепные плечи были закрыты глухим платьем с высоким воротом.

Он понял, почему обрила голову Екатерина. Её пышные чёрные волосы доставляли много неприятностей и хлопот в походе — Екатерина не желала доставлять собою заботы Петру. У Артемия невольно мелькнула мысль: настоящая жёнка государева, раз и в пекло за ним, и все тяготы похода хочет разделить...

Пётр приказал собраться всей армии в один кулак. Сведения шпиков, посланных в Бендеры, а также слова пленного татарина открыли Петру всю безрадостность положения русской армии.

Восьмого июля началось сражение. Русский лагерь был расположен на одном из холмов, и Артемий видел, насколько хватал глаз, обширное пространство, заполненное турками.

Сердце его заныло. Он не был труслив, но турки, не стеснённые никакими строями, казавшиеся беспорядочной толпой, с дикими криками кидались на заставы и рогатки, установленные перед русским лагерем. Русская артиллерия заговорила, тела янычар устлали поле перед холмом, но задние напирали, бежали прямо по павшим и лезли, лезли на рогатки...

Спасла русских скоро наступившая ночь. Шереметев и Пётр видели, что русский лагерь стоит на неудобных позициях, что со всех сторон он может быть окружён толпами янычар, и под покровом темноты отдали приказ отойти от тесного места.

Артемий держался поблизости от царя и Шереметева, скакал от дивизии к дивизии, развозя распоряжения и указы, и видел, как медленно снимается с места лагерь, как под покровом ночи отходят войска к Пруту. От старого лагеря новый отделяла только одна миля. Но здесь было просторнее, и Пётр приказал остановиться.

Ранним утром янычары пошли в прямую атаку на русский лагерь. Не дожидаясь никаких приказов, не соблюдая никакого строя, на конях и пешие, издавая дикие вопли и призывая Аллаха, бросились они вперёд. Сабли блестели в их руках, лавина катилась на русские рогатки, и если бы не артиллерийские залпы, толпа смела бы русский лагерь, выглядевший хрупким перед этой мощью. Но загремели залпы, рогатки преградили путь янычарам, и атака захлебнулась. А разрывы ядер, картечь секли и бросали на землю тысячи турок. Оглядываясь по сторонам, видели янычары, как падают их товарищи, как немного их остаётся. И они побежали. Но сзади на них налетели свои: помощники великого визиря, начальники янычар, брызгая пеной от бешенства, рубили беглецов саблями и старались остановить обратное движение и привести войско в порядок.

Впереди — смерть, сзади — смерть, и янычары повернули в сторону русских укреплений. С саблями, крича «Алла, Алла» кинулись они на рогатки, и снова встретил их сильный артиллерийский огонь. И вторая атака янычар была отбита.

В течение дня Артемий много раз видел, как бросались на русские укрепления турки, как падали и падали они, как плыли и плыли по воде Прута их окровавленные тела.

Три часа сражения стоили туркам семи тысяч убитых. Но Артемий увидел, как за обозом, который не могли как следует укрепить, появились конные татары. Пушки повернулись в их сторону, и снова грохот разрывов, падающие с коней тела...

Но неукреплённый обоз стал самым слабым местом. Если бы к обозу подобрались сами турки, а не крымцы, убравшиеся, едва только артиллерия русских начала палить по ним, то плена было бы не миновать. Но янычары шли прямо, а не в обход. Пётр глянул на Шереметева:

— Вдогон пуститься?

Но Борис Петрович только покачал головой.

— А обоз?

— Можно викторию получить! — воскликнул Пётр.

— А тыл открыть и в плен попасть, — жёстко сдержал Петра Шереметев. — Обоз не успели окопать...

И Пётр не отдал команду преследовать отступающих турок. Ранняя темнота остановила бой.

Военный совет собрался в шатре у Шереметева. Положение было критическим. Впереди, насколько хватал глаз, дымились неприятельские костры, доносилось ржание тысяч коней. В сотне шагов слышалась незнакомая речь: передовые отряды янычар стояли на самых ближних подступах. Русский лагерь, как и в первый раз, просматривался со всех сторон — он расположился на невысоком холме. Всего в нескольких сотнях шагов текла река, но все подходы к ней простреливались, добыть воды было делом немыслимым: шведы и татары на другом берегу видели каждого, кто ступал на тропинку.

Борис Петрович не терял присутствия духа. Пётр большими шагами мерил палатку, голова его тряслась, углы губ подёргивались.

Издалека донеслись рыдания.

Шереметев сидел в своём большом покойном кресле и, сжав зубы, следил за мятущимся Петром.

— Воют, как на похоронах, — мрачно бросил Пётр.

Это плакали и выли офицерские жёны, попавшие в лагерь вместе с мужьями. Ещё в самый первый день приступа царь предложил Екатерине со всем двором, сопровождавшим её в походе, уехать через Польшу в Петербург. Но она категорически отказалась.

— А буде я в плен попаду аль пулей шальной угроблюсь? — сурово возразил Пётр.

— Что ж, при тебе буду и по смерти, — спокойно ответила Екатерина. — Не в радости только, но и в горести хочу быть женой твоей, теперь уже законной...

И Пётр повеселел. Ничто так не согревало его сердце, как присутствие друга сердечного.

Артемий видел, что они спорили, не мог угадать значение слов, но понял по жесту Петра, что Екатерина не согласилась оставить лагерь.

Борис Петрович пожевал губами.

— Трубача отправим, — сказал он, — на зорьке, пока не готовы к атаке.

Пётр молча кивнул головой.

Трубач отбыл в лагерь турок ранним утром. Он вёз письмо Шереметева визирю.

«Вашему сиятельству известно, — писал он с одобрения Петра, — что сия война не по желанию царского величества, как, чаем, и не по склонности султанова величества, но по посторонним ссорам. И посему предлагаю сию войну прекратить восстановлением прежнего покоя, который может быть к обеих сторон пользе и на добрых кондициях. Буде же к тому склонности не учините, то кровопролитие на том, кто тому причина, а мы готовы и к другому, Бог взыщет то кровопролитие, и надеемся, что Бог поможет в том нежелающему. На сие ожидать будем ответу и посланного сего скорого возвращения».

Шереметев намекал на Карла. Трубач не возвращался долго.

В шатре великого визиря шли бурные споры. Самую непримиримую позицию занял крымский хан: никаких переговоров, только в бой. Он видел насквозь весь русский лагерь, расположенный на холме, и ему казалось, что победа уже в его руках. Он подсчитывал трофеи и пленных. Его не заботило, сколько своих должен он будет положить за каждого павшего русского солдата.

За крымца горой стоял граф Понятовский, представлявший шведского короля.

Великий визирь, бывший дровосек, слыл человеком умным и осторожным. Он видел, сколько турок полегло в двух атаках, и сомневался в успехе операции.

А перед шатром визиря собрались янычары. Они поняли, что трубач русских принёс весть о мире, и не уходили, чтобы узнать результаты переговоров.

— Не пойдём больше на гяуров[16]! Иди сам! Добудь мир! — доносились их крики через тонкие стенки шатра.

На другом берегу Прута ликовал Карл. Он каждую минуту ожидал, что русские сдадутся, и мечтал увидеть поверженного Петра у своих ног.

Однако мудрость визиря возобладала. Он знал, что янычары не настроены больше воевать. Страшные атаки подорвали их веру в себя.

Пётр провёл день в страшном беспокойстве. Артемий видел, как царь бегает по шатру Шереметева, не в силах дождаться ответа визиря. Трубач вернулся, но ответа всё не было.

Пётр пришёл в полное отчаяние. Он бегал по всему лагерю, бил себя в грудь и не мог выговорить ни слова.

Шереметев послал второго парламентёра.

Екатерина бегала по лагерю вслед за Петром, обнимала его, ласкала. Он прижимался к ней щекой и губами и как будто успокаивался.

Второй парламентёр был более удачлив. Он принёс ответ от визиря. Турецкий главнокомандующий соглашался вести мирные переговоры.

В шатёр Шереметева срочно был вызван подканцлер Шафиров. Он догнал русскую армию на подходе к Пруту вместе с Петром, и теперь царь решил использовать его в качестве посла на мирных переговорах с визирем.

Артемий не знал всего, что происходило в шатре у Шереметева, не знал он и о секретной инструкции Петра Шафирову, но видел, как Екатерина удалилась в палатку офицерских жён и своих придворных дам.

А Екатерина собрала всех женщин лагеря, сняла с себя серьги с крупными рубинами, браслеты и ожерелья с необыкновенными изумрудами, перстни и кольца с бриллиантами, молча протянула всё это к дамам, показывая, а потом кинула в шляпу. Так же молча стали снимать с себя драгоценности и все бывшие в её окружении женщины. Драгунская шляпа наполнилась золотом, бриллиантами, изумрудами и сапфирами.

Екатерина вышла из палатки, не спеша прошла к шатру Шереметева. Там уже готовились отправиться в турецкий лагерь сам подканцлер, Пётр Шафиров, неизменно сопровождавший царя во всех его поездках, подьячий из посольской канцелярии, три толмача, знающих турецкий язык, и два офицера для связи. Одним из этих офицеров был Артемий Волынский.

Каждого из них Пётр обнял и поцеловал, каждому сказал несколько ласковых напутственных слов. Екатерина молча передала Шафирову драгунскую шляпу с драгоценностями.

Инструкция Петра была крайне тяжёлой для России. Царь соглашался в случае подписания мира отдать все завоевания не только туркам, но и шведам. Он был готов уступить шведам даже Псков, а «буде же того мало, то отдать и иные провинции».

С удивлением и вниманием осматривал Артемий османский лагерь. Сквозь цепь стоявших по обе стороны узкой дороги янычар посланцев провели к шатру великого визиря.

Распахнулись обе стороны шатровых занавесей, и Артемий увидел довольно старого человека в бухарском халате и золочёной чалме, восседавшего на невысоком мягком диване. Вокруг него столпились янычары с саблями наголо.

Шафиров не смутился торжественностью обстановки, низко поклонился визирю и опытным взглядом дипломата отметил одну особенность: визирь махнул ему рукой, чтобы он садился. Обычно турецкие военачальники не отличались вежливостью. Шафиров сел, дал знак, что имеет что-то предложить визирю с глазу на глаз, и потихоньку подвинул к нему драгунскую шляпу.

Великий визирь кинул на неё беглый взгляд, повёл рукой в сторону слуги. Тот быстро придвинул шляпу к ногам визиря и накрыл её шёлковым платком. Шафиров понял, что взятка его принята...

Артемий во всё время переговоров стоял у края визирского шатра вместе с другим офицером связи. Через несколько часов турки отвели их в другой шатёр, где уже были приготовлены постели на толстых кошмах и подушках и скромное угощение.

Вечером же Шафиров подозвал Артемия и вручил ему свиток с запиской к царю. Отряд янычар сопровождал посланца почти до самого русского лагеря — здесь Артемия встретил другой отряд, уже русских солдат, немедленно доставивший его в шатёр Бориса Петровича.

Здесь его ждали. Сам Шереметев сидел в своём мягком кресле, по пушистому персидскому ковру вышагивал Пётр, в углу прикорнула на стуле Екатерина. Пётр рванулся к Артемию.

— Ваше величество, — вытянулся Артемий во весь рост перед царём, — записка от подканцлера. — И вытащил из-за пазухи свиток.

Пётр даже не взглянул на Артемия, он жадно впился в строки наспех нацарапанной записки Шафирова.

— Пока османы не склонны к переговорам, — в раздумье сказал Пётр и обратился к Артемию: — А что, шляпу взял?

— Взял, ваше величество, — подтвердил Артемий, — и близко к ногам подвинул, и платком накрыл.

— Стало быть, уболтает его Петруша Шафиров, — задумчиво ответил Пётр. — Однако не будем уповать...

Артемий не знал, что во время переговоров Пётр готовился к решительному штурму. Два военных совета, прошедших в этот день, пришли к единому мнению: если неприятель потребует сдачи в плен, то требование это отклонить и двинуться на прорыв кольца османских войск.

Ждали только посланца от Шафирова. Первый не обнадёживающий ответ Шафирова усилил тревожное настроение. Снова собрался военный совет и наметил конкретный план выхода из окружения — освободиться от всего лишнего имущества, сечь железо на дробь «за скудостью пулек», «лошадей артиллерийских добрых взять с собою, а худых — не токмо артиллерийских, но и всех — побить и мяса наварить или напечь», а весь наличный провиант поделить поровну.

Пётр тут же присел к низкому столику и быстро набросал текст новой инструкции Шафирову: «Ежели подлинно будут говорить о мире, то ставь с ними на всё, чего похотят, кроме шклафства (рабства)». Он дошёл уже до такой степени отчаяния, что соглашался вернуть всё отвоёванное у турок — Азов и Таганрог — и всё отвоёванное у шведов, за исключением выхода к Балтийскому морю и Петербурга.

Артемий молча сунул записку царя за пазуху. Пётр подошёл к нему и, схватив за голову, поцеловал.

— С Богом, — дрожащими губами выговорил он.

— Ступай с Богом, — перекрестил Артемия старый фельдмаршал.

Артемий вышел из шатра и отправился к той же тропке, к которой проводили его сначала турки, а потом русские. Вся процедура повторилась. Русские довели его до условленного места, Артемий поднял свой жезл парламентёра с белым платком на конце, и янычары окружили его.

Инструкцию Петра Шафиров читал при свете факела в тесной палатке, которую турки отвели на всех русских. Он сжёг записку Петра на огне факела и глазами указал Артемию на дожидающуюся его постель на толстых кошмах палатки.

Утром они снова были доставлены с конвоем в шатёр великого визиря.

Стоя в углу шатра, Артемий наблюдал, как изменилось настроение великого визиря. Он всё более ласково поглядывал на Шафирова, кивал головой в ответ на его уклончивые объяснения.

Если бы Шафиров знал то, что знал великий визирь, он торговался бы больше и дольше. Опустошение, произведённое в турецких рядах русской артиллерией, посеяло ужас и панику в турецком войске. Янычары не выполнили приказ великого визиря о новой атаке, кричали, что «наступать не хотят и против огня московского стоять не могут». К тому же все коммуникации турок оказались перерезанными корпусом генерала Ренне, которому Пётр поручил взять Браилов. Депешу Ренне получил не Пётр, её перехватили турки и поняли, что над ними нависла угроза окружения. Потому визирь был так любезен с Шафировым и не был слишком склонен к боевым действиям.

Весь день толстый Шафиров то и дело пил турецкий чай, уговаривал великого визиря, его дипломатический такт и красноречие не иссякали. И на самом закате были подписаны условия нового мирного договора. Петру предлагалось срыть Азов и Таганрог. Шведских приобретений договор не касался...

Визирь подписал бумагу. Шафиров скрепил её своей подписью, и снова полетел Артемий в русскую ставку — оставалось ответить согласием и подписью фельдмаршала Шереметева.

Дружественно провожали Артемия турецкие провожатые, а русские ждали в двух шагах от лагеря. В их сопровождении Артемий прискакал к шатру Шереметева.

Обстановка здесь не изменилась — как будто и не прошли сутки с тех пор, как Артемий в первый раз появился в ставке Шереметева. Всё так же расхаживал по персидскому ковру Пётр, всё так же молча сидела в углу Екатерина, всё так же восседал в кресле невозмутимый Шереметев.

Пётр подскочил к Артемию и уже по его улыбающемуся, румяному и радостному лицу понял, что мир заключён. Он схватил свиток с договором, быстро проглядел его и шумно вздохнул:

— Ну Шафиров, ну дока!

Он схватил голову Артемия и стал покрывать его лицо поцелуями. Подбежала и Екатерина, стала тоже целовать Артемия.

— Жалую тебя полковником, — неожиданно сказал Пётр, потом снял со стены висевшую тут андреевскую ленту с тяжёлым золотым орденом Андрея Первозванного: — Носи за службу!

Артемий побледнел, едва удержался на ногах. А Пётр уже отвернулся к Шереметеву:

— Подписывай скорей, Борис Петрович! Ура, виват виктория!

Борис Петрович медленно, как он всё делал, подошёл к столику в углу шатра, заваленному картами, отодвинул их в сторону, росчерком пера поставил подпись на документе... И только тут увидел, при каком условии заключён этот мирный договор: турки требовали «аманатов» — заложников. Одним из них назван был Шафиров, а другим — сын Шереметева Михаил Борисович. В глазах фельдмаршала почернело, он уронил перо, уже подписавшее спасительный для России и её армии мир, и с трудом опустился на стул.

— Выберемся — вызволю твоего сына, — твёрдо сказал Пётр, — послужи во славу Отечества, Борис Петрович...

— Буди так, Пётр Алексеевич, — тихо и как-то безвольно произнёс Шереметев.

В обратный путь с договором, скреплённым обоими сторонами, Артемий уже не торопился. Его на славу угостили обедом, верный Федот вычистил ставший пыльным и грязным его драгунский кафтан, и на новую встречу с Шафировым Артемий поехал во всём блеске своего нового чина. Только орден он не надел: засомневался, что Шафирову понравится столь скорое награждение посланца...

Все члены мирного посольства распрощались с Шафировым, обнялись с Михаилом Шереметевым, который уже приехал в турецкий лагерь, и, оглядываясь на остающихся в Турции, поехали к русскому лагерю.

Там уже стоял радостный крик. Армия приветствовала почётный мир, возможность выйти из окружения со знамёнами и пушками, снова вернуться в Россию. Лагерь свёртывался, турки ушли в свою ставку, и русская армия выступила из лагеря, сохранив все свои обозы, пушки, знамёна и всех своих солдат.

Но фельдмаршала Шереметева не радовало ничто: единственный его сын — надежда и опора старого отца — отправился в Константинополь заложником исполнения условий договора. А известно, какое житьё у заложника: чуть испортятся отношения у Турции с Россией, и он отправится в Семибашенную тюрьму, будет голодать и выносить все притеснения и истязания турок. Шереметев горевал и даже щедрые дары царя воспринимал словно бы сквозь туман: хоть и пожаловал царь сыну чин генерал-майора, да кто знает, придётся ли ему носить генеральский мундир, а жалованье за год вперёд, выданное Петром, истратить в родной России, и где надеть ему, Михаилу Борисовичу, царский портрет, осыпанный бриллиантами? Самый близкий к фельдмаршалу адъютант, Артемий, утешал его как мог, рассказывал, что обращались с ними в лагере османов хорошо, что, даст Бог, вернётся сын старого фельдмаршала на родину, если все условия договора будут выполнены.

— А всё этот швед проклятый, — жаловался Артемию Борис Петрович. — Если бы не он да его проклятые интриги, не было бы этой позорной войны и не попал бы мой Миша в турецкий плен. А теперь иди, повидай его в этом басурманском Стамбуле!

Шереметев возненавидел Карла.

Русская армия двигалась очень медленно: Шереметев всё ждал подвоха со стороны неприятеля, боялся, что нападут либо крымские татары во главе со своим воинственным ханом — они не прочь были помародёрствовать в отступающей армии, — либо шведы. Две-три мили в сутки проходила армия — приходилось всё время держаться настороже: крымская конница шла по пятам, а лошади до того были истощены, что едва тащили телеги. Но теперь уже не было саранчи, степь стала гладким ковром, и можно было бы двигаться скорее. Но Пётр не торопил Шереметева: он понимал горе старого служаки и постоянно говорил с ним.

Десять дней понадобилось армии, чтобы пересечь Прут, и ещё неделя ушла на то, чтобы переправиться через Днестр.

Но за Днестром армии уже ничто не угрожало — крымцы отстали, турки остались далеко позади, от Карла не слышно было ничего, — и царь покинул старого фельдмаршала. Благодарственный молебен прошёл прямо в шатре Шереметева, и Пётр блестел глазами, улыбался всем и каждому. «Ничего, — думалось ему, — Азов вернём, Таганрог вернём, зато все прибытки от завоеваний в Прибалтике и на севере сохранились в целости и неприкосновенности. Немного потеряли в этом походе, да Бог хранил — выбрались живыми, в плен не попали, армию сберегли, не то что Карлус...»

Пётр оставил армию на Шереметева, дав ему возможность решать всё самому, и вместе с Екатериной отправился сначала в Карлсбад и Торгау для лечения, а потом уж на свадьбу своего сына от первого брака Алексея.

Шереметеву Пётр пожаловал дом-дворец в Риге.

Фельдмаршалу он наказал оставаться с армией на Украине: тот должен был наблюдать за ожидавшимся переездом Карла XII из Бендер в Швецию. Эта старая рана должна была когда-нибудь закрыться...

Шереметев посвящал во все свои дела нового полковника Артемия Волынского. Артемий знал о Карле всё уже подробно, порой неправду. Источников о поведении Карла и его местопребывании было много: донесения сына Шафирова, данные лазутчиков, которых постоянно засылал в Бендеры Шереметев, рассказы русских солдат, освободившихся из турецкого плена. Все эти сведения не создавали верной картины происходящего, и Шереметеву приходилось использовать все свои способности, чтобы догадываться о настоящем положении дел. И Артемий, как мог, помогал в этом старому фельдмаршалу.

Узнав о заключении мира, разъярённый Карл вспрыгнул на коня и помчался к Пруту. Он скакал по берегу в поисках переправы, но ни одной лодки на реке не было, и тогда он решил переплыть реку вместе с конём. Ему пришлось проскакать потом через весь русский лагерь — никто и внимания не обратил на бледного и мокрого всадника!

Ворвавшись в шатёр великого визиря, Карл гневно стал упрекать его за то, что он заключил мир. И как он осмелился заключать с русскими мир, когда он, Карл, ничего не знал! Но визирь невозмутимо возразил, что войну вёл он, а не король, и напомнил ему о полном разгроме его войск под Полтавой. Карл не выдержал и разодрал одежду на визире.

Снова вскочив на коня, он вернулся в Бендеры. Там его уже ждали тридцать арабских скакунов и мешки с деньгами на дорогу — так султан деликатно намекал королю, что пора покинуть страну, которая оказала ему гостеприимство. Пришёл и фирман[17] от султана, что русские войска не станут мешать его проезду через польские пределы. Даже 10 тысяч отборных янычар предлагал ему султан для охраны. Но Карл потребовал 50 тысяч, столько же он собирался взять у крымского хана Девлет-Гирея и этой армией снова начать кампанию против России.

Но терпение турок истощилось, и им пришлось силой выдворить короля за пределы османских владений. Ссоры, а потом и жестокие потасовки сопровождали этот невольный отъезд.

Пётр подталкивал Турцию к выпроваживанию Карла оттяжкой в выполнении Прутского мирного договора. Пётр то требовал срыть Азов немедленно, то тянул время. Султан болезненно относился к проволочкам и теперь уже подозревал великого визиря в том, что тот был подкуплен русскими во время переговоров. Крымский хан и шведский король не уставали повторять ему это. Великому визирю наложили цепь на шею, его водили по улицам Стамбула, а потом задушили...

Сын Шереметева просил о помощи, умолял соблюдать Прутский договор, иначе он будет отдан на растерзание турецкому войску. За отъездом царя Шереметев должен был сам принимать решения, и русские войска выводились из Польши, а Азов был срыт. Из подвала Семибашенного замка заложников перевели в посольское подворье, и жизнь их стала лучше.

После всех этих дел Шереметев отправился в Петербург. Следом за ним прибыл в столицу и Артемий Волынский.

Глава восьмая

Со слезами начинала Анна свою нынешнюю вдовью жизнь. Поначалу после похорон так мало прожившего с нею супруга осталась она в России и мечтала остаться там на всё время. Однако и тут печальная участь страшила её: бездетной вдове только и было дороги, что в монастырь, если не подберут ей нового супруга.

Но будущее пришло неожиданно и, как всегда, не в соответствии с её надеждами и мечтами.

Батюшка-дядюшка приказал отправиться в Митаву, её подданное герцогство. Она прекрасно понимала цель царя — прибрать к рукам Курляндию, — покорялась его затеям, но всё плакала и плакала и почти не видела дороги из-за набегающих слёз.

В чужой стране, среди чужих людей приходилось ей теперь продолжать свою жизнь. Хорошо ещё, определил царь-батюшка обер-гофмейстером её герцогского двора Петра Михайловича Бестужева. Курляндией правил дядя умершего супруга Анны, а Бестужев должен был стать русским резидентом в этой стране и определять не только политику Анны, но и псе хозяйственные тяготы двора.

Какой, впрочем, политики можно было ждать от девятнадцатилетней девчонки, всю свою короткую жизнь бывшей под крылом суровой и придирчивой матери и смотревшей в рот царя, батюшки-дядюшки? Робкая и неприветливая, скромная по своим запросам и уходящая в себя при первых же бранных словах, не отвечающая на попрёки и пощёчины, Анна всегда завидовала Катерине, старшей сестре. Её, среднюю, нелюбимую, выдала мать замуж прежде старшей, нарушив все дедовские обычаи. Анна ни слова не сказала матери, хоть и затаила обиду. Как скажет мать, как прикажет батюшка-дядюшка, так тому и быть. Где ей, бессловесной, вымолвить своё решение, как не покориться чужой воле. Многого ждала она от своего замужества, мечтала о детях, думала, как будет нежить, холить и лелеять супруга богоданного, ан все её мечты разлетелись в прах. Но на всё воля Божья, и она уныло крестилась и отбивала поклоны перед иконами.

Но вот уж чего не ожидала Анна — что отправят её, вдовицу в девятнадцать лет, на чужбину, заставят горевать в незнакомой стороне, и слёзы всё капали и капали на высокую и упругую грудь, заливали глухое платье, едва ли не траурное.

Старый мрачный замок Кет леров, где определили её на житьё, строен был чуть ли не пять веков назад. Толстые стены предназначены были для осад и войн, башни — для дозора, узкие стенные переходы — для воинов, обороняющих крепость-замок. Он вовсе не был уготован для комфортного и весёлого житья, и Анна словно погрузилась в пучину мрачности и тесноты старого замка.

Единственная большая зала во дворце с крепкими сводчатыми потолками была низка и закопчена многими веками, а тяжёлые бархатные занавеси укрывали от бледного северного солнца простую дубовую мебель — высокие, едва не в потолок резные чёрные шкафы, поставцы с нехитрой оловянной посудой, высокие прямые стулья с неудобными спинками и массивные столы с бархатными вытертыми скатертями. Не теплее было и в самой опочивальне Анны — резная широкая кровать скрывалась под резным же балдахином, наглухо задрапированным тяжёлыми складками вытершейся бархатной ткани.

Анна привезла с собою кое-какую мебель из светлого дерева работы измайловских мастеровых, кое-какие материи, сменила старые портьеры на более светлые, но ничего другого менять в замке не стала. Громадные поленья всегда тлели в большом широченном камине, и любимым её занятием стало сидеть у камина, глядеть на синие сполохи огня и думать свою мрачную думу...

Впрочем, ещё хорошо, что Пётр Михайлович Бестужев добился для неё этой резиденции. Поначалу, едва возки её остановились у рогаток Митавы, высокомерные и презрительно-холодные бюргеры отвели ей для житья заброшенный мещанский дом. Там дуло из всех щелей, печи почти не давали тепла, а комнатки были крошечные и узкие. Она едва не взвыла от унижения и тесноты, но приехал Пётр Михайлович, надавил на корыстного дядю умершего герцога, и Анну переселили в этот старый замок — тесный, приземистый и неудобный для жилья и приёмов. Пётр Михайлович расстарался, и потихоньку Анне стали выплачивать и те сорок тысяч рублей, что полагались ей для содержания двора.

Но страна была разорена, и если бы не настойчивость и угрозы резидента русского двора, не видала бы Анна и этих денег. Пётр мог бы просто ввести свои войска в Митаву, обеспечив Анне безбедное существование, но он не хотел новой войны, а на Курляндию зарились все соседние государства. Польша и Пруссия давно глядели на неё как на лакомый кусок, мечтали оградить её от русского влияния и заполучить эту землю в свои владения. Пётр увяз в Северной войне, он хлопотал о заключении мира со Швецией, и отрывать армию ещё и для Курляндии было слишком дорого и небезопасно. Поэтому он старался усилить влияние в Курляндии политично: выдав Анну замуж, он полагал, что эта страна станет вассальной, но герцог умер, и все планы русского царя рухнули.

Анне было не до тонкой политики Петра — она плакалась, что денег едва хватает на содержание крохотного двора, и писала бесконечные слёзные письма Екатерине: «Вам, матушка моя, известно, что у меня ничего нет, кроме что с воли вашей выписаны штофы, а ежели к тому случай позовёт, и я не имею нарочитых алмазов, ни кружев, ни полотен, ни платья нарочитого, а деревенскими доходами насилу могу дом и стол свой содержать в год».

Строгая мать царица Прасковья и тут держала свою дочь под присмотром, входила во всякое её дело и писала царскому секретарю Алексею Макарову: «Ей, царевне, будучи в том княжестве, по примеру прежних княжон вести себя и чиновно дворство содержать или просто? А чем ей там жить и по обыкновению княжескому порядочно себя содержать, о том именно не означено».

Конечно, пить-есть было что — Прасковья посылала Анне целые возы и мяса, и рыбы, и изюма, и сахара, по зимним дорогам тащились эти обозы в Курляндию. Но двор — это не просто стол и какая-никакая одежонка для свиты. Приёмы и балы, гостеприимство для знатных иностранцев — всё это требовало немалых денег.

Даже поездки её были всякий раз делом трудным и дорогостоящим. Приходилось выпрашивать лошадей, подновлять старые возки и выездную карету, и Анне надо было считать каждый грош, чтобы сводить концы с концами. И хотелось иногда размахнуться, ан нет, каждая копейка была на счету и у Петра. В каждой копейке она должна была давать отчёт и без ведома Петра, его секретаря или Петра Бестужева не могла истратить ни гроша. Посылала Петру росписи, по которым даже лишнюю бутылку вина заносила в счёт.

Она постоянно одевалась в скромное траурное платье, чем очень льстила своим подданным: бюргеры видели Анну одетую просто, без лишних затей, и важно кивали головами — молодая вдова, скорбит и плачет до сих пор по мужу...

Радость и возможность расслабиться была у неё только одна. Едва приходил Пётр Михайлович Бестужев, она приказывала накрыть хороший стол, усаживалась напротив него на неудобный высокий стул и выспрашивала все новости. Вот и сегодня должен был прийти Пётр Михайлович, и ради него принарядилась она в одно из своих ещё девических платьев, светлое, отделанное кружевами и рюшами, и высоко уложила свои роскошные волосы. Но драгоценности её были бедны — только и всего, что ожерелье из маленьких изумрудов да узенький браслет из таких же камней. Это ещё мать подарила ей когда-то на день ангела.

Пётр Михайлович вошёл большими шагами, потирая руки и радостно улыбаясь накрытому столу. Он подошёл к Анне, поцеловал её полную свежую и чуть смугловатую руку и произнёс:

— Привёл тебе, матушка, статс-даму. Прошу любить и жаловать...

До сих пор почти весь её двор состоял из людей, которых она привезла с собой. Теперь Митава расщедрилась и определила к княжеской особе новую статс-даму.

За Петром Михайловичем мелкими шагами плавно подплыла к Анне невзрачная, кривобоконькая, слегка горбатая девушка лет двадцати. Её бескровное лицо, редкие рыжеватые брови, маленькие светлые глазки, узкие сухие губки, словно давно забывшие улыбку, и длинный тонкий нос делали её похожей на серую мышку. Даже волосы её были какого-то неопределённого серого цвета.

Девушка низко присела в поклоне, придерживая сухими и бледными руками тафтяное платье. Шея её была закрыта глухим высоким воротником, а на пальцах блестело маленькое колечко с крохотным бриллиантом.

Анна протянула руку к длинному костлявому лицу новой статс-дамы и поморщилась от слишком горячего и жадного поцелуя.

— Что ж, — лениво процедила она, — не могло бюргерство подобрать статс-даму повиднее? — Она обернула полное, в рябинках, лицо к Петру Михайловичу.

— Да ведь род у неё знатный, — растянул в улыбке толстые губы Пётр Михайлович, — фон Тротта-Трейден, а род красит и самую безобразную.

— Упомнить бы, — недовольно скривила губы Анна. — Ну да ничего, на приёмах меньше показывать будем, вот и вся недолга...

Она задержалась взглядом на маленькой мышке, как она сразу окрестила её про себя.

— Как зовут тебя?

— Бенингна, ваше высочество, — опять низко склонилась девушка.

— Ступай, — махнула рукой Анна.

— Пригодится воды напиться, — наставительно сказал Пётр Михайлович.

Анна пожала плечами.

Бестужев стал рассказывать, какие расходы он произвёл, какие выгоды думает извлечь из деревенек, полученных от бюргерства.

— Скажи лучше, Пётр Михайлович, какие виды у батюшки-дядюшки?

— Концепты нового супружества есть, — весело выговорил Пётр Михайлович. — Адольф Иоанн, герцог Саксенвейстфальский. Мужчина видный, и батюшка-государь хлопочет, чтобы пристроить вас, любезная герцогиня...

— Ой ли, — обрадовалась Анна, — скучно уж так стало, только не чаю я, чтобы состоялось. Вчера сон видела нехороший...

— А вы не верьте снам, — поддержал разговор Пётр Михайлович, — царь-батюшка старается, чтобы вам скучной не быть, супруга для вас ищет по всей Европе...

— Ах, кабы такой, как вы, Пётр Михайлович, — печально обронила Анна.

— Что ж, нравлюсь я вам? — прищурил светлые ясные глазки Бестужев.

— Вы — вдовец, и я — вдовица, — грустно улыбнулась Анна. — Вместе-то веселей было бы...

— Кровь моя хоть и горячая, — придвинулся к ней Бестужев, — да не царская. Не след мне мечтой думать...

А сам уже завладел рукой Анны, начал целовать сначала запястье, потом выше — выше. А когда запрокинул лицо и увидел блестящие карие глаза Анны и её раскрывшиеся в ожидании поцелуя губы, и вовсе осмелел. Она отмахнулась было, но руки её сами легли на крепкую мужскую шею.

— Скучаю я очень, — извиняюще произнесла она, — и некому меня развлечь и утешить...

Жизнь как будто улыбнулась Анне. Она повеселела, уже не ходила целыми днями непричёсанная и неприбранная, на её столе появились заморские фрукты, и немногочисленные драгоценности снова засверкали на её полных руках и короткой крепкой шее. Теперь ей хотелось одеваться нарядно и выглядеть красивой, она изобретала новые причёски и новые фасоны платьев. Теперь ей было для кого наряжаться...

В управление делами по Курляндии она не вмешивалась. Пётр Михайлович Бестужев проворно и умело справлялся сам, а Анна ждала только его ежевечерних посещений, с трепетом и волнением смотрела на дверь, ожидая его прихода. Этот тридцативосьмилетний вдовец, имевший двух взрослых сыновей и замужнюю дочь, привлекал её своей силой, обходительностью, учтивостью, и она с радостью вспоминала его сильные руки и трепетные поцелуи. С ранних лет не знала она мужской руки в доме: Измайлово наводняли женщины, и это женское воспитание развило в ней потребность чувствовать крепкую мужскую руку, защиту и опору.

Теперь ей уже не хотелось как можно скорее выйти замуж, хотя она и понимала, что Бестужев — это лишь временное утешение. И с нетерпением выспрашивала она о сватовстве, ждала вестей от Петра, выбиравшего ей женихов.

В один из дней морозной мрачной зимы Бестужев появился в её покоях и на её нетерпеливый взгляд горестно произнёс:

— Придётся вам, дорогая герцогиня, отказаться от мысли об Адольфе Иоанне как о будущем муже. Государь настаивал на своих и ваших выгодах от замужества, но, увы, Адольф оказался слишком корыстным, запросил такую цену, что пришлось отступиться от этой кондиции...

Анна поникла головой, но уже в следующую минуту ласково взглянула на своего любовника:

— Но ты-то, Пётр Михайлович, меня не покинешь?

Поцелуи и нежные объятия были ей ответом.

В следующий раз Бестужев принёс известие о новом женихе — теперь это был племянник прусского короля Фридрих Вильгельм, маркграф Бранденбургский и Шведский.

Анна радовалась заранее. Переговоры шли успешно, и уже был подписан брачный договор, но ратификации со стороны прусского короля не последовало: в последний момент для маркграфа нашли немецкую принцессу...

Все эти переговоры, известия о которых всё время приносил ей Бестужев, подписания брачных договоров, оттяжки и недомолвки расстраивали и огорчали Анну. Но она утешалась в объятиях Бестужева, забывая о неудачных сватовствах батюшки-дядюшки.

Беда грянула с той стороны, о которой и не думала Анна. Царица Прасковья внимательно следила за всеми мелочами жизни своей дочери в Курляндии и проведала-таки о Бестужеве.

И пошло-поехало. На письма дочери мать либо вовсе не отвечала, либо писала так, что были одни только попрёки, да выговоры, да гнев. Анна трепетала от одной мысли, что матушка может убрать Бестужева от её двора, что царь-батюшка проведает и прогневается. Словом, запечалилась-закручинилась Анна, покоя не знала ни днём ни ночью. А тут ещё в гости пожаловал родной дядя — Василий Фёдорович Салтыков — боярин свирепый и грубый. Василий Фёдорович приехал не просто так — по поручению царицы Прасковьи должен он был всё выведать и доложить родной сестре.

Василий Фёдорович был человеком старого покроя, именитым и оттого заносчивым и своевольным. В 1707 году он похоронил свою первую жену и сразу же заключил второй брак — повёл под венец княжну Александру Григорьевну Долгорукову, единственную дочь в семье. Княгиня была нрава кроткого, тихого, покорялась мужу во всём, но Василий Фёдорович невзлюбил её. Попрёки и брань, а потом и побои так и сыпались на несчастную женщину.

Сначала Анна наблюдала, как в тесном семейном кругу изводил Василий Фёдорович жену, осыпал её угрозами и грубостями. Анна не вытерпела и вмешалась в эти домашние распри. И получила такие дерзкие и оскорбительные слова, что долго плакала потом у себя в опочивальне.

То ли царица Прасковья, сестра, просила Салтыкова последить за Бестужевым, то ли сам он увидел своевольство Петра Михайловича, действующего по прямому указанию царя, а только скандалы и распри заставили Бестужева стушеваться, реже приходить в кабинет и приёмную залу Анны.

А в последний день пребывания дядюшка превзошёл себя. Тихим робким голосом попыталась урезонить его Александра Григорьевна за грубость и недостойное поведение при посторонних. Василий Фёдорович взъярился, налетел на жену с кулаками и принялся молотить её так, что она упала замертво. Дикая эта сцена происходила на обеде при гостях, и Анна не знала, куда деваться от стыда перед подданными.

Она также попыталась урезонить Василия Фёдоровича, но он резко оборвал её, оскорбив и унизив, хлопнул дверью и вскочил в экипаж, бросив жену на произвол судьбы и оставив о себе самое невыгодное впечатление.

Едва откачали Александру Григорьевну, и она написала слёзное письмо царю Петру с жалобой на мужа: взял-де мою бабу и живёт блудно, а меня морит голодом и бьёт смертным боем...

Уже в дороге получил любезный братец письмо от сестры — она извещала, что княгиня затеяла разводное дело, била челом самому царю. Торопила царица братца приехать поскорей, чтобы могла она лично защитить его от гнева царского.

Анна сама ходила за избитой, со сломанными рёбрами и перебитой челюстью княгиней. Она приказала перенести Александру Григорьевну в свои хоромы и заставила придворного доктора осмотреть и перевязать раны. Каждый день приходила Анна в комнату княгини и справлялась о её здоровье. Потихоньку проходили синяки и ушибы, срастались рёбра, и даже вывернутая челюсть встала на своё место. Александра Григорьевна уже пыталась вставать с постели, когда от мужа пришло ей строгое повеление — немедленно ехать в Петербург.

Она плакала над письмом, грубым и суровым, когда Анна пришла к её постели.

— Свет мой, Аннушка, что же это такое, ведь он меня убьёт! — горестно восклицала княгиня. — Как мне быть, что же делать, ведь так теперь слаба я, а он замахнётся раз — и всё, пожалуй, смертушка...

Слёзы текли и текли из её глаз. Анна присела на постель княгини, обняла её худенькие плечи.

— Раз решилась разводное дело начать, — раздумчиво посоветовала она Александре Григорьевне, — держаться надо до конца. Батюшка твой, Григорий Фёдорович, теперь в Варшаве, посол, беги к нему, не бойся дядюшки моего, такого своевольного...

Александра Григорьевна в изумлении взглянула па Анну.

— Смелая ты больно, — сказала она, — а как я к отцу поеду, ежели не он теперь надо мной хозяин, а муж? И как рассудит государь-батюшка, что я к отцу сбежала?

Анна изумилась. Как, после такого скандала, после таких побоев и всё-таки покоряться чужой жестокой воле? Знала Анна своего дядю, знала, как жесток он, как может кулаком убить дворового человека ни за что ни про что.

Долго уговаривала Анна Александру Григорьевну — откуда и слова брались, откуда и возмущения столько. Убедила, уговорила...

Известила Александра Григорьевна отца, и тот немедленно выслал ей навстречу князя Шейдякова. Он всё знал о горькой жизни своей дочери, болел за неё, но ехать к царю жаловаться на зятя не мог: нельзя было бросить дела в Варшаве.

Недалеко от Митавы князь Шейдяков встретил Александру Григорьевну — Анна снарядила её в путь, надавала припасов и одежды. Обоз с вещами и дворней проехал дальше, в Ригу, а Александру Григорьевну князь пересадил в почтовую карету вместе с двумя горничными и повёз обратно...

Снова во дворце Кетлеров встречала Анна несчастную княгиню. Здесь и написала Александра Григорьевна своё письмецо мужу, свалив всё на отца: «При отъезде моём в Ригу получила я от отца присланных мне людей — приказал он видеться с собой. Не смела воли его прослушать. А когда изволите мне приказать быть — я готова. Не надеюсь я вашего за то гневу, понеже давно имела от вас позволение. А что платье моё и другое осталось по отъезде вашем из Митавы, и я ничего не взяла».

Анна пылала гневом, подбадривала княгиню и всё-таки не могла понять: как можно после этого позволять распоряжаться своей судьбой? Урок для Анны был сильный. Она впервые задумалась, что может попасть в руки такого вот грубого мужа, когда нигде не найдёшь защиты от его побоев. Даже если ты царевна, он — муж и хозяин твоей судьбы.

Так стоит ли?.. Она ещё не додумывала эту мысль до конца, но сердце её протестовало. Да нет, такой вот боярин Василий Фёдорович не один на свете, таких мужей на Руси пруд пруди, а может, в Европе, там, где батюшка-дядюшка ищет ей мужа, — может, там нет таких?

И она сравнивала Бестужева со своим дядей. Бестужев образован, умён, деловит, а в обращении прост и приветлив, ласков и услужлив. Может, и попадётся ей такой муж, как тот высокий паренёк, что стоял под снежной елью, или такой, как Пётр Михайлович? Но доля одна у женщины — выйти замуж и нарожать детей, это её предназначение, будь она хоть княжна, хоть простая дворовая девка...

Проводив Александру Григорьевну в Варшаву, Анна с ужасом поняла, что в отношениях с матерью снова начнётся период попрёков, недовольства, а того хуже — перестанут приходить обозы с провизией и нужными ей вещами. Задумаешься тут, если зависишь от всех, а больше всего от матери и батюшки-дядюшки. Даже Бестужев не мог развеять её мрачное настроение.

История с разводом Александры Григорьевны длилась долго, и много слёз пролила Анна, потому что эта история коснулась и её своим чёрным крылом. Она слышала, что отец Александры Григорьевны обратился к царю с челобитной, в которой рассказал о горьком житье-бытье своей дочери, и просил у него заступы.

Анна волновалась за княгиню и была несказанно обрадована, когда получила письмо от Екатерины, жены царя-дядюшки. Екатерина расспрашивала Анну о её жизни, высылала ей пособие и просила сообщить подробности о поведении Салтыкова в Митаве, Анна тут же стала сочинять длиннющее письмо Екатерине. Она так и видела перед собой участливое доброе лицо тётушки:

«Государыня моя тётушка, матушка царица Екатерина Алексеевна! Здравствуй, государыня моя, на многие лета вкупе с государем нашим батюшкой-дядюшкой и с государевыми нашими сестрицами!

Благодарствую, матушка моя, за милость вашу, что пожаловала и изволила вспомнить меня. Не знаю, матушка моя, как мне благодарить за высокую вашу милость. Как я обрадовалась, пусть Бог вас, свет мой, самое так порадует. Ей-ей, дорогая моя тётушка, я на свете так ничему не радовалась, как нынче радуюсь о милости вашей ко мне. И прошу, матушка моя, впредь меня содержать в неотменной своей милости! Ей-ей, у меня, кроме тебя, свет мой, нет никакой надежды! И вручаю я себя в милость твою материнскую и надеюсь, радость моя тётушка, что не оставишь меня в своей милости и до моей смерти...

Изволили вы, свет мой, ко мне приказывать, чтоб я отписала про Василия Фёдоровича. И я доношу: который здесь бытностью своею многие мне противности делал, как словами, так и публичными поступками, против моей чести. Между которыми раза три со слезами от него отошла. А жену свою он бил безо всякой здешней причины, только прежнее упоминал, которыми здешними своими поступками здешних людей весьма удивил. Он же сердился на меня за Бестужева, показывая себя, чтоб он был или кто другой, но его руки, на Бестужева место. И прошу, свет мой, до того не допустить. Я от Бестужева во всём довольна, и в моих здешних делах он очень хорошо поступает. И о всех Василия Фёдоровича поступках писать не могу. И приказала вам, матушка моя, словами о всём донесть Маврину.

И поехал Василий Фёдорович от меня с сердцем — можно было видеть, что он с надеждою поехал, что матушке на меня мутить. Известно, свет мой, вам, как он намутил на сестрицу Катерину Ивановну. И как он приехал в Петербург, матушка ко мне изволит писать не так милостиво, как прежде изволила писать. А нынче изволит писать, чтоб я не печалилась: «я-де не сердита!» А я своей вины, ей-ей, не знаю, а можно видеть по письмам, что гневна на меня. И мне, свет мой, печально, что нас мутят. Так же как провожал сестрицу Катерину Окунев до Мемеля, и был здесь, и приехал отсюда в Петербург, и он немало напрасно намутил меня матушке. И чаю, вы, свет, того Окунева изволите знать. И ничем не могу радоваться — радуюсь только твоею милостью ко мне, матушка моя! А княжна Александра Григорьевна поехала от меня и тихонько мне сказала, что поедет из Риги в Варшаву к отцу...

При сем прошу, матушка моя, как у самого Бога, — у вас, дорогая моя матушка, — попроси, свет мой, милости у дорогого государя нашего, батюшки-дядюшки, обо мне, чтоб оказал милость: мои супружественные дела ко окончанию привесть, дабы я больше в сокрушении и терпении от моих злодеев ссорою к матушке не была! Истинно, матушка моя, доношу: несносно, как наши ругаются! Если б я теперь была при матушке, чаю, чуть бы жива была от их смут. Я думаю, и сестрица от них, чаю, сокрушилась...»

Анна тоже горько сокрушалась. Она живо представляла себе, в каких мрачных красках обрисовал Салтыков своей сестрице, царице Прасковье, здешнее житьё-бытьё Анны. И каких только бранных слов по её адресу не отпускал буйный и неукротимый дядюшка Василий Фёдорович! Один-единственный раз вступилась Анна за бедную женщину, страдавшую от побоев мужа, — и вот, пожалуйста, доставалось и ей, царевне и герцогине Курляндской!

Она с глубоким волнением следила за развитием всей истории с разводом несчастной Александры Григорьевны. Нет, она не надеялась на благополучный исход этого события: она знала силу и власть своей матери, пронырливость и самоуправство своего дядюшки.

И действительно, история эта кончилась почти ничем.

Александра Григорьевна приехала в Варшаву едва живая. С дороги отправила она с Марьей Волковой, одной из своих дворовых женщин, письмо к мужу, боясь его гнева и пущего наказания.

Отец, Григорий Фёдорович Долгоруков, очень огорчился видом избитой, едва живой от перенесённых страданий дочери. Единственная дочь, наследница всех его громадных имений, была оскорблена, а в её лице оскорблена была и вся фамилия Долгоруковых, фамилия знатнейшая, именитейшая.

Челобитная маститого старца Петру писалась едва ли не кровью. В своём прошении Долгоруков перечислил все прегрешения зятя и просил заступничества. Челом бил старый князь и Екатерине Алексеевне. Она тогда уже была посредницей во всех семейных распрях аристократов. Он просил оставить у себя дочь, Екатерина разрешила, и князь был бесконечно благодарен монархине, о чём с превеликой радостью писал и ей.

Он упоминал и о царевне Анне, защитнице несчастной Александры Григорьевны. И это дало лишний повод царице Прасковье гневаться на дочь, что довершало горе Анны, боявшейся как государя-дядюшку, так и свою сварливую мать.

Однако по совету царицы Прасковьи буйный её братец притворился, что знать не знает, ведать не ведает, куда скрылась его жена. И в ответ на все наветы подал Петру своё объяснение.

«Как указали вы, великий государь, — писал он под диктовку своей царственной сестры, — поехал я в Митаву состоять при герцогине Анне и оставил её только по повелению царицы Прасковьи. При этом отъезде приказал я жене своей Александре ехать за мною в Петербург как можно скорее. Для проводов оставлены были дворовые люди — Третьяков, Гаврилов, Верёвкин, жёнка Яковлева да девица Аграфена Иевлева. Все названные служители, кроме жены моей да служанки, явились ко мне в Петербург. Ни жены, ни девки, ни животов моих, что при них остались, не оказалось. А куда все они скрылись — про то я не сведал. Ведомо же только то, что жена моя приказу моего не послушала, учинила противное и не хочет со мной в законе жить...»

Пётр внимательно прочёл объяснение Василия Салтыкова. Резолюция его гласила:

«О сём разыскать и обиженной стороне полную сатисфакцию учинить в Юстиц-коллегии. А ежели зачем решать будет неможно — учинить нам доношение».

Создалось дело. Долгоруков жаловался, Салтыков жаловался — оба стали истцами. Но у Долгорукова не было руки в Юстиц-коллегии, а у брата царицы Прасковьи первенствующий член — Андрей Артамонович Матвеев, свойственник и преданный друг царицы Прасковьи...

Допросили людей, сняли допрос и с Шейдякова. И Салтыков же уличал Шейдякова:

— А тебе, Шейдяков, без мужниного позволения ни увозить жены, ни ехать в одной коляске с нею не надлежало. По уложению да по артикулу кто честную жену, либо вдову, либо девку увезёт, тот подлежит смертной казни. Командирского же приказания в столь партикулярном деле слушать не надлежало.

Вот так: пожалей бедную женщину, заступись за неё — тебе же смертная казнь, хоть бы и приказание начальства до того последовало...

А на челобитные тестя Салтыков, нимало не смущаясь, отвечал: «Жену безвинно мучительски не бил, немилостиво с ней не обращался, голодом её не морил, убить до смерти не желал и пожитки её не грабил... Только за непослушание бил я жену сам своеручно, да и нельзя было не бить — она меня не слушала, противность всякую чинила, к милости меня не привращала и против меня невежничала многими досадными словами и ничего через натуру не терпела! Бежать же ей в Варшаву было не из чего, а жалобы князя писаны были, без сомнения, без её согласия... Что же до того, чтоб возвратить жене её приданое из недвижимого имения, то ни из каких указов, ни из пунктов уложения не видно, чтоб мужья награждали жён за уход...»

Юстиц-коллегия не нашла вины на Салтыкове, а о разводе она «решать не мочна», и дело перешло в Синод. Но и там была рука у царицы и её братца. Ничто не помогло несчастной, обиженной Александре Григорьевне.

Даже самое заступничество царевны Анны вызвало такое раздражение и месть со стороны матери и дяди, что ей ничего не оставалось, как лить слёзы и вздыхать о людской несправедливости. Пётр, наслушавшись сплетен от царицы Прасковьи, сделал строгий выговор Бестужеву: «Понеже слышу, что при дворе моей племянницы люди не все потребные и есть такие, от которых стыд только, также порядку нет при дворе как в лишнем жалованье, так и в расправе между людьми, на которое вам сим крепко наказываем, чтоб сей двор в добром смотрении и порядке имели. Людей непотребных отпусти и впредь не принимай, винных наказывай, понеже неисправление взыщется на вас...»

Ни к чему не привели жалобы князя Долгорукова, письма самой Анны, слёзы и стенания Александры Григорьевны.

Дело длилось долго. Не выдержал старый князь унижений и поношений со стороны зятя и скоро преставился. Синод тянул и тянул дело с разводом и в конце концов дал разрешение на этот столь требуемый развод, коль скоро обе стороны жаловались друг на друга и не могли уже жить вместе. Но все имения, принесённые в приданое Долгоруковой, остались у Василия Фёдоровича. А княгиню постригли в монастырь — вот и всё решение справедливое.

С той поры закаялась Анна вмешиваться в какие-либо дела, поняла, что сила и власть всесильны над истиной. И горько жаловалась самой безобразной из своих статс-дам, Бенингне. Та умела слушать, ничего не говоря, только вперяя свои маленькие глазки прямо в карие глаза герцогини, вздыхая и ахая.

Анне нравилось видеть в зеркале отражение их обоих. У Анны лицо смугловатое, полное, свежее, и даже рябинки не портят его. А лицо Бенингны — преждевременно старое, увядшее, хлопают белёсые ресницы, торчат бородавки, а уж приподнятое и слегка горбатое плечо и вовсе делают Анну красавицей по сравнению с ней. Высокая, статная, полногрудая, выигрывала Анна рядом со статс-дамой. Красавицей. Та стала словно бы помойкой для Анны — туда сливала она все свои горести и печали, а Бенингна только ахала да преданно-страстно глядела на свою госпожу. И скоро Анна уже не могла обходиться без своей уродливой подруги: любую мелочь поверяла ей, любое слово первой выговаривала. И та всё вбирала в себя, не переносила никакой вести властям, которые вначале надеялись на неё, как на шпиона в старинном замке Кет леров. Бенингна просто была не способна к интригам и доносительству. Анна постоянно держала её при себе...

Глупая и неуклюжая на услуги, Бенингна тем не менее стала совершенно необходимой Анне. И на всех приёмах, балах и празднествах представляла Анна свою статс-даму иностранным гостям и знатным российским людям, всё время посещавшим её замок. И первое лицо, которое видела Анна при пробуждении, было лицо Бенингны, и последнее лицо, которое видела царевна при отходе ко сну, было тоже лицо — её статс-дамы.

Часто дарила Анна Бенингну своим вниманием: то грошовое колечко с маленьким бриллиантом, то скромная золотая цепочка, то штука материи на платье. Хоть и скромны были доходы, но умела Анна отблагодарить за такое полезное ей поддакивание и умение слушать с преданностью и готовностью сочувствовать.

Впрочем, Анна знала, что и чины повыше любят подарки, и всегда обращалась к царице Екатерине с подарками — то со скромным янтарным ожерельем, благо янтаря в Риге и Митаве было много, то с причудливой брошкой с застывшей в древней смоле мушкой, то ещё с какой-нибудь безделушкой из того же янтаря.

Не оставался без подарков и сам обер-гофмейстер её двора Пётр Михайлович Бестужев. Но тут уже подарки были другого рода: Анна хлопотала о его взрослых детях, о его двух сыновьях и дочери, вышедшей замуж за князя Волконского.

Царица Прасковья не успокаивалась: ей нужно было, чтобы Пётр Михайлович Бестужев был отставлен от двора Анны. И она надоедала просьбами и челобитными царю и Екатерине Алексеевне. Екатерина сама писать не умела, но кабинет-секретарь ловко составлял от её имени ответы старой царице:

«Надеюсь я, что, при помощи Божией, царевна Анна Ивановна скоро жениха сыщет, и тогда уже меньше вашему величеству будет печали. Что же о Бестужеве, дабы ему не быть, а понеже оный не для одного только дела в Курляндию определён, чтоб ему быть только при дворе вашей дочери, царевны Анны Ивановны, но для других многих его царского величества нужнейших дел, которые гораздо того нужнее, и ежели его из Курляндии отлучить для одного только вашего дела, то другие все дела станут, и то его величеству зело будет противно. И зело я тому удивляюсь, что ваше величество так долго гневство на нём имеете, ибо он зело о том печалится, но оправдание себе приносит, что он, конечно, не с умыслу то учинил, но остерегая честь детей ваших. Что же изволите упоминать, чтобы быть при царевне Анне Ивановне Андрею Артамоновичу Матвееву или Львову, и те обязаны его величеству нужными и великими делами. А что изволите приказывать о пажах, чтоб взять из школьников русских, и я советую лучше изволите приказать взять из курляндцев, ибо которые при царевне Екатерине Ивановне русские, Чемесов и прочие, и те гораздо плохи».

Деликатно защитила Екатерина Алексеевна Анну от матери, своим словом оставила Бестужева при дворе герцогини Курляндской. Потому и была благодарна ей Анна: Екатерина понимала её бесправное и унизительное сидение в Митаве...

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

овсем недолго пробыл Артемий в Петербурге. В Константинополе томился в плену в Семибашенном замке Шафиров, вместе с ним испытывал все тяготы Туретчины и сын Шереметева Михаил Борисович, хоть и был пожалован генерал-майором и осыпан золотом. Увидев Волынского при дворе в Петербурге, Пётр снова обласкал его, но назначил в Константинополь.

— Поезжай, у тебя рука лёгкая, — сказал ему царь. — Всё торгуются турки, всё выбивают побольше. Ратификовать надо мирный трактат, договориться наконец с бусурманами. А для связи ты и будешь...

С ужасом подумал тогда Артемий, что не видать ему больше родины, что придётся проститься с русскими полями и лесами, ибо знал, как сурова и тягостна жизнь в Туретчине в заложниках.

Но делать нечего, сразу собрался, захватил верного Федота, отдал кое-какие распоряжения по доставшейся ему в наследство отцовской недвижимости и поскакал опять через степи и безводные пустыни Украины в Турцию.

— Лёгкая рука, — по пути усмехался он.

А что может он сделать, когда сам всесильный Шафиров и тот томится в плену, и тот не может добиться ратификации того мирного трактата, который заключён был при Пруте? Тогда царь обласкал его, простого офицера связи, состоящего при Шереметеве и как сведущего и в грамоте сильного. А что теперь предстоит ему?

Великого визиря казнили, водили на цепи по Стамбулу, потом задушили. И прав или не прав был великий визирь, понимавший, что не сможет он разбить русские войска, тем более если янычары отказались идти в бой с одними ятаганами[18] против русских пушек и два штурма были отбиты русскими так кроваво, что полегло на том поле больше восьми тысяч турок.

Но у султана были свои советчики, свои нашёптыватели. И крымский хан восстанавливал султана против Петра, и король Карл убеждал, что русских следовало побить и вверить ему всё турецкое войско. И только тут стало ясно султану, что Карл хочет завладеть турецкой армией, и куда он её заведёт, ещё неизвестно.

Артемия встретил отряд янычар, обезоружил, и под этим почётным конвоем прибыл он в турецкую столицу. Но почти ничего не увидел он в столице османов, поскольку везли его в закрытой рогожами походной коляске, а сразу по прибытии подселили к Шафирову и Михаилу Шереметеву.

Шафиров, толстый, едва двигавшийся из-за своей полноты, с горечью обнял офицера связи и грустно пошутил:

— В нашем полку прибыло...

Через доносчиков и турецких посланных писал Шафиров царю, чтобы не торопился срывать Азов, даже если придётся им всем троим погибать в турецком плену. Тянуть время, изгнать Карлуса из пределов турецких, ибо он, как гнойник великий, подстрекает султана к новой войне.

И Пётр в своих грамотах султану всё жаловался на Карлуса, требовал выдворить его, и грамоты царя день ото дня становились всё более требовательными и угрожающими.

Почти два года просидел Артемий вместе с Шафировым и Шереметевым в турецком плену, познал все тяготы заложного житья-бытья. Но кончились и они, тяготы эти. В Адрианополе был подписан и ратифицирован наконец мирный договор, Карл выдворен из Бендер. И снова поспешно поскакал Артемий к царю в Петербург, везя ценную грамоту.

Обставив себя всевозможными удобствами, следовали за Артемием Шафиров с Шереметевым.

Запылённый, пропахший потом, измученный бессонницей, с воспалёнными красными глазами и руками, из-под ногтей которых так и выглядывал чернозём, прибыл Артемий в столицу. И попал на бал, который давал царь в честь свадебного контракта царевны Екатерины Ивановны.

Артемий не успел даже переодеться и умыться, как его уже провели в громадную двухсветную залу, залитую огнями тысяч свечей и гремевшую музыкой, заполненную облитыми золотом сановниками и приближёнными.

Едва показался Артемий из-за тяжёлых портьер, закрывавших вход в залу, как Пётр вскочил из-за пышно накрытого стола и скорыми шагами подошёл к Артемию. Тот преклонил колено, вынул из-за пазухи драгоценный акт и протянул его царю.

Пётр сломал сургучные печати на длинном свитке, тут же, стоя перед Артемием, прочитал статьи договора, затем частное письмо Шафирова и только тут поднял Артемия, расцеловал его потное усталое лицо, прижал статного красавца к своей длинной фигуре.

— Голубчик ты мой, такую весть привёз...

Потом оторвался от пропылённого гонца и крикнул на всю залу:

Музыку в честь дорогого гостя, первый танец с царицей!..

Сияющая, вся в бриллиантах и парадной тяжёлой широкой робе, подплыла к Артемию Екатерина, протянула белую полную оголённую руку и повела за собою в круг.

Странная это была пара — прекрасная царица и запылённый, пропахший потом и пылью Артемий, резко выделявшийся своим армейским мундиром и стоптанными сапогами среди раззолоченного многолюдья царского двора.

С изумлением глядели на эту пару сановники и важные вельможи. Но Артемий не ударил в грязь лицом, он плавно кружил Екатерину, выделывал па танца с такой тщательностью и грацией, что все взоры постепенно смягчались. Он был строен, красив, его каштановые волосы свободными завитками раскинулись по могучим плечам, и не одна женщина, бывшая в этом зале, позавидовала Екатерине. Хоть и просто, по-солдатски одетый, Артемий не посрамил чести царской.

После танца Пётр увёл Артемия в свой кабинет.

— Недаром я говорил, у тебя лёгкая рука, — возбуждённо сказал он Артемию. — Дарю тебе в Петербурге дом, умойся, обустройся, а потом...

Он призадумался, испытующе вглядываясь в ясные глаза Волынского.

— Ничего, что на Пруте нас побили, невеликая то жертва... Скоро опять всё восстановим, хоть и жалко потерять Азов и Таганрог... Но надо искать другие пути на юг, удариться в другую сторону, обойти Туретчину...

Артемий во все глаза смотрел на Петра. Тот был в таком же мундире, как и Артемий, и даже, может быть, сапоги его были лишь немного меньше стоптаны, чем у Артемия.

— Каспийское море воевать? — с боязнью ошибиться и не уловить мысли Петра робко произнёс он.

Пётр взглянул на Артемия. Быстро ухватывает мысли, чуть ли не читает. Разумный, смышлёный, лёгкая рука...

— Отдохнёшь, а потом снаряжу я малое посольство в Персию. А ты всё там разузнаешь, планы великие строить будем, — загадочно сказал он. — Готовься к походу в Персию...

И тут же на своём стареньком походном письменном столе разложил белевшую неисхоженными пятнами карту южных границ России.

— Балтийское море добыли, теперь твёрдой ногой стоим у брегов сего холодного моря, а надо поискать пути и к южным морям. Флот соорудить там и тогда уже начать...

Он опять внимательно поглядел на Артемия.

— Будешь посольство править, не большое, долгое, а малое, думай, как всё обустроить, как снарядиться, да не мешкай, дело зело нужное...

На том и расстались они с Петром. Артемий был поражён грандиозностью планов Петра, и теперь все его думы были только об этом малом посольстве, с которым должен был он отправиться в чужую, неведомую страну.

Ещё до подготовки к посольству в Персию великий царь послал нескольких морских офицеров и навигаторов в Астрахань, чтобы осмотреть берега Каспийского моря и заметить удобные гавани и впадающие в Каспий реки. Сочинить правильную карту — таково было задание этих навигаторов. Для далёкой этой цели строились суда в Казани. Кроме галер и прочих морских судов строилось больше ста пятидесяти кораблей такой пропорции, чтобы можно было посадить на каждое до трёхсот человек да провианта положить до двух тысяч четвериков. Суда вскоре были отправлены в Астрахань. Но там случилось восстание, забунтовали тамошние казаки и крестьяне, убили губернатора Тимофея Ржевского, разорили весь флот, побив и офицеров, и матросов...

Восстание в Астрахани отодвинуло ближайшие цели царя, но Шереметев с большой жестокостью подавил бунт, и теперь опять восстанавливались суда, набирался состав морских людей.

В 1712 году на Шемаху напали лезгины, побили и ограбили русских купцов, торговавших с Персией. Гневно ответил царь на подобное выступление и снарядил вооружённую экспедицию под командой Бековича-Черкасского, «дабы хивинского и бухарского ханов в подданство привести и построить на побережье Каспийского моря крепости».

Ранним утром после встречи с Петром гонец привёз Волынскому царский указ: «Божиею поспешествующей милостью и ныне пресветлейший и державнейший великий государь, царь и великий князь Пётр Алексеевич... повелел Волынскому быть посланником к его шахскому величеству в Персиду...» Указ был длинный и подробный, всё, о чём говорили Волынский с Петром, расписано было в пунктах и инструкциях, и Артемий долго изучал все статьи царского послания.

Однако прежде всего необходимо было позаботиться о том, чтобы не остаться глухонемым при шахском дворе. Снесясь с губернатором Салтыковым, Волынский добился, чтобы Пётр предписал послать из Москвы в Персию из Монастырского приказа школьников для обучения турецкому, арабскому и персидскому языкам. Из Посольского приказа вытребовал Волынский толмача Зота Чегодарёва, а из греческой школы Алексея Куприянова, а также подьячих Лаврентьева и Власова. Толмачи были необходимы: сам Артемий не владел ни одним иностранным языком. Даже такие распространённые при дворе, как немецкий, на котором изъяснялось большинство свитских людей, а также и французский, не были ему знакомы. Он много тужил об этом, но дела, война, разъезды не позволили ему выучиться языкам. Но при посольстве должны были быть хорошие толмачи, а всеми языками не был обязан владеть даже и самый знающий человек Посольского приказа.

С замиранием сердца думал Артемий о том, что такое Персия, кто таков шах Султан Хосейн, каковы персы и их жизнь и что ему делать в этой дальней стране, о которой он никогда и не слышал.

Прежде всего он затребовал из Посольского приказа копии всех документов, относящихся к истории дипломатических связей между Россией и Персией за предыдущие 150 лет. И обнаружил, что только с 1566 года начались регулярные сношения с этой восточной страной.

Он хорошо представил себе всю историю отношений России и Персии, раскапывая материалы, справки, журналы посольств. И понял, что в то время государство Сефевидов, правящей династии Персии, являло собой просто сборище разных племён и народностей, связанных лишь завоеванием их территорий. Шах Исмаил I в самом начале XVII века объявил шиизм[19] государственной религией, и почти целое столетие государство это лихорадило от внутренних распрей, невзгод и лишений из-за бесконечной войны с Османской империей. Узбекские ханы также беспрерывно нападали на молодое государство и лишали его возможности расти и развиваться. Господствовали в государстве кочевые знатные азербайджанские люди, которые постепенно захватывали всё более и более богатые области этой страны, потерявшей своё значение после монгольских завоеваний прошлых веков. Турки хотели поставить под свой контроль все пути вывоза шёлка-сырца из Персии, изгнать Россию с Каспийского побережья, разорить Астрахань и лишить Русское государство возможности вывоза ценного сырья из Персии. Страна как могла отстаивала свою независимость, и летом 1586 года полуслепой и неспособный к правлению шах Султан Мохаммед, по прозвищу Ходабендэ, то есть Божий раб, слуга Бога, обратился к русскому царю, послав в Москву своего приближённого Гади-бека. Русские назвали его Анди-беком. Посол смог пересечь Каспийское море только летом следующего года. В грамоте своей шах Султан Мохаммед писал русскому государю, чтобы тот был с ним в дружбе и любви, как были отцы их, и деды, и прадеды.

И просил Султан через своего посла Анди-бека, чтоб «в соединенье стоял бы против всех недрузей заодин и на вопчего недруга, на турского салтана, дал в помочь ему своих ратных людей с вогненным боем, а ему бы царским вспоможеньем свои города назад достать, а достав, города Дербень да Баку государю поступитися».

Анди-бека хорошо принимали во всех русских городах, через которые он проезжал на пути к Москве. Содержался он на всём государевом обеспечении, но караван его был ограблен на Волге беглыми казаками, и все дорогие шахские подарки были взяты. Царю Фёдору пришлось в три раза больше уплатить за этот разбой и казнить разбойников, разграбивших шахский караван. Государь пожаловал Анди-бека, «звал его к руке и руку положил на него».

Однако за то время, что Анди-бек путешествовал по Московии, власть в Персии захватил сын старого Мохаммеда, убив его, и на отчёты Анди-бека, а также на русскую миссию, высланную по просьбе старого шаха, новый правитель даже не ответил.

С таких вот противоречий начались русско-персидские отношения. И чем больше вчитывался Волынский в справки, отчёты, грамоты великих посольств России в Персию, тем в больший ужас приходил. А справится ли он, двадцатишестилетний полковник, с таким трудным делом, как заключение торгового договора с Персией? Но он вспоминал, как спокойно и легко отбивал все атаки на себя и русский двор Шафиров, какие чудеса изворотливости проявлял при всей своей тучности и неподвижности, как старательно и тщательно обговаривал каждый пункт Адрианопольского мира, и ставил его себе в пример. Но барон Шафиров был искушён в политике, каждое слово говорил веско и доказательно, явную ложь перемешивал с правдой, и речь его всегда звучала ровно, доброжелательно, хоть и ненавидел он порой собеседника. Нет, таким, как Шафиров, Артемий никогда не станет, не хватит у него ни характера, ни выдержки...

Материалы дипломатических миссий читал Артемий ночами, с трудом разбирая старинные рукописные свитки, а днём ездил по приказам и выбивал то, что полагалось для его малого посольства. И вечером едва мог отдышаться от словесных баталий и перепалок. Везде ставили ему зацепки. Государственная машина скрипела и тормозила на каждом повороте. Полтора года потребовалось, чтобы подготовиться к отъезду: то лес сырой поставлен для строящихся в Астрахани шняков[20] и галер, то канаты гнилые, то провиант недогружен, к тому же подмокший, испорченный. И приходилось всего домогаться самому, за всем приглядеть.

Читая материалы великих посольств, Артемий понимал, с какими трудностями сталкивались посланники. А как насчёт приёма, церемониалов? Как быть, ежели потребует шах припасть к земле по мусульманскому обычаю, ползти к его трону, целовать полу его одежды или ногу?

Тут Артемий и вовсе терялся и твёрдо усвоил, что надо всё знать до мельчайших деталей, чтобы не посрамить чести великой России, не дать себя оконфузить и показать персиянам, что русский царь велик и могуч, что Россия — великая страна и что он, Артемий, не просто русский человек, а посол, представитель великой и сильной державы...

Но наконец был сформирован штат малого посольства — Волынскому придали в качестве секретаря Венигеркинда, учёного и философа, француза де Виллета и англичанина Белля д’Антермони — врача.

30 мая 1715 года Пётр подписал указ о малом посольстве Волынского, и через неделю Артемий выехал со своей свитой — дворянами Карцевым, Лопухиным, Кудрявцевым и иеромонахом Илларионом Рогалевским — и верным своим дворовым Федотом в Москву и только 4 июля следующего, шестнадцатого года на восьми судах с отрядом солдат Хрущовского полка отправился вниз по Волге.

Девять дней ушло на сплав по реке, а 13 июля посольство уже прибыло в Астрахань. Начались новые заботы: посольство перегружалось на три больших корабля и две баржи.

Каспийское море оказалось на редкость тёплым и светлым, ни одна волна не поднималась выше ватерлиний судов, и скоро отряд прибыл в Низовскую пристань, расположенную ниже Дербента.

Пока шла выгрузка, пока располагались на ночлег, от шемахинского хана прибыли представители. Они имели приказ составить конвой в двести вооружённых солдат-конников, чтобы сопровождать русское посольство по новой земле.

Артемий строго наблюдал за соблюдением ритуала следования посольства. И только тогда, когда убедился, что все мелочи выполнены, позволил двинуться в путь.

Впереди ехал литаврщик на немецкой лошади. Артемий проследил, чтобы все лошади были представлены ханом. За литаврщиком следовали три трубача на персидских лошадях, за ними конюший, и три егеря вели в поводу лошадь посланника. Гофмейстер двора посланника возглавлял шествие камердинеров, числом в двенадцать человек, отдельно за ними следовал верный камердинер Федот в белой ливрее с двумя помощниками — молоденькими пажами — на маленьких лошадках.

И только после всего этого шествия гордо ехал на арабском скакуне сам Волынский, разряженный в пух и прах, в белом пышнейшем жабо и ослепительных манжетах, в синем бархатном камзоле с золотыми галунами, с голубой андреевской лентой через плечо и всю грудь, в белых чулках и лакированных башмаках с громадными пряжками. Вся свита следовала за посланником на красивых лошадях по двое в ряд, за ними — вооружённый отряд Хрущовского полка, а за ними с белыми знамёнами — солдаты шемахинского хана.

Позади почти на версту растянулся обоз, охраняемый солдатами. Артемий ехал молча, вытянувшись в струнку. Это был его первый парадный выезд, и он старался сохранять важность и величавость. Но это плохо ему удавалось. Немилосердно жарило солнце, из-под красивой шляпы то и дело скатывались по лицу горячие капли пота, пыль от растоптанной в песок дороги повисала в воздухе туманным облаком и закрывала почти все окрестности. Но Артемий держал в уме секретную инструкцию царя — всё разузнавать, всё разведывать до полного описания, и он незаметно, кося карим глазом, вглядывался в окрестности, по которым двигался караван посольства.

Глинобитные стены скрывали дома и дворы, ничего не было видно, кроме этих голых глиняных стен. Кончались стены, чистое поле встречало посольство жарой, пылью и песком. Даже малейшего ветерка не было, чтобы обдуть потные раскрасневшиеся лица.

Однако всё на свете кончается, даже эта пыльная пустая дорога.

Завиднелись горделивые узкие высокие минареты, снова пошли глинобитные стены — посольство въезжало в столицу шемахинского хана. Перед самым въездом в город оно было остановлено целой толпой богато разряженных в парчовые халаты и разноцветные чалмы людей дербентского правителя Диван-бека. Загремели салюты из пушек, установленных на горбах верблюдов.

Вот и въезд в город, и опять Артемий не увидел почти ничего — голые глинобитные стены, и за ними возвышающиеся над стенами кроны деревьев да изредка крыша наиболее высокого дома. Но улица была довольно широкая, и хотя ни травинки не было на её середине и пыль также поднималась из-под копыт коней, но по сторонам улицы стояли люди в халатах и чалмах, тюрбанах и фесках, кричали и били в ладоши. А перед самым шествием плясали в облаке пыли мальчишки в разноцветных халатах и широких шёлковых шароварах: кружились, вертелись и приседали, задерживая движение каравана.

Посольство подъехало к отведённому ему дому. Широко раскрылись деревянные узорчатые ворота, и всё шествие въехало внутрь просторного двора, окружённого деревьями, с небольшим фонтаном посредине.

Однако Волынский сразу заметил, что шествие покинули представители дербентского правителя и шемахинского хана, остался лишь распорядитель, что-то лопочущий на незнакомом Артемию языке. Он бегал от одного всадника к другому и показывал, что дом полностью в распоряжении посольства.

Но Волынский запретил располагаться в доме: ему сразу показалось, что дом тесен и нехорош. Комнаты, низенькие и пыльные, не были обставлены никакой мебелью, лишь на полу лежали толстые кошмы да кое-где были развёрнуты маленькие столики.

Артемий спешился, обошёл все комнаты, не велел устраиваться на ночлег, потом знаком подозвал посланца хана и велел толмачу перевести его недовольство.

— Дом тесен и пуст, мне негде расположить мою свиту и моих людей, — строго сказал он.

И по выражению его лица ханский посланный понял, что великий русский гневается.

— Как его зовут? — спросил Артемий у толмача.

— Наджаб-хан, — низко склонился перед Волынским посланец.

— Скажи хану, — резко выговорил Волынский, — что я лучше пойду стоять со своими людьми в поле, чем расположусь здесь!

Толмач послушно перевёл слова посланника царя. Наджаб-хан, низенький и тучный, снова низко склонился перед Артемием.

— Хан отвёл это помещение, — перевёл Артемию толмач.

— Если через час нас не переведут в другой дом, я поеду в поле, — резко сказал Волынский.

Он приказал своим людям не рассёдлывать лошадей, а стоять в обширном дворе, окружённом глинобитной стеной, и ждать.

Наджаб-хан исчез.

Томительно тянулись часы. Жаркое солнце к вечеру, казалось, ещё больше накалилось. Тихонько ворчала струя фонтана, но и она не давала прохлады. Посольство стояло, сидело на конях, солдаты стояли в строю ровно, хоть и стекали из-под их шляп струйки пота.

Прошёл час, два, три — никто не являлся.

— Отворяй ворота! — загремел Артемий. — Выйдем в поле, установим палатки.

Не успел он проговорить эти слова, как откуда-то из-за ворот клубком выкатился Наджаб-хан. Низко кланяясь, он подбежал к Волынскому и что-то затараторил, всё время показывая на ворота и махая рукой.

Артемий понял, что он приглашает в другой дом, однако повернулся к толмачу.

— Переведи, — коротко бросил он.

— Говорит, шемахинский хан отдал нам дом одного из своих придворных, его уже готовят к нашему въезду, — пересказал толмач быструю речь Наджаб-хана.

— Пусть покажет, — кинул Волынский, и вся кавалькада тронулась за низеньким и юрким толстяком.

Новый дом оказался недалеко.

Тяжёлые железные ворота со скрипом отворились, и Волынский увидел большой резной каменный дом, не дом, а дворец, зелень кустов и деревьев осеняла обширный, выложенный разноцветными плитками двор. Посередине бил высокий фонтан, а сам дом был как игрушка — каменное кружево обвивало его, высокие и пышные веранды окружали со всех сторон. Мраморная лестница вела на второй этаж, а внизу можно было расположиться не одной роте солдат.

Но Волынский с французом и англичанином обошёл весь дом, прежде чем удовлетворённо кивнул головой Наджаб-хану.

В комнату, которую отвели самому Волынскому, слуги хана тут же принесли восточные сладости, печёный сахар, горы фруктов громоздились в высоких вазах.

Но только тогда, когда Артемий убедился, что все его люди устроены как нельзя лучше и всем достались и фрукты, и сласти, вернулся он в свои покои и уселся со всей своей свитой за стол.

Впервые за долгое время пути до Шемахи вся его свита, в том числе и француз с англичанином, с уважением и гордостью взглянули на своего молодого начальника. Он оказался настойчивым и потребовал уважения к себе, к России. И хоть пришлось им всем пожариться на южном солнце, стоять, не двигаясь, три часа под палящими лучами, но дело стоило того. В свите были люди много старше Артемия, но он сумел дать им урок, сумел заставить выказать уважение к великой России.

Наутро пришёл всё тот же Наджаб-хан и, низко кланяясь, подобострастно спросил, когда же посланник России посетит хана. Волынский, уже одетый по всей форме, строго ответил через толмача:

— Прежде надлежит хану к посланнику приехать, подать визит яко гостю...

Наджаб-хан хотел было что-то возразить, но Волынский прервал переговоры движением руки и сказал толмачу, что аудиенция закончена.

И снова подивилась свита твёрдости и резкости Артемия. Но он знал, что делал: недаром долгими ночами изучал все церемониалы, справки и свитки о прежних российских посольствах в Персии.

Ещё первому русскому посланнику в Персию в 1589 году удалось установить порядок приёма шахским двором русских дипломатов по западноевропейскому, а не по азиатскому церемониалу. Шахский двор требовал коленопреклонения, целования ноги у шаха, полы его одежды или земли у шахского трона. Посольский приказ требовал неукоснительного и точного выполнения своих правил, и Артемию только приходилось следовать давнишним инструкциям и указаниям. Тем более что Москва всегда посылала к персидскому шаху людей родовитых, служилых, бояр, воевод, окольничих и стольников, а в качестве вторых лиц назначала опытных и знающих дьяков. В свите у Артемия тоже были знающие и опытные в дипломатии люди, однако он старался обдумывать всё сам, поменьше спрашивать свиту. Ночные его бдения не прошли даром, он точно знал, как ему поступить в том или другом случае.

Поэтому, когда Наджаб-хан попросил Артемия во время аудиенции у шемахинского хана быть в одних носках, он насмешливо ответил, что если уж к хану надо идти в одних носках, без башмаков, то при дворе шаха придётся остаться босиком. Да, Артемий знал, что все персы ходят дома в одних носках — так принято на Востоке, здесь устилали каменные и плиточные полы толстые персидские ковры. Но в России не вёлся такой обычай, а посольство своё Артемий считал частью Русского государства.

Артемий добился, что шемахинский хан сам приехал в резиденцию посла, сопровождаемый дербентским правителем.

По строгому церемониалу Артемий со своей разнаряженной свитой встретил хана в передней комнате, заменяющей здесь русские сени, почти у самого крыльца, и провёл гостей в приёмную залу резиденции. Ещё ранним утром, перед посещением хана, Наджаб-хан попросил позволения прислать к столу, за которым русские собирались угощать гостя, свои конфеты и человека, который сможет сварить кофе и чай.

Артемий надменно ответил, что и своих конфет довольно имеет, а уж чай и кофе сварит его, посланников, человек. Такие мелкие подачки он считал плохим тоном, хотя на Востоке, готовясь к такой аудиенции, считали нужным всё приготовить.

Но камердинеры и повара Артемия не опростоволосились: шемахинского хана и дербентского правителя ждал обильный стол со всевозможными сладостями и фруктами, нежными пирожными, крепчайшим кофе и свежезаваренным чаем. Артемий сам показывал, как заваривать кофе и чай, чтобы не ударить в грязь лицом перед знатоками древнейших рецептов этих напитков.

Артемий провёл гостей в приёмную залу и жестом руки попросил хана сесть на затканный серебром парчовый стул. Сам он сел на такой же стул и стал ждать вопросов хана.

Толмач переводил беседу вполголоса, и Артемий ещё прежде перевода догадывался, что скажет гость, и отвечал незамедлительно и любезно. Хан поздравил Волынского с приездом, пожелал здоровья всем членам русского посольства и справился о здоровье русского царя.

— У нашего государя отменное здоровье, — степенно ответил Артемий.

Он знал, что Пётр в это время поехал в Карлсбад на водное лечение, что голова у Петра тряслась, а болел он постоянно и тяжело.

Чай и кофе удостоились похвалы хана и правителя, вежливый обмен любезностями продолжился.

Когда гости уехали, Артемий приказал верному Федоту как можно скорее приготовить ему ванну. Он был весь мокрый от напряжения и жары...

Хан пригласил Волынского со свитой на приём в свою резиденцию. И опять ехали по длинным глиняным коридорам, по пыльной и грязной дороге, не видя домов, города. Это и был город, но каждый окружённый стеной дом скрывал всё от постороннего глаза.

Огромные тяжёлые железные ворота со скрипом растворились, и людей Волынского встретила ханская стража — до двухсот солдат, вооружённых острыми саблями и пиками.

Волынский не счёл нужным слезть с лошади, пока не подъехал к самому крыльцу роскошного входа в передние покои хана. Два красивых дворца стояли в саду, осенённом тенью великолепных деревьев. Задний дворец был предназначен для женщин, семейной жизни хана, а передние покои использовались только для приёмов и парадных выходов.

Но Волынского провели прямо в сад, устланный богатейшими персидскими коврами. Тихо журчал фонтан, выбрасывающий в воздух большую струю поды, сверкавшую на солнце.

Толстый и мрачный шемахинский хан сидел у стены, вокруг него расположились правители и придворные. Волынский окинул свиту глазом: до шестидесяти человек зорко сторожили каждое движение посла. Хан восседал на богато убранном возвышении, рядом стояли два стула. По левую руку хана сидел дербентский правитель, Артемий занял правый стул.

После обычных приветствий и кофе хан принялся расспрашивать Волынского о том, что беспокоило персидское государство больше всего — об экспедиции Бековича-Черкасского. Зачем ходят в пустыню вооружённые люди, зачем обретаются на границах персидского государства?

Пётр послал экспедицию, чтобы разведать, а если надо, покорить силой заволжские племена, отряд его вплотную приблизился к границам Персии. Но Волынский спокойно, не торопясь, изложил причины, по которым царь послал отряд: убыточно русским купцам вести торг через пустыню, лучше, быстрее и выгоднее вести его морским путём, через Каспий. Вот и отправился Бекович разведать эти пути.

Хан надменно произнёс:

— Каспийское море бурно и опасно, корабли могут потонуть, и купцам станет больше убытка.

Волынский ответил с тонкой улыбкой, что у русского царя есть морские суда, которым не страшна никакая буря.

Все эти разговоры сопровождала негромкая музыка и хор мальчиков. Хан только поднимал руку, делая знак к музыке, и заунывные напевы начинали звучать в воздухе.

— Русский царь должен знать, что шах хочет начать войну против Индии, потому и беспокоят его вооружённые отряды в самом тылу, на границе с Персией.

— Наш государь настроен миролюбиво и никак не собирается нападать на дружественную Персию, — учтиво ответил Волынский.

Он знал, что это не так, что Пётр готовится к большому походу в Персию, его секретные инструкции Артемий выучил наизусть, а в них значилось: разведывать все берега Каспия, военное состояние Персии, узнавать, какова численность армии у персов, способны ли они выдержать войну с артиллерией и конницей. Волынский это знал, и вопрос хана встревожил его: знает ли хан, а если хан знает, то и шах узнает, что Артемий посылал своих помощников снимать карту берегов Каспия, что сам отмечал границы и точки, в которых можно содержать войска. Но это должно быть тайной за семью печатями для хана и шаха, все свои записки Волынский снабжал примечаниями о нуждах купцов.

Волынского и всю его свиту хан попросил отобедать с ним. Перед ханом поставили длинный стол, покрыли его красным сукном, уставили дорогой серебряной и золотой посудой, под крышками которой дожидались едоков вкусные ароматные кушанья. Волынский хотел было уехать домой, но хан упросил его отведать восточной кухни, сам угощал своего гостя и называл кушанья на своём языке.

Обед был долгим и обильным, музыка играла шемахинские напевы, а мальчики в прозрачных шароварах и расшитых безрукавках кружились перед столом, изгибаясь в самых причудливых позах.

Хан проводил Волынского до крыльца.

Начало миссии казалось обнадёживающим. Все советники Волынского отмечали его твёрдость и безукоризненное поведение, точные ответы и умные вопросы. И Артемий распорядился послать хану богатые подарки. Резные деревянные ларцы и окованные медью сундучки содержали сорок соболей ценою по 300 рублей и меха горностая, узорчатые клетки заключали четырёх наученных охоте ястребов и пятерых балабанов[21]. Восемь служителей в расшитых золотом ливреях доставили хану подарки, а кречетники, одетые охотниками, принесли птиц.

Хан прислал самого доверенного своего человека — Дюребин-бека — с ответной благодарностью.

Но тут обнаружилось, что русское посольство не всем по нутру. Местные жители из окон и воротных проёмов в глиняных высоких стенах бросали камни в русских людей. Одного из слуг принесли в крови: камень проломил голову.

Разъярённый Артемий послал к хану Матвея Карцева. Матвей был любезен и строг, требовал от хана «сатисфакции», и хан уклончиво ответил, что, возможно, то были пьяные люди, но Волынский знал, что Коран запрещает употреблять спиртные напитки, и перс всегда пьёт свою противнейшую водку у себя дома и не выходит пьяным под страхом строжайшего наказания палками по пяткам. Перс пьёт только дома и только ночью. Потому и не поверил Волынский уверениям хана и приготовился к другим недоразумениям и бедам.

Зато хан после этого просил Волынского дать точные факты нанесения обид русским купцам и взимания с них излишних налогов. Артемий отправил ему целый список с указанием дат, фамилий и имён купцов и местных мздоимцев. Хан обещал разобраться с теми, кто был поименован в этом списке. Палками по пяткам — вот и всё разбирательство было. Раз назван в русском списке, решил хан, значит, виноват. Брал с купцов лишнее, а с ним, ханом, не поделился — заслуживает наказания вдвойне...

Приказав седлать лошадей, Артемий отправился с небольшой свитой и конвоем на прогулку по городу. Он, в сущности, не видел Шемахи, не знал города и хотел собственными глазами удостовериться, что он собой представляет. Но смотреть было нечего — длинные узкие и грязные коридоры из высоких глиняных стен переходили один в другой, как настоящий лабиринт, и только в самом конце пути кавалькада выехала на главную площадь города с воинскими казармами в два этажа, также сделанными из глины и самана. Площадь была окружена солдатами-персами, а в середине шла порка.

Седобородый перс в богатом халате и тюрбане лежал на лопатках, а его босые ноги были привязаны к перекладине, положенной на два столба. Палач в чёрном ритмично взмахивал палкой, и глухие удары отдавались в глиняных стенах казарм шлёпающим звуком.

Волынский не был остановлен — казалось, его хотели уверить, что наказание постигло тех, кто чинил беспокойства и обирал русских купцов.

Но Волынский острым своим глазом заметил, что палач больше бьёт по перекладине, чем по голым пяткам. Немало заплатил, значит, перс палачу, раз тот бьёт так искусно, что кажется, будто пятки осуждённого принимают все удары. Но привязанный перс кричал так, что становилось страшно: он знал, что чем громче кричит от боли, тем меньше ударов достанется его пяткам.

«Даже и тут, кто более заплатит, тот менее наказан, — с горечью подумал Артемий. — Люди везде люди, и богатый всегда избежит праведного наказания». Однако он не стал поднимать этот вопрос: слишком уж пришлось бы вмешиваться во внутреннюю систему государства.

Кавалькада снова углубилась в лабиринт узких глиняных коридоров, скоро выехала к городским воротам, но здесь стражники остановили русских. Хан не дозволял выйти за пределы города никому, пока идёт казнь.

Артемий опять не стал спорить: свои законы в этой стране, хоть и хотелось ему осмотреть окрестности города.

Глиняные стены для артиллерии, пушек — ерунда: несколько разрывов — и города нет. И пусть себе персы думают, что надёжно защищены своими глиняными стенами от врага. Их вооружение — старые, потрескавшиеся от времени пушки на коротких и низких лафетах, тяжёлые и неуклюжие, кое-где стоящие у казарм, должно быть, захваченные где-то как трофеи. Настоящих пушек, насколько Артемий мог выяснить, у персов не было.

Но основные неприятности начались, когда Волынский затребовал лошадей для дальнейшего пути в столицу Персии — Испагань.

Под всякими предлогами оттягивал шемахинский хан выдачу скакунов, и Волынский потерял всякое терпение. Прибыв в Шемаху, посольство поступало на полный кошт[22] персидского шаха, по всем договорам правительство этой страны обязано было не только давать лошадей для проезда, но и обеспечивать всё посольство пропитанием и фуражом. Денег Пётр выделил в обрез. И скоро Волынскому пришлось познакомиться с русскими купцами здесь, в Шемахе, и искать путей для займа денег. Хан денег не давал, провианта не присылал, отделываясь фруктами и сластями, и больше всего старался узнать, каким путём будет добираться посольство до Испагани.

Когда Волынский заявил, что хочет поехать кратчайшим путём — через Гилянь, самую укреплённую и густонаселённую местность Персии, ему ответили, что это невозможно: в Гиляни эпидемия, и шах запретил всякие сношения с этой областью. Сколько ни настаивал Артемий, ему не удалось добиться разрешения проехать через Гилянь.

К тому же посольство надо было кормить — три тысячи рублей Волынский занял у одного из русских купцов. Только это и помогло ему наконец отправиться в путь.

Глава вторая

Рослая, статная, несколько располневшая, но свежая, с упругой высокой грудью, с пышной гривой густых чёрных волос, с серьёзным, хоть и немного попорченным рябинками лицом, Анна производила сильное впечатление на многих владетельных и сиятельных особ. Но ещё большее впечатление производило на них наследство Анны — курляндский герцогский престол. Правда, даже по поводу обеспечения вдовы-герцогини на курляндском сейме возник великий спор. С пеной у рта некоторые высшие сановники, заседавшие в сейме, доказывали, что брак Анны недействителен, потому что умерший герцог даже не достиг совершеннолетия. Его имения и владения были весьма обширны и богаты, занимали третью часть всей Курляндии, но из-за долгов были то в закладе, то в аренде у состоятельных курляндцев — у рижского епископа, у бранденбургского курфюрста, у других знатных и богатых бюргеров. Чтобы Анна могла пользоваться вдовьей властью, надо имения эти выкупить, а где взять деньги? Герцогская казна настолько пуста, что даже крысам нечем там разговеться.

Мог бы русский царь помочь выкупить имения, дать возможность Анне прилично содержать двор, а потом и благополучно выйти замуж, да Пётр был скупенек, заставлял Бестужева крутиться, выбивать деньги у сейма, экономить.

Нашёлся и герцог, который позарился на Анну и её Курляндию. То был мекленбургский мелкий герцог, которого долги и безденежье тоже доставали донельзя. Мечтал герцог, что с присоединением земель Анны, с добавлением к его короне ещё и курляндской короны станет он более значительным в Европе, владетельным монархом, а поддержка русского царя, особенно после его блистательных побед над Карлом, обернётся великим благодеянием для Мекленбурга.

И герцог начал действовать.

В январе 1716 года к русскому царю явился посол герцога Мекленбургского советник Габихсталь. Он предъявил грамоту, в которой герцог в самых изысканных выражениях, со многими льстивыми словами просил царя отдать за него одну из царских племянниц и даже называл имя своей будущей супруги — Анна Курляндская.

Перед самой отправкой посла в Петербург Карл Леопольд, мекленбургский герцог, хвалился перед своим советником бароном Эйхгольцем:

— После этой женитьбы я в состоянии буду всем предписывать законы!

— Но главная цель брака — это рождение детей, воспитание наследников, — возразил Эйхгольц, — а царские племянницы уже стары для этого...

«Стары» — странное понятие для нашего времени. Анне едва исполнилось двадцать, Катерине было двадцать четыре, но считалось, что в их возрасте уже невозможно принести детей...

— Славное герцогство Курляндское заменит мне всех детей, — гордо ответил Карл Леопольд.

Эйхгольц только пожал плечами. Конечно, хорошо бы присоединить к крохотному клочку земли, каким было герцогство Мекленбургское, земли, в несколько раз превышающие его размеры, но Эйхгольц понимал, что размеры размерами, а династия требует своего.

Герцог так ждал ответа от царя, так горел нетерпением поскорее заключить брак с царской племянницей, что хотел было сам поехать в Петербург. Отправив своего посла в северную столицу великой державы, он не выдержал и поскакал в Штральзунд, где, как он прослышал, находился в это время государев любимец и царское око, генерал-прокурор Ягужинский. Герцог хотел выведать всё о намерениях царя, а вместо этого, не учтя характера хитрого и пронырливого Ягужинского, выдал обручальное кольцо и бланкет[23], свидетельствующий о том, что герцог согласен жениться на той из царевен, которую назначит сам царь.

Посол Габихсталь ничего не подозревал о действиях герцога. Он настаивал, чтобы в жёны герцогу была определена герцогиня Курляндская, поскольку просит о том герцог.

Между тем Ягужинский переслал бланкет и обручальное кольцо самому Петру. Конечно, Пётр мог бы согласиться с доводами Габихсталя, но неосмотрительность и нетерпеливость Карла Леопольда дали ему хороший шанс пристроить стареющую Катерину. Да и сосредоточить в руках герцога Мекленбургского, известного в Европе своим склочным характером и завоевательными замашками, сразу два герцогства, усилить одно из крохотных немецких княжеств не было в видах русского царя.

Призвав к себе посла, Пётр объявил ему, что намерен назначить в жёны герцогу Мекленбургскому любую из своих трёх племянниц. Габихсталь изумлённо смотрел на царя.

— Но герцог настаивает на герцогине Курляндской, — возразил он.

Пётр показал ему бланкет и обручальное кольцо герцога.

— Если и ещё станешь настаивать на Анне, — назидательно сказал Пётр, — то пойдёшь противу своего господина, герцога, и тогда место в нашей холодной Сибири будет твоим.

Габихсталю оставалось только молчать. С горечью подумал он, что своим нетерпением герцог похоронил самую свою заветную мечту.

В тот же вечер на большом приёме Пётр объявил Катерину Ивановну невестою герцога Мекленбургского.

Вот так мимо Анны пронеслось ещё одно сватовство. Как будто рок висел над ней: многие добивались её руки, но она старела и толстела, а дядюшка всё не выдавал её замуж...

Полный гнева и возмущения против своего повелителя, Габихсталь сообщил о случившемся герцогу Мекленбургскому. Он написал также, что царь сам скоро приедет в Данциг и привезёт с собою наречённую невесту. Герцог бегал по комнате, не ожидая такого поворота дела, и всё спрашивал Эйхгольца, как это могло произойти и что ему теперь делать.

— Вы спрашиваете совета, а поступаете всегда по-своему. Зачем же я буду тратить попусту слова и увещевания, — хладнокровно говорил Эйхгольц. — Конечно, очень жаль, что вам не досталась герцогиня Курляндская и её княжество, но придётся смириться: русский царь не потерпит насмешки, если вы откажетесь жениться на Катерине Ивановне. Она, правда, слишком стара для того, чтобы воспроизвести потомство, но поддержка русского царя много значит.

— Что делать, — со вздохом ответил Карл Леопольд, — значит, такая моя судьба! Сама судьба назначила мне эту Катерину. Что ж, надобно быть довольным, по крайней мере она любимица царицы Прасковьи и та не оставит её своими милостями. И сам царь любит эту царевну...

Герцог смирился, но всё ещё косился на Курляндию. Много вздыхала по этому поводу и Анна — вот и ещё один брак её расстроился, но была рада за Катюшку-свет.

Катюшке уже исполнилось двадцать четыре года. Она преждевременно располнела, каталась, как колобок, но лицо её было белым и чистым. Чёрная коса вилась кольцами, и косоглазие было мало заметно в её бесконечной болтовне ни о чём, пронзительном хохоте по любому поводу и той удивительной беззаботности, с которой она говорила всё, что взбредёт в голову. Иногда эти высказывания были странны и смешны, но окружающие принимали её слова за какие-то особенно умные вещи, и Катюшка наслаждалась свободой и даже умением парировать все сварливые и придирчивые слова матери. Они говорили на равных, царица, как и раньше, прощала Катюшке все её выходки, чего никогда не простила бы Анне.

Очень рано Катерина стала выделять своих придворных, ластилась к пажам, денщикам, секретарям. Её любимцами были все красавцы, и Прасковья косилась на Катюшку, изводила её попрёками, но той было наплевать, и мать она осаживала намёками на давнишнюю связь с Юшковым. И Прасковья отступала перед любимой дочерью...

Послу Габихсталю ничего не оставалось, как от имени герцога Мекленбургского подписать брачный контракт. На его основании герцог обязывался вступить в брак немедленно, свадьбу справить с подобающим торжеством и в том месте, что будет ему указано. Жена его, царевна Катерина, останется православной, весь её придворный штат также будет русским, а в своей резиденции она должна иметь православную церковь. Герцог обязан был выделять на содержание жены и её двора надлежащую сумму, а штату установить приличное жалованье. Стол в особые дни должен быть постным, а содержание стола в другие дни определялось специальными статьями. В случае своей смерти герцог обязывался закрепить за супругой замок Гистров и назначить содержание в год до 25 тысяч ефимков — серебряных червонцев.

Словом, Пётр предусмотрел всё в брачном контракте, но милостями он не обошёл и герцога. В приданое племяннице Пётр определил 200 тысяч рублей, обязался снабжать её гардеробом, экипажами. Но денежное довольствие царь давал только в том случае, если не удастся отнять у шведов город Висмар с Барнеминдом. Их Карл шведский отобрал у Мекленбурга по Вестфальскому мирному договору.

Пётр знал, что Висмар был весьма выгодным пунктом для морской торговли. Раньше он принадлежал к Ганзейскому союзу, поскольку находился всего в семи милях от Балтийского моря, и мог теперь служить складом для русских товаров, вывозимых в Европу. Владетель Висмара становился зятем русского царя, и Висмар был лакомым куском для Петра.

Однако многие неурядицы сопровождали брак герцога Мекленбургского с Катериной. Ещё жива была его первая супруга Софья-Гедвига, урождённая принцесса Нассау-Эрисландская. Брак ещё не был расторгнут, но детей у них не было, а ужиться с первой женой герцогу не позволял его нрав — грубый, своевольный и взбалмошный. Софья-Гедвига уехала сразу после свадьбы, она хлопотала о разводе, но его ещё не было, и фактически герцог стал бы двоеженцем. Но Пётр знал, как непрочны брачные узы монархов, и это его не беспокоило. Он только обязал герцога в особом сепаратном артикуле[24] брачного договора предъявить до совершения нового брака точное доказательство о разводе с первой женой.

Царица Прасковья схватилась за голову, когда узнала, за кого выдаёт замуж Пётр её любимицу. Она слышала, как сварлив и деспотичен Карл Леопольд, и исходила слезами. Знала, что герцог ни с кем не мог ужиться, а больше всего со своими подданными: он преследовал их самым жестоким образом — хватал недовольных, бросал в тюрьмы и десятками отправлял на эшафот под одним предлогом: они готовили заговор против него.

И такого мужа нашёл Пётр для Катерины! Но слёзы слезами, а брачный договор подписан, Катерина обручена и сговорена, назад дороги нет. Попробуй лишь заикнись, что недовольна выбором мужа для любимой дочери, — лишишься не только состояния, но и жизни. А потому на людях Прасковья улыбалась и радовалась, а ночью плакала в подушку и жаловалась Юшкову на муку-мученическую, на которую обрекал царь её любимое дитя.

Посла Габихсталя, вместе с Шафировым подписавшего брачный договор, она приняла как нельзя ласково и хлебосольно, всячески старалась угодить ему и не только не показывала, что недовольна браком дочери, но и изображала на лице радушие и гостеприимство.

Единственное, чего добилась Прасковья, когда долго разговаривала с Петром накануне приёма мекленбургского посла, — чтобы выдал её замуж в своём высоком присутствии и просила строго-настрого наказать будущему супругу беречь и лелеять Катюшку. Сама она не могла быть на свадебном торжестве — недуги одолели её при известии о предстоящей жизни Катерины.

Государь взял с собою в Данциг Екатерину, свою племянницу Катерину, большую свиту и выехал из Петербурга.

В тот же день выехала из замка Кетлеров и Анна, чтобы встретиться с сестрой и присутствовать на её брачном торжестве. Но до этого ей пришлось много хлопотать и огорчаться: не было у герцогини ни настоящего герцогского выезда, ни нужных алмазов, ни приличной парадной робы[25]. Каждый день устраивала она Бестужеву истерику, призывая своего любовника позаботиться о всём необходимом, и только накануне выезда Пётр Михайлович объявил ей, что всё готово.

В Данциге Пётр остановился у епископа Ерменландского. Сам царь, его свита и Екатерина разместились в большом дворце, и вся предварительная часть переговоров по брачному контракту и спорам проходила здесь.

Поздним мартовским вечером подъехала к дворцу епископа и карета Анны. Сопровождаемая свитой, Бестужевым и слугами, Анна вышла из экипажа и направилась к крыльцу. Здесь её уже ждали. Сам Пётр, Катерина, государыня — все вышли встречать Анну.

Она живо взбежала на крыльцо, припала к плечу Петра. Царь обнял и поцеловал племянницу и сразу ушёл. Расцеловавшись с сестрой, Анна упала на крепкое, налитое плечо государыни, теперь уже законной жены царя, и расплакалась.

— Ну, ну, — говорила Екатерина, гладя мокрое от слёз лицо Анны, — успокойся, здесь все тебя любят, все желают тебе добра...

— А я больше всех люблю тебя, государыню мою, — искренне, вся в слезах, отвечала ей Анна, — все твои слова помню, всё, как ты сказала, в жизни моей выходит...

Обнявшись, они вошли в залу, и Анна, несмотря на поздний час, на морозец, сковавший наледью оттаявшие утром дороги, увидела стол, накрытый по-русски, — мясо, стерлядей, квасы, меды. И снова она расплакалась, умиляясь тому вниманию, которое оказывали ей Пётр-дядюшка и его жена Екатерина Алексеевна.

Семь дней после этого Анна ждала вместе с Петром и Катериной жениха сестры. Он всё не ехал, и каждый день Пётр встречал Эйхгольца одним и тем же вопросом: «Когда прибудет герцог?» Эйхгольц не знал, что и думать о такой длительной оттяжке приезда герцога и мучился в сомнении: а ну как герцог, взбалмошный и легкомысленный, не приедет? Что, если отменит свадьбу? Тогда Эйхгольцу останется одно — царь отправит его в Сибирь...

Между тем в Данциг съехались не только уполномоченные от венценосных владетелей Дании, Пруссии, Ганновера, но и сам «великолепный» король польский Август II. Он много раз изменял Петру, но теперь царь не помнил его обманов и продолжал поддерживать с ним хорошие отношения.

Все они слетелись, чтобы сколотить грозный союз против Швеции, воспользоваться плодами победы Петра над Карлом. День-деньской заседали они, переговаривались, обсуждали статьи и пункты союзного договора, а по вечерам щеголяли перед русским царём роскошными празднествами и пирами.

Впервые после долгого постного сидения в Митаве присутствовала Анна на таких празднествах. Но и её беспокойство всё возрастало: что, если своенравный герцог Мекленбургский ославит сестру, возьмёт да и не приедет в Данциг на своё собственное свадебное торжество? И вместе с тем ей хотелось поглядеть на своего не сужденного ей супруга.

А Катюшка нимало не была огорчена отсутствием жениха. Она без конца танцевала и веселилась, и в её кудрявую головку не закрадывалось ни единой мрачной мысли.

Наконец герцог Карл Леопольд выслал к царю своего советника по другим вопросам. Но сам всё не ехал, и Пётр начал уже раздражаться. Приступ ипохондрии закончился у него, как всегда, на плече Екатерины, и Анна видела, как улыбка не покидала полное обаятельное лицо государыни, когда она три часа подряд неподвижно сидела на канапе с тяжёлой головой Петра на груди, придерживая его двумя руками.

Герцог приехал только на седьмой день. Эйхгольц тотчас повёл его к епископу Ерменландскому, у которого расположился в гостях Пётр со всем своим обширным семейством. Царь сидел за завтраком и, увидев Эйхгольца, встретил его тем же вопросом:

— Где же герцог?

Но вперёд вышел Ягужинский, отступил в сторону и низко поклонился царю:

— Герцог Мекленбургский Карл Леопольд!

Пётр вышел из-за стола. Невзрачный, низенький, брюзгливый Карл вошёл чуть ли не бочком, и хотя все его манжеты и пышные воротники были в полном порядке, он заметно волновался. Пётр подскочил к герцогу, обнял его, расцеловал и повернулся к Екатерине.

— Матушка, вот наш зятёк наречённый, — обрадованно произнёс он.

Екатерина сделала книксен, встала из-за стола и Катерина, невеста. Герцог оглядел её, невысокую, толстую, как бочка, но с великолепными, сверкающими зубами.

Пётр представил герцога и Анне, герцогине Курляндской, и та увидела в глазах его мелькнувшую мысль: «Ах, зачем не ты моя невеста, а эта маленькая косоглазая хохотушка!»

Герцог был вежлив и любезен, едва не склонялся низко перед Петром, но слова, обращённые к невесте, цедил сквозь зубы. И Анна радовалась, что не отдал её замуж Пётр за этого немчика — хватит ей одного такого...

Эйхгольц нашёл нужным извиниться перед царицей и невестой:

— Кажется, светлейший жених ещё не довольно познакомился, и от дороги тяжёлой не в весёлом расположении духа. Но это пройдёт, — поспешно добавил он, заметив признаки неудовольствия на лице Екатерины.

Со всех сторон начали подходить к герцогу иностранные и российские министры с поздравительными приветствиями.

Роскошный ужин ждал всех. Анна обратила внимание, садясь возле невесты, что герцог холоден и угрюм. Она взглянула на его советника Эйхгольца и увидела, как тот подошёл к герцогу сзади и тихонько прошептал на ухо:

— Благоволите, ваше высочество, предложить тост за вашего нового родителя и вас как нового сына его величества...

Герцог встал и слово в слово повторил подсказку Эйхгольца. Пётр обрадованно вскочил с места и обнял герцога. Все кубки были осушены до дна. Гремели орудийные залпы...

Пиры на второй и третий день прошли без всяких странностей, а на четвёртый герцог вздумал спорить с Петром. Пётр высказал точку зрения, что для кавалерии лучше рубить саблями по-русски, нежели колоть по-шведски. Герцог, одевавшийся как шведский генерал, нацепивший большую шведскую шпагу, яростно защищал противоположное мнение. Анна заметила, что советника герцога Эйхгольца часто бросало то в жар, то в холод — он то бледнел как мертвец, то краснел как маков цвет.

И она поняла, насколько трудно услуживать такому господину, как её будущий зять, муж её сестры. Она тихо проговорила это Катерине, но та со свойственной ей легкомысленностью только рассмеялась в ответ. Всё ей было нипочём!

Анна не знала, о чём беседовали герцог и Эйхгольц, возвращаясь домой, но предполагала и была недалёка от верного ответа. Эйхгольц предостерегал своего господина:

— Ради бога, берегитесь, ваше высочество! Вы имеете дело с таким государем, с которым надобно обходиться осторожно! Да и какое вам дело, что лучше — колоть или рубить? Конечно, вы приехали сюда, чтобы колоть, но иначе...

Герцог высокомерно ответил, что надо заблаговременно приучить царя думать так, как думает он. Эйхгольц только покачал головой. Переговоры по брачному контракту затянулись надолго.

Эйхгольц сетовал по этому поводу:

«Когда граф Горн сочинял брачный контракт между покойным герцогом и его супругою, то не имел другого труда, кроме составления выписки из прежних договоров герцогского дома. И за то ему дали 1000 червонцев да сверх того серебряный сервиз в 5000 гульденов. А российские министры и слышать не хотят о прежних договорах герцогского дома, говоря, что дело идёт об императорской принцессе, которую следует иначе обеспечить, нежели прежних герцогинь Мекленбургских. Прежним герцогиням, бывшим не одной веры с супругами, позволялось иметь только одного духовника. Русские же требуют содержания архимандрита и 12 человек певчих. Прежним обер-гофмейстеринам назначали 500 талеров жалованья, теперь русские требовали 3000 и в той же соразмерности жалованья придворным дамам».

Анна не понаслышке знала обо всех этих спорах. То и дело встречала она в длинных и узких переходах епископского замка Головина, Шафирова или Петра Андреевича Толстого и не то чтобы выспрашивала, а просто интересовалась их жизнью. И те ей, как сестре невесты, будущей герцогини Мекленбургской, рассказывали обо всех мелочах споров. Анна училась на этих рассказах, как говорится, мотала на ус все последние сплетни и новости. Сестре она ничего не говорила — той ни до чего не было дела, — Анна взяла на себя роль старшей сестры, хотя и была моложе Катюшки на три года. И мать здесь не крутилась: некому было отстаивать интересы сестры.

Впрочем, Пётр поручил тяжбы по денежным вопросам своим министрам, и они свято выполняли его указания. Споры были такими трудными, что едва не довели Эйхгольца до тяжёлой болезни. Впрочем, Эйхгольц зря старался защищать интересы мекленбургской короны. Едва заканчивал он спор своей победой в каком-нибудь мелочном деле и уходил домой довольным, как вечером все его победы оборачивались поражением.

Герцог, являясь перед Петром вечерами, соглашался на все требования российских министров. И все русские дамы стали люто ненавидеть Эйхгольца, считая его виновником всех затяжек по переговорам. Одна лишь Анна понимала, что герцогские интересы этот слуга Карла Леопольда отстаивает лучше всех, и молча соглашалась с Петром, защищавшим Эйхгольца:

— Он прав. Он делает, что государь его велит, и соблюдает его пользу!

Так потихоньку проникала Анна в мудрую и дальновидную политику своего дядюшки.

Герцогу предложили заплатить 200 тысяч рублей серебром — по меркам Мекленбурга 400 тысяч талеров, — доставшихся Катерине по наследству от её родителя, царя Ивана. Но герцог отклонил это предложение, сделав вид, что не желает денег от невесты. Просил лучше гарантировать ему город Висмар. Эйхгольц пришёл в ярость:

— Зачем было вашему высочеству отказываться от этих денег! У нас из-под носа ускользнули эти 400 тысяч талеров! Зачем было не взять этих денег в зачёт за несправедливые притеснения, претерпеваемые мекленбургским краем от российского войска!

Он уже прослышал, вездесущий Эйхгольц, что к Мекленбургу идут войска генерала Вейде и князя Долгорукова, чтобы соединиться с корпусом князя Репнина в Мекленбурге: Пётр подкреплял свои требования силой.

— Берегитесь, ваше высочество, — встревоженно говорил советник герцогу, — как бы эти русские не пожрали целого Мекленбурга...

Но герцог, усмехаясь, отвечал:

— Пустое, они нам ничего не сделают. Нет народа, который довольствовался бы столь малым. Русские едят траву и пьют воду...

Он ещё помнил, этот маленький герцог, какую превосходную дисциплину соблюдали русские войска в 1712 году, когда стояли здесь. И это не стоило ничего, кроме лучшего коня из герцогской конюшни со сбруей, купленной в Париже за 1800 талеров, и кошелька с 1000 червонцами, подаренными главнокомандующему князю Меншикову.

Наконец брачный контракт был подписан и день свадьбы назначен.

После подписания контракта герцог Карл Леопольд показал себя во всей своей истинной сущности. Мало того, что он одевался в шведский костюм и не расставался со своей огромной шведской шпагой — он вёл себя надменно со всеми сановниками русского царя, презрительно разговаривал с ними сквозь зубы, а невесту почти не замечал. И Анна скоро поняла, какая жизнь ожидает её сестру при дворе корыстного и высокомерного супруга.

Узнал и Пётр нрав своего зятя, но отступать не был намерен: как говорят, не давши слово — крепись, а давши — держись. И хоть надоел ему и сделался противен Карл Леопольд, однако свадьбу он решил не откладывать и провести её пышно и весело.

Эйхгольц не раз предупреждай! герцога:

— Ваше высочество, с кем хотите драться, что всегда изволите носить столь большую шпагу? Не лучше было бы, если бы вы одевались одинаково с другими принцами — скромно и без особенного отличия? Взгляните на могущественного вашего тестя! Разве он блещет нарядами? Разве мундир его столь же блестящ, как ваш?

Но Карл Леопольд только обрывал своего преданного советника.

В день свадьбы герцог пообедал дома, а после обеда уселся в своём роскошном наряде, но без манжет, в карету генерала Вейде, чтобы ехать к царю. Перед ним в потрёпанных наёмных экипажах следовала его свита — Вальтер, Габихсталь, Берггольц и Эйхгольц.

Всё население Данцига высыпало на улицы — крыши домов, закоулки, обочины заполнили разряженные бюргеры.

Карета остановилась перед дворцом епископа, и герцог тяжело полез из неё. Ударившись головой о низкую дверцу кареты, герцог оставил на гвозде дверцы свой богатый, в три роскошных локона, парик. Он был лыс, и голая его голова отсвечивала в лучах солнца, пока верный Эйхгольц отцеплял парик и напяливал его обратно на голову Карла Леопольда.

Анна и придворные дамы наблюдали из окна за приездом герцога, и, увидев его маленькую лысую голову, блестевшую на солнце, все покатились со смеху.

С самого раннего утра дворец епископа напоминал растревоженный муравейник. Носились служанки с щипцами для завивки волос, грелись огромные железные утюги, всюду развешаны были на стульях и креслах, разложены на диванах и канапе наряды придворных дам и кавалеров, а в комнате невесты суетилась толпа прислужниц и придворных дам, даже сама Екатерина приплыла сюда. Все они одевали и причёсывали невесту, а шустрая Катюшка только посмеивалась, глядя на всю эту суету, и, пожалуй, нисколько не волновалась, словно и не её судьба решалась сегодня.

Анна сидела в уголке комнаты и ревниво следила, чтобы всё было сделано так, как в день её свадьбы, убирала волосы невесты бриллиантовыми перевязями и без конца примеряла княжескую корону. Бриллианты сверкали в чёрных, как смоль, волосах Катюшки, диадема переливалась всеми цветами радуги. А Анна с грустью думала о том, что весь этот блеск, вся эта роскошь только на один день, а потом наступят будни, и кто знает, что будет с её старшей сестрой? Слава богу, кажется, этот герцог не слишком прикладывается к вину, зато как он скуп, чёрств и невежлив по отношению к сестре, а её, Анну, даже не хочет замечать. Какая же судьба будет у Катюшки? Не такая ли, как у неё, бедной митавской узницы, когда каждый экипаж приходится выпрашивать, а каждую копейку беречь? И нет за спиной каменной стены, нет супруга.

Впрочем, хорошо, что подобного супруга обрела не она, Анна. Уж больно и по виду, и по внешности, да и по всем ухваткам герцог дурной человек. Но все свои мысли она оставляла при себе, желая своей сестре счастья и радости в браке. Может быть, и составят они хорошую пару, ведь Катюшка ничего не берёт на сердце, ничем не огорчается, и все беды проходят мимо неё, как мелочи. Счастливый характер у сестры...

Она сама уже давно завершила свой скромный туалет: придворные дамы высоко зачесали её густые волосы; платье, расшитое серебром, туго и ловко облегало её высокий стан; скромные изумруды на руках и шее дополнили наряд, и Анна была довольна, что может выглядеть на свадьбе сестры прилично.

В покоях, отведённых Петру, собралось много народа. Между всеми выделялся своим высоким белокурым париком и камзолом, расшитым золотом, польский король Август II, у стен теснились нарядные придворные, а сам Пётр и Екатерина сидели на золочёных стульях посреди всего этого великолепия.

Вошла и расположилась у стен свита герцога, а сам он тяжёлой походкой медленно подошёл к царскому стулу.

Пётр встал, ласково обнял и расцеловал герцога, поздравил с важным в его жизни днём и наложил на его грудь орден Андрея Первозванного, самый почётный в России. Голубая андреевская лента пересекла наискось роскошный мундир герцога, а звезда ордена засияла всеми своими бриллиантовыми лучами.

Царь отступил от герцога, и вся свита бросилась поздравлять нового кавалера ордена Андрея Первозванного. Поздравили его и русские вельможи, но вежливо и холодно: все уже успели возненавидеть надменного герцога.

Потом Пётр возглавил процессию, которая через анфиладу комнат двинулась к помещению невесты. У Анны зарябило в глазах, когда она увидела всю толпу пришедших гостей. Пётр взял руки молодожёнов, соединил их, благословив иконой, а Екатерина поцеловала невесту в щёки, а жениха в лоб. Потом попарно процессия отправилась пешком через улицу в часовню, наскоро построенную специально для этого свадебного торжества.

Русский архиерей начал обряд венчания. Всё было, как на настоящей русской свадьбе. Так же держали над головами венчаемых старинные золочёные узорные венцы, так же пел православный хор певчих, так же ходили жених с невестой вокруг аналоя.

И только Эйхгольц хмурил густые брови: он советовал герцогу не венчаться по-русски, по православному обряду, поскольку греческая вера не принадлежала к числу принятых в Римской империи вероисповеданий и законность нового брака могла быть впоследствии оспорена. Да и процесс о разводе всё ещё продолжался в Вене, и первая супруга не давала согласия на него. Потому и советовал своему господину Эйхгольц поручить обряд венчания какому-нибудь неправославному священнику. Однако герцог только рукой махнул в ответ на все его советы.

Тонкими неземными голосами пели певчие. Пётр сам поднимался к ним и указывал, какие псалмы петь, часто переходил с одного места на другое, не в силах переносить это долгое, двухчасовое стояние на ногах.

Но вот обряд кончился, молодые прикоснулись губами друг к другу, священник объявил их мужем и женой, и сразу все в тесной часовне задвигались. Всем хотелось поскорее выбраться из пропахшей ладаном часовни на воздух, обсыпать молодых зерном и забросать цветами.

Анна шла сразу за Катериной, слёзы ещё стояли в её глазах, и она не видела почти ничего. Грустные мысли вселились в неё во время свадебного обряда — она вспоминала свою весёлую свадьбу, карлу и карлицу, выскочивших из свадебного пирога и танцевавших на столе менуэт, и думала, что все эти роскошества не обеспечивают людям счастья, если женят их вот так, насильно, не давая созреть чувствам.

Она чувствовала себя старше Катюшки и всё хотела подать ей советы, поделиться своим грустным опытом, но Катюшке было некогда выслушивать сестру, она уже закружилась в водовороте празднеств и пиров.

Вечерний стол был накрыт в узкой мрачной комнате, и Анна увидела, что ни роскошь, ни множество яств не были приготовлены к свадьбе сестры, это не было русское изобилие. Она прежде заглянула в брачную комнату молодожёнов. Она была убрана в японском стиле, здесь стояла масса японских лакированных безделушек, да и сама брачная кровать была лакированной. А запах лакировки, как слышала она от придворных дам, был герцогу нестерпим.

На площади, перед домом епископа, начался фейерверк. Огненные струи взлетали под самые небеса, и искры летели во все стороны. Пётр бегал по площади, сам поджигал потешные огни, руки его были перепачканы сажей и копотью. Герцог со своими приближёнными ходил за Петром, как привязанная к нему собачка, восторгался, и советник Эйхгольц опасался, что ему упадёт на голову и сожжёт его пышный парик какая-нибудь шальная искра.

Было уже поздно, почти два часа пополуночи, когда советнику удалось убедить герцога пойти в спальню к молодой жене. Она ждала его там уже с десяти вечера, но Эйхгольц никак не мог увести герцога с площади. Тот не хотел пропустить минуты общения с русским царём и польским королём Августом.

Герцог вошёл в спальню, но недолго задержался там. Скоро он выбежал оттуда и принялся трясти советника, прикорнувшего возле спальни молодых. Эйхгольц увидел герцога и сильно испугался. Он тотчас подумал, что случилось то же самое, что и с разведённой женой герцога. Тогда Карл Леопольд напился пьян, избил и изругал свою светлейшую герцогиню, не выдержавшую его грубого обращения.

Но герцог приложил палец к губам и шёпотом заявил, что хочет лечь в постель советника. Эйхгольц уступил своему господину место и пошёл досыпать в другую комнату.

Всё это узнала Анна из недомолвок и шёпота придворных дам и захотела поговорить с сестрой. Но Катерина вовсе не казалась обиженной, она шутила и весело смеялась со всеми сколько-нибудь пригожими придворными, выделяя особливо высоких и белокурых. Она ничего не сказала сестре о своей первой брачной ночи, и Анна заключила, что Катюшка не будет несчастлива при её неунывающем характере.

Однако утром герцог пошёл к Катерине и вручил ей подарки, а потом велел развезти уведомительные письма к цесарскому величеству и ко всем курфюрстам немецких земель.

Так что всё обошлось тихо и прилично, и Анна уже готовилась отправиться в Митаву, когда разразился грандиозный скандал.

Сразу после брачной ночи Пётр угощал всех своих придворных по случаю свадьбы племянницы. Молодожёны присутствовали на этом обеде, и всё было как нельзя лучше. Но на третий день герцог обедал дома, и здесь он показал, на что способен.

Катерина имела при себе трёх фрейлин русского происхождения и гофмейстерину. Герцог спросил своего советника, допускались ли к столу фрейлины при прежних герцогах. Эйхгольц ответил утвердительно. «Ладно, — махнул рукой герцог, — пусть едят за одним столом с нами». Но когда пошли к столу, Карл Леопольд, подозвав Эйхгольца, приказал ему разместить фрейлин за маршальским столом. И добавил:

— Надлежит этих, — он криво поморщился, — заранее учить, какими им быть...

Напрасно убеждал советник своего повелителя, сколь это фрейлинам будет обидно, он не добился успеха. Тогда он объявил, что сам сядет к маршальскому столу, и повёл под руку одну из фрейлин, объясняя, что здесь им будет лучше и непринуждённее, нежели у стола герцога.

Девушки сразу почувствовали своё унижение, ничего не ели, а после обеда убежали к герцогине Катерине Ивановне и плакали. Вопли, рыдания, шум огласили весь дом.

Одну из фрейлин отозвали от двора герцога, а Пётр страшно разгневался, но вступиться за свою племянницу, когда она уже стала замужней дамой, не мог. Это было уже не в его власти.

Недовольство своё царь изъявил очень своеобразно. Герцог щедро наградил российских министров, всем дарил перстни, даже служанкам при комнатных дамах герцогини. Российская же сторона ничего не подарила мекленбуржцам. Более того, из-за этих подарков разгорелась ссора.

Головкину и Шафирову вручили перстни в 4000 талеров, а Толстому, как младшему тайному советнику, — только в 3500 талеров. Толстой поднял шум, в злобе говорил:

— Что герцог о себе воображает, что поступает со мною так подло!

Он даже не поблагодарил герцога по приезде в Шверин.

Во дворце Шверина уже были сделаны все приготовления к приёму новобрачных. Все комнаты были обиты красным бархатом и шпалерами, а войска выстроены для парада. Пётр с герцогом объехали все войска, и герцог остался чрезвычайно доволен похвалой русского царя.

Здесь Пётр начал лечиться водами и ввёл такие же порядки, как и у себя в Петербурге. Он спал в каморке камердинера под самой крышей, обходился малым числом слуг, старался как можно меньше бывать на виду.

Герцогу же, напротив, хотелось показать русскому царю, что его войска хороши, и он велел приходить к обеденному столу дворцовому караулу, состоящему из людей высоченного роста и с большими обнажёнными шпагами.

И царь посмеялся над мекленбургским герцогом. Однажды, когда комары стали слишком уж тревожить всю придворную компанию, сидящую за столом в саду, из которого открывался прекрасный вид на Шверинское озеро, Пётр сказал герцогу:

— Вот эти мужчины с обнажёнными шпагами ни к чему не годны. Велите им подойти и отгонять комаров своими огромными усами...

Герцог обиделся на царя, но не показал виду. Зато гостившую здесь герцогиню Курляндскую изводил своим холодным видом и насмешками.

Анна не выдержала колкостей и намёков и уехала домой, не дожив в гостях у сестры недели.

Глава третья

С самого полдня у дома посланника России в Шемахе скопился целый рой мулов — катыров, верблюдов, лошадей. Солнце начало склоняться к горизонту, а толпы народа вокруг всё не рассеивались: всякое событие здесь — представление для простых персов, лишённых других развлечений. Небо становится светло-золотистым и пылает так, что глаза слепит, и назойливые лучи с него словно бы лезут в самые зрачки, нахально забираются во все поры даже под плотной одеждой, и кожа отвечает на это бесцеремонное вторжение невыносимым зудом. Над узкими кривыми улицами, с двух сторон закрытыми глиняными стенами, висит прозрачное облако пыли, поднимаемой ногами и копытами. А в уши беспрерывно льётся заунывный звон и гул от тысяч колокольчиков, привязанных где только возможно: по бокам, на сбруях, на шеях у лошадей и катыров.

Горячий спёртый воздух отдаёт пылью и нечистотами, но это не мешает толпе в ярких разноцветных халатах и с бородами, выкрашенными в ярко-медный цвет, виться вокруг слуг, погонщиков, лошадей и верблюдов. Все шумят, орут, поют и разговаривают так, что слышно на другом конце города. Изредка эту галдящую разношёрстную толпу прорезывают всадники, и раздражённый крик «Хабарда!» — «Берегись!» висит над ней.

Вдоль высоких глиняных стен, грязных и унылых, скользят безобразные фигуры женщин Востока — жемчужин гаремов. Закутанные в длинные чёрные покрывала — чадры, с белыми покрывалами или занавесками на лицах, они представляют собою овальные фигуры, пугливо прижимающиеся к стенам и пропускающие всех мужчин. Но жемчужинам тоже хочется посмотреть на отъезд посланника, и улица перед воротами жилища Волынского всё более и более заполняется этими безобразными фигурами, похожими на редьку хвостом вверх.

И в эту слепящую жару, прозрачную пыль выбирается со двора русского посланника странная процессия — двое всадников в военных халатах и небольших тюрбанах восседают на маленьких косматых лошадёнках и ведут на верёвках двух закутанных в такие же чадры, как у женщин Востока, но с открытыми испуганными лицами, русских полонянок. Увидев толпу, женщины поспешно обращают лица к своим конвоирам, и те откидывают на них полотняные белые занавески.

Эти русские полонянки несколько дней назад приползли на коленях в русское посольство и слёзно умоляли, воздевая руки к Волынскому, словно к богу, вернуть их на родину. Одну из них схватили в Тёрках татары, другую увели в полон калмыки в Тамбове и продали персам через Турцию.

Полонянки решились открыть лица перед посланником, и Волынский увидел ещё молодые, но уже с морщинами чисто русские физиономии.

Одна из полонянок — Анна Туманова — живо напомнила ему Анну. Такое же светлое лицо, чуть тронутое оспинками, чёрные соболиные брови, густые тёмные волосы, разделённые пробором посредине головы, правильный тонкий нос и полные розовые губы. Её продали, и она стала рабыней, но ещё и наложницей в доме богатого перса. Её дочь теперь басурманка, но Анна Туманова ни минуты не желала оставаться в плену. Она рвалась на родину, несколько раз убегала с купцами, но хозяин настигал её, бил, запирал в тёмном пыльном сарае, не кормил. Её измождённое лицо всё ещё не утратило своей красоты, и Волынский невольно вздохнул, сразу вспомнив ту прощальную охоту у царицы Прасковьи и девочку с волной волос на спине, с меховой шапочкой в руке, плывущую по глубокому белому снегу. Как давно это было, как далеко это было, а девочка-царевна всё не выходила из его головы, несмотря на время и опасности его жизни...

Он мог только предполагать, как натерпелись здесь полонянки, и дал себе слово обязательно доставить их в Россию, чего бы это ему ни стоило. А волнений по этому поводу было множество: шемахинский хан Кей Хосров сразу же заявил протест, послав ко двору Волынского своих толмачей. Его требование было грубым и категоричным — выдать немедленно русских полонянок: за них заплачены деньги, они собственность персов, и русский посланник может поплатиться многим, если не выдаст их.

Немало дней длились эти переговоры. Волынский не уступал. Но теперь стороны пришли к соглашению: до отъезда Волынского из Персии полонянки будут находиться у прежних хозяев, но едва русское посольство вернётся в Шемаху, женщины должны быть доставлены Волынскому. Артемий решительно заявил хану, что если и впредь станут приходить такие невольницы, то он всех принимать будет, сколько бы их ни пришло, поскольку во всех государствах так ведётся.

Теперь полонянок вели к прежним хозяевам. Знал Артемий, что их будут и бить, и издеваться над ними, но в Испагань он не мог их везти, придётся им дожидаться здесь возвращения посольства.

В самом начале почти полугодового сидения в Шемахе Волынский был настроен уехать обратно как можно быстрее, так как встретил самый враждебный приём. Но оказалось, что шемахинский хан почти не подчинялся персидскому шаху: как и в других местах, власть шаха была номинальной. Каждый хан в своей области делал что хотел. Однако на своё послание о посольстве Волынского Кей Хосров получил указ шаха: тот сообщал, что рад приезду Волынского, которого желает поскорее увидеть, а Хосрову надлежит во всём способствовать русскому посольству — выдать кормовые деньги, дать лошадей и фураж, погонщиков и охрану. И хоть заметно недоволен был Кей Хосров этим фирманом шаха, но скрепя сердце сделал то, что мог, — пригнал лошадей и назначил охрану, а деньги на пропитание посольства так и не выдал Волынскому.

Изменилось настроение в Испагани: от английского купца в Шемахе Волынский получил сведения, что к персидскому шаху явился турецкий посол и потребовал отдать Турции города Тбилиси и Ереван, прекратить торговать со странами, находящимися в состоянии войны с Турцией, и отправить к турецкому султану сорок тоев шёлка-сырца, для перевозки которого с ним прибыло десять верблюдов. Однако наглое поведение турецкого посла возмутило шахское правительство. Шах узнал, что Турция терпит поражение от христианских стран Европы, и потому на все требования Турции ответил решительным отказом. Потому и проявил он симпатию к русским и заинтересованность в торговле с ними.

Новость эта не изменила настроения Волынского — он скорее уехал бы на родину, но любезность шаха давала ему возможность не только осуществить свою миссию — заключить договор о торговле, но и проехать вглубь страны и выполнить секретную часть инструкции Петра — всё разведать, всё описать, узнать состояние персидской армии и пограничных крепостей, силу власти шаха. Пётр готовился к войне с Персией, и Волынский секретным кодом отписывал в Петербург всё, что ему удавалось увидеть и услышать.

Волынский не уставал тревожить шемахинского хана требованиями и протестами в отношении русских купцов. Нигде в России не чинили такого самоуправства с персидскими купцами, как здесь, в Персии, с купцами русскими. Снова и снова перечислял он в письмах и протестах все доводы и факты, с которыми столкнулся здесь.

«Российским купцам в Шемахе от басурманов в том великая обида, понеже по улицам и в редах (торгах) и по гостином дворе и у воды бросают в них каменьями, и бьют, и плюют, и ножами колют, а именно в 1715 году купец из российских Иван Антонов, приказчик господина Евреинова, был у себя в гостином дворе, к которому пришёл тамошнего судьи человек породой калмык и стал брать у него бочки без денежно, которых он ему не хотел давать и за то его, Ивана, оный калмык колол ножом...

Нашим российским купцам некоторым есть позволение шахова величества, чтоб в Шемахе покупать шёлк-сырец, которые и покупали как при Гусейн-хане, так и при Измаил-хане, а ныне запрещено и тот указ шахова величества оставлен неведомо для чего. А покупают не токмо российские купцы, но и других народов люди, точию те, которые домогались у хана и других знатных чрез дачи (взятки). Которые и купят российские купцы шёлк-сырец, то с них берут с каждого вьюка харчи (подать) по 14 рублей и 16 алтын, а с армян-джульфинцев с такова вьюка берут по одному червонному золотому, а в государстве Российском как подданным царского величества купцам, и так шахова величества купцам разделения никакого нету, но берут с них равную пошлину, а жемчугу и каменьев с них пошлины не берут, и оные вещи они продают без пошлины и досмотру, а нашим купцам здесь такого позволения нету.

А как приезжают в Шемаху с товарами на гостиный двор, и товар их не велят развязывать долгое время для своих взяток, да и с тех же товаров выбирают на хана и на диван-бека лучшие сукна и стамеды (шерстяные ткани) и другие товары и ценят самою малою ценою напротив продажной цены, но и тех денег не выдают им по году и больше, отчего им чинится великий убыток и остановка в торговом промысле, но ещё и с тех денег берут с рубля по 10 даяков».

Протесты посланника были настолько изобильны фактами и доводами, что Кею Хосрову пришлось пообещать Волынскому урегулировать все вопросы касательно торговли, поскольку персы-торговцы не только не терпели никаких притеснений от русского правительства, но даже получали льготы и выгоды.

Впрочем, Волынский уже давно понял, что на слова перса никогда нельзя полагаться, и потому продолжал протестовать на словах и письменно.

Кормовых денег на содержание своего посольства Артемий так и не получил. Между тем Россия свято блюла условия договора, по которому любое посольство в России обеспечивалось за её счёт. Персия же этот договор никак не соблюдала.

Перед отъездом Кей Хосров передал через своего командующего, назначенного в конвой русскому посольству, 2000 рублей и одну лошадь с полным убором. Однако он издевательски подчеркнул, что даёт деньги за те подарки, что преподнёс ему русский посланник. Волынский с достоинством ответил, что за подарки он денег не берёт, и вернул хану эти тысячи. Он снова потребовал выплатить посольству кормовые деньги. Но хану было жаль расставаться с большой суммой, и несмотря на фирман шаха, он так и не обеспечил русское посольство всем необходимым.

К вечеру закончились сбор и погрузка каравана. Солнце уже стало садиться за вершины близлежащих гор, когда от двора посланника тронулся нагруженный караван — он должен был заночевать вне города под охраной выделенного ханом вооружённого отряда и дождаться, пока утром тронется в путь посланник со всей своей свитой.

Затих неумолчный звон колокольчиков, улеглась пыль, поднятая копытами лошадей и катыров, смолкли голоса персов, с любопытством наблюдавших за суетой и сборами у раскрытых ворот посланникова дома.

В последний раз обошёл Артемий внутренний дворик жилища, омыл руки у фонтана и в своей комнате опустился на колени перед образком Пресвятой Богородицы, который всегда возил с собой.

— Спаси и сохрани, — шептали его губы, в душе же всё росло и росло волнение перед трудным, неизведанным, далёким путём, перед встречей с шахом в столице Персии — Испагани. Каким увидит он шаха, как удастся ему выполнить все те наказы, что дал Пётр?

Все записи о Шемахе, о берегах Каспия, мимо которых он прошёл, о персидских провинциях, которые удалось ему тщательно исследовать, уже были отправлены в Петербург, написанные особым, секретным кодом.

На востоке уже побледнело небо, в открытые окошки задул резковатый прохладный ветерок. Артемий всё ещё не ложился: волнение оказалось непреодолимым, и сон не шёл на его усталые глаза. Затормошился в смежной комнате верный Федот, приготовляя всё для дальнего пути, и Волынский встал, разлепив словно присыпанные песком веки, и потребовал походное платье.

Многие вёрсты предстояло пройти ему и его большому каравану, и вёрсты эти шли всё больше по горным тропам, узким гористым карнизам, сдавленным каменистым лощинам.

Подали лошадь, приспособленную для долгого и трудного пути. Артемий взобрался в седло, ворота раскрылись, и целая толпа нищих, несмотря на совсем ранний час, протянула к нему руки, выпрашивая хоть несколько монет.

На прощание Артемий разбросал несколько маленьких монет по смуглым грязным рукам, но нищие не отставали и проводили выезд посланника до самых городских ворот.

Караван уже был готов тронуться в путь. Впереди важно выступала статная умная белая лошадь, которую под уздцы держал местный проводник, знающий все горные тропы и перевалы.

Белая лошадь — это вожак каравана, после неё следуют вооружённые всадники из охраны, и только потом устремляются за ними вся свита и сам посланник. А обоз — вьючные мулы и маленькие коренастые лошадки, почти не видные из-за притороченных к сёдлам грузов, — растянулся чуть ли не на версту...

Сначала путь проходил по такой красивой и богатой зеленью долине, что у Артемия разбегались глаза — он видел широкие рисовые и табачные плантации: свежая зелень и высокие стебли трав и растений были ухожены и обильно подпитывались ближайшей рекой. Потом начались громадные сады. Рощи тутовых деревьев врезались в сады и огороды, укрывая своими листьями почву под ними и давая густую тень.

Артемий знал, что именно здесь, в этих рощах, выращиваются огромные шелковичные черви, дающие белоснежные коконы — тот самый шёлк-сырец, за который непрестанно борются все страны и который служит самой доходной статьёй Персии.

Здесь, на рисовых, залитых водою полях, увидел впервые Артемий и открытые лица персиянок. За всё время пребывания в Шемахе он так и не понял, каковы они из себя: их лица и фигуры всегда были закрыты. Здесь же, на рисовых плантациях, персиянки трудились с открытыми лицами, и только лёгкая летняя чадра скрывала их фигуры. Однако работа по щиколотку в воде заставляла женщин высоко приподнимать платья, и их нисколько не заботило, что проезжающий караван может разглядывать их лица и фигуры, босые, заляпанные грязью ноги. Они даже приостанавливали работу, подбегали к дороге, по которой двигался караван, кокетливо хохотали и словно напоказ выставляли свои нежные, белые под чадрой тела.

Артемий отворачивался от этих бесстыдно-наглых взглядов, припоминал, как предлагал ему шемахинский хан взять себе временную жену, по обычаю персов, и как решительно отказался он от такого обычая.

Требование Корана — закрывать свои лица в присутствии посторонних мужчин — появилось после того, как Магомет заподозрил свою красавицу жену Айшу в измене. Он приказал ей набросить на лицо покрывало, и с той самой древней поры ни одна женщина Востока не смеет появиться в людном месте с открытым лицом. И не только посторонние мужчины не могут видеть лицо женщины — даже муж, брат, отец не станет смотреть на лицо жены, сестры или дочери где-нибудь в городе. Даже случайно встретившись, они делают вид, что незнакомы, и не узнают друг друга. Считается неприличным, чтобы женщина отвлекала мужчину от важных дум или дел.

Артемий уже знал, что все мужья-персы обращаются со своими жёнами, как с животными. Иногда состоятельному персу надоедают его гаремные, сварливые и крикливые жёны, и он или предпринимает длительное путешествие, или просто уезжает в другой город и устраивает себе «сигэ».

Это временный гражданский брак, заключаемый при всяком удобном случае, и идёт ли перс на богомолье, с товарами или даже на охоту, он может заключать «сигэ» — мулла венчает и расторгает эти временные браки, и контракт сводится только к уплате небольшой суммы денег. Все обязанности временного супруга ограничиваются только этой суммой, и даже если рождается ребёнок от такого брака, перс лишь уплачивает в пользу матери некоторую, очень скромную сумму. Разведённая же лишь выжидает определённый срок и может снова вступить во временный брак.

Перс дома — властелин, и он может развестись даже с гаремной женой, не указав никакого повода для развода. Дети всегда остаются с отцом. Правда, если жена принадлежит к знатному роду, то её дети считаются главными, законнорождёнными и имеют привилегии перед другими детьми — они наследуют имущество, дома, остальным же детям — незнатных жён — ничего не достаётся...

Артемий много раздумывал о положении женщины на Востоке и всё больше тосковал по России, где с женщиной можно было не просто переспать, а говорить, любить, где женщина совсем не похожа на забитую и покорную служанку мужчины.

За рощами тутовника дорога стремительно начала подниматься всё выше и выше. Холмы и узкие долины между ними чередовались чаще, и вот уже караван достиг первых подъёмов к синеющим на солнце снеговым вершинам.

Солнце уже снизилось над горизонтом и заливает все окрестности слепящим золотистым светом. Мимо каравана идёт целая процессия персов, они несут на продажу коконы тутового шелкопряда. На каждом плече короткое гибкое коромысло, а на концах его покачиваются плетёные камышовые коробки, набитые снежно-белыми коконами. Артемий с любопытством всматривался в эти коробки, в коконы, которые потом, после распускания, превращаются в чудесные шёлковые нити, а уже после — в ярчайшие и крепчайшие шёлковые ткани. Вот он, тот шёлк-сырец, ради торговли которым и прибыл сюда русский посланник.

Начинают блестеть базальтовые скалы на вершинах всё ещё далёких гор, сумерки наползают на долины. И Артемий подаёт знак остановиться на первую ночёвку.

Сумерки так быстро превратились в густую непроглядную тьму, что уже при свете факелов раскидываются на зелёной площадке шатры, сбиваются в кучу лошади и катыры, а по краям поляны, где разместился весь караван, замелькали, засветились огоньки, не дающие света, — это вылетели из чащи леса большие фосфоресцирующие жуки. И, словно дорогое ожерелье, блестит и переливается весь перелесок, а иные жуки поднимаются и улетают, оставляя за собой полосу яркого белого света.

Удивительная красота и неповторимый аромат лесных трав и полевых цветов заставили Артемия вглядываться в эту чудесную неповторимую ночь. Однако едва Федот приготовил ему постель на земле под покровом походного шатра, как все звуки куда-то пропали, сон смежил веки посланника, а на месте сверкающих зелёных кущ увидел он опять снежное белое покрывало с сумрачными соснами и елями и плывущую по снегу девочку-принцессу с распущенными по спине волнами чёрных густых волос...

В походе узнал Артемий многое из быта персов. В домах и в шатрах, полукругами расположившихся у городков и деревень, нет у персов иной мебели, кроме ковров и круглых валиков-подушек. Дорогие кровати, завезённые богатыми персами из Европы, здесь не играют никакой роли, кроме как украшения — красиво, но непригодно для жизни. Спят персы на полу, на коврах или тонких матрасах, подложив под голову валики. Весь свой домашний скарб персы хранят не в сундуках или комодах — они им попросту неизвестны, — а в маленьких окованных железом сундучках, главным образом русского изделия.

Первая ночь в шатре дала Артемию спокойный и глубокий сон. Лишь перед самым рассветом растревожили его тучи москитов, облепивших полог над постелью. Но пора было вставать, собираться в путь, и Артемий вышел из шатра в предрассветных сумерках уже готовый сесть в седло. Густые синие сумерки становились всё прозрачнее и светлее, прорвались наконец и солнечные лучи, и трава засверкала под ними. Позолотили лучи и окрестный лес, пронизали его яркими блестками и сверкающими бриллиантами заиграли в воде студёного ручья, шумно скатывающегося по камням.

Длинной вереницей растянулся караван посланника. Дорога делалась всё уже и уже, и наконец стало возможно ехать лишь гуськом — всё выше и выше в горы поднимались лошади и катыры, едва видные из-под больших вьюков — поланов.

Тропа взбирается по высоким откосам, закрытым богатым южным лесом. Густая тень его странно пахнущей листвы защищает от палящих лучей солнца, и теперь ещё, в зимнюю пору, жарящего всё живое вокруг. Во многих местах горные ручьи прорезывают тропу и с шумом скатываются по крутому косогору. Всё круче и круче подъём, леса редеют, горные склоны становятся всё более пустынными и приобретают странный мутновато-коричневый цвет. Далеко внизу виднеются клочки зелени, глинобитные постройки почти скрыты их плоскими крышами, и едва заметны целые деревни.

Дорога превратилась в тропу, идущую по узкому карнизу с почти отвесным уступом. Справа — высокие скалы, слева — глубокая пропасть. Караван почти вплотную прижимается к скале, и Артемий зорко поглядывает то вперёд, то назад: каравана почти не видно, только крупы лошадей свиты впереди, да сзади верный Федот.

И вдруг Артемий увидел, что навстречу идёт тоже караван — несколько десятков мулов, нагруженных так, что их почти не видно из-за громаднейших вьюков. Артемий разволновался: неужели передние охранники не могли остановить встречных, чтобы пропустить караван посланника, — но делать нечего — приходится прижаться к самой скале, чтобы катыры не сбили в пропасть.

Федот не выдержал, заорал во всё горло, но мулы шли и шли по тропе, заунывно звеня всеми своими колокольчиками. Федот хотел было перегородить тропу, отступил с лошадью чуть в сторону, и сразу же его оттёрли идущие катыры. Лошадь Федота подвигалась всё ближе и ближе к пропасти, оттираемая упрямо шагавшими мулами. Нигде не видно было ни погонщиков, ни охранников.

Лошадь Федота уже упирается задними копытами в самую кромку пропасти. Камни под ними не выдерживают, срываются вниз. Мелькают режущие воздух лошадиные копыта, и вместе с лошадью Федот летит вниз.

Взвился столб пыли, мелькнула лошадиная сбруя, кафтан Федота, и Артемий не успел ничего предпринять — Федота уже не было на тропе.

А встречный караван, звеня своими несносными колокольчиками, упрямо идёт и идёт навстречу. Погонщики усердно колотят животных по натруженным спинам, кричат, всё заволакивает тонкая пыль...

Ещё несколько минут, и караван проходит, остановленные лошади и весь обоз посланника могут продолжать путь.

Артемий подъезжает к самому краю обрыва — ничего не видно в этой прозрачной пыли, дно ущелья закрыто зелёными зарослями, — и слёзы выкатываются из глаз Волынского: сколько лет провёл он вместе с Федотом — с самого отрочества они не расставались. Хоть и попадало часто камердинеру от хозяина за жадность и стяжательство, но не забываются дни, проведённые под Лесной, в битве у Полтавы. Друг не друг, просто слуга, а прирос Федот к сердцу Артемия. Вставая, видел он простодушное курносое круглое лицо своего слуги, ложась, опять же от Федота слышал он пожелания приятных снов.

Почти всю дорогу до спуска Артемий не видел ничего — слёзы застилали его глаза: верный Федот столько лет служил ему, столько лет был всегда рядом! Найдётся и другой камердинер, станет служить ещё усерднее, но это будет уже другой...

Уже многих людей в своём посольстве недосчитывался Артемий. Он писал ещё из Шемахи канцлеру Головкину в Петербург: «И ныне живу в такой горести, что уже животу своему не рад. К тому же, которые при мне есть — все лежат больны, из которых и умерли капитан Деливер, и паче всего жаль — канцелярист Алексей Бехтеяров. Да из людей моих умерло 9 человек, а и другие многие при смерти. И теперь всего не осталось 10 человек здоровых. И не знаю, как и ехать отсюда. В Шемахе нет прямой язвы, однако ж зело нездоров воздух, а в иных местах в Персии великое поветрие, а паче в Гиляне и в Тавризе, где уже многие места опустели».

Вот и ещё один погиб...

А приобретений у Волынского было очень немного. Прибежал пленник генерала Чирикова, стоявшего в Астрахани. Человек был захвачен турками и продан в рабство в Персию. Он оказался таким ценным, что Волынский не мог нахвалиться: знал и турецкий, и персидский языки, свободно говорил и писал не только на русском, но и на этих восточных языках. А в посольстве у Волынского не было людей, знающих местный язык, — те, что были причислены к посольству, оказались негодны: мало того, что не знали ни одного языка, на своём-то с трудом могли составить грамоту. Одного такого боярского сынка Артемий уже отправил домой, в Россию, за негодностью, а других держал не за то, что помогали знаниями, а просто из человеколюбия.

Долго ждал Артемий со своими подданными разрешения шаха отправиться в Испагань, храбро отражал все дипломатические атаки, держал фронт по всем торговым делам, отстаивая интересы русских купцов, и добился многого — во всяком случае, защиты их от поборов и лишних пошлин. Наконец дождался и разрешения шаха отбыть в Испагань. Не раз и не два пытался вернуться домой — кормовые не получал, тяготился враждебным отношением шемахинского хана, но терпение его было вознаграждено: он ехал в Испагань пред очи шаха.

Едва караван спустился вниз, к ручью, прорезавшему узкую долину между горами, как Артемий отрядил людей и вместе с ними поскакал на поиски тела Федота — похоронить по-христиански обязывал и его долг и прочувствованная теперь любовь к верному слуге.

Артемий едва поверил своим глазам, когда увидел Федота, стоявшего возле скалы и сторожившего вьюки, снятые с лошади. «Уж не призрак ли?» — мелькнуло в голове у Волынского, и он судорожно перекрестился.

Но Федот, изрядно исцарапанный, слегка окровавленный и чуть прихрамывающий, подбежал к Волынскому:

— Артемий свет Петрович, прикажи дать лошадь, моя-то вся на куски развалилась, а во вьюке одежда, обувка твои, барин, помяты все...

Артемий спрыгнул с седла, обхватил Федота:

— Живой! Да как ты уцелел, с такой-то кручи, уж я похоронил тебя!

Федот отстранился:

— Запачкаетесь, барин, я вон какой кровяной, а одежду-обувку вашу сохранил в целости, помята только вся...

Артемий ещё раз обнял верного слугу и снова заплакал, теперь уже от радости, что ловкость Федота обманула смерть. Падая вместе с лошадью, сумел он освободить ноги из стремян, броситься в сторону, уцепиться за какое-то дерево и сползти вниз по склону, а где и скатиться на заднице — его штаны висели клочьями.

Через несколько минут Федот уже как ни в чём не бывало возился с самоваром и распаковывал вьюки с дорожными припасами.

По всей форме произвёл Артемий дознание: почему встречный караван не пропустил посланника? Мехмандар — командующий персидским отрядом охраны — оправдывался тем, что встречный караван не мог повернуть назад на отвесной тропе, и Артемий понял, что хорошая взятка открыла путь купцам из встречного каравана. Но он не стал угрожать мехмандару, только перестроил окружение отряда: впереди поставил половину своих вооружённых солдат, а второй половиной замкнул караван. Персидская охрана осталась, таким образом, внутри. Впереди ехал лишь проводник...

Шемахинский хан так и не отдал Волынскому кормовых денег, отговорившись тем, что в деревнях посланник может сам собрать подать. Но как только караван подходил к какой-нибудь деревне, все жители покидали свои дома и убегали в окрестные леса. Отряд находил деревни пустыми, дома открытыми — в них не было ни крошки. Да и там, где оставались жители, ничего не хотели продавать каравану. Голод и бескормица сопровождали весь путь Волынского до самой Испагани.

Двухтысячевёрстный путь до Испагани изобиловал стычками и конфликтами. Караван остановился в двадцати вёрстах от городка Агарь. Квартирьеры посольства с десятью слугами мехмандара прибыли в городок, чтобы найти ночлег для посольства. Здешний староста — калантар — собрал в караван-сарае — приезжем доме — жителей и заявил квартирьерам: «Они в город посланника не пустят, а ежели поедет, то они всех людей порубят и сами все умереть готовы».

В своём донесении Головкину Артемий с горечью писал: «И бранили всех, и своего шаха, и жену его, и мать со всею его фамилией. Оттуда посланные наши с великим трудом назад уехали, ибо во всём городке жители-басурманы взбунтовались».

На переговоры приехал сам мехмандар Ага Кули, и калантар Агари согласился пустить посланника в город, заверяя, что жители не посмеют тронуть русских. Ага Кули-бек стал уговаривать посланника: мол, тот своими людьми себя сможет оборонить, поскольку довольное число солдат имеет, а также он, мехмандар, со своими людьми помогать будет. Но Артемий резонно ответил, что он «в государство шахово не воевать приехал, но искать любви и дружбы». Попытка же войти в город и вовсе оказалась безрезультатной. Улицы были завалены брёвнами, и возле них стояли вооружённые ружьями шестьсот человек, а часовые, расставленные вокруг, не пропускали никого. Засели взбунтовавшиеся жители и в садах. Караван обошёл город, но горожане стреляли в людей Волынского и только случайно ни в кого не попали.

День был студёный и ветреный, однако пришлось ночевать в поле, в шатрах, ложась спать на пустой желудок.

Не пустили в деревню и жители другого населённого пункта, отказались и продать что-либо из продуктов. Удивлялся Волынский порядкам в Персии и расспрашивал Ага Кули-бека, есть ли у них государь, которого бы за государя имели и по достоинству почитали, или только именуется он титулом шахов, поскольку в Персии вовсе не боятся шаха и бранят и его самого, и всю его семью, будто все тут самовластны.

Мехмандар только улыбался и отвечал, что их шах ни за службу не жалует, ни за вину не наказывает и того ради никто у них никакого справедливого суда не может сыскать. Слабость власти особенно виделась Волынскому на местах, и долгий путь его показал ему все пороки и недостатки династии Сефевидов.

Всё глубже, в самое сердце страны продвигался караван. Лошади уже были истощены, на горах и в лощинах лежал снег, и порой метель засыпала шатры так, что откинуть полог не было возможности. Но караван шёл и шёл, и Волынский мечтал, что наконец-то увидит шаха, выполнит все поручения и отоспится в мягкой чистой постели.

В двух вёрстах от Тебриза посольство встретил курьер местного правителя. Он представился Волынскому и предупредил его, что намечается торжественный въезд в город и что местный хан сам выедет навстречу русскому посланнику.

Волынский раздумывал: торжественный въезд — это уважение к державе, которую он представляет, но это и долгая задержка в пути, основательная подготовка, а у него истощены лошади, пали многие верблюды, а катыров пришлось зарезать в пути из-за голода. Ему же нужно всего лишь заменить негодных лошадей и верблюдов, остаться в Тебризе на возможно более короткий срок.

Поблагодарив за гостеприимство, Волынский отказался от торжественной встречи и объяснил, что он, русский посланник, не хочет затруднять хана и его войско, поскольку погода стоит плохая, дуют свирепые ветры со снегом и так далее.

Но торжественная встреча, хоть и без подготовки, всё-таки состоялась: в слободе, в пригороде Тебриза, Волынского ждали диван-бек, калантар и агасы. Двести солдат и тридцать человек свиты сопровождали этих правителей. От имени хана они поздравили посланника с приездом, извинились за отсутствие хана, сославшись на плохую погоду. Волынский и не предполагал такой встречи, поскольку отказался от торжественного въезда. Проводив Волынского до самого дома, встречающие разъехались, а посольство разместилось в огромном ханском дворце — бывшей резиденции султана. Дворцом Волынский остался доволен, но просил определить ему ещё несколько домов, поскольку всё посольство в одном разместиться не сможет. И тут пошли ему навстречу и выделили ещё несколько домов поблизости.

Волынский надеялся, что быстро закончит все свои дела здесь, но началась всегдашняя персидская волокита с предоставлением лошадей и вьючных верблюдов. Все чины города старались вымогать у Волынского подарки, взятки. Каждый день обещали они поставить ему лошадей, и каждый день оканчивался одним словом «завтра».

Целый месяц провёл Волынский в хлопотах. Чего только не пришлось ему пережить — и обмен любезностями, и подозрительные предложения открыть тайную продажу водки, и несносные обещания. Он не поддался на провокацию, любезно улыбаясь, сказал, что ему известно, что сам шах Султан Хусейн вина не пьёт и всем остальным заказано пить под страхом смертной казни. Но отказ этот привёл только к разным проволочкам.

Наступил новый, 1717 год, а Волынский всё ещё сидел в Тебризе. Он послал в подарок калантару две пары соболей, лапчатый куний мех, отрезы камки и сукна, и калантар клятвенно обещал, что через два дня будут подводы для обоза. Однако подвод и лошадей всё не было, а хан так и не показался Волынскому.

Тогда Волынский предложил калантару нанять подводы и лошадей за счёт посольства. Мера эта оказалась действенной. Через неделю собраны были лошади, верблюды и повозки, и хоть их и не хватало, всё же Волынскому удалось тронуться в путь. Многие вещи пришлось бросить, многое было пограблено в дороге, но все, кто отвечал за сохранность обоза посланника, остались безнаказанными.

Произвол здесь доходил до того, что местные богачи содержали свою клаку — лотов, натравливали их друг на друга, а зачастую и провоцировали бунты. Пока Волынский находился в Тебризе, вспыхнул хлебный бунт.

На городском базаре у некоторых торговцев оказались неверными весы. Мухтасиб — базарный надзиратель — приказал отрезать уши нескольким торговцам за обман. Но при следующей проверке весов для продажи зерна людей мухтасиба встретили выстрелами, побили и едва не застрелили самого мухтасиба. Ему удалось бежать. Усмирять восставших хан послал своего командующего — даруга — с солдатами. Но даруг испугался озлобленных людей, слез с лошади, толпа напала на него, сдёрнула верхний и нижний халаты и отпустила в одной рубахе.

Местная власть так и не устранила беспорядки. И тогда одна слобода поднялась против другой, восставшие перебили друг друга.

Волынский наблюдал за этими схватками и торопился уехать из Тебриза, когда к нему нагрянул иезуитский монах Ришель. Он говорил, что остался без документов — опасаясь турецкого обыска, выбросил их в море. Ришель называл себя папским легатом и пожелал Волынскому, чтобы русский царь благополучно завоевал Персию, потому что силы у персов вовсе нет, а у шаха давно уже во всех провинциях происходят восстания, и страна крайне ослаблена.

Артемий снова не поддался на провокацию: он объяснил Ришелю, что приехал с мирной миссией и ни о каких военных приготовлениях не знает.

Однако Артемий понял суть слов монахов-иезуитов: они много лет изучали внутреннее положение Персии и хорошо знали состояние народа и шахского двора. Для себя он запомнил это, но ничем не показал иезуитам, что согласен с ними. Каждое слово, каждая мелочь взвешивалась им в этой чужой стране, и скоро Артемий научился говорить не то, что думает, а думать не о том, о чём говорит, — он стал настоящим дипломатом.

Трудным был путь русского посольства от Тебриза до Испагани. Миане, Зенджан, Нехавенд, Савэ, Кум, Кашан — везде остановки, везде споры и ссоры из-за подвод и лошадей, везде конфликты, кончавшиеся одним и тем же: всякий раз Волынский сам нанимал подводы и лошадей, платил свои деньги. Сорок три дня шёл караван русского посланника, делая по тридцать вёрст с небольшим за дневной переход. Это была хорошая скорость, если учитывать, как величаво и медленно двигается корабль пустыни — верблюд, а к его шагу приноравливалась и вся процессия. Из самого центра страны умудрялся Волынский отправлять донесения канцлеру Головкину и жаловался на великие трудности пути. «Такое несчастие терпели, — писал он, — какие и ныне насущные шклявы (рабы) терпят, понеже уже меня редкая беда миновала. Люди наши многие пеши идут затем, что многие лошади померли по дороге, а 30 лошадей и несколько верблюдов стало по дороге».

Но не только качество поставленных подвод и лошадей мешало движению каравана. На дорогах Персии вовсю действовали шайки разбойников. Лишь за сутки до прохождения каравана недалеко от города Савэ был ограблен торговый поезд купцов. И ночью, хотя были предприняты все меры безопасности, стреляли по каравану. Волынский уже не доверял людям мехмандара и в особо опасных местах ставил своих людей. Солдаты посланника задержали двух стрелявших, один из них оказался местным жителем, а другой — разбойником. Волынский передал их мехмандару, но тот отпустил нападавших.

Бывали на пути до Испагани и торжественные встречи, выстраивался почётный караул, стояли в строю солдаты. И везде примечал Артемий, каково вооружение у персидской армии. Ружей было немного, и не у всех с фитилями. Вооружение старое, изношенное, солдаты мало обучены и плохо организованы, строя почти не соблюдают.

Эти военные замечания Волынского послужили потом Петру Первому, когда он начал готовить поход в Персию.

Непривычные к местному климату и персидской пище члены посольства стали болеть. От гнилой горячки умерло несколько человек. Особенно сожалел Артемий о своём секретаре Венегиркине, который хорошо владел русской грамотой и изрядно писал, а больше всего потому, что потерял в нём верного переводчика и смышлёного человека. Умер и дворянин капитан Якоб де Биллет, с которым Волынский привык советоваться по всем военным вопросам. Человек генерала Чирикова, Семён Аврамов, хоть и был «подлого» происхождения, скоро стал незаменим в делах Волынского. Он знал речь русскую и персидскую, свободно владел турецким, и во всех переговорах с персами стал «языком» Волынского. Умирали и другие члены посольства, и каждого из них заменить было трудно. «И как вступили в здешнюю проклятую область, — писал Артемий своему давнему покровителю и другу, барону Шафирову, — то властно как в пропасть... И я какой болезни не имел, а здесь такою посетил Бог».

Но болен не болен, а ты — начальник, тебе ответ держать перед царём, и Артемий крепился, невзирая на лихорадку, недуги и боль. Только богатырское здоровье помогло ему выстоять против всех трудностей долгого и утомительного пути до Испагани.

Но вот первые местечки перед столицей, вот едет посланник шаха, чтобы обговорить все детали церемониальной встречи русского посланника, наконец долгожданная Испагань, где Волынский надеялся справить все дела по посольству, предстать перед шахом и оправдать доверие Петра.

Глава четвёртая

Старый замок Кетлеров чистили и прибирали к приезду знатного гостя. Проездом из Петербурга в Копенгаген должен был прибыть сюда царевич Алексей.

Анна волновалась, как никогда. Впервые она должна была увидеться с Алексеем после долгих лет заточения в Митавском замке. Она так и называла свои пустые годы, проведённые здесь, на чужбине, где всё было ей немило, всё трогало душу воспоминаниями и сравнениями с милым Измайловом и даже с негостеприимным хмурым Петербургом. Она приказала вытащить свои старые платья, почти не ношенные, надетые только по разу на ассамблеи в Петербурге, на которых приходилось ей бывать. Но тело раздалось, шнуры не затягивались, а лифы выдавали складки жира, скопившегося под грудью и на животе. Вот и опять нет у ней красивого убора, вот и опять надо что-то придумывать, чтобы в глазах наследника престола не выглядеть бедной и убогой...

Кое-как прибралась Анна — велела перешить последний роброн[26], пришить новые кружева, уже пожелтевшие от времени, заменить воланы. Башмаков под платьем не было видно, поэтому она надела старые растоптанные туфли, слегка их почистив. Зато причёска удалась на славу: густая грива чёрных, как вороново крыло, волос легко укладывалась в затейливые начёсы, а скромные изумруды в диадеме лишь подчёркивали прелесть и блеск волос.

Последний раз взглянув на себя в зеркало, Анна осталась довольна. Высокая, слегка располневшая, но полнота шла ей, оспинки меньше выделялись на смуглом лице, глаза смотрели умно и проницательно, а перстни на пальцах и вовсе играли радужным светом.

Подкатила к крыльцу карета, за ней повозка, крытая рогожей, и Анна выплыла на крыльцо встречать неожиданного, но знатного гостя. Кто знает, как сложится жизнь и что будет потом, но теперь этот длинный и сухой, болезненного вида человек был наследником престола, хоть и не любим отцом. Кто знает, здоровье у самого Петра всё ухудшалось, только недавно перенёс он жестокую горячку, и весь двор провёл в томительной тревоге многие дни. Но могучая натура Петра одолела недуг, и ныне он разъезжал по Европе и лечился, пил воды, в силу которых верил свято, но между делами занимался и встречами с королями, герцогами, министрами самых влиятельных дворов, чтобы заключить наконец мир с беспокойной Швецией: война с ней уже разорила государство, все доходы шли на оружие и армию, и Пётр не чаял, как выбраться из этой двадцатилетней затяжной борьбы.

Анна помнила ещё, когда состоялась свадьба Алексея. Женили его, по всем видам Анны, насильно. Впрочем, сначала он было потянулся к высокой стройной Шарлотте, вольфенбютельской принцессе, сестра которой была замужем за австрийским императором. Петру льстила эта родственная связь, и он много хлопотал, чтобы устроить этот брак.

Но брак оказался коротким, холодным. Шарлотта возненавидела своего вечно пьяного мужа, «сердитовала», и Алексей привязался не к супруге, а к дворовой девке Никифора Вяземского Ефросинье. Девка была кругленькая, сдобная, мягкая, ласковая, и Алексей привык к ней как ребёнок. Он, впрочем, и был ребёнок — нисколько не возмужал в свои двадцать два года, витал в облаках, подкрепляя свои нелепые мечты обильными возлияниями.

В пятнадцатом году Шарлотта скончалась, родив Алексею сына, названного по деду Петром. Алексей ещё стоял над гробом вольфенбютельской принцессы, когда ему подали письмо от отца.

Пётр писал о том, что его снедает горесть, ибо видит он его, Алексея, «на правление дел государственных непотребного весьма». Бог не лишил его, Алексея, сына, разума, хотя и отнял крепость телесную. Но хуже всего то, что о воинском деле царевич и слышать не хочет, а воинским делом Россия из тьмы вышла, и те страны, которые раньше и не знали о России, теперь её почитают.

«Я не научаю, чтоб охоч был воевать без законные причины, но любить сие дело и всею возможностью снабдевать и учить, ибо сия есть едина из двух необходимых дел к правлению, еже распорядок и оборона», — писал отец сыну.

Царевич никогда не интересовался воинским делом, и это убивало отца. Потому и писал он Алексею, что может лишить его престола, если тот не одумается и не изменит своего поведения. Сам Пётр за своё Отечество и людей «живота своего не жалел».

Это было не первое и не последнее письмо Петра к Алексею, где царь высказывал свои горькие мысли.

История отношений отца и сына имела глубокие корни. Анна понимала, что Пётр не любил Алексея прежде всего потому, что царевич был рождён от нелюбимой женщины. Заточив её в монастырь, Пётр женился на беспутной портомойке, сумевшей заменить ему всех метресс. Она умела ладить со взрывным Петром, могла потушить его ярость, стала ему преданной женой. Но и Екатерина Алексеевна не любила пасынка и хоть и гасила конфликты сына с отцом, но не без задней мысли: её ребёнок мог царствовать после смерти Петра, а не этот никудышный, никем не обласканный царевич.

Маленькому Петру, рождённому Екатериной, шёл уже четвёртый год. Его любили, лелеяли, мечтали оставить ему престол и страну. Не этому же неучу, бездельнику, пьянице...

А Алексей словно бы оправдывал мнение царя и царицы. Ничем серьёзным не мог заняться, проводил время в пьянке и беспутстве, в среде своих друзей и приближённых, никакого дела не мог исполнить вовремя и верно. Впрочем, даже если бы и исполнял, царь никогда не был бы доволен сыном. И Алексей это чувствовал, знал, и тайная тоска снедала его душу.

Анна по-женски понимала и втайне жалела этого несчастного принца: она-то ведала, что значит нелюбимый ребёнок в семье, на своей шкуре испытала это. А Алексей был при живом отце и живой матери сиротой, рос под доглядом чужих людей, воспитывался вдали от родных и семьи, да и воспитатели ему были подобраны такие, что не могли привить ни добрых правил поведения, ни усидчивости в работе. Вот и вырос шалопаем, мальчишкой и даже сейчас, в зрелые годы, имея сына, не привык серьёзно задумываться о будущем.

Теперь отец призвал его в Копенгаген, позвал для дела, для того, чтобы приобщить к своей работе, хоть и дал Алексей слово отказаться от престола и постричься в монахи. Всё ещё думал Пётр сделать сына сподвижником, таким же, как он сам, работягой, чтобы вместе тащить воз, возложенный на него короной и Богом.

До своей поездки по заграницам отец ещё раз встретился с сыном, предложил обдумать своё намерение и окончательный ответ прислать ему в Копенгаген через полгода.

И вот прошли эти полгода. Пётр всё ещё колебался: не шутка позволить старшему сыну, наследнику престола, отречься от него и пойти в монахи. Да и верности в слове не ожидал: слишком хорошо знал, как умеет царевич юлить, притворяться больным, отнекиваться и отговариваться слабым здоровьем. Но оставалась ещё у Петра надежда: а ну как повзрослел сын, а ну как появится у него охота к делам государевым, а ну как исправится? Вот и вызвал его в Копенгаген.

В своём письме Пётр предложил ему либо приехать к нему для участия в военно-морских операциях против шведов, либо назвать монастырь, в который Алексей намеревался постричься. «И буде первое возьмёшь, — писал Пётр сыну, — то более недели не мешкай, поезжай сюда, ибо ещё к действиям поспеть можешь».

И теперь выходил Алексей из кареты в Митаве, у герцогини Анны, остановившись по пути. Нужен отдых — и людям, и лошадям, хоть и было у него с собой немного людей. Брат Ефросиньи да трое слуг, сама Ефросинья — вот и весь штат царевича.

Анна смотрела, как вылезает из кареты царевич Алексей, и размышляла о его несчастной судьбе.

На подножке кареты показались сначала длинные худые ноги в больших ботфортах, потом тощее тело в зелёном мундире Преображенского полка, и только потом осунувшееся лицо в треугольной шляпе. Перевязь на боку оканчивалась небольшой шпажонкой. И весь вид этого худого длинного тела и такого же длинного усталого лица вызывал сострадание. Казалось, что переломится его тело, как тонкая спичка, и упадёт шарф перевязи, и воткнётся в землю нелепая шпажонка, а громадные ботфорты так и останутся стоять подле кареты.

Но Анна подплыла к царевичу, низко склонилась перед ним и мягким воркующим голосом поздравила с приездом. Алексей взглянул на неё осоловелыми глазами и тоже слегка поклонился, забыв приложиться, по нынешней моде, к руке.

Анна сама показала царевичу покои, которые отвела ему во дворце, с отдельным входом и близко к людской, где поместились слуги царевича.

За обедом Алексей был сумрачен и тих, взглядывал на гофмейстерину Анны — Бенингну и, не выдержав, сказал:

— И где ты откопала такую уродину?

Анна смешалась и не нашлась, что ответить. Она видела, что Алексей то и дело прикладывается к рюмке с токайским, и отнесла его слова на счёт опьянения.

Она хорошенько разглядела царевича. Теперь, в сентябре 1716 года, ему было уже двадцать шесть лет, но выглядел он стариком: длинное лицо ещё более удлинялось ранними залысинами, тонкие большие руки чуть тряслись, поднося рюмку ко рту, а губы были влажны, красны и пухлы. «Вроде от такой красавицы родился, — не к месту подумала Анна, — а какой же неприятный». Она никогда не видела Евдокию Лопухину, первую жену батюшки-дядюшки, но много слышала о её красоте.

После обеда царевич сразу ушёл в свои покои и попросил сходить в почтовую контору, узнать, прибыл ли Кикин, и позаботиться о наёмной карете.

Поздним вечером, когда дворец уже погрузился во тьму, в дверь палат Алексея проскользнул Александр Васильевич Кикин, одетый в дорожный плащ. Алексей сразу же вскочил с постели. Они обнялись.

— Нашёл ли место, где я могу укрыться? — с ходу спросил Алексей.

Александр Васильевич Кикин раньше был денщиком Петра. Он смог так понравиться царю за свою расторопность и исполнительность, что Пётр определил его в интендантскую службу при Адмиралтействе. Но Кикин не сумел удержаться на этом посту: он беззастенчиво залезал в государственный карман, присваивал огромные суммы. Пётр сам поймал вора за руку и, беспощадный к казнокрадам, отдал под следствие.

Но случился по тому времени с Кикиным удар: он лишился речи, у него отнялись ноги, только руки ещё могли двигаться. Сердобольная Екатерина заступилась за бывшего денщика: что может теперь сделать человек, лишённый языка и ног, — только умереть спокойно. И царь доверился жене: он сместил Кикина со всех должностей, отобрал награды и отпустил на все четыре стороны.

Но Кикин не умер. Он отпустил бороду, стал вроде бы изгнанником и уехал в дальнюю деревню. Через год он получил право проживать в Петербурге, но Пётр больше не хотел знать вороватого денщика, и Кикин прозябал без помощи и сочувствия.

Тут его и подобрал Алексей, умевший находить таких же пьяниц, как он сам. И с тех пор души не чаял в бывшем царском денщике: Кикин был умён, властолюбив и умел заглядывать далеко вперёд. Дружеские пирушки ещё больше укрепили у Алексея уважение к нему, и без совета Кикина он теперь ничего не делал.

Кикин и дал Алексею совет постричься в монахи или по-настоящему влезть в дела государственные, когда Пётр строго спрашивал, чего желает сын.

— Постригись, клобук не гвоздём к голове прибит...

Так-то оно так, но идти в монахи — значит, лишиться Ефросиньи, хоть бы и на время, пока смерть приберёт отца, да и вина в монастыре нельзя будет пить. И тогда Алексей отправил Кикина в Карлсбад — осмотреться и найти ему место за границей. Теперь он и спрашивал об этом своего посыльного.

— Нашёл, — шёпотом отвечал ему Кикин, — разузнал всё. Поезжай в Вену, кесарь тебя не выдаст...

— А я думал было в Рим, к папе, — раздумчиво произнёс Алексей.

— Нет, там некому будет защитить, — резонно ответил Александр Васильевич.

— А как же...

Алексей ещё только хотел спросить совета, а Кикин уже подсказал ему выход:

— Поезжай в карете наёмной, за границей представляйся полковником али подполковником, фамилию себе изобрети. Ежели кто будет от отца прислан, чтоб от него уйти ночью, тайно, одному...

Алексей молча обдумывал слова старого советчика.

— Да из Кралевца, из Польши, не забудь отцу письмо послать — как раз на пути, только тебе в другую сторону. Подольше поиск затянешь...

Алексей обнял Кикина.

— Да гляди, — строго сказал тот, — ежели до тебя пришлёт отец, отнюдь не езди...

Так же тихо выскользнул Кикин из дворца Кетлеров.

Наутро к крыльцу дворца-замка подкатила наёмная карета. Анна изумилась: она собиралась дать и лошадей, и карету побольше и покрасивее, и слуг в сопровождение царевича. Но Алексей чмокнул её в свежую щёку и сказал тихонько, приблизив влажные губы к самому её уху:

— Батюшка лишнего шику не любит, да и еду я шведов воевать, а не на гулянку...

— Я уж и берейторов[27] снарядила, — вскинулась Анна.

Но царевич словно отмёл её взмахом руки, забросил свои длинные ноги в карету и крикнул:

— Пошёл!

Вслед за ним покатился и возок с Ефросиньей, её братом и слугами. Анна пожала плечами, приказала запереть ворота и принялась раздумывать о странностях посещения царевича — двоюродного брата.

На пустынной дороге между Кралевцем и Митавой в почтовую наёмную карету пересела Ефросинья, её старший брат Иван и все трое слуг. Возок с утварью и кое-какой одёжкой едва поспевал за каретой.

А через полтора месяца прискакали в старый замок посланцы от царя и приступили к Анне с расспросами, когда и куда отбыл царевич Алексей, поскольку до сих пор не появился у царя-батюшки в Копенгагене, и что случилось с ним здесь и далее по дороге. Анна слова не могла вымолвить от страха, но потом, оправившись, рассказала всё о странном посещении царевича, о наёмной почтовой карете, о нежелании брать с собой берейторов и других сопровождающих.

Царевич исчез, пропал. Но сообщение Анны навело Петра на мысль, что он убежал за границу, и теперь по справкам на почтовых дворах стали его искать. Царевича не было на этих дворах, но проезжал подполковник Коханский с супругой и поручиком, тремя слугами, а другой возок был с утварью. А на следующей почтовой станции зарегистрировался польский кавалер Кременецкий в усах и небольшой бородке, а сопровождал его полненький молоденький паж, трое слуг и друг семьи...

Анна ахала от изумления и восхищения перед удалью братца — сама она не решалась даже выйти из воли сварливой и придирчивой матери. Нет, смелостью она не отличалась, но поступок Алексея взбаламутил её душу.

Но потом пришло ясное осознание последствий поступка Алексея. Она знала, сколь длинны руки у её батюшки-дядюшки и сколь тонки ноги у её двоюродного брата. Так и виделось ей, как тянутся руки царёвы к горлу Алексея, и она трепетала от ужаса при одной мысли, что её могут заподозрить в сговоре с Алексеем. Тихонько, как мышь, сидела она в своей Митаве, писала низкопоклонические письма-грамотки Екатерине, смиренно и аккуратно отсылала грамотки и матери и боялась стронуться с места.

Уже после, стороной, из недомолвок и обрывков разговоров составила она своё представление о том, что произошло с её братцем, и чем кончился его страшный отъезд за границу.

Алексей прибыл в столицу Священной Римской империи поздней осенью 1716 года и сразу же приказал отыскать дом вице-канцлера венского двора Шенборна. Несмотря на поздний час, Шенборн принял русского царевича — тот стоял у подъезда и просил немедленной аудиенции.

Шенборн был изумлён: русский царевич озирался по сторонам, словно загнанный заяц, бормотал бессвязные слова и просил приюта.

— Мой отец говорит, что я не гожусь ни для войны, ни для правления. У меня, однако же, довольно ума, чтобы царствовать. Бог даёт царства и назначает наследников престола, а меня хотят постричь в монахи, заключить в монастырь, чтобы лишить прав и жизни. Я не хочу в монастырь. Император должен спасти меня, — это было всё, что понял Шенборн из сумбурной речи Алексея.

Шенборн понял, что в его руки попала крупная козырная карта в большой политической игре, и приободрил царевича.

Но открытое политическое убежище означало бы и открытый вызов русскому царю, который мог не остановиться и перед войной, а вот воспользоваться его положением и выторговать кусок земель или поддержку войсками можно было бы. Шенборн доложил обо всём императору, и политическая война началась...

Прежде всего венское правительство упрятало принца в труднодоступную горную крепость в Тироле — Эренберг. Только его спутники, стража да несколько слуг — вот и все, кого видел в эти дни царевич в Эренберге. Полная изоляция — ни он не может никому писать или с кем-то встречаться, ни к нему никто не вхож.

А Пётр, прождав сына полтора месяца, начал подозревать истину, хоть и послал генералу Вейде, командующему русскими войсками в Мекленбурге, приказ организовать поиски царевича.

Но он понимал, что просто так Алексей не мог исчезнуть, и приказал находившемуся в Вене Аврааму Веселовскому, вызвав его в Амстердам, следовать по пятам за царевичем и найти место, где он скрывается, сообщая об этом срочными эстафетами.

Веселовскому же вручил Пётр письмо для римского императора и венгерского короля Карла VI. Там он писал, что беглец находится на территории Австрии, в этом нет никакого сомнения, и что из этого может выйти не нужный никому из сторон конфликт.

Но Веселовскому несколько месяцев не удавалось напасть на след Алексея. Только в январе следующего, 1717 года он установил, что ещё в октябре прошедшего года царевич был во Франкфурте-на-Одере, а оттуда выехал в Бреславль.

Везде находились отметины Алексея, везде он скрывал своё настоящее имя и имена своих спутников. Но Веселовский двигался от станции к станции по следам царевича и доехал до Вены. Здесь нить поисков оборвалась. Долго рыскал он по Вене и её окрестностям и всё-таки нашёл убежище царевича. В помощь ему Пётр прислал гвардейского офицера Румянцева.

Без конца добивался Веселовский аудиенции у Карла VI. Император отмалчивался, приказывая не принимать его, но дольше тянуть было невозможно: с русским царём играть в прятки долго не следовало.

Карл принял Веселовского. Тот передал послание своего царя и заявил, что царевич скрывается в Эренберге. Карл VI удивлённо поднял брови и высокомерно ответил, что ему ничего не известно о русском царевиче.

Не раз и не два наведывался Веселовский к кесарю, но австрийский двор занял позицию странную: вроде бы и здесь царевич, а вроде бы его и нет. А пока что Алексея срочно переправили в Неаполь, где заперли так, что возможности сообщаться с остальным миром у него не было никакой.

Но Румянцев проник в тайну местонахождения царевича, и снова Веселовский стал добиваться аудиенции у Карла VI.

Кесарь молчал до тех пор, пока не прояснил обстановку в Европе: ему важно было знать, как отнесутся другие государства к тому, что он взял под свою защиту русского принца, применит ли Пётр войска для освобождения сына. А пока что он составил туманное письмо к Петру. Признавая, что Алексей находится в его владениях, Карл между тем заверял царя, что будет относиться к царевичу со всяческим попечением, чтобы он не попал в какие-нибудь неприятельские руки.

Пётр, сжав зубы и хорошо зная коварный и лживый нрав Карла, отправил в Вену опытного царедворца и дипломата Петра Толстого. И в своём послании пригрозил Карлу, доказав ему неопровержимыми фактами, что ему хорошо известно, как был Алексей принят в Вене и отослан в Эренберг, а потом и в Неаполь австрийскими властями.

Под этим давлением Карл вынужден был согласиться на свидание Толстого с Алексеем.

Анна не знала в точности, как прошли все встречи запертого в крепком замке Алексея с Толстым. Вручая письма царя Алексею, опытный дипломат прибегнул ко всем возможным уловкам, чтобы привезти царевича в Россию. Он и грозил, и уговаривал, и обещал прощение царя. Он действовал и обманом, и подкупом. Даже австрийцы пригрозили Алексею, что отнимут у него девку. Только на эти уловки и сдался Алексей.

В страхе за себя, за своё благополучие, за благополучие всех родных, Анна тем не менее в душе сочувствовала Алексею, жалела его, но ни одна живая душа не услышала от неё ни единого слова по этому поводу. Алексей совсем было уже собрался ехать в Рим, под защиту римского папы, да этого ему не дала сделать Ефросинья. Подкупленная лестью и ложью Толстого, его деньгами и советами, она запросилась домой, в Россию. И судьба царевича решилась...

Правда, он заявил Толстому, что поедет в Россию лишь с условием, что ему дадут жить в своих деревнях, что он женится на Ефросинье. И снова написал униженное и жалостное письмо Петру.

Сопровождаемый Толстым и Румянцевым, выехал Алексей к отцу на верную погибель. Была у него ещё крохотная надежда, что отец всё-таки простит его. Надежда эта основывалась на письме царя, полученном Алексеем в дороге: «Мой сын. Письмо твоё, в четвёртый день октября писанное, я здесь получил, на которое ответствую: что просишь прощения, которое уже вам пред сим чрез господ Толстого и Румянцева письменно и словесно обещано и что и ныне паки подтверждаю, в чём будь весьма надёжен. Также о некоторых твоих желаниях писал к нам господин Толстой, которые також здесь вам позволятся, о чём он вам объявит».

В письме Толстому Пётр позволял жить Алексею, где он захочет, а также не расставаться с девкой Ефросиньей.

Никто в России не знал, где обретается Алексей. Но один его покровитель и друг, которого царевич даже не посвятил в тайну своего бегства, Авраам Лопухин обратился к австрийскому посланнику в Петербурге и, рискуя сложить голову, сказал ему, что якобы заговорщики подготавливают убийство царя, а кругом Москвы стоят бунтовщики, готовые поднять восстание в пользу Алексея. Ему, Алексею, показали это письмо, и это принесло ему радость. Даже ложные сведения о победе шведов над русскими вызвали у него небывалый восторг. И в болезни своего маленького сводного брата Петруши усмотрел он промысел Божий...

Но особенные надежды возлагал он на сенаторов и министров. Ему казалось, что стоит ему появиться, и все они, обязанные положением и чинами его отцу, переметнутся на его, Алексея, сторону. Он был никакой политик и наивный мечтатель. Но мечта у него была одна — восстать на российском престоле.

Анна только качала головой, когда ей рассказывали, как привезли в Москву её двоюродного брата.

Пётр уже прибыл в старую столицу вместе со всеми своими сенаторами, высшим духовенством и генералитетом.

Войдя в большую залу дворца, где находился царь, окружённый сановниками, царевич вручил ему бумагу и пал перед ним на колени. Пётр передал бумагу вице-канцлеру Шатрову и, подняв Алексея с колен, спросил, что имеет он сказать. Алексей тихо ответил, что умоляет о прощении и даровании ему жизни. Пётр сурово произнёс:

— Я дарую тебе то, о чём ты просишь, но ты потерял всякую надежду наследовать престол наш и должен отречься от него торжественным актом за своею подписью...

Когда Анне рассказали об этом, она ни на миг не засомневалась в праве батюшки-дядюшки Петра отнять наследство у сына. И царевич выразил своё полное согласие. Пётр горько спросил:

— Зачем не внял ты моим предостережениям, и кто мог советовать тебе бежать?

Царевич тихо подошёл к своему великому отцу и что-то прошептал ему на ухо. Пётр взял Алексея под руку, и они удалились в смежную залу. Царевич выдал всех, кто советовал ему бежать, назвал всех своих сообщников.

После этого разговора Пётр и Алексей возвратились в общую залу. Здесь Алексей подписал заготовленное отречение от престола, обещая «наследства никогда ни в какое время не искать и не желать и не принимать его ни под каким предлогом». И тут же, сразу, обнародован был манифест о лишении Алексея права наследовать престол.

«Несчастный брат», — жалела Алексея про себя Анна, но упаси боже было сказать о том кому-нибудь. Она заперла своё сердце и язык на замок и только вспоминала эти длинные тонкие ноги и красные, пухлые, мокрые губы.

Пётр решил сам производить следствие по делу сына. Он хотел проявить великодушие и действительно намеревался простить его, тем более что в первые же минуты Алексей открыл ему имена тех, кто подговаривал бежать. Александра Кикина и Ивана Афанасьева царь тотчас приказал арестовать, заковать в железы и прислать в Преображенское, не пытая кнутами, — чтобы не занемогли в пути.

Снова и снова расспрашивал отец сына, и всё новых и новых людей оговаривал Алексей. Круг подозреваемых расширялся. Генерал Долгоруков, Иван Нарышкин, брат и сестра бывшей жены — Авраам Лопухин и Варвара Головина — всех слали в Преображенское, где царь сам составил для сына вопросные листы.

Анна понимала, что Петра интересовали все люди, руководившие поступками безвольного сына. Пётр действительно призывал Алексея к полной откровенности:

— Всё, что к сему делу касается, хотя здесь чего не написано, то объяви и очисти себя. А ежели что укроешь, а потом явно будет — на меня не пеняй, вчера пред всем народом объявлено, что за сие пардон не в пардон.

И вновь лгал, изворачивался Алексей, оговаривал других, и всё шире и шире расходились круги по воде. Росло, как снежный ком, число лиц, причастных к этому делу.

Доставили в Москву и Ефросинью, разрешившуюся от бремени в Берлине. Она открыла глаза царю, рассказала о всех тайных планах и мечтах, что вынашивал Алексей.

— Предала его, подлая, — скрипела зубами Анна.

«И что с неё взять, разве можно раскрываться перед подлым народом», — делала она урок для себя. И молчаливость её становилась всё более и более суровой.

Анна узнала, что весь двор отъехал в Петербург. Туда же свезли и всех арестованных.

Пётр заподозрил сына и в связях с бывшей своей женой, матерью Алексея, Евдокией Лопухиной. Развязавшись с нелюбимой женщиной, Пётр забыл и думать о ней. Он считал, что она пострижена в монахини в Суздальском монастыре, но жива ли, как живёт — не интересовался. Но бегство сына заставило его обратить внимание на мать. Кто, как не мать, обиженная и обойдённая судьбой, могла натравливать сына на отца?

В Суздаль поскакал Скорняков-Писарев. Он произвёл обыск, изъял всю переписку, взял под стражу всех заподозренных людей. «Бывшую жену и кто при ней, также и кто её фавориты, мать её, привези сюда, — приказал Пётр, а допрежь разыщи, для чего она не пострижена, что тому причина, и какой был в монастырь указ о ней, как её Семён Языков привёз, и кто в то время был с нею, и кто о сём ведает — всех забери и привези с собою».

Скорняков-Писарев в точности выполнил приказание царя. Восемнадцать лет провела Евдокия Лопухина, в инокинях Елена, в стенах Суздальского монастыря. Ей давно было больше сорока, она обрюзгла и сморщилась, однако жила, ни в чём себе не отказывая. Пётр забыл о ней, а родня доставляла ей и пищу не монастырскую, и одежду не монашескую. А потом Евдокия завела себе и фаворита. Богатый помещик капитан Степан Глебов, посланный в Суздаль для набора рекрутов, увидел её, влюбился и стал её любовником.

Степан сам признался в этом Петру, призналась и бывшая царица: «Я с ним блудно жила в то время, как он был у рекрутского набору. И в том я виновата».

Петра не интересовали любовные похождения прежней жены — ему надо было узнать, не осуждал ли Глебов поведение царя, вторично женатого при живой жене, не пытался ли тот поднять бунт. Пётр приказал жестоко пытать Глебова. Три жесточайшие пытки перенёс этот человек, но ничего не могли от него добиться, кроме того, что он любил Евдокию и проводил с ней ночи. Пётр распорядился посадить Глебова на кол — мучительнее смерти нельзя было придумать.

Но никаких писем, записок, никаких связей сына с матерью не было обнаружено. Сын не общался с матерью, никогда не писал ей, никогда не вспоминал о ней.

Евдокии сохранили жизнь — Пётр распорядился отправить её в Ладожский монастырь, славящийся своими жестокими порядками, и посадить под строгий надзор. Она была там до 1728 года, когда из заточения её освободил внук — Пётр II.

Слухи, один нелепее другого, носились по Петербургу. Говорили, что царевич сошёл с ума, что утонул при наводнении в Петропавловской крепости, что бросился с ножом на Петра, производившего собственноручно пытки и допросы царевича. Всё это, искажаясь до невероятных размеров, доносилось и в Митаву, и Анна с ужасом ждала каких-нибудь невероятных событий. Узнала она наконец и то, что было правдой. Царевич оговорил и её мать, царицу Прасковью. С замиранием сердца ожидала Анна, что вот остановится перед старым замком Кетлеров дорожная повозка, соскочит с неё бравый гвардейский офицер и именем Петра повезёт её в Петербург на допрос и пытки...

Но дни проходили за днями, невестку Пётр даже не пытался допрашивать, и Анна поняла, что гроза пронеслась мимо. Снова и снова слала она из Митавы льстивые, подобострастные грамотки Екатерине, расспрашивала о здоровье малолетнего царевича Петруши, рассказывала о своём горьком житье-бытье, просила милости и заботы о ней, сироте несчастной, и ни словом не обмолвилась о грозных событиях, происходящих в Петербурге.

А Пётр допрашивал царевича уже с применением пыток. Только теперь узнал он, какие чудовищные планы вынашивал его сын. Он хотел, чтобы Россия забыла о флоте и войнах, желал смерти отца, мечтал вернуть всё старое, снова водворить старое боярство, возродить родовитую знать, почти уничтоженную Петром. Чем более узнавал о планах сына отец, тем более приходил в ярость. Кнут забегал по длинной белой спине царевича, дыба пошла в ход, и Алексей, задыхаясь от боли и ужаса, всё говорил и говорил...

И всё-таки Пётр старался быть справедливым. Он не решился сам вершить суд над сыном. Он составил два послания: одно — духовным отцам церкви, другое — светским чинам, которым надлежит чинить суд и расправу.

«Как отец и государь, я мог бы сам судить сына и вынести ему приговор, однако ж боюсь Бога, дабы не погрешить, ибо натурально есть, что люди в своих делах меньше видят, нежели другие в их. Також и врач, хотя б и всех искуснее который был, то не отважится свою болезнь сам лечить, а призывает других».

Он просил сделать суд нелицеприятным, в соответствии с виной осуждаемого, не глядя на то, «что тот суд ваш надлежит вам учинить на моего, яко государя вашего, сына».

Анне рассказывали, как зачитывались эти послания царя на совместном собрании светских и духовных чинов.

Когда все члены суда заняли свои места и все двери и окна были отворены, чтобы каждый мог приблизиться, видеть и слышать, царевич Алексей был введён в сопровождении четырёх унтер-офицеров и поставлен против царя, который, несмотря на душевное волнение, упрекал его в преступных замыслах. Тогда царевич с твёрдостью, которой в нём никогда не предполагали, сознался, что он не только хотел возбудить восстание по всей России, но ему пришлось бы истребить всё население страны, если бы царь захотел уничтожить всех участников бунта. Он объявил себя поборником старинных нравов и обычаев, так же как и русской веры, и этим привлёк к себе сочувствие и любовь народа.

После такой речи царь сказал, обратясь к духовенству: «Соберитесь после моего ухода, вопросите свою совесть, право и справедливость и представьте мне письменно ваше мнение о наказании, которое он заслужил, замышляя против отца своего». Пётр просил не обращать внимания на личность и положение виновного и вынести приговор, умеренный и милосердный, по совести и законам.

Пётр вышел, а царевича отвезли обратно в Петропавловскую крепость.

Духовные лица заюлили, не дав определённого ответа. Они ограничились выписками из Священного Писания. Один пример из него гласил, что сын, ослушавшийся отца, достоин казни, а второй — что Христос простил блудного сына и отпустил блудную жену. Царю самому предстоит решить, какими примерами воспользоваться.

Приговор светский был суров: достоин смертной казни.

Но казнь не пришлось производить: царевич умер через два дня...

Немало разговоров и брожение вызвала в столице ясная предсмертная речь царевича. И многие задумались впервые над тем, куда ведёт Россию великий самодержец, столь жестокий даже к своему родному сыну.

И Анна, может, в первый раз за свою короткую ещё жизнь стала раздумывать о судьбах своего Отечества, размышлять и сравнивать.

Жизнь в Петербурге, впрочем, вовсе не изменилась оттого, что умер царский сын, объявленный наследником престола. На следующий же день здесь была с большой помпой отпразднована годовщина Полтавской баталии, а в Адмиралтействе спущен на воду только что построенный военный корабль, названный «Лесной» в честь победы над шведами под деревней Лесной. И построен был этот корабль старанием самого царя, и веселились на празднике все министры и высшие сановники, и никто не вспоминал уже о трагическом конце молодого царского сына, как будто и не было всей этой истории с его бегством за границу и смертью от пыток...

Из Ревеля через месяц Пётр отправил Екатерине письмо, в котором ясно намекал, что царевич Алексей думал даже перебежать к шведам и добывать российский престол с помощью врагов России — шведов.

Затаилась в своей Митаве Анна — всё ещё ждала каких-нибудь отголосков оговора, который сделал Алексей на её мать. Но всё было спокойно, и вскоре успокоилась и она: значит, не принял в расчёт Пётр этот оговор, не поверил, что тихая жена его брата Ивана может быть замешана в крамоле. Даже и проверять оговор не стал — слишком был уверен в преданности царицы Прасковьи.

И опять одна забота стала у Анны: выдали бы уж поскорее её замуж, пока не ушла пора, ей так нужна крепкая рука, и не любовника, как Пётр Михайлович Бестужев, с замужней дочерью которого Аграфеной Волконской Анна была очень дружна, а настоящего мужа. Все заботы можно было бы переложить на мужские плечи, а самой лишь румяниться да белиться, да заниматься нарядами и драгоценными камнями, да следить за домашним хозяйством. Но видно, Бог не судил ей замужество, потому что все сватовства расстраивались, сколько ни хлопотал Пётр о выгодном браке для племянницы. Да и тётушка-царица Екатерина старалась для пользы Анны, но оборачивалось всё неудачей.

В конце года пришла из Петербурга и другая новость: четырёх летний сын Петра и Екатерины тяжело заболел и ровно через девять месяцев со дня смерти царевича Алексея отдал Богу душу...

Смерть этого мальчика, сразу после суда над Алексеем объявленного наследником престола, глубоко потрясла Петра. Анне рассказывали, что у царя начались припадки, страшные головные боли, горячка. Несколько дней не отходила от его постели Екатерина.

Но Пётр выжил, только голова стала трястись ещё больше, ярость его уже превращалась в бешенство, и он не щадил ни правых, ни виноватых.

«Верно, — думала Анна, — Бог покарал царя-батюшку, забрав этого мальчонку, такого пригожего и весёлого». Она сама, бывало, играла с Петрушкой, шутила с ним, дарила лошадок и игрушечные ружья. Он был резв не по летам, носился по дворцу так, что мамки и няньки не поспевали за ним. Жаль мальчишку, и она думала, кто же теперь сменит батюшку-дядюшку на престоле, когда придёт и его пора? Дочери его считаются незаконнорождёнными, они родились тогда, когда мать и отец ещё не были повенчаны. Правда, Анну Петровну уже пристроили, выдав замуж за герцога Голштинского, но Пётр не очень-то благоволил к зятю, а Аннушка и вовсе плачем заливается от своего житья-бытья, хоть и скрывает ото всех свои покрасневшие от слёз глаза.

«Ну да Бог рассудит, — думала Анна, — что впереди — увидим, а что было — забудем...»

Глава пятая

Упорно добивался Артемий почётного въезда в столицу Персии — Испагань. Ещё 3 марта 1717 года он известил первого министра шахского двора о скором прибытии посольства. Но великий визирь не откликнулся, и 12 марта Волынский снова послал гонца. Он резонно спрашивал, кто будет его встречать, где будет расположен подхожий стан — местность, откуда начнётся торжественное шествие. И в наказе гонцу не преминул Волынский упомянуть, что в обычае у Европы высылать для въезда кареты, а также лошадей и будут ли они посланы для него теперь или нет.

Гонца Волынского не допустили к первому министру, а принял его мехмандар баши — главный пристав по встрече и обслуживанию иностранных послов. Ответ этого баши не был вежливым: иранские власти, заявил мехмандар баши, будут поступать по своему обычаю, а в Персии не принято встречать посла посылкой лошадей. И от себя мехмандар баши грубо добавил, что посланник приехал сюда не учить, и действовать шахские подданные будут так, как у них заведено, а не тешить прибывшего.

Обидное начало для посланника, но Артемий понял, отчего это происходит. Мехмандар, сопровождавший посольство, заранее распространил по столице слухи, что у Волынского слишком большие требования и желание принизить персидские власти.

Но упрямство Волынского основывалось не на чём ином, как на стремлении не унизить свою великую державу и царя-преобразователя. И он держался своей линии твёрдо, изобретая всё новые предлоги, чтобы не остаться без торжественного въезда в столицу.

Сколько ни старались всякими путями персидские посланные лишить Артемия торжественного шествия, он не поддался на их провокации. Пять дней продолжались бесплодные переговоры, но Волынский уже научился разгадывать трюки и обманы персов и держался стойко. И пришлось ему дать наглядный урок персидским заправилам.

— Даже если и нет в Персии обыкновения предоставлять иностранным послам лошадей, всё же надлежит смотреть, как поступали у нас в России и с их посланниками. Фазла Али-бека встречали двадцатью каретами на подхожем стане, а когда подъехал он к Петербургу, то прислана была для него яхта царского величества и несколько судов разных.

Тогда мехмандар баши стал настаивать, чтобы Волынский ночевал со своими людьми в шахском загородном доме в урочище Таухча, а поутру и начнётся въезд в столицу.

И опять не поверил персам на слово Волынский. Он согласился ехать до Таухчи, но только после того, как будут поставлены ему все лошади. И в то же время он направил в Таухчи своего человека, чтобы обезопасить себя от обмана.

Он оказался прав: мехмандар баши стремился провести караван посланника в город поздней ночью, чтобы избежать торжественной встречи, и повёл его совсем по другой дороге. Но Артемий не дал себя обмануть. Посланцы его вернулись и доложили, что шахский дом открыт, но не все палаты очищены, и показали верную дорогу. Ничего не сказал Артемий, который уже привык к уловкам персов. Подъехав к загородному дому шаха, он нашёл его запертым. Закрыть дом велел мехмандар баши, а Волынскому он сказал, что дом запер огородник и ключи унёс с собой, и продолжал настаивать на прямой дороге в столицу.

Уличил Волынский перса в обмане и произнёс с горечью:

— Зело удивительно, что в такую темноту хотите меня в город везти. По ночам одних воров возят, а не посланника великой России.

Полчаса выдерживали мехмандар баши и Волынский молчаливую схватку: кто уступит...

Волынский не трогался с места, и пришлось послать за огородником. Сыскали его быстро, дом был открыт, и посольство заночевало в Таухче.

Утром привели лошадей, требуемых посланником, но для него не прислали ту, что должна была быть украшена по всем обычаям торжественных встреч. И опять он отказался ехать, хотя уже прибыли в Таухчу многие знатные люди шахского государства.

Наконец Волынскому привели лошадь, богато украшенную, но потребовали, чтобы он поцеловал повод, а потом уже садился в красное бархатное седло. Волынский отшутился:

— Противен мне дух кожаный, поелику дёгтем пахнет...

И посольство поехало.

Торжественно и пышно постарался обставить Волынский свой въезд в столицу. Лошадь его была убрана золотой гладкой уздечкой, бархатное седло оправлено золотом, чепрак шит золотом, серебром и разноцветными шелками. Члены посольства ехали в парадных одеждах, блестевших золотом и серебром, гайдуки и камердинеры — в парадных ливреях с галунами, офицеры и солдаты тоже в парадной форме чеканили шаг под музыку и барабанный бой.

И снова высокие глиняные коридоры, грязные улицы без намёка на зелень, но по сторонам улиц жался народ и приветствовал русское посольство.

По этим глиняным коридорам и проехало посольство к отведённому ему дому. И снова начались унижения. Дом был разломан, обещания отремонтировать его не выполнялись, и в весенние дожди в палатах лило так, что не оставалось сухого места.

Волынский устал просить и требовать: он отремонтировал дом за свой счёт, перестав считать свои деньги, что тратил на государево дело...

Первый министр шахского двора прислал к Волынскому гонца с приказом посетить его. Но Волынский не поехал. Он ответил, что до аудиенции у шаха не намерен посещать его подданных, и верительная грамота у него к самому шаху, а не к его первому министру.

Посольский приказ России строго соблюдал это правило — никаких встреч до приёма посланника государем. И Волынский остался верен этому дипломатическому правилу, невзирая на сильный и длительный нажим со стороны первого министра. Шесть раз приглашал великий визирь Волынского к себе — то на обед, то на разговор, то поднести ему верительные грамоты, но Артемий не посетил всесильного фаворита шаха. Он отстоял честь государя, но, боже мой, что сталось с его характером!

Добрый, весёлый и общительный по природе Волынский сделался крайне мрачен и подозрителен, везде виделись ему каверзы и ловушки, подвохи и обманы. Теперь он легко впадал в буйную ярость и бешеный гнев. А в первые дни пребывания в Шемахе он мог запросто подсесть к солдатам, их костру, отведать русских щей из их котла, попеть вместе с ними протяжные русские песни и простить кое-какие нарушения дисциплины и порядка. Теперь он стал зол и сумрачен, не прощал малейшего неисправления должности и был грозой всего посольства.

Если бы только знал Артемий, какую ошибку допускает он, не отзываясь на приглашения Али-хана Дагестани! Великий визирь был не просто фаворитом шаха, он решал все дела, и ни одной мелочи не предпринимал шах, не спросив прежде у своего первого министра.

День за днём присылал Волынский своего посланца к нему, прося назначить срок приёма у шаха. И день за днём Али-хан отвечал ему, чтобы посланник не присылал своего дворянина, «понеже ему то не надобно. А желает он, эхтема девлет[28], чтоб к нему посланник сам приехал, а ежели он не будет прежде у него, то не увидит и шахова величества». Артемий велел сказать первому министру, что прислан к шаху царём и должен сначала повидать его, но «ежели шах не изволит его к себе допустить, то он, посланник, с тем и назад поедет и так и донесёт своему государю, что его шахово величество его принять не изволил». Сколько ни требовал великий визирь, чтобы Артемий явился к нему, Волынский не уступил. И честь государя отстоял.

На персидского посла, которого в России принимали с почётом, Волынский ссылался часто. Но вот прибыл к нему и сам этот посол — Фазл Али-бек, низенький пузатый старик в богатой чалме и золотом халате, с ярко-рыжей бородой и с глазками, спрятавшимися в складках жира.

Волынский приветливо встретил посла Персии во Франции, проехавшего всю Россию, и поставил перед ним богатое угощение. Но старик, едва пригубив чай, рассыпался в уверениях дружбы.

— Хочу быть верным приятелем, — говорил он, а Семён Аврамов переводил, — и прошу верить во всех советах.

Начал он издалека: советовал не рассказывать шаху обо всех неприятностях, что случились у Волынского в Шемахе, поскольку и ему чинились противности в России.

Артемий сразу заподозрил подвох и попытался узнать подробнее об этих противностях. Но посол пустился в туманные рассуждения, что в дороге бывают разного рода недоразумения, какие были и у него в России. Оценивая же эти противности, следует учитывать, что в Персии уже семь лет не бывало должного дождя...

Волынский изумился: в огороде — бузина, а в Киеве — дядька. И тут же нашёлся с ответом: дескать, если бы царь русский знал, что на его посланника возложат вину за отсутствие дождей в Персии, то не послал бы его в бездождный период.

Фазл Али-бек хорошо понял иронию Артемия, и сразу же спросил, сколько лет посланнику. Артемий был слишком молод, по его мнению, для посланника такого великого царя.

— Мои года тут ни при чём, и молодость моя меня не бесчестит, — вежливо ответил Артемий. — В России в посольства выбирают молодых, не то что здесь, в Персии, где обычай называть послами тех, кто был бы в совершенных летах, да и пусы (животы) чтоб были большие. У нас же выбирают по уму и достоинствам...

Фазл Али-бек понял, что этому молодому посланнику пальца в рот нельзя класть, откусит всю руку, и поспешил откланяться. На прощание он ещё раз попросил посетить первого министра и не жаловаться на Хосров-хана. И опять Волынский понял, что неспроста приезжал к нему посол. Видно, сильно побаивается шемахинский хан за своё самоуправство и невыдачу кормовых денег посольству, если через посредников уговаривает не жаловаться на него шаху.

Восемь дней продолжались попытки уговорить Волынского прежде шаха посетить первого министра, и восемь дней отбивал Волынский все эти попытки.

Наконец в посольский дом пожаловал иш агасы Наджа Кули-бек, ведающий иностранными делами. На этот раз Волынский не стал выказывать перед гостем знаки гостеприимства — он принял его в приёмной комнате посольства строго по этикету. Кули-бек сразу же начал превозносить силу и могущество первого министра.

— Всё в нашем государстве подчинено ему, — степенно говорил этот старый грузный перс, — что хочет эхтема девлет, так всё и делается. Шах ценит его за советы и подтверждает все его действия. И ежели посланник хочет себе лучшей чести и славы, то ему надобно поступать с эхтема девлетом приятно и любовно...

Артемий молча слушал.

— Ежели посланник будет иметь с ним дружбу, то всё получит, чего пожелает, ибо здесь не иного, а его власть, и все знатные люди шахова государства не помнят такого сильного фаворита. Но если эхтема девлет не будет доволен посланником, то посланник здесь не сможет никакого дела окончить...

— Но мои дела — дела государевы, а не первого министра России, и дела эти к шахскому величеству, а не к первому его министру, — вежливо и однообразно повторял Волынский.

Он уже давно понял, что здесь доводов рассудка не слушают, а упирают на силу и хитрость.

Иш агасы внимательно посмотрел на молодого посланника Российского государства и резко закончил разговор:

— Эхтема девлет поручил передать посланнику, что пришло ему время увидеться с шахом...

Артемий чуть не подпрыгнул на месте от радости: наконец-то утомительные и упорные переговоры закончились его победой. Но он сдержал свою радость, сделал непроницаемое лицо и заговорил о предстоящем церемониале:

— Прошу заранее известить меня, как будет проходить эта аудиенция, каков будет её ритуал. Об этом нужно знать, ибо ежели что противно будет царской чести, то я могу не согласиться...

Иш агасы удивлённо поднял густые кустистые брови и удивлённо подёргал пышную, яркую бороду. Не промах этот молодой посланник, если уже сейчас вместо радости объявляет о своих условиях. Но тоже сдержанно ответил, что всё заранее станет известно, и посланник будет обо всём знать и сможет соглашаться или не соглашаться на условия приёма у шаха.

Победа была полная, и Артемий испытал необычайный подъём духа. Хоть и воевал он словами, и спорил с бородатыми и хитрющими старцами, а всё-таки не посрамил чести Русского государства!

Но самое сложное началось после согласия на аудиенцию. Две недели ушли на переговоры о церемониале — и Волынский опять победил.

Анализируя обстановку, понимая, в какой период враждебного отношения Персии к России попал он с посольством, Артемий тем не менее выдержал натиск дипломатов. Отношение Персии действительно было самым враждебным. Военная экспедиция Бековича-Черкасского преследовала цель: произвести разведку форпостов у границ Персии, прощупать её силу и слабость, а постройка нескольких крепостей близ границ этого государства и вовсе усилила враждебность к посольству. Русского царя подозревали в том, что он хочет войны, а слабая и разложившаяся изнутри страна не в состоянии будет воспротивиться домогательствам сильного соседа. Подозрительность властей усиливалась и крайне нелепыми слухами, которые в своих интересах распускали окраинные феодалы: им нужно было уклониться от уплаты налогов и поставки войск для шаха, прикрываясь опасностью нападения России. Так поступал хан Шемахи, так же делал и астрабадский хан. Разобраться в том, что ложно, что корыстно, слабое правительство шаха Гусейна не могло, да и не хотело, и срывало свою досаду и злость на посольстве Волынского.

Ему отказали в ремонте дома, а теперь, когда шли переговоры о приёме у шаха, и вовсе изолировали всё посольство: никто не мог выйти за ворота даже для того, чтобы приобрести самые насущные продукты и фураж.

Но Волынский всё равно стоял на своём. Ему нужно было уточнить малейшие детали церемонии: будут ли посланник и его свита при оружии на аудиенции, в обычной ли обуви или в чулках, кто станет принимать верительную грамоту, будут ли держать его за руки в приёмном зале и в какие ворота введут его в шахский дворец.

Сколько увёрток, подспудных знаков унижения своему государству должно было уловить и подметить, учесть все мелочи. Для памяти Волынский все свои вопросы задавал в письменной форме.

И снова уловки, подвохи, подводные камни, туманные обещания, посулы, обманы и отказ от своих же слов. Артемий измучился за полтора месяца увязывания вопросов этикета. И опять он победил: свита могла войти в зал приёмов с оружием, в башмаках, поверх которых надевались другие, верительная грамота подносилась не на коленях и не на голове, и полу одежды у шаха не надо было целовать...

Персы согласились на все условия Волынского, но он потребовал письменного подтверждения: он уже научился не доверять словам знатных персов.

Полной мерой познал Артемий восточную хитрость, коварство, ложь и бесстыдство. Он был почти один, только дворянин Матвей Карцев да бывший крепостной Семён Аврамов помогали ему.

В начале апреля шахский двор получил известие, что в бывшем устье Амударьи высадился пятитысячный отряд Вековича-Черкасского. Астрабадский хан в двадцать раз преувеличил численность русских войск и потребовал от шаха воинов для обороны Астрабада, уверяя, что русские намерены повернуть на Персию. И сразу же отношение к посольству изменилось: все достигнутые ранее договорённости были аннулированы. Волынский попытался восстановить положение, пригрозив отъездом, но все возражения посланника первый министр отклонял, а это означало разрыв дипломатических отношений с Россией и угрозу объявить ей войну.

Посольство было блокировано, даже рабочих для ремонта не пропускали. Но Волынский не дремал: он добивался ответов, решительно предлагал отпустить посольство, если приёма не будет. Это не подействовало. Тогда Артемий польстил первому министру — попросил передать, что не верит, чтобы такой умный и сильный человек мог быть так непостоянен. Это смягчило первого министра, но и Волынскому пришлось кое в чём пойти на уступки.

Но помогли Волынскому не его уступки и угрозы, а произошедший в Испагани хлебный бунт. Жители протестовали против установления высоких цен на хлеб, жесточайшей монополии эхтема девлета в торговле. К дворцу шаха пришло более трёх тысяч человек с дубьём и каменьями, выломали ворота. Шах спрятался в гареме, куда восставшие не осмелились войти, а затем убежал в свою новую крепость Фарабат. Но войска шаха подавили бунт, и Волынскому, наконец, была назначена аудиенция...

В саду, по обе стороны бассейна, выстроились шахские гвардейцы. А позади шаха стояли евнухи с их оружием. Зорким глазом Артемий подметил, что замков ни у одного ружья нет, только фитили. Если уж у гвардейцев такое устаревшее оружие, то какова вся армия?

Другие приближённые, примерно двести человек, теснились справа и слева от шаха.

Слева от стены, перед которой сидел шах, стояли эхтема девлет — тот самый первый министр, что так старался не допустить Волынского до аудиенции у шахского величества, старый толстый перс с бородой, выкрашенной хной, и величественным животом, прикрытым халатом, затканным золотом, под которым виднелся другой, весь вытканный серебром. Волынский кинул острый взгляд на министра и незаметно кивнул ему головой. Рядом с первым министром стоял куллар-агасы — генерал и управляющий шахскими слугами и невольниками. Это был грузин Расти Мирза, стройный, красивый, черноволосый двадцатишестилетний брат мелетийского царевича Богдана, перед самым приездом Волынского назначенный спаселяром — главнокомандующим над всеми войсками шаха.

А справа от шаха стоял знакомый Артемию иш агасы — нечто вроде министра иностранных дел, долженствующий принимать и обслуживать всех иноземных послов. Сидел диван-беги, председатель главного шахского суда, и рядом с ним кушти баши — главный палач государства.

Все они были одеты в роскошные халаты, сверкающие золотом и серебром, а узбекский принц, сидевший в отдалении справа от шаха, и вовсе блистал роскошным нарядом.

Шахские врачи, приближённые — все с вниманием смотрели на русского посланника. А Волынский впился взглядом в шаха, стараясь по его внешнему виду, движениям и словам определить, что за человек этот молодой ещё правитель государства. По сравнению со своими приближёнными шах был одет очень скромно: халат его не был так изукрашен золотыми и серебряными узорами, а чалма — простая, тёмная, с несколькими журавлиными перьями, воткнутыми с правой стороны, — закалывалась большим золотым аграфом[29] с крупным алмазом посредине. Это и был знак шахского величества.

Чалмы же приближённых, круглые и разноцветные, были утяжелены большими страусовыми перьями со всех сторон и заколоты крупными заланами — застёжками из драгоценных камней и золота.

Артемий остановился в четырёх-пяти саженях от шаха, низко поклонился ему и начал свою речь. Он долго готовился к этой аудиенции, речь была написана ещё в Петербурге и теперь на ходу поправлена в связи с обстановкой. Он чрезвычайно волновался — это была самая ответственная минута в его миссии. Но лицо его, молодое, свежее, дочиста выбритое, оставалось спокойным, непроницаемым: ни удивления, ни восхищения не было и в глазах русского посланника, как будто это самое обыкновенное дело — предстать перед государем иностранного государства и говорить ему то, что просил передать русский царь — великий Пётр.

Волынский говорил медленно и внятно, останавливаясь тогда, когда слова его переводил толмач, а иш агасы, подходя к шаху, пересказывал их.

Артемий хорошо знал свою речь, он давно выучил её назубок, и все его интонации были ясны, чётки и правильны. Но никто из присутствующих не знал русского языка, и все его усилия пропадали втуне.

Не успел он сказать и четверти своей речи, как шах движением руки прервал его и приказал иш агасы взять у посланника его верительную грамоту. Иш агасы кинулся выполнять приказание, хотел было выхватить из рук Волынского грамоту, но тот не дал её, заявив, что ещё не окончил свою речь.

Иш агасы перевёл через толмача приказание шаха — отдать верительную грамоту, а потом продолжать речь. Волынский взял грамоту у переводчика, хотел подойти и вручить её самому шаху. Но тут выскочил эхтема девлет и, не допустив его до шаха за несколько шагов, принял грамоту, отнёс её к шаху и положил между шахом и его короной, лежавшей рядом. Это тоже была простая чалма с эгреткой из журавлиных перьев, заколотых золотым аграфом. Волынский отступил на то же место, с которого начал свою речь, и продолжал говорить.

Толмач переводил, иш агасы доносил шаху.

Артемий одновременно внимательно рассматривал шаха и обнаружил странную уродливость: ручки и ножки правителя по сравнению со всем его туловищем были чрезвычайно коротки, а молодое лицо с чёрными миндалевидными глазами то и дело вспыхивало румянцем: государь то ли стеснялся своей уродливости, то ли не знал, как вести себя в присутствии посланника столь великой особы.

Однако когда посланник упомянул о дружбе и любви русского царя к персидскому государю, шах опять прервал Волынского и сказал вслух:

— От нашего приятеля приехал. Здравствует ли приятель наш, царское величество?

Артемий ответил обычной формулой, что царь был здоров, когда он, посланник, уезжал из Петербурга. Султан Гусейн снова спросил:

— А где находился царское величество, когда посланник покинул его?

Артемий немножко удивился, но понял, что иш агасы не всё переводит своему государю, и спокойно сообщил, что царь был в Петербурге.

— Эхтема девлет говорит, что ты — добрый человек, — милостиво сказал шах, — садись...

Но Артемий возразил, что ещё не окончил свою речь, которую должен донести шаху от его царского величества. Но шаху, видимо, наскучило слушать эту речь в тройном пересказе, и он махнул коротенькой ручкой:

— Поди сядь, я тебя ещё к себе позову...

Артемию ничего не оставалось делать, как подчиниться, и он, отойдя от трона и низко поклонившись шаху, уселся на принесённую ему скамейку, обитую золотыми пуховыми подушками, как раз напротив того места, где стоял первый министр. Тогда же сел и тот.

После этой короткой аудиенции эхтема девлет потребовал текст речи на персидском языке. Долго трудился Артемий вместе с Семёном Аврамовым, сведущим в языке страны, над переводом и красивым оформлением речи посла Петра I. Надо было учесть все местные особенности, все стилистические фигуры, чтобы точно передать её смысл. Она звучала примерно так:

«Божией милостью царь всероссийский (далее перечислялись все титулы Петра) мой государь повелел вас, великого государя, ваше шахское величество, мне, своему посланнику, дружелюбно поздравить и подать свою, великого государя, грамоту и объявить любительные дары и приветствовать вашему шахскому величеству, великому государю доброго здоровья и в государствах ваших благополучного и счастливого государствования. И при том обнадёжить именем своим повелел от лица его, нашего государя, присланный к вашему великому государю посланник для лучшего утверждения и умножения истинной дружбы и приязни, которая есть от предков ваших обоих великих государей.

Того ради именем его царского величества обнадёживаю, что его царское величество не токмо в той мере, как предки его величества имели, но ещё и паче дружбы и приязни от вашего шахского величества желает и оную содержать и умножать обещает, как за себя, так и высоких своих наследников непременно и нерушимо.

Потому наш государь особливо мне повелел благодарствовать вашему шахскому величеству за любительные вашего величества отсылки (присылки грамот) и посольства как прежние, так и ныне...»

Упомянуты были в речи и надежды на торговое сотрудничество, и просьба о защите интересов русских купцов, и что позже царь пошлёт великое посольство в Персию, а покуда, будучи утомлён военными походами, прислал посольство малое с ним, посланником Волынским, во главе.

Прибавил Волынский и от себя, что надеется на милостивое обращение и хорошее содержание, поскольку до сих пор содержался как некий шкляв — раб, что даже как будто и на смерть осуждён был, яко злодей, и просил сатисфакции.

Эта речь Волынского, стоившая ему бессонной ночи, была прочитана перед шахом на второй аудиенции первым министром.

Во время этой второй аудиенции шах выслушал всю речь Волынского, попросил его сесть и приказал подать угощение. Поднесли «варёный щербет» — сначала шаху, потом посланнику русского царя, а затем уже всем приближённым. В золотой мисе поставили перед Артемием сладости, и шах спросил у посланника, будет ли он курить кальян. Никогда ещё не пробовал Артемий такого угощения, но вежливо ответил, что если шах прикажет, то станет курить кальян.

На этой аудиенции шах продемонстрировал перед посланником свою милость и правосудие. Приводили подсудимых, клали их лицами вниз у ног шаха, сняв с них чалмы, и докладывали о вине. Двух персов шах помиловал, им надели чалмы на головы и отпустили. А третьего иш агасы с добровольцем из приближённых в качестве палача отлупили палками по «гузну».

После этой экзекуции шах позвал посланника ближе и стал расспрашивать о Петре. Но интересовало его только одно — увлекается ли русский царь ловчими птицами и собаками, чтобы ездить на охоту. Артемий честно ответил, что у Петра нет таких склонностей, добавил, что Пётр I более к войне тщание имеет. Шах одобрительно закивал головой и поинтересовался, кто ведёт войну царя. И Артемий разъяснил, что генералы и фельдмаршалы, но и сам Пётр неустанно трудится.

— Природный ли ты русак? — спросил шах.

Артемий ответил положительно.

— Ты мне полюбился, — улыбнулся шах.

— Не достоин я такой милости шаха, — поклонившись, сказал Артемий.

— Хорошо ты говоришь, — снова улыбнулся шах и, повернувшись к своим евнухам, повторил: — Хорошо он говорит...

Артемий воспользовался благоприятным поворотом в беседе и напомнил, что он ещё не окончил речь и не донёс изустно приказ своего государя. Шах сразу поскучнел:

— Я тебя особо позову и буду с тобою говорить обо всём секретно...

После знатного угощения посланник был отпущен из дворца. Он добился своего: на приёме у шаха он остался при оружии и в обуви, не целовал полу его одежды и не лежал на земле перед ним. И даже высказал претензии к шемахинскому хану и иранским властям.

Однако даже вторая аудиенция дала понять Артемию, что слабовольный и безликий шах Султан Гусейн ничем не сможет помочь ему, и он приготовился к трудным схваткам по поводу торгового договора. Шахский двор не доверял русскому посольству из-за действий русского флота на Каспийском море, из-за экспедиции Бековича-Черкасского, а тщеславный главный визирь Фатх Али-хан Дагестани стал чинить всяческие препятствия в дипломатических переговорах.

Крайне взволнованный предстоящими нелёгкими переговорами и довольный нынешним приёмом у шаха, Волынский вместе со всем штатом посольства вернулся домой в том же порядке, в каком торжественно въезжал во двор шахского дворца.

Раздевшись при помощи верного Федота, он уселся за маленький письменный столик, который везде возил с собой, и приказал Федоту подать шкатулку с ценными бумагами и деньгами. Ключ от шкатулки Артемий всегда носил на шейном шнурке.

— Тут приезжали из шахова дворца, — бойко начал Федот, — просили осмотреть всё, что надо сделать для ремонта...

Артемий недоумённо поглядел на Федота.

— Ларец принеси, — коротко отрезал он, всё ещё недоумевая, почему Федот заговорил о посланцах, а не принёс шкатулку сразу же.

Федот опять завёл речь о шахских посланцах, но Артемий сурово сдвинул брови, и Федот поспешно бросился в соседнюю комнату за ларцом. Артемий почувствовал неладное. Федот принёс шкатулку, поставил её перед Артемием и сразу же исчез.

Волынский нащупал ключ на шнурке, снял его через голову и поднёс к замку. Но ключ не входил, сколько Артемий ни пытался вставить его. Артемий приподнял крышку — ларец оказался открытым...

Волынский схватился за секретные бумаги — они оказались в целости. Пересчитал деньги — не хватало полутора тысяч. Он сразу заподозрил Федота: только он был вхож в его комнаты, хотя бывали здесь и другие камердинеры. Но Федот никогда ещё не позволял себе таких проделок...

Артемий позвонил в колокольчик. Никто не отозвался. Он выскочил из комнаты. Два дюжих гвардейца стояли на часах.

— Где Федот? — отрывисто спросил Артемий.

— К себе пробежал, — ответил один из гвардейцев.

Но в лакейской Федота не было. Лишь не дежуривший в этот день камердинер Лука громким храпом оповещал всех, что он не при исполнении.

Артемий не стал будить Луку. Он вернулся к себе и приказал гвардейцам отыскать Федота. Того привели совсем уже под вечер — Федот запёрся в конюшне и не вылезал оттуда до тех пор, пока дежурный конюх не наткнулся на него.

— На часы, — махнул рукой Артемий гвардейцам.

Они покорно вышли. Федот, съёжившись, стоял перед Артемием.

— Кто отпер ларец, кто взломал замок? — сурово спросил Артемий у своего верного слуги.

— Знать не знаю, ведать не ведаю, — скороговоркой отозвался Федот.

Артемий вскипел. Он подскочил к Федоту и со всего размаха ударил его по лицу. Оно сразу же залилось кровью.

— За что, батюшка-барин, — забормотал Федот, утирая кровь подолом рубахи.

— Говори, измордую поганца, — злобно прошипел Волынский и принялся бить Федота.

— Знать не знаю, — упорствовал Федот, — ведать не ведаю...

Ярость Артемия прошла так же быстро, как и вспыхнула.

— Под замок, — приказал он гвардейцам.

Вернувшись к шкатулке, Артемий призадумался.

Если бы здесь шарил кто-то чужой, то прежде всего стал бы рыться в секретных бумагах. Но ничего не было тронуто, даже печати не сломлены и ленточки на бумагах не развязаны. Даже деньги лежат на месте, не хватает только полутора тысяч. Артемий всегда вечерами, поглядывая на счета от поставщиков и ремонтников, пересчитывал траты и потери. Всегда у него всё сходилось тютелька в тютельку.

Нет, только Федот мог влезть в шкатулку, зная, как открыть её без ключа — острый нож между запорами и секретная кнопочка...

Волынский провёл настоящее следствие: вызвал всех слуг, конюхов, потом начал разговоры с солдатами, охранявшими посольство. Никто чужой не побывал в нём за время отсутствия его членов, даже поставщики не заглядывали в этот день. Но зато один из солдат рассказал, что Федот хвалился в игре: «Небось, играй я на кредит, барин заплатит, ежели проиграю. Мы с ним в таких переделках бывали, что он мне всё спустит...» Он проиграл полторы тысячи рублей и сегодня, как раз перед приездом посольства, расплатился со своим кредитором.

Солдат показал и деньги, которые выдал ему Федот. И по меткам на ассигнациях Артемий узнал деньги из ларца. Пришлось отобрать их у солдата, объяснив, что деньги украдены из посольского рундука.

Привели Федота. Он едва стоял на ногах, кровяные пятна покрывали его лицо и шею.

— Что ж врал, запирался? — сурово спросил его Артемий.

— За службу мою вот как отплатил мне батюшка-барин, — угрюмо пробормотал Федот.

— Службу? — опять взъярился Волынский. — Ты — раб мой, а расходился, яко тать, за спиной моей схоронился и творишь непотребное? За такие дела в каторгу, в Сибирь!

— А и в Сибири люди живут, — упрямо качал окровавленной кудлатой головой Федот.

— Пятьдесят батогов, и снова к делу приступай, — простил было его Артемий.

— Смилуйся, батюшка-барин, не выдюжить мне пятьдесят батогов, — упал на колени Федот.

— Пошёл вон, — резко бросил Артемий и кивнул вошедшим гвардейцам: — На конюшню и всыпать тридцать батогов...

Гвардейцы утащили Федота.

Артемий сел за стол и поник головой. Если уж верный слуга изменил, обокрал, кому тогда верить, с кем делить несчастья и невзгоды? И ведь это раб его, крепостной, возвысил он Федота до себя, и разговаривал с ним, как с человеком, и дозволял обряжать себя, и кормил вдосталь, и смотрел за ним! Нет, слаб человек, и трудно ждать от него преданности, особенно ежели он подлой породы...

Волынский старался не слышать тоскливого воя, которым сопровождалась порка Федота. А по всему посольскому двору разносились его стоны и завывания.

Дней пять отлёживался Федот в своей каморке. Ходил за Артемием Лука, другой камердинер, но Артемию всё казалось, что от Луки и не так пахнет, и не то он делает, и приказания выполняет нехотя. Привык, знать, к Федоту...

Но едва встал Федот, сине-багровый от синяков, с перекошенной спиной, с угрюмостью и ненавистью во взгляде, как Артемию стало ещё хуже. Кричал на Федота со злостью, пинал его в лицо сапогом, шпынял словами, но всё думал, что обойдётся, притерпится.

А однажды свежим летним утром к нему в комнату вбежал гвардейский офицер и трясущимися губами выговорил, что у драгуна украден шомпольный пистолет.

— Ещё не хватало, — пробормотал Артемий, — чтобы оружие стало пропадать.

Не иначе, завёлся вор дивный, и Федот тут ни при чём: он ведь не сознался в краже.

Заперли ворота посольского двора, перерыли всё от самых подвалов до верхних плоских крыш. Пистолет обнаружили у Федота. И снова привели его к Волынскому.

— Чай, и теперь отрицать станешь, что украл пистолет? — спросил его Артемий.

— И отрицать не буду, — угрюмо буркнул Федот, — украл, думал, башку твою чугунную прошибу...

И такой ненавистью пахнуло на Артемия, что мороз пробрал по коже.

— Что ж, теперь не отвертишься, суд у нас скорый, пули для тебя жалко будет, а повесить я тебя и сам повешу, — пригрозил Волынский.

— Будет и тебе благодарность, и ты на плахе голову сложишь, — резко вздёрнулся Федот. — Солдат я был, солдатом и останусь, хоть ты мне две верёвки на шею надень. С тобой всю войну прошёл, под пулями жив остался, а от твоей грубой руки на тот свет пойду. Да не один, тебя за собой утащу...

Ярость опять начала душить Артемия. Но он сдержал себя и приказал посадить Федота под крепкий замок. Хочешь не хочешь, а надобно исполнить свой долг — наказать непокорного раба, чтобы и другим неповадно было, и дисциплина в отряде осталась такой же железной, какую он ввёл при создании посольства.

Здесь, в Персии, солдаты разболтались: ни войны, ни пуль, сиди себе мирно, да стой у ворот посольства, да жди приварка. Оттого и пошли в ход азартные игры — то кости, то карты...

Артемий ещё не придумал, как провести казнь Федота, но жалел его. А утром ему с испугом доложили, что Федот освободился от верёвок, перелез через высокую гладкую глиняную стену ограды и бежал.

Это было уже чересчур. Волынский отрядил солдат, и Федот скоро отыскался: он забежал в мусульманскую мечеть и потребовал окрестить его по-басурмански. Понимал, что, обращённый в мусульманство, он не может быть выдан русскому посольству.

Но мулла рассудил иначе. Он подал весть о беглеце в посольство, и Федота быстро водворили на посольском дворе.

Казни не потребовалось: Федота до смерти запороли батогами...

Глава шестая

Какими странными и нелепыми кажутся нам теперь, издалека, нравы и обычаи, царившие в знатных семьях русского общества XVIII века. И особенно смешной представляется привычка держать в доме всякого рода карлиц и карликов, уродов и болтушек, способных говорить дни и ночи напролёт.

Карлики и карлицы были своего рода постоянным театром, их грубые шутки, под стать таким же нравам века, вызывали смех и улыбку, развлекали и веселили хозяев, скованных только едой, сном и беспрестанными сплетнями. Но болтушки доставляли были и небылицы, питаясь разнородными слухами, и доносили до владельцев всё, что делается в городе и деревне, рождая изумление и стремление выведать побольше.

И как же счастлива была Анна, когда получила в подарок от матери, царицы Прасковьи, карлицу-калмычку. Давно все забыли её имя, так и кликали Карлушей, и маленькая, необычная карлица пользовалась любовью своих хозяев.

Привёз карлицу любезный Пётр Михайлович Бестужев, и Анна на радостях расцеловалась со своим старым возлюбленным.

Пётр Михайлович привёз ей и то, о чём она страстно мечтала, — шестёрку прекрасных вороных коней. Анна давно хотела восстановить великолепную конюшню Кетлеров, когда-то славившуюся своими породистыми лошадями. Но теперь на конюшне в каменных богатых стойлах изнывали от скуки лишь несколько одров.

День был для Анны счастливым. Она выбежала на широкий двор замка Кетлеров, самолично осматривала великолепную упряжку, думала, как будет запряжена эта шестёрка цугом и у неё появится свой величественный выезд, на зависть всем митавским бюргерам, не очень-то привечавшим бедную, хоть и знатную свою герцогиню.

При шестёрке оказался и сопровождавший её молодой форейтор. Бестужев представил его как дворянина, которого привёз наблюдать за конюшней. Он рекомендовал его как страстного любителя коней, отменно наблюдавшего за действиями конюхов и выездных погонял, и Анна внимательно поглядела на нового в её штате человека.

Высокий, рослый, статный, со свежим бело-розовым лицом, с немного длинным острым носом, но с ухоженными руками, одетый по последней парижской моде курляндец Бирон, как впоследствии стали называть его, произвёл на Анну неизгладимое впечатление.

Ничто ещё не трогало так её сердце после той встречи в заснеженном лесу, где до сих пор виделась ей рослая фигура Артемия. Статью, роскошью фигуры Эрни Бирон немного напомнил ей Артемия Волынского, и два эти образа как бы слились в один.

Бирон был немного образован, немного учился в университете, хорошо болтал по-немецки и французски, а недолгое пребывание при русском дворе, где, однако, не нашёл поддержки и карьеры, приучили его и к русскому.

В этот же первый день Анна расспрашивала молодого человека о статях и повадках лошадей, заглядывала в зубы кореннику и пристяжным, поглаживала их лоснящиеся крупы и ахала. Давно не было у неё такого выезда, давно мечтала она пронестись по здешним полям и лесам на таком вот сильном и упругом рысаке — Анна с детства любила лошадей, способна была скакать много и долго и всегда наслаждалась быстрой ездой, когда ветер бил в лицо, а сзади долетали до платья и ударяли в спину мелкие камешки и земля от копыт лошади.

Довольная подарками, она устроила царский обед Бестужеву, пригласила к столу и молодого форейтора.

Пётр Михайлович безмерно удивился, что такого незначительного человека герцогиня пригласила к обеду, но Анна так оживлённо расспрашивала Бирона о лошадях, а он увлёкся и много рассказывал о том, какие это умные и прекрасные животные и как однажды лошадь едва не спасла ему жизнь, что Бестужев только молча проглотил досаду.

Анна усадила рядом с собой и Бенингну. Ах, как замечательно смотрелась она рядом с этой уродиной! Смуглая, с чёрной копной зачёсанных по последней моде волос, с небольшими, но сверкавшими карими глазами, в богатом парадном платье, позволявшем видеть её высокую упругую грудь, она и сама себе сегодня казалась красавицей. Бенингну портили бородавки, скошенное уродливое плечо, да и платье её, по бедности двора, не отличалось блеском и модой. Анна чувствовала себя молодой и обаятельной, и ей очень хотелось произвести впечатление на сильного и крепкого мужчину лишь тремя годами старше её, любезного и непринуждённого. Давно ей не приходилось выслушивать комплименты такого рода. Пётр Михайлович хоть и был знатный сердцеед, но любезности его отдавали стариной и убогостью. Только и знал: «Герцогинюшка, милая...»

Возле стола вертелась и девочка-карлица. Она хорошо понимала своё значение, отпускала глупые, нелепые шутки, и Анна смеялась в этот вечер, как давно уже не делала этого.

— Буженинки, матушка, — морща крохотное личико, умильно выпрашивала карлица.

И Анна кидала ей со стола толстые куски свинины так, как кидают кость собаке. Карлица запихивала их в рот, тут же проглатывала и опять умильно взглядывала на герцогиню.

Словом, вечер удался на славу, и только Пётр Михайлович был озабочен: не понравилось ему, что его протеже стал вытеснять его самого из беседы. Вытеснил Бирон Бестужева не только из беседы, но и из сердца Анны, хотя произошло это не в один вечер...

— Матушка-герцогинюшка, — ласково обратился Бестужев к Анне, — пора бы и доложить тебе о делах...

— Ой, Пётр Михайлович, — томно ответила Анна, — всё ты о делах да о делах. В кои-то веки такой праздник случился, а ты всё хочешь испортить. Давайте лучше в карты поиграем...

За картами выпало Анне играть в паре с Бенингной. Глупая и торопливая Бенингна всё время прокидывалась картами, из-за неё Анне, великой мастерице в карточной игре, пришлось много проиграть. Но она не злилась, ей было приятно, что её золото падало в карман Бирону, и она с удовольствием и смехом проигрывала.

— Не везёт в картах, — смеясь, говорила она, — в любви везёт.

Бестужев с изумлением поглядывал на Анну. Пожалуй, их любовь, любовь старого вдовца и молодой вдовицы, была пресновата, похожа на супружескую, надоевшую, и он серьёзно забеспокоился. «Надо этого курляндчика задвинуть подалее, — думал он, глядя на необычно весёлую Анну, — а то, чего доброго, ототрёт меня от милостей герцогини, а главное, от распоряжения её хозяйством». А уж тут Пётр Михайлович имел свои виды — и немало попадало к нему в карман от выдаваемых Анне батюшкой-дядюшкой сумм и собираемых с бедного курляндского шляхетства податей.

Однако «задвинуть» курляндца ему не удалось. В конце вечера Анна провозгласила, что завтра же надо испробовать новых лошадей, и назначила Бирона сопровождать её на прогулке по окрестностям. И в опочивальню не пустила Бестужева, отговорившись усталостью...

И ничего ещё не произошло — просто скакала Анна вместе с Бироном по полям и лесам, играла с ним на бильярде, ходила в конюшни, где Бирон устроил подобие тира и где Анна упражнялась в стрельбе, и ни слова нежного ещё не было сказано, и любезности Бирона оставались лишь чисто светской условностью, — а уж Бестужев забеспокоился всерьёз.

И пошли от него письма — к царице Прасковье, строго наблюдавшей за нравственностью своих дочерей, Екатерине, а то и к самому Петру — с намёками и недомолвками, но чтоб было понятно: завелась у герцогини Курляндской связь с непотребным конюхом и вошёл он у неё в силу и значение...

И посыпались цидулки от Прасковьи, упрекавшей дочь в посрамлении чести царского рода, и её угрозы проклясть, и намекавшие на что-то грамотки от Екатерины, не умевшей писать и пользовавшейся услугами кабинет-секретаря Макарова. Только Пётр не принял в расчёт намёков Бестужева: дескать, вдовица молодая, вот приищет он ей хорошего жениха, выдаст замуж, и вся болтовня кончится. Зачастили в Митаву и послы от Прасковьи — то родственница бедная, то дядя Василий Салтыков, брат матери, то ещё какой-нибудь соглядатай.

Анна отнекивалась, писала матери, что обошли её, наговаривают на её бедную и несчастную дочь, умоляла не проклинать, поскольку нет ничего такого, в чём её обвиняют.

Дядя Василий Салтыков повёл себя в Митаве грозно, будто и в самом деле приехал с ревизией, кричал на Анну, дай волю, отхлестал бы по щекам. Да и у него случилась конфузил: разбранившись, избил свою жену и полумёртвую бросил здесь, в Митаве. Оттого-то и взяла Анна сторону его жены, за что снова получила много выговоров да упрёков. А Пётр обвинил во всём Бестужева: сидит же там резидент, непорядок, что непотребные людишки при дворе герцогини Курляндской появляются, и пригрозил с него, Бестужева, строго спросить.

И спрашивала себя Анна: если в самом деле ещё ничего такого нет, а уж такие злоключения на неё сыплются, не лучше ли действительно отправить Бирона с глаз долой, чтобы прекратились всякие попрёки? Но расстаться с бело-розовым, статным молодцем ей было уже не под силу.

Угрозы матери проклясть висели над Анной, как тяжёлая свинцовая туча, и она старалась рассеять, эту тучу посланиями ко всем, к кому только могла. Писала о разорившем её Бестужеве, который мешки сахара и изюма брал себе из подарков матери, и о его непотребном поведении, вынуждавшем её кручиниться и плакаться. Особенно надеялась она на заступничество своей благодетельницы и защитницы — Екатерины Алексеевны.

«Государыня моя, тётушка и матушка, — слёзно писала она ей, — царица Екатерина Алексеевна! Здравствуй, государыня моя, на многие лета с государем моим дядюшкой и батюшкой и государынями моими сестрицами.

Сего числа приехал сюда из Петербурга посланный человек от камердинера моего Питера, который немалое время был в Петербурге, а письма ко мне от государыни моей матушки не привёз никакого, да и от почты уже давно я писем не вижу. Но только изволила с ним со многим гневом ко мне приказывать — для чего я в Петербург не прошусь, или для чего я матушку к себе не зову? Также и многие смутки, как я слышала, всякими образами матушку на гнев приводят: Василий Салтыков, Василий Юшков и жена его Татьяна, и кривая Воейкова, и Василий Еропкин, которых поступками как я, так и сестрица моя весьма сокрушены. А для чего я в Петербург не прошусь, о том, матушка моя, давно ваше величество известны: не токмо там, а и здесь, заочно, от противников моих сокрушена. Хотя к матушке моей о том писать стану и проситься к ним, однако ж, дорогая тётушка, матушка моя милостивая по прежнему моему прошению до времени меня здесь додержать изволите.

А другого я, свет мой тётушка, писать опасаюсь. А ежели возможно вашему величеству, матушка моя, Маврина прислать в Ригу на час, чрез которого могла бы я донесть к вашему величеству словами.

А я, свет мой, дорогая тётушка, слышала, что Василью Салтыкову при после польском быть. И я чаю, и там мне пакости делать в моём деле станет. Прошу, матушка моя, на меня не прогневаться, что я ваше величество утруждаю моими письмами. Ей-ей, матушка моя, дорогая тётушка, кроме Бога и дядюшки и тебя, свет мой, не имею на свете радости в моих печалях. При сем племянница ваша Анна кланяюсь».

Заступалась Екатерина за Анну, ласково просила царицу Прасковью унять гнев свой на среднюю дочь, но та внешне вроде бы соглашалась с государыней, а втайне считала себя вправе вмешиваться в жизнь и домашний быт своей дочери. Таясь от всех, пересказывала царица Прасковья горе своё: связалась дочь, да не с родовитым боярином, а с чухонским конюхом, вся пропахнет конюшней и навозом.

Успокаивала Прасковью Екатерина, а сама тайно смеялась над царской фамилией — злорадствовала, что Не одна она, подлого происхождения, вошла в царскую семью, знать, тянет всех Салтыковых и Романовых на подлых людишек. Но лицо делала скорбное, обещала матери поддержку и защиту, как и дочери защиту и поддержку против матери...

Но всё не рассеивалась туча над головой Анны. Мать гневалась по-прежнему, и снова писала Анна к своей заступнице.

Не удержалась Екатерина Алексеевна да и шепнула кое-кому из своих приближённых — той же Аграфене Петровне Волконской, дочери Бестужева, — о просимых милостях герцогини Курляндской. А дочери своей, княгине Волконской, Бестужев, всегда открывавшийся ей в своих чувствах и тайн от неё не имеющий, уже писал, что кредита для него у герцогини Курляндской более нет, а теперь в кредите конюх, курляндчик Бирон. И княгиня Волконская подтвердила слова Екатерины. Так пошёл гулять по петербургским гостиным и знатным фамилиям слушок о неприличном поведении сирой вдовицы — герцогини Курляндской, весёлой вдовы, не гнушающейся даже конюхами с её конюшни. Перешёптывались и пересмеивались, но сплетни всё оставались сплетнями и до ушей Петра не доходили. Только раз, услышав оброненную кем-то фразу, разъярился Пётр и отправил строжайшее послание к резиденту Курляндии Бестужеву:

«Понеже слышу, что при дворе моей племянницы люди не все потребные и есть и такие, от которых стыд только, также порядку нет при дворе, как в лишнем жалованье, так и в расправе между людьми, на которое сим крепко вам приказываем, чтоб сей двор в добром смотрении и порядке имели. Людей непотребных отпусти и впредь не принимай. Винных наказывай, понеже неисправление взыщется на вас...»

И что тут делать: действительно, сам Пётр Михайлович привёл Бирона на службу к Анне. Но не думал резидент, что так обольстится вдовица бело-розовым лицом курляндчика, его статной фигурой и молодостью. Сам и виноват. Кинулся было дело поправить, да уж Бирон не дался: Анна назначила его сначала секретарём-докладчиком, а потом и гофмейстером курляндского двора. И строго сказала Бестужеву:

— Ты его крепко рекомендовал и был прав, дельный он человек и к службе зело способный...

Отстояла Анна Бирона, а между тем меж ними ни одного слова ещё не было сказано о любви. Только всё больше и больше времени Анна проводила с ним, а вечерами, запёршись в опочивальне, делилась своими чувствами лишь с Бенингной. Та услужливо поддакивала и теперь по-другому взглядывала на конюха: безумно нравился ей этот статный немец, такой свой по крови и вере, такой желанный и недоступный. Бирон и внимания не обращал на Бенингну, только кривился, когда она напоминала ему о своём присутствии...

Отстаивала Анна и своё намерение не допустить Салтыкова к польскому послу, но не преуспела в этих хлопотах: Пётр никогда не дорожил чьим-либо мнением в делах государственных — тут и Екатерина не помогла. Назначение состоялось.

Курляндские бароны не слишком-то жаловали герцогиню. Вассалы польского короля, они хотели отослать Анну, а курляндским герцогом избрать своего, нужного им человека. Но тут их интересы столкнулись с волей Анны: хоть и были у неё тайные мысли — не разлучаться с Бироном, но она понимала, что не в помыслах у русского царя отозвать её и ослабить русское влияние в Курляндии. Оттого вроде бы и по частному делу обращалась Анна к Екатерине, а имелись в виду и дальние замыслы Петра — она хорошо понимала своего царственного дядюшку.

Из Риги снова писала она слёзное письмецо к своей милостивице:

«Да и по здешнему состоянию и ныне все курляндцы вашего величества доброжелатели... При отъезде моём из Митавы в Ригу слёзно просили меня, дабы я у вашего величества просила, чтоб мне далее не отлучаться и в удобное время мне опять в Курляндию выехать, на мои маетности въехать. А понеже противные великие слухи разглашают, яко моё дело и вовсе ниспровергнуть в Польше хотят, повторно прошу, матушка моя дорогая, тётушка милостивая, попросить милости государя батюшки-дядюшки, чтоб показал мне великую милость отеческую и до такого несчастья допустить не изволил, чтобы я вовсе в несчастие не пришла. Истинно, свет мой, матушка-тётушка! Не жалея себя, о том сокрушаюсь, и о чём вашему величеству станет доносить Бестужев, что всего на письме донести невозможно...»

Здесь мнения старого любовника Бестужева и вдовы-герцогини совпадали: ослабить русское влияние в Курляндии нельзя, а Салтыков как раз и добивался именно этого — убрать Анну из Митавы. Тут его интересы расходились с интересами государственными — Пётр не принял всерьёз соображений Василия Фёдоровича Салтыкова. Анна осталась в Митаве, влияние России всё усиливалось, и нужно было только подобрать Анне такого жениха, чтобы посадить на герцогский престол своего человека. Но жениха всё не находилось. Анна оставалась в Митаве и, довольная пока что своей жизнью и участью, писала благодарно Екатерине:

«Всемилостивейшая государыня, тётушка-матушка! Здравствуй, матушка, на множество лет купно с государем моим дядюшкой-батюшкой и с государынями моими сестрицами. Поздравляю с высоким днём рождения вашего императорского величества и желаю от всего моего сердца, матушка моя дорогая и дорогая тётушка, да умножит Бог лет во здравии и счастье, по желанию вашего величества, и с дорогим государем моим батюшкой-дядюшкой и с дорогими государынями моими сестрицами! При сем послала я, матушка-тётушка, до вашего величества штоф[30], о котором прошу милостиво принять и носить на здоровье. Истинно, матушка моя, лучше здесь, чтоб послать его до вашего величества можно, не сыскала...»

Вся история с отозванием Анны из Митавы, чего так добивались царица Прасковья и её брат Василий Фёдорович Салтыков, закончилась ничем.

В один из зимних дней Анна назначила охоту. Пусть и мало было у неё собак и доезжачих, пусть только для неё, да ещё для выделенных приближённых были отменные лошади, но она вспоминала о той охоте, что в последний раз состоялась в Измайлове, вспоминала заснеженные дали и молодого парня, стоявшего под высокой, опушённой снегом елью, и ей хотелось повторить эту прозрачную синь утра, белоснежный полог полей и сверкавшие белые стволы берёз, утопавших в сугробах.

Охота здесь была никакая, зайцы и волки давно повывелись, избитые охочими до живности курляндскими бюргерами, но одна радость — скакать по снежным полям и перелескам, слышать шорох под копытами лошади и вздрагивать от снежных комьев, бьющих в спину, — уже заставляла её предвкушать развлечение, которых было так мало в старинном замке Кетлеров.

Бирон позаботился обо всём: и чтоб лошадь для герцогини была снаряжена лучшая, и чтоб стояли где надо егеря, подгоняя криками и флажками дичь к самой Анне. А для себя выбрал Бирон вороного коня с густой гривой и отменным хвостом, скромный охотничий костюм с широким плащом — епанчой, закрывавшей почти всю спину лошади.

Анна вскочила на коня и, не слушая криков свиты, понеслась вглубь перелеска. Ноги лошади почти по самые бабки увязали в глубоком пушистом снегу, но резвая коняга радовалась свободе после постылого стойла, и её не надо было подгонять хлыстом.

На скаку зарядила Анна ружьё и зорко оглядывалась по сторонам, надеясь высмотреть белый пушок зайца или серую спину лесного хищника. Но на снегу не было даже следов.

Анна поймала взглядом чёрную птицу, кружившуюся над лесом, поскакала дальше и из густых зарослей прицелилась в неё. Она слышала за спиной щелчок взводимого курка, мягкое шлёпанье копыт по снегу, но не обратила на это никакого внимания. Вся душа её устремилась к одиноко парящему ворону. Только бы попасть в эти распахнутые крылья! Она хорошо стреляла, она знала это про себя и медленно вела ствол ружья вслед за движениями ворона.

Она нажала на курок, выбрав время, и два выстрела слились в один. Ворон закувыркался в бледном северном небе. Крылья уже не держали ослабевшее тельце птицы, и, кувыркаясь в воздухе, чертя прозрачные полосы, она упала прямо к ногам лошади Анны.

Она соскочила в снег и, увязая по самые колени, побежала, поплыла к подстреленной добыче. Ворон ещё трепыхался на снегу, и яркие алые капли разбрызгивались во все стороны, оставляя на снежной белизне красные пятна.

Одновременно с Анной подскочил к упавшей птице, теперь уже окровавленному комку перьев, Бирон. Анна схватила рукой в кожаной перчатке ворона за крыло, но второе оказалось в руках Бирона. Они медленно разогнулись, не выпуская птицу из рук.

— Моя добыча! — резко крикнула Анна и рванула мёртвого ворона к себе, не замечая, что её атласную амазонку пятнают капли крови.

— Моя добыча, — низким гортанным голосом произнёс Бирон.

Они стояли так по колено в снегу, и внезапно Анна увидела его твёрдые, даже на взгляд ледяные губы, сжавшиеся в узкую полоску, упрямый блеск в холодных голубых глазах и яркий свежий румянец на белых щеках.

Она всё стояла, прижимая к себе птицу. А он придвигался к ней всё ближе и ближе. И внезапно Анна пылающими губами впилась в его холодные твёрдые губы, и, бросив ворона, он сжал её в своих могучих руках.

— Ты — моя добыча, — прошептал он, резко сорвал с себя епанчу, бросил её на снег и повалил Анну на мягкое снежное ложе.

Птица валялась в их ногах, а круги от вытекавшей крови становились всё шире, растапливали снег и уходили в землю.

Он взял её на снегу, грубо, нетерпеливо, и внезапно Анна почувствовала, будто молния пронзила её от макушки до самых кончиков ног. Острое, ни с чем не сравнимое наслаждение затопило её всю, и она не помнила и не желала уже ничего, кроме этой животной, всепоглощающей страсти...

— Ты — моя добыча, — шептал он ей в ухо и утопал лицом в распустившихся густых чёрных волосах и впивался губами в её чувственные полные красные губы.

— Ваше высочество, ваше высочество! — задыхаясь, кричала издали подслеповатая близорукая Бенингна, мешком плюхаясь на широкой спине самой смирной маленькой лошадки.

Она не могла рассмотреть, что делалось на снегу, но видела чёрную груду и обмирала при мысли, что не уберегла свою хозяйку от падения.

Бирон спокойно встал, оправил свой охотничий костюм, поднял Анну, набросил на её широкий чёрный плащ свою заснеженную епанчу и громко крикнул подъезжавшей Бенингне:

— Её высочество на скаку подстрелила птицу и подобрала свою добычу!..

Бенингна подъехала ближе и увидела в руках у Бирона мёртвого ворона, Анну с пылавшим лицом и распустившимися волосами, укрытую плащом Бирона.

Она ничего не поняла, эта глупая Бенингна, заахала и заохала и заторопилась к костру, разведённому на лесной поляне, где уже накрывался стол из привезённых припасов и суетились охотники и слуги, тайком прикладываясь к открываемым бутылкам.

Долго же ждала она этого счастья, покачивая головой, думала про себя Анна. Ни в объятиях своего мужа, мокрогубого и воняющего перегаром, не испытывала она такого наслаждения, ни под нежными прикосновениями Петра Михайловича Бестужева не приходилось ей трепетать от пронизывающей страсти. Только он, Бирон, заставил её узнать, что такое истинное женское счастье, побудил понять, как можно забыть всё для этой страсти — упрёки матери и недремлющее око государево. Она готова была пойти на все унижения и даже казнь, если бы пришлось отказаться от этой огромной, всё заполняющей радости соединения с сильным, нежным, дарующим такое наслаждение мужским телом.

С этих пор не знала Анна ни минуты покоя. Едва вставала, как уже посылала за Бироном, едва видела его бело-розовое лицо с длинным острым носом и красными тонкими губами, как хотела поскорее обнять, прижаться, отдаться радости и счастью.

Он стал её секретарём, она делала ему маленькие подарки, дарила перстни, аграфы, браслеты. Всё, что у неё было, хотела бы отдать она ему, потому что всё было ничтожна перед тем, чем одаривал он её...

Она скакала с ним по заснеженным полям, едва проговаривала какие-то слова любви, но все её взгляды, молчаливые вздохи были обращены к нему. Она забыла всё ради этой любви.

Молва уже давно соединила их, но только теперь стали они настоящими любовниками. Слухи расползались, каждый, кто бывал при дворе герцогини, не ленился отмечать расцветшую красоту Анны, её сияющий любовью взор, порывистые движения. Она наряжалась, она хотела нравиться ему и постоянно держала возле себя Бенингну, чтобы выглядеть красавицей на её фоне. Но Бенингне же она поверяла все свои радости. Бенингна оказалась достойной этого доверия и никогда никому ни одним словом не обмолвилась о большой тайне своей повелительницы, никогда никому не ответила утвердительно на провоцирующие вопросы о связи герцогини и конюха, как презрительно отзывались о Бироне при русском дворе.

Докладывали и Петру о связи Анны с Бироном, но он только отмахивался. Он и сам не любил следовать всегдашней морали и не преследовал за нарушение извечных норм — он не был ханжой. «Пусть, — усмехался он, — лишь бы это не мешало делу государственному».

Но беда пришла совсем не с той стороны, откуда ждала её Анна. Она забеременела...

Ах, как всё было бы просто, не будь она царской дочерью! Тогда, с Артемием, не посмела она даже остановиться, прикоснуться к его сильному и, наверное, нежному телу и теперь не могла даже думать о соединении с ним, конюхом, Бироном, дарившим её таким счастьем, о котором она не могла и мечтать! А уж чего бы проще — выйти замуж за этого худородного курляндского дворянчика, стать верной женой, каждый день видеть рядом с собой это сильное мужское тело, эту бледную розовость его лица, эти сжатые в узкую полоску губы и даже этот трогательно длинный и острый нос! Нет, она царская дочь, и никто не позволит ей поступить по своему желанию!

Даже если бы презрела она все условности века, все сословные предрассудки, что ждало бы эту чету? Хорошо, если просто ссылка, лишение всех льгот и кормлений, если просто рай в шалаше. Нет, их ждали бы насмешки и смерть, жестокий век не поскупился бы на самое грубое унижение. Нет, Анна не хотела головы на плахе — ни своей, ни Эрнста...

Таиться, скрывать, втихомолку наслаждаться своим счастьем — вот и всё, что могла позволить себе царская дочь. Но дети? Как разрешить эту ставшую такой сложной проблему? Как хотелось бы ей воспитывать своих детей самой, познать счастье и радость материнства! Но принести дитя, скрывая ото всех, что это её ребёнок, значит, породить злобу, насмешки, угрозу лишить жизни, а уж проклятия матери и вовсе не избежать. И она плакала и плакала в подушку — лишнее дитя, ненужное, обделённое материнским теплом и лаской.

Потому и рассказывала она Бирону со страхом — как воспримет он эту весть, не отшатнётся ли от неё, оставив её одну расплачиваться за грех?

Она заглядывала в его холодные голубые глаза и мучительно ждала ответа. Он — мужчина, почти муж, что он сделает? Конечно, она и одна справится, она и одна устроит так, чтобы нельзя было заподозрить её в незаконном ребёнке, но ей хотелось знать, как на всё это отреагирует он.

Глаза его потемнели, приобрели невиданную ею раньше синеву и глубину.

— Я люблю тебя, Анна, — сказал он, — и я счастлив был бы назвать тебя своей женой, но...

Она молча поникла головой. О, она прекрасно знала все эти «но»...

— Но своего ребёнка я не позволю бросить на произвол судьбы, отдать в чужие руки. Я сам воспитаю его, ведь это мой родной сын, и царских кровей...

Анна в удивлении подняла на него глаза.

— Да, я не отдам его в чужие руки, как делают все короли и цари, бросая своих детей и не заботясь о них.

Она с изумлением смотрела на него.

— Я не могу быть тебе опорой и надеждой, не могу жениться на тебе, но мои дети должны воспитываться в семье, и рядом со мной...

Удивительные вещи говорил он, и оттого на сердце у Анны сделалось тепло, и слёзы закапали из её глаз.

— Мне нужно жениться, и ребёнок должен быть мой, и носить мою фамилию, и быть законным моим сыном...

Она ещё ничего не поняла, но только почувствовала огромное облегчение: он брал на себя всю тяжесть её вины, её греха!

— Моя жена должна стать матерью этого ребёнка...

— Я никогда не забуду, что ты хочешь пожертвовать своей судьбой ради меня, — тихо проговорила Анна.

— У Бенингны никогда не будет детей, — продолжал Бирон, — она не способна выносить и родить ребёнка. Мне надо жениться на ней, и твои дети будут детьми моими и Бенингны...

Странно, как не пришла ей в голову эта простая мысль. Бенингна получит мужа, хотя бы и номинально, она, при её уродстве, не может выйти замуж, а тут... Анна вскинула голову, разом отлетели от неё мрачные мысли. Её возлюбленный, её мужчина оказался благородным и достойным человеком, ради неё он решился на этот брак. И слёзы радости и облегчения снова брызнули из её глаз. Она не ошиблась в своём выборе...

— Но как всё это сделать? — только и спросила она.

— Пусть это не заботит тебя, ради тебя я сделаю всё, что только возможно, — спокойно ответил Бирон. — Не думай, что ты нужна мне лишь как источник богатства и подарков, я люблю тебя, ты женщина всей моей жизни, и я постараюсь оградить тебя от всех забот.

Анна бросилась ему на шею. Она плакала от счастья: наконец-то у неё был мужчина, на которого можно было переложить всю ответственность. И она снова почувствовала себя свободной и счастливой.

— Я объявлю родственникам Бенингны, что уже давно имею с ней связь и она тяжела от меня. Они будут вынуждены пойти на этот брак, хоть по происхождению Бенингна и стоит гораздо выше меня. Они пойдут на этот брак, — решительно сжал он зубы.

Но Анна опять засомневалась: как воспримет это Бенингна, не проговорится ли она, не предаст ли?

— Я всё устрою. — Бирон тихо привлёк Анну к себе. — Не волнуйся, теперь тебе нельзя волноваться: ты носишь наше дитя...

В тот же день Бирон поговорил с Бенингной, и она чуть не задохнулась от счастья, поняв, в какое положение поставлена её герцогиня, что она может не только спасти Анну, но и стать наиболее доверенным её лицом, а к тому же приобрести законного мужа.

Анна расцвела ещё больше, беременность она переносила легко, широкие одежды скрадывали её наступающую полноту, а Бенингна начала потихоньку подкладывать себе на живот маленькие подушки.

Она повинилась матери и отцу, что вступила в связь с Бироном, что он не отказывается жениться на ней — она выдержала бурю и проклятия и стойко играла свою роль. Волей-неволей пришлось родственникам Бенингны согласиться на её замужество — они не чаяли выдать дочь замуж, а то, что её будущий муж — немецкий дворянин, никого не испугало. Анна дала за Бенингной богатое приданое, выпросив у Бестужева, а через него у Петра деревеньки с крепостными людьми для свадебного подарка молодым.

Под венцом Бенингна стояла с сияющим лицом, и всем находившимся в церкви казалось, что невеста действительно счастлива.

Всё обошлось и с рождением ребёнка. Анна часто навещала Бенингну: она отвела ей во дворце Кетлеров покои рядом со своими. Скоро живот Бенингны стал виден всем, а Анна полнела потихоньку, и её беременность никто не замечал.

Когда пришло время разрешения от бремени, Анна запёрлась в покоях Бенингны: старая повитуха была посвящена в тайну. Бенингна избавилась от подушек, а Анна стала крестной матерью родившегося сына. Мальчик был крепкий, большой, толстый.

Анна не находила себе места, по многу раз в день прибегала па половину Бенингны и любовалась сыном. Кормилица, статная крепостная девушка, следила за мальчиком как за собственным сыном, и Анна наблюдала за ним вдвойне.

Перестала сердиться на Анну и мать, когда узнала, что тот конюх, с которым молва соединяла её дочь, женился на её гофмейстерине. Эту историю преподнесла матери сестрица Катерина Ивановна, побывавшая в гостях у Анны и снабдившая мать свежими новостями в своём длинном письме.

Катерина Ивановна тоже была беременна, но удивительно легко относилась к этому. Она зажилась у Анны, которая ухаживала за ней, как за самым родным человеком, и только с неприязнью и подозрением взглядывала на голштинца, постоянно сопровождавшего сестру, — Катерина Ивановна не позволяла этому немцу отлучаться от своей особы ни на минуту. И Анне думалось, что недаром мать, царица Прасковья, так сердится на всех дочерей. А тут ещё получили они весточку — сплетня не сплетня, а молва росла, что и младшая их сестра не обошла себя в женском счастье: тайно от матери и от царского двора обвенчалась с худородным Мамоновым.

Иногда сёстры подтрунивали над собой, втихомолку злорадствуя над матерью, — было от чего той прийти в отчаяние, потерять голову из-за тех поступков, которыми сопровождалась жизнь каждой из сестёр-принцесс, царских дочерей. И они ждали взрыва со страхом и радостью: должна же мать узнать обо всех происшествиях в их жизни, а суровый нрав её не оставлял надежды, что она ограничится молчанием в письмах или просто угрозами расправы. Проклясть — вот и всё, что могла теперь сделать их старая, сварливая и скаредная мать. Они все боялись этого, но судьба распоряжалась ими так, что они не вольны были оглянуться на это предостережение. «Пусть проклинает», — думали все трое втайне и не хотели лишаться радостей жизни, понимая, что матери отпущены теперь только дни и часы, а там уж они станут полными хозяйками своей судьбы. А может, не успеет мать привести свою угрозу в исполнение — худа она стала, почти не встаёт на ноги. Но им не удалось избежать этого проклятия...

И только последние вспышки радости отодвигали эту угрозу. В декабре 1718 года у Катерины Ивановны родилась дочь, и в крещении её назвали Анной (по вере отца звалась она Елизаветой — Екатериной — Христиной, в России же стала Анной Леопольдовной).

Несказанно рада была внучке старая царица Прасковья и всё умоляла старшенькую приехать к ней в Россию. Ждать этого ей пришлось четыре года...

Глава седьмая

Посольство Артемия Волынского возвращалось домой, в Россию. Артемий медленно ехал верхом, покачиваясь при каждом движении лошади, едва не засыпал, а в голове всё время прокручивал последние дни пребывания в Испагани. Он не обращал внимания на ставшую уже привычной мелкую пыль, забивавшую рот и нос, на зуд, нестерпимый от проникающей сквозь одежду этой пыли, на солнце, с самого раннего утра начинавшее палить так, что от его ярких лучей слепило глаза и слёзы застилали их. Словно в мутном мареве расплывались высокомерные вершины гор, зелёные пропасти у края тропы, разноцветными узорами дробились отвесные каменные стены.

Артемию всё хотелось знать, не просчитался ли он где-нибудь, всё ли сделал так, как повелел государь, устроил ли так, как надобно было Петру.

И думалось ему, вроде бы он достойно провёл этот поход за торговым договором, и теперь уже не казались изматывающими долгие прения с первым шахским министром и бесконечные потоки слов по поводу каждого пункта в договоре.

И он опять погружался в атмосферу безграничных споров и разговоров, где на каждом шагу надо было держать ухо востро и опасаться очередной ловушки.

Двадцать одно предложение посланника о торговых связях с Персией постепенно превратились в десять объёмных статей договора, и он был подписан не самим шахом, а его первым министром. Втихомолку радовался Артемий, что в принципе это не было двухсторонним соглашением: как ни изворачивался министр, а подписал он один, и это было равнозначно подписанию капитуляции.

Артемий вспоминал, как хотел возвеличиться перед посланником русского царя первый министр Персии в мелочах, в досадных попытках уязвить самолюбие Волынского. Пригласив его на обед, эхтема девлет велел привезти с собой стул, поскольку не в обычае персов держать дома европейскую мебель.

Зато к обеду он прислал Волынскому лошадей из шахской конюшни. А для самого Волынского лошадь предназначалась с убором — оправленное золотом седло, золотой мундштук весом в тридцать восемь золотников[31], обитые тонким листовым золотом луки, изукрашенный золотой и серебряной вышивкой чепрак. Министр велел передать посланцу, что дарит ему лошадь.

Другие лошади тоже были с убором и определены для свиты Волынского. И в душе Артемия поднялось радостное чувство: раз уж началось с подарков, значит, и переговоры пройдут быстро и в дружеском тоне.

Но он напрасно радовался: когда свита посланника прибыла к дому эхтема девлета, тот не вышел, чтобы встретить Артемия. И в доме ему пришлось ждать довольно долго, пока не появился хозяин.

И у Артемия упало сердце: все эти досадные мелочи этикета не позволяли надеяться на успешное решение его задачи. Однако он подавил все свои чувства и начал с благодарности: именно эхтема девлет добрым словом рекомендовал его шаху и докладывал о дворянах его свиты, хотя Артемий знал, что никаких добрых слов первый министр шаху не высказывал. Да и на аудиенции он то и дело подходил к шаху, что-то шептал ему на ухо, и тот послушно кивал головой. И Артемий уже понимал, что все дела вершит именно он, эхтема девлет, а шах лишь соглашается с решениями своего первого министра.

Эхтема девлет ответил на тонкий комплимент Волынского заверениями в искренней дружбе.

Слуги неслышно внесли золотые мисы со сладостями, поставили их перед первым министром и Волынским. Дворянам из свиты поставили серебряные мисы. Затем последовал и неизменный кальян, кофе, и лишь потом посланнику и его свите предложили настоящий обильный персидский обед. Только после обеда получил Артемий возможность изложить все свои пожелания и жалобы.

Он рассказал о недружелюбном поведении шемахинского хана, о всех обидах, нанесённых ему, посланцу русского царя, приехавшему с любовью и добром. Эхтема девлет качал головой, притворно удивлялся, но Артемий понимал, насколько лицемерны слова первого министра. Он действительно ничего не сделал в отношении шемахинского хана да и на все жалобы Волынского не обратил никакого внимания.

Однако потом беседа уклонилась в сторону. Первый министр расспрашивал Волынского о нравах и обычаях в России, не давая ему возможности перейти к делам.

Так и расстались они, не начав переговоров в этот раз. Единственное, что обещал эхтема девлет, было то, что скоро Волынского снова примет шах и будет обо всём секретно разговаривать...

Аудиенция началась с того, что накануне Артемию были присланы писцы и евнухи — переписать и перечислить подарки, заготовленные посланником от имени русского царя. Подарков было так много, что несли их тридцать человек: меха, золотые вещи, изрядной работы ларцы с драгоценностями. В открытом виде, чтобы шах мог полюбоваться дарами, проносили их двести человек.

Волынский начал было говорить речь, но шах махнул рукой и произнёс:

— Я уже извещён о всех твоих делах через письмо твоё, а ежели что особое имеешь сказать от государя устно или приказ особливый — говори...

Артемий приступил к главной своей задаче — заключению договора о свободном купечестве в Персии. Шах молча выслушал и обратил глаза на первого министра. Тот что-то прошептал на ухо шаху, и тот милостиво кивнул головой.

Сказал Артемий ещё раз, что русский царь желает жить в мире и дружбе.

— И мы желаем иметь с царским величеством истинную дружбу, но до этого был у нас посол царя Кучуков — зело нехороший человек, и я изволил сказать царскому величеству, чтобы прислал доброго и умного человека. Ты, видно, таков, — произнёс шах, — и ты мне понравился. А обо всех делах говори с девлет эхтема, и через него ответ тебе учиню на все твои вопросы.

И Артемий не решился поставить вопрос о резиденте, а это было одним из главных наказов Петра: в Персии должен остаться человек, который мог бы информировать русское правительство обо всех событиях в этой стране.

Только после долгих переговоров и трений с первым министром Волынскому удалось оставить в Испагани Семёна Аврамова. Прекрасно говоривший на персидском языке, знавший турецкий и другие языки Востока, этот крепостной стал дипломатическим человеком. Волынскому удалось сделать это, и он гордился собой, хоть и побаивался, что скажет царь: мол, подлого происхождения человека приспособил к дипломатической службе. Но других знатоков не было, а Аврамов оказался на редкость смышлёным. Волынский знал, что на родовитость царь не смотрел, но внутренне всё-таки трепетал: он принял это решение самостоятельно.

Шах отдарил небогато: он просил передать царю слона, льва, зверей в клетках, а также золотые фляжку и чашку. А самому Волынскому прислал пятьдесят бутылок грузинского вина со своего стола. Дорого дались эти подарки Волынскому: он вручил принёсшему их пятьдесят червонцев да каждому из носильщиков приказал дать по червонцу. Подарки эхтема девлету тоже стоили недёшево, если учесть, что в свёрнутом и упакованном виде их несли к дому первого министра более двадцати человек...

Как бы там ни было, теперь он возвращался домой с капитуляцией эхтема девлета в кармане. Он добился также того, что все русские люди, находившиеся в плену в Персии, должны быть освобождены и присоединены к посольству.

Решил он также дело о строительстве новой пристани на реке Низовой. Долго не соглашался на это эхтема девлет, подозревая русское правительство в постройке на Низовой крепости, а не пристани, но Волынскому и тут удалось победить враждебность и недоверие первого министра.

Словом, почти все проблемы, поставленные Петром, Артемий разрешил. Не сумел добиться только одного — выплаты посольству кормовых денег.

Но злобой и обидой наполнилось его сердце, когда на приёме у шаха эхтема девлет распорядился посадить рядового члена его миссии — Лопухина — на более высокое место, нежели самого посланника. Как, этот его подчинённый, попавший в посольство только благодаря хлопотам и предстательству кого-то из родственников царицы Евдокии, засаженной в монастырь, никчёмный и почти ненужный в посольстве человек, был отмечен шахом и его первым министром как более благородный по рождению, чем он, посланник и доверенное лицо русского государя? Артемий понимал, почему это произошло: дошли до шаха слухи, что Лопухин — родственник царя и, следовательно, принадлежит к более высокому роду, нежели сам посланник. Ничего не изменили и упрёки Волынского, тактично высказанные им эхтема девлету. Даже на последней аудиенции у шаха Лопухину подарили точно такой же наряд, как и самому посланнику. Волынскому достался верхний халат, затканный золотом, а нижний — серебром, а Лопухину надели сверху серебряный халат, а под него золотой.

Артемий был взбешён. И с тех пор преследовал Лопухина выговорами, упрёками и злостью, а в конце концов отправил его в Астрахань через Гилянь со всем зверинцем — слоном, животными в клетках. И тут Лопухин не выполнил своей задачи: по дороге индус, сопровождавший слона, умер, а некормленый и изнурённый слон подох в Астрахани. Только шкуру его и сохранил Лопухин.

Волынский не преминул назвать Лопухина главным виновником несохранности шахского подарка. Но это было уже потом, в Петербурге, — он отыгрался на Лопухине за свои обиды в Персии.

Как позже выяснилось, шахский двор рассчитывал использовать родство Лопухина с царём для давления на Волынского: эхтема девлет, коварный и подозрительный, увидел в этом родственнике царя скрытого наблюдателя, надсмотрщика за двадцативосьмилетним посланником. Для того и вызывал он отдельно для беседы Лопухина и толмача Аврамова. И хоть и говорил Лопухин, что родство его с царём слишком дальнее, чтобы можно было говорить о нём, эхтема девлет не поверил — решил, что скромность и настороженность Лопухина не позволяют ему распространяться. Первый министр высказал Лопухину недовольство Волынским: дескать, слишком молод и не в чине посла, не дороден, не имеет большого живота и густой бороды, да ещё не хочет надевать шахский подарок и целовать землю у ног шаха за его милость.

Эхтема девлет всё это высказывал неспроста: он решил, что Лопухин всё передаст русскому царю. Лопухин доложил обо всём Волынскому, ничего не отвечал на изветы первого персидского министра. И всё-таки посланник затаил на него злобу, хоть и понимал в душе, что несправедлив и обижается на дворянина напрасно. Но сердцу, как говорится, не прикажешь, и при всяком удобном случае Волынский оговаривал Лопухина.

Сидя в седле, он ещё раз продумывал свои хлёсткие характеристики властей Персии, о которых сообщал в Петербург:

«Трудно и тому верить, что шах не над подданными государь, но у своих подданных подданный. И чаю, редко такого дурачка можно сыскать и между простых смертных, не токмо из коронованных. Того ради сам он ни в какие дела вступать не изволит, но во всём положился на своего наместника эхтема девлета. А шах Али-хан всякого скота глупее, однако же у него, шаха, такой фидори (фаворит), что шах у него из рота смотрит и что велит, то делает... И другие не знают, что такое есть дела и как их делать. А к тому же и ленивы так, что о деле часа одного не хотят говорить, и не токмо посторонние, но и свои дела также идут безвестно (без знаний), как попалось на ум, так и делают безо всякого рассуждения. И так своё государство разорит, что, я чаю, и Александр Македонский в бытность свою в Персии не смог так разорить. И чаю, что сия корона к последнему разорению приходит, ежели не обновится иным шахом... Иного моим слабым умом не рассудил, кроме того, что Бог ведёт к падению сию корону...»

Он оказался прав. Династия Сефевидов через шесть лет закончила своё правление полным крахом...

С трепетом думал Волынский о том, как объяснить Петру, почему ему не удалось заключить с Персией договор о помощи в войне против Турции. Этого желалось Петру, хотя у него были и свои виды на Персию. Артемий увидел явную нереальность этого плана. Персия не могла оказать никакой военной помощи в предстоящей войне с Турцией — слишком был очевиден экономический и политический развал этого государства.

Волынский писал Петру: «Развал, к счастию его царскому величеству, спеет, и хотя нам настоящая наша война (со шведами) и возбранялась, однако ж, как я здешние слабости вижу, нам без всякого опасения начать (войну) можно, ибо не токмо целою армией, но и малым корпусом великую часть к России присоединить без труда можно, к чему нынешнее время зело удобно, какого, чаю, не бывало и впредь удобнее не будет».

Он проницательно подметил слабость шаха. Его ханжество, безволие, крайняя религиозность и отрешение от всех государственных дел были наследственной традицией: все шахи до него — Сефи I, умерший тридцати одного года от роду, Аббас II, проживший лишь на два года дольше, Сулейман, чуть больше других царствовавший, — все они были воспитанниками гарема. Это воспитание притупляло ум, строго ограничивало молодую энергию, приучало к пьянству и низким порокам, заставляло чураться всяких новшеств. Но первый министр шахского двора проводил политику в отношении России последовательно и целеустремлённо: он боялся сильного соседа, всячески вредил ему и ставил препоны в дипломатических переговорах.

В Шемахе, куда с трудом добрался караван посланника, Волынский получил два письма от Петра. В одном из них был указ о присяге новому наследнику российского престола — трёхлетнему Петру II, сыну Алексея Петровича.

Присягу в посольстве приняли с великой торжественностью — палили из трёх пушек, отслужили молебен в походной церкви, все чины посольства подписались под присягой.

Всё оставшееся время в Шемахе до переезда в Низовую Волынский старался обезопасить своё пребывание в этом враждебном русским краю. Монахи-иезуиты предупреждали Волынского, что в Шемахе при проезде в узких коридорах высоких глиняных стен можно ожидать нападения — «для осторожности не токмо у драгун, и у лакеев, и у прочих оружие было готово, и у каждого по сорок патронов с пулями, и по нескольку картечи дано было, чтоб хоть и пропасть, только бы не даром».

Трижды пытались персидские конные нападать на караван, но были отбиты. И даже несмотря на такую тревожную обстановку, посланник выехал в Низовую из Шемахи с большой торжественностью.

Трёхдневный переход к Низовой закончился успешно, русские полоняне и полонянки присоединились к посольству, и 25 июня 1718 года оно погрузилось на четыре шкута[32] и пять бус[33]. Почти месяц длилось плавание по Каспийскому морю: бури и штормы не давали судам идти быстро и безостановочно.

Но вот завиднелась Астрахань. Артемий вышел на берег и припал на колени. Он поцеловал землю родины, на которой не был 3 года 5 месяцев и 6 дней...

22 месяца пробыл он в Персии и 20 месяцев потратил на дорогу.

7 августа 1718 года Артемий выехал в Петербург, отослав срочные реляции Петру, что умер слон, барс и некоторые другие шахские подарки. Пётр, однако, не остался без слона: шах подарил ему другого...

Сдав все бумаги и грамоты, договор и все свои записки в Посольский приказ, Артемий полетел к Петру. Тот сразу огорошил его вопросом:

— Почто медлил, зело долго ходил почто?

Артемий собрался было выговорить своё слово, но Пётр махнул рукой:

— Ступай пока, позову. Ассамблея сегодня — будь... — И углубился в бумаги, которые читал.

Артемий вздрогнул от обиды. Но его намётанный глаз сразу увидел изменения, которые произошли в Петре: голова его тряслась уже почти безостановочно, руки дрожали, болезненные и долгие морщины прорезали лицо, всегда такое круглое и свежее, лоб собирался гармошкой, а залысины на большом лбу и громадном черепе оставили лишь редкие клочки волос по сторонам лица...

— Все бумаги из Посольского приказа привези ко мне, — кинул Волынскому вдогонку Пётр.

Дрожа от гнева и обиды, вылетел Артемий из дворца и отправился в Посольский приказ выполнять поручение царя. Ни слова благодарности, знака одобрения, ни дружеского жеста. Артемий весь кипел. Но, сжав зубы, подобрал все материалы своего путешествия и передал Петру через комнатного лакея.

Приютившись на квартире у родственников, Артемий начал было ходатайствовать о выплате ему тех денег, что потратил он лично на нужды посольства. На него посматривали с глубоким недоверием, с некоторым презрением: уже распространился слух, что посланник не угодил Петру...

Жалованья Волынский давно не получал, его жалкое наследство было разорено и не давало даже пропитания. Грустные мысли засели в его голове, и ассамблею он решил пропустить: куда ему, в своих персидских халатах, что ли, выступать перед раззолоченными вельможами?

Однако на квартиру к нему принесли записку от Екатерины Алексеевны. Рукою Макарова, её статс-секретаря, написано было, что жена царя приглашает его протанцевать первый танец с нею. Хочешь не хочешь, а надо было готовиться к балу...

Парадный мундир его поизносился, поистёрся, ботфорты и туфли давно требовали починки, бельё тоже просило внимания и догляда. Внезапно взгляд его упал на затканные золотом и серебром халаты, подаренные шахом, и он решил, что тут-то ему и пригодится этот убор.

Он приказал Луке приготовить ему персидский костюм, загнутые с носка туфли, золотую чалму с павлиньими перьями. «Пусть видят, — со злостью думал Артемий, — что не имею я русского платья, а на мне только шаховы подарки...» Он думал уколоть этим Петра, его вельмож, но оказалось, что персидская одежда сыграла с ним хорошую шутку.

Уже вылезая из наёмного экипажа перед дворцом, заметил он удивлённые взгляды и поклоны ниже обычного ливрейных слуг, а перед парадной лестницей и расступавшуюся толпу разряженных придворных. Костюм его вызвал удивление, зависть и досаду жадных на диковинку и золото приближённых.

Ахнула и сама Екатерина, когда подплыла к нему в богатом роброне, со сверкающими бриллиантами на шее и длинными подвесками в ушах, горевшими в свете тысяч свечей. Грянула музыка, очистился от толпы громадный круг посреди большой залы, и тут из толпы неслышно и просто вынырнул царь в своём затрапезном камзоле, не украшенном орденами и золотыми галунами.

Он молча стоял в кругу своих подчинённых, когда Екатерина подхватила Артемия под руку, и две раззолоченные фигуры открыли бал...

Артемий был статен и молод, чалма делала его удлинённое лицо круглее, страусовые перья развевались в такт музыке, и Екатерина от удивления и восхищения так и впилась глазами в Артемия.

Смотрел на их танец и Пётр.

Смолкла музыка. Екатерина за руку подвела Волынского к группе стоящих у окна царедворцев, где молча наблюдал за танцем Пётр.

Артемий молча же склонился перед царём в церемонном восточном поклоне, приложив руку сначала ко лбу, потом к груди и низко согнувшись. Когда он выпрямился, широкая улыбка встретила его взгляд.

— Изучил Персию, — коротко сказал царь, — хвалю, прочёл все твои писули, пролистал журнал, а за капитуляции — спасибо...

Он подвинулся к Артемию, быстро обнял его, расцеловал в обе щеки и, немного отодвинув немалого ростом, но всё-таки ниже царя, Артемия, ещё подержал его за плечи.

— Хорош молодец, то-то девки засматриваются, — с насмешкой проговорила Екатерина.

— А тут у нас сваха хорошая, — в тон ей сказал и Пётр, — сыщи невесту богатую да красивую. Такого молодца любая с радостью изберёт в суженые...

Артемий стоял весь красный от похвал и гордости, снова было низко склонился перед царём, но тот спросил:

— А чего в таком виде?

— Мундир поистрепался, ваше величество, а это шахов подарок, решил показать, — громко ответил Артемий.

— Молодец, вывернулся, — засмеялся Пётр, — и то уж, по журналу твоему сужу, как ты там изворачивался…

— Только волю твою, государь, исполнял, — серьёзно произнёс Артемий.

— Волю исполнил, государево дело зело изрядно сделал, — сказал Пётр. — Жалую тебя в генерал-адъютанты, у меня их всего шесть, вот и будешь шестым. А уж новый мундирчик придётся самому шить, а не в шаховых подарках щеголять...

За поздним ужином Пётр поднял чарку за миссию Волынского, так изрядно, хоть и медлительно закончившуюся.

А наутро призвала его к себе Екатерина и преподнесла весть, от которой захолонуло его сердце.

Она приняла Артемия в своей приёмной, где толпились разряженные придворные, слетавшиеся на каждодневный выход царицы. Её ещё причёсывали, украшали бриллиантами и сапфирами, но она повернула голову от громадного зеркала и милостиво допустила Артемия к руке. Встав перед женой царя на одно колено, Артемий низко склонился к её руке.

— Как поживаешь, господин посланник? — приветствовала его Екатерина. — Чаю, отбоя нет от родных да знакомых?

— О нет, государыня, одиноко и пусто как вокруг меня, так и в душе моей...

— Что так? — удивилась Екатерина.

— Судите сами, милостивая государыня, — встал с колена Артемий, — матушка моя померла, когда мне ещё и трёх годов не было, отца я лишился в бытность мою в Турции, сестёр у меня никогда не было, а два брата, Иван и Михаил, преставились, едва я отъехал в Персию.

Екатерина с сочувствием и невольным сожалением взглянула на статного красивого молодца. Едва ли кто из ближних к ней повес жаловался на одинокость и пустоту.

— Ивану Бутурлину покажись, — улыбнулась она, — он тебе сказать может кое-что, — произнесла она и жестом руки дала понять, что утренняя аудиенция закончилась.

Волынский откланялся, неспешно попятился к золочёным резным дверям.

В смежной зале его уже поджидал доверенное лицо Екатерины — Иван Бутурлин. Едва Волынский взглянул на него, как Иван незаметно для всех собравшихся кивнул головой на свободный уголок у окна. Недоумевая, Волынский прошёл к окну, уставился на полузакрытые тяжёлыми бархатными портьерами стёкла.

— Ты ещё, кажись, не женатый? — огорошил его вопросом подошедший Иван Бутурлин.

Волынский пожал плечами и удивлённо посмотрел в лицо высокого представительного Бутурлина. С чего он такие вопросы задаёт, сам всё знает, да и все знают, что Артемий не женат.

— Ты Александру Львовну Нарышкину видал когда? — снова спросил Бутурлин.

— Знаю, видел на Москве, кто ж её не знает, — ответил Волынский.

— Когда это было, теперь-то ты проездом на Москве был, не узнаешь, верно... Девица красавица выросла, рослая, статная, а сирота горькая...

Артемий начал догадываться, но всё ещё не мог поверить.

Александра Львовна была двоюродной сестрой Петра. Нет, так высоко залететь и не мечтал Артемий, чтобы посватать сестру самого царя. Он молча и непонимающе глядел на Бутурлина.

— Ты парень ловкий и статный, родом тоже не промах, а Александре Львовне живётся так худо, что готова за любого пойти, чтоб только сбежать из дома дядюшки. Да и сам знаешь, что такое круглое сиротство, а дядя всё не отец, а уж супруга его, Ульяна Андреевна, слышал небось, какова сварлива да зла...

— Да ведь... — заикнулся было Волынский.

— Я сказал, а уж ты сам рассуди, как знаешь, так и поступай, — проговорил Бутурлин и быстро отошёл.

К нему уже подходили другие придворные с вопросами и желанием вступить в разговор с Артемием.

Волынский вернулся домой весь в сомнениях и думах.

Он знал дом Михаила Григорьевича Нарышкина в Москве, помнил и двух сироток — Александру и Марию. Жили они у своего троюродного дяди, притесняемые сварливой Ульяной Андреевной, про которую вся Москва знала, что потоком слов может задушить любого.

О судьбе братьев этих сирот Пётр позаботился сам. Он отправил Александра и Ивана Нарышкиных обучаться морскому делу в Амстердам, и оба брата учились усердно и прилежно. Вернувшись на родину, оба были определены на службу во флот, и старшего — Александра Нарышкина — Пётр взял к себе в генерал-адъютанты. Пётр очень чтил свою мать из рода Нарышкиных и всем родственникам её оказывал большую помощь и поддержку. Однако сёстры — не братья, и Петру ничего не оставалось, как поручить девушек заботам родственников. Обе сестры часто писали Екатерине Алексеевне о своём тяжёлом житье-бытье, круглом сиротстве, и она хотела как-то устроить их судьбу. Молодой, красивый и видный Волынский показался Екатерине достойным женихом для Александры. Она говорила об этом сватовстве с Петром, и царь одобрил её выбор. Но она сама не стала разговаривать по этому поводу с Волынским: мало ли что, может, у него есть зазноба, с которой он хочет связать свою судьбу, а намерение царя расстроит его жизнь...

Поразмыслив, Артемий обратился к Петру с просьбой отпустить его в Москву для своих нужд.

Пётр понял, для чего спешит молодой дипломат, а теперь и генерал-адъютант, в старую столицу, и дал добро.

Артемий взял с собою доверенного человека, того самого Матвея Карцева, с которым он был на аудиенции у персидского шаха, и отправился в путь.

В старом его доме было пусто и необжито, все слуги разбежались, жили по своим нуждам в деревнях, и Артемий скоро навёл порядок, восстановив дом и прислугу.

Сразу же по приезде поехал он в дом Михаила Григорьевича Нарышкина с визитом. Обе сестры, Ульяна Андреевна, сам троюродный дядя Александры и Марии, Михаил Григорьевич, приняли Волынского тепло и приветливо. За столом, неизменным спутником гостеприимного московского дома, Артемий много рассказывал о Персии, о нравах и обычаях этой страны и сразу же завоевал радушие и уважение.

Рассмотрел он и свою будущую невесту — Александра Львовна была невысокой, полненькой и круглолицей, носила длинную пепельную косу, одевалась по последней моде, и руки её, маленькие, изящные, остались в памяти Волынского.

Со вздохом вспомнил Артемий о принцессе Анне, плывущей по глубокому снегу, но воспоминание промелькнуло и пропало. «Не судьба», — подумал он. Но женитьба на сестре царя льстила его самолюбию, наружность невесты, скромная и приветливая, пришлась ему по душе, и уже в следующий свой визит он попросил Ульяну Андреевну принять его наедине, ибо он имеет ей сказать кое-что, до неё относящееся.

Они запёрлись в маленькой красной гостиной с низким потолком, с иконами, заставившими весь передний угол, и Артемий робко просил Ульяну Андреевну не только быть матерью, заменявшей Александре родную матушку, но и ему стать родственницей.

Ульяна Андреевна дико взглянула на него — очень уж не хотелось ей отпускать от себя сирот и лишаться доходов из казны, отпускаемых на содержание сестёр, — но сдержалась и только промолвила:

— Как сама Александра на это посмотрит, а я... что ж я, моё дело — сторона...

Так и не получив ответа, Волынский уехал и долгое время провёл в волнении и думах. Что как откажут, что как не понравился он Александре Львовне?

Александра Львовна действительно не сразу согласилась на предложение Волынского. Ульяна Андреевна преподнесла ей это предложение так, чтобы усмотреть на лице сироты, хоть и двоюродной сестры царя, радость и стремление избавиться от её опеки. Но тихая Александра понимала, что может затаить её названная мать против неё.

— Братушек моих нету в Москве, — сказала она в ответ на сообщённое ей известие, — как же я без их совета?

И скрыла радость в своём сердце — Артемий понравился ей с первого взгляда, а молодой блеск в его глазах и восторженная надежда увидеться с ней обещали хорошую семейную жизнь. Но перед Ульяной надо было держаться скромно и не сразу давать согласие, а как бы с неохотой. Тётка обиделась на желание посоветоваться с братьями:

— Что ж я насильно, что ли, выдавать тебя замуж буду? Не хочешь, враз и откажи, говори, что не имеешь склонности к нему...

— Что вы, тётушка Ульяна, — печально заметила Александра, — да я вся в вашей воле, как скажете вы, дорогая моя названная матушка, так и будет...

— А вот я и скажу ему, жениху твоему, что склонность ты к нему имеешь, да только без повеления царского выйти не можешь. Даже и словом обязаться не моги, а уж если их величества соизволят дать разрешение на этот брак, то вся ты в их воле...

— Тётушка, родная, как же вы умны, какие слова находите, — польстила ей девушка.

И Ульяна Андреевна решила, что её слова и есть воля её подопечной. Она передала всё Волынскому, и Артемий немедленно написал Екатерине о таком ответе своей невесты, прося посодействовать удачному окончанию сватовства.

Екатерина не замедлила с ответом:

«Господин полковник! Письмо твоё чрез посланного вашего Карцева исправно до нас дошло, по которому о намеренном вашем деле я известна и его царскому величеству о том доносила, и ежели со стороны невестиной склонность к тому есть, то мы оное приемлем за благо и даём позволение, дабы вам с нею при Божьей помощи положить на слове, и о том я к ней писала, что ежели она имеет к тому своё намерение, дабы оное объявила и дала вам слово, и что между вами учинится, о том к нам пишите, и хотя несколько дней лишних на Москве и промешкаетесь, о том не сомневайся. В прочем пребываю Екатерина».

Но Александра испугалась письма Екатерины, чтобы не подать повода Ульяне Андреевне обидеть её. Испугалась и Ульяна Андреевна — решила, что царь сошлёт её в монастырь за такое сватовство. Оттого и заставила невесту написать Екатерине, что никакой склонности к этому браку не имеет и что великое бесчестье ей, ежели сама она свою волю объявит, а пусть то учинят их величества, а она всегда готова повиноваться.

Артемий понял происки Ульяны Андреевны и в душе бранил её самыми постыдными словами, но и сам опасался, как бы не подняла она всю фамилию Нарышкиных со злобой на него. Тут вмешались ещё и московские « молвотворы » — всякого рода сплетники, передававшие Волынскому шепотком, будто и сам Михаил Григорьевич против этого брака. «Чёрт с ним, с этим сватовством, возьму назад своё слово да и покончу на этом дело», — уже было решил он, но узнал о новом письме Екатерины к невесте:

«Александра Львовна! Письмо ваше из Москвы, писанное от октября от 5 дня, мы получили, в котором пишете, что якобы приношение нам было неправое, понеже склонности вашей к браку не было, и о том сокрушаетесь. И тому мы зело удивляемся, что вы напрасно, не рассудя, сокрушаетесь, понеже мы писали к вам не повелительно, но токмо единым советом, что ежели склонность ваша к тому есть, то положить только на слове, а ежели нет склонности, то как хотите, ибо есть присловица, что у всякой невесты сто женихов и у всякого жениха сто невест. И хотя мы за благо рассудили о сём женихе, что оный добр, однако ж отдаём о том на ваше рассуждение, а кто вам инаково толкует, таких не надобно слушать, ибо сами вы уже совершенный разум имеете. В прочем и пребываем к милости склонная царица Екатерина».

Александра прекрасно поняла это письмо. Усердствовали в шепотках Ульяне Андреевне и самой Александре девицы и дамы, которые сами интересовались Волынским. Досадовали, что ускользает от них такой завидный жених, и дали волю злым своим язычкам...

Усердствовали в сплетнях и многие мужчины, особенно канцлер граф Гаврила Иванович Головкин.

Он так надеялся стать тестем молодого и перспективного генерал-адъютанта... Чуть было не восстановил он против Волынского Михаила Григорьевича Нарышкина, комнатного стольника при царевне Наталье Алексеевне, родной сестре Петра.

Но Волынский не уехал из Москвы, пока не дождался заветного вызова сестёр Нарышкиных в Петербург, — царица Екатерина благоволила к нему, помогала разматывать клубок сплетен и склок, и больше всего предстательствовал перед их величествами кабинет-секретарь Екатерины Алексей Васильевич Макаров. Он давно знал Волынского как человека, преданного царю и его делу, благородного и искреннего.

И осенью Екатерина вызвала сестёр в Петербург. Здесь и состоялся сговор. Пётр и Екатерина, видные и знатные приближённые, и в том числе Вилим Моне, присутствовали на этом праздничном вечере. Артемий Волынский и Александра Нарышкина были объявлены женихом и невестой...

Сразу вслед за сговором последовало назначение Артемия губернатором во вновь образованную Астраханскую губернию.

Завистливо глядели знатные сановники на быстрое возвышение молодого генерала. Но сделать против него ничего не могли: царь приглашал на все пиры и праздники Нарышкину с Волынским, и интриганам пришлось до времени припрятать своё оружие — сплетни и склоки.

Свадьбу назначили на весну 1722 года. А до этого Пётр уехал на Олонецкие марциальные воды лечиться и взял с собою молодого губернатора: надо было обсудить административное устройство новой губернии, начать строительство каспийского флота, и Волынский по целым часам не выходил из кабинета Петра. Толковый, молодой, энергичный, полностью преданный идеям царя, Волынский вскоре завоевал его особую любовь и привязанность...

Вернувшись вместе с Петром с марциальных вод, Артемий принялся за хлопоты — он желал иметь подробную инструкцию по управлению вверенным ему краем. Но чиновничья машина России скрипела, а её винтики всегда старались сохранить в силе старую поговорку: дело не волк, в лес не убежит. Артемий метался от приказа к приказу, но его все только успокаивали, обнадёживали, а время шло.

И только в июле 1720 года удалось ему получить подробную инструкцию по управлению Астраханской губернией. Но многие бумаги ещё задерживали его, и лишь в декабре выехал Волынский на новое место службы — из Петербурга через Москву. Он постоянно посещал свою невесту, дарил ей скромные, по его состоянию, подарки, много разговаривал и не обещал роскошную и праздную жизнь. Он нашёл в ней женщину разумную и скромную, одарённую умом и знаниями домашней жизни, и думал уже, что его семейная жизнь сложится счастливо.

Однако «молвотворы» не скучали, сплетни разносились с неимоверной быстротой, а завистников, желавших расстроить брак Волынского с двоюродной сестрой царя, было слишком много. В Москве Волынский тяжело заболел, дважды пускал себе кровь и, едва оправившись от болезни, устремился в Астрахань.

Сплетни оказались ядовитыми, и Артемий писал об этом Вилиму Монсу, с которым он близко сошёлся в Петербурге:

«Я здесь был в великой печали от приключившейся моей болезни. К тому же в том мне было не без труда: когда Александр и Иван Львовичи в Петербург прибыли, долгое время от них писем не имел. Также и от моей невесты. А между тем здесь некоторые разглашали, будто Александр Львович просил их величества, чтоб мне в свойстве у них не быть. Также тешилась Иванова, жена Измайлова, будто невеста моя в великом была гневе от царицы-государыни и некогда была брошена в церкви Троицкой, откуда до пристани брела одна, да уже умилосердился муж её над нею Иван Измайлов и довёл её. Однако же и в баржу будто бы государыня-царица пустить не изволила. И что также и прочие немилости терпела. И так принуждена с принуждения царицы-государыни объявить своё намерение и учинить по её воле, хотя бы ей, бедной, было и противно, в чём будто бы она сама приносила жалобы Измайлову со слезами. Также, дескать, зело на неё смотреть было жалко, когда сговор был, где будто она обмирала. Но на то не токмо иной кто, а вы сами, государь мой, свидетели были, обмирала она или нет. А что будто жаловалась она Измайлову, в том я сам могу о ней засвидетельствовать, что она, чаю, сроду своего ничего с ним не говаривала. Также несколько подобно тому и Ульяна Андреевна жаловалась-тешилась, нарекая, что она, конечно, неволею от государыни-царицы принуждена...»

Все эти сплетни до того извели Волынского, что он выехал к месту своей новой службы только в феврале 1721 года. Но уже в январе следующего года Пётр вызвал его в Москву к празднику Христова Воскресения для переговоров о нужных делах.

И апрель 1722 года Артемий провёл очень весело: пировал на свадьбе графа Михаила Гавриловича Головкина, женившегося на двоюродной сестре Анны — Екатерине Ромодановской, а потом на свадьбе Никиты Трубецкого с Настасьей Головкиной. На обеих этих свадьбах герцогиня Курляндская отсутствовала. Волынский знал, что на свадьбу двоюродной сестры она была приглашена, но не приехала.

18 апреля 1722 года Артемий обвенчался с Александрой Львовной Нарышкиной. Екатерина Алексеевна присутствовала на этой пышной свадьбе, но Петру в этот день было не до пиров: ему пустили кровь...

Несмотря на это, вскоре после свадьбы он принял Артемия, ещё раз обсудил с ним положение в Персии, выспрашивал досконально всё о Каспийском море, о военных планах Персии, словно проверял Артемия на память. И Волынский с точностью рассказывал Петру всё, что пригодилось бы тому для похода в Персию, — он уже понял, что его край — Астрахань — будет стоять на самом стыке двух стран, и российская сторона предпримет военный поход. Он не испугался — прошёл войну с Петром и в Лесной, и под Полтавой — и только старался ещё больше расширить представление царя о Персии, оторвать куски от которой и ему хотелось...

Получив все секретные инструкции от самого Петра, Артемий с молодой женой отправился в Астрахань.

Глава восьмая

Анна не приехала на свадьбу своей двоюродной сестры — Екатерины Ромодановской. Она опять была беременна и не знала, как скрыть своё состояние от матери и всех придворных. Покажись она на свадьбе, и все узнали бы, что печальная вдовушка весело проводит время и даже не стесняется заводить внебрачных детей. Однако всё обошлось. Поздравив сестру с законным браком, она известила её, что больна и потому, к великому сожалению, прибыть не сможет.

Роды приближались. Анна всё больше куталась в широкие меховые шубы, благо время было зимнее, и никому не показывалась в своём положении. И опять всё прошло благополучно. Анна разрешилась девочкой, у четы Биронов прибавилось детей, а Анна с умилением и восторгом глядела на красный комочек с карими глазками и чёрными грубыми волосами на маленькой головке.

Но вокруг Риги, Ревеля и Дерпта кружил Пётр, и она выезжала на встречи с батюшкой-дядюшкой, едва оправившись от своего состояния, застудилась и в самом деле занемогла.

А Пётр кружил вокруг прибалтийских провинций, не в силах сдержать нетерпение. Двадцать один год продолжалась война со Швецией, и теперь была хорошая возможность заключить выгодный мир и покончить с тревогами на северо-западе. Но мир всё никак не давался...

Только весной 1718 года состоялся мирный конгресс на Аландских островах. Своих представителей на нём царь предупредил, что сложные процедуры встречи следует упростить до предела, никаких церемоний и этикета. Брюс и Остерман, уполномоченные Петром для переговоров, получили от него подробнейшую инструкцию по статьям будущего мирного договора, но он и сам, как обычно, кружил и кружил вокруг Ништадта, следя за переговорами и наставляя уполномоченных...

Ловкий и пронырливый Остерман завязал дружеские отношения с главой шведов на этих переговорах Герцем, и ему удалось в приватных, частных беседах уточнить и составить список всех условий, на которые соглашалась Швеция. Стоило это немалых денег: Герцу определял Пётр большую дачу — взятку, пусть и до ста тысяч рублей — он не скупился на государственные нужды.

Казалось бы, всё шло к благополучному концу. Анна виделась с Петром, и он объяснял ей, как ведутся переговоры, рассказывал о сложном и запутанном клубке противоречий. Теперь уже и Карл соглашался — за Россией должны остаться Ингрия, Лифляндия и Эстляндия, а также и другие земли. Однако завоёванную территорию Финляндии приходилось возвращать шведам.

Всё лето восемнадцатого года трудились уполномоченные, и казалось, долгожданный мир будет скоро. Ещё в сентябре Пётр говорил Анне, заехав по пути в Курляндию, что трудятся они неусыпно и есть у них надежда. Он горел нетерпением, у него уже были другие планы.

Анна выслушивала батюшку-дядюшку, сидя в широком старом халате на бархатном кресле и с восторгом вглядываясь в лицо Петра. Оно заметно подёргивалось, конвульсии сотрясали голову, но слова были чётки и быстры, как раньше.

Пётр уехал в Ревель, стремясь быть поближе к переговорам, и тут пришла непредвиденная и печальная весть: Карл XII, извечный враг России, но уже склонный к миру и трезво оценивавший свои неудачи и провалы, погиб в схватке в Норвегии.

Казалось бы, можно было радоваться, что этот столь упрямый и своенравный король, разоривший свою страну в долгой изматывающей войне, ушёл с исторической сцены. Однако наследники Карла не имели его опыта, не знали доблести русских войск, и переговоры были прерваны самым неожиданным и обидным для России образом. На шведский престол вступила сестра Карла — Ульрика Элеонора, наторевшая в интригах и сталкивании лбами своих противников. Она и её окружение решили вести сложную дипломатическую игру, привлечь на свою сторону союзников, опасавшихся влияния России на Балтийском море, в первую очередь Англию, получить от них помощь флотом и деньгами и, изолировав Россию, загнать её в прежние пределы.

Герц отправился в Стокгольм за инструкциями нового правительства, но не доехал до столицы Швеции, а был схвачен по дороге и водворён в тюрьму. Королева обвинила его в измене, и в марте девятнадцатого года Герцу отрубили голову.

Новый уполномоченный не спешил на переговоры, и Пётр понял, что шведское правительство взяло курс на проволочки, оттягивание времени, чтобы собрать коалицию против России. Даже открытие конгресса не принесло Петру утешения: Ульрика Элеонора отказалась от тех территориальных уступок, на которые соглашался Карл, и приказала своим послам выдвинуть совершенно неприемлемые для России требования — вернуть не только Финляндию, но и Лифляндию и Эстляндию.

Царь рвал и метал — казалось бы, успешный мир был уже так близок, но нелепая смерть Карла всё вернула на прежние позиции. В последнее время Пётр прекратил военные действия, но, увидев коварное и умышленное затягивание переговоров, распорядился вновь открыть. Остермана он отправил предупредить королеву, что если Швеция продолжит свою политику, Россия будет вынуждена подкрепить свои усилия военными действиями.

Анна с интересом и нетерпением следила за ходом всех этих интриг, постигала сложное и противоречивое раскладывание сил на мировой арене — она была почти что в центре событий, недалеко от Аландских островов, и получала сведения из самых разных рук. Она боготворила своего батюшку-дядюшку, восхищалась его энергией и способностью к борьбе и со страхом думала о том, что придёт время и кто-то сменит его. Что станет с Россией, способна ли она будет продолжить свой путь, или вернутся былые годы, о которых втайне мечтала её матушка? Она не смела поверять свои мысли никому, но с огорчением видела, что достойного преемника пока нет и вряд ли он будет...

Пётр отправил к шведским берегам свой флот с войсками. Он сам руководил операцией по высадке десанта у неприятельских берегов. На шведской территории были разорены многие мастерские, разрушены рудники, сожжено немало населённых пунктов, а трофеи невозможно было даже подсчитать. Шведская армия не в силах была противостоять смелому и неожиданному вторжению Петра, в пригородах Стокгольма появились летучие казачьи разъезды, и Ульрику Элеонору охватила паника.

Она отправила послов к Петру с просьбой прекратить военные действия и снова начать мирные переговоры. Пётр великодушно согласился, но шведы опять устроили проволочку, затягивали проведение конгресса, как только могли. Ульрика Элеонора рассчитывала, что ей удастся с помощью Англии призвать Петра к возвращению земель, тянула время. Но Пётр уже понял суть политики королевы и наказал своим уполномоченным пробыть на конгрессе ещё одну неделю, а затем вернуться в Петербург.

Однако Ульрика Элеонора добилась своего: она заключила сепаратный мирный договор с Англией, и в воды Балтийского моря вошла английская военная экспедиция. Ульрике Элеоноре хотелось, чтобы эти войска вероломно напали на русский флот, уничтожили его и сделали Петра более сговорчивым.

Анна знала о словах Петра по этому случаю: «Мы ни на какие угрозы не посмотрим и неполезного миру не учиним, чтоб ни было, будем продолжать войну...»

Русский флот нашёл надёжную защиту в береговых гаванях под прикрытием сильной артиллерии, и экспедиции англичан пришлось уйти ни с чем.

Весной следующего года русские десанты вновь высадились на шведском побережье. Они разоряли прибрежные области, захватывали богатые трофеи, не встречая никакого сопротивления. Эскадра англичан снова вошла в Балтийское море, но никакого прока от неё не было. Пётр завладел четырьмя шведскими кораблями при Гренгаме. Анна знала, что два из них были захвачены на полном ходу абордажем при значительно превосходящих силах шведов. И она радовалась, понимая, что русская армия стала непобедимой.

Англичанам же удалось на острове Наргене сжечь лишь избу и баню русских. Анна прочитала в «Ведомостях» ироническую заметку об этой «победе» англичан и слышала о словах Меншикова, которые он написал Петру: «В сожжении избы и бани не извольте печалиться, но уступите добычу сию им, а именно: баню — шведскому, а избу — английскому флоту...»

И снова кружил Пётр вокруг Аландских островов, где опять по просьбе шведской королевы начались переговоры о мире. Он ездил в Ревель, Ригу, Гельсингфорс, Рогервик. Анна следила за всеми его передвижениями, иногда ей удавалось и принять Петра в своей резиденции — старинном замке Митавы.

Пётр говорил своей племяннице, герцогине Курляндской:

— Я предлагал брату своему Карлу два раза мир со своей стороны — сперва по нужде, а потом из великодушия. Но он в оба раза отказался. Ныне пусть же шведы заключат со мной мир по принуждению, для них постыдный...

И если два года назад русские соглашались на временное владение Лифляндией, то теперь времена изменились, и Брюс и Остерман высказывались лишь за вечное владение ею.

Опять началась тактика проволочек, виляний, попытки избежать поспешного заключения договора, выторговывание уступок. Но Пётр продолжил свои операции на шведской земле, и министры королевы стали уступчивее.

С апреля до августа не знал Пётр ни минуты покоя, он то и дело сообщал своим уполномоченным условия договора, требовал скорейшего заключения мирного трактата. И только 30 августа договор наконец был подписан. Двадцать один год продолжалась эта война и закончилась так, что сам Пётр признавался:

— Никогда ранее Россия такого полезного мира не получала. Правда, долго ждали, но дождались...

По Ништадтскому миру к России отходили Эстляндия, Лифляндия, Ингерманландия, города Выборг и Кексгольм. Всё ближе подходили границы России к Курляндскому герцогству, и теперь Анна знала, что русское оружие будет диктовать свою волю остзейским баронам, не очень-то любившим свою русскую герцогиню.

Она отправилась в Петербург на празднование заключения мира.

Пётр снарядил бригантину для входа в Петербург с победной вестью. Каждую минуту с судна раздавались пушечные залпы, и Анне стоило большого труда не оглохнуть от этого грома.

Она стояла рядом с Петром на палубе бригантины, и Пётр обнимал её за упругие плечи, иногда целовал в смуглую щёку — он готов был целовать и обнимать каждого, кто оказывался рядом с ним. Анна понимала своего батюшку-дядюшку: двадцать один год ждал он этой славной победы, дождался, и радость его была безмерна. Он даже помолодел — спина его распрямилась, глаза горели неистовым огнём, волосы развевались по ветру, а конвульсивные дёрганья лица почти совсем исчезли. Только изредка словно судорога пробегала по его щекам, и они искажались, но радость разглаживала их, и они снова становились такими же свежими, как в далёкие молодые годы.

Анна с восторгом взглядывала на Петра — упоение победой сделало его порывистым и величавым, голова его покачивалась в такт залпам, и он тихонько шептал:

— Господи, слава тебе, сделал ты подарок несчастной моей Родине...

Пётр стоял на палубе, когда бригантина вошла в гавань Петербурга, и кричал между залпами пушек:

— Виктория! Виктория! Победа полная! Шведы покорены!

Он кричал и кричал, а собравшийся на берегах народ, уже прослышавший об успешном заключении мира, приветствовал царя восторженными возгласами и оглушительными рукоплесканиями. Ещё никогда не видела такого приёма Анна и так гордилась соседством с покорителем Швеции, что щёки её горели ярким румянцем, а глаза блестели от ветра и слезились от радости.

А с какой жадностью слушала она слова Петра вечерами в просторной каюте бригантины.

— Государь — первый работник среди всех своих работников, — наставлял он племянницу. — Трижды окончили мы школу. Ребёнок в семь лет изучает науки, а мы трижды семь лет учились у шведов. И мы познали всю их науку и стали бить своих учителей. Ах, как жаль, что ты девкой родилась, взял бы я тебя в навигацкую школу, отправил бы за границу, чтобы переняла всю науку европейскую...

Анна только смущённо улыбалась — хватит и того, что она знала грамоту, говорила на нескольких языках, исподволь постигала азы управления страной: Бестужев, несмотря на потерю кредита у неё, знакомил её со всеми делами. Чаще всего ей было лень заниматься интригами и хитросплетениями при дворе, потом погрузилась она в сладкий мир любви и рождения детей, которых надо было тщательно скрывать, так что ей стало не до науки управления. Но, общаясь с Петром, она впитывала его слова так, что они западали ей в душу, восхищалась его неутомимой энергией и заботой о громадной России, думами ещё больше расширить её пределы и выйти не только в Балтийское холодное море, но и на южные рубежи у тёплых морей.

Она тоже жалела, что не родилась мужчиной, но она освоила множество занятий, которые были под силу лишь мужчине: и стреляла метко, и скакала на коне так, что многим мужчинам и не снилось, и на бильярде порой побеждала самого Петра.

Почти целый месяц пробыла Анна в Петербурге. И весь этот месяц она кружилась в водовороте танцев, балов, маскарадов, любовалась фейерверками и живыми картинами, жмурилась от слишком яркой иллюминации. Таким радостным, щедрым на выдумки она ещё не видела Петра. Он зажигал своим весельем весь двор, выбивал на барабане такую дробь, что позавидовал бы любой голландский матрос, костюм которого непременно надевал на все маскарады, песни так и лились из его рта, а танцы на столах, среди снеди и бутылок с токайским, поражали воображение всех иностранных послов, находившихся при дворе. Царь был так счастлив, что, казалось, вернулись его молодость и здоровье, он осушал кубки один другого злее и не чувствовал себя пьяным, они только подхлёстывали его неудержимую радость.

Анна забыла обо всём — и о том, что в Митаве её ждёт Бирон, а в Измайлове лежит на одре старая больная мать — царица Прасковья. Захваченная общим весельем, она словно летала на крыльях — и ничего, что платья её были не очень модны, не хватало пудры на причёску, что бриллианты её выглядели более чем скромно.

Она чаще всего появлялась в свите Екатерины, ради праздников старавшейся отличиться и щедростью даров приближённым, и блеском своих нарядов, и умением зажечь сердце красотой плавных танцев и напевных песен. Никогда ещё не веселилась так Айна, и долго потом вспоминала она о ликовании по случаю заключения мира...

Присутствовала она и на торжественной обедне в Троицком соборе, где состоялась церемония поднесения Петру титула Великого, отца Отечества и императора Всероссийского.

Золотая внутренность собора горела от блеска тысяч свечей, когда архимандрит Феофан Прокопович служил благодарственный молебен в честь подписания мира. Ангельскими голосами пели мальчики на клиросе, возвещали многие лета Петру басы хора. А после благодарственного молебна Феофан Прокопович произнёс проповедь, от которой у Анны осталось неизгладимое воспоминание.

Зачитан мирный договор со Швецией, рассказано обо всех приобретениях Петра, а Феофан Прокопович густым глубоким голосом говорил и говорил о том, сколько пользы принёс своему Отечеству государь, какие знаменитые и достойные дела вписал он в историю российского народа.

А потом вышел к амвону старейшина сенаторов канцлер Головкин и от имени всех девяти сенаторов, единодушно подписавших всеподданнейшую просьбу к Петру, просил его принять имя императора и отца Отечества.

Речь канцлера была длинной и затейливой:

— Токмо единые вашими неусыпными трудами и руковождением, мы, ваши верные подданные, из тьмы неведения на театр славы всего света и тако пришли из небытия в бытие произведены и в общество политичных народов присовокуплены...

Слушая ораторов, проповедь Феофана и речь Головкина, Пётр заметно прослезился, но не стал вытирать глаз, а бодро отвечал говорившим:

— Радость сия нас не обошла. Мир долговременный заключён, но, надеясь на мир, не надлежит ослабевать в воинском деле, дабы с нами не сталось, как с монархиею греческою. И потому всем надлежит трудиться о пользе и прибытке общем, который Бог даёт нам, пред очи кладёт как внутрь, так и вне, от чего облегчён будет народ...

Загремели залпы тысяч пушек. Стреляли из Адмиралтейства, Петропавловской крепости и со всех 125 галер, пришвартованных к гаваням города. Петербург был так иллюминован, что, казалось, всё объято пламенем, а земля и небо содрогаются от грома пушечных залпов и готовы вот-вот разрушиться...

Но праздник прошёл, и Петербург охватило невиданное бедствие: холодная вода Невы затопила город, волны Балтийского моря пошли в атаку на северную столицу. Небывалое бедствие, угрожающее по своему размаху смыть всю столицу, обратить её в страшное болото.

Анна едва успела уехать. Её карета двигалась по улицам Петербурга, уже превратившимся в каналы, лошади храпели от напора воды и скакали по брюхо в мутной серой жиже.

На последней заставе воды стало меньше, а немного погодя кареты и возки Анны выбрались на сухой путь.

Оглянувшись в последний раз на город, Анна увидела страшную картину наводнения. Огромные деревья, вырванные с корнем, плавали в чёрных водоворотах, ныряли и снова показывались на поверхности целые крыши, снесённые ураганом, тонули маленькие лодчонки, уносимые словно кипящей водой, крутились в волнах разные предметы обитания, коряги, старые плетни, куски заборов, выбитые волной рамы с осколками стёкол в них, выли собаки, задыхались в рёве воды животные — коровы, лошади, овцы. Там и сям выныривали тела многочисленных утопленников: Нева требовала себе жертв...

Анна без оглядки уносилась в Митаву. Долго ещё будет вновь отстраиваться столица, долго ещё будут хоронить утопленников, вылавливать огромные брёвна, чинить повреждённые суда и пристани...

Словно бы мстило Балтийское море столице России за выход к его берегам — громадные волны несло из моря в реку, вода пошла вспять. И снова встал Пётр на защиту своей любимой столицы, своего Парадиза, на маленьком боте носился он среди волн, рискуя то и дело самой жизнью. По его распоряжению солдаты укрепляли берега мешками с землёй, заваливали камнями самые опасные места, но река будто смеялась над усилиями тысяч людей — гигантские волны смывали насыпи, разбиваясь лишь о каменные стены дворцов и напрочь унося глинобитные хижины и лачуги простого народа.

Но утих ветер, успокоились волны, и снова вошла Нева в свои берега, а обездоленным, лишённым крова людям Пётр открыл свою казну, помогая вновь обосновываться на берегах коварной, свирепой реки.

И едва установился санный путь и снежное покрывало скрыло все изъяны и грязь города, как поскакал Пётр в старую столицу — надо было ему и там устроить торжество по случаю дорогой победы. И плыли по улицам Москвы невиданные корабли — лошади тащили сани с макетами судов. Распущенные паруса ловили ветры, а на палубах сидели в маскарадных костюмах сенаторы, высшие офицеры, иностранные послы, придворные дамы. Грандиозный маскарад превратил Москву в театральную сцену — все улицы стали словно бы каналами, по которым плыли и плыли морские суда. Невиданный спектакль устроил для своих подданных царь — так завершил он своё завоевание Балтийского моря...

Ничего этого не видела старая царица Прасковья, доживавшая свои последние годы безвыездно в старом Измайлове. Она в свои пятьдесят восемь лет обрюзгла, опустилась, сделалась зла и раздражительна, питалась только слухами и уже не участвовала в придворных праздниках. Она по совету и примеру Петра и сестры своей, Настасьи Ромодановской, всё время лечилась. Ездила на Кончезарские воды, в Олонец, на марциальные воды, но её одолевали недуги — мокротная и каменная болезни, подагра и сильный кашель. Ноги уже давно отказались служить ей, и её, толстую, расплывшуюся, постоянно носили двое дюжих лакеев на бархатной скамейке со спинкой. Но и в болезнях не забывала она блюсти честь и достоинство своей царской семьи, неизменно справлялась о том, как ведут себя её дочери, и воздавала им должное в своих письмах то угрозами, то попрёками, то нежными излияниями. Особенно тревожилась она за свет Катюшку. У той жизнь сделалась вовсе несносной, но весёлый характер помогал ей не тужить.

После рождения Аннушки, голубоглазой белокурой девочки, Катерина так страдала от всяческих недугов, что мать постоянно советовала ей лечиться. Судороги и росший отчего-то живот, хотя беременностью и не пахло, заставляли царицу наставлять любимую дочку: «А что пишешь себе про своё брюхо, и я, по письму вашему не чаю, что ты брюхата. Живут этакие случаи, что не познаётся. И я при отъезде так была, год чаяла брюхата, да так изошло. И ежели не брюхата, и тебе, конечно, надобно быть на Олонце, у марциальных вод для этакой болезни. И от таких болезней и повреждений женских немощей вода зело пользует и вылечивает. Сестра княгиня Настасья у вод вылечилась от таких болезней. И не пухнет, и бок не болит, и немощи установились помесячно, порядком...»

Свет Катюшка, однако, не слушалась матери и к водам не ехала, предпочитая пользоваться советами докторов. И царица зело сердилась на неё, до того даже, что ругала её ругательски и призывала пред свои светлые очи, чтобы вздуть как следует.

Но Катюшка всё не ехала ни к водам, ни к матери, развлекалась как могла и умела. В дела мужа, герцога Мекленбургского, она не вникала, разве что просила государя помочь ему. Но герцогу не мог помочь даже Пётр. Склочный, неуживчивый характер герцога превращал каждого, кто с ним проводил время, в извечного врага. И в каждом из своих придворных видел герцог заговорщика, казнил без всяких причин, драл со своих подданных тяжкие подати и везде искал крамолу. Он не мог ни с кем ужиться, не слушал и советов, которые давали ему окружающие и даже Пётр. Уж на что жёсткий и властный был характер у Петра, но и он советовал герцогу быть помягче в поступках и словах. Австрийский император, вассалом которого был Мекленбург, злился и негодовал на своенравного неуживчивого подданного, все соседи и союзники возмущались его коварными происками. Катерина, как могла, уговаривала мужа, но всё было бесполезно.

Пётр отвечал племяннице на её слёзные просьбы о помощи: «Пишешь ещё о прежних вам и ныне продолжающихся обидах, чтоб вам вспомочь, в чём воистинно и мы часть досады терпим, но пока что обождать надо, быть возможно уступчивее и склоннее, и надобно убеждать супруга, чтоб он не так делал всё, чего хочет, но смотря по времени и случаю и по нынешним конъюнктурам».

Не унимался герцог, не слушал советов ни жены, ни царя. И дождался того, что император австрийский прислал в Мекленбург войско, экзекуцию.

Забила тревогу Катерина, но Пётр резонно ответил ей: «Сердечно об этом соболезную, но не знаю, чем помочь? Ибо ежели слушался бы муж ваш моего совета, ничего б сего не было. А ныне допустил до такой крайности, что уж делать стало нечего. Однако ж прошу не печалиться, по времени Бог исправит, и мы будем делать сколько возможно...»

Не посылать же в самом деле войска в Мекленбург, чтобы сражаться за интересы неуживчивого родственника, да ещё и с австрийским императором, силы у которого были пока что значительно больше, чем у Петра. Да и только что кончилась война с Швецией, Россия могла свободно передохнуть, а тут склочный герцог...

В конце концов австрийский император лишил Карла-Леопольда короны. В изгнании, в интригах и сплетнях, в тюрьме провёл он остаток жизни. А Катерине ничего не оставалось, как вернуться в Россию, под крыло матери. Но произошло это не сразу, и старая царица всё грозила дочери гневом Божьим, ежели та не приедет провести последние годы жизни у постели больной матери.

Анна понимала, как несладко опять поступить под опеку матушки, у которой к тому же испортился характер из-за её многочисленных болезней. Но она опасалась высказывать сочувствие Катерине и вместе с тем ясно представляла себе обстановку, в которую-таки вернулась Катерина вместе с маленькой дочерью. Аннушке шёл уже пятый год.

Анна представляла, как разместилась Катерина в матушкиных покоях. Хоромы её были прямо возле матушкиных, и она шагу не могла ступить, чтобы Царица Прасковья не следила за дочерью. В больших флигелях измайловского поместья размещалась её свита, и, чтобы сделать распоряжение по дому, Катерине приходилось посылать своих крепостных во флигели, так что ни одно её приказание не оставалось неизвестным матушке. Царица Прасковья вникала во все мелочи, вмешивалась в личную жизнь старшей дочери, и Катерине скоро опротивел этот догляд, споры и ссоры по любому ничтожному пустяку. Иногда они днями и часами дулись друг на друга, затем обнимались, целовались и просили прощения, а потом всё начиналось сначала.

Катерина привезла с собою некоторую свиту, в том числе и нескольких мекленбуржцев. Свита её устраивала бесконечные попойки и ссоры, в которые всегда ввязывалась и царица Прасковья: до всего ей было дело.

Наведывались в Измайлово и гости. Особенно часто приезжал сюда камер-юнкер Берггольц, впервые посетивший мекленбургскую герцогиню в свите своего господина, голштинского герцога. Встречали и провожали гостей кавалеры и дамы из свиты Катерины и царицы Прасковьи, сидели недолго, всего с час, но успевали за это время опорожнить по нескольку бокалов венгерского вина, которое особенно любила старая царица. Катерина не отставала от гостей и матушки, пила вместе со всеми, болтала и острила, несла невесть что, а под конец пригласила камер-юнкера бывать у неё запросто. Так понравился ей стройный и юный камер-юнкер, что ей не хотелось его отпускать.

Камер-юнкер зачастил в Измайлово, иногда оставался и ночевать в этом гостеприимном доме. Здесь всегда были ему приготовлены бокал токайского, мягкая перина и любезные слова Катерины, то и дело прерываемые смехом по любому поводу и без повода.

Берггольц, однако, смотрел с некоторой брезгливостью на дом-дворец в Измайлове. Все комнаты в нём были расположены анфиладами, и в покои герцогини надо было проходить не иначе, как через спальню вечно больной, бледной, растрёпанной младшей дочери Прасковьи — её тёзки.

Камер-юнкер стал самым усердным кавалером Катерины — она спешила принять его в любое время суток и вела прежде всего в свою спальню, обитую красным сукном. Показывала она и постель маленькой Аннушки, но чаще старалась скрыться за балдахином кровати и манила Берггольца пальцем, чтобы тот мог рассмотреть кружева на её одеяле и простынях.

Но даже и здесь, в святая святых царевны не оставляли их в покое. Старый, грязный, полуслепой бандурист входил сюда, как в свою собственную комнату и затягивал песню. Следом врывалась в спальню слепая и безобразная старуха в рубище и принималась выделывать под музыку бандуриста скверный танец, поднимая юбки спереди и сзади и обнажая жёлтое, давно не мытое тело. А потом набегали и другие шуты и шутихи, карлы и карлицы, и Катерина весело смеялась над их сальными шутками и глупостями.

Словом, хоть и старалась уединиться Катерина с полюбившимся ей камер-юнкером, но ей не давали этого сделать все домочадцы, наполнявшие дом в огромном количестве. А тут ещё приносили и царицу Прасковью на бархатной скамейке, и она назойливо угощала гостя вином прямо в спальне Катерины.

Анна как бы воочию видела всю эту прежнюю, затхлую жизнь, в которой существовала её матушка, удивлялась сестре, которая вроде бы должна была привыкнуть в Европе к новым порядкам, к чистоте и принуждённости нравов так, как привыкла и как уже жила сама Анна. И получив очередное письмо сестры с описанием воркотни и ссор с матерью, мелочных обид и бесконечных попрёков, Анна втайне крестилась: слава богу, что есть у неё возможность не проводить в Измайлове время, которое занимают еда, спанье, перемывание косточек друг другу да стаканы вина, то и дело предлагаемые как гостям, так и самим хозяевам.

В душу Анны вошла любовь, она старалась украсить свой старинный дворец в Митаве, сделать жизнь более интересной и разнообразной. Всё-таки хоть и незаконченное, но университетское образование Бирона сделало из неё старательную ученицу — все его привычки, вплоть до самых мелких, она любила, приноравливалась к ним и незаметно просыпалась в ней тяга к немецкой культуре.

Но одно письмо Катерины вернуло Анну к старым предрассудкам и страхам. Смягчая обстановку, подбирая выражения, Катерина сообщила ей, что мать застала её и голштинского камер-юнкера в объятиях друг друга. Сначала она ничего не поняла, но потом разглядела всю сцену и разразилась ужасным гневом. Она припомнила всё всем своим дочерям: Катерине — её легкомыслие и беспутство, Прасковье — её тайный брак, Анне — её нежелание приехать к больной матери. Она кричала на весь дом, брызгала слюной и надувалась до красных пятен на щеках, сотрясаясь на своей бархатной скамейке.

Словом, Катерина сообщила весть ужасную: мать прокляла их, всех своих дочерей, со всем их потомством...

Как узнала она о тайном браке Прасковьи с Мамоновым — осталось загадкой, но старуха решила, что все её дочери — беспутные шлюхи. Одна связалась с конюхом, другая прямо в её доме отдаётся голштинскому молодцу, а третья до того наторела в грехах, что за спиной матери умудрилась тайно обвенчаться с неродовитым, незнатным и бедным дворянчиком.

Катерина писала письмо в великом горе — строки то и дело размывались её частыми слезами, и Анне так и виделась её дрожащая рука, криво выводящая каракули грамотки.

Она представила себе, как весь населённый блаженными, шутами и карлицами дворец подхватил гневные слова проклятия, зашумел и загудел, как потревоженный улей, как разнеслась весть о нём по всему Измайлову, как заохали, закрестились, зачурались все грязные бабы и юродивые. Она так и видела свою мать, едва сидящую на бархатной скамейке перед старыми иконами в золотых и серебряных окладах, видела, как потрясает та кулаками, брызгает слюной и кричит, выталкивая слова проклятия. А потом валится без сил.

Анна ужаснулась и поникла головой. В мыслях было только одно — ехать к матери, просить, ползать на коленях, срывать голос в рыданиях, вымолить прощение, осилить эту напасть...

Такой её и застал Бирон — безудержно плачущей, с исказившимся от горя смуглым лицом, в оспинках которого копились солёные слёзы. Рыдая, она рассказала ему о проклятии.

— Это так важно? — только и спросил он.

Как могла она объяснить ему неодолимую силу материнского проклятия, вбитую в её сознание годами? Она ничего не могла объяснить ему, но он понял глубину её горя и опять лишь спросил:

— Чем я могу тебе помочь?

Она затрясла головой. Что может он сделать, как может отвести эту беду? Он прижал её голову к своей груди:

— Анна, побереги себя, ради детей побереги себя...

И она очнулась.

Может быть, это только у них так, у русских? Может, это не касается никого больше? Может, это действительно лишь суеверие и предрассудки? Сомнения уже разъедали её искреннюю веру в силу материнского проклятия.

Она немедленно села за письмо Екатерине — государыне. Она писала и плакала, жаловалась на мать и просила и в этом случае оказать ей услугу — уговорить мать, старую царицу Прасковью, даровать ей, Анне, милость, вымолить прощение у матери. Письмо она послала нарочным, специальным человеком, чтобы дошло скорее.

Но Пётр и Екатерина уже отправились в Персидский поход, и их в столице не было. Всем заправлять остался светлейший князь Меншиков, другие сенаторы, а на контроле за ними — око государево Павел Ягужинский. Ссоры их скоро стали известны и Анне, и она не решилась побеспокоить никого из них. Письмо её полетело вслед за Петром, а значит, и за Екатериной.

Вскоре Анна получила и другую весточку от Катерины Ивановны. Она писала, что мать так ослабела после проклятия, что лишилась и языка, теперь лежит в постели, как бесчувственная колода, и может лишь повести глазами, чтобы выразить ту или иную просьбу.

И опять забросала Анна письмами-грамотками Екатерину, слёзно умоляя по возвращении из похода навестить мать, не дать ей умереть, не простив своих дочерей.

Вернувшись из похода, Пётр сам приехал к старой царице Прасковье. Он говорил с ней, стоял перед ней на коленях. Еле ворочая языком, Прасковья смогла вымолвить только одно:

— Прощаю... А... А... Анну...

Екатерина написала Анне, что мать простила её, что заклятие снято. И Анна почувствовала безмерное облегчение. Хоть и был рядом с ней все эти тяжёлые дни Бирон, успокаивая её, называя предрассудками и суеверием действия её матери, но Анна жила под страхом и давлением. Теперь как будто с души её сняли камень, она снова могла улыбаться и даже смеяться, слушая, как её маленькая дочка начинает лепетать немецкие слова.

Вскоре после этого царице Прасковье стало лучше — восстановилась речь, начала действовать правая рука. Она потребовала перо и бумагу и продиктовала письмо к Анне. В нём она отпустила грехи только ей, своей средней, нелюбимой дочери, про других же забыла, запамятовала, посчитала своё проклятие неважным. И последствия были для двух сестёр Анны самыми печальными — так, во всяком случае, думала сама Анна.

Пётр ещё раз сделал попытку вызвать в Россию мужа Катерины Ивановны, так как римский император поручил управление Мекленбургом брату Карла-Леопольда — Христиану Людвигу. Но супруг Катерины не задумывался о своём будущем, в Россию не ехал, а велел между тем отрубить голову в Демице тайному советнику Вольрату и тем положил конец своей карьере.

Но Катерина Ивановна не печалилась о муже, а продолжала предаваться задушевным беседам с камер-юнкером голштинского герцога, зазывала его к себе, делала богатые подарки, не отпускала домой, не обращая внимания на суровые взгляды матери.

Несмотря на тяжёлую болезнь, приковавшую её к постели, царица Прасковья решилась на дальнюю поездку — в Петербург: она скоро собралась в дорогу и к осени уже была в столице. В каменном доме на Васильевском острове спасалась она от страшного наводнения.

Сам государь навестил её перед смертью. Он попрощался с ней, ещё раз наказав простить всех дочерей. Весь дом собрался у постели старухи, отходящей в мир иной. Целая толпа попов, юродивых, карл и карлиц суетилась около умирающей и выспрашивала, чего ей хочется. Но она уже не могла говорить.

Пётр не присутствовал при последних днях царицы Прасковьи — он уехал осматривать Ладожский канал, при прорытии которого вскрылось множество злоупотреблений. Екатерина же была у постели больной, хотя и поехала потом на парадный обед с пушечной пальбой.

Перед самой смертью царица Прасковья знаками велела поднести ей зеркало, долго гляделась в него, закрыла глаза и преставилась...

Анне написали подробно о кончине матери, и она долго молилась за упокой её души, всё время держа перед глазами письмо с прощением и отпущением ей всех грехов перед матерью. После её смерти началась в жизни Анны новая пора.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

овсем недавно покинул Астрахань Волынский, и всё здесь было ему знакомо. Стоял, как старая древняя крепость, Кремль, окружал его Белый город, а уж дальше шли избы и дома простых горожан, лачуги бедноты и рыбаков — Чёрный город. Но и теперь, приехав с молодой женой в свою резиденцию, натыкался ещё Артемий на следы того давнего восстания, которое с такой жестокостью подавил бывший его начальник, фельдмаршал Борис Петрович Шереметев. Больше десятка лет прошло с того времени, но старики так живо о нём рассказывали, словно случилось это вчера, а рыбаки, бурлаки, промышленники и до сих пор таили злобу на Бориса Петровича. Сам царь хотел миром уладить дело, послушать восставших, рассудить справедливо, да не дал ему этого сделать всемогущий фельдмаршал, желавший и здесь получить свою долю лавров...

Получил, но долго ещё злословили о нём в городе Астрахани, большом и промышленном по тем временам.

В самом начале века Астрахань развивалась бурно и стремительно. Рыбная ловля — осётры, стерлядь, белуга, — чёрная икра, добыча самосадочной соли дали возможность городу расти и шириться. Бурлаки сплавляли по Волге хлеб из городов Среднего Поволжья, а обратно тянули бечевой барки, нагруженные рыбой, солью и восточными товарами. Население стало пёстрым и разнообразным — жили здесь довольно значительные колонии армянских, гилянских, бухарских и даже индийских купцов, но основу составляли солдаты и стрельцы. Их после знаменитого стрелецкого бунта в Москве Пётр рассылал по окраинам России, и особенно много скопилось их в Астрахани. Бойко шла торговля с Востоком, и даже сам Артемий Волынский, пробыв три года и несколько месяцев в Персии, немало способствовал успешному обороту товаров.

Но к 1705 году произвол властей, непомерные подати и взятки настолько укрепились в городе, что жители не выдержали.

Особенно усердствовал сам воевода, Тимофей Ржевский, алчный, жестокий и крайне тупой человек. В месяцы, когда кончалась навигация и хлеба уже не подвозили из России, он продавал скупленное заранее зерно по бешеным ценам, наживался на спекуляции, а других торговцев выживал всеми доступными ему методами — облагал такими поборами, что торговать становилось в убыток.

Но Тимофей Ржевский хотел выглядеть в глазах молодого Петра рачительным и послушным слугой. Только что в Москве Пётр начал обрезать бороды боярам и уговаривал их сменить старую русскую одежду с длиннейшими рукавами, не дававшую возможности даже шевелить руками, как Тимофей заскочил вперёд самого царя: в Астрахани хватали на улицах людей и отстригали им бороды, прямо на перекрёстках отрезали ножницами длинные полы и рукава. Нередко прихватывали и кожу, и крики и стоны раздавались по всей Астрахани.

Стонали больше всего стрельцы, сосланные сюда в качестве рядовых солдат. Уменьшение жалованья, увеличение поставки дров для заводов сделали их положение невыносимым. А офицеры присвоили себе право бить солдат и стрельцов за малейшую провинность, заставляли работать на своих усадьбах, штрафовали за малейшую мелочь.

Стрельцы помнили ещё о своей силе, собрались и устроили заговор. Забил в городе набат, тревожный звон колокола возвестил самым жестоким из высоких чинов города, что пришёл их час. Схватили Ржевского, повязали всех полковников и офицеров, наиболее ненавистных горожанам и солдатам, и кого повесили, кого изрезали ножами, кого застрелили. Триста человек погубили восставшие. Но порядок в городе не был нарушен: заговорщики избрали круг — власть, а первыми лицами выбрали старшину — ярославского купца Якова Носова ~ и астраханского бургомистра Гаврилу Ганчева.

Известие о восстании ошеломило царя своей неожиданностью. Шла война, Пётр боролся за Прибалтику, а тут, в тылу, разразилось событие, заставившее его всё бросить и направить на подавление бунта самого главного фельдмаршала, под руководством которого велась осада Риги и держались главные силы на случай, если бы шведы получили помощь. Однако Пётр направил на подавление восстания именно Бориса Петровича Шереметева, хоть и знал, что тот не отличается расторопностью, медлит, возит с собой огромные обозы и никогда не спешит выполнять распоряжения царя.

Но Пётр учитывал и то, что руки старого фельдмаршала не были обагрены кровью выступавших в Москве стрельцов — он не принимал участия в казнях, был родовит и знатен и уже создал себе славу удачливого полководца.

Ох, как же не хотелось Борису Петровичу ехать к Астрахани! Он использовал каждый повод, чтобы задержаться в пути, тщательно и чрезвычайно медленно готовился к походу. Он на месяц остановился в Москве, отписываясь тем, что сюда прибыли только батальон солдат да один эскадрон конницы, а два полка, намеченные для подавления восстания, были всё ещё в дороге.

Сжав зубы, зверея от такой нерасторопности, Пётр настойчиво советовал Шереметеву поспешать, но тот уже из Саратова стал проситься обратно в Москву: дескать, всё равно зиму придётся переждать. Пётр пришёл в бешенство и отправил к Шереметеву своего рода комиссара — сержанта Михаила Ивановича Щепотьева — с указом, что «он будет доносить, то и извольте чинить».

Этот сержант был как бы надсмотрщиком над фельдмаршалом, и Шереметев жестоко обиделся. Он стал писать о новоиспечённом комиссаре кляузы, всецело погрузился в склоки и сплетни. Но Щепотьев, несмотря на грубые и нелестные отзывы о нём царю, сделал-таки своё дело: Шереметев заспешил.

Восставшие между тем одумались, а неудача под Царицыном и вовсе заставила их искать выхода из положения. Они ещё держали в своих руках Астрахань, Тёрки, Гурьев, Чёрный и Красный Яр, но понимали, что расплата придёт, и постарались предупредить её. Депутаты от стрельцов отправились было на Дон — поднять казаков, но те схватили их и привезли в Москву.

Приказные уже готовились натирать мылом верёвки, чтобы повесить непокорных, да вмешался Пётр. Он приказал привезти депутацию в Гродно, где был в то время с войсками, выслушал повстанцев, вручил им грамоту с призывом выдать зачинщиков, после чего обещал помиловать всех остальных.

Пётр распорядился отправить депутатов в Астрахань как добрых людей, дав им надёжную охрану, и не противодействовать их общению с астраханцами, чтобы они могли зачитать его грамоту народу. И Шереметеву царь велел поступать с астраханцами милостиво и обнадёжить их царским прощением.

Но Борис Петрович не стал уповать на мирное решение дела — оно не сулило ему ни славы, ни прибытка. Он схватил депутацию, штурмом взял Чёрный Яр, не оказавший ему, впрочем, никакого сопротивления, повесил и расстрелял многих горожан, а потом таким же манером обошёлся и с астраханцами. Никто не противился правительственным войскам, но в городе уже распространился слух о царской милости, а Шереметев захватил Астрахань, сжёг её, а многочисленных горожан, вышедших встречать его и уверенных, что он везёт царское прощение, приказал повесить.

Оттого-то и теперь ещё с ненавистью произносили в городе имя Бориса Петровича Шереметева — он сознательно провоцировал астраханцев на сопротивление, имея в виду свои частные интересы.

«Пущих зачинщиков» он отправил в Москву, где над ними вволю поизмывался Фёдор Юрьевич Ромодановский, князь Преображенского приказа, палач и мучитель. Только после страшных пыток зачинщиков повесили...

Артемий много думал о том, как организовать власть в Астрахани, и пуще всего советовался с Александрой Львовной. В Москве, прожив лишь две недели в большом наследственном доме Нарышкиных, они поневоле сблизились — оба были сиротами, не знали ни материнской, ни отцовской ласки — и прикипели сердцем друг к другу. Артемий только теперь познал заботу родного человека и называл Александру Львовну не иначе, как «моя любезная Анета». Почему взбрело ему в голову называть так Александру, уж не в память ли о прекрасной царевне, плывущей по глубокому снегу среди елей и сосен, но имя Анна было ему особенно дорого. Однако же Александре Львовне он ни словечка не сказал о той своей молодой и романтической влюблённости.

Александра Львовна оказалась смышлёной и домовитой. Ещё накануне свадьбы говорил Артемий с Екатериной Алексеевной, и она, смеясь, поведала ему, что много чего знает о самом имени Александра. Волынский вопросительно поднял брови, и она изложила ему всё, что знала:

— Александра — защитница людей. Очень справедливая, но не дай бог кому из близких проявить свою несправедливость — не простит и до гробовой доски. Обман — это не для неё. Стоит лишь один раз сказать ей неправду, и можно навсегда лишиться её доверия. Можешь мне поверить, я знаю, что говорю: Александра будет не только прекрасной хозяйкой, но и помощницей тебе во всех делах. Я уж не говорю о детях — появятся, и ты увидишь, какая разумная и строгая она будет мать, но и нежная, понимающая. Думаю, тебе и не снилось такую жену приобрести, — смеясь, закончила Екатерина эту лестную аттестацию.

Артемий обратил всё в шутку: дескать, хвалит царица свою двоюродную сестру по мужу, чтобы внушить ему уважение к своей будущей супруге.

Но чем ближе узнавал он свою Александру, или Анету, тем больше поражался правдивости слов Екатерины. Ещё в дороге принялась Александра Львовна расспрашивать Артемия о делах, предстоявших ему. Сначала он говорил неохотно, удивляясь, почему такой интерес проявляет к ним женщина, когда дело её — наряды да хорошо поставленный дом. Но увидел неподдельный интерес, разглядел в её синих глазах сочувствие и поверил наконец, что они могут быть не только любящими и спящими вместе супругами, но и хорошими друзьями.

Он поверял ей свои сомнения, и советы её отличались не назойливостью, а стремлением разобраться во всех его заботах. Эта искренняя преданность и желание облегчить его жизнь, наполнить её радостью и успехом настолько привязали Артемия к молодой жене, что он всегда спешил поделиться с ней новостями и всеми своими трудностями.

А трудности возникли сразу. Едва Волынские приехали, поселились в просторном губернаторском доме и приняли первых визитёров, спешивших поздравить чету с приездом, как увидел Артемий всю затхлость и никудышность чиновничьего житья-бытья в Астрахани. Бывая здесь в свою персидскую пору, он как-то не замечал, что офицеры и высшее начальство только и смотрят на дно бутылки и играют в карты ночи напролёт. И служба идёт ни шатко ни валко. Лишь бы день прошёл, а там другой будет...

И Артемий начал с того, что являлся самым тщательным образом рано утром во все учреждения своей губернии. Мало лиц нашёл он там. Лишь сторожа да уборщики встречали его, и Артемий взбесился. Он хотел разогнать весь штат полиции, суда, казённой палаты, но Александра Львовна сдержала его пыл. «Потихоньку, полегоньку, — советовала она. — И сам пример подавай, скоро и другие уразумеют, как дела делать надо».

Артемий подивился прозорливости жены, однако и тактику выбрал такую, как она советовала.

Самых больших разгильдяев пришлось-таки отстранить от службы, зато нашлась у него пара-тройка людей, с которыми взялся он за самое сложное, порученное Петром дело — постройку кораблей для плавания по Каспийскому морю. Хлопоты и заботы совсем закружили и завертели Волынского — он стал реже бывать дома и, возвращаясь из поездок по краю, всюду находил новшества. Александра Львовна, пользуясь его отсутствием, привела весь губернаторский дом в порядок: лестницы были вычищены, сверкали медные перила, а ковры во всех комнатах и на лестницах заглушали слишком громкие шаги.

Это было самое счастливое время для Артемия. Хоть и дел навалилось на него великое множество, но он знал, что всегда встретит дома понимание, ласку и заботу...

Перед самым отъездом Волынского в Астрахань Пётр много беседовал с ним — строил планы, советовал завести на море сильный флот: ему не терпелось и на южных границах России создать мореходное передвижение. И теперь Волынскому приходилось понукать людей, привлекать к постройке галер и бус большие силы. На это уходило всё его время — он не стыдился, как и рабочие, лазить среди оголённых рёбер кораблей, проверять каждую малость.

Артемий тщательно готовился к уже продуманному царём морскому походу в Персию. Но лень и нерадивость приставленных к этому делу людей заставляли его иногда не только пускаться в брань, но и разминать кулаки. Александра Львовна ласково журила мужа: мол, не надо распускать руки, нужно воздействовать словом, разумным советом, а то и своим примером.

Но ей самой жилось скучно и сиротливо. Познакомившись с местными дамами, поняла она, что ничему не наберётся от них, кроме сплетен, пересудов да той же игры в карты. Сначала она давала балы, собирала ассамблеи, но злые языки сплетниц скоро отвратили её от этого. Она больше читала или ездила по окрестностям, знакомясь с необычной для себя местностью, осматривая сады и огороды и пытаясь на своей усадьбе также развести пышную зелень.

Целыми неделями объезжал Волынский вновь устроенную губернию и нашёл, что калмыки, населявшие одну из её областей, даже не селятся, как все подданные царя. Они кочевали со своими стадами, годами не появлялись на своих оседлых местах и не были обложены податями. А деньги царю были нужнее нужного — они были кровью войны. Волынский заставил чиновников переписать всё население калмыцких степей, обложить его податями соответственно числу стад овец и лошадей, ослов и немногих бывших тут верблюдов.

Цифра получалась довольно большая, и Артемий заранее радовался, понимая, как нужны будут государству эти подати.

И тут произошло событие, которое и послужило поводом к персидскому походу Петра.

Лезгинский владетель Дауд-бек и калмыцкий правитель Сурхай открыто выступили против персидского шаха и 1 августа 1722 года захватили Шемаху. Русские купцы, торговавшие в Шемахе, стали первыми жертвами этого захвата. Лезгины и калмыки побили многих приказчиков в гостином ряду, разграбили товаров на 600 тысяч рублей.

Ставка Дауд-бека, Ендери, которую русские называли Андреевой деревней, вызывала у Артемия крайне подозрительное отношение. Он пытался было наслать на эту деревню калмыков Аюки-хана и донских казаков, но казаки не выполнили задания, а вмешались в междоусобную войну в Кабарде между братьями Бековича-Черкасского и Араслан-бека. Казаки же разбили улус ногайского владельца Махмута, «зело нам потребный», как писал Волынский. Он сам поехал на Северный Кавказ улаживать эти распри и жаловался в письме Екатерине: «Бог послал таких диких соседей, не чаю, чтоб и которая подобна губерния делами...»

После захвата Шемахи Артемий послал срочную депешу Петру: «Моё слабое мнение доношу по намерению вашему — к починанию законнее сего уже нельзя быть и причины. Первое, что изволите вступить за своё второе — не против персиян, но против неприятелей их и своих...»

Царь немедленно направил резиденту в Турции Ивану Неплюеву рескрипт с объяснением причин «вмешательства в персидские дела». Дескать, Волынский, губернатор Астрахани, отправил нарочного через Гилянь к шаху Персиды, требуя сатисфакции по ограблению русских купцов в Шемахе, но надеяться нельзя, «ибо и прежде в области его шаховой в различных местах нашим подданным в насильном отнятии и граблении товаров не токмо от каких самовольных людей, но и от самих управителей». Волынский требовал сатисфакции и от Дауд-бека, но тот выгнал нарочного.

Тот же Дауд-бек отправил к султану Турции посла с просьбой принять его в своё подданство.

Дело осложнялось. Если Турция запустит свои руки в Северный Кавказ, войны с нею не миновать, хоть и заключён вечный мир. И Неплюев должен был предупредить султана, чтобы тот не принимал посла Дауд-бека «ради вечного мира, по которому поставлено, чтоб с обеих сторон друг другу пользы искать и всякий вред и убыток отвращать».

Тайный совет Коллегии иностранных дел принял решение: «Велеть объявить Порте о резонах важных, которые его императорское величество имел в том крае для приведения своих земель в надлежащую безопасность и содержания свободного купечества с Персией и сатисфакцию».

Так объяснялись Турции причины, по которым начался персидский поход царя. Уже через месяц крымский хан тайно сообщил турецкому султану, что «главный губернатор, имея тридцать тысяч войска и пушки, прибыл под Терек. За губернатором следует иной начальник с другим корпусом, где сам царь обретается. Сверх сего губернатор взял Исламбея Кабардинского».

За два года до начала военных действий получено было через Артемия Волынского письмо от грузинского царя Вахтанга VI с просьбой прислать в Грузию пять или шесть тысяч солдат, совершить десант в Персию и отобрать Дербент и Шемаху, а потом поставить крепость на реке Терек, между Кабардой и гребенскими казаками, «для свободной с Грузией коммуникации». Он обещал Петру собрать сорок тысяч солдат для этой цели. Много позднее Пётр и построил для этого крепость Святого Петра.

Артемий продолжал вести и переговоры с армянским архимандритом Вартапетом, приезжавшим к нему ещё в Испагань и подавшим «пункты» от всех армян об освобождении от персидского ига и принятии в русское подданство. Писали Волынскому также епископ Христофор, архиепископ Минае Перевозинин из Тбилиси: «Христиане желают скорого сюда прибытия войск российских, и Вахтанг приготовился с братьями и с сыновьями и с двумя патриархами и архиереями, и с многими христианами и с дарами ожидает Петра так, яко входа Христова в Иерусалим, в городе Ганже...»

Переговоры Волынского с горскими владельцами закончились подписанием соглашений с русскими войсками.

Вся эта подготовка стоила ему немалого времени, неустанной работы днём и ночью. И теперь он ждал Петра, стоя у ворот города вместе со встречавшим царя народом.

Артемий приготовил Петру торжественную встречу. Но Пётр испортил всю процедуру. Простой его возок подкатил к воротам, царь махнул рукой, чтобы прекратились всяческие церемонии, пригласил в возок Волынского, и, высунувшись в узкие дверцы, молча поклонился народу. Загремели пушки, заиграла музыка полкового оркестра, но Пётр уже не слушал ничего. Он приказал гнать по дороге к губернаторскому дому. Следом также часто пылила вся свита Петра — кареты, возки, кибитки.

Расцеловавшись с Александрой Львовной, встречавшей царя на крыльце, Пётр велел подавать обед.

— Зело голоден, — говорил он, идя по комнатам дома и потирая руки, — а государыня того голоднее...

Александра Львовна заметалась — обед был накрыт на сто персон в главной и самой большой зале губернаторского дома. Пётр, не глядя ни на кого, прошёл прямо к столу, стоя, наклонился над закусками, налил себе рюмку водки, закусил чёрной икрой, вычерпнув её прямо ложкой из большой серебряной мисы.

— Вот теперь можно и остальных подождать, — весело улыбнулся он Александре Львовне.

В залу вплыла Екатерина под руку с Петром Андреевичем Толстым.

У Артемия неприятно кольнуло сердце: он знал, сколь беспощаден и коварен был по отношению к царевичу Алексею этот государственный муж, как пытал вместе с Петром царского сына и засек до смерти. Зачем же взял его в этот поход Пётр? Неужели Тайная розыскных дел канцелярия всё ещё продолжает своё действо, неужели так вошёл Пётр Андреевич в доверие к царю?

Но Пётр Андреевич любезно улыбнулся хозяину, уселся по правую руку Екатерины, и застолье пошло своим чередом. Пётр много пил и ел. Пётр Андреевич почти ничего не пил, лишь временами пригубливая рюмку, и ковырял в тарелке.

Много пила Екатерина и скоро опьянела. Она мигнула мужу, и он жестом руки приказал Александре Львовне отвести её в покои — в последние годы Екатерина стала пьянеть после нескольких рюмок и уже не выдерживала соревнования с Петром, как было раньше.

Артемий провозглашал тосты на правах хозяина, пил за здравие государя и государыни, за успехи в делах персидских, но боялся перехватить лишку и не усердствовал в питии.

Пётр Андреевич вроде бы напился уже, прикрыл глаза и сидел за столом тихонько, повесив голову и изредка приоткрывая один глаз. Пётр мимоходом глянул на Толстого, шлёпнул старого сановника по высокому парику и улыбчиво сказал:

— Голова ты, голова, кабы не была ты так умна, давно бы я тебя отрубил...

Артемий вздрогнул от грубой шутки Петра, но не подал и виду. А Пётр Андреевич открыл глаза, посмотрел на Петра заплывшими щёлочками, тяжело вздохнул и ответил:

— Все под Богом ходим, государь...

Артемий во все глаза глядел на Петра Андреевича. Этот невысокий, излишне плотный царедворец стал теперь одним из богатейших людей России. Чин действительного тайного советника он получил от Петра сразу по смерти царевича Алексея. «За душегубство...» — думал Артемий и со страхом всматривался в маленькие, заплывшие жиром глазки Петра Андреевича и трепетал под его холодным хищным взглядом. Чуть что не так, и не миновать расправы у Толстого, ведавшего Тайной розыскных дел канцелярией. 1318 крестьянских дворов получил он в награду за розыск по делу Алексея — 1090 дворов казнённого Авраама Лопухина, брата Евдокии, первой жены Петра, да 228 дворов Фёдора Дубровского, замешанного в этом деле. Службу свою начинал Толстой беспоместным дворянином, а теперь в его вотчинах, разбросанных по всей России, числилось более двенадцати с половиной тысяч душ. И теперь он был одним из десятка той самой влиятельной силы, что управляла государством вкупе с самим царём.

Пётр учредил Тайную розыскных дел канцелярию специально в связи с делом своего сына. Но она продолжала существовать и теперь, хоть и разбирала дела не столь важные, как первое кровавое дело. И царь сам выслушивал Толстого, Ушакова и других министров подобных дел раз в неделю.

Пытать — вот занятие Петра Андреевича. Кто на этот раз и в этом походе станет жертвой Толстого?

Ночью он поделился своими сомнениями с женой. Но Александра Львовна успокоила мужа:

— Государь желает иметь под рукой верного и умного человека. А у Петра Андреевича ума палата. Вряд ли какой другой целью озаботился государь-братец... И выкинь из головы, делай своё дело смело и уверенно, и государь оценит твою службу...

Так-то оно так, а всё-таки заплывшие глазки Петра Андреевича не выходили из памяти Артемия — уж больно цепким и пронзительным был их взгляд...

Все суда были готовы принять на борт солдат — десант по высадке на Северном Кавказе. Артемий всё ещё раз тщательно проверил. Как будто всё в порядке, погрузка прошла успешно. 18 июля на флагманский корабль погрузился и Пётр с Екатериной, и десант отправился в плавание по Каспийскому морю. Конница шла посуху.

Июльская жара обливала солдат тяжёлым маревом, жгла непокрытые головы, кидалась в глаза нестерпимым блеском. Кто где мог, укрывался от зноя. Хуже всего приходилось коннице: жара выжгла всю зелень, бескормица скоро покосила половину лошадей, а безводье и худые переправы через горные ручьи и речки сделали поход настоящим мучением.

На море было легче, забортная вода облегчала невыносимую жару, но и здесь было так душно и знойно, что Пётр не выдержал и сбрил свои роскошные чёрные кудри. Смешно было смотреть на топырящиеся уши на голой голове императора, на его тонкую шею, вытягивающуюся из камзола, но Артемий не позволял себе даже улыбнуться. Он и сам страдал от жары, но долгие годы в Персии научили его сопротивляться солнечным лучам, и в самое знойное время надевал он подарок шаха — простую чалму, убрав с неё павлиньи перья. Этот головной убор как нельзя лучше предохранял от солнца.

В походе участвовало 5 тысяч матросов, 22 тысячи пехотных солдат. Всех их надо было обеспечить пищей и пресной водой. И весь поход на Артемии лежала большая ответственность. Главное — всё делал он под глазом царя и его коварного соглядатая Толстого.

Пётр доносил сенату в Санкт-Петербург: «Мы от Астрахани шли морем до Терека, а от Терека до Астрахани. Отколь послали универсалы, а там, выбрався на землю, дожидались долго кавалерии, которая несказанный труд в своём марше имела от безводицы и худых переправ».

Горцы при одном известии о царском походе убегали, прятались в ущельях, но успевали нападать на обозы и отдельных, отставших солдат. Мелкие стычки следовали одна за другой — крупных сражений не бывало до самой Андреевой деревни — Эндери. Накануне Волынский предупреждал бригадира Витерякова, что сей деревни следует зело опасаться, потому как коварны и злонамеренны лезгины. Напоминал, как погибла экспедиция Бековича-Черкасского. Хивинский хан добродушно с виду предложил прокормление экспедиции в разных местах, потому, дескать, что одна деревня не прокормит всех солдат. Бекович послушался, разместил отряд в пяти местах и жестоко поплатился: всех солдат вырезали отдельными группами...

Витеряков, однако, под общим настроем на лёгкий поход не дал себе труда задуматься над словами губернатора. Он с ходу напал на Эндери, желая взять деревню штурмом. Но это дорого обошлось кавалерии: восемьдесят драгун и подполковник были убиты в этом бою.

Пётр взъярился. Он бегал по палубе, брызгал слюной, голова его тряслась, а руки дрожали.

Он приказал срочно явиться на флагманский корабль губернатору Волынскому.

Толстой вместе с Екатериной были в каюте, когда туда вошёл заспанный Артемий, разбуженный вестовым. Толстой сидел у стола, на котором стояли вина и закуски, и спокойно смотрел, как царь бегал по пушистому персидскому ковру.

— Ты доглядывал, сколько войска было в Андреевой деревне? — закричал Пётр.

— Я, государь, — не оробел под его страшным взглядом Артемий.

— А Витерякову ты донёс сведения?

— Я, государь, — всё так же спокойно и громко произнёс Артемий.

— Восемьдесят молодцов ухокали, подполковника ухокали!

Пётр сорвался с места и вплотную подскочил к Артемию.

— Я предупреждал Витерякова, — в той же манере отвечал Артемий. — Горцы — люди коварные, заманили его в засаду...

— Так ты ещё и оправдываться! — бешено вскричал царь.

Он схватил свою тяжёлую трость с литой головкой из свинца и наотмашь ударил Артемия. Кровь залила лицо, но Волынский устоял на ногах.

А Пётр бил и бил со всего размаха, и кровь уже пузырилась на губах Артемия. Наконец Пётр ударил его концом палки по голове, и Артемий упал, обливаясь кровью.

Пётр принялся пинать его ботфортами, нанося всё новые и новые удары.

Пётр Андреевич Толстой спокойно смотрел на экзекуцию.

Не выдержала Екатерина. Она подскочила к Петру, вовремя приняла на себя удар его тяжёлой дубины и ловко перехватила царскую руку.

— Успокойся, Петруша, — ласково сказала она, — забьёшь ведь до смерти, а он полезный делу человек.

Она говорила спокойно, с теми шутливо-нежными интонациями в голосе, на которые Пётр всегда откликался.

Так и теперь, услышав привычное, родное: «Успокойся, Петруша», — он выронил палку, присел к столу. Дрожь била его тело, но Екатерина подсела к нему, сжала его плечи, уложила голову на своё крепкое круглое плечо, пригладила шершаво-стриженую голову и завела свою бесконечную песню — ласково ворчала, добродушно приговаривала.

Пётр моментально заснул на плече Екатерины.

Екатерина мигнула Толстому, и он послушно позвал слуг. Они и унесли Волынского к лодке и увезли на его губернаторский шкут.

Пётр проспал часа три, а проснувшись, почувствовал себя бодрым и здоровым.

— Однако чуть не убил Волынского, — мягко сказала Екатерина, — а он, поди, и не виноват ни в чём...

Александра Львовна только всплеснула руками, когда матросы втащили в каюту тело Артемия. Но она не стала выть и стонать понапрасну — недаром же напросилась в этот поход вместе с мужем — и принялась быстро и аккуратно врачевать его раны. Правый глаз Волынского вспух и заплывал чёрным, из раны на голове сочилась кровь, всё тело было избито и истоптано.

Она сама раздела мужа, осмотрела его раны, начала готовить снадобья и лекарства, а на пришедшего по вызову доктора лишь посмотрела как на ненужного человека. И доктор подчинился всем её распоряжениям. Она поднесла к носу Артемия ароматическую соль, и сознание медленно вернулось к нему. Александра Львовна промыла раны, заложила взятыми в поход травами и полила рубцы горькими настойками.

— Потерпи, миленький, тебе скоро полегче станет, — только и шептала она, когда Артемий стонал от невыносимой боли и жара.

День за днём ходила и ходила за мужем Александра Львовна, не спрашивая, где получил Артемий такие раны, кто так зверски избил его. Уже много позже, когда Артемий оправился от ран и побоев, рассказал он ей, как несправедливо обошёлся с ним царь.

— Ему, голубчику, было ещё больнее схоронить восемьдесят своих солдатушек, — оправдывала его Александра Львовна, — и ты должен снести без жалоб это его наказание...

Екатерина прислала своего придворного лекаря и каждый день справлялась о здоровье губернатора. Она велела сказать Александре Львовне, что сам Пётр всемилостивейше изволил «обмыслиться» в своём поступке и снова принять Волынского в прежнюю свою милость.

Когда Волынский встал через несколько дней, Пётр приказал ему вновь явиться на флагманское судно. Увидев жёлто-чёрные разводья под глазами губернатора и рубец на голове, он потрогал синяки и рану и озабоченно спросил:

— А как лечился?

Артемий улыбнулся:

— Супруга моя всех лекарей стоит...

И Пётр долго выспрашивал его, чем и как лечила его Александра Львовна. А потом усадил рядом с собой и предложил рюмку токайского за скорое выздоровление и дальнейшую службу.

Больше по поводу избиения не было сказано ни слова. Но Пётр Андреевич Толстой маслено взглядывал на Артемия, словно напоминая ему, что и сам царь, и он, Толстой, не щадят животов своих подданных...

В августе наместник Дербента встретил Петра с войском торжественно и вручил ему ключи от города. Дербент сдался без сопротивления.

Пётр решился уехать из Дербента. Он собирался отправить гарнизон в Баку — там он также не ожидал сопротивления. Но погода помешала Петру: накануне отправки гарнизона в Баку на море разразился сильнейший шторм. Суда потрепало, многие из них разбились, а продовольственные барки дали течь. Весь провиант погиб. Много лошадей пало в кавалерии, пополнить её было нечем. Пришлось вернуться обратно.

Царь оставил в Тарках, Дербенте и в крепости Святого Креста гарнизоны и решил возобновить поход на следующий год.

Карета с царём и обоз с двором царицы Екатерины, где удобно и уютно всё это время размещался Пётр Андреевич Толстой, помчались сухим путём к Астрахани. Губернатор же вернулся в свой город морем.

Вернувшись в Москву, Пётр приказал соорудить триумфальную арку, где был изображён Дербент. Надпись над ним гласила: «Сию крепость соорудил сильный или храбрый, но владеет ею сильнейший или храбрейший». Царь имел в виду основателя Дербента — Александра Македонского.

И снова всеми операциями на Кавказе руководил Артемий Волынский. В следующем же году каспийская флотилия с моря завладела Баку, Сальянами и Рештом.

Все посольства в Персию встречал и провожал астраханский губернатор. По договору 1723 года Персия уступила России всё западное и южное побережье Каспийского моря. Взамен Россия обязалась «чинить Персиде вспоможение» в борьбе с её неприятелями. Легко можно было понять, что этот договор направлен против Турции, против её вторжения в Восточное Закавказье. Угроза эта была отведена...

Волынский по-прежнему держал в своих руках все связи с армянами и грузинами, ведал всеми сношениями с народами Северного Кавказа и калмыками. Он часто выезжал на Северный Кавказ для улаживания распрей среди кабардинских князей, зорко следил за тем, чтобы шемахинцы не чинили убытков русским купцам. Однако как ни старался Волынский добиться сатисфакции, то есть возмещения убытков купцам от разора 1722 года, — ему так и не удалось сделать этого. Он горько качал головой: если уж он не сумел добиться, чтобы его посольству были выплачены кормовые деньги за всё время проживания в Персии, то стоит ли надеяться, что купцам будет уплачено за их убытки?

Избиение царём губернатора дало пищу многочисленным сплетникам и сплетницам. За спиной Волынских то и дело слышались насмешки, опального губернатора не стыдились не слушаться подчинённые. И хотя до опалы было далеко — царь вернул своё доброе отношение к Артемию, — но жилось Волынским в Астрахани тяжело и скучно: все их нововведения встречались в штыки...

Только и оставалось Волынским сообщаться письмами с друзьями, ждать весточек от цесаревен Анны и Елизаветы. Те писали часто, извещали о всех столичных новостях и присылали приветы и подарки.

Часто писал Артемию и его друг Вилим Моне, вошедший при дворе в большую силу. Он стал камергером у царицы Екатерины, и она жаловала своего красивого и молодого камергера деньгами, подарками и лаской.

Вот ему-то первому и написал Артемий о прибавлении в своём семействе. «Анета моя родила мне тряпицу, которой дали имя Анна. И девка изрядная, если будет жива, чаю, карлица будет, чему бы я и рад был, понеже когда будет не глупа, то б уповал, что будет вместо Авдотьюшки в милости, и я бы больше не желал, чтоб она совсем была такова, как она, что бы себе за особливое счастье почитал — мне же бы без убытку...» Авдотьюшка была любимой карлицей Екатерины Алексеевны — её холили и лелеяли, задаривали подарками и деньгами. И знать стремилась посвятить своих детей в карлицы — немногим выпадало такое счастье.

Вилиму же сетовал Волынский, что до сих пор нет согласия цесаревны Анны Петровны на восприемницу Аннушки, хотя он просил об этом матушку-царицу и Анну Петровну.

Моне тут же откликнулся на письмо Артемия: Анна Петровна давно дала согласие быть крестной матерью новорождённой Аннушки Волынской, да всё недосуг было ей написать об этом. Анна Петровна и сама вскоре сочинила Артемию, что будет рада стать восприемницей ребёнка Волынских. «Бабёнку и девчонку» Артемия особенно баловала Елизавета Петровна: она часто присылала им письма, подарки, особенно самые модные ленты.

Девочка росла, становилась похожа на отца и ничем не напоминала карлиц, в которые прочил её в шутку отец. Она вытягивалась и вытягивалась и была уже несколько выше роста сверстниц, когда у Волынских снова появилась дочь — теперь они назвали её Марией.

Пётр Андреевич Толстой всё-таки сделал своё чёрное дело. Он нередко отзывался о Волынском как о человеке, долженствующем управлять всеми делами на Кавказе. Но постепенно, реплика за репликой, словечко за словечком вставлял Пётр Андреевич своё в отзывы о Волынском — испугался Толстой Артемия и оттеснения его, Толстого, от милости царя новым молодым работником. И тогда, при пьяной драке, до прихода Артемия, подпустил Толстой пару слов, потому и взъярился Пётр на губернатора.

Но Волынский не знал этого, и слава богу! Но Пётр Андреевич действовал медленно и верно — пару словец бросит и заставит задуматься. Хотелось ему своего человека посадить на Северном Кавказе — уж больно сытное место. И напоминал Петру, что Волынский подтопил продовольствие — судов настроил некрепких да из сырого дерева. И хоть помнил Пётр, что шторм разыгрался, суда потрепало и течь появилась из-за погоды, но Волынский далеко, а Пётр Андреевич близко. Кого нет, тот в судах, то есть в пересудах. А тут ещё и доносы пошли от обиженных Волынским чиновников: распекал их Артемий за неприлежание, а они, зная царскую опалу, не опасались писать на него доносы. На следующий же год после удачной экспедиции Каспийской флотилии Пётр отобрал у Волынского «полную мочь», оставил только дела по губернии, занятия административные, отнял и всю службу по переписке с грузинскими и армянскими владетелями.

Горьким и тяжёлым показалось Волынскому такое небрежение, думал уже вообще проситься в отставку, да жена успокаивала: всё рассудит Бог по справедливости, всё станет по-доброму, и царь переменит своё к нему отношение. Но царь не переменял. Хорошо делал дело Пётр Андреевич Толстой: никто никогда не дознался, что он был самый страшный недруг Волынского и ставил ему везде палки в колеса.

Глава вторая

Впервые после смерти матери, царицы Прасковьи, приехала Анна в Измайлово. Здесь всё было так же, как и при матушке, только распоряжалась всем старшая сестра Катерина.

Она встретила Анну слезами: её герцог отрешён от мекленбургского престола, и где он теперь, она не знает — скитается по дворам Европы, жалуясь на свою судьбу, неблагодарных подданных и заговоры, которые мерещатся ему на каждом шагу. Мать всё время призывала его приехать в Россию, чтобы помог ему Пётр, но герцог, своевольный и упрямый, не хотел быть здесь.

Но слёзы Катерины перемежались смехом — она с удовольствием глядела на шутов и шутих, хохотала над их грубыми шутками и приглашала Анну повеселиться с ней.

Анна смотрела на всё это уже не с прежним восторгом — за годы житья в Митаве она попривыкла к другой обстановке, а Бирон и вовсе приучил её к более утончённым удовольствиям.

Всё так же ныла и плакалась младшая сестра — Прасковья, лежала почти без движения на неприбранной постели, заваленной атласными одеялами, попорченными вином и пятнами от грибов, орехов и сладостей. Изредка к ней приходил её тайный муж — хилый и бледный Мамонов, и Анна брезгливо глядела в его водянисто-голубые глаза и на реденькие волосы на макушке, которые он прикрывал огромнейшим париком. Но в духоте измайловского дома он не выдерживал и снимал его.

Анна попросила Катерину распорядиться, чтобы ей взнуздали ту же лошадь, на которой она каталась ещё в 1709 году, когда последний раз была на охоте до отъезда в Петербург. Катерина расхохоталась: давно уже сведена была эта лошадь на живодёрню и из её шкуры наделаны башмаки и ботфорты, но приказала привести Анне самую лучшую лошадь из своих просторных конюшен. Неизменный Юшков низко склонился перед Анной, держа в поводу гнедого большого коня, на широкой спине которого Анна разместилась удобно и уютно.

Она отказалась от сопровождающих и ускакала в заснеженные, чуть уже тронутые оттепелью поля. Слежавшийся снег комками отскакивал от копыт коня, бил в спину, но она чувствовала огромную радость от этой скачки в одиночестве по полям и лугам, прикрытым снежной пеленой, а потом и между голыми деревьями, почерневшие стволы которых уже готовились к весне.

Анна скакала и скакала до изнеможения, разыскивая ту полянку, на которой стоял тогда под заснеженной елью Артемий с порыжелой шапкой в руке. Как давно это было, сколько воды утекло с тех пор, а она всё ещё помнила его свежее румяное лицо, робкий и пылающий взгляд, густые пушистые волосы.

Она долго искала эту полянку, но так и не нашла её. Под каждой елью чудился ей Артемий, но лицо его словно бы заслонялось бело-розовым холёным лицом Эрнста Бирона, и она понимала, что прошлое ушло, как ушла куда-то и эта заветная снежная полянка...

Анна приехала в Москву, чтобы участвовать в торжественной коронации Екатерины, и не могла устоять, чтобы не побывать в Измайлове. Но всё теперь казалось ей тут другим, каким-то мелким и жалким, низкие потолки Измайловского дворца стали ещё ниже, а стены будто сдавливали воздух, и всегда в них стояла духота и жара. Печи топились беспрерывно, и носился по покоям запах сосновой смолы и хвои, а красные, распаренные, словно в бане, лица будто заволакивались дымкой прошлого.

Нет, здесь она никогда не была счастлива, в памяти всё ещё сохранялись укоризненные слова и попрёки матери, её щипки и пощёчины. Она не находила в своём детстве радостных моментов, и вспоминались ей другие времена, и другие дворцы, и другие лица...

Странно, что она так серьёзно относилась к проклятию матери. Она показала письмо, отпускавшее все её грехи, но Катерина только расхохоталась:

— Да она каждый день нас проклинала, бранилась и попрекала — так что ж, унывать?

Так же легко относилась к этому и Прасковья.

Вместе с Анной собрались на церемонию в Москву и обе сестры. Хоть и обезножела Прасковья, хоть и раздалась выше меры Катерина, а пропустить такое торжество было не для них.

Собирались они долго, рассматривали и примеряли наряды и шубы, перетряхивали порченные молью собольи шапки и разноцветные, тканные ещё при бабушках и прабабушках платки, разнашивали новые ненадёванные башмаки и меховые сапожки и выехали только за день до начала церемонии.

Анна сердилась на сестёр, ей хотелось видеть, как слетается и растекается по старой столице вся петербургская знать, хотелось потолкаться среди разношёрстной и говорливой толпы, постоять возле локтя батюшки-дядюшки, всецело занятого церемонией, прижаться к тёплому боку Екатерины и поплакаться на крепком плече матушки-тётушки.

Но они приехали в свой московский дом лишь накануне торжества, и пришлось Анне вместе с другими идти в Успенский собор только к самому началу. Она так и не успела перекинуться хоть парой слов с Екатериной, взглянуть на Петра и сердито торопила своих сестёр.

Распоряжался всей церемонией коронации Пётр Андреевич Толстой: всё время персидского похода провёл он в обозе Екатерины, и она обнаружила в нём не только умного и сообразительного дипломата, но и замечательного рассказчика, интересного собеседника и тонкого льстеца.

В Успенском соборе было не протолкнуться. Разряженная знать теснилась во всех углах, стараясь выделиться в первые ряды. Анну с сёстрами провели прямо к амвону, где должна была совершаться церемония возложения короны на голову лифляндской крестьянки...

Парадные кареты, блиставшие золотом и серебром, гербами и ливрейными гайдуками[34], останавливались далеко от собора, и сановники, иностранные послы, дипломаты и родовитые бояре степенно и важно проходили к высокому крыльцу Успенского собора, чтобы подняться по его ступеням, не уронив своего достоинства и чести. По сторонам крыльца толпился народ, тоже нарядный и весёлый по случаю торжества.

Подкатила царская карета, белые лошади — шестёрка, запряжённая цугом — остановились как вкопанные. Из дверец кареты показался Пётр. Был ещё март, снег лежал сугробами в отдалённых уголках Кремля, но тут, перед собором, не было ни снежинки, а с сосулек, окаймлявших собор, словно колокольчики, медленно капали чистые и звонкие капли.

Пётр не был одет в шубу — на нём был только кафтан ярко-голубого цвета, весь расшитый серебряными узорами, ноги в красных шёлковых чулках всунуты в красивые башмаки с бриллиантовыми застёжками, а на голове красовалась парадная шляпа с развевающимся белым пушистым пером.

Из другой кареты выплыла Екатерина в горностаевой мантии. Её подхватил Пётр Андреевич Толстой, а шлейф платья бережно приподняли пять статс-дам. Горностаевая мантия волочилась по чистому двору перед крыльцом собора, четыре сановника несли её концы.

Это было красочное зрелище — блестящие мундиры, бриллианты, шляпы с перьями, разом слетевшие с голов, громадные пудреные парики, склонившиеся перед царицей.

Нигде не споткнулась Екатерина — за этим особенно следил весь собравшийся народ, радостными криками приветствовавший Екатерину. Загремели залпы пушек, взвилась к весеннему мартовскому небу музыка. Екатерина неторопливо поплыла к крыльцу, медленно и осторожно пошла по ступеням, застланным красным персидским ковром.

Церемония была долгая и утомительная: благодарственный молебен служили самые высшие церковные иерархи, ангельскими голосами воздавал хвалу Богу хор, огоньки тысяч свечей отражались в золоте окладов икон, и грустными глазами глядели на всё Богородица и сын её — Иисус Христос.

Пётр никому не дозволил возложить на голову жены императорскую корону стоимостью в полтора миллиона рублей, он сам сделал это, перекрестил новоиспечённую императрицу и поцеловал её. Затем к руке императрицы начали подходить самые знатные и родовитые.

Анна с сёстрами в числе первых подвинулась к Екатерине.

— Здравствуй на множество лет, матушка-тётушка, — успела она шепнуть Екатерине до того, как припала к её пухлой руке, унизанной сверкающими перстнями.

Екатерина улыбнулась Анне.

Весь день был посвящён этой длинной и утомительной церемонии. А назавтра начались поздравления, торжества, парадные обеды.

Анна услышала, как статс-секретарь царского кабинета Алексей Васильевич Макаров зачитал на торжественной церемонии первый самостоятельный правительственный акт Екатерины: она пожаловала Петру Андреевичу Толстому графское достоинство...

Празднества продолжались почти месяц. Надо было иметь отменное здоровье, чтобы столько есть и пить — для парадных обедов в Москву доставили из Петербурга самую ценную посуду — и смотреть на все фейерверки, что приготовил для супруги Пётр. В небе всё сверкало и искрилось, за столами лилось рекой самое дорогое вино, а на площадях и улицах толпами собирался народ возле жареных быков, бочек с пенными напитками, жбанов с водкой и кадок с брагой. Вся Москва пила и веселилась — супруга царя была помазана в императрицы и теперь наравне с мужем могла участвовать в государственных делах.

В своём специальном манифесте Пётр упорно говорил о правах, которые предоставляются Екатерине независимо от её супружеских уз. Он хвалил её как помощницу во всех его делах, говорил о её участии в военных походах и её значении в государственной жизни страны. Похоже, что Пётр хотел оставить всё своё наследство этой женщине, столько лет разделявшей все его трудности...

К концу церемониальных торжеств Анна устала от парадных обедов, продолжавшихся по пять-шесть часов, от бесконечных фейерверков, которыми надлежало восторгаться, потому что устроителем их был сам Пётр, от тяжеленной парадной робы, от массивных собольих шуб и шапок, от шума и толкотни, от напряжения, заставлявшего взвешивать каждое слово, сказанное царю и царице, от мелькания и блеска золотых камзолов и мундиров, от бьющих в глаза бриллиантов. Ей уже хотелось в свою тихую Митаву — увидеть розово-белое лицо Бирона, сияющие личики детей. Но она сдерживала себя и продолжала оставаться такой же бодрой, какой была в самом начале.

Сёстры давно уехали в Измайлово, расхворавшись на торжествах, она тоже мечтала хоть часок побыть в тишине и спокойствии, но она наряжалась и наряжалась, стойко улыбалась всем шуткам и остротам придворных, мило говорила комплименты Екатерине.

За парадным столом около императрицы заметила Анна пышущее свежестью лицо её камергера — Билима Монса, вспомнила старую историю любви Петра к молоденькой Анне Моне, которую прочил он себе в жёны, и подивилась иронии судьбы. Анна изменила Петру, как же попал в камергеры к царице её братец: сам ли пробился, или Пётр приставил его к жене, помня о ненаглядной Анхен?

Не раз подмечала Анна, как ближе придвигала свой кубок Екатерина, когда из-за её плеча высовывалась изящная рука Видима и словно бы нечаянно касалась нежной кожи.

И вдруг словно озарение коснулось её: да ведь не зря же заведует Моне всем вотчинным хозяйством императрицы, занимает такую важную при её дворе должность! И переводила взгляд на Петра — он сильно сдал за время торжеств, лицо его почернело и всё больше дёргалось, седые виски обозначались, когда он стаскивал парик в духоте и шуме застолья, срывался на крик его голос, севший за дни бесконечного пития.

«Постарел батюшка-дядюшка», — с сожалением думала Анна. Сравнивала их — старого мужа-императора, давно изнемогавшего от болезней, и молодого фаворита. Пётр держался изо всех сил, а за стулом императрицы стоял юный камергер, белокурый и кудрявый, с большими голубыми глазами, одетый по самой последней моде. Она всё поняла, Анна, и чувство обиды за батюшку-дядюшку поднялось в ней.

«Зла природа-матушка», — снова думала она. Конечно, старый муж — а Пётр был на двенадцать лет старше Екатерины — давно привычен, а молодые так и вьются возле приветливой и ответной на ласку царицы. И не только тело Екатерины сохранило ещё свежесть и гибкость — в её руке были и щедрые дары, и деньги, и власть, почёт, роскошь.

Анна смотрела на других людей из окружения Петра — каждого понимала, за каждым видела и злые сплетни, и наветы, потому что прошла эту школу, когда собственный дядя Василий Фёдорович Салтыков восстанавливал против неё, Анны, её родную мать...

Сразу после праздников Пётр решил ехать на угодские зароды Меллеров — там вдруг нашли минеральную воду, которая хорошо действовала на желудок, почки и сердце. Он пригласил Анну часть дороги — её до Митавы, его до заводов — проехать вместе. И в его поместительной карете, где теперь всё было сделано для удобства и покоя, она поняла, насколько болен Пётр. Большую часть времени он лежал, прижав ноги к левому боку, где язвила его болезнь, или сидел возле жаровни, протягивая к ней исхудалые руки.

«Только бы жив был дядюшка, — со страхом думала Анна, наблюдая за его трясущейся головой, — только бы не умер. А умрёт — кому оставит он своё дело, своё наследство?»

Ещё в 1722 году Пётр выпустил особый указ, по которому нарушался старый порядок наследования престола. Раньше испокон веков наследовал престол старший из сыновей монарха. У Петра не было сына: Алексея он замучил пытками, младшенький Пётр умер в четырёхлетнем возрасте, а подраставший сын Алексея и Шарлотты, принцессы Вольфенбютельской, не вызывал в нём ни нежности, ни внимания. Да и отца этот ребёнок может не забыть...

А дочери — Пётр до сих пор не признавал их наследницами своей империи — девки, что с них взять, хоть и знал, что обе — и Анна Петровна, и младшая, Елизавета Петровна, — отличаются и умом, и рассудительностью. Но на плечи им не положишь такую ношу, как Российское государство. Вот и оставалось доверять только сподвижникам да жене-помощнице...

— Здоровей, батюшка-дядюшка, — сердечно распрощалась Анна с Петром на полдороге, пересаживаясь в свой экипаж и направляясь в Митаву.

Пётр расцеловал племянницу, а под конец обещал, что найдёт-таки ей хорошего мужа.

— Да уж не в тех я годах, — печально пошутила Анна.

— В тех, в тех, — отшутился Пётр, — ещё гляди, нарожаешь каких-нибудь герцогов...

С тем они и расстались. Пётр поехал лечиться, а она всю дорогу до Митавы думала о нём.

Царь всё сделал, чтобы герцогиня Анна оставалась проводницей русского влияния в Курляндии. В случае смерти Фридриха-Вильгельма, мужа Анны, Курляндия обязывалась выплачивать ей 40 тысяч рублей в год. Но денег в герцогстве не было, всё его хозяйство было расстроено. А Польша, основываясь на условиях гродненского сейма 1589 года, требовала присоединения Курляндии к своим владениям. Пётр и тут всё предусмотрел. Денег Анне не выдавали, поэтому он потребовал передать ей двадцать восемь коронных имений, чтобы обеспечить правильный платёж. Пётр Михайлович Бестужев назначен был управлять этими имениями — он отдавал их в аренду, и значительный доход получала Россия, а также и Анна.

Так что не зря сидела она в своей Митаве — приносила прибыль Русскому государству. Но бюргеры-курляндцы всё ещё мечтали о присоединении к Польше, и потому Пётр держал там войска всегда в полной боевой готовности. Благодаря Петру Анна чувствовала себя в безопасности да и могла позволить себе хоть небольшие расходы.

А вот что будет, если умрёт батюшка-дядюшка? Сумеют ли его преемники сохранить власть над Курляндией? Постоянно думала теперь об этом Анна: жизнь и покой её зависели от здоровья царя...

Пётр отправился на воды — всю жизнь он признавал только этот вид лечения. Пил водичку, занимался, как всегда, делами, минуты свободной не было, вызывал к себе то светлейшего князя Меншикова, то Петра Андреевича Толстого. Но находил и время, чтобы написать новой императрице: «Катеринушка, друг мой сердешненький, здравствуй! Воды, слава богу, действуют изрядно, а особливо урину гонят не меньше олонецких. Только аппетит не такой, однако ж есть...»

Но его энергия била через край — он решил попробовать ковать железные полосы, которые выделывали на заводе. На нескольких пудах железных полос он поставил своё клеймо, выделав их не хуже заводских рабочих.

Хозяева приняли работу Петра, оценив её хорошо. Но они не собирались расплачиваться с царём. И Пётр рассвирепел, узнав, что заводовладельцы посчитали его работу за шутку императора. Пришлось им раскошелиться, и Пётр получил столько, сколько причиталось рабочему. И, чтобы сохранить значение заработанных денег, купил себе башмаки: его старые совсем износились. Он очень гордился этой своей получкой...

Ещё неделя на водах, и царь вернулся к привычному распорядку жизни в Петербурге. Как всегда, активно начал он свою деятельность — участвовал в спуске нового корабля, писал документы и бумаги. И дождался нового приступа — болезнь не щадила его.

Но словно бес вселился в него — он не слушал ни докторов, ни Екатерину, умолявшую его пощадить себя. Годовщина овладения Шлиссельбургской крепостью — как может он не участвовать в этом традиционном празднестве! Снова занимается он фейерверками, стоит под холодным северным небом с открытой головой и по щиколотку забирается в чёрную воду Невы, чтобы взлезть на царскую барку, не могущую подойти ближе к берегу. Конечно, простудился, конечно же, приступы каменной болезни снова корчат его уже немолодое тело, но Пётр не сдаётся. Сжав зубы, отправляется он осматривать Олонецкие металлургические заводы, не утерпевает и хватается за молот — и опять три пуда железных полос с его клеймом...

Словно бы спорит он со жгучей болью — едет обследовать Старую Руссу — как там варят соль, пробует на вкус и рассматривает на свет эту нужнейшую в хозяйстве приправу. Отчитывает нерадивых и пьянствующих генералов, а потом отбывает на Ладожский канал — его давнюю мечту и боль.

Ладожское озеро постоянно требовало всё новых и новых жертв, словно сидел в глубине его неспокойных вод бес и тешился людскими несчастьями — тысячи барок гибли в этих водах. А без них столица коченела от голода и бескормицы, а за границу не могли доставляться ценные грузы — хлеб, пенька, железо, лён, шкуры и кожи.

Только и оставалось обойти этого кровожадного божка ладожских вод — прорыть обводный канал, чтобы суда могли безопасно и вовремя приходить в столицу и отбывать за границу.

Пётр согнал на строительство обводного канала 20 тысяч крестьян. Сотнями гибли люди на ледяном ветру и от голода, сваливались в жару от болезней и мора. А Пётр с мрачной решимостью всё требовал и требовал ускорения строительства.

Но прошло пять лет, невыносимых для работников, устилавших весь путь канала тысячами жертв, и всего-то прорыли двенадцать вёрст.

Анна слышала от людей, писавших ей и доставлявших свежие весточки, что государь занемог ещё до возвращения в Парадиз. Всё вместе повлияло на его могучее здоровье — и холодные воды, и неимоверная работа.

Екатерина была в отъезде, Пётр не застал её во дворце и ковылял по палатам в страшной тоске. И кто-то удосужился в это время шепнуть ему, что уж больно много берёт взяток камергер Моне.

Пётр насторожился: припомнились нежные взгляды царицы и юного камергера. Он наслал на вотчинную канцелярию Монса ревизию...

Обнаружились недостачи, люди открыли рты и поведали, сколь многих взяток удостоился Моне — он прямо распоряжался милостью государыни. Пётр мрачнел день ото дня. А тут выплыли и странные послания Екатерины к Монсу, писанные рукой статс-секретаря Алексея Васильевича Макарова, — сквозь сухой, формальный стиль обнаруживалась слишком большая теплота государыни к камергеру.

Вилима взяли в Тайную розыскных дел канцелярию. Приехавшая Екатерина обратилась к Петру с просьбой помиловать камергера, не казнить его за упущения и слишком большие «дачи».

Больной Пётр рассвирепел. Он вскочил с постели, кинул в громадное зеркало тяжёлый табурет. Осколки зеркала уродливо отобразили ужас, появившийся в глазах Екатерины.

— Прекраснейшее украшение моего дворца, — сквозь зубы проговорил Пётр, сдерживая ярость, — хочу — и уничтожу его...

Екатерина всё поняла: она обладала даром проникать в тайные мысли своего супруга. Но спокойно, не дрогнув ни единым мускулом, тихо произнесла:

— Разве от этого твой дворец стал лучше?

Рассудительный тон Екатерины оказал на Петра привычное воздействие: он успокоился, велел убрать осколки и странно заметил:

— Зеркало разбить к худу...

Вину Монса быстро доказали. Хищения казны, взятки, выпрашивание за большие «дачи» милостей от царицы.

Пётр приказал судьям вынести самый строгий приговор — Монсу отрубили голову.

Екатерина осталась невозмутимой даже тогда, когда Пётр специально повёз её смотреть на отрубленную голову Монса, надетую на кол.

— Неслушливые бывают придворные, — спокойно произнесла она в то время, как Пётр впился в неё глазами, проверяя впечатление.

Он больше не мог ей верить. И слёг, не выдержав этой измены...

Большую часть дня он проводил в постели, иногда вставал через силу — ещё присутствовал на обручении своей дочери Анны с голштинским герцогом, взбодрился на дне рождения Елизаветы, обрезав ей детские крылышки на спине. Тогда носили их в знак несовершеннолетия все девочки. Обрезанные крылья означали наступление зрелости, девочка становилась девушкой и начинала носить длинные платья, выезжать на балы, участвовать в придворных торжествах.

Избрал Пётр и нового «князя-папу» в своей весёлой компании вместо умершего Бутурлина...

Но это была уже только тень великого Петра. Он ещё бодрился, старался пить побольше вина, заглушая боль, ещё составлял и подписывал указы и распоряжения. Дело Монса показало, что фавориты могли испрашивать милости и богатеть. Пётр запретил всем обращаться к дворцовым служителям с просьбами, а тем, кто жил во дворце, — обещать помощь и содействие. Даже успел отправить экспедицию Витуса Беринга, написав для этой камчатской разведки целое наставление.

Адмиралу Апраксину поручил он подготовить этот поход:

— Худое здоровье заставило меня сидеть дома. Я вспомнил на сих днях то, о чём мыслил давно и что другие дела предпринять мешали, то есть о дороге через Ледовитое море в Китай и Индию...

Анне рассказывали, что в последние несколько дней Пётр непрерывно кричал от боли, а потом, ослабев, уже только тихо стонал.

Каменная болезнь почек нашла его, сотрясала всё тело в страшных мучениях — ничто не помогало больному...

Едва услышав о смертельной болезни батюшки-дядюшки, Анна приказала запрягать. Было чутьё — не выживет, в последний раз видела его, ехала с ним, слушала его. Неужели ему конец? А что будет с ней? А ну как соберётся с силами Польша да отберёт Курляндию, выгонит русских из этой провинции, куда тогда денется она — немужняя жена Бирона, подруга Бенингны, жены своего возлюбленного, мать своих детей, которые называют отцом и матерью Бирона и Бенингну? Как жить ей дальше? Запереться в Измайлове вместе с хворыми Катериной и Прасковьей, собирать кое-что с поместий, разорённых матушкиными верными слугами? Идти по миру?

Но самое главное — кто станет после Петра над Россией, кому достанутся скипетр и держава, кому надо будет смотреть в рот, перед кем придётся пресмыкаться и унижаться?

Она снова и снова перебирала претендентов на русский престол. Пётр Алексеевич мал ещё — всего девять лет, но он — законный наследник, а вокруг него вьются Долгорукие — извечные враги её. Да и завещание должно быть у государя, неужели он до самой смерти так и не помышлял, кто заменит его?

Знать бы, ведать бы...

И она гнала и гнала берейторов, спешила в столицу, чтобы успеть, услышать, выяснить. Не думала о России, не думала о приобретениях Петра, о морях, к которым он прорвался. Собственная судьба страшила и занимала её. Сподвижники царя, светлейший князь Александр Данилович Меншиков теперь, поди, окружают его постель: надуют в уши, наговорят, а потом и сами сцепятся, как сцепились во время его персидского похода.

Склока самых высших сановников государства возникла не сразу. Тлела она подспудно, и стоило Петру отлучиться, а оку государеву, Павлу Ягужинскому, уехать на время из Петербурга, как скандал разгорелся вовсю.

Уже давно и крупно запускал светлейший, князь Александр Данилович Меншиков, руку в казну. Да не мелкими взятками довольствовался — хапал миллионы.

После полтавской виктории получил Меншиков от гетмана Скоропадского, обязанного Александру Даниловичу своим избранием в гетманы Украины, город Почеп. Но Данилычу этого показалось мало. Он самовольно прихватил богатейшие земли Украины, да столько, что его действия вызвали поток жалоб. Угрозу и на этот раз Меншикову удалось отвести. Группа сенаторов готова была покрыть светлейшего, но воспротивился давний ненавистник Меншикова — барон Павел Петрович Шафиров. Он не поддался на уговоры Скорнякова-Писарева, оставленного генерал-прокурором Ягужинским исполнять его обязанности в Сенате. И тот решил дать почувствовать Шафирову, что не следовало пренебрегать союзом, который ему предлагался.

Шафиров злоупотребил ничтожным по тем временам делом: он исхлопотал своему родному брату жалованье, в несколько раз превышающее установленный размер. И ему, Шафирову, это поставили в вину. Вице-канцлер барон Шафиров прекрасно знал, как ничтожно его преступление, что те, кто выставил против него это обвинение, виновны в куда более крупных злоупотреблениях. Темпераментный и не знающий удержу своему языку, Шафиров разошёлся и кидался со всякими обвинениями на всех членов Сената.

Вот и решили сановники подловить не в меру болтливого и злоязычного вице-канцлера.

На сенатское заседание вынесли разбор почтового ведомства, которым руководил Шафиров. Раз это касалось Шафирова, он не должен был присутствовать на заседании, и потому Скорняков-Писарев в качестве заместителя Ягужинского предложил Шафирову покинуть зал заседаний. Если бы кто другой сделал это предложение, Шафиров и слова бы не сказал. Но он понимал, что каждое слово этого сановника направлено против него лично, и потому крикнул:

— По твоему предложению я вон не пойду, тебе высылать меня непригоже!..

Скорняков-Писарев спокойно зачитал указ Петра, запрещавший рассмотрение дел в присутствии родственников, которые к тому же и должностные лица учреждения. И опять закричал Шафиров:

— Ты меня, как сенатора, вон не вышлешь, и указ о выходе сродникам к тому не следует!

Шафиров распалился и уже не отдавал себе отчёта в словах.

— Ты мой главный неприятель, и ты вор! — кричал он Скорнякову-Писареву.

В перебранку включились и Меншиков, и канцлер Головкин, подзадоривая Шафирова и держа руку Писарева.

Когда Шафиров вдоволь накричался, обзывая всех ворами и главными его неприятелями, все члены Сената поднялись и демонстративно покинули зал заседаний.

— Я тоже ухожу, меня Шафиров назвал вором, — встал и Писарев, статс-секретарь Сената.

Меншиков высказал мнение, что Шафиров должен быть отстранён от Сената, но другие решили подождать возвращения Петра.

Склока возобновилась на следующем заседании Сената.

— Надобно слушать дела, — открыл заседание обер-прокурор.

— Боже милостивый, мне тебя слушать! — снова начал Шафиров.

Что-то пробормотал Меншиков и в ответ получил ясный намёк на свои злоупотребления.

— Я в подряде не бывал! — кричал Шафиров. — И шпага с меня снята не была!

Это было уже прямым оскорблением Меншикову: Пётр не раз снимал шпагу с Меншикова за воровство и казнокрадство.

Пётр приказал судить Шафирова. Приговор был жестокий — казнить вице-канцлера.

На простых санях привезли Шафирова к месту казни. Зачитали приговор суда, поставили Шафирова на колени. Он сам положил голову на плаху. Но его вытянули вдоль неё, уложив на толстый живот. Сверкнул над головой сенатора и вице-канцлера топор, но вонзился в плаху. Тут же был прочитан царский указ о замене казни ссылкой в Сибирь, позже царь заменил её ссылкой в Новгород.

Наказаны были и другие сенаторы, поддерживавшие Шафирова, — князья Голицын и Долгорукий.

Однако не обошёлся без наказания и Скорняков-Писарев: его было разжаловали в рядовые и лишили деревень, но потом Пётр поставил его наблюдать за строительством Ладожского канала. И тут не заслужил бывший обер-прокурор одобрения Петра. Только в связи с коронацией Екатерины получил он прощение, полковничий чин и половину конфискованного имущества.

Не пожалел Шафирова Пётр, а ведь ему был обязан Адрианопольским миром, блестящей книгой «Рассуждение о причинах Свейской войны»…

Не жаловал своих сподвижников Пётр. И только Меншикова щадил, хоть и знал за ним взяточничество, воровство государственной казны. Даже к концу жизни не решился он учинить над светлейшим суд...

И Анна много раздумывала об этом. Ведь и теперь у Меншикова слишком много власти, кто знает, что может быть со светлейшим. Она сама всегда старалась быть в дружбе с ним, а у его некрасивой и умной жены Дарьи Михайловны числилась в подругах, выпытывая разные секреты, догадываясь о многом через недомолвки, намёки.

Как-то поведёт себя светлейший теперь, в грозный час отхода государя в мир иной? От него зависит, кого изберёт царь в преемники, от его распорядительности и умения всё предусмотреть может повернуться история. Недаром был он петербургским губернатором, все войска столицы были в его распоряжении...

Иногда в голову Анне приходила нелепая и смущавшая её мысль: а что, если её воздвигнут на российский трон? Но она отбрасывала эту мысль, считая сумасшедшим самое смутное своё желание: девка, вдовица, хоть и дочь царя. Пётр не жаловал женщин, и вряд ли кто из его сподвижников решится возвести женщину на престол, всегда бывший мужским.

Тогда отпрыск Алексея?

Но править за него всё равно будет светлейший со своими приближёнными, а Анне опять надо ласкаться к нему и к Дарье Михайловне. Хоть бы дал ей Господь мужа, чтобы укрыться за его спиной от всех житейских бурь! Но она вспоминала большие голубые глаза Эрнста, его сильные руки, своих детей от него... Нет, ради Бирона готова была Анна пойти на все унижения перед светлейшим и матушкой-государыней, ради него согласна была прожить и остаток лет в Курляндии...

Через два дня она уже проезжала по улицам Петербурга. Стояла зимняя стужа, январский ветер завывал на широких «першпективах», наметая сугробы. На перекрёстках тлели костры, грелись сторожевые, а бледные отсветы нововведённых фонарей едва виднелись в вечерней, рано спускавшейся темноте и снежной заверти.

Анна погнала карету прямо к царскому дворцу. Как была в шубе и тёплом платке поверх собольей шапки, взбежала по высокому крыльцу, едва скинула шубу на руки подбежавшим лакеям и коротко спросила:

— Что батюшка-дядюшка?

Никто ей не ответил, но по лицам лакеев она поняла, что часы его сочтены.

Вбежала в приёмную залу рядом с опочивальней-кабинетом Петра. Тут собрались все, кто был близок к трону. Анна разглядела Долгоруких, Головкина, увидела царевну Анну. Та пошла ей навстречу с распростёртыми объятиями. Они обнялись и залились слезами.

— Отходит батюшка, — шепнула Анна Петровна.

— Господи, спаси, сохрани, — исступлённо промолвила Анна, — не попусти, спаси...

Царевна зарыдала в голос, но тут к ней подошёл жених, голштинский герцог, и увёл её во внутренние покои.

Екатерины Алексеевны нигде не было видно, и Анна поняла, что она безотлучно находится у постели больного.

Пробежала через приёмную Анна Петровна — звал отец.

Скрылся в опочивальне кабинет-секретарь Макаров.

Анна поняла: наверное, завещание хочет составить батюшка-дядюшка. Почему он не сделал этого заранее, чтобы не было волнений? Считал, что ещё молод, что ещё не время умирать — разве может крепкий и сильный мужчина умереть в пятьдесят три года?

Придворные стояли кучками, шептались, шушукались. Анна держалась особняком, подмечала зорким глазом, кто в слезах, кто прячет голову, чтобы скрыть сухие глаза, видела высокую фигуру светлейшего, несколько раз прошагавшего, не глядя ни на кого, по приёмной зале, выходившего куда-то. «Предусматривает», — неприязненно думала Анна, а сама старалась попасться ему на глаза, поздороваться.

Выскочил из кабинета-опочивальни Алексей Васильевич Макаров уже в половине третьего пополуночи. Всё это время Анна то ходила по приёмной зале, то присаживалась к тёплому боку кафельной печи, то располагалась в большом бархатном кресле и немного прикрывала глаза.

Никто не уходил, барабанная дробь раздавалась во дворе, приходили и выходили гвардейцы, и сам Меншиков то уходил, то приходил — был занят трудным делом.

Увидев Макарова, все подбежали к нему, тащили за угол лист большой серой бумаги, тщились прочитать, что написано. Но на листе не было ничего, кроме двух криво начертанных слов: «Оставляю всё...» А кому, кого в преемники, сказано не было.

Раздался дикий бабий вой — завыла Екатерина. Вой поднялся и в приёмной зале.

И тогда к собравшимся вышел светлейший. Голос его набряк от слёз, не слушался язык.

— Преставился наш отец, пресветлый император, — едва выговорил он. — Да здравствует наша матушка-императрица Екатерина Первая...

У Анны широко раскрылись глаза. Но рот её был плотно сомкнут. Неужто никто не возразит, неужто так и посадят на трон лифляндскую крестьянку?

Никто не возразил — в дверях стояли гвардейцы, преданные светлейшему, грозно торчали штыки, сверкали затворы на направленных ружьях.

И волей-неволей все сенаторы и сановники закричали вразнобой:

— Виват государыня Екатерина!

Светлейший не терял времени даром — тут же принесли листы с присягой, все как один подписались под ними сенаторы, а затем и сошки помельче.

Принесла присягу тётушке-матушке и Анна...

Глава третья

Ранним летом двадцать пятого года Артемий Волынский приехал в столицу. Он прибыл из Москвы, где остались его жена, Александра Львовна, Анета, и две дочки — старшая, Аннушка, да только что родившаяся Марьюшка.

Артемий давно не был в Петербурге и взял целый штат прислуги, поставив старшим над ней своего верного Кубанца, малого лет сорока, черноволосого и дюжего.

Почему-то испытывал он по отношению к Кубанцу благоволение. Глядя на него, Артемий всегда вспоминал, как спас его. С отрядом в тридцать человек проезжал он по своим астраханским владениям, как вдруг заметил клубы пыли от уносящейся от него целой орды калмыков. Он сразу же поскакал вслед за ними, зная, что калмыки неизменно, едва появляясь у русских селений, несут с собою беду: то угонят табун лошадей, то украдут девок, то изрежут кинжалами всех, кто селился на малых хуторах, далеко от остального жилья.

И на этот раз Артемий не ошибся: сзади в клубах пыли разглядел он, как тащилось за лошадьми тело человека, привязанного арканом. Тело ещё жило — корчилось, стараясь освободиться от аркана, вздымало пыль, издираемое камнями и попадавшимися редкими кустарниками. Артемий вместе с отрядом гнался за калмыками с добрую версту — они уходили на своих маленьких косматых лошадках споро, и он уже думал, что не нагонит их. Однако тело зацепилось за высокий терновый куст, калмык, сидевший в седле, понапрасну дёргал и рвал верёвку, чуть задержался, отстал от своих, и солдаты Артемия скоро окружили его.

Тело неподвижно лежало на земле, всё изодранное колючками терновника, избитое, изуродованное. Артемий приказал поднять человека, похоронить его по христианскому обряду, но глаза того разлепились — он был ещё жив.

Артемий забрал с собою Кубанца — так назвал он этого воскресшего из мёртвых человека: редко кому удавалось выжить на аркане калмыков, — приставил к нему докторов, а потом взял к себе в дом. Человек оказался на редкость смышлёным, но крайне молчаливым, делал всё быстро, по взгляду и жесту умел угадать настроение и приказ, и вскоре Артемий уже не мог обходиться без Кубанца — он называл его так потому, что тот был родом из кубанских казаков.

И вот теперь Артемий вёз Кубанца в Петербург, чтобы он смотрел за деревянным домом на Мойке, подаренным ещё Петром. Кубанец хорошо писал, умел читать, а Волынскому всегда нужен был человек, с которым можно было бы поделиться мыслями, который мог бы настрочить цидулку, вести конторские книги и счета, приглядывать за ленивой и нерасторопной дворней.

Ясной белой ночью подъехал Артемий к своему запустевшему дому. Он даже не узнал столицу — так она расстроилась, заросла каменными домами, крытыми уже не гонтом и соломой, а железом.

Артемий помнил ещё свой первый приезд в Петербург, когда разбросаны были как попало неказистые бревенчатые дома. Не отличался от тех старых домов и царский домик Петра, только что раскрашен был под кирпич.

Тогда, в первый свой приезд, видел Артемий пустынность Васильевского острова. Заросли кустарника, мелкие берёзы и тощие сосенки позволяли местному люду пасти тут скот — коров, лошадей, овец. Среди пастбища красовался тогда здесь один лишь деревянный двухэтажный дом князя Меншикова, едва ли отличавшийся от зданий, стоявших по другую сторону Невы. Правда, к дому подведён был канал, так что светлейший мог прямо с крыльца сесть в лодку. Далеко на острове махали своими крыльями три ветряные мельницы, да позади дома Меншикова устроен был обширный сад, засаженный деревьями и разбитый правильными аллеями.

Улицы города во всякое время заполнялись грязью, и стоило выпасть только одному дождику — а их в сыром Петербурге выпадало много, — как уже нельзя было пройти посуху: грязь всасывала сапоги прохожих вместе с ногами, и приходилось таскать с собою доски, чтобы перебраться на сухое место.

Артемий ещё удивлялся, зачем царь приказал каждому прибывающему в Петербург привозить с собой по три камня весом не менее пяти фунтов, а каждое судно, причаливающее у гаваней города, обязывалось иметь на своём борту от десяти до тридцати таких камней.

Теперь только понял он замысел царя: Петербург был вымощен камнями, лишь широкая полоса мостовой оставалась не закрытой землёй и потому всё ещё была в колдобинах и выбоинах. Но у домов — а их расплодилось так много, что Артемий не успевал отмечать новые кирпичные здания, появившиеся на улицах, — спокойно проходили люди: каменные полосы шириной в несколько метров позволяли даже дамам не замочить ног.

Артемий всё оглядывался и оглядывался вокруг себя — похорошел Петербург, стал красивым городом с прямыми и широкими улицами, ровными рядами каменных дворцов, изукрашенных лепниной и статуями, а Васильевский остров превратился в настоящий отдельный город, застроенный кирпичными домами знати и высших сановников.

Лиловатый мертвенный свет заливал и широкую Невскую «першпективу» с её четырьмя рядами уже потолстевших деревьев с неброской первой листвой, словно окутанных зелёным туманом. Блестел вдали кораблик на тонкой игле Адмиралтейства, золотился сквозь этот будто призрачный свет шпиль Петропавловской крепости. Всё было вокруг нереально — и этот странный город, возникший на топи болот, и размытые силуэты домов и дворцов, и чёрная вода Невы, небрежно и ровно катившая волны свои к Балтийскому морю. И фонари на высоких столбах словно бы подчёркивали эту нереальность города — даже в белые ночи неукоснительно зажигались они ровно на пять часов. Тучи насекомых облепляли их стеклянные бока, вились роями комары и мошки — нестерпимый петербургский гнус. Они не давали света, эти фонари, не разгоняли тьмы — только казались светлыми пятнышками посреди белёсой воздушности города.

Дом Волынского на Мойке выглядел в ряду других, построенных уже без него, постаревшим и обветшавшим. Покривилась гонтовая крыша, осело высокое резное крыльцо, и Артемий хозяйским глазом осматривал свою хоромину, требующую доброго ухода. Теперь он мог позволить себе кое-какие расходы: жена принесла ему в приданое несколько вотчин, и доходы с них получались немалые. Казалось бы, живи да радуйся, броди среди просторов подмосковных лесов и полей, наблюдай за делами в вотчинах. А не сиделось ему в тихом городе Москве, и вот теперь, оставив жену и детей там, приехал он в Петербург со смутной мыслью — искать дела. Нет, недаром так долго был он возле царя Петра: внушил ему Пётр, что каждый должен быть работником для государства. И претила Артемию сытая, спокойная, сонная жизнь старой столицы...

Он прошёлся по всем восемнадцати комнатам своего дома. Полы, сделанные из наборного паркета, давно не покрывались воском и потускнели, бархатные шторы на больших окнах поседели от пыли, а чехлы, наброшенные на всю мебель, раздражали глаз своей нелепостью и неуклюжестью.

Артемий взглянул на Кубанца. Тот понуро стоял посреди запустелых палат и тоже с унынием обводил глазами всю эту заброшенность.

— Пять комнат обить красным атласом с узором из трав, а все прочие — цветной камкой, прибить персидские гобелены и найти тканые шпалеры, — тихо заговорил Артемий, — да образцы прежде покажешь. Надо, чтобы дом был как дом...

Кубанец молча кивнул головой, вынул из кармана широкого кафтана маленькую книжечку и черкнул что-то грифелем. Он уже привык, что раз отданное приказание хозяин никогда не повторял, а требовал неукоснительного выполнения.

— Зеркала надо повесить в золотых рамах и несколько в ореховых, канапе, диваны с кожаными подушками, стулья триковые да кресла, — перечислял Артемий, — а уж картины я сам присмотрю... Надобно будет взять портреты царей — Иоанна да Петра Алексеевичей, да образов на меди, да и деревянных в окладах. А образ Артемия Антиохийского, святого мученика, пострадавшего за веру православную в 361 году от императора Юлиана, закажу славному живописцу и доброхоту...

Кубанец всё так же молча кивал головой — за то и любил его Артемий, что слов не тратит.

Наполнилась шумом и гомоном людская, затопились старые кафельные печи, и словно полегчало на сердце Артемия — дом начал приобретать обжитость и уютность. Но в комнатах всё равно пахло пылью и мышами, закрытые шторами окна не пропускали света с улицы, и Артемий отправился побродить по ночному городу, пустынно выглядевшему в белёсой ночи.

Он прошёл Невской «першпективой», свернул куда-то и очутился перед Кикиными палатами — тем зданием Кунсткамеры, что так рачительно и старательно пополнял Пётр, приказывая свозить из всех уголков России как живых, так и мёртвых уродов.

Тяжёлые резные двери Кунсткамеры с медными, блестевшими в неярком свете ручками были закрыты, но Артемий всё-таки постучал. Высунулась кудлатая голова одного из смотрителей, и Волынский сделал знак, что хочет войти. Сюда можно было заходить в любое время дня и ночи. Пётр сам всегда приглашал посещать Кунсткамеру и даже предлагал угощение знатным гостям — кофе, чай, печенье.

В неясном сумеречном свете северной ночи Кунсткамера выглядела странно и страшновато. По сторонам больших комнат стояли высокие шкафы, а на их полках в стеклянных банках таращились на Артемия двухголовые телята, младенцы, сросшиеся животами, отрезанные руки с шестью пальцами и ноги, обернувшиеся копытами...

Он шёл и шёл, слегка посматривая на всех этих уродцев, белевших в спирту, и ему казалось, что он попал в какой-то уродливый мир, в котором нет места живым, а обитают лишь бледные тени бывших людей.

С одной из полок глянули на него вдруг почти бесцветные, когда-то голубые, раскрытые глаза Вилима Монса.

Артемий замер перед большой банкой, в которой плавала отрубленная голова бывшего фаворита Екатерины Алексеевны. Бледное подобие щёголя и красавца глядело на Артемия так, словно напоминало, как бренны и тщетны все труды людей, что можно упокоиться вот так, в стеклянной банке, залитой спиртом, и быть вечным свидетелем тех зрителей, кому не страшно и не отвратительно видеть эту отрубленную голову.

Артемий вздохнул. Он сам едва избежал казни. Несколько его писем обнаружил Пётр среди всей корреспонденции Монса.

Там были и просьбы обратиться к матушке Екатерине и подействовать на царя, чтобы вернул Волынскому прежние милости. А как раз эти бесчисленные просьбы и подношения указали Петру на слишком большую близость молодого камергера к жене государя.

Царь не только не вернул милости Волынскому, наоборот, заподозрил и его в симпатиях к царице — она так любила танцевать на балах и ассамблеях с Артемием, — и отнял у него «полную мочь» по управлению Астраханской губернией. Артемий знал, скольким доносам не верил Пётр сначала, но после казни Монса отнёсся к ним совсем по-другому.

После Персии Артемий много лет писал прошения и грамоты в Посольский приказ с просьбой выплатить ему те деньги, что он потратил на посольские нужды. Деньги немалые — 32 тысячи рублей, целое состояние, — и Артемий оказался разорён. Он и просил, и грозил, и обращался к царю, но денег ему всё не давали.

Пётр Андреевич Толстой — руководитель Преображенского приказа — сказал ему как-то:

— Что ты просишь! Будешь в Астрахани полный хозяин, вот и собери эту сумму из доходов калмыков и других инородцев...

Совет понравился Артемию. Он действительно наладил регулярный сбор податей с калмыков, которые раньше не платили царю, обложил податями и других инородцев Астраханской губернии. Вообще навёл там порядок. И из сумм, причитавшихся казне, малыми толиками погашал долг государства перед ним, Волынским. На каждую сумму составлял он документы, расписывал все расходы и доходы, так что был чист душой.

Однако тот же Пётр Андреевич Толстой шепнул как-то царю, что Волынский запускает руку в государственный карман. Пётр рассвирепел — он не терпел казнокрадов, и никакие оправдания Артемия не принял в расчёт. Незадолго до своей смерти Пётр отлучил Артемия от дел Астрахани, и Волынский понял, что письма его Вилиму Монсу сыграли тут роковую роль...

Он смотрел на бледную голову Монса и сожалел о такой кончине этого редкого красавца и щёголя — недаром влюбилась Екатерина в молодого камергера, умевшего блеснуть словом, остротой, комплиментом, а больше всего поражавшего своей очаровательной наружностью.

«Что ж, — думал Артемий, — хорошо ещё, что и моя голова не слетела с плеч. Удивительные судьбы были у тех, кто стоял близко ко двору. Уж, казалось бы, на что прочна и крепка была карьера Монса, а вот, поди ж ты, одно только царское подозрение о неверности жены — и нет на свете Монса, и бледная голова его мокнет в спирту в стеклянной банке...»

В самом конце длинной и узкой залы с мокнущими в спиртовых растворах уродами и отрубленными головами увидел Артемий высокую дверь. Резная, деревянная, вся в завитушках и листочках, выкрашенная в чёрный цвет, дверь привлекла его внимание своей таинственностью и сумрачностью. Что там, за этой резной высокостью, какие ещё тайны хранит в себе государева Кунсткамера? Он осторожно подошёл к двери, тронул блестящую, медную, огромную ручку. Дверь подалась неожиданно легко, без скрипа и шороха.

В открывшуюся щель увидел Волынский красный бархат, золотые кисти боковой части балдахина и, удивлённый, шире раскрыл створки двери.

У дальней стены, прямо напротив него, сидел в бархатном красном кресле, словно на своём обычном царском месте, под балдахином из красного бархата, окаймлённого золотой бахромой с тяжёлыми кистями, Государь всея России Великий Пётр. Артемий вздрогнул. Он встал в дверях, не смея шевельнуться и всматриваясь в лицо царя.

Будто живой сидел в кресле Пётр. Всё те же морщинки, прорезавшие лоб поперёк между бровей, всё тот же крепко сжатый рот, широкие скулы отдавали желтизной, брови прихмурены, а глаза, старательно нарисованные, пронзительно вглядывались в пришельца.

Завитки каштановых волос спускались до плеч — Артемий узнал их. В походе на Персию Пётр отрезал свои роскошные длинные волосы и приказал сделать из них парик. И теперь волосы покрывали его большую голову, оставляя открытым лоб и закрывая маленькие изящные уши.

В первое мгновение Артемию показалось, что это Пётр — живой, собственной персоной сидит на троне под красным бархатным балдахином. Но неестественная неподвижность лица, странная омертвелость всех членов заставляла понять, что это восковая фигура самодержца. Артемий слышал от придворных, что сразу после кончины царя архитектор и скульптор Растрелли снял с него посмертную маску, тщательно вымерил все объёмы его громоздкого тела и принялся за лепку восковой фигуры.

Рядом с троном возвышалась горка, на которой лежала посмертная маска, полузакрытая чёрным саваном.

Артемий снова поёжился от суеверного страха. Царь сидел перед ним такой, каким он знал его. Только вот никогда Пётр не был таким неподвижным — всегда движение, всегда порывистость, всегда торопливость. И голова его теперь не тряслась, как обычно, и руки спокойно лежали на подлокотниках кресла.

Да и одет он был не так, как привык его видеть Артемий. Вместо походного поношенного камзола на нём был роскошный голубой с серебряными позументами камзол, через грудь протянулась широкая лента Андреевского ордена, красные чулки обтягивали икры ног, а на башмаках, явно изготовленных уже после кончины Петра, красовались огромные пряжки со сверкающими бриллиантами. Из-под рукавов камзола выглядывали белоснежные волны кружевных манжет, и вся голова утопала в такой же пене нежнейших кружев. Нет, не походил этот парадный царь на живого, порывистого царя.

Артемий прошёл к фигуре, низко склонился перед ней и тихонько произнёс:

— Здравствуй, государь!

И словно бы в ответ на это приветствие что-то заскрежетало в груди и ногах фигуры, заскрипело, затикало.

Артемий удивлённо и со страхом отскочил. Ему показалось, что фигура шевельнулась, и он уже хотел, не помня себя, бежать из Кунсткамеры, но преодолел свой страх. «Что будет, то будет», — сказал он себе.

Фигура действительно шевельнулась, медленно и тяжко поднялась во весь свой громадный рост. И снова застыла.

Пётр Алексеевич стоял возле своего трона и пронзительно смотрел умело нарисованными глазами на Волынского.

Артемий ещё раз поклонился царю, низко-низко, почти касаясь наборного паркета пола, застланного персидским ковром, пальцами вытянутой руки. Когда он выпрямился, снова послышался железный скрежет и шорох, фигура подняла руку, словно подавая ладонь для рукопожатия.

Артемий в изумлении смотрел на восковую фигуру, только теперь начиная опознавать, что значил этот железный скрип и скрежет.

— Умно придумали, — сквозь зубы процедил он.

Фигура вскинула другую руку, словно бы выпроваживая посетителя за двери.

Потом Артемий увидел, как всё так же медленно и осторожно фигура опустилась на своё место и застыла в прежней позе.

Он перевёл дух, ещё раз склонился перед восковой фигурой царя и выскочил вон.

Служитель подошёл к нему почтительно и робко.

— Фортуна, — шепнул он, — редко кому удаётся поднять фигуру, скрыта пружинка под ногами. Фортуна — наступишь на ту пружинку ногой, и царь встанет, а нет — так и будет сидеть...

«Фортуна, — злобно подумал Артемий. — Хороша фортуна, хорошо счастье, коли отрешён я от всех должностей и сижу сиднем в тоскливой и сонной Москве. Нет, тут не фортуна, чистая случайность: наступил ногой — и царь встал и подал руку, а потом выпроводил вон одним мановением руки. Вот бы такими были все цари, чтобы царила без них справедливость и благодать...»

Но это были уже совершенно посторонние мысли, и Артемий быстро прогнал их.

Однако встреча с восковой фигурой Петра произвела на него такое впечатление, что вечером, на многолюдном придворном приёме он попытался кое-кому сказать об этом. Его оборвали с коротким смешком: стоит себе фигура в Кунсткамере — вот и пусть стоит. Хотели было во дворце поставить, да ведь как живой, пройти мимо нельзя, всё глядит пронзительно и печально. Задвинули среди уродов, там ему и место...

Раззолоченные вельможи и сановники холодно и пренебрежительно отнеслись к Волынскому. Да и слава за ним тянулась нехорошая — будто бы казнокрад, да и роду не слишком большого, мало что женат на двоюродной сестре Петра, так ведь Петра больше уже нет, а есть Екатерина I, императрица и государыня, а она не слишком-то жалует родичей царя. Выписала из-за границы своих родичей — Скавронских, им первое место и честь, а они всего-навсего крестьяне, дикие, необразованные, ни встать, ни сесть. Но Екатерина пожаловала им титулы, и вышли лифляндские крестьяне в князья да графья, определила им вотчины и деревеньки, приписала людишек. И хоть смеются над ними родовитые втихомолку, а вслух никто не смеет и слова сказать — строгий догляд светлейшего пресекает все разговоры.

Артемий с грустью смотрел на пиршество. Он тоже был приглашён к столу государыни, хоть и посажен не на первые места. Траур по царю давно кончился. Екатерина уже занималась устройством брака своей старшей дочери, Анны Петровны, с голштинским герцогом, и эта пара являлась перед светлыми очами Меншикова во всём своём блеске.

Окинув немного косящими глазами стол, Екатерина вдруг обнаружила среди гостей и Артемия. Она всё ещё помнила, как легко и красиво танцевал он с ней под зорким взглядом мужа, что был Волынский много дружен с Видимом Монсом, — вспомнила, расчувствовалась и подозвала Артемия к себе поближе.

Он поцеловал её руку, всё ещё белую и пышную, она же поднесла ему чарку водки и тихо сказала:

— Выпей за упокой...

И непонятно было, за упокой кого — то ли Петра, то ли Монса.

Артемий пригубил и поставил перед собой чарку: пить он никогда не был горазд, хоть и мог учиться этому у Петра.

— Расскажи, что ты и как? И какая семья?

Он стал было говорить, что бабёнка и девчонки пока остались в Москве, а сам он живёт с деревенек, данных за женой, но скучает. Но Екатерина уже не слушала, отвернувшись к Меншикову, который шептал ей на ухо что-то, верно, смешное, чему она очень смеялась.

Артемий замолк.

— А я привёз государыне подарок, — несмело вставил он в речь светлейшего.

Глаза всех обратились к Артемию. Виданное ли дело — подарки самой государыне, когда все ждут подарков от неё.

Он выложил прямо среди серебряной и золотой посуды туго завязанный свёрток. Екатерина с интересом смотрела на него.

— И что ж там? — не вытерпев, спросила она.

Артемий нарочито медленно развязывал узелки на ткани. За столом воцарилось молчание.

На большой белой тряпице лежала посреди стола простая гренадерская фуражка.

Екатерина в недоумении подняла на Волынского глаза.

Он тихо сказал:

— Сберёг вашего величества головной убор, который носили во время персидской кампании...

Екатерина ахнула:

— Да ведь и правда, я тогда голову обрила, страшнейшая жара, и носила вот эту фуражку...

Она схватила фуражку, повертела её в руках, попробовала было водрузить на свою огромную, зачёсанную высоко надо лбом причёску, но потом взяла фуражку, прижала к груди, и слеза выкатилась из её небольших карих глаз.

— Порадовал меня, Артемий.

Она встала, потянулась к Артемию и поцеловала его прямо в губы. На Волынского пахнуло вином, но он не подал и вида.

— Жалую тебя, генерал-майор, губернаторством в Казани, — громко сказала Екатерина. — Говорят, старый губернатор, царство ему небесное, все дела запустил, а ты молодой да сильный, вот и наведи порядок.

Артемий низко склонился перед императрицей, она снова обняла его и опять поцеловала прямо в губы.

И сразу же Артемия окружила придворная льстивая клика — кто лез с поздравлениями, кто с поцелуями, по примеру матушки-государыни, кто просто рад был постоять со счастливчиком, которому улыбнулась фортуна, приглашали обедать и ужинать.

Артемий улыбался, отвечал на поздравления, но скоро, едва за государыней закрылись резные двери, уехал...

Ранним ясным летним утром он заложил экипаж и, не сопровождаемый никем, кроме двух форейторов, поехал в Петропавловский собор. Он хотел увидеть саркофаг с телом Петра, ещё раз ощутить величие и бессмертность этого человека, которого он знал и понимал, которому служил и поклонялся.

Строительство Петропавловской крепости было закончено ещё при жизни Петра, но собор только начинал возвышаться.

Артемий так и представлял себе картину похорон Петра в этом возносящемся ввысь гигантском соборе.

Ещё и теперь, через несколько месяцев по смерти царя, стены не доросли до уровня крыши. А в момент похорон они были и того меньше, на высоте лишь человеческого роста. Но зато высилась рядом великолепная колокольня с фигурой ангела на шпиле, и только задрав голову, можно было рассмотреть его. Ходили по собору каменщики в испачканных известью кожаных фартуках, громко переговаривались грубыми голосами, гулко отдававшимися в недостроенных стенах, мелькала среди них маленькая фигура архитектора Доменико Трезини, что-то тараторившего на итальянском языке. Никто его не понимал, рабочие медленно поднимались по лесам на стены, карабкались с корзинами за плечами, заполненными раствором и кирпичом, неспешно устраивались на стене и плавными движениями клали один за другим красные, словно кровавые кирпичи.

Артемий прошёл к крошечной часовне, где стоял саркофаг с телом Петра. Серебряной чеканки последнее упокоение Петра возвышалось среди маленького пространства часовни, повернуться тут было негде, и Артемий встал на колени возле ступенек, ведущих в часовню.

Он держал в руках большую витую восковую свечу и так углубился в свои мысли, что не замечал, как стекает воск по его пальцам и застывает на них крохотными белыми струйками.

Артемий думал о Петре, молился за его душу, призывал Петра быть предстателем перед Господом. Слёзы бежали по молодому ещё, но уже отягчённому ранними морщинами лицу Волынского, но он не замечал их.

Он стоял и стоял на коленях и не мог заставить себя встать и навсегда проститься с Петром.

Подошёл немолодой седобородый священник, тронул за плечо поникшего человека. Артемий вздрогнул, поднял голову.

— Панихиду по усопшему, — едва выговорил он.

Всю службу он провёл на коленях, изредка осеняя себя широким крестом и земно кланяясь почившему императору. Словно бы вслед за Феофаном Прокоповичем, о речи которого Артемий был наслышан, восклицал он в душе: «Что сё есть? До чего мы дожили, о россияне? Что видим? Что делаем? Петра Великого погребаем! Не мечтание ли сие? Не сонное ли нам привидение? Ах как истинная печаль, ах как известное наше злоключение! Виновник бесчисленных благополучий наших и радостей, воскресивший, аки от мёртвых, Россию и воздвигший в толикую силу и славу, или паче, рождший и воспитавший, прямой сын отечестия своего, отец, которому по его достоинству добрии российстви сынове бессмертну быть желали. По летам же и составу крепости многодетно ещё жити имущего вси надеялися: противно и желанию, и чаянию скончал жизнь, и о лютой нам язви!

Тогда жизнь окончал, когда по трудах, беспокойствах, печалях, бедствиях, по многих и многообразных смертях, жити нечто начинал...»

Как жалел Артемий, что не было его в пышной и многолюдной траурной процессии, которая провожала тело Петра слезами и скорбью! Как плакал бы он вместе со всеми сподвижниками Петра, оставшимися словно бы без вожака, без отца, строгого и справедливого! И он плакал и плакал, и казалось, слёзы его не перестанут течь и капать на маленькие ступени крошечной часовни, занятой огромным саркофагом с телом Петра.

Но вот служба кончилась. Не отирая слёз, встал Артемий с колен, приложился к углу резного серебряного саркофага, и будто мрачной тенью накрылось его сердце, а обоняние ощутило смрад и тлен потустороннего мира.

— Покойся в мире, — перекрестил он саркофаг и, не оглядываясь, вышел из собора.

Весело чирикали воробьи на деревьях посреди крепости, перекликались на стенах собора каменщики, синело обычно бледное небо над Невой, кудрявились белые облачка, и солнце словно посылало свой привет иззябшей за зиму мокрой земле.

Проходя к экипажу у ворот Петропавловской крепости, заметил Артемий валяющуюся на земле большую квадратную серую бумагу. Что-то было нарисовано на ней, что-то написано.

Он не поленился, поднял бумагу, и брови его удивлённо взлетели. «Как мыши кота хоронили» — шла по верху листа чёрная вязь слов.

Артемий рассмотрел рисунок. На громадных серых санях лежал привязанный усатый кот — усы его до смешного напоминали растительность под носом Петра.

«Небылица в лицах, найдена в старых светлицах, обверчена в старых тряпицах, как мыши кота погребают, недруга своего провожают», — читал Артемий и одновременно разглядывал незатейливый рисунок. Восьмёрка мышей, запряжённых в сани, как будто намекала на восьмёрку траурной колесницы царя, а мыши по сторонам саней сопровождены были стихотворными подписями. Грызунья «от чухонки Маланьи везёт полны сани оладьев, а сама Маланья ходит по-немецки, говорит по-шведски»...

Артемий побледнел. Это была сатира на Екатерину, на всех придворных, радующихся смерти своего старого врага. И каждая мышь была представлена так, что напоминала кого-нибудь из высших петровских сановников.

Ему много рассказывали о пышной траурной церемонии, и отголоски её находил он в рисунке, а стихи окаймляли каждую фигуру и грубо смеялись над всей процессией и её отдельными участниками.

Ярость охватила Артемия. Он смял в руках рисунок, разорвал его в клочья и затоптал ногами, растирая в пыль.

А потом призадумался. Был же такой писака, что изобразил похоронную процессию в резких стихах, смеясь над высшей знатью. «Попался бы он мне в руки, — с яростью думал Артемий, — я и его растёр бы по земле, как этот пашквиль». Но видел, значит, наблюдательный глаз, каково было настроение царедворцев, что так их представил...

Что же будет теперь, если и при жизни Петра, оставшись у руля страны, схватились они врукопашную, устроили свару в Сенате, чуть ли не рвали друг у друга волосы? Ясно, что матушка Екатерина не станет заниматься делами, она никогда этого не делала при Петре, а теперь и вовсе не по силам ей. Значит, светлейший со злейшим врагом Волынского Петром Андреевичем Толстым будут вершить все дела и всех своих недругов припрут к стене?

Хорошо, что получил он назначение в Казань, хорошо, что уедет далеко от столицы. Держал всех в крепкой узде царь-батюшка, впрягал в непосильный государственный воз и сам тащил матушку-Россию, а вот его не стало, и дела его пойдут прахом. Артемий уже видел, как стоят и гниют на воде любимые корабли Петра, как всё реже и реже раздаются звуки молотов на Адмиралтействе, и нет высящихся у Невы рёбер новых кораблей. Потихоньку сгниют и те, что ещё вместе с Петром закладывал он в Астрахани для плавания по Каспийскому морю.

Но и то сказать, устала страна от двадцатилетней беспрерывной войны, устали крестьяне платить подушные подати и поставлять рекрутов для армии. Ведь только второй мирный год наступил: с девяносто пятого года прошлого века тянулись войны — Турецкую сменила Северная, Северную — Персидская...

Даже по своему опыту Артемий знал, как тяжело в России с деньгами. Армия требовала всё растущего снаряжения и боевых припасов, она поглощала все финансы страны — недаром Пётр даже ввёл институт фискалов — добровольных изыскателей налогов и денежных прибытков. Однако несмотря ни на что недоимки росли и росли, народ умирал от недородов и голода, цены на хлеб постоянно подскакивали.

Армия всё увеличивалась и нуждалась в расходах — как будут справляться с недоимками, как станут собирать подушную подать теперь, когда не стало царя? Крестьянишки бунтовали — требовали исключения из подушной подати умерших и беглых — приходилось платить и за них, требовали освободить их от строительства полковых квартир и сократить рекрутские наборы. Деревни пустели, молодые мужчины уходили воевать и возвращались только через двадцать пять лет калеками и нищими.

Артемий знал, что сразу после кончины Петра Павел Ягужинский предложил в Сенате обсудить снижение подушной подати, «дабы при нынешнем случае та показанная милость в народе была чувственна». И сенаторы согласились с бывшим государевым оком, который и теперь ещё был обер-прокурором. Они нижайше просили Екатерину снизить подушную подать на четыре копейки. Екатерина «опробовать милостиво изволила» и снизила подушную подать с 74 до 70 копеек. Это не облегчило положения «подлого» народа, но слух о снижении подати быстро облетел всю Россию, и крестьяне стали уповать на это.

Тот же Павел Ягужинский готовился теперь к новому докладу в Сенате «О содержании в нынешнее мирное время армии и каким образом крестьян в лучшее состояние привесть».

Армию нельзя ослабить, флот надо содержать в надлежащем порядке, но и крестьянам нужно способствовать — уж слишком много свалилось на них напастей — и подати, и недороды, и голод, да ещё и лихоимство чиновников. «От такого несносного отягощения пришли в крайнюю нищету и необходимо принуждены побегами друг за другом следовать, и многие тысячи уже за чужие границы побежали, и никакими заставами удержать от того неможно...»

Сенаторы рассматривали доклад Ягужинского и спорили: от побегов можно удержать, дескать, так: выбрать сотников и десятников и положить круговую поруку, усилить караулы.

Ягужинский доказывал, что необходимо сократить и расходы на армию, но сенаторы возражали, приводя слова из речи Петра на праздновании Ништадтского мира: основа обороны — армия, из-за ослабления армии погибла Византия.

Пытались сановники, оставшиеся у руля — Меншиков, Ягужинский, Толстой, Головкин, — продолжать линию Петра, но у них не получалось, да и времена были уже другие. Они ещё соблюдали свои собственные интересы, но их уже поджимала та родовитая знать, в окружении которой рос новый Пётр, внук Петра, сын Алексея.

И метались «птенцы гнезда Петрова» в поисках выхода из тяжёлого положения, искали этих путей, судили да рядили, а пока что шла во дворце бесконечная гульба. Дни рождения, дни именин, дни годовщин: то Ништадтского мира, то закладки первого корабля, то рождения дочерей, то их именин — каждый день был праздничным для Екатерины и каждый день начинался у неё с приёма светлейшего князя Меншикова:

— А что бы нам сегодня выпить?

И уже с самого утра подносила Екатерина князю по несколько стаканчиков водки, а заодно выпивала и сама...

А после этого она выходила в приёмную, где собиралось множество народа — солдаты, матросы, рабочие. Всем им она давала деньги, а попутно и по стакану водки. Никогда она не отказывалась быть крестной матерью детей этого простого люда, и с каждым днём в её приёмную приходило всё больше и больше попрошаек.

Нередко она отправлялась на гвардейские учения и сама раздавала солдатам водку. Пили все — сенаторы, вельможи, офицеры, солдаты, крестьяне. Пили во дворце, пили в народе. Стаканы с водкой подносили гостям также и царевны — Анна и Елизавета Петровны.

Один из иностранных послов в те времена так писал о дворе Екатерины: «Нет возможности определить поведение этого двора. День превращается в ночь, он не в состоянии позаботиться ни о чём. Всюду интриги, искательство, распад!»

Артемию много рассказывали шепотком его старые друзья о поведении самой Екатерины. Она словно бы сломалась после смерти Петра. Бесконечные выпивки сменялись ночами самого низкого разврата — любовниками её называли Ягужинского, графа Петра Сапегу, Денвера, барона Левенвольде. Ночами горничные открывали дверь царской опочивальни таким людям, что днём их совестились пускать на порог дворца. Подруги и статс-дамы Екатерины не отставали от неё.

«Нет, — говорил себе Артемий, — подальше от этого двора, лучше не представлять ему жену и дочерей своих».

А на жену свою не мог нарадоваться Артемий: отличная хозяйка, рачительная воспитательница детей, она и не стремилась в высшие сферы, довольствовалась домом, хоть и была двоюродной сестрой самого Петра. Скромная замкнутая жизнь семьи составляла всё её счастье.

Артемий, едва получив назначение, уехал в Москву — готовиться к житью-бытью в Казани. Александра Львовна не удивилась, не воспротивилась, она сразу начала укладываться, и уже через неделю запылил по дорогам обоз из кибиток и возков — губернатор Волынский отправился вместе с семьёй к новому месту своей службы.

Глава четвёртая

После утомительных пышных похорон Петра, обильных поминок и моря слёз Анна с удовольствием вернулась в Митаву. Её встретили радостно — на длинном, как у лошади, лице Бенингны светилась яркозубая улыбка, сияли нежностью бледно-голубые глаза Бирона, а малыши скакали и прыгали возле неё так, словно она была их законной родной матерью. Пётр уже подрастал, и в его больших, навыкате глазах стального цвета уже сверкал неподдельный интерес к жизни, а горбатенькая Ядвига едва двигалась в нарядных кружевных платьицах.

По-семейному уселись все за стол, и Анна с жадностью расспрашивала о здоровье детей, успехах Петра в немецком и русском и старалась впихнуть лишнюю ложку овсянки в полненькие губы Ядвиги.

Она тихонько вздыхала: ах, как жаль, что нельзя признать их своими детьми, ах, как жаль, что уродливая, неуклюжая Бенингна с гордостью называет их своими и смотрит за ними, как за собственными детьми. Что ж, такова, видно, её участь; быть родной матерью и ни словом не заикнуться об этом, быть настоящей женой и верной супругой и даже намёком не обмолвиться...

В Курляндии всё было тихо и спокойно. Пётр Михайлович Бестужев и после смерти Петра продолжал распоряжаться доходами с вотчин Анны, и она давно уже примирилась с этим. В первые годы охлаждения к своему бывшему любовнику она всё старалась очернить его в глазах царя, писала скорбные грамотки, что ограбил её Бестужев, недосчитывается она и мешков с сахаром, и подвод с изюмом. Но один разговор с ним, состоявшийся втайне от Бирона, успокоил её. Хоть и жалел Пётр Михайлович, что нет больше у него кредита у курляндской герцогини, но он понимал, что молодой, всего на три года старше самой Анны Эрнст Бирон, к тому же ещё образованный, хоть и не кончивший курса в университете, свободно владеющий несколькими языками, остроумный, насмешливый и бойкий на язык, вправе владеть сердцем вдовы. Бестужев отошёл от Анны, уже не претендовал на её сердце, но остался верным и старательным хранителем её интересов. Со временем и Анна поняла, что лучшего управляющего её имениями ей не найти, и примирилась с ролью Бестужева как первого друга. Сохранила она и полезные тёплые отношения с его умнейшей дочерью — Аграфеной Петровной Волконской, княгиней и статс-дамой Екатерины, и потому была в курсе всех придворных сплетен у русского трона.

Пётр Михайлович, улыбаясь, сообщил ей, что явился и претендент на руку Анны.

Анна вздрогнула. Она уже и надежду потеряла когда-либо выйти замуж, иметь законных детей, быть под крылом сильного и достойного мужчины, и вдруг такая ошеломляющая новость.

Поздним вечером в опочивальню Анны пришёл Бирон.

— Ты ведь не выйдешь за него замуж? — робко спросил он между поцелуями.

Она отстранилась от него.

— Я никогда не забуду, что ты сделал для меня, — медленно заговорила она, — но ты должен понять, ведь я не в своей воле, судьбы всех людей царской крови не могут определяться влечениями сердца...

Анна грустно потупила голову.

— Да ведь и ты женат, — нашла она вдруг достойный довод, которым старалась успокоить его сердце.

— Ты знаешь, что это я сделал только для тебя и наших детей. Разве ты можешь хоть на миг представить, что я привязан к Бенингне, разве ты не знаешь всей глубины моей страсти к тебе, моей любви?..

Анна обвила его шею руками и спрятала на его плече проясневшие глаза. Она так любила эту красивую голову, эти большие голубые глаза, и даже длинный острый нос казался ей олицетворением стойкости и силы.

— Кто бы ни был моим мужем, я никогда не оставлю тебя, я никогда не перестану любить тебя. Ты один царишь в моём сердце, а внешне — что ж, только один могучий Пётр мог позволить себе жениться на шлюхе и сделать её императрицей. Я ничего не имею против неё, всё равно все дела решает светлейший да его клика, но само это звание — русская императрица...

Она не договорила. Даже с ним, Бироном, от которого у неё не было тайн, боялась она вслух высказывать мысли, что роились в её голове. Кто знает, что может быть из-за одного только неосторожного слова. И хорошо, что она продолжала писать слёзные письма к Екатерине, что по-прежнему, как и во времена Петра, называла её не только милостивой государыней, но и любимой матушкой-тётушкой. Возможно, эта её склонность прятать свои мысли и спасала её до сих пор. Она ещё помнила, как оговорил царевич Алексей её мать, царицу Прасковью: дескать, ласкова ко мне и лежит к сердцу. Слава богу, что Пётр не поверил этому — уж слишком хорошо знал он покорность своей невестки, её стремление подольститься к царю. А если бы... Анна знала, что и с опальным архиереем, поддерживавшим Алексея, до самой смерти переписывалась её мать, и в этом не усмотрел Пётр ничего крамольного.

Анна отодвинула все свои мысли и слова и отдалась поцелуям, тихим утехам любви...

Жених на этот раз сыскался сам.

Уже несколько лет рыскал по всей Европе отчаянный гуляка, лихой дуэлянт и любитель прекрасного пола, записной танцор и обладатель неисчерпаемого запаса самых тонких комплиментов Мориц Саксонский. Искал выгодную службу или, на худой конец, выгодную женитьбу.

Бастард[35], побочный сын польского короля Августа II, этот саксонский принц уже был однажды женат. Из одного расчёта соблазнился он состоятельной наследницей фон Лебен, но не получил в браке ни богатства от скупой жены, ни удовлетворения в любви. Развёлся, наделав долгов и дуэлей, и теперь ездил по всему свету, ища фортуны.

Август II всячески способствовал беспутному своему сыну, но Мориц непременно желал хоть плохонькую, но корону — потешить своё честолюбие, а также чтобы невеста по крайней мере не была горбата.

Немало в том помогал ему саксонский посол при русском дворе Лефорт. Он предлагал Морицу то одну, то другую невесту. Годилась в жёны молоденькая ещё Елизавета, дочь Петра и Екатерины, но шансов на корону у неё не было никаких. Значительно дурнее по внешности казалась Лефорту Анна, герцогиня Курляндская. Зато у неё была корона, а уж если курляндский сейм выберет Морица своим герцогом, то в соединении с богатством и титулом Анны это может стать неплохим союзом.

Мориц отверг Елизавету — во всей Европе знали, что она рождена до брака, и хоть освятил Пётр её рождение венчанием с Екатериной, но все потешались над родословной новой императрицы.

Лефорт писал своему подопечному, как нужно действовать: на Елизавету надо истратить много денег — русские любят богатые подарки, а на Анну можно воздействовать лишь умением. Мориц принял совет и остановился на втором предложении Лефорта.

Екатерина же прочила Анну в замужество двоюродному брату герцога Голштинского, второго сына умершего епископа Любекского, только потому, что её старшая дочь, Анна Петровна, уже была помолвлена с его старшим сыном — Карлом Фридрихом. Этот герцог был внуком шведского короля Карла XI. Он рассчитывал, что Карл XII поможет ему отнять у Дании захваченный ею Шлезвиг. Но Карлу было не до двоюродного брата, и тогда Карл Фридрих переметнулся на сторону Петра I. Он переехал в Санкт-Петербург и жил там на жалованье русского правительства. Незадолго до своей смерти Пётр помолвил свою старшую дочь Анну за герцога, и последний получил повышенное содержание, дворец в столице, вмешивался во все государственные дела и пытался усилить своё влияние на Екатерину I.

После смерти Карла XII кинулся было Карл Фридрих в Голштинию, надеясь, что уж теперь-то не ускользнёт от него корона Швеции. Но там не забыли измены и выбрали на шведский престол сестру Карла XII — Ульрику.

Так и пришлось Карлу Фридриху вернуться к русскому двору. Как говорится, за двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь. И шведскую корону герцог упустил, и Шлезвиг не вернул, да и большую часть своих владений был принуждён уступить.

За такого же бедняка, без поместий и без короны, и прочила Екатерина Анну. С негодованием отвергала Анна даже самую мысль о таком мезальянсе и потому искания Морица встретила снисходительно, хотя нечистота королевской крови её несколько сдерживала.

Всё-таки она была чистых кровей, истинная царская дочь! Однако едва она увидела Морица, как вспыхнула в ней надежда: этот пылкий саксонец припал на одно колено, сказал один из своих затасканных комплиментов, и Анне, отвыкшей от тонкостей этикета и любезностей кавалеров, показалось, что Мориц именно тот муж, за которым она будет как за каменной стеной.

Она поцеловала Морица в лоб, отбросив все условности, и Мориц про себя усмехнулся: поцелуй коровы...

Анна с нетерпением ждала разрешения Екатерины на этот брак. И оно последовало бы, поскольку Мориц уже успел вкрасться в доверие к курляндским бюргерам, и они охотно проголосовали за него, выбрав курляндским герцогом. Но не судьба была Анне видеть своим мужем этого блестящего, высокого, красивого, даже красивее, чем Бирон, принца...

Едва узнав об избрании Морица герцогом Курляндским, Анна помчалась в Петербург: теперь надо было настоять, чтобы Екатерина дала разрешение на её свадьбу — всё к этому подготовлено. Но с полдороги она вернулась — сам светлейший князь Меншиков остановил её карету.

В старом, давно пустующем замке свиделась она со всесильным временщиком. Они обменялись любезностями, и светлейший, ни слова не говоря, подал ей толстый пакет, запечатанный перстнями императрицы. Анна вскрыла пакет и торопливо пробежала глазами секретнейший указ Екатерины:

«Избрание Морица противно интересам русским и курляндским:

1. Мориц, находясь в руках королевских, принуждён будет поступать по частным интересам короля, который через это получит большую возможность приводить в исполнение свои планы в Польше, а эти планы и нам, и всем прочим соседям курляндским могут быть иногда очень противны, отчего и для самой Курляндии могут быть всякие сомнительные последствия.

2. Между Россиею и Пруссией существует соглашение удержать Курляндию при прежних её правах. Россия не хочет навязать курляндским чинам герцога из бранденбургского дома. Но если они согласятся на избрание Морица, то прусский двор будет иметь полное право сердиться, зачем бранденбургскому дому предпочтён Мориц? И тогда Курляндия со стороны Пруссии не будет иметь покоя. Пруссия скорее согласится на разделение Курляндии на воеводства, чем на возведение в её герцоги саксонского принца.

3. Поляки никогда не согласятся и не позволят, чтобы Мориц был избран герцогом Курляндским и помогал отцу своему в его замыслах относительно Речи Посполитой...»

Екатерина корявыми буквами подписалась под этим указом. Анна хмыкнула: Екатерина до конца своих дней не будет грамотна, но выводить свою подпись на государственных актах научилась.

— Но вы опоздали, светлейший, — вырвалось у Анны, — Мориц Саксонский уже избран в герцоги Курляндские...

— Это не так уж трудно изменить, — усмехнулся Меншиков. — Для того со мной и прибыли войска...

— Польза государственная для меня свята, — просто отозвалась Анна, — раз России не надобен мой брак, раз он противен моим и российским интересам, я сама откажу Морицу Саксонскому, который уже просил моей руки...

Она едва не плакала: вот и расстроился ещё один брак, и вряд ли ей повезёт ещё — она уже перестарок, как говаривали в России, и вряд ли кто польстится на неё, бедную курляндскую вдову.

Но она гордо несла голову — резоны, которые привёл Меншиков, стали и для неё основанием для отказа. Значит, так надо, так угодно Богу. А в душе вздохнула с облегчением: не надо отсылать Бирона, и дети будут на глазах, и жизнь пойдёт по-старому...

— Мы верно поняли друг друга, — любезно поцеловал ей руку светлейший, — всё для России, всё — для блага её...

Она помчалась обратно в Митаву, а следом за ней понеслась кавалерия, и инфантерия точно печатала шаг — выбивать из Митавы только что избранного, но неугодного России герцога.

В тот же день Анна приказала призвать к своему двору Морица и холодно объявила ему об отказе от своего слова.

— Что это значит? — спросил взбешённый Мориц. — Каково же ваше слово, если сегодня — да, а завтра — нет?

— Но в то время, как я соглашалась на брак с вами, — холодно оборвала его Анна, — я не знала всей правды о вашем происхождении.

Она жестом руки показала, что аудиенция закончена, и Морицу ничего не оставалось, как удалиться в свой дом, который к этому времени уже осадили русские солдаты. Мориц дрался как славный и дерзкий воин, но врагов было так много, что ему пришлось вылезть в окно и под покровом ночи скрыться.

Митавское герцогское кресло осталось пустым.

А Мориц Саксонский удалился ко двору французского короля и вскоре прославился как смелый и удачливый полководец...

Большую власть приобрёл светлейший. Анна знала из своих тайных источников — а у неё шпионы были по всему дворцу, — что свара, затихшая было после похорон императора, разгорается с новой силой. Помнила она, как тогда, в печальной зале, затянутой чёрным сукном, где выставлено было для обозрения тело Петра I, затеял дикий скандал Павел Иванович Ягужинский. Прямо обращаясь к покойному государю, генерал-прокурор жаловался на Меншикова, который берёт такие «дачи», кладёт в карман такие взятки, что простому смертному и подумать страшно. Утихомирить, утишить раба своего Данилыча умолял Ягужинский умершего императора.

Только слова его и обвинения пропали втуне: Екатерина гневалась на генерал-прокурора, и хоть не решилась в эти траурные дни отставить Ягужинского от всех его должностей, но встала на сторону светлейшего — поняла, что одной ей не вытянуть государства, а на сильную руку Александра Данилыча можно положиться, и ей с ним по пути, а ни с кем другим, — он довёл её до короны, он возвёл её на трон. Да и давнишняя дружба с Меншиковым, если не сказать, первая с ним постель, будила в ней лучшие воспоминания, и новая императрица отпустила Меншикову все грехи: в декабре по её распоряжению уничтожены были все счётные дела Меншикова, которыми располагал Ягужинский и за которые светлейшего следовало судить и сослать, лишив всех имений. Все его долги казне простились, и теперь Меншиков злорадно поглядывал на Ягужинского, стараясь уязвить при случае саму «язву», как называл он его.

Однако наветы Ягужинского не оставили в стороне личных и ревностных врагов Меншикова. Объединились все вокруг Петра Андреевича Толстого, схватка с которым была неизбежна для светлейшего, хоть и поддерживали они вместе Екатерину при восхождении на престол.

Пётр Андреевич слишком ясно видел, что власть Меншикова растёт и ширится, что ещё немного, и он сотрёт всех их в порошок, заберёт в руки государство, и им придётся разбрестись по своим деревням, а того хуже — отправиться в ссылку, где уже был Шафиров. Но Шафирова светлейший в первые же дни вернул из опалы и хотел, чтобы барон стал его правой рукой в борьбе с врагами. Но Шафиров тихонько уклонился от оказанной чести — слишком уж памятна была ему его казнь, заменённая ссылкой, — и отправился на покой в свои вотчины.

И опять Меншиков остался один против толпы своих недоброжелателей. А тут ещё и Екатерина начала тайно поддерживать своего зятя, Карла Фридриха Голштинского, женатого на её старшей дочери, Анне.

Толстой на личной аудиенции просил императрицу создать Верховный тайный совет, которому поручались бы все важнейшие дела государства. Он предполагал, что в совете этом будут почти все враги светлейшего, особенно же Карл Фридрих, недовольный вмешательством Меншикова в свои дела, не дающего к тому же армию для войны с Данией за Шлезвиг. Но Екатерина вписала Меншикова в список Тайного совета первым и притом спрашивала его мнения относительно создания такого органа. Меншиков беспечно согласился: он привык всегда действовать прямо и высказывать своё суждение здесь счёл нелишним — по крайней мере все недоброжелатели будут на виду и он будет знать все их планы.

Верховный тайный совет был создан. В него вошли самые влиятельные люди царского двора — Меншиков, Апраксин, Головкин, Толстой, Остерман, Голицын, Карл Фридрих.

Анна хорошо знала их всех. Пётр Андреевич Толстой был первым следователем по делу царевича Алексея, это он выманил его обманом из Вены, привёз в Россию, и на Толстого же Пётр возложил руководство Тайной розыскных дел канцелярией. После смерти царевича, казалось бы, страшное учреждение должно было распасться, однако канцелярия продолжала существовать, превратившись в постоянную политического сыска организацию. Раз в неделю сам царь заслушивал доклады министров этой канцелярии — Толстого, Скорнякова-Писарева, Андрея Ивановича Ушакова и четвёртого, присоединившегося к ним позже, — генерала Ивана Ивановича Бутурлина. Почти две трети всех дел, которые производились здесь дознанием, возбуждал сам Пётр. И главным средством получения признаний была пытка, физические истязания. Смерть от пыток не была здесь делом необычным, что ещё раз показала и смерть царевича Алексея. Правда, Анне пришлось выслушать и шепотки, которые приписывали Толстому удушение царевича подушкой...

Толстой через эту канцелярию и попал в сенаторы и уже тяготился исполнением кровавых допросов. Он хотел отвести от себя сию должность. Но Пётр так и не ликвидировал Тайную канцелярию, уничтожила её только Екатерина I. Она направила графу Толстому указ от 28 мая 1726 года: «Тайная канцелярия создана была в 1718 году на время для случившихся тогда чрезвычайных розыскных дел... Подобные дела и ныне случаются, однако не так важные, а их ведает князь Ромодановский в Преображенском приказе, ему и надлежит передать все дела и приказных служителей...»

Но Анна знала и о том, что указ этот был составлен самим Толстым, уставшим от бесчеловечных дел.

Не кто иной, как Пётр Андреевич в двадцать втором году объявил Сенату волю Петра — указ о передаче наследства тому, на кого укажет государь. Благодаря именно этому указу и смогла поставить на ступеньки трона Екатерина свою ногу.

Адмирал Фёдор Матвеевич Апраксин был уже старый, толстый, почти лишённый зрения и слуха человек. Он принадлежал ещё к той компании, которая окружала Петра и с которой он поддерживал приятельские отношения. Фёдору Матвеевичу не раз выговаривал Пётр, что тот в письмах использовал при обращении к царю титул: «Тебе можно знать, как писать!» И Фёдор Матвеевич, горячий сподвижник в морских делах Петра, обращался к нему со словами: «Господин бомбардир Пётр Алексеевич...» Он присутствовал при пытках царевича Алексея и одним из первых подписался под смертным приговором. И потому Апраксин поддерживал Меншикова и Толстого. Знали они: если будет править малолетний сын царевича Алексея — неминуема расправа с ними, а если Екатерина — всё сообразуется с их волей.

Но самым умным и дальновидным из всей компании был всё же Меншиков.

Анна проникла в тайные планы герцога Ижорского, светлейшего князя Меншикова. Он согнал Морица с кресла герцога Курляндии, чтобы самому завладеть этим креслом. Но зачем ему это было нужно, чего ещё не хватало этому самому богатому человеку, чья власть распространялась не только на страну, но и на саму её повелительницу?

И только тогда, когда пришло из Петербурга известие о том, что дочь светлейшего Мария помолвлена с одиннадцатилетним Петром, сыном царевича Алексея, поняла она побудительные мотивы действий Меншикова.

«Закрепиться хочет на веки вечные во власти», — решила Анна. Породнившись с царём и став регентом, Меншиков намерен был сохранить своё положение в стране. Поэтому она и сразу же определила, что теперь Меншиков станет искать союза с аристократическими фамилиями Долгоруких и Голицыных. Но не только это. В воздухе висело, чувствовалось, что помолвка не закончится лишь этим. И действительно, позаботился Меншиков о том, чтобы сама Екатерина подписала указ о завещании, в котором оставляла трон сыну царевича Алексея — Петру Алексеевичу.

Вот она, интрига, взорвавшая дружбу светлейшего со старыми товарищами и сподвижниками.

И созрел заговор против Меншикова.

Анна не знала всех подробностей, но главные пружины легко поняла, исходя из своей оценки всех действующих лиц интриги. И как хорошо, что она стояла в стороне, хотя и таила в душе злобу: предпочесть лифляндку особам царской крови — в этом видела она себе обиду.

Но она гнала эти мысли. Никогда и никому не поверяла она своих тайн — она вообще не была любительницей долгих разговоров, отличалась молчаливостью, а уж на такие темы и беседовать ей было не с кем. Даже если Эрнст намекал на её царское происхождение и права на трон, она обрывала его самым резким образом.

— Бог даёт царства, венчает главы, — бросала она.

Но услышав о заговоре и его последствиях, она тихо и с горечью сказала:

— Нам, русским, хлеба не надо. Мы друг друга едим и тем сыты бываем...

А случился заговор чуть ли не у постели тяжело заболевшей Екатерины I. Только двадцать шесть месяцев процарствовала она, и почти каждый день, вставая ото сна, ужасалась:

— Опять он звал меня, тянул руки ко мне. Не даёт покоя, зовёт к себе и из могилы.

Придворные толковали так и сяк её сны, но Екатерина твёрдо уверовала, что Пётр не даст ей жизни, и, как оказалось, была права. Она заливала эту уверенность вином, пила с кем придётся и когда придётся, но радости в её душе всё равно не было. Знала: скоро, очень скоро придёт её час — не может он, даже в загробной своей жизни, обойтись без неё, как не мог обходиться всё долгое время их совместной жизни. Призывала к себе в постель всё новых и новых молодых; то Яна Сапегу, расстроив его брак с дочерью Меншикова и пожаловав ему, маленькому дворянчику, титул фельдмаршала, то совсем ещё безусого Левенвольде, то ещё кого-нибудь. И всё ждала, когда Пётр окончательно придёт за ней и уведёт за собой в запредельные дали. Не раз говорила, что ничто её уже не держит на земле, кроме одной только заботы — пристроить дочерей. Старшая, Анна, выдана, и голштинский герцог раздувался от важности, что стал таким влиятельным при русском дворе. А вот с младшей, Елизаветой, никак не удавалось. Французский король, которому осторожно, через светлейшего, предложила её в жёны дофину, только презрительно посмеялся, хотя и написал в ответ любезное письмо, что наследный принц уже обручён и у него другие виды и планы.

Пыталась и ещё найти жениха Елизавете, но всё не получались эти сватовства. И Екатерина пила и пила не в меру. И заболела тяжело, металась в горячке. Придворные с ужасом ждали её кончины. Как раз в эти дни и открыл заговор против себя Александр Данилович Меншиков. Он не стал терять времени.

В конце апреля двадцать седьмого года почувствовала императрица некоторое облегчение, и опять встал у её постели Меншиков с двумя заготовленными указами. Екатерина безвольно подписала их, даже не спросив о содержании, как подписала ещё раньше тестамент — завещание в пользу сына царевича Алексея.

А указы те Меншиков сразу направил по руслу. Одним указом предписывалось взять в Петропавловскую крепость генерал-полицмейстера Антона Девьера, а вторым создавалась следственная комиссия, в которую вошли канцлер Гаврила Иванович Головкин, князь Дмитрий Михайлович Голицын да четверо военных — тайный муж царской дочери Прасковьи, генерал-лейтенант Дмитриев-Мамонов, князь Григорий Юсупов, генерал-майор Алексей Волков и обер-комендант столицы бригадир Фаминцын.

И началось расследование преступления Антона Девьера. Он был близким родственником Меншикова — женат на его родной сестре Анне Даниловне, но князь, негласно руководивший расследованием, не посмотрел на её слёзы и просьбы. Ему важно было достать своих противников рукой императрицы...

Антона Девьера обвинили в том, что он «явился подозрителен в превеликих продерзостях, но и, кроме того, во время нашей, по воле Божией, прежестокой болезни многим грозил и напоминал с жестокостию, чтоб все его боялись», а «кто к тому делу приличится, следовать же и разыскивать и нас обо всём рапортовать обстоятельно».

Предшествовал аресту Девьера выход Меншикова от императрицы. Князь подошёл к генерал-полицмейстеру, снял с его шеи пожалованный ему орден и приказал караульному арестовать генерала.

Анна понимала, что следственная комиссия, превращённая потом в Учреждённый суд, — дело рук самого Меншикова. Он избрал в следователи и допросчики своих людей и толковал обвинения Девьеру так, как было угодно ему. А из записок своих шпионов при дворе Анна знала, как часто встречался светлейший с членами комиссии и, что показательнее всего, с Андреем Ивановичем Остерманом.

Вице-канцлер империи Остерман был ловким и видным политиком, сразу заболевал в случае какой-либо грозы, но был такой знаток придворных интриг, так умел их сочинять, что следов не оставалось, а выходило всё по его плану.

Обвиняли Девьера в том, что, находясь во дворце во время болезни императрицы, он веселился, а не печалился и цесаревнам Анне и Елизавете не выказывал почтения. И ещё в том, что говорил великому князю Петру Алексеевичу, что за его невестой будут волочиться поклонники.

Короче, всё было на словах, а действий не было. Девьер скоро отмёл все обвинения: смеялся-де он потому, что по ошибке назвал лакея Егором, а этим именем прозвали придворного шута Никиту Трубецкого, цесаревнам всегда отдавал «решпект», а не встал однажды лишь потому, что Анна Петровна сама не велела ему вставать.

Но когда императрице доложили об ответах Девьера, она «изволила повелеть ему, Антону Девьеру, объявить последнее, чтоб он по христианской должности и присяжной объявил всех, которые с ним сообщники в известных причинах и делах, и к кому он ездил и советовал и когда, понеже-де надобно то собрание всё сыскать и искоренить ради государственной пользы и тишины. А ежели не объявит, то пытать...»

И Анна понимала, что сказано это было не самой императрицей, а с подсказки Меншикова. И следовал о том письменный указ.

Девьера пытали, заставляя припоминать малейшие разговоры с важными государственными сановниками.

Анна узнала, что и её подруга и наперсница, дочь Петра Михайловича Бестужева, княгиня Аграфена Петровна Волконская, не выносившая самохвальства Меншикова, тоже оказалась замешанной в это грозное дело. У неё был свой кружок людей, которые осуждали светлейшего за то, что он забрал слишком сильную власть. Далеко им было до важных вельмож, всё тоже ограничивалось разговорами, но Анна затрепетала: как бы и она не оказалась запачканной, ведь и она позволяла себе иногда пустить стрелу в светлейшего, на которого была особенно зла в связи с неудавшимся сватовством Морица Саксонского.

Но Меншикову меньше всего нужны были лишние люди в этом деле — погубить он хотел только тех, кто очень мешал ему. А больше всех досаждал бывший союзник и соратник Пётр Андреевич Толстой.

Меншиков подослал к Волконской своего человека с просьбой открыть, что говорил Толстой и известно ли ей, с каким докладом тот хотел явиться к императрице. Аграфена Петровна сразу испугалась и выдала всё, что говорил Толстой. Хотела было подольститься княгиня Волконская к Меншикову, да тут же ей была дана подорожная в Москву и указано жить в своих деревнях или в Москве безвыездна.

Так потеряла Анна верного человека, доставлявшего ей сведения о придворной жизни. Но из других источников она знала всё или почти всё о следствии и суде над Девьером, Толстым и другими лицами, неугодными Меншикову.

Сначала Девьер запирался: никаких сообщников у него нет и ни к кому ни за каким советом он не ездил, не ходил и не советовался ни с кем ни о каких государственных делах, но после пытки сказал, что по возвращении из Курляндии был у герцога Голштинского, у которого спросил, слышал ли он о сговоре великого князя. Тот утвердительно кивнул головой и в свою очередь спросил Девьера, не будет ли это противно интересам её императорского величества. Пытки продолжались, и Девьер начал называть имена и припоминать разговоры — и с Бутурлиным, и со Скорняковым-Писаревым, и с князем Долгоруковым, а потом и с Толстым и Ушаковым.

Всех их привлекли к дознанию...

Вот и выявились главные противники светлейшего, и хуже всего, что в самом центре — герцог Голштинский. А это уже фигура, которую не сбросишь со счетов, ему не предъявишь обвинение, на него не подпишет указа даже умирающая императрица. Значит, думалось светлейшему, надо оставить его в полном одиночестве, чтобы и советоваться было не с кем и линию свою не вёл против Александра Даниловича.

Самым главным поводом для неудовольствия высших сановников было именно это сватовство дочери Меншикова за великого князя Петра.

Но заговорщики не ограничивались лишь разговорами о сватовстве Меншикова. Обсуждали они и возможных кандидатов на российский престол. Решили, что более всех подходит Анна Петровна: и умна, и на отца похожа; может и Елизавета царствовать, только посердитее будет.

Разговаривали о противодействии дельца Меншикова интересам её величества и договорились убедить Екатерину короновать Анну Петровну — так Екатерине и самой будет надёжнее, поскольку это её родная дочь. Можно короновать и обеих — и Анну, и Елизавету. Раздумывали и над судьбой царевича Петра.

— Как великий князь научится, тогда можно его за море послать погулять и для обучения посмотреть другие страны, как и прочие европейские принцы посылаются, — размышлял Толстой, — чтоб между сем могла утвердиться здесь корона их высочеств...

И злобные слова в адрес Меншикова звучали;

— Токмо светлейший князь не думал бы того, чтоб князь Дмитрий Михайлович Голицын и брат его Михаил Михайлович и князь Борис Иванович Куракин и его фамилия допустили его, чтоб он властвовал над ними. Напрасно светлейший думает, что они ему друзья, придёт время, скажут ему: «Полно, миленький, и так ты над нами властвовал, поди прочь!» Не знает светлейший, с кем знаться. Хоть князь Дмитрий Михайлович и манит или льстит, не думал бы, что он ему верен. Токмо для своего интересу делает...

Розыск был закончен в одну неделю. И опять во всём увидела Анна руку светлейшего князя Меншикова. Обычно государственная машина России скрипела и буксовала, а тут великое дело — о заговоре — провернулось без сучка и задоринки.

Надо было подобрать к этому случаю соответствующие артикулы и статьи из законов, подогнать судопроизводство под их графы. Их не определили за недостатком времени.

Сентенцию[36] должны были доложить императрице поутру б мая, но не успели и доложили уже после трёх часов дня. Пополудни в третьем часу слушали все сентенцию; весь состав Учреждённого суда, подписав её, поехал во дворец для доклада. И докладывали, и получили именной указ её императорского величества «за подписанием собственные её императорского величества руки».

Анна сопоставляла часы. В три часа докладывали, получили указ, а в девять вечера того же дня императрица отошла в мир иной. Как же могла она у порога смерти подписать такой указ? Стало быть, руку её направлял светлейший, не отходивший от её смертного одра. Не глядя, не понимая, что творит, подписала умирающая этот указ...

Главное преступление всех обвиняемых состояло в том, что они, зная «все указы и регламенты, которые запрещают о таких важных делах, а наипаче о наследствии, не токмо с кем советовать, но и самому с собою рассуждать и толковать», противились воле императрицы. Поэтому за «изменников почтены» и подлежат смертной казни.

В отношении сватовства великого князя персоны, «которые тщилися домогаться не допускать до того (свадьбы), весьма погрешили как против высокой воли её величества, так и во оскорблении его высочества великого князя».

Хоть и установлена была смертная казнь заговорщикам, но в императорском указе жизнь им была сохранена. Толстому определили ссылку в Соловецкий монастырь, а Девьеру — в Сибирь. Бутурлина сослали в деревню, оставив за ним все его владения. Остальных тоже разослали по ссылкам и деревням.

А главному своему врагу, герцогу Голштинскому, Меншиков оказал даже знаки внимания. Ни слова не было сказано во всём деле и в сентенции о роли герцога, мечтавшего занять место президента Военной коллегии, которую возглавлял Меншиков. А именно он был главным двигателем всего этого неудавшегося заговора. Нельзя было даже намекать на участие в нём герцога. Но пришлось Карлу Фридриху ретироваться в свою Голштинию — Меншиков приказал посадить герцогскую чету на корабль и из окна своего дворца помахал рукой царственным изгнанникам.

Герцог Голштинский сделал то, о чём так старались все заговорщики, — он говорил с Екатериной и раскрыл ей глаза на настоящее положение дел. Все они только уповали на волю случая и старались подыскать этот случай и всё сказать Екатерине. Герцог сказал, но ничего не произошло — Екатерина была всецело во власти своего первого патрона и отказала даже своим родным дочерям в наследстве на царство.

Потому и постарался Меншиков избавиться от герцогской четы: не нужно было ему влияние царской дочери и её мужа на дела государственные. Правда, и со смертью Екатерины роль герцога осталась бы лишь номинальной, но сопернику надо было дать от ворот поворот. Удобный случай нашёлся, и Меншиков воспользовался им. Он удалил герцогскую чету из столицы. Теперь никто и ничто не мешало ему воспользоваться плодами этой победы.

Анна много размышляла об этой истории, и у неё сложилось своё мнение о заговоре: только слова, подкреплённые пушками и штыками, могут быть сильны, а так — остаются просто словами и несут в себе наказание, изгнание, ссылку. И хвалила себя, что не примыкала никогда ни к какой группировке, всегда была униженно-льстива с высшей властью, хоть бы её и представлял этот выскочка — пирожник, ставший светлейшим князем. «Что ж делать, человек предполагает, а Бог располагает», — думала она.

Ей было жаль княгиню Волконскую — она лишилась одного источника новостей с царского двора, тем не менее на пышные похороны Екатерины I она не поехала. Сказалась больной, в самом деле пролежала несколько недель, кутаясь в платки и повязывая голову мокрыми полотенцами. Не хотелось ей присутствовать на похоронах лифляндской крестьянки, которую она не терпела, но льстиво называла матушкой-тётушкой, ненавидела, но только где-то глубоко в душе, ни словом, ни знаком не выдавая своих чувств. Следовала завету матери: всю жизнь продержалась та в высшем свете, была обласкана, потому что умела вовремя подойти с подношениями и приветливыми словами, вселить уверенность в своей преданности. Потому и не коснулись её никакие грозные дела. Даже оговор царевича Алексея не заставил Петра изменить свой взгляд на невестку — жену его брата Ивана.

«Хочешь жить — умей молчать», — говорила себе Анна.

Глава пятая

Траурный обоз приближался к Москве. Впереди двигалась с подобающей медлительностью колесница, запряжённая восьмёркой вороных коней с чёрными султанами, развевающимися над их косматыми гривами. Под балдахином среди витых колонок, крытых чёрным лаком, возвышался большой гроб, обитый чёрным глазетом с золотыми кистями по сторонам. В гробу лежало тело жены Артемия Волынского, двоюродной сестры Петра I Александры Львовны Нарышкиной.

За траурной колесницей ехала в простой карете, тоже обитой чёрным сукном, вся семья её — муж, Артемий Волынский, дети — семилетняя Аннушка, пятилетняя Марьюшка да трёхлетний Петруша.

Всю длинную дорогу до Москвы от Казани, где Артемий приказал надлежащим образом убрать тело и забальзамировать его, он не переставал горестно вздыхать, и слёзы то и дело наворачивались на его покрасневшие глаза. Дети ещё не понимали всего значения случившегося, но жались к отцу, и Артемий прижимал их к себе, не давал плакать и только печально повторял:

— Что же это, Господи, как же это, боже мой, почему меня посетило горе это?..

В письме канцлеру Головкину он написал: «Сего сентября 2 дня посетил меня Бог тяжкой печалью, понеже жена моя скончалась. От такой моей претяжкой печали истинно у меня ни ума, ни памяти в голове не стало. А детки — три такие черви, что мал мала меньше. Боже сохрани, если не продолжится мой век, так они, бедные, уже и совсем пропадут, понеже известно вам, милостивый отец, как я пуст и сир...» Однако все распоряжения по похоронам он сделал правильные, решив похоронить жену в родной Москве, где погребены были и все её родичи.

И вот теперь траурный обоз из пятидесяти подвод тащился в Москву по начавшей уже утрами промерзать влажной земле, по пустынной дороге, окаймлённой жёлто-золотыми берёзами и красноватыми дубами и вязами.

Телеги и кибитки, возки и кареты переваливались с боку на бок по изъезженной колее, бухались то одним, то другим колесом в примерзшую сверху, а в глубине талую воду колдобин, встряхивая сидящих на каждой кочке и в каждой рытвине.

Артемий вёз с собой целый обоз. Он решил, что дети его должны жить в Москве, а не в глухой Казани, где и воспитателя доброго было не найти, а ребят надо было уже учить, и пригляд за ними должен быть хороший.

Александра Львовна давно позаботилась о том, чтобы у неё был большой и неплохой штат дворовых людей. Почти все эти люди были грамотными, крепко верующими в Бога, строго нравственными, сердечными и преданными слугами. Особой требовательностью в хозяйстве и управлении большим домом отличался Филипп Борге, давно прижившийся в семье немец, а все книги и дела вёл стряпчий Андрей Курочкин. Мамки, няни, бабушки и девушки, следившие за воспитанием детей, тоже были набожны, старательны, трудолюбивы и смотрели за господскими детьми, как за своими родными.

Всех их забрал Артемий, посадил на телеги, в возки, подводы и повёз с собой. Дом в Москве был у Александры Львовны просторный, доходы с деревенек пока были достаточные, и Артемий не задумался о том, чтобы порушить систему хозяйства и управления, заведённую Александрой Львовной.

Только теперь он понял, как недостаёт ему его безответной, но такой рачительной и умной жены. Без неё, без её ласкового слова, без хлопот с излишней иногда суетой он теперь не представлял себе существования. И снова и снова вспоминались ему сцены из домашней его жизни, всегда весёлое и доброе лицо Александры Львовны, её тихие слова и негромкий, заливистый смех. Как будет теперь?

Приезжая домой из дальних своих поездок по деревням татар и черемисов, Артемий знал: его всегда ждёт домашний уют и покой, милая жена, чистенькие и нарядные дети — он отдыхал душой после трудных поездок, суровых наказаний бунтовщиков, уговоров татарских вожаков и нелёгких переговоров с черемисами.

Он много сделал в эти несколько лет, пока был казанским губернатором: так же, как и в Астрахани, завёл списки всех жителей, обложил подушной податью не знавших удержу селений, подавил ростки бунта и недовольства, навёл порядок в управлении. А на него сыпались доносы: и жесток он, сажает на деревянную кобылу, да гири к ногам привязывает, да бьёт своеручно, если шапку не снимешь перед ним. Но если изрыгает подлого происхождения раб хулу на государыню, на всю царскую семью — как поступать? Прощать? Нет, наказать так, чтобы и другому неповадно было. В ссылку или в Сибирь не надо засылать — лишиться можно и плательщика подати, и работника в крестьянской семье. А вот так наказать, чтоб не забывал и потом урезал сам себе язык — таким было его управление. Но жестокость эту помнили, а почему она, из-за чего — и не вспоминали.

И летели доносы в Москву и в Петербург, особенно от тех, кого отрешил от должности по пьянству или мздоимству...

Частенько говорила ему Александра Львовна: не суди других, не выпускай злого слова. Он и старался следовать её советам, да плохо у него получалось: прямой и излишне грубоватый, иногда мог словом так донять человека, что творил себе врага.

Вот хоть случай с князем Куракиным. Спросила у Артемия как-то Екатерина, государыня, об адмирале Апраксине, а он возьми и брякни:

— Тупой, как колода, на нём только дрова рубить...

Екатерина посмеялась, а придворные разнесли шутку, и дорого же встала она Артемию. Куракин запомнил, и вот уже много лет самый злейший враг: и хулит, где только возможно, и наговаривает, и требует суда и расправы. И если уж попадают в руки ему доносы на Волынского, сразу даёт им ход, заранее обвиняет Артемия, даже не стараясь разобраться, что к чему.

Прошлой весной, вот так, по наущению Куракина, учредили над Артемием «инквизицию» — доносы росли горой, в чём только его не обвиняли: и ворует, и людей бьёт, и рассорил всех, и с татар поборы берёт себе в карман, а с черемисами вообще устроил расправу.

Артемия отозвали в Москву, где тогда находился двор. Но оказалось, что всем было не до него. Весь двор следил за интригой, которую вели Долгорукие.

Светлейший князь Меншиков долго неприязненно относился к царевичу Петру, сыну Алексея, знал: подрастёт тот и спросит, почему убили его отца, а мать постригли в монахини, кто затейку такую сотворил. И боялся Меншиков ответа, а вопрос о том, кто наследует престол, так и оставался под сомнением.

Только однажды пришёл к Меншикову австрийский посланник Рабутин. Хитрая лиса, пронырливая и своекорыстная, он неожиданно обронил мысль, которая гвоздём засела в голове светлейшего князя:

— А почему бы не повенчать царевича Петра с вашей старшей дочкой — Марией? Вон она какая красавица да умница. То-то хороша была бы царица...

И с тех пор не знал Меншиков покоя, пока не просватал Марию за Петра. И умирающая Екатерина подписала завещание, по которому назначила Петра наследником престола.

В этом завещании Екатерина обязала его жениться на княжне Меншиковой. Управлять же Россией до совершеннолетия Петра должна была администрация — две царских дочери, голштинский герцог да члены Верховного тайного совета с Меншиковым во главе.

Весь двор, генералитет и знатнейшее духовенство увидели в завещании Екатерины словно бы руку Божью и так единодушно поддержали Петра, что Меншиков благодарил Рабутина за мысль, высказанную так удачно.

Но светлейший хорошо понимал, что мальчик ещё сыроват, может поддаться чужим влияниям, и увёз царевича к себе во дворец, чтобы оградить его ото всех. Воспитателем его был назначен Остерман, хитрый интриган, а через неделю состоялось и обручение Петра с княжной Марией.

И тут заболел Меншиков. Жестокая лихорадка продержала его в постели всего две недели, но за это время весь мир изменился.

Пётр вёл дружбу с сестрой своей, Натальей, а у неё частой гостьей стала Елизавета, дочь Петра и Екатерины. Красивая, пылкая и бойкая Елизавета совершенно очаровала мальчика. Они ездили верхом на прогулки и охоты, Елизавета кокетничала с молодым наследником престола и уже объявленным императором, и Пётр забыл свою невесту. А тут ещё в друзья ему набился Иван Долгорукий — семью годами старше и опытнее во всех пороках. Он и пристрастил Петра к вину, картам и женщинам.

Встал с постели всесильный временщик, да скоро понял, что дни его у трона сочтены. Ссора следовала за ссорой, и всё из-за денег. Цех петербургских каменщиков поднёс императору 9 тысяч червонцев, и Пётр немедленно отправил их Елизавете через сестру. Меншиков отобрал деньги в казну.

Новая ссора, и снова из-за денег. Пётр потребовал у Меншикова 500 червонцев, опять для Елизаветы. И эти деньги отобрал Меншиков в казну.

И в тот самый день, когда приехал в Москву Артемий, император изгнал Меншикова, подписав указ, составленный Остерманом, о ссылке светлейшего. Пётр забросил все свои занятия, занялся пирушками и праздниками, предоставив Верховному тайному совету всю власть в стране.

Волынский сидел в Москве, ожидая решения своей судьбы, и ему случилось побывать и на коронации. Бабушка царя, Евдокия Лопухина, бывшая жена Петра I, бывшая монахиня, встретилась впервые со своим царственным внуком и была самой почётной гостьей на его короновании. Однако Артемий не заметил никаких родственных чувств, которые бы испытывал Пётр к своей много страдавшей бабке. Он просто назначил ей годовое содержание в 60 тысяч рублей и счёл все заботы исчерпанными.

С грустью видел Артемий, что никто не думал о России, каждый помышлял только о себе. И честолюбцы старались упрочить собственное положение, каждый норовил расположить к себе четырнадцатилетнего, избалованного ранним величием подростка. Особенно старался старый князь Алексей Григорьевич Долгорукий. Он хотел сделать то, что не удалось Меншикову, — женить императора на своей дочери Екатерине. Но мальчик не испытывал к ней никаких чувств. И тогда Алексей Григорьевич, как рассказывали Артемию шептуны, решился на крайнее средство. Напоив до беспамятства Петра, он подложил в его постель свою дочь и будто нечаянно зашёл утром в спальню императора. Сконфуженный и слабый с похмелья Пётр дал слово жениться на Екатерине Долгорукой.

Обручение было отпраздновано пышно, со всяческими церемониями и по всем старым боярским обычаям. Свадьбу назначили на 19 января 1730 года.

И тут судьба зло подшутила над Долгорукими. 18 января, не приходя в сознание, Пётр скончался — он сильно простудился на водосвятии и, кроме того, подхватил оспу. Через несколько месяцев Екатерина Долгорукая родила дочь...

Никто не занимался делом Артемия, и он почти безвыездно целый год проторчал в Москве, наблюдая за всем, что творилось у трона.

Изредка доходили вести о судьбе всесильного, когда-то светлейшего князя Меншикова. Его лишили всех чинов и званий, всё его имущество забрали в казну, а самого сослали в Березов Тобольской губернии. Здесь он и скончался 12 ноября 1729 года. Артемий много жалел о кончине князя Меншикова — он был одним из самых великих умов России, ближайший и самый деятельный сподвижник Петра I. «Не это ли ждёт и их всех, кто стоял в окружении Петра?» — часто думал Артемий.

Остерман теперь отступил в тень, предоставив Долгоруким выпутываться из того положения, которое они создали сами себе. Он предпочитал заниматься государственными делами, да кроме него никто ими и не интересовался. И Остерман стал расширять состав Верховного тайного совета. Прежде всего надо было укрепить его авторитет в армии, и Остерман ввёл в его состав двух фельдмаршалов, князей Михаила Михайловича Голицына и Василия Васильевича Долгорукого. Теперь Верховный совет мог похвалиться высочайшей аристократичностью — канцлер Головкин, уже старый и мало чем интересующийся князь Головкин, Остерман, двое князей Голицыных и четыре князя Долгоруких.

В ночь с 18 на 19 января вся верхушка русской аристократии собралась в Лефортовском дворце. Опять, как и при кончине Петра и Екатерины, маячил перед ними один и тот же вопрос: кому отдать престол, кто может наследовать Российское государство?

Верховный совет горячо обсуждал все кандидатуры на российский трон. Аристократы не могли и слышать о дочерях Петра — Анне и Елизавете. Только что кто-то робко заикнулся о них, как тут же поднялся возмущённый гул — незаконнорождённые, от лифляндской крестьянки. Даже о внуке Петра — Карле Петере Ульрихе Голштинском, — уже родившемся у Анны Петровны, старшей дочери Великого, не возникло и разговора. И потому решили все верховники, что мужская линия рода Романовых пресеклась.

Грустно и горько было слышать это Артемию, слонявшемуся по дворцовым переходам Лефортова. Собрание шумело в большой зале, но двери её были приоткрыты и столпившимся придворным отчётливо слышалось каждое слово.

Князь Долгорукий важно и обстоятельно начал было говорить о Екатерине Долгорукой. Дескать, умирающий оставил даже завещание, чтобы впредь невесте его быть государыней российской. Однако над князем только посмеялись: невеста не жена, да и тут известно, как сводили Долгорукие свою дочь с императором. Долгорукий смущённо отступил.

— Есть же бабка Петра, Евдокия Лопухина, — подал кто-то голос из самых старых.

Но те, кто стоял у трона, возмутились: монахиня, да и зачем эта старая калоша, если есть и молодые поросли царской породы — Екатерина, Анна, да ещё и Прасковья. Ну, Прасковью отвергли сразу — выскочила тайно замуж за безродного Ивана Ильича Дмитриева-Мамонова, слабая и болезненная. Старшую тоже не след звать на российский престол: она замужем за герцогом Мекленбургским, тираном и самодуром, скитающимся по всей Европе и везде наживающим врагов. Услышит, что Екатерину звали на престол, явится, житья не будет от него. Да и Катерина уже давно живёт в Москве, столько лет без мужа, и пригляд за ней у голштинского камер-пажа. И старые повесы усмехнулись слегка: нравилось им перебирать грязное бельё царственных особ.

И сошлись на Анне: скромница, живёт в Курляндии на российском бедном пансионе, кровно русская, царская дочь, а что в фаворе у неё немец, Бирон, так можно потребовать, чтобы не возила его с собой в Россию.

Артемий не мог поверить этим словам: та девочка-царевна, что плыла по заснеженному лесу, словно по глубокой воде, может стать его повелительницей, русской царицей, государыней?

«Дай боже», — даже перекрестился он мысленно.

Он не видел её ровно двадцать лет, с той самой последней охоты в Измайлове, но даже теперь нежное чувство к этой высоконькой принцессе до сих пор, оказывается, живо в его груди. А ведь сколько событий, взлётов и падений было за это время! Нет, неистребимо живёт молодость в человеческой памяти, и всё, что было двадцать лет назад, кажется таким прекрасным, романтически окрашенным. Он очень любил свою жену, мать своих троих детей, разумницу и скромницу, а вот, поди ж ты, только услышал об Анне, и встрепенулось сердце, затеплилась память, и живо пришло на ум её лицо, и шубка, и соболья шапочка, и красивый конь, и подстреленная на лету птица...

Но, стоя в приоткрытых дверях залы, где рассуждали верховники, услышал вдруг Артемий слова, которые перевернули его сердце. Верховники собирались ограничить власть государыни «Кондициями», а всё государство держать в своих руках. Восемь человек в Верховном тайном совете, и без его согласия не могла Анна ни вступать в брак, ни назначать себе наследников, ни издавать новых законов, ни распоряжаться доходами казны, ни заключать мира, ни начинать войны.

«Это что же, — напряжённо думал Артемий, — вместо одного господина будет восемь, и к которому на поклон идти, неизвестно, и каждый будет одеяло на себя тянуть?» Однако он не был на совете, а лишь прислушивался к голосам верховников, доносившимся из большой залы, и не мог возражать.

«Да что ж гвардия, так и промолчит? — возмущённо спрашивал себя Артемий. — Так вот и урежут самодержавство? Кто-то же должен сказать об этом народу, кто-то обязан предупредить и Анну, что не все согласны на такое управление и что лучше один господин, нежели восемь».

Тут же наскоро были сляпаны и «Кондиции». А в конце стояло: «А буде чего по своему обещанию не исполню и не додержу, то лишена буду короны российской...»

Распределились и роли в совете — в Митаву выехать должно было высокое посольство — князь Василий Лукич Долгорукий, князь Михаил Голицын и генерал Леонтьев.

Хоть и было у Артемия дел невпроворот в Казани, однако он остался дожидаться приезда новой государыни. Да и инквизиция его всё ещё была не закончена, хоть и представил он в коллегию все нужные бумаги и конторские книги.

Москву оцепили строгим караулом, никто не мог выехать и въехать. Верховный тайный совет распорядился всё держать в тайне — и смерть Петра И, и совещание верховников.

Но даже Артемий знал, что Анну собрались предупредить. Двое братьев Левенвольде переписывались между собой: один жил в Митаве, а другой — в Москве. Один и написал другому, что верховники сделали затейку, написали «Кондиции», но народ и гвардия их не поддерживают. Подал весточку Анне и Петрово око — Павел Ягужинский: ему претили эти аристократы, кичившиеся родовитостью и знатностью, чем его происхождение не отличалось, и он тоже предупредил Анну. Между прочим, сам он больше всех кричал на этом совете о «Кондициях»...

Анна уже ждала посланцев. Она прочла «Кондиции», сразу же подписала их и собралась в Москву. Восьмимесячный ребёнок, которого она родила, последышек её Карл, поехал с ней во второй карете, окружённый мамками и няньками.

Бирону по «Кондициям» воспрещалось приезжать в Россию. Но Анна позвала его, приказала взять паспорт на чужое имя, добраться до Петербурга и ждать её там...

Москва была переполнена. Дворяне всех губерний съехались на свадьбу Петра II, многие уже прослышали про смерть юного императора и хотели выезжать, но караулы задерживали и возвращали всех, кто собрался у застав. Дворяне роптали, косились на верховников, и всё больше и больше недовольных затеей Верховного тайного совета сходилось на площадях, в залах знатных домов. То и дело собирались кучками дворяне и духовенство, купечество и гвардейцы. На все лады кричали, вопили, но до времени молчали.

Артемий был в числе тех, кто встречал Анну в селе Всехсвятском под самой Москвой. Верховники пригласили на эту встречу самых именитых бояр и дворян.

Он во все глаза глядел, как вылезала Анна из дорожной кареты. Высокая, статная, закутанная в соболью шубу, в собольей шапке. Только лицо её и виднелось из-под высокой шапки. По-прежнему серьёзны карие глаза, упрямо сжаты пухлые губы, румянец разливается по смуглым щекам.

Едва взошла она на высокое крыльцо дворца, как грянул многоголосый приветственный крик, затрезвонили колокола, забили пушки. Анна, стоя на крыльце, подняла руку и громко произнесла:

— Здравствуйте, молодцы-гвардейцы!

И гвардейцы радостно отозвались на приветствие.

— Отныне я буду повелевать вами, — снова громко сказала Анна, — объявляю себя полковником Преображенского полка, любимого полка нашего батюшки-дядюшки Петра Великого, и стану теперь и капитаном кавалергардов. Вы — мои дети, — протянула она нараспев, — и вас я буду лелеять и холить...

По рядам гвардейцев понесли водку, вяленое мясо, они наскоро выпивали, закусывали и кричали «Ура!» и «Виват матушка-императрица Анна!».

Не раздеваясь, Анна взошла во дворец, велев позвать знатных людей из дворян, встречающих её. По русскому обычаю поднесли ей хлеб-соль на вышитых полотенцах, икону Божьей Матери, и скоро в церкви Всехсвятского начался молебен.

После молебна все подходили к руке новой императрицы, и Анна давала целовать её. Подошёл вслед за другими и Артемий.

— Артемий, ты ли? — спросила она его, и в голосе её скользнула непритворная радость.

Она оглядела его. Двадцать лет назад запомнился он ей стоящим под заснеженной елью в лесу с порыжелой шапкой в руке и копной непокорных каштановых волос. Сильный, крепкий, свежий и молодой, он смотрел на неё такими глазами, которые потом редко встречала она у людей, — преданными, молящими и влюблёнными. Он почти не изменился, только прочертились морщинки вокруг рта да легли «гусиные лапки» вокруг глаз. Поредели и волосы, но всё ещё торчали надо лбом, густые, вьющиеся.

Он низко склонился перед ней, целуя её руку, а она не удержалась и прикоснулась к его лбу губами.

— Помню, — тихо сказала она и тут же отвернулась.

Артемий ушёл от неё, не помня себя от радости. Значит, всё помнит. Сохранили оба воспоминание об этих чудесных днях своей юности, и хоть нет чувства приподнятости, лёгкости, словно бы на крыльях, а на душе так тепло...

Встречать Анну приехали из Измайлова все её родственники: лёгкая на подъём, весёлая, сияющая Катерина с дочкой Аннушкой, больная и измученная царевна Прасковья, даже дядя Василий Фёдорович Салтыков явился пред светлые очи племянницы необычно тихий и пристыженный давней с ней войной. Прибежали, облобызали и вздрагивали от радости Наталья Лопухина, по-прежнему красивая и надменная, вкрадчивая госпожа Ягужинская, приплелась старая развалина госпожа Черкасская.

Анна со всеми расцеловалась, увела в свои комнаты и стала расспрашивать. Василий Лукич Долгорукий не позволял никому проходить в апартаменты государыни, но женщинам вход не был запрещён. И Анна скоро оказалась в курсе всех городских новостей.

А Москва кипела: одни от возмущения властью Долгоруких, подчинивших своему влиянию прежнее царствование, другие от стремления разделить власть с верховниками, но все жаждали одного — чтобы государыня не была рабски подчинена клану Долгоруких, как был подчинён им Пётр II. Никто не любил верховников, никто не жаловал их, все разработанные ими пункты жестоко разбирались и высмеивались.

Анна всё скоро поняла. И попросила Долгорукого собрать всё дворянство на высочайшую аудиенцию, сказав, что хочет показаться людям. А «Кондиции» она подписала ещё в Митаве, их давно привезли в Москву, так что верховники сочли, что их дело выиграно.

Восемьсот генералов, дворян, сенаторов собрались в большой дворцовой зале. Анна любезно показалась им, милостиво кивала головой, давала целовать руку. Целая группа дворян протиснулась к новой императрице. И в руки Анне попало прошение — создать комиссию для пересмотра проектов, поданных верховниками, и установить форму правления, угодную всему народу.

Василий Лукич Долгорукий позеленел от злости. Он хотел было взять прошение из рук Анны, но она держала бумагу крепко.

— Государыня, — заговорил Долгорукий, — согласно «Кондициям» прошение это надобно обсудить вместе с Верховным тайным советом...

— Да я не против, — улыбаясь, сказала Анна.

Как будто не придавала она значения этой бумаге, а между тем её ставили посредником в споре между верховниками и теми, кто пытался им противостоять.

Но маленькая, кругленькая Катерина, герцогиня Мекленбургская, подлетела к сестре с пером, чернильницей и весело закричала:

— Нет, государыня, нечего теперь рассуждать! Вот перо — извольте подписать!

Анна словно бы нехотя взяла перо, пожала плечами и начертала на бумаге: «Учинить по сему!» Вернув бумагу тем, кто её подал, она проговорила как бы между прочим:

— А вы обсудите и составьте проект своего прошения, и немедленно. И сей же день скажите мне о результатах...

Гвардейцы, стоявшие на часах, начали кричать:

— Не позволим, чтобы государыне предписывались законы!

— Она должна быть такой же самодержавной царицей, как её предки!

Анна махнула рукой на горланов, пытаясь их унять. Но гвардейцы продолжали кричать:

— Прикажи, матушка, и мы принесём к твоим ногам головы твоих злодеев!

— Расходились гвардейцы, — улыбаясь, спокойно сказала Анна. — Видишь, Василий Лукич, как бушуют... Так и за свою голову испугаться можно... — И, подняв голову, крикнула: — Повинуйтесь лишь Василию Салтыкову, генералу, и только ему одному! И успокойтесь!

Василий Лукич не знал, что и думать. Вот так, походя, легко, отняла она у него гвардейский отряд, который подчинялся ему и которым он сторожил Анну.

— А вы, — махнула Анна рукой депутации, подавшей прошение, — отправляйтесь в другую залу, совещайтесь, да быстро... Сей день хочу знать ваш проект...

С приятной улыбкой она повернулась к Долгорукому, взяла его под руку:

— А мы, Василий Лукич, пойдём обедать. Пусть эти крикуны пишут.

Василий Лукич Долгорукий уже понял, что дело его проиграно. Он и не ожидал, что Анна проявит такую смётку, так запросто отберёт у него важный чин, гвардейцев, так легко и свободно подпишет первое своё приказание.

За обедом он попытался было попенять ей, но она сидела улыбчивая, всласть угощалась всякими вкусностями и только отмахивалась от укоризн Долгорукого:

— Да ведь я подписала пункты, что ты беспокоишься, Василий Лукич?

И он сидел, терзаемый подозрениями и сомнениями, ничего не ел и не пил — всё казалось ему пресным.

Артемий был среди депутации, подавшей прошение Анне, видел, как ловко провела она Долгорукого, предоставив гвардию своему дяде — Василию Фёдоровичу Салтыкову. «Умна, ничего не скажешь, — подумалось ему. — И лукава, — прибавил он. — Тут держи ухо востро...»

В совещательной зале было душно, дымно и шумно. Все кричали, не в силах спокойно и серьёзно обсуждать проекты. Вышел вперёд красноречивый Татищев и прочёл несколько пунктов от себя. Но, устраняя пункты верховников, он начал в чём-то поддаваться их стремлению ограничить власть самодержца.

Собрание забурлило. Попросили тогда написать проект Антиоха Кантемира, сына молдавского господаря Дмитрия Кантемира, прибившегося ко двору Петра Великого после поражения в Прутском походе. Антиох славился сатирами, которые писал на вельмож, и перо у него было быстрое и бойкое.

Впрочем, долго писать было нечего и не о чем. Дворец был переполнен гвардейцами, полковником которых объявила себя Анна, и ясно было, что она не позволит унижать себя ограничениями.

После сытного обеда с рюмочкой-другой перцовки Анна вышла в соседнюю залу. И снова подошла к ней депутация и протянула челобитную со ста пятьюдесятью подписями. Первой среди них красовалась подпись Волынского: «Всепокорнейшие рабы ваши всеподданнейше приносят и всепокорно просят всемилостивейше принять самодержавство своих достославных и славных предков, а присланные от Верховного тайного совета и подписанные пункты уничтожить...»

Анна прочла эту челобитную и громко сказала, обращаясь к депутации:

— Моё постоянное желание было управлять моими подданными мирно и справедливо, но я подписала пункты и должна знать: согласны ли члены Верховного тайного совета, чтоб я приняла то, что теперь предлагается народом?

Все восемь верховников стояли понурив головы: они проиграли — это было уже ясно. Анна взглядом требовательно добивалась ответа. И престарелый канцлер Головкин первым склонил голову в знак согласия. Василий Лукич Долгорукий просто сказал:

— Да будет воля Провидения!

— Стало быть, — спокойно и холодно продолжила Анна, — пункты, поднесённые мне в Митаве, были составлены не по желанию народа?

— Нет, нет, — закричали стоящие рядом гвардейцы и дворяне.

— Нет, — сказал и Волынский.

— Стало быть, ты обманул меня, Василий Лукич? — грозно спросила Анна.

Старый интриган опустил голову.

— Принесите пункты, подписанные мною в Митаве, — велела Анна, ни к кому не обращаясь.

Должно быть, их держали наготове, потому что тут же из дверей выскочил Василий Фёдорович Салтыков и с поклоном протянул Анне «Кондиции».

— Эти ли пункты были мне переданы в Митаве? — показала она свиток Долгорукому.

Он горестно кивнул головой. Но Анна ещё раз зачитала эти пункты:

— «Обещаю в течение своей жизни не вступать в брак и не назначать себе преемника, править вместе с Верховным тайным советом и без согласия его войны не начинать, мира не заключать, подданных новыми податями не облагать, в чины выше полковника не жаловать, у дворянства жизни, имения и чести без суда не отнимать, вотчин и деревень не жаловать, в придворные чины не производить, государственные доходы на личные нужды не употреблять».

Она прочла и свой ответ — он был составлен верховниками в Москве, как будто от своего имени даровала она Верховному совету такие полномочия.

Она ещё раз читала, и все видели, как наслаждалась она этим — униженно будут молить о пощаде Долгорукие, злобствовать по их поводу станут другие, но власть их кончилась.

Анна подняла высоко руки, чтобы видели все, разорвала бумагу и бросила обрывки под ноги, а потом наступила на них ногой.

Артемий откровенно любовался Анной. Как хороша она в этом парчовом, затканном золотом парадном платье, как крепок её немного располневший стан, как величественна и пряма её фигура, как властны и плавны все её движения! Большое декольте приоткрывало высокую смуглую грудь, а на полной шее и в небольших ушах под зачёсанной вверх высокой причёской переливались большие бриллианты. Она была настоящая царица! Ей было всего тридцать семь, она моложе его на три года.

Жестом руки она отпустила всех.

Дмитрий Голицын, выходя из большой залы, где валялись на полу обрывки «Кондиций», горестно проговорил, ни к кому не обращаясь:

— Пир был готов, но званые оказались недостойными его. Я знаю, что паду первой жертвой неудачи этого дела. Так и быть, пострадаю за Отечество. Мне уже и без того остаётся немного жить. Но те, кто заставляет меня плакать, будут плакать дольше моего...

Ещё до коронации Анна упразднила Верховный тайный совет и вместо него назначила Кабинет министров. Головкин, Черкасский и Остерман начали управлять страной. Анна ходила в Сенат, подписывала бумаги, но главным для неё было — поскорее короноваться.

И через неделю после памятного совещания, где она разорвала «Кондиции», началась торжественная церемония.

Золотом сверкала внутренность Успенского собора. По сторонам высокого крыльца рядами выстроились все знатные люди государства — генералы и офицеры, вельможи и сановники, сенаторы и дворяне. «Прибыли на свадьбу, — шутили приезжие, — попали на похороны, а потом на коронацию».

Торопливо провела Анна свою главную церемонию. Но торжественная служба, а потом возложение короны на голову, помазание елеем прошли пышно и памятно. И традиционные жареные быки появились под окнами Кремлёвского дворца, и пошли гулять черпаки с водкой, выставленной в больших бочках, и монеты кидались из окон.

Накануне своего отъезда из Москвы в Казань попросил Артемий аудиенции у царицы.

Анна приняла его в покоях московского дворца: она ещё не имела своей резиденции в Москве — это уже через год Растрелли построил ей Анненгоф в Москве, деревянный дворец.

— Что ж, Артемий, — просто сказала ему Анна, сидя перед зеркалом и наблюдая, как гофмейстерины сооружают ей замысловатую причёску, — инквизицию на тебя сделали?

— Наветы, государыня. — Артемий встал на одно колено и поцеловал протянутую ему полную руку, унизанную перстнями с дорогими камнями. — Нельзя деятельному человеку трудиться, чтобы не вызывать зависти и злобы...

— Да, — покачала Анна головой. — Нам, русским, хлеб не надобен, мы друг друга едим... — проговорила она свою любимую поговорку.

— Истинно так, государыня.

— Не горюй, — повернула она к нему лицо, — уничтожила я эту инквизицию. А дела твои все просмотрела, чист ты, как стёклышко. Так что возвращайся к себе и трудись для Отечества. А позже я о тебе вспомню...

— Не знаю, как и благодарить тебя, государыня, — опять припал к её руке Артемий.

— Трудись на благо Отечества, вот и вся благодарность, — ответила она.

Они говорили эти затасканные и обтёртые долгим употреблением слова, а между ними происходило что-то никому не видное. Рука её, поданная ему для поцелуя, чуть вздрагивала, а он склонялся, покрасневший, с бьющимся сердцем. Но и виду они не подали, что это короткое свидание разволновало обоих. И не было это ни влюблённостью, ни давней любовью — просто оба они уходили в свою молодость и видели друг друга такими, какими были.

Он ехал домой, перебирая в памяти все события такого насыщенного года. Он всё время писал Александре Львовне, справлялся о здоровье её и детей и получал от неё тихие, ласковые, как и она сама, письма. Она писала, что в доме всё исправно, и все здоровы, и что Петрушка уже начинает буянить и шалить, и всё больше и больше нужен ему мужской догляд. И все они скучают и ждут его, и дай бог, чтобы всё у него хорошо кончилось, и чтобы не обернулась эта проклятая инквизиция — та комиссия, которая может отправить и под следствие, и под суд, и в ссылку, — чем плохим для него, и что все они — и дети, и она — волнуются за него, крепко его любят, обнимают, целуют и жаждут увидеться.

Она писала, что дома всё хорошо, она успокаивала его, а сама уже лежала в смертельной болезни. И никому не разрешала писать ему о ней.

Он застал её едва живой.

Худая, иссохшая, она походила на живой труп. Он ужаснулся и казнил себя, что остался и на похороны Петра II, и на коронацию Анны, но она даже словом не намекнула, что тяжело заболела.

И вот он везёт её, мёртвую, в тот город, где она родилась, где погребены все её родичи, и положит её в фамильный склеп Нарышкиных и до конца дней будет казнить себя за её смерть...

Глава шестая

Почти два года Анна провела в Москве — летом жила в Измайлове, наслаждаясь охотами и привольными подмосковными просторами, а зимой — в Потешном дворце Кремля. Приказала построить Анненгоф, потом ещё один дворец, но всё думала о том, что надо переехать в Санкт-Петербург, выстроенный Петром, да продолжить его дело. Но держало её в Москве следствие, учинённое Тайной розыскных дел канцелярией. Пока верховники живы, пока не разорено огромное и злоречивое гнездо Долгоруких, не будет ей покоя — это она твёрдо знала.

Тайную розыскных дел канцелярию возглавил Андрей Иванович Ушаков. Анна находила, что это самый блестящий человек в светских кругах, тонкий льстец, обаятельный и умный. Ему и карты в руки — проведёт следствие по верховникам так, что комар носа не подточит. Однако она являлась на все заседания Сената, когда разбиралось там дело о верховниках.

Посадили её на трон именно Голицыны и Долгорукие, но их попытку ограничить самодержавие она рассматривала как заговор, как стремление посадить себя и своих сподвижников на царский трон, и этого она не простила верховникам.

В первую же минуту царствования подписала Анна указ о высылке старших Долгоруких в свои имения. А всему семейству приказала жить по своим деревням. Но через неделю спохватилась — вблизи от Москвы казалось небезопасным такое соседство родовитых и влиятельных князей, кичившихся знатностью, богатством и пользовавшимся особым расположением старинных боярских родов. Весь клан надо было уничтожить, всю заразу вытравить раз и навсегда.

Всю семью Долгоруких приказала она выслать в Березов, туда, где скончался в ссылке всесильный Меншиков и где совсем недавно умерла и первая царская невеста — Мария Меншикова.

Алексей Григорьевич вместе с сыном Иваном, ещё так недавно бывшим любимцем Петра II, дочерью Екатериной, родившей от Петра II ребёнка и всё ещё считающейся невестой умершего императора, и всем своим семейством отправился в далёкую Сибирь, лишившись всех своих накопленных и наследованных богатств и очутившись в страшной бедности и горести.

Он не вынес нищеты и унижения и скоро умер, и старшим в семье остался Иван, бездельник, пьяница и болтун. Только и было светлого в этой семье, что Наталья Борисовна Шереметева, дочь фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева, столько сделавшего для России. Она любила Ивана, вышла за него замуж уже после опалы, поехала за ним в Сибирь ещё невестой и там обвенчалась с ним. Муж её непрестанно пил, балабонил в кабаках, вёл всяческие разговоры и договорился до того, что Анна по доносам узнала и то, что тщательно скрывалось всем семейством: Иван изготовил поддельное завещание, по которому будто бы Пётр II велел править Россией Екатерине, своей невесте.

Анна и вовсе встрепенулась, когда услышала об этой давней новости. Немедленно перевела всех Долгоруких в Тобольск, в местный острог, и приказала провести тщательные допросы.

Иван под пытками не замыкался — говорил и то, что было, и то, чего не было. Оговорил всех пятерых братьев Долгоруких — своих дядей, замышлявших посадить на царский трон Екатерину Долгорукую.

Всех братьев свезли в Шлиссельбург — теперь крепость, созданная Петром Великим для обороны Петербурга, стала тюрьмой для самых родовитых людей государства.

Новым следствием руководили и вели самолично дознание Ушаков, Остерман и Волынский. Оно длилось долго — почти целый год. Осуждённых пытали, и яро: вздевали на дыбу, секли кнутом, разводили под ними огонь, жгли калёным железом. Анна следовала тем установлениям, что ввёл Пётр Великий, да дедовским традициям.

Членовредительство, боль и срам в продолжение многих веков были обычными и обоснованными средствами воздействия на нарушителей закона. Варварство, жестокость, душевная загрубелость, развращённость и приниженность русской нации можно объяснить теми мерами обуздания и устрашения, к которым в течение долгих веков привыкал русский народ. Но прирождённое благодушие, исконная славянская доброта так и не поддались ни татарскому кнуту, ни голландским линькам[37], ни немецким шпицрутенам, ни отечественным розгам и плетям. Вся жизнь человека под династиями Рюриковичей, Романовых проходила под вечным страхом истязания — пороли родители, пороли хозяева, господа, пороли офицеры в армии, становые, судьи, казаки — все, кто мог и был у власти...

Но русская карательная система, заимствовавшая церковную систему наказаний у греко-византийской религии, всё-таки отличалась простотой, хоть и была жестокой. Запад принёс нам жестокость изощрённую — вместо обычной казни начали рвать тело клещами, топить вместе с котятами, собаками и курами.

По Уложению 1649 года руки лишался тот, кто осмеливался в присутствии государя замахнуться на кого-либо оружием. Резали её за нахальный въезд на чужой двор, подьячему за подлог, за написание площадного письма, за рану на государевом дворе. Левую руку и правую ногу отрезали за один разбой, за церковную кражу... Да разве перечислишь все статьи всех царских законов, устанавливающих членовредительство как самое обычное дело!

Отсечение ушей и языков, рванье ноздрей и носов считались даже не самыми тяжкими наказаниями. Человек с вырванными ноздрями, отсечёнными ушами и вырезанным языком было самое обычное зрелище в России ещё в самом начале петровского времени. В это время страшные телесные наказания достигли пышного расцвета. Голландский резидент писал своему правительству, что за один только день в Петербурге повесили, колесовали и подняли за рёбра двадцать четыре разбойника.

Начало жестокостям Петра идёт от стрелецкой казни. «У пущих воров и разбойников — так определил царь стрельцов, поднявших восстание, — ломаны руки и ноги колёсами, и те колеса воткнуты были на Красную площадь, на колья, и те стрельцы за их воровство ломаны живые, положены на колеса те и живы были на тех колёсах немного не сутки, и на тех колёсах стонали и охали, и по указу один из них застрелен был из фузеи».

Медленную смерть колесом присуждали заговорщикам, обвинённым в измене. Двух братьев привязали живыми к колесу, переломали им руки и ноги. Остальных числом до двадцати тут же побили и посекли секирами. Среди этих двадцати был и третий брат, и двое братьев на колесе завидовали скорой казни третьего, сердились на то и роптали.

В 1724 году так же казнил Пётр обер-фискала Нестерова за похищение казённых денег.

Особенно не щадил Пётр тех, кто так или иначе, словом или делом, покушался на его жизнь. Преступникам, уличённым в составлении заговора, отрубали правые руки и левые ноги, потом правые ноги и левые руки и только потом головы, которые натыкали на колья, а отрубленные руки и ноги развешивали вокруг на столбах.

Епископу Талицкому, писавшему «плевательные и ложные» письма о пришествии антихриста — Петра, — казнь устроили особую, «копчением творимую».

А уж плети были введены в обиход как дело обычное и малозначащее. Плетьми били за всё: за лихоимство и укрывательство беглых, за непомерные запасы съестного, за повышение цен на торговые припасы.

Воров отмечали особыми метками — на щеках ставили то двуглавого орла, то букву «В». Прижигали её раскалённым железом, а затем натирали порохом, чтобы была видна всю жизнь.

Обыденными были казни и истязания на Троицкой или Сенатской площади в Петербурге, а иногда и на площади Двенадцати коллегий или у церкви Знамения.

Впрочем, Пётр часто не доверял своим палачам и бивал своих помощников и сподвижников особыми тростями, которых у него накопилась целая коллекция. Волынский на себе испытал тяжесть монаршей дубинки. Однажды Пётр даже проломил голову солдату, не сумевшему быстро снять перед ним шапку. Солдат упал замертво и уже не поднялся.

Отсечение головы Пётр не считал чем-то ужасным. Когда проводилась казнь его любовницы — Марии Гамильтон, он специально приехал посмотреть на это зрелище. Мария думала, что царь ради любви помилует её, оделась в красивое белое платье. Она бросилась в ноги царю, умоляя его быть снисходительным. Но Пётр шепнул палачу, и Марию бросили на плаху. Царь поднял отрубленную голову, поцеловал в губы и приказал поставить в стеклянной банке со спиртом в своей Кунсткамере.

Анна была современницей Петра, она видела все эти казни и пытки, и ей тоже не казались они дикими и варварскими. Она не отставала от своего царственного дядюшки в жестокости. Троим Долгоруким после изощрённых пыток отрубили головы, а остальных сослали в Сибирь. Гнездо Долгоруких, многочисленное и знатнейшее, было разорено, и Анна облегчённо вздохнула.

Бывшую невесту Петра II постригли и отправили в Горицкий монастырь, самый строгий из тогдашних.

Вместе с Долгорукими через пыточные камеры и казни прошло огромное количество совершенно посторонних людей: священники и офицеры армии и флота, подьячие и простые крестьяне. Усердствовал в следствии сам архиепископ Новгородский Феофан Прокопович: много было у него врагов, и всем им Прокопович отомстил полной мерой. Не хотелось красноречивому архиепископу самому попасть в опалу теперь, когда вернулись старые порядки в церковных делах.

Покончив с заразой и крамолой, Анна занялась устройством своего двора. У Петра, в сущности, не было штата при дворе, все его распоряжения по домашнему распорядку выполняли царские денщики. Не создали настоящего двора с его декоративной парадностью и предыдущие правители — Екатерина I и Пётр II.

Анна сразу же расписала многочисленный штат камергеров, камер-пажей, статс-дам, придворных чинов. И впервые при ней создан был пышный придворный распорядок, в котором многочисленные царедворцы имели каждый своё место. И всем им назначила Анна жалованье, чины и ордена.

Теперь при встрече с иностранными послами и посланниками она могла похвастать роскошной обстановкой своего двора, являться перед европейскими министрами в богатейших парадных платьях и бриллиантовых коронах и диадемах, в окружении блестящих сановников и слуг в расшитых золотом и серебром ливреях.

Она ещё помнила, каким был двор при её отце — царе Иване, да и мать много рассказывала об обстановке царского двора. Ныне, как могла и умела, Анна восстанавливала прежний русский двор, роскоши и блеску которого позавидовал бы любой венценосный правитель Европы.

Она назначила для приёма определённые дни, устраивала балы и спектакли. Польский король Август прислал ей в подарок несколько итальянских актёров, и Анне стало ясно, что необходимо иметь постоянную итальянскую труппу. Два раза в неделю спектакли-интермедии чередовались с балетом.

Воспитанники кадетского корпуса, знавшие хорошо французский и итальянский, исполняли в этих спектаклях роли, и Анна часто любовалась молодыми лицами кадетов, обряженных в дамские костюмы.

Прижилась при дворе и немецкая труппа, разыгрывавшая грубые комедийные фарсы. Анне они нравились чрезвычайно, потому что потакали её склонности к топорным шуткам и увеселениям. Она, как и её царственный дядюшка, не любила утончённость французов и лёгкость итальянцев. Впрочем, она постоянно являлась на спектакли итальянской труппы и сидела, скучая: она не знала итальянского, и хоть придворный пиит Тредиаковский переводил ей на русский и она следила за ходом спектакля с книжечкой в руках, но смысл и слова ускользали от неё, и она умирала от скуки на таких представлениях.

Завела Анна и другую моду: никто не должен был приходить на приём во дворец дважды в одном и том же платье. Вошли в обычай золотые галуны и серебряная бахрома, высокие причёски с искусно вплетёнными бриллиантами, громадные парики в три локона, напудренные и надушенные, яркие камзолы, тонкие чулки и новомодные подвязки, блестящие башмаки на огромных каблуках и с пряжками, забитыми бриллиантами, сапфирами, рубинами.

Роскошь одежды при дворе теперь стала казаться естественной, но чтобы выглядеть достойно, даже самые бедные из родовитых семейств должны были тратить на наряды целые состояния. Иногда знать продавала поместья, чтобы только одеться прилично на придворный бал.

Но в домашней обстановке Анна не утруждала себя шнуровками, корсетами и широченными юбками. Она надевала яркие голубые или зелёные платья, просторные и свободные, на манер восточных балахонов, а свои роскошные волосы, заплетённые в косу и уложенные короной на голове, повязывала шёлковой красной косынкой.

А тонкие спектакли с раскрашенными лицами актёров и неестественной декламацией дома ей заменяли шуты и карлицы, болтуны и болтушки, сплетницы и хохотуньи, которыми был наводнён весь дворец. И грубые их шутки и смех над самыми простыми затеями доставляли ей немало удовольствия. Присядет где-нибудь поблизости от государыни на корточки придворный шут, закудахчет, как курица, затем достанет из-под себя будто бы только что снесённое яйцо, и Анна радуется, как ребёнок. А пинки, толчки, обливания, вымазывание сажей, потасовки шутов и шутих заставляли её даже отмечать такие домашние спектакли деньгами и подарками. Немало шутов, шутих и болтушек собрали за время служения в этих должностях при дворе большие суммы денег и стали потом уважаемыми и признанными в обществе людьми. Даже должность была такая при Анне — придворный шут или шутиха, за которую царица платила большое жалованье, так что должность эта при дворе считалась почётной и выгодной.

В первые месяцы после коронации Анна беззаботно наслаждалась свободой, праздниками, придворными балами, где она красовалась в богатых нарядах, расточала любезные улыбки и щедрые дары, скакала по золотым подмосковным лесам на чистокровных жеребцах, наряжала и берегла своего «последыша» Карла, немножко дулась на сестёр, сразу захотевших стать первыми лицами в государстве и наперебой советовавших ей то одно, то другое, умилялась шутам и шутихам Измайлова. Но вот прошла осень, принёсшая холодные туманы, наступила снежная зима, и Анна затосковала без шумного Петербурга, без его прямых и широких улиц, без его многочисленных каналов, без золотых шпилей Адмиралтейства и Петропавловской крепости, а главное — без Бирона и его номинальной жены, без старших детей и поняла, что высокая политика её должна проходить там, что не зря Пётр Великий вывел этот город в Европу, что без него жизнь её станет скучной и мрачной, что Москва как была, так и останется медвежьим углом, сонным и гибельным царством.

И она заспешила в Петербург. Весь двор собирался нелегко и нескоро, а она уже мчалась на восьмёрке вороных рысаков к той, столичной жизни, к той политике, к которой приучил её батюшка-дядюшка.

Кабинет министров, который она учредила, вскоре стал ведать всеми делами. Остерман, который раньше входил в состав Верховного тайного совета, сумел выйти сухим из воды. Он не подписывал «Кондиции», сославшись на хирагру — болезнь суставов, не позволявшую ему подписывать рискованные документы.

Анна хорошо знала об этой особенности хитрого немца: чуть запахнет жареным, и Остерман немедленно делается болен. То у него желудок, то почки, то приступ хирагры, то ноги отнимаются. И каждый раз она по его болезням определяла, какое положение принимают дела. Но он был ловок и держал нос по ветру во всей европейской политике, везде у него были свои шпионы и доносчики, всегда он знал обо всём, и Анна положилась на его смётку и хитрость.

Старый канцлер Головкин лишь по названию представлял собой политика — ему было уже за восемьдесят, хотя голова оставалась ясной и память незамутнённой, и советы его Анна воспринимала серьёзно. Третьим в Кабинете министров числился князь Черкасский, стоявший в стороне от затеи верховников, но ему по его болезни и старости было совершенно всё равно, начнёт ли войну Австрия или нападёт на Россию Турция. Он предпочитал хороший стол, мягкую перину, но его откровенная лесть и родовитость позволили ему до самой смерти удержаться в составе Кабинета.

В сущности же Анна доверяла только одному Бирону — ему она подчинялась с удовольствием, видела в нём сильного и мужественного человека, ловкого политика, хоть и не замечала, что сама сделала его могущественным и знатным вельможей.

В первую же свою встречу в Петербурге после радостных и взволнованных слов Бирон спросил её:

— Думала ли ты, Анна, как устроить будущность наших детей?

Она удивилась вопросу. Имения и поместья, награды и денежные подарки сделали чету Биронов самыми богатыми людьми в России.

— Разве им плохо здесь? — ответила она вопросом на вопрос.

— Нет, но надобно подумать о том, что с ними станется, когда на свете не будет ни меня, ни тебя.

Он был только на три года старше её, но она с уважением взглянула на своего не венчанного, но фактического мужа.

— Они никогда не станут твоими наследниками, — жёстко продолжил он, — Россия для них закрыта... Но хоть какую-то корону должны они обрести, чтобы наша кровь продолжилась в потомстве...

— Ты хочешь...

Она не договорила.

Да, её дети никогда не будут носить корону, она родила их не в браке и никогда не заикнулась бы об этом никому. Даже сёстрам она не сказала о том, что у неё трое детей, хоть и удивлялись они, зачем взяла она с собой восьмимесячного ребёнка Биронов, зачем привезла его в Россию, оторвав от матери и отца, почему так пристально и бережно наблюдает за его воспитанием. Подозревали, но молчали.

Ах, если бы могла она оставить трон Карлу, ах, если бы могла она признать этого ребёнка своим! Но традиции, старые кровные связи не давали ей права даже думать об этом.

А Бирон продолжил свою мысль:

— Август, король Польский и курфюрст Саксонский, стар. Едва он уйдёт в иной мир, начнётся заварушка. Французы уже давно прочат в короли Станислава Лещинского, тестя короля Франции. А нам важен сын старика — Август. Курляндия формально под протекторатом Польши, Курляндия — её вассал. Ты сама помнишь, как важна была Курляндия для твоего великого дядюшки. Он и держал тебя там только потому, что не упускал выгоды для России, хотя и был там правителем дядя твоего покойного мужа. Если мы потеряем Курляндию, то потеряем престияс и влияние в Европе, потеряем свободный доступ в Балтийское море. Важно решить, кто станет герцогом Курляндии, как добиться избрания и как заставить Францию подчиниться этому решению...

Анна во все глаза смотрела на Бирона. Как стал он рассуждать о политике, как защищает интересы России! Но она тут же поняла, что сейчас его интерес совпадает с русскими интересами.

— Но не сейчас же, — решилась она противоречить.

— Поставить герцогом Курляндии меня, отца твоих детей, сделать наследственной эту корону, увидеть, как Пётр станет герцогом — вот самое заветное моё желание.

Она надолго задумалась. Это было непросто. Она отлично понимала, как возмутится Польша, как встанет на дыбы Франция, как презрительно отнесутся к такому проекту курляндские бюргеры.

— Надо хорошенько обмозговать, — в душе уже согласная, ответила она Бирону.

— Да, и поразмыслить об этом надобно поскорее, пока Курляндию не прибрала к своим рукам Франция, — многозначительно произнёс Бирон.

Пришлось Анне долго размышлять над предложением Бирона. Она ни словом не обмолвилась перед своими советниками, даже не сказала Остерману, которого уже признала как сильного политика, искусного интригана и опытного советчика. Но сама жизнь подсказала ей выход.

Польшу издавна раздирали смута и своеволие сильных панов. Законы и суды не имели там никакой силы, беспорядок в делах управления был полнейший. Ничтожное польское войско было плохо обучено и слабо вооружено, оно не могло защитить страну от внешних врагов, а навести порядок в стране не позволяла вражда между богатыми и сильными кланами знатнейших семей. Ещё Пётр занимал Польшу своими войсками, когда там начались раздоры между сторонниками законного короля Августа II и его противниками — приверженцами выдвинутого шведами Станислава Лещинского. Великий дядюшка Анны восстановил власть законного короля, но не захотел воспользоваться слабостью страны. Он даже не отнял исконно русские земли у Польши, а только подтвердил старые договоры, по которым правительство не должно было чинить никаких обид и утеснений православному населению этих земель.

Но едва русские войска вышли из Польши, раздоры и междоусобица разгорелись с новой силой, знатные и богатые паны не думали о своём государстве, позволяли подкупать себя на сеймах, не дорожили честью народа и всей страны. Гибельная и унизительная эта политика давала возможность странам-соседям вмешиваться в дела Польши, сажать на трон своих ставленников. Франция действовала в таких случаях, как всегда, интригами и подкупом, щедрой рекой золота, а Россия могла воздействовать на дела Польши лишь тем, что было крайне дёшево для неё, — людьми, военной силой.

В 1733 году умер Август II. И уже у гроба покойного короля начался торг. Французы немедленно выделили субсидии, отдали их наиболее влиятельным из польских панов, и те проголосовали на сейме за избрание в короли Станислава Лещинского. После изгнания его Петром из Польши он долгие годы жил во Франции и выдал свою дочь замуж за французского короля Людовика XV.

Но недовольных оказалось много, и они направили жалобу Анне. Паны писали, что выборы были проведены неправильно, что наиболее достоин королевского трона Август III, курфюрст Саксонский и сын Августа II, и в конце требовали военной поддержки.

Случай был удобный, тем более что Мориц Саксонский, изгнанный из Курляндии Меншиковым, всё ещё оставался её номинальным герцогом, хотя уже воевал за Францию и стал её маршалом, одержав блистательные победы. Он и не собирался возвращаться в Курляндию, но теперь, при победе Станислава Лещинского, мог туда вернуться и заявить о своих правах, утраченных после новых выборов.

После советов с сенаторами Остерманом и Бироном Анна приказала фельдмаршалу Ласси ввести войска в Польшу.

Станислав Лещинский бежал в Гданьск.

Осада Гданьска продолжалась долго и безуспешно. Ласси не решался штурмовать хорошо укреплённый город, а французы прислали Лещинскому подмогу.

И опять Анна призвала сенаторов, Остермана, но ещё до этого получила хороший совет от Бирона — послать на осаду Гданьска маршала Миниха.

Миних выдвинулся в первые ряды петровских военных строительством Ладожского канала. Он долго скитался по Европе, прежде чем попал в Россию. Баварец по происхождению, сначала он служил в гессенской пехоте, сражался под началом принца Евгения под Уденардом и Мальплакэ, был взят в плен французами при Денене, перешёл в ряды польско-саксонской армии. Пётр заметил его познания генерала-инженера и поручил ему строить Ладожский канал — царь везде искал способных людей и приглашал их на службу. Семейство же Минихов всегда занималось сооружением каналов, шлюзов, осушением болот и накопило большой наследственный опыт по этой части.

Екатерина I наделила Миниха полнотой власти — он стал президентом Военной коллегии, успешное окончание строительства Ладожского канала позволило ему выделиться среди прочих военных.

Однако никакого опыта по осадным делам у Миниха не было. Бирон рекомендовал Анне послать Миниха на осаду Гданьска только потому, что хитрый баварец слишком уж стал занимать внимание императрицы. Ему было чуть больше сорока, он был высок и красив, и Бирону казалось, что его военные советы снискали расположение Анны. Он ревновал её ко всем, кто её окружал, он не мог позволить себе завести соперника.

Анна не увидела в рекомендации Бирона никакой интриги: президент Военной коллегии, строитель мостов, шлюзов и каналов должен был владеть и секретами полководца. И кроме того, она всецело доверяла выбору своего дядюшки: раз уж он призвал Миниха, значит, это стоящий человек.

Так Миних попал на осаду Гданьска. Он вспомнил свои первые победы в различных европейских армиях, весь свой боевой опыт и принялся за осаду Гданьска. Но таланта у него было мало, а может быть, и вовсе не было. И потому осада длилась так долго, что Анна сердилась, получая вести из Польши, а Бирон втихомолку радовался: теперь Миних уже не сможет овладеть вниманием и сердцем его Анны.

Однако он радовался напрасно. Миних одолел поставленную перед ним задачу — сто тридцать пять дней шла затяжная война с вылазками, подкопами, перестрелками, но русские солдаты ещё раз доказали, что даже под руководством бездарных генералов они умеют сражаться.

Гданьск был взят, Лещинскому с трудом удалось бежать, а Польша вновь занялась выборами. На этот раз прошёл Август III, король Польский и курфюрст Саксонский. Анна могла быть спокойна за Курляндию — посаженный ею король не будет слишком противоречить России в выборе герцога на курляндский престол. Но потребовалось ещё много времени, чтобы подготовить всё так, чтобы прошло без сучка и задоринки, и прежде всего умаслить Петра Михайловича Бестужева, который до сих пор занимался вотчинами Анны в Курляндии. Она вызвала его, приказала прикупать потихоньку владения в Курляндии, подкупать бюргеров.

Бирон стал герцогом Курляндии.

В Петербурге Анна заняла пустующий дворец адмирала Апраксина, подаренный им Петру II. Но помещение оказалось тесноватым, она приказала расширить его, и вскоре этот дворец стал называться Новым Зимним, а в Старом Зимнем Анна поселила всю свою придворную свиту.

Рядом с её апартаментами во дворце разместилась и семья герцога Бирона.

Каждое утро Анна вставала часов в восемь, пила густой крепкий кофе и подолгу разглядывала и оценивала драгоценности — ювелиры спешили к ней в этот час, предлагали всё новые и новые аметисты, алмазы, сапфиры. Она не признавала полудрагоценных камней и приказала не приносить бирюзу, агаты, опалы и прочую ерунду, как она выражалась. И в каждом камне Анна искала какую-нибудь щербинку, выбоинку, порок. Редко попадались камни настоящие, без изъянов и мути, она выбирала самые крупные, сверкающие всеми цветами радуги, заказывала ожерелья, браслеты, подвески, серьги. Её драгоценности уже не умещались в одном большом ларце, и она приказала изготовить для них шкатулку из плетёного золота. Сквозь ажурную ткань камни просверкивали истинным блеском.

Ровно в девять все шкатулки и ларцы убирались в специальные шкафы, и Анна принималась за дела. Входили министры, чаще всего вкатывался, подпираясь толстой палкой, Остерман, и Анне приходилось выслушивать новости, подписывать указы и бумаги. Прежде всего она отменила дядюшкин указ о майорате. Пётр, по примеру европейских государств, ввёл этот закон в самом конце своей жизни. По нему надлежало все земельные владения семьи наследовать только старшему сыну. Остальные должны были зарабатывать себе на жизнь службой в армии, на флоте, в учреждениях государства. Не прижился этот закон в России. Европа была скупа на земельные владения, оттого и ввела в оборот такой закон. А в России земель было много, обширные владения не страдали от наследования всеми сыновьями и дочерьми, и Анна отменила ненужный закон. Сократила она и срок обязательной службы в армии до двадцати пяти лет — Пётр указал служить всю жизнь.

И ещё несколько послаблений сделала Анна дворянам. Если в семье было несколько сыновей, то один из них мог не служить вообще, а оставаться кормильцем семьи. За это Анна получила благодарственную челобитную и несколько крупных алмазов на собранные дворянами деньги.

Устройство армии, почты, образования, развитие мануфактур — всё касалось Анны, и во всём она пыталась следовать реформам, начатым Петром. Но здравый смысл подсказывал ей, что прежде надо сделать послабления дворянам, отведшим от неё угрозу опеки Верховного тайного совета. И она это делала.

Учредила она и полицию, которая следила в городах за порядком и чистотой. А указ о заведении почтовых станций сделал сообщение между городами и селениями более спокойным и скорым. Через каждые двадцать пять вёрст приказала Анна устроить ямские станции со сменными лошадьми. Проехав двадцать пять вёрст, путник мог быть уверен, что на ямской станции ждёт его мягкая постель, лошади для дальнейшей дороги, а кабачок при яме[38] накормит его.

Сухопутный кадетский корпус исправно обучал дворянских детей и военной, и гражданской службе. А при гарнизонах Анна завела школы для обучения солдатских детей. Теперь неграмотный солдат не мог получить даже чина унтер-офицера.

Продолжала работать и Морская академия, основанная ещё Петром.

Заботилась Анна и об усилении мануфактур в России. Она разрешила выдавать из казны пособие на строительство заводов по выработке сукна, кожи, железа и в то же время запретила вывозить за границу золото, серебро и свинец. Два предыдущих царствования во многом разорили страну, а золото, серебро и свинец, необходимые для военных нужд, текли в страны Европы непрерывным потоком.

Словом, Анна начала хозяйствовать, и, как рачительная хозяйка, заботилась обо всём. Правда, не до всего у неё доходили руки, многого она не знала, необходимых нужд ещё не понимала, но старалась разобраться в том, что сделал Пётр, и следовала его направлениям. Пётр не оставил никаких планов развития страны, но по отдельным его предначертаниям Анна угадывала ход мыслей своего великого дядюшки.

С делами покончено, и Анна отправлялась развлекаться. Бирон устроил для неё специальный манеж, в котором чистокровные лошади соседствовали с заряженными ружьями, а мишени были расставлены по всему огромному помещению. Здесь была у неё своя особая комната — зала, где иногда она принимала посетителей, просителей, вельмож и сановников.

Лошади всегда были её главной страстью, и она с упоением осматривала новые приобретения — рысаков и иноходцев, маленьких косматых калмыцких коней, горских гордых аргамаков и чистокровных арабских кобыл. Иногда сама выезжала жеребцов, держась крепко на их широких спинах, заглядывала в зубы, стараясь определить возраст. Лошади были основным транспортом, и она заботилась о том, чтобы Россия не оставалась без хорошего потомства от них.

Потому Анна осматривала зверинец, следила, как кормят животных и птиц, редких зверей — слонов и верблюдов.

Стреляла в мишень, в птиц, иногда выпускаемых из клеток, и возвращалась во дворец, довольная проведённым временем.

Здесь уже ждал её простой и сытный обед. Садились за стол всей семьёй — дети, Бирон и Бенингна, и Анна с удовольствием расспрашивала об учёбе старших, любовалась маленьким Карлом и опять жалела, что не может оставить ему в наследство всю Россию...

После обеда дети уходили снова заниматься учёбой, Бенингна отправлялась вслед за ними, а Бирон с Анной шли в опочивальню императрицы и проводили вместе два часа. Здесь, в постели, решали они многие вопросы, советовались, и Анна покорялась Бирону.

Это он подсказал ей, что надо получше следить за двумя сёстрами — порослью Петровой — Анной и Елизаветой.

Елизавета, уже взрослая девушка, была постоянно на глазах и под боком императрицы. Но и за ней нужен был серьёзный догляд.

Они были соперницами, и Анна никогда не забывала об этом. Елизавета чуть было не вышла замуж за Морица Саксонского, столь обнадежившего Анну ещё в Курляндии. Саксонский посланник в России Лефорт послал Морицу описание цесаревны: «Хорошо сложена, прекрасного роста, прелестное круглое лицо, глаза, полные воробьиного сока, свежий цвет лица и красивая грудь». Екатерина, а вместе с нею и дочь её Елизавета с нетерпением ждали ответа от Морица Саксонского. Мориц выбрал её, Анну, не за красоту, а за курляндский престол. Теперь Анна со вздохом понимала это. Ему нужен был герцогский титул, и даже красота и молодость Елизаветы не соблазнили его. Однако Екатерина не сдавалась, и одно время чаша весов склонялась в сторону Елизаветы. Благодаря интригам и тайной деятельности своего агента, французского полковника де Фонтенэ, Мориц имел шансы получить вместе с курляндской короной и красивую принцессу. Но Курляндия, а вместе с нею и вся Польша восстали против этой сделки. Тогда и Саксония отступила от этого плана. В результате Мориц остался без герцогства, а Елизавета, а потом и Анна — без мужа.

И теперь Анна не могла простить Елизавете своего неудачного сватовства. Она придирчиво следила за соперницей.

При жизни Петра Елизавету при дворе звали Венерой. Ныне она жила серо и буднично: постоянные денежные затруднения и строгий надзор Анны превратили изящную и красивую принцессу почти что в серую мышку.

Анна знала каждый вздох Елизаветы — шпионы были у неё даже в спальне. Горничная царевны непочтительно отозвалась о Бироне — её тут же допросили, высекли и сослали в монастырь. Анна хотела было заточить в монастырь и Елизавету, да старый хитрюга Остерман уговорил её не делать таких поспешных шагов. Как это отзовётся в Европе?

Открылась связь Елизаветы с Шубиным — красивым гвардейским офицером. И Анна усмотрела в этом большую опасность: Шубин был своим в казармах, при его посредстве Елизавета зачастила туда, крестила детей солдат и подносила гвардейцам рюмки анисовки.

Шубина взяли в Тайную канцелярию, пытали, а под конец сослали на Камчатку, где ещё и насильно женили на камчадалке. А чтобы скрыть даже его следы, велено было изменить ему имя...

Елизавета была под рукой, и все её тайны тут же становились известны Анне. А вот старшая из дочерей Петра, Анна, изгнанная ещё Меншиковым из Петербурга, находилась в Голштинии, и неизвестно было, что может предпринять она, тоже наследница Петрова, хоть и считающаяся в Европе незаконнорождённой. Можно всего ожидать от неё и её супруга — недаром в прошлое царствование они старались захватить власть в стране, заседая в Верховном тайном совете и проводя свои, нужные им планы. Хорошо ещё, что Меншиков вовремя, в сущности, выгнал их из России. Но Анна знала, что старшая дочь Петра очень умна, хитра и способна к интригам, и она очень опасалась плохих вестей из Голштинии. А тут ещё пришла весточка — Анна Петровна забеременела, должна скоро родить. И вот уже мог быть кровный наследник императорской короны в России — прямой потомок Петра. Анна забеспокоилась.

Надо было послать в Голштинию посла, но такого, чтобы и Анна Петровна не выслала его сразу, и все тайны голштинского двора были известны императрице.

Человек должен быть не только преданный — многими качествами должен обладать. Тут не просто взгляд на дела голштинские — тут речь идёт о самодержавности, а Голштиния много могла повредить Анне. Беспокойство, заботы и хлопоты...

Нужен верный человек. Но не всякого пошлёшь в Голштинию. К Елизавете шпионами были приставлены горничные, конюхи, дворовые люди — здесь Анна не стеснялась выбором. Донесут малейшее слово. Там, в Голштинии, — политика высокая. Нужен родовитый, умный и тонкий человек, умеющий охватить зорким взглядом все происки, выявить их и представить.

Анна припомнила, с каким блеском исполнил свою миссию в Персии Артемий Волынский, Не его вина, что понадеялся Пётр на лёгкость победы и потерпел поражение. Она вспомнила Волынского — того, в Измайлове. Он будет верен и предан ей — первым поставил он свою подпись под челобитной всего дворянства о сохранении старых устоев самодержавия. Именно такой человек и нужен был Анне для деликатного дела — посольства в Голштинию.

Она велела позвать ко двору Артемия и недолго толковала с ним о делах голштинских. Артемий понял всё с полуслова. Анна отправила его в Голштинию, наказав быть скромнее, не ударяться в роскошь. Посольство было важным, но не должно было выделяться. Анне необходимо было знать, не помышляет ли голштинская семья о союзе с каким-либо государством, чтобы заявить права на престол.

Глава седьмая

Волынский скоро вернулся из Голштинии. Анна Петровна, разрешившись мальчиком, через два месяца после родов преставилась, а герцог Голштинский нимало не утруждал себя политикой — он ещё в бытность свою в Петербурге основал пьяную компанию, названную им «Тост-Коллегией», и исправно осушал кубки в любое время дня и ночи.

Слабого и болезненного мальчика нарекли Карлом Петром Ульрихом, сразу при рождении получил он титул герцога Гольштейн-Готторпского. Но отец, государь безвольный, бедный и пьяница, не очень интересовался воспитанием ребёнка. Со дня на день ждали смерти и этого государя, дурного собою, слабого сложения и недалёкого ума.

Всё это доложил Анне Волынский, и она посчитала ненужным держать умного человека в голштинской глуши — он мог пригодиться и здесь, в России.

Она направила его было обратно в Персию в качестве посла, да он, прождав вскрытия Волги до самой весны, оказался под началом фельдмаршала Миниха воинским инспектором. Анна приискала другого посла для Персии и не угадала — пришлось отдать персам Баку и Дербент, завоёванные ещё Петром.

А тут скоро приблизилась вторая война с Турцией. Продолжалась она недолго, но русская армия ещё раз показала всей Европе, что не считаться с её силой нельзя. Штурм Перекопа и овладение столицей Крымского ханства Бахчисараем, а потом и взятие Очакова заставили Турцию запросить мира. На Немировский конгресс Анна послала Шафирова, вторым лицом в этих переговорах сделала Волынского.

Но конгресс завершился несчастливо: Турция, которую активно поддерживали Франция и Австрия, решительно сопротивлялась притязаниям России. Анна рассвирепела, отозвала послов и пригрозила снова начать военные действия.

Всё это время Артемию так и не удалось вырваться в Москву, где росли и учились трое его детей. Он писал письма воспитателям, наставлял самих детей, письма его шли в Москву непрерывным потоком, да разве можно заочно следить за тем, как растут дети, каких болезней не изживают, с какими страхами встречаются.

На лето дети выезжали в подмосковную деревню Волынского Вороново, и это доставляло Артемию немало хлопот.

Дети его учились потихоньку — и танцы, и арифметика, и письмо, и другие разные науки той поры преподавались им нанятыми учителями и воспитателями. «Пусть Аннушка и Машенька танцевать учатся лучше, и Петруше надобно, хоть и не для танцев, а для крепости ног, чтобы умел держать позитуру, не сугорбливался и голову не наклонял, а колени держал крепко и прямо», — наказывал Артемий.

Каждую мелочь докладывали ему его управители, но когда Аннушка подросла и смогла писать отцу, она стала присылать ему подробные грамотки каждую неделю, в которых рассказывала, что за неделю выучено и какие надобности миновали, а чем ещё стоит озаботиться.

Всякое случалось у детей в их московском доме. Аннушка и Петруша росли слабыми, а у младшего сына ещё появился и непомерный страх перед огнём. После пожара, произошедшего однажды в доме, Петруша приходил в неописуемый ужас, едва слышал о пожаре или видел дальние его отблески.

И учёба детей сильно тревожила Волынского. Обучение письму и чтению, арифметике и геометрии и даже наблюдение за чтением книг Артемий поручил сыну своего дворецкого Матвею Глинскому, довольно образованному по той поре. Русской грамматике и рисованию наставляли их учителя и ученики Московской духовной школы, Закон Божий преподавал лучший из священников Москвы, ходили к ним также француженка и учитель-немец.

«Смотри, чтоб прилежно учились и читали книги и писали росписные письма, — наказывал Артемий в каждом письме управителю Борге, — и в том им не послабляй и стращай мною, а ежели лениться будут, пиши прямо ко мне. А Матюшка Глинский учил арифметике детей моих по конец рук, того ради за то ныне сковать, и быть ему до приезда моего скованному, и отнюдь из желёз не выпускать, и пить не давать. Ибо ныне всё сызнова учить стали, что раньше Матюшка учил их...»

Но вот Аннушка подросла настолько, что стала смотреть и за Машенькой, и за Петрушей и обо всём сообщала отцу дважды в неделю. Но он понимал, что даже такая деятельная переписка не может заменить близкого участия во всей их учёбе и воспитании. И после Немировского конгресса, когда Артемий перестал разъезжать по всей Европе и получил чин обер-егермейстера, или смотрителя всех государственных конных заводов, он обосновался в Петербурге и выписал детей к себе.

Его просторный дом на Мойке, который ему подарил ещё Пётр I, сразу же огласился детскими криками, беготнёй и радостным визгом. Петруша так и вис на шее отца, а Машенька и Аннушка стали помощницами ему во всех домашних делах: крепостные девки и вдовы научили их и стряпать, и варить варенье, и стирать, и шить — всему, что нужно женщине в быту. А маринованные сливы, которые готовила бочонками сама Аннушка, Артемий Петрович полюбил более других блюд.

Дом Волынского оживился, Артемий Петрович обставил его лучшей по тем временам мебелью, расширил и украсил. Ещё при жизни Александры Львовны пытался он все восемнадцать комнат обить шёлковыми шпалерами[39] и персидскими материями, а теперь велел заменить выцветшую уже камку дорогой цветной и золототканой. Канапе и модные диваны заполнили собою большие и малые гостиные, кресла и камчатные ширмы украсили кабинеты и детские комнаты. Велел Артемий Петрович развесить по стенам портреты царей Ивана и Петра, огромный парадный портрет Анны Ивановны, передние углы заняты были домашними иконостасами с большими дорогими иконами, писанными на меди, дереве и полотне, с золотыми ризами и серебряными окладами. Серебряные же киоты вмещали мощи святых, вызолоченные кресты тоже содержали кусочки мощей.

Аннушке было уже пятнадцать, и Артемий Петрович понимал, что девушка должна быть представлена ко двору. Должность его не позволяла и детям оставаться в стороне от придворного служения. Но простенькие московские платья Аннушки не подходили к роскоши двора, и он озаботился её платьями, парадными робами и драгоценностями. Ему не хотелось, чтобы Аннушка блистала при дворе самой Анны, потому что роскошь там стала невероятной.

Один из иностранных послов писал об этом из Петербурга: «Не могу выразить, до чего доходит роскошь двора в одежде. Я бывал при многих дворах, но никогда не видал таких ворохов золотого и серебряного галуна, нашитого на платья, такого обилия золотых и серебряных тканей. Третьего числа будущего месяца тезоименитство императрицы, следовательно, предстоит новое празднество. Потому никто не хочет и думать о делах — все теперь заняты приготовлением костюма, и костюма изящного. Не могу, однако, представить себе, чтобы такая роскошь могла продолжаться долго, иначе она разорит большинство знатных русских фамилий...»

А праздников было обильно. Самые знатные дни: 1 января — Новый год, 19 января — день восшествия Анны Ивановны на русский престол, 28 января — день её рождения, 6 февраля — день её именин, 28 апреля — день её коронования, 29 июня — день святых апостолов Петра и Павла, 21 июля — день торжества «Польской кавалерии Белого Орла», 30 августа — день торжества кавалеров ордена Святого Александра Невского, 30 ноября — день торжества кавалеров ордена Святого Андрея. Потом шли праздники менее знатные: 7 и 9 декабря — дни рождения и именин принцессы Анны Леопольдовны, 18 декабря — день рождения цесаревны Елизаветы Петровны; 2 июня — день принятия Бироном герцогства Курляндского, июня — именины Бирона, 4 октября — день рождения его жены; дни рождений старшего сына Бирона Петра, дочери Ядвиги, в России названной Елизаветой, младшего сына Карла...

Словом, праздников было так много, что придворные не успевали сшить наряд для одного, как требовалось новое платье.

Шумно и особенно весело праздновала Анна Ивановна день своего восшествия на русский престол. Обычно сдержанная и не любившая пьяных сборищ, она в этот день всё позволяла своим подданным — бывало и так, что сам Бирон, а также русские и иностранные министры катались по полу, срывали друг с друга парики и награждали друг друга тумаками. И заставляла Анна на балах у Бирона становиться перед ним на колени и целовать ему руку — даже австрийский и прусский посланники не стеснялись такого унижения.

С мрачным видом сидел на этих праздниках Артемий Петрович. Он не пил совсем, и ему, трезвому и ироничному, приходилось выслушивать пьяные остроты от врагов своих — Александра Борисовича Куракина и графа Ягужинского. Но он терпеливо сносил эти выходки и пропускал остроты мимо ушей.

Дочери его были приняты в качестве фрейлин ко дворам Анны Леопольдовны и Елизаветы Петровны. Особенно ласкала Аннушку Елизавета — покойная Анна Петровна, сестра её, герцогиня голштинская, была крестной матерью дочери Волынского.

Знание языков очень помогло девочкам сразу же приобщиться ко двору: при дворе Анны Леопольдовны говорили на немецком, а у Елизаветы Петровны — на французском. И лицами, и платьями не отличались дочки Волынского от фрейлин из знатных семейств, вошли в окружение этих малых дворов и завоевали признание скромностью, простотой и справедливостью.

Артемий Петрович не мог нарадоваться на своих дочерей и немножко баловал их. Зато Петруша обнаружил полное незнание немецкого языка, и пришлось Волынскому снова пригласить учителя для сына.

Открыл свой дом и Артемий Петрович для многочисленных и разнообразных знакомых, что появились с постоянством места жительства. Приезжали к нему на вечера, ужины и обеды Нарышкины, родственники покойной жены, графы Головкины, Мусины-Пушкины, бывали Салтыковы, родичи покойных матери и отца, навещали князья Барятинские, заглядывали на огонёк Трубецкие, Урусовы, Черкасские, Шаховские, Щербатовы, заезжал Шафиров, с которым сдружился Волынский ещё в пору первой турецкой войны. Интересные беседы вёл Волынский с академиком Николаем Делилем, сатириком Антиохом Кантемиром, учителем Александро-Невской духовной семинарии Тепловым, сиживали на вечерах у него секретарь Академии наук Василий Ададуров, архитекторы Балк и Еропкин, генералы Григорий Петрович Чернышев и Степан Лукич Игнатьев, Фёдор Иванович Соймонов, начитанный советник монетной конторы Андрей Фёдорович Хрущов, архиерей Псковский Стефан и Вологодский Амвросий.

На вечерах Волынского не было пьяных разгулов, разговоры велись серьёзные и интересные, и скоро к нему начали ездить послушать умных людей, воспринять мысли образованных и проницательных.

Нередко и дети Волынского присутствовали на таких вечерах, и хлебосольный дом Волынского с молоденькой хозяйкой Аннушкой скоро стал заметен во всём Петербурге...

А тут ещё произошло и странное сближение Волынского с герцогом Курляндским, Бироном. Однажды в манеже у Бирона Волынский показывал герцогу партию чистокровных арабских скакунов, которых ему удалось приобрести для русского двора. Бирон, сам страстный лошадник, прищёлкивал языком, обходя четвёрку жеребцов, гладил их по длинным тонким шеям, трепал по шелковистым гривам и откровенно любовался статью и породой.

— Персидские лошадки противу таких коней, конечно, не то, — осторожно заметил Артемий, — да только выучка у них, а уж как выносливы. По каменному карнизу пройдут, не оступившись, шаг в шаг друг за другом.

Бирон, высокий, статный, в красивом белом парике в три локона, удивлённо оглянулся на Волынского.

— А где ж видел ты их?

И Артемий принялся рассказывать о своём путешествии в Испагань, о лошадях Персии. Бирон слушал внимательно и изредка задавал вопросы. Незаметно разговор перешёл с лошадей на политику, и началось тоже с Персии, потом перешло на Турцию. Бирон во все глаза глядел на Волынского — он уже привык, что князья и бароны, очутившись перед ним, словно бы проглатывали язык — страх перед всесильным временщиком сковывал мысли, затруднял речи, и Бирон презрительно отзывался о русской знати. Ценил он лишь одного Остермана, умеющего ловко завязать разговор, провести хитрую интригу, но в последнее время и Остерману перестал доверять Бирон — понимал, что этот лукавый немец может подставить ему ножку не вовремя.

Разговор с Волынским имел далеко идущие последствия. Во время привычного обеда с Анной и детьми Бирон удивлённо рассказал о Волынском, нашёл, что он очень умён и что царица напрасно не использует эту редкую среди русских голову в своих политических делах, а особенно в делах Кабинета министров.

Анна слушала его с видимым безразличием, но про себя улыбалась: она давно и неплохо знала Волынского, но опасалась куда-либо назначать его, чтобы не вызвать ревности своего фактического мужа. Как и Бирон, был Волынский статен и красив, умел хорошо держаться, а его голову она давно оценила, ещё со времени его поездки в Голштинию. Его доклады о положении в этой бедной прибалтийской стране отличались скрупулёзностью и точностью, а мысли были такие, что их хотелось тут же воплощать в жизнь.

— Граф Ягужинский преставился, — заметила она, — не знаю, кого и посадить в Кабинет, маловато среди наших русских умных людей...

— Пусть Волынский и станет в паре с Остерманом да со мной политику делать, — улыбнулся Бирон. — Это одна из умнейших русских голов.

Анна покачала головой.

— Не знаю, — как-то нерешительно произнесла она, — справится ли? Остерман хитёр, знает все ходы и выходы, советы его мне нужны...

И Бирон принялся горячо убеждать императрицу, что Кабинет только выиграет, если посадить в него Волынского. Анна нехотя согласилась...

Так стал Волынский министром в Кабинете, а скоро уже только его одного и допускала Анна к докладам. Артемий Петрович умел так ясно и толково обсказать любой вопрос, что из его рапортов она понимала всё, а при своём здравом смысле и решалась на многие действия.

Но зависть всю жизнь преследовала Волынского. Тупой и желчный князь Александр Борисович Куракин не мог простить Волынскому его высокого положения при дворе и милости императрицы. Он то высмеивал в собраниях вельмож низкое происхождение Артемия, то приказывал придворному пииту Василию Кирилловичу Тредиаковскому сочинять пасквили на кабинет-министра. И, обороняясь от этих мелких уколов, принуждён был Артемий Петрович заявлять, что род его не хуже куракинского или князя Черкасского. Приказал даже нарисовать себе родословное древо. А Волынские действительно вели своё родословие от Волынца, женатого ещё на сестре Дмитрия Донского. Вверху древа изображён был герб императорский, а пониже — герб Московского государства.

Впрочем, эти мелкие уколы зависти не мешали Волынскому деятельно перестраивать работу Кабинета министров. Он стал приглашать на заседания сенаторов, слушал их мнения, и скоро решения вроде бы принимались единолично Волынским, а на самом деле советами и рассуждениями помогал ему в том весь цвет русской аристократии.

И только одного не понял Артемий Петрович: нужен он был Бирону вовсе не для поправления дел государственных, а для войны с Остерманом. Хирагра, гланды, желудок, почки и печень не мешали этому хитрому интригану вести свою сложную игру, и часто Бирон терпел поражение, даже не подозревая, что за всеми кознями стоит Остерман.

Но и Остерман решил воспользоваться помощью Волынского. Намекнул было на это самому кабинет-министру, но увидел такое непонимание и неспособность к интригам, да ещё и прямодушие в высказываниях, что стал действовать и против Волынского.

Но со свойственной ему уклончивостью всё производил он не своими руками, любил интриговать от имени других людей. Так и появилась жалоба на Волынского шталмейстера Кишкеля вместе с сыном его и унтер-шталмейстером Людвигом. Подали они императрице жалобу на будто бы неправильное отрешение их от должности, обвиняя самого Волынского в беспорядках по управлению государственными конюшенными заводами.

Анна отдала жалобу самому Волынскому, но потребовала от него объяснения.

Толково и ясно отписал в своей записке Волынский, что отрешил от должности означенных людей за их воровство и коварство, просил защиты от недоброжелателей, описал свою бедность и заслуги на службе царёвой.

Но, понимая, что жалобщики были подтолкнуты Остерманом, не удержался и присовокупил примечания — какие вымыслы и потворства употребляемы бывают при монарших дворах и какая такая есть закрытая политика. Он никого не называл, но писал, что некоторые из приближённых к престолу стараются помрачать добрые дела людей честных и приводить государей в сомнение, чтобы никому не верили. Безделицы изображают в виде важном и ничего прямо не говорят, а всё в виде закрытом и тёмном, с печальными и ужасными минами, чтобы приводить государей в беспокойство, выказать лишь свою верность и заставить только их одних употреблять во всех делах, отчего прочие, сколько бы ни были ревностны, теряют бодрость духа и почитают за лучшее молчать там, где должны бы ограждать целость государственного интереса.

Не подавая ещё эту бумагу, Волынский давал её читать некоторым лицам. И князь Черкасский так отозвался о ней: «Остро очень писано. Ежели попадётся в руки Остермана, тотчас узнает, что против него». Тайный секретарь Кабинета Эйхлер, генерал Шенберг, барон Менгден, лекарь Лесток в один голос высказали то же: «Это самый портрет графа Остермана...»

Приказав перевести бумагу на немецкий язык, показал её Волынский и герцогу Бирону — тот поощрил Волынского, поскольку портрет Остермана ему понравился, но предупредил императрицу, видя в нескольких выражениях намёк и на себя.

Но подача бумаги не имела пока что последствий. Анна лишь спросила, кого имеет в виду Волынский под лицами, которых описал так ядовито.

— Паче всего Остермана, — скромно отвечал Артемий, — только говорить прямо о том не посмел...

Анна недовольно поджала губы:

— Подаёшь как будто молодых лет государю...

Волынский смолчал.

— А подай-ка ты мне проект о поправлении дел государственных, — приказала ему Анна, — остро пишешь, так и пользуй свою силу в письмах для государевых дел...

Артемий вспыхнул. Никогда ещё такого знатного дела не поручала ему императрица, а у него накопилось множество важных и интересных мыслей именно по поводу широкого круга дел России.

Он склонился перед Анной:

— Будет исполнено, матушка-государыня, сам о том давно подумывал, да боялся, что не надобно будет, и мне ли об том мечтать...

И с жаром взялся за дело. Советовался с друзьями, вечерами сидел над главами и параграфами записки, читал Хрущову, Соймонову, вымарывал, думал и снова писал...

«Генеральное рассуждение о поправлении внутренних государственных дел» — так назвал он свой труд. Сколько же политических сочинений пришлось ему перечитать, сколько было требований перевести с немецкого, латинского, сколько надо было передумать и привести в систему. Политическая роль русского дворянства казалась ему совершенно необходимой в поправлении дел государственных, он обозревал всю русскую историю и касался нужнейших вопросов политики современной.

Правосудие, торговля, дела церковные — всё это должно было занять место в его обширном сочинении.

Много и долго работал над своим проектом Волынский и подал его государыне едва ли не через год после завершения.

Столь трудное чтение Анне было не по плечу. Она отложила его в сторону...

Не затруднилась чтением «Генерального рассуждения» только Екатерина Великая, уже много лет после смерти Анны и самого Волынского, и извлекла из него немало ценнейших для себя мыслей и сведений.

В предисловии кабинет-министр писал:

«Почтенные и превосходительные господа! По должности моей, яко кабинет-министр, елико усмотрел к пользе государственной, и для того к поправлению внутри них государственных порядков сочинил своё рассуждение с явными своими объявлениями и доказательствами, что к явной государственной пользе касается. И ежели не схоластическим стилем и не риторическим порядком в расположении в том своём сочинении глав написал, в том бы меня не предосуждали того ради, что я в школах не бывал и не обращался. Я с молодых лет всегда в военной службе, в которой все свои лета препроводил, и для того, как неучёный человек, писал всё без надлежащих школьных регул, по своему рассуждению. А рассудилось мне зачать писать с Кабинета, где я сам присутствую, а потом и о прочих государственных внутренних делах и управлениях, и ежели вы, господа почтенные, усмотрите что сверх к изъяснению и к дополнению, прошу в том потрудиться, и я на резонабельное буду склонен и сердиться и досадовать на то не стану...»

Затем следовало краткое обозрение истории русской от великого князя Владимира: о прежнем слабом состоянии России, о татарском иге, о Дмитрии Донском и об «выезжем» Волынце, об Иване Грозном, о Петре Великом, о мнимой республике Долгоруких и прочем. Царствование же Феодора и Иоанна Алексеевичей, Екатерины I и Петра II обошёл Волынский молчанием.

В особом рассуждении изложены были занятия Кабинета министров и мнение Волынского, чем оные должны ограничиваться. «Мы, министры, — писал Артемий Петрович, — хотим всю верность на себя принять, и будто мы одни дела делаем и верно служим. Напрасно нам о себе так много думать — есть много верных рабов, а мы только что пишем и в конфиденции приводим, тем ревность и других пресекаем. И натащили мы на себя много дел, и не надлежащих нам, а что делать — и сами не знаем».

Весь свой проект Артемий Петрович разделил на шесть равных частей, и каждую из них доскональным образом разобрал.

В первой части говорил он об укреплении границ и о надлежащем переустройстве армии, во второй размышлял о переделке церковного управления и церковных чинах в государстве, в третьей наиболее подробно разобрал права и обязанности шляхетства, как поправить его дела. Затем шёл раздел о купечестве, о свободной торговле и развитии торговли с другими странами. Ещё два раздела содержали размышления о правосудии и надлежащих законах в стране, и в последней части предлагал Волынский способы экономии государственных средств и изыскания новых источников доходов.

Предложений по поправлению государственного устройства было множество, но главнейшими из них Артемий Петрович считал следующие: звание генерал-прокурора, как соединённое с обширной властью, отменить, ибо он может препятствовать сенаторам в свободном действии, но быть при сенате обер-прокурору. А сенаторам ежегодно обозревать все губернии для усмотрения тамошних непорядков, а для того число сенаторов увеличить; для укрепления границ не только приводить в хорошее состояние крепости, но и поселить армию на границах же, в слободах; неотложно распространять просвещение, особенно между духовенством и шляхетством, а для сей цели завести для духовенства Академию, а знатное шляхетство помещать в чужие земли обучать разным наукам и гражданским правам, чтобы и у нас были свои природные министры.

Он предлагал также по примеру европейских государств ввести шляхетство и в духовный, и в приказной чин, ибо доныне в канцеляриях все люди подлого происхождения. А для священников ввести по приходам сбор, не допуская их к необходимости заниматься хлебопашеством во имя прокормления. Шляхетству предоставить исключительное право заводить винные заводы, а имеющих достаточные деревни обязать содержать также и конные заводы.

Озаботился Волынский и тем, в какие расходы вводило государство бедных дворян, обязывая их иметь лучшее платье, в каком должны являться они на службу. Бедным дворянам и канцелярским служителям необходимо предписать и платье победнее носить, чтобы ограничить их расточительность.

Торговый договор, заключённый в Персии, многому научил Волынского, и в своём проекте предлагал он принять меры к прекращению чинимых воеводами купечеству обид и разорений в торгах. Но чтобы процветала отечественная торговля, надобно запретить и русским купцам вступать в компании иностранные и учредить магистрат, как и прежде было.

Но особое внимание обращал Волынский на то, что на должностях воевод и гражданских чиновников сидят во множестве люди, не знающие грамоты, и потому настоятельно советовал он определять на такие посты людей знающих и учёных.

И ещё одна сторона церковного положения обратила на себя внимание кабинет-министра: он предлагал убогие монастыри обратить в воспитательные дома, а монахам определить приличествующее содержание.

Многие стороны государственной деятельности затрагивались в «Рассуждении» Волынского — речь шла о таможенных и иных сборах, о неоконченных комиссиях по Адмиралтейству, о развитии фабрик и о многом другом...

Но Артемий Петрович не ограничился одним только проектом, писанным с ведома и по разрешению государыни. Он сочинил ещё и два рассуждения «о приключающихся вредах особе государя и обще всему государству», о дружбе человеческой, выделив отдельно деликатную тему о дружбе мужских персон с персонами женскими.

Словом, дозволив Волынскому писать «Рассуждения», Анна словно бы открыла в нём живительный источник самых разных мыслей, которые он и изложил на бумаге.

— Не знаю, к чему меня Бог ведёт, — иногда, усмехаясь, говорил он своим друзьям, — к худу или к добру, и чрез то мне быть или уж очень велику, или уж вовсе пропасть...

Между тем пошли по Петербургу слухи о ночных сборищах у Волынского в доме на Мойке, судили и рядили о том, что читают там из книги Макиавеллиевой и из Юста, говорят непотребные речи. И тем более это подтверждалось, что Волынский ни от кого не скрывался, читал даже отрывки из своих сочинений некоторым придворным, а те толковали их вкривь и вкось. Возражая своим противникам, легко наживал себе Артемий Петрович врагов, и в такое время, когда общество представляло собою печальную картину беспрерывных распрей и всеобщего пронырства.

Граф Салтыков, прослышав про слухи и толки, писал к Волынскому: «Я ведаю, что друзей вам почти нет никого и никто с добродетелью о имени вашем и помянуть не хочет. На кого осердишься, велишь бить при себе, и сам из своих рук бьёшь. Что в том хорошего? Всех на себя озлобил...»

Прав был граф Салтыков. Прошли мимо двора Волынского полицейские служители, да шапки не сняли — велел наказать их кошками — четырехвостными плетями с узелками на концах, введёнными ещё Петром I. Не проследил служитель конюшенного двора за редкой породы кобылой, и она, не разродившись, подохла — того служителя заставил Артемий Петрович в наказание несколько часов ходить вокруг столба по деревянным спицам. Они ломались, впивались в босые ноги огромные занозы, кровь хлестала из пальцев и ступней виновного; за проступки по Адмиралтейству мичмана князя Мещёрского посадил Волынский на острую спину деревянной кобылы, привязав к ногам пудовые гири да живых собак, а лицо его велел вымарать сажей.

Но эти его наказания не были чем-то из ряда вон выходящим явлением — били за всё про всё, в манеже у Бирона была даже особая палата, в которой стояла скамья для нерадивых конюхов. Нередко палач, по мнению Бирона, легко опускал кнут на спину провинившегося конюха, он вырывал кнут и со всего размаха бил, да так, что сразу вспухали на спине кровавые полосы. И самого палача наказывал нередко герцог за слабую порку, за недостаток кнута — если кнут был не слишком жёсткий, а конец его не засушен, как острая бритва...

Сама Анна не стеснялась в битье. Заставила как-то двух фрейлин, девушек из знатнейших семей, петь с утра до вечера, а когда те осипли, избила до крови и отправила на прачечный двор на неделю стирать мужичье бельё.

Даже придворный пиит Тредиаковский с умилением рассказывал, что читал свои стихи Анне, стоя на коленях, но императрице стихи не понравились, и она собственноручно отхлестала его по щекам широкими и сильными ладонями. Так что Артемий Петрович своей жестокостью не выделялся среди людей того времени. Он был как все. Дворяне били и пороли дворню, своих крепостных, а уж над крестьянами, платившими непосильные налоги, кто только не издевался. Крестьяне не в силах были платить недоимки, и Бирон придумал, как их собирать. В деревни отправлялись солдатские команды, самых сильных мужиков выводили босыми на снег и били по пяткам и икрам до тех пор, пока налоги не были заплачены. А уж преступников и вовсе не жалели.

В преступники записывали всех, кто упомянул матушку-государыню без титула да без слова «всемилостивейшая». Хватали, упрятывали в застенок, били, пытали лишь за то, что когда-то, несколько лет назад произнёс человек неосторожное слово.

Опасался и Артемий Петрович неосторожных слов, но нет-нет да и вырывалось у него в кругу сподвижников горькое сожаление, что императрица ничего не сделает без совета Бирона. Впрочем, при дворе из иноземцев был не один только Бирон. В большую силу вошли незаметные при прежних царствованиях немчики братья Левенвольде, а уж вокруг Остермана их было не счесть — в открытую Петром Великим дверь посыпалось на русский хлеб несчётное количество иностранцев. Много было среди них действительно полезных и нужных, а большая часть мечтала лишь о том, чтобы сколотить в дикой России состояние, приумножить свои капиталы. И способствовали им, и давали доходные места все немцы, обсевшие императрицу так, что слова русского не слышно было при дворе. Горько было это видеть Волынскому, и оговаривал он всех немцев подряд — и тех, кто действительно служил Русскому государству не за страх, а за совесть, и тех, кто думал только поживиться. И об этом частенько говорил он в кругу своих друзей, по-прежнему собиравшихся в его доме на Мойке.

А слухи ползли по Петербургу, и со страхом спрашивали его товарищи, не случится ли с ним что-нибудь плохое из-за этих сборов по вечерам, чтению отрывков из «Рассуждения» да из-за их разговоров. Но Артемий Петрович успокаивал: дескать, пишет он не только с ведома императрицы, но и по её прямому указанию.

Праздники при дворе всё продолжались, девиц своих Волынскому приходилось вывозить на придворные балы и пиршества, но относительная скромность малых дворов — Анны Леопольдовны и Елизаветы — позволяла ему обходиться недорогими нарядами и драгоценностями. Но даже и эти скромные наряды требовали денег, и больших. Правда, в честь заключения мира с Турцией и Волынский не был обойдён — императрица одарила его двадцатью тысячами рублей, но этого хватило лишь на оплату самых неотложных долгов.

А тут приближался такой большой праздник, что следовало озаботиться самыми пышными нарядами для дочерей: близилась свадьба Анны Леопольдовны. Слухи об этом давно просачивались из дворца, но долго шла борьба из-за её руки, и потому готовились к этому событию заранее.

Едва услышал Волынский, что Бирон прочит Анну Леопольдовну за своего сына Петра, как схватился за голову:

— И так от Бирона житья нет, а если ещё наследником станет его сын, тут уж и вовсе русским хоть отъезжай в чужие края...

Не знал Волынский, что принц Пётр, сын Бирона, родной сын императрицы Анны и что она сама склонялась к союзу своей племянницы с сыном своим, да смущало её недалёкое родство...

Артемий Петрович сперва было зачастил ко двору Анны Леопольдовны — и лошадь ей подарил в уборе знатном, и дочерям велел быть с ней ласковыми и приветливыми, чтобы и она в милость их взяла. Но секретарь Кабинета Эйхлер однажды по-дружески предостерёг Волынского:

— Не слишком ты к государыне-принцессе близко себя веди. Можешь навести на себя гнев от герцога Бирона. Каково ему покажется, что мимо его другой дороги ищешь...

Артемий Петрович правильно воспринял предостережение Эйхлера и старался больше не появляться при малом дворе принцессы, но так как дочери его были её фрейлинами, то знал он обо всех новостях прежде других.

Анна отдала решение судьбы Анны Леопольдовны ей самой: за кого хочешь, за того и иди. Не хотела связывать её непременным требованием, чтобы потом не корила тётку.

Но едва встала она на престол российский, как озаботилась наследником. Своих детей, считалось, у неё нет, замуж второй раз она не вышла, и потому прямых потомков, претендующих на наследство, не имела. От всей многочисленной родни осталась у неё одна только малолетняя Аннушка, с четырёх лет воспитывавшаяся в России, в Измайлове. Рано пошла на тот свет младшая сестра, Прасковья. Тайный муж её, Иван Ильич Дмитриев-Мамонов, оставил жену и скоропостижно скончался уже через год после воцарения Анны. Прижитая с ним девочка, хилый ребёнок, тоже скоро сошла в могилу, а после её смерти умерла и сама Прасковья. Едва устроила ей пышные похороны Анна, как за ней последовала и вторая сестра — весёлая, жизнерадостная хохотушка Катерина. Муж её сидел в темнице в Демнице, вестей она от него так и не дождалась, начала вдруг и скоро задохнулась от удушья.

Так и осталась из всей семьи Анна с племянницей на руках. Её-то и назначила она наследницей...

Теперь Анна Леопольдовна превратилась в миловидную, добрую девушку, увлеклась саксонским посланником Линаром, и Анна постаралась уговорить её выбрать себе мужа. Она уже давно присмотрела для неё подходящую партию — майора лейб-гвардии Семёновского полка, принца Антона Ульриха Брауншвейг-Люнебургского. Бедный немецкий принц служил в русских войсках для карьеры, был тих и скромен, не выделялся талантами, но Анна благосклонно смотрела на этот брак. И откладывала его надолго только из-за того, что восстал Бирон: сын его Пётр был уже взрослым юношей, отличался дурным, вспыльчивым характером, был зол и злопамятен, оставался наследником курляндского престола, но Бирон смотрел в перспективу, а родство с самой царицей, которой стала бы по смерти Анны её племянница, упрочило бы его положение в России.

И Бирон хлопотал. Ему удалось уговорить саму императрицу. Анна возражала ему:

— Да ведь родство недалёкое, дети пойдут уроды либо калеки, а то и вовсе умалишённые...

Но Бирон приводил примеры браков европейских королей с двоюродными сёстрами, с племянницами и сумел убедить Анну. Однако она всё ещё колебалась и оставила вопрос на усмотрение самой племянницы. Та выбрала принца Брауншвейг-Люнебургского:

— Понеже он в совершенных летах и старой фамилии...

Бирон дознался, что так поступила Анна Леопольдовна не без совета Волынского. Донесли ему и о словах Волынского:

— Он потерял, чего искал. Её высочество, государыня-принцесса, и не подумала о сочетании с сыном его, и сие слава богу, потому как фамилия милостивая его светлости принца Брауншвейгского. А Бирон сделал бы годуновский пример, ежели бы женил сына...

Самой же принцессе Анне он сказал, когда она призналась, что не любит принца за то, что слишком тих и робок:

— Пусть робок, зато старого дома...

И уже потом, удивляясь, что принцесса не настояла-таки на своём, произнёс и такие слова:

— Только до этого знатно Остерман не допустил, и отговаривал, и отсоветовал как человек хитрый и дальновидный. Но и слава богу, что этого не сделалось. Принц Пётр человек горячий и сердитый, ещё запальчивее, нежели его родитель, а принц Браунгшвейгский хотя невысокого ума, однако ж человек легкосердный...

Передали доброхоты слова эти Бирону. С этого часу участь Волынского была решена...

Глава восьмая

Пышно отпраздновала Анна свадьбу своей племянницы. До церкви Рождества Пресвятой Богородицы, что стала потом Казанским собором и где проходила вся церемония венчания, молодых сопровождал весь Семёновский полк. Палили по «одному патрону», но гремели и пушки, и звон колоколов оглашал ясное летнее небо. Многолюдная и роскошная свадьба заставила многих дворян едва ли не разориться. Даже дочерям Волынского пришлось блистать на ней в парчовых с золотом робах, а потом переодеться к балу в ещё более дорогие платья. Сказочное по своему великолепию пиршество это обошлось Волынскому почти в сто тысяч рублей. Не меньшие суммы потратили на свои одежды и другие придворные. Парча и позументы для ливрей, сукна и материи для платьев, кареты и перстни — всё сверкало золотом и серебром. Придворные были вынуждены и себя одевать, и экипажи собирать, и ливреи лакеям делать, а уж с бриллиантовыми подвесками дешевле тысячи рублей нечего было и думать появиться на этом празднике.

Сразу же после свадьбы Анна издала указ о наследнике: она назначала наследником императорского престола того ребёнка мужского пола, который должен был появиться у четы новобрачных. Этот ещё не рождённый младенец наследовал всё царство Русское и объявлялся императором после кончины Анны Ивановны.

Но настоящая свадьба побудила Анну устроить ещё и шутовскую — она припомнила, как женил шутов и шутих её великий батюшка-дядюшка.

Ещё в 1734 году она писала в Москву одному из своих родственников, Семёну Андреевичу Салтыкову:

«Здесь играючи женила я князя Никиту Волконского на Голицыне и при сем прилагается его письмо к человеку его, в котором написано, что он вправду женился. И ты оное сошли к нему в дом стороною, чтоб тот человек не дознался, и о том ему ничего сказывать не вели, а отдать так, что будто то письмо прямо от него писано. Да вели кому-нибудь искусно присмотреть, будут ли его люди пить так, как в письме написано...»

Развлекалась русская царица, хохотала до слёз, когда роль невесты играл внук князя Василия Васильевича Голицына князь Михаил Алексеевич — не могла забыть Анна затейку верховников и забавлялась шутовской этой свадьбой с тайной мыслью о мести.

Но теперь, по прошествии шести лет, она решила снова позабавиться, уже по-настоящему женив князя Голицына. Любимая её шутиха, вечно измазанная сажей и особенно тешившая свою хозяйку карлица Буженинова, давно просила приискать ей жениха. Вот и выбрала Анна в мужья ей, калмычке подлого происхождения, но так ей угодившей, князя Голицына, по прозванию Квасник.

Но просто свадьба — это уже было, а Анне хотелось позатейливее да позабористее, и она послала за своим кабинет-министром Волынским: эта умная русская голова должна придумать и нечто особенное, чтобы развеселить и потешить Анну, несколько уже утомлённую упрёками Бирона по поводу несостоявшегося брака Петра с Анной Леопольдовной.

Волынский и впрямь постарался. Он вручил Анне проект ледяного дома, в котором должны были пережить ночь молодые, а также шествие всех народов России: лапландцам и самоедам, калмыкам и украинцам, башкирам и якутам надо было сойтись у престола русского, предстать перед царицей в национальных уборах и показать свои песни и танцы, своих лошадей или оленей, возки, телеги и сани.

Анна крайне обрадовалась: действительно умный человек Волынский, если решил провести эту шутовскую свадьбу так, чтобы и богатство России, и разнообразие народов, в ней проживающих, представить самодержице.

Вот как описал строительство ледяного дома один из очевидцев этой затеи:

«Жестокая стужа, которую в прошлую зиму 1740 года вся Европа чувствовала, произвела такое множество оной материи — льда, что трудолюбивые и тщательные люди приняли от того случай оказать своё искусство надо льдом.

Здесь, в Санкт-Петербурге, художество знатнейшее изо льду произведено было. Ибо мы видели из чистого льду построенный дом, который по правилам новейшей архитектуры расположен, и для изрядного своего виду и редкости достоин был, чтоб по крайней мере так долго стоять, как наши обыкновенные дома, или как чтоб в Сатурна, как в число звёзд, перенесён был.

Потребные к тому материалы Нева-река в довольном числе подавала, и надлежало только такое место выбрать, которое бы сие достопамятное строение способнее нести могло. Оное найдено было в знатнейшей части столицы, и между двумя достопамятными строениями, а именно между Адмиралтейской крепостью и новым зимним домом государыни-императрицы Анны...

Самый чистый лёд наподобие больших квадратных плит разрубали, архитектурными украшениями убирали, циркулем и линейкою размеривали, рычагами одну ледяную плиту на другую клали, а каждый ряд водою поливали, которая тотчас замерзала и вместо крепкого цементу служила.

Чрез краткое время построен был дом длиною в восемь сажен, шириною в две сажени с половиною, а вышиною вместе с кровлею в три сажени. И гораздо великолепнее казался, нежели когда бы он построен был из самого лучшего мрамора, для того, что казался выточен из одного цельного куска...

На каждый день всякому позволено было в сие строение ходить и оное смотреть, но от того произошла было беспрестанная теснота, так что вскоре надлежало там караул поставить, дабы оный при чрезвычайном собрании народа, который туда для смотрения приходил, содержал некоторый порядок...

В самом доме были крыльцо и сени, и покои. В сенях было четыре окна, а в каждом покое по пяти окон, в которых как рамки, так и стёкла из тонкого чистого льду сделаны. Ночью в оных окнах неоднократно много свеч горело, и почти в каждом окне видны были на полотне писанные картины, смешные, причём сияние сквозь окна и стены проницающе преизрядный и весьма удивительный вид показывало...

По правую сторону дома изображён был слон в натуральную величину, на котором тоже ледяной сидел персиянин с чеканом в руке, а подле ещё два персиянина стояли в натуральную величину. Сей слон внутри был пуст и так хитро сделан, что днём воду вышиною на 24 фута пускал, а ночью с великим удивлением всех смотрителей горящую нефть выбрасывал...

Сверх того, слон мог как живой кричать, которой голос человек, в нём потаённый, трубою производил.

На левой стороне дома по обыкновению северных стран строена была баня, и казалось, что из простых брёвен сложена, и которую несколько раз топили, и действительно в ней парились...»

Большая государственная комиссия под руководством самого Волынского занималась приготовлением шутовской свадьбы.

Но нужны были ещё и вирши в честь новобрачных шутов, и Волынский выбрал придворного пиита Тредиаковского.

В своей челобитной, поданной много позже по наущению Бирона, Тредиаковский так описывал своё столкновение с кабинет-министром Волынским:

«Чего 1740 года, февраля 4 дня, то есть в понедельник, ввечеру, в 6 или 7 часов, пришёл ко мне господин кадет Криницын и объявил мне, чтоб я шёл немедленно в Кабинет её императорского величества. Сие объявление хотя меня привело в великий страх, толь наипаче, что время было позднее, однако я ему ответствовал, что тотчас пойду. Тогда, подпоясав шпагу и надев шубу, пошёл с ним тотчас, нимало не отговариваясь, и, сев на извозчика, поехал в великом трепетании, но, видя, что помянутый кадет не в Кабинет меня вёз, то начал спрашивать его учтивым образом, чтоб он мне пожаловал объяснить, куда он меня везёт. На что он ответствовал мне, что он меня везёт не в Кабинет, но на Слоновый двор и то по приказу его превосходительства кабинет-министра Артемия Петровича Волынского, а зачем — не знает.

И услышав сие, обрадовался и говорил помянутому кадету, что он худо со мною поступил, говоря мне, будто надобно мне пойти в Кабинет, и притом называя его ещё мальчиком и таким, который мало в людях бывал, и то для того, что он таким объявлением может человека вскоре жизни лишить или по крайней мере в беспамятство привести.

Кабинет — дело великое и важное, о чём он у меня и прощения просил, однако же сердился на то, что я его мальчиком называл и грозил пожаловаться на меня кабинет-министру, чем я ему сам грозил. Но когда мы прибыли на Слоновый двор, кадет пошёл вперёд, а я за ним, в оную камеру, где маскарад обучался. Куда вшед, постоял я мало и начал жаловаться его превосходительству на помянутого кадета, который меня в великий страх и трепет привёл. Но его превосходительство, не выслушав меня, начал меня бить сам пред всеми толь немилостиво, по обеим щекам и притом всячески браня, что правое ухо моё оглушил, а левый глаз подбил, что он изволил чинить в три или четыре приёма».

Слукавил хитрый пиит. Не упомянул в челобитной, за что изволил бить его Волынский. А битью предшествовал разговор.

— К свадьбе шутовской вирши напиши, — сухо бросил Артемий Петрович придворному поэту.

— Я пиит российский, воспеваю государыню, битвы великие, а на шутовскую свадьбу мне стихи писать зазорно, — презрительно и высокомерно ответствовал Тредиаковский.

— Значит, мне, кабинет-министру, не зазорно свадьбу шутовскую устраивать, государыню потешить, а тебе, писаке, зазорно вирши написать? — повысил голос Волынский.

— Никогда не стану унижаться этаким образом, — ещё более высокомерно произнёс Тредиаковский.

— А не зазорно тебе по указке князя Куракина вирши на меня смехотворные изображать? — взъярился Волынский.

Он знал, что сатирические памфлеты, ходившие по рукам петербуржцев, писал по приказу Куракина на него, Волынского, именно Тредиаковский — знакомая рука...

— Отнюдь не писал, — отпирался пиит, — а вирши на шутов писать не стану и сочинять считаю зазорным.

Тут уж не выдержало сердце Волынского. Он принялся бить Тредиаковского... Побив, отпустил домой, приказав изготовить вирши к назначенному часу.

Тредиаковский не успокоился, и на другое утро побежал к самому герцогу Бирону жаловаться на Волынского и отказываться от унизительного поручения. Да на беду его туда же явился и Волынский. Увидев Тредиаковского, понял, что непослушный пиит не хочет исполнять заказ да ещё смеет жаловаться, и снова начал бить его. Да ещё велел запереть в караулку и дать несколько палочных ударов. И вирши чтоб были готовы...

Избитый Тредиаковский вирши сочинил, сидя под караулом, прочитал их перед всей публикой в маскараде, предварительно надев на себя маску и шутовской наряд. Тем бы дело и кончилось.

Да уж слишком была распотешена императрица, милостиво благодарила Артемия Петровича за доставленное удовольствие — не думала, не гадала, что так необъятна Россия, что столько народов в ней проживает, да все со своими песнями и танцами. Шутовская свадьба удалась на славу, и Бирон понял, что если теперь не подставит ножку Волынскому, то скоро ему самому придётся отойти в сторону от всесильного кабинет-министра.

Выждав некоторое время, чтобы успокоились восторги по случаю блестяще проведённой шутовской свадьбы, явился он к Анне и подал челобитную.

Анна недоумённо подняла на него глаза.

Челобитная была составлена так, что правда в ней искусно перемежалась с ложью, а безделицы выпячены и поданы как государственные преступления.

Бирон напоминал о своих заслугах, жаловался, что есть люди, домогающиеся помрачить их. Волынский ещё в прошлом году старался навести на него подозрение поданным письмом. При тогдашних важных политических делах неприлично было прибавлять её величеству беспокойства, но теперь необходимо чрез надлежащее объяснение обнаружить истину или ложь того письма Волынского, которое, впрочем, должно быть оскорбительно и для высочайшей власти, предлагая великой, умной и мудрой императрице такие наставления, какие могли бы служить разве что малолетним государям. Наконец Волынский не устыдился недавно «обругать побоями» некоего секретаря Академии, Тредиаковского, во дворце, в герцогских покоях, и тем оказал неуважение её величеству, а ему, владетельному герцогу, нанёс чувствительнейшую обиду, уже известную и при иностранных дворах. Заключил свою челобитную Бирон тем, что ежели Волынский «ищет помрачить» других, то не должно быть ему противно, если бы и его собственные дела и департамент были подвергнуты рассмотрению, тем более что на оный много денег употреблено, а ожидаемая польза — как и сама её величество часто изволила упоминать — доныне невелика была, и многие им проекты сочинены, а к действу мало приведено...

Анна прочитала, сразу увидела, что в челобитной безделицы, но не решилась твёрдо опровергнуть мнение Бирона.

— Сам же говорил, что Волынский — самая умная голова из русских, — осмелилась она ему возразить.

— Теперь так не думаю, государыня.

Анна покачала головой.

И Бирон понял, что эта минута решает всё — либо ему быть и дальше в милости и благости, либо вся его карьера и близость с императрицей окажутся под ударом. Он бухнулся на колени.

— Либо ему быть при дворе, либо мне, — твёрдо сказал он, целуя её руку.

Анна удивлённо смотрела на Бирона. Чего ещё не хватает этому курляндцу — самый богатый человек в России, живёт как у Христа за пазухой. Она скорбно вздохнула.

— Быть по-твоему, — тихо сказала она. — Пусть отрешат Волынского от двора...

Мелькнуло в памяти видение из далёкого прошлого: стоит под заснеженной елью семнадцатилетний мальчишка, и во взгляде его — любовь, преданность и моление. Мелькнуло и пропало: дети, Бирон, вся её жизнь лежали на одной чаше весов, а на другой — один лишь взгляд да заснеженные лапы ели...

Анна велела не принимать ко двору Волынского, но долго ещё колебалась, прежде чем уступила настояниям Бирона отдать кабинет-министра под суд и следствие.

Генерал-адъютант Ушаков передал Волынскому запрещение ездить ко двору. Артемий Петрович понял, что причина — гнев герцога, поехал умилостивить его, но и тут не был принят. Тщетно обращался он к своим покровителям — Миниху, тайному кабинет-секретарю Эйхлеру, генералу Брюсу. Никто не мог позволить себе завести войну с всесильным герцогом Бироном.

И словно пустыня образовалась вокруг опального кабинет-министра: прежние приятели и знакомцы поворачивались к нему спиной, конфиденты[40] не показывались больше в его доме. «Видно, Бог хочет наказать меня за прежние грехи, — думал Волынский, — а дело это служит только предлогом».

А по Петербургу пошли слухи и сплетни — говорили, что Волынский сочинил книгу в наставление государыне, как жить.

Бирон вызвал Андрея Ивановича Ушакова и велел ему приискать дело, по которому можно было бы привлечь Волынского к суду — месть герцога требовала жертвы.

Дело всегда найдётся, было бы желание. И Тайная канцелярия нашла таковое: доложено было Анне о 500 рублях казённых денег, взятых человеком Волынского, Кубанцем, из Конюшенной канцелярии на нужды его хозяина, — дело трёхгодичной давности. Повод нашёлся: секретарь Конюшенной канцелярии Муромцев объявил, что взял деньги по приказу Волынского.

В тот же день к дому Артемия Петровича приставили караул. Никто не мог войти к нему, никто не мог и выйти из дома.

Под давлением Бирона императрица назначила особую комиссию для расследования преступлений Волынского: полных генералов Григория Чернышева, Андрея Ушакова и Александра Румянцева, генерал-поручиков князя Никиту Трубецкого, Михаила Хрущова и князя Василия Репнина, тайных советников Василия Новосильцева и Ивана Неплюева да ещё генерал-майора Петра Шилова. И повелела им собираться и общаться в Итальянском дворце.

В именном указе комиссии Бирон написал, а Анна подписала следующее:

«Понеже обер-егермейстер Волынский дерзнул нам, своей самодержавной императрице и государыне, яко бы нам в наставление и учение некоторое важное, и в генеральных, многому толкованию подлежащих, терминах сочинённое письмо подать, також дерзнул в недавнем времени, к явному собственному высочайшего нашего достоинства оскорблению во дворце нашем, и в самых покоях где его светлость, владеющий герцог Курляндский, пребывание своё имеет, неслыханные насильства производить, и, сверх того, многие другие в управлении дел наших немалые подозрительства в непорядочных его поступках на него показаны, и для должного и надлежащего обстоятельного следствия всего того сия комиссия от нас учреждена — того ради оригинальное вышеупомянутое письмо сообщается при сем в комиссию со всемилостивейшим повелением, чтобы оного Волынского по приложенным при сем пунктам допросить...»

К этому приобщили все дела, которые были заведены на Волынского, — вспомнили даже ту «инквизицию», разобрав которую Екатерина I приказала уничтожить.

Артемий Петрович понял, что погиб. Он просил допустить к нему священника, доктора и нищих. Разрешили войти только священнику и доктору, да и то при караульных. А нищим велели отдавать деньги офицеру, находящемуся при Волынском.

Каждый день съезжалась комиссия в семь часов утра и до двух допрашивала Волынского. А вопросы ставились такие, что в них уже содержался ответ: как смел он подать письмо государыне да сверх того учил её, наставлял. Он пытался было возражать, но комиссия была глуха к его ответам.

Почему дерзнул он беспокоить государыню в самое трудное военное время и зная тогдашние деликатные конъюнктуры?

Что можно ответить на такой вопрос?

Сначала Артемий Петрович не терял бодрости духа, думал отвечать на все вопросы последовательно и логично. Но уже на третий день, понимая, что все слова его излишни, ответствовал:

— Всё писал я от ревности своей, — имелась в виду ревность к службе и служению, — а ныне усмотрел в том своё враньё...

Потом он оправдывался недостатком памяти, становился на колени, низко кланялся и винился:

— Я писал то с горячести, злобы и высокоумия... Не думал я, что, подавая письмо её императорскому величеству, буду спрашиваем, но ещё надеялся, что милостиво будет принято...

«Прогневался на меня Бог, а дьявол затмил мне ум», — думал он.

Призвали его человека, Кубанца, и подлый раб не вспомнил, что спас ему жизнь Волынский, ходил за ним сам, чтобы выжил. Кубанец говорил не только то, что было, но и много того, чего не было. Назвал всех конфидентов, слушавших чтение Волынского, а особо прибавлял, что имел мечту Артемий Петрович сделаться государем, а для того держал на персидском ковре саблю с места Куликовской битвы, да нарисовал древо родословное.

Показания Кубанца решили дело. Теперь уже не стали спрашивать Волынского по пустячным делам, а повезли в застенок пытать и допрашивать с пристрастием, имел ли мысли самому сделаться государем, свергнуть императрицу Анну.

Безмерно удивился такому повороту Артемий Петрович, в недоумении удивлялся, откуда такие вопросы происходят. Подняли его на дыбу, да неловко — сломали правую руку. Но даже на дыбе и на других пыточных станках не признал Волынский, что имел такие мысли.

Показал Кубанец, что ходила к нему некая девица, близкая ко двору Анны Леопольдовны, Варвара Дмитриева, и расспрашивал её о дворе Волынский. Словом, всякое лыко в строку — предал своего господина Кубанец, наговорил столько, что на двадцать казней хватило бы...

Пошли от комиссии и круги по воде — велено было хватать всех, с кем только имел разговоры Артемий Петрович. Всех брали, сопоставляли каждое слово, подвергали пыткам и жестоким допросам.

Бирон мог быть доволен: соперник его был сломлен и физически, и нравственно...

Обвинили его не только во взятках, казнокрадстве, хоть и не было явных улик, а лишь со слов Кубанца, но также за то, что держал у себя книги Макиавелли и Юста Липсия и что давал переводить с них одному монаху.

Снова подняли на дыбу, дали восемь ударов, но Волынский так и не признался в том, что хотел сделаться государем.

Комиссия докладывала императрице каждый день, о чём она спрашивала и как отвечал Волынский. Анна, выслушав доклады, рассуждала:

— Волынский в злодейственных своих сочинениях, рассуждениях и злоумышленных делах явно виновен, и, сверх того, с явною злобой высочайшую величества особу и правительство злыми и вредительными своими словами дерзнул оскорблять, и многим о том злодейски разглашал, и хотя в прочих дальних своих злодейских замыслах к народному возмущению и государственному повреждению закрывает себя, но по самым его ответам и по обстоятельствам дела в том не только признался, но и конфиденты его о том показывают...

И снова один и тот же вопрос:

— Когда именно хотел ты привести в действие злодейский умысел сделаться государем? Какие способы хотел к тому употребить?

И снова дыба, битьё — тело стало отвратительно безвольным и больным, окровавленным и тяжёлым. Но ум ещё служил ему — он отвергал напрасный оговор, несмотря на дыбу, на ножные и ручные кандалы, на несносные боли во вспухшей спине. Он не хотел стать государем, не было у него таких мыслей, а саблю хранил, и рисунок древа родословного сделал из хвастовства, из желания быть достойным предков.

В экстракте[41] комиссии были перечислены все вины Волынского, хотя бы и недоказанные. Исчислено было всё, что только могло послужить к его обвинению. О намерении же присвоить верховную власть через возмущение народное сказано было, что Волынский остался при том, что такого злого умысла не имел.

Он уже давно был в крепости, камера его была обычная для всех арестантов, и долгими ночами думал он о своей бедной головушке, но больше всего беспокойства было у него о детях. Знал, что и их не оставят в покое, если уж больную в лихорадке Аннушку привезли на допрос и спрашивали, какие письма жёг Волынский. Она отговорилась полным незнанием, и её не пытали.

Суд был скорый и жестокий. Назначенная Анной следственная комиссия всё свела к тому, что «Волынский по самозванническому своему к высочайшей её императорского величества фамилии причитанию высочайшую власть взять на себя и чрез возмущение сделать себя государем хотел».

И хоть решительно после всех пыток заявлял Артемий Петрович, что «такого своего злого намерения и умысла никогда он не имел и не имеет, и никому о таком злом намерении никогда ни под каким видом не сказывал и не сообщал», признали его виновным. Приговор был жесток: вырезать Волынскому язык, отсечь правую руку и живым посадить на кол — принять смерть мучительную, долгую и грязную.

Анна приговор смягчила: вырезать язык, отсечь правую руку и отрубить голову...

27 июня 1740 года свершилась казнь. День этот был праздником — в девятом году Пётр I победил шведов в Полтавской битве. Анна стреляла в этот день зайцев.

В Петропавловской крепости всё пошло своим чередом: Волынскому вырезали язык утром, завязали лицо тряпкой, чтобы не кровавился рот, и повезли на Ситный рынок, на площадь, где уже собралась толпа, жадная до таких зрелищ.

Взвели на эшафот, прочитали в присутствии Ушакова и Неплюева приговор суда, а потом разложили тело на плахе, отсекли сперва правую руку, а вслед за тем скатилась и голова Волынского.

Через час после экзекуции мёртвое тело его отвезли на Выборгскую сторону, отпели и погребли при церкви преподобного Сампсона Странноприимца.

Перед казнью просил Волынский её величество не оставить без призора его несчастных детей. Но для Бирона эти трое были ещё большим пугалом, чем их отец, — могли по его примеру иметь суждение о себе как о преемниках престола.

И Бирон обошёлся с ними не менее жестоко, чем с самим Волынским: он настоял, чтобы Анна подписала указ о детях Волынского: «Детей Волынского сослать в Сибирь в дальние места. Дочерей в разные там приличные монастыри постричь, которых тех монастырей настоятельницам иметь под наикрепчайшим присмотром и никуда их из тех монастырей не выпускать, а сына в отдалённое же в Сибири место отдать под присмотр того места командиру, определя им пропитание по рассуждению генерального собрания, из которых сыну оного Волынского производить до 15 лет возраста его, а потом написать его в солдаты вечно и определить в Камчатку...»

Указ был исполнен в точности. Порознь, в особых колясках отправили детей кабинет-министра из Петербурга в Сибирь. Старшую, Аннушку, определили в Якутский Спасский монастырь и везли под караулом лейб-гвардии Преображенского полка Льва Чернышева. Но оказалось, что в Якутске девичьего монастыря нет, а монахинь там всего четыре, да и те в престарелых летах и живут в Спасском мужском монастыре за оградою. Тогда Аннушку отвезли в Иркутский монастырь и в тот же день постригли в монахини под именем Анисии.

Марию, вторую дочь, под караулом же переправили в Енисейский Рождественский монастырь и постригли под именем Мариам.

Им разрешили взять из Петербурга по одной крепостной бабе, вдове, для сохранения в пути. Но на месте крепостных отлучили от девочек и отпустили жить в Сибири, никуда больше не допуская.

Писать детям не разрешали, посторонних они никого не видели, за малейшую провинность их жестоко наказывали, а кормили и одевали так, как обычно питались и одевались простые монахини.

На их счастье, ровно через год окончилась их ссылка. Анна скоро умерла, а её преемница, низвергнувшая Бирона, приказала пересмотреть всё следственное дело Волынского. Она освободила несчастных детей, велела отпустить их в Москву, выдав им кормовые, проездные и подводы, и везде принимать с приветливостью.

Детей Волынского привезли в Москву, но поселиться им было негде: оба дома их отца были отданы в канцелярию конфискации для продажи. А когда они вернулись в Петербург, то увидели на престоле свою другую милостивицу — Елизавету Петровну.

Елизавета повелела: «Господа Сенат! Артемия Волынского все отписанные деревни и дворы, хотя б которые из них кому и розданы были, возвратя от них, отдать детям Волынского по-прежнему в вечное и потомственное владение».

Но Елизавета не ограничилась этим: она выдала Анну замуж за своего двоюродного брата, графа Андрея Симоновича Гендрикова, а Марию — за своего родственника, графа Ивана Илларионовича Воронцова. Девиц Волынских определила она в свои статс-дамы, а Петру Волынскому предложила государственную службу. Он отказался: слабое здоровье его было совсем подорвано Сибирью. Он умер через три года после смерти отца шестнадцатилетним юношей.

Скоро скончалась и Анна Волынская — бездетная и совсем ещё молодая.

Мария Волынская мужественно перенесла ссылку и Сибирь. Она дожила до преклонных лет и положила начало славному роду Воронцовых-Дашковых.

Все конфиденты Волынского поплатились жизнью за близость к кабинет-министру, и только по восшествии на престол Елизаветы были сняты с них клейма государственных преступников.

Недолго прожила Анна Ивановна после казни Волынского. Успела лишь короновать сына Анны Леопольдовны и герцога Брауншвейгского, двухмесячного Ивана, определив регентом при нём Бирона. Но ненависть к временщику была столь велика, что уже через несколько месяцев его арестовали, сослали в Березов, а потом в Ярославль, отняв все богатства, захваченные при дворе Анны Романовой.

Из ссылки его вернула Екатерина II, справедливо полагая, что свой герцог на курляндском престоле поможет ей вести политику в Европе. Бенингна выпросила себе орден Святой Екатерины за великие заслуги перед русским Отечеством. Екатерина, усмехаясь, удовлетворила желание номинальной жены Бирона.

Прочтя всё дело Волынского, Екатерина II нашла, что кабинет-министр был совершенно невинен, и добавила от себя, что такой головой надобно было воспользоваться для блага Отечества, а не отрубать её.

На могиле Волынского близ ворот Сампсониевского храма до сих пор высится памятник, сначала поставленный над телами Волынского, Хрущова и Еропкина его детьми, а потом и новый, воздвигнутый русским обществом уже в 1886 году.

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

1689 год

В семье обедневших дворян из древнего рода Волынских-Боброков родился Артемий Петрович Волынский.

1704 год

Зачисление Волынского солдатом в драгунский полк.

1711 год

Волынский — ротмистр.

1712 год

Участие Волынского в Прутском походе, пленение в Константинополе.

1713 год

Волынский — курьер к Петру I с Адрианопольским мирным договором.

1715 — 1719 годы

Волынский в чине подполковника — посланник в Персии.

1718 год

Производство Волынского в генерал-адъютанты при Петре I.

1719 год

Назначение полковника Волынского губернатором в Астрахань.

1722 год

Женитьба Волынского на двоюродной сестре Петра I — А.Л. Нарышкиной.

1722 — 1723 годы

Участие Волынского в Персидском походе; за вымогательство и взятки лишается «полной мочи» в делах.

1725 — 1730 годы (с перерывом)

Генерал-майор Волынский — губернатор в Казани.

1730 год

Новое назначение Волынского в Персию; составление «Записки».

1731 год

Волынский — воинский инспектор под началом фельдмаршала Миниха.

1736 год

Волынский — обер-егермейстер и полный генерал.

1737 год

Волынский послан вторым министром на Немировский конгресс для переговоров о заключении мира с Турцией.

1738 год

Назначение Волынского кабинет-министром.

1740 год

Зима — Волынский — организатор «потешной» свадьбы придворного шута князя Голицына с калмычкой Бужениновой в Ледяном доме.

Начало апреля — запрещение являться ко двору.

12 апреля — домашний арест.

1 апреля — начало работы следственной комиссии по делу Волынского, рассмотрение его «Генерального проекта (рассуждения) о поправлении внутренних государственных дел» и других бумаг.

27 июня — казнь А.П. Волынского.

ОБ АВТОРЕ

ЗИНАИДА КИРИЛЛОВНА ЧИРКОВА родилась на Урале, закончила факультет журналистики Ленинградского университета, специальный факультет ВГИКа в Москве. Её перу принадлежат сценарии нескольких художественных фильмов, трёх десятков документальных лент, сборники очерков, рассказов, сказок. Многие годы работала в газетах Крайнего Севера на Кольском полуострове, на киностудии «Молдова-фильм» в Кишинёве, в последние годы активно занимается литературной деятельностью.

Автор более десяти книг художественной прозы. Исторический роман «Кабинет-министр Артемий Волынский» — новое произведение писательницы.

Примечания

1

Одалживать - здесь вызвать у кого-либо чувство признательности, благодарности, оказав какую-либо услугу.

2

Сворки - ремни, шнуры, на которых водят охотничьих собак.

3

Дурка - придворная или домашняя шутиха.

4

Воздухи - покрывала для церковных сосудов с причастием.

5

Метресса - любовница.

6

Куртаг — приёмы, приёмные дни в царском дворце.

7

Корволант — дословно: летучий отдельный отряд - подвижное войсковое соединение из конницы, пехоты, перевозимой на лошадях, и лёгкой артиллерии; в русской армии был введён Петром I.

8

Фузея - старинные кремнёвые гладкоствольные ружья.

9

Ретирада - отступление; укреплённое место (в крепостных сооружениях и на полевых позициях) для укрытия и обороны в случае отступления.

10

Кордегардия — помещение для военного караула.

11

Буера - лёгкие лодки или платформы с парусом для катания, езды по льду, установленные на особых коньках или колёсах.

12

Леера - туго натянутые тросы с закреплёнными концами.

13

Городки - здесь узор в виде зубцов, вышитый или вырезанный на чём-либо.

14

Клир - в христианской церкви совокупность священнослужителей и церковнослужителей.

15

Пенник — крепкое хлебное вино.

16

Гяур - презрительное название иноверца у исповедующих ислам.

17

Фирман - в некоторых мусульманских странах указ султана, шаха и т.п.

18

Ятаган - рубящее и колющее холодное оружие со слегка изогнутым лезвием клинка, распространённое у народов Ближнего и Среднего Востока.

19

Шиизм - одно из двух основных направлений в исламе (второе - суннизм), возник в Ираке во 2-й пол. VII в.

20

Шняки - рыбопромышленные морские лодки.

21

Балабаны - большие соколы, используемые для травли зайцев.

22

Кошт - содержание, пропитание; иждивение.

23

Бланкет - бланк, здесь деловая бумага.

24

Артикул - отдельная статья, глава или параграф в законах, распоряжениях, договорах и других официальных актах.

25

Роба - одежда, платье.

26

Роброн - старинное женское платье с кринолином.

27

Берейтор - лицо, объезжающее верховых лошадей, а также обучающее верховой езде.

28

Эхтема девлет - первый министр персидского шаха, великий визирь.

29

Аграф - нарядная пряжка или застёжка.

30

Штоф - тяжёлая шёлковая или шерстяная одноцветная ткань с крупным тканым узором.

31

Золотник - русская мера веса, равная У_96 фунта (около 4,26 г), применявшаяся до введения метрической системы.

32

Шкут (шкот, шхоут) - тяжёлое речное плоскодонное судно.

33

Буса - большая долблёная лодка-однодерёвка, часто с набивными досками по бортам.

34

Гайдуки — выездные лакеи в богатых помещичьих домах.

35

Бастард - внебрачный сын владетельной особы (короля, герцога и т.д.).

36

Сентенция — здесь судебный приговор.

37

Линьки (линь, линек) - корабельные тросы толщиной меньше одного дюйма (25 мм) по окружности.

38

Ям - почтовая станция, на которой проезжающие меняли лошадей (XVIII - XIX вв.).

39

Шпалеры - здесь обивочные ткани с сюжетными или пейзажными изображениями, выполненные ручным способом; обои.

40

Конфиденты - люди, которым поверяют секреты, тайны.

41

Экстракт - здесь краткое, сжатое изложение сути какого-либо сочинения, документа, речи.

Content

Кабинет-министр Артемий Волынский

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

ОБ АВТОРЕ

Примечания