Радио Пустота

роман

Алексей Егоров

© Алексей Егоров, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Глава первая. Кошки, заберите меня с собой

Проснувшись утром, я начал отчетливо анализировать свой сон. Во сне я решал какие – то проблемы, постоянно с кем – то ругался, толкался и спорил. Один мужчина, как – будто не совсем знакомый мне, неожиданно подойдя, вдруг спросил:

– Хочешь знать, что же все – таки происходит в твоей жизни?

Мне стало ужасно интересно, и я утвердительно махнул ему головой.

– Тогда отгадай загадку, – строго сказал он.

Я был полон внимания.

– Что такое кофе в дорогу? – весело спросил он.

– Ну, – затупил я, – это же просто, попил кофе и поехал, разве же это загадка?

– Хмм, – усмехнулся он, – Считаешь, если бы это было так просто, стал бы я загадывать тебе её? Думай, в ответе кроется все то, что так необъяснимо мучает тебя. Попросту говоря, ответив на этот вопрос, ты поймешь весь смысл жизни, ну пускай не в глобальном исполнении, но что касаемо именно твоей, так все и поймешь.

– Так что же такое, – думал я, заваривая себе не совсем вкусный, но постоянно, почему то прописанный на моей кухне, кофе, – кофе в дорогу? Может спросить у нее?

Ей хорошо, с ней все в доме спят. И Дурик и Фекла, и даже я. С Дуриком у нас отношения возвышенные. Он меня пытается выжить, постоянно охраняя все жизненное пространство вокруг нее. Я, подкармливаю его по утрам, когда он тайком, на цыпочках, пока она спит и не видит его преступнического предательства по отношению к ней, в виде поедания сыра из моих рук. Конечно он жрет, по утрам жрет, а потом рычит на меня.

– Лицемерие, собачулечка, это смертный грех, – взываю к его совести.

Но, эта маленькая рыжая собаченция только уплетает сыр за обе щеки и виновато оглядывается в пустоту дверного проема. Что – бы успеть сплюнуть (или сглотнуть) по ситуации, если вдруг на месте преступления появится она. Ее, он сразу представляет в мантии мирового судьи, с деревянным молоточком и кисточками на шапочке.

– Дарик, – величественно проговаривает она, открыв толстую и умную книгу перед собой, – за поедание сыра из ЕГО рук, причем слово «ЕГО», звучит из ее уст совершенно невыносимо и несет в себе все то – вселенское и греховное, за что всех маленьких собачонок жарят в аду на сливочном прогорклом масле. А потом продают на железнодорожных вокзалах под видом сочной шаурмы. От этого у бедного Дурика на его собачей душе возникает когнитивный диссонанс. С одной стороны сыр и я. С другой, вечные муки.

– Не печалься пес, – протягиваю ему кусочек поменьше, – если что, я дам показания в твою пользу. Я все возьму на себя. Явка с повинной. Раньше сяду, раньше выйду. Век свободы не видать.

Фекла наблюдает за нами с высоты. Она, существо высшего порядка. По ночам летает, днем дрыхнет на холодильнике. Кто считает, что кошки не умеют летать, так скажите это ей, возможно, она перестанет. Как то она сказала мне, что ищет великий кошачий путь.

– Что же это за путь такой? – Беру ее на руки и нежно глажу против шерсти.

– Это такая великая тропа, – нравоучительно декламирует Фекла, – по которой все кошки уходят в страну вечного вискаса.

При этом она «нежно» запускает в меня свои когти, и блаженно закатывает глаза.

– А мне, мне можно в страну вечного вискаса? – Спрашиваю я.

Я же, сразу начинаю представлять себе эту самую блаженную страну.

…. Хочешь пива? – ласковым голосом говорит мне она.

– Чего? – переспрашиваю я, хотя в телефонной трубке, ее голос звучит доверительно и бодро.

– Холодненького, с рыбкой. Сколько тебе купить? Пять? Шесть? Да пес с ним, ничего страшного же не будет, если больше куплю! И вообще, мне кажется, ты в последнее время переутомился. Тебе явно нужно отдохнуть. Погуляй с друзьями, сходите в баню, купите молоденьких проституток….

– Ты псину сыром кормишь, – нравоучительно, не опуская глаз, говорит кошка, – высшие материи не для ВАС.

Вот, еще одно весомое слово с утра, – «ВАС»!!! Оно сразу опускает меня с неба на землю, точнее на кухню. И я понимаю, что летать мне пока не суждено, если только на работе. Тем более мне по карме совершенно не положена страна вечного вискаса. Если только в следующей жизни, когда я стану большим и потным муравьем, с большой и кислой попкой, лапками и усиками. Муравейник наш будет располагаться в спальном районе леса, норка на первом этаже, угловая, но уютная. Немного шума от жученной возни, но к этому же можно привыкнуть. Теща, – муравьед, жена – божья коровка. Таскание листиков от заката до рассвета. Директор, – большой жук вечный кататель чего – то липкого, но очень нужного, и, пролетающие над муравейником кошки. Я помашу им лапкой в след, всплакну и скажу:

– Кошки, заберите меня с собой, пожалуйста!

На большее я пока не заработал, во всяком случае, в ЭТОЙ жизни.

А может я чернослив? Маленький, сморщенный. Кожа тонкая, внутри семечка, вещь во всех отношениях нужная. Но, любое блюдо, при добавлении испорчу.

– Мы в таких философских аспектах не мыслим, – давясь сыром, кряхтит Дурик и постоянно нервно оглядывается, – мы существуем приземлено.

– Это как же вы существуете? – спрашивает Фекла и открывает свои большие зеленые глаза.

– Пожрать есть, поспать есть, спарится иногда, что еще нужно?

– А по моему вы с ним, – при этом она имеет в виду именно меня, – на одной волне.

– А, по-моему, – парирует Дурик, – не все кошки, падая, приземляются на лапки.

Я жму ему лапу. Наливаю себе горячего кофе. Фекла уходит к ней.

Не скажу, что до нее у меня не было опыта общения с женским полом. А было это так:

Её я увидел не сразу, сидит на кочке, глазенки выпучила, рот разинула, животик свой по мху распластала, не женщина….царевна. Чуть не вляпался в нее, но когда услышал отчетливо, – молодой человек, вы не это потеряли, – обернулся и посмотрел под ноги. Сидит, стрелу мою в зубах держит. Звали ее Наташа, имя скажу вам хоть и незамысловатое но очень многообещающее.

– Что же, – сплюнул я сквозь зубы, – пойдемте ко мне. Она была не прочь.

– А вы не знаете, Натали, – смело продолжил знакомство я, – что такое… кофе в дорогу?

Она уныло поводила глазенками по сторонам, поймала языком комара и улыбнувшись отрицательно покачала головой.

– Ну что ж, тогда раздевайтесь, проходите. И она прошла. Прямо в мою жизнь, через центральный вход. Шкурку свою пупурышистую на вешалку повесила, по окнам горшочков с бегониями натыкала, ковер замутила редкостный, в общем зажили мы с ней… как в сказке. Пару раз приезжала её мама в коробчонке, тогда Наташа пекла вкусные пироги и строила планы на жизнь. А жизнь ей казалась вполне сносной, вот только просила она слезно, что – бы пальто ее зелененькое я не трогал не в коем случае. Но, как известно запретный плод сладок. И фетиш её, я в один чудный день спалил вместе с каким – то подобным барахлом. Наташа была в шоке.

– Я в шоке, – орала она в пустоту, и билась головой о свой редкостный ковер. А потом собралась и ушла, к другому мужику, по фамилии Кощеев. Тот хоть и был не вполне респектабелен в плане внешности, за то купил ей новое зеленое пальто. Да и вообще был не беден, по жизни шел уверенно, как будто точно знал, что богатства эти свои, с собой в могилу заберет. Или может вообще ощущал себя бессмертным и бесподобным. А Наташа уходя мерзко бросила мне в след единственную фраз.

– Неудачник, – сказала она.

– Жаба, отозвался я нежностью.

Уже позже я где то, то ли прочел, то ли услышал, что Кощеев этот неожиданно погиб, так сказать скоропостижно покинул нас. Там история была на столько темная и не чистая, что пересказывать её я не решусь. Что то связанное с яйцом (или яйцами) и иглой. Мне конечно все равно, и к судьбе господина Кощеева я не питал особого интереса, но проникнувшись мужской солидарностью (яйца все таки!) я сочувственно качал головой. После Наташи на душе у меня остался осадок, а в квартире стоял не выветриваемый запах созданного ею уюта.

Я выключил микрофон и привычным движением нажал кнопку электрического чайника и снял наушники.

– А теперь для вас поет Ролинг Стоун. – Весело проговорил я в пустоту утреннего окна и проверил порядок проигрываемых треков. Работать еще придется минут двадцать, двадцать пять. А потом. Потом я выпью кофе, выйду на улицу и пойду домой пешком.

Сахар закончился и мне пришлось пить кофе так. Город еще спал, и ему вряд ли было интересно слушать мой бред. Если честно, я плохо понимал, для чего я вел этот ночной эфир. А главное, для кого?

– Сначала будешь работать по ночам, – говорил мне шеф – редактор. Не молодой, лысоватый, вечно потеющий толстяк в бессменном своем клетчатом пиджаке и вонючих носках. Интересно, – думалось мне, – какая женщина с ним живет? Я представлял ее в вечных бигудях, на плите оцинкованный таз с его замоченными носками, которые она все никак не удосужится выстирать. Китайский халат с размалеванными птицами на спине и груди. Сигарета в зубах и вечная апатия во взгляде. Такая же апатия присутствовала и в его взгляде. Их жизнь похожа на позабытые котлеты в морозильной камере. Секс, на покачивание двух пальм. Любовь, вряд ли они знакомы с этим понятием. Он, весь день на работе, она, весь день где – то. Вечерами они встречаются и ненавидят друг друга, каждый по – своему.

В моих мыслях, они обнимались, и в один голос приторно говорили мне:

– Ты попал сынок, это называется жизнь, и тебе придется с этим что – то делать!

На эту работу я попал случайно. Так случилось, что пришлось работать по ночам. Дневной эфир радио пестрил развлекательными и информационными программами. Здесь трудились настоящие ассы. Я же, бывший продавец – консультант в поисках работенки, пришел на собеседование по объявлению.

– У вас есть опыт работы на радио? – Молодая, скучная блондинка не проявляла ко мне совершенно никакого интереса. Все ее внимание привлекал сайт Одноклассники.

– Нет, но у меня…

Она не дала мне самореалезоваться в ответе и так же скучно продолжила.

– Шеф берет вас, вы будете вести эфир с трех до половины шестого утра. Основная задача контролировать процесс радио эфира.

– Я понял, – мотал головой я. – хотя не понимал пока совершенно ничего.

– Главное не косячить, – поучала она, – в эфир не лезь, микрофоны не включай без надобности. Только когда читаешь прогноз погоды. Все.

Кому интересен прогноз погоды ночью? – Подумалось мне, но в слух я этого не сказал. Было наплевать, да и нужна была хоть какая – то работа.

– Шеф приходит к одиннадцати, слушает выборочно ночников и принимает решение.

– Решение? – я по-прежнему смотрел на нее в упор.

Наконец она оторвалась от компьютера и брезгливо посмотрела на меня.

– Решение по вам, – с кислотой в голосе проговорила она и снова уткнулась в Одноклассники, – стоит ли вообще вас держать на радио.

– Понял, – дежурно откликнулся я и подписал все нужные документы.

Жена восприняла эту новость более чем восторженно.

– По ночам?

– Я же не виноват что в городе для меня нет другой работы, – пытался оправдываться я.

– Ты хороший продавец, – спорила она, – ты бы мог пойти к своим бывшим конкурентам, ну, в этот зеленый магазин.

Я, по – доброму смотрел на нее. Как же мне объяснить тебе, как я ненавижу людей, – думалось мне. За семь лет работы продавцом – консультантом, я миллионы раз разочаровывался в людской породе.

– Куда ты бежишь? – она явно пыталась провести сеанс психоанализа.

– Б… ть, я наконец нашел работу, чего тебе еще нужно?

Разговора не получилось. Получались ли они в последнее время? Я бы так не сказал! Может это и к лучшему, что мы с ней теперь будем видеться реже. Иногда мне кажется, что мне вообще мало кто нужен. И еще, некоторые считают что счастье не в деньгах. Я не из таких. Мой сосед, состоятельный пердун – путешественник. Все свои деньги он тратит на промот по странам мира. Как то мы курили с ним на лестничной площадке, и я спросил его:

– Сколько нужно денег, что – бы стать счастливым?

– Не в деньгах счастье, – натружено ответил он.

– Не соглашусь, – спорил я, – вот ты постоянно в разъездах. Наверняка ты счастлив? Где ты побывал, расскажи?

Он посмотрел на меня и сказал, – В Латинской Америке, Европе и Японии, а как ты ощущаешь себя сейчас?

– Как полное дерьмо, – уныло сказал я, – перебирая мелочь в кармане куртки, прикидывая, хватит ли мне денег на две маршрутки до радио центра.

– А теперь представь себе, что ты, при этом всем, уже побывал в Латинской Америке, Европе и Японии. Теперь я повторю вопрос, кем ты себя ощущаешь?

И знаете, я понял его. Но денег в кармане у меня не добавилось.

Я налил кофе и снова уселся в свое кресло. Включил микрофон, и, дождавшись окончания песни, грустно сказал:

– Доброе утро город. Сегодня нас ждет хороший осенний денек. Температура поднимется до отметки в восемнадцать градусов, пройдет небольшой дождь, но это не помешает нам совершить сегодня, что – то стоящее. Сейчас почти пять утра. Спасибо всем кто слушал мою программу и всем кто хотел позвонить, но не решился по каким – то причинам. Я желаю всем счастья. До завтра, и, пока, пока…

Все, на сегодня моя работа закончена.

Глава вторая. Ночной гость

Включить микрофон. Этого мне как раз и не разрешалось. Но. Уже через неделю, я понял, что никакой шеф не слушает мои ночные эфиры. Да и вообще меня никто не слушает.

В тот первый раз, я как обычно скучал у ночного окна радиостудии. Пел Лепс, я пытался подпевать ему. От кофе глаза лезли к потолку. Приближался прогноз погоды. Я включил аппаратуру и прочел записанное предварительно на листке. Стало еще скучнее. Я отключил микрофон и представил себя завсегдатаем в радио мастерстве. Я начал рассказывать про свою жизнь. Про Дурика и Феклу. И про свои опыты в любви:

– Её я встретил на рыбном рынке. – Рассказывал я, – И хотя она и была на первый взгляд не рыба не мясо (русалка одним словом). Я пригласил её к себе в гости. И она вошла, точнее, заплыла в мою акваторию. Сворачивать Наташин редкостный ковер она не стала, да и цветов не тронула. На против, вместе с ней в моем убогом жилище появился аквариум и огромное розовое дерево. На ветвях дерева она частенько просто сидела и думала о чем – то своем. Я аккуратно снимал её от туда и нежно гладил против чешуи, от хвоста к голове… и обратно. Долго я думал, и даже по первости чувства мои от недоумения перетекали к неистовству. Как же мне её любить? А точнее куда? Дорогая же моя, яростно метала икру в аквариум, ожидая от меня не только внимания… но и ласк.

– Не называй меня рыбой, – шипела русалка, – она холодная.

Звали её Валентина. Имя хоть и простое, но незамысловатое.

– Что такое… кофе в дорогу? – Как – то спросил я у неё. На что она брезгливо поморщилась и сказала, что не только не знает, но и терпеть не может этого жеманного напитка. Часто Валентина экспериментировала с цветом своих волос. То красилась в голубой. То в нежно зеленый. А один раз даже постриглась наголо. – Нормально, – процитировал я, – это нормально.

И она успокоилась. В отличие от меня, неудачника, Валя всегда где – то плавала. Когда она не плавала, она летала в облаках. Я решил, что ей нужно развеется и отправил её в Адлер, подышать морем. И больше она… не вернулась. От её подруг я потом то ли узнал, то ли просчитал где то, что она купаясь увидела местного олигарха, проплывающего мимо её прелестного тельца на своей субмарине. Ну… и махнула хвостиком моя Валюня. Вот только олигарх этот не очень жеста её понял. И тогда пришлось русалочке моей пойти на вынужденные меры. Обратившись (через газету вечерний Адлер) к колдунье, она быстро встала на ноги. Вот только простудившись, потеряла дар речи. Но это не смутило не её, не олигарха. Который попотчевав её, выбросил где то в Дании за борт. Где она и окаменела. Говорят, сидит себе, морда умная, взгляд горестный, хвостик распушила….и …ждет. И крабы ей весело машут клешней, и голуби гадят на голову. И после нее в моей жизни остался непреодолимый запах рыбы, аквариум и большое розовое дерево. И грусть, за то, что не смог я дать счастье своей золотой рыбке. Хотя какая она рыбка….она же холодная. И какая ни какая, а была в доме женщина. Ну а хвост….это как говориться….ерунда. лишь бы человек был хороший.

Позже я понял что микрофон я выключать не умею, и все что я нес ушло в ночной эфир. Весь день я ждал звонка от шефа, но так и не дождался. И, начал нести свою чушь, ежедневно. Меня это забавляло, тем более, от этого никому не становилось хуже или лучше. Город спал, шеф спал, меня никто не слушал.

– Вот и наступила осень, – романтично и грустно говорил я, – любимая моя и долгожданная. Для Феклы осень совершенно ничего не значащий факт. Ей плевать на виды из окна и грусть в моих глазах. У Дурика, осень сопряжена с постоянным мытьем лап после прогулок и сезонной травлей паразитов, как снаружи, так и внутри.

Для меня, это сорвавшийся с клена ошалелый лист. Вертясь и кружа как сумасшедший, он пересек весь город и прилип к моему окну. Прилетел, что – бы рассказать что пришла осень. Что пора идти в парк и дышать прозрачностью воздуха. Что жизнь скоротечна и неумолима. Что у всего есть предел.

Так прошел мой первый месяц на радио. Постепенно я входил во вкус. В пустоту радио эфира я посылал свои флюиды не ожидая взаимности или внимания.

– Как бороться со скукой? – тихо проговорил я в микрофон. Кто же скажет об этом лучше? Как не скучающий в ночи одинокий радио ведущий. Если у вас есть мысли по этому поводу, звоните на короткий номер 34 32. Пообщаемся.

А пока слушайте. Дело в том, что я совсем не понимаю людей, которые постоянно говорят об одиночестве, как о чем – то плохом. Я считаю, что одиночество это великая награда. Ты можешь прочувствовать это, только после отношений. Её я встретил случайно, – говорил я.

– Она везде и всегда двигалась верхом на волке. С виду была не то что бы красавица, но очень прекрасна. Её так и звали, Елена-прекрасная. Красивые ниспадающие светлые волосы, большие очаровательные глаза, небольшой рост, прямые ноги, все как я люблю, подумалось мне. А вы не скажите мне, обратился я к ней по свойски, что такое… кофе в дорогу? Она заискивающе улыбнулась и поехала ко мне. Волка привязала на автостоянке, и смело поднялась в мою жизнь, по лестнице… пешком. Имя это, Елена, казалось мне не то что замысловатым или простым, но так её звали, и с этим нужно было жить. Ковер Наташин, редкостный и цветы, как в прочем большое розовое дерево, она выбрасывать не стала. За то она помыла аквариум, выветрила из квартиры запах рыбы, и наполнила все гламуром и понтами. Понты эти были повсюду. Начиная с розового унитаза, с меховушечкой (а именно так её следовало именовать) вместо седалища. Стильная люстра, нормальные такие обои, хай ТЭК… а не хата. Меня она тоже приодела

– Мы, – говорила Елена прекрасная, – сделаем из тебя человека.

С тех пор я стал модным челом. У меня появились новые, стильные часы, кожаная сумка через плечо. Черный плащ, и немыслимые какие то боты.

– И вообще жить нужно в тренде, – любила говорить она.

Работала она все больше по каким то командировкам, занималась оптовой закупкой фруктов. Все время улыбалась и тарахтела по телефону про какие то молодильные яблоки.

– Они, – кричала она своему напарнику, – произведут фурор среди теток средней руки. Вези….а я тебе говорю… вези….

Вот такой бизнес. После того как ей видимо привезли яблок, она начала молодеть с каждым днем. Сначала она выглядела на двадцать восемь, потом на двадцать семь… потом… (ну и так далее). В конечном итоге мне пришлось, где – то через пол года возить ее везде, переводить за руку через дорогу и покупать ей новые банты. Она же совершенно стала девочкой.

– Может, хватит жрать эти чертовы яблоки? – Спросил я её.

Но она упорно крутилась у зеркала и тыкая пальчиком в малюсенькую складочку на попе орала во весь голос.

– А это….это же кошмар.

И …продолжала молодеть. В итоге её как то привезли какие то люди.

– Это не ваша девочка потерялась, – сказали они мне, – что же вы это папаша за дочкой своей не следите?

Я укоризненно посмотрел ей в глаза, но не заметил там ни капли сомнения или сожаления в том, что яблоки эти молодильные, жрать надо прекращать. Спать с ней я уже не мог, как то это попахивало педофилией, и факт был на лицо. В одно уж и не знаю и прекрасное ли, утро, она отвязала своего волка, который кстати с трудом её узнал, и унеслась прочь. И как она сказала.

– Искать себе кого то помоложе, с пониманием текущего вопроса. А я, опять наткнулся на приключения.

Ее я встретил случайно. Привлекла она меня своим безобидным, вполне, видом и незаурядностью. Небольшого росточка, скромная, стройная, воздушная. Я взял ее на руки, точнее на руку… и понес в свою жизнь. Розовое дерево ей не понравилось..и цветок и запах гламура тоже, но выбрасывать все это мы не стали. Пусть так и останется, сказала выразительно она и я с ней согласился. По вечерам мы пили чай со сливовым вареньем, смотрели друг другу в глаза и молчали. И не то что – бы нам не было о чем поговорить. Скорее всего нам было о чем помолчать. По утрам она рассказывала мне про свою прошлую жизнь. А жизнь у нее была не сахар. Сначала она собиралась за муж за жабу. Жаба был совершенно не воспитан (хотя и достаточно обеспечен средствами) постоянно то и делал что жрал комаров и мечтал о ее юном теле. Но видимо браку этому суждено было не состоятся. Потом ее очаровывал крот, очень состоятельный господин в натуральной шубе. Слеповатый по жизни и алчущий ее нежного тела. И тут не судьба. Улетела она на ласточке в теплые края. И еще было много мужиков… и все хотели ее… как то по своему, и все как то по одинаковому обламывались. Во мне же она увидела некого принца с крылышками. Я с ней не спорил, а зачем ломать нежные девичьи стереотипы. За то для меня стали очевидными многие вещи. Например я понял что выбор в этом мире в основном делает она… и если даже мне иногда казалось что светлая идея посетившая мою не менее светлую голову – моя. То позже понимание этой ошибочности приходило ко мне с неизменностью. А в одно прекрасное утро она ушла… ушла как и все мои сказочные подруги… улетела как божья коровка, с каким то жуком, радовать его своей обворожительной талией. А что такое кофе в дорогу… она тоже не знала.

Как вдруг и раздался этот звонок.

Для меня это было потрясением. Этот звонок прозвучал так громко. Мне казалось, он разбудил весь город. Впервые за мой небольшой срок диджейства, кто – то слушал меня, или, скорее всего это был сонный и разъяренный шеф.

Мне казалось это именно так:

– Сынок, – сейчас скажет он мне злым и скрипучим голоском, – какого черта ты вытворяешь на моей радиоволне? Знаешь, что я сделаю с тобой? Я наслюнявлю свой указательный, волосатый палец и сделаю тебе «Мокрого вилли», засунув его прямо в твое ухо.

Меня передернуло.

Телефон не замолкал. Я собрался с духом и поднял злополучную трубку.

– Алло, – нерешительно произнес я.

– Я в эфире? – Послышалось с того конца. Это был усталый мужской голос.

Блин, я совсем позабыл подсоединить телефон к аппаратуре. Я подскочил как ошпаренный и быстро воткнул все нужные провода. Музыка замолкла, и в прямом ночном эфире появился легкий треск.

– Здравствуйте, – быстро проговорил я, – вы в эфире, представьтесь пожалуйста.

– Вы говорили об одиночестве, – так же тихо и без эмоций, сказал голос, – Я постоянно слушаю вас и сделал вывод, что вы очень одиноки, ведь это так?

– Возможно, – поддержал беседу я, но он продолжил.

– Не смотря на все что вас окружает, коллеги, может и друзья. Кстати, даю голову на отсечение, что у вас их нет.

Я задумался. За последнее время все те, кто мне звонил, были так называемыми друзьями. Все как один, сначала спрашивали как у меня дела. Потом что то рассказывали из своих похождений. Потом, интересовались не осталось ли у меня связей в магазине, что бы сделать им скидку. До магазина я работал на крупном производстве. Хорошо дружил со многими. После увольнения, где – то спустя год, я встретил одного такого «хорошего друга» в городе. И, нам не о чем было поговорить. Мы просто стояли и даже не смотрели друг другу в глаза. Нам было не ловко. Мне показалось, что он, даже пожалел что крикнул мне привет и подошел. Мы были чужими, случайными людьми в жизни друг друга. То же произошло и с «Друзьями из магазина». Сначала мы перезванивались. Пару раз встретились на вечеринке. Потом, дела, заботы, повседневка как ртуть отравила наши мозги.

– Возможно, вы правы, но…

– Кому ты позвонишь, если тебе станет худо? – очень заискивающе спросил он и тяжело выдохнул.

– Я не буду звонить, – ответил я.

– А мне понравилось как ты сказал, – Кошки, заберите меня с собой! – Это было по делу. Самая суть твоего одиночества.

– Вы позвонили что – бы рассказать мне, обо мне же самом? – начал было психовать я. Но он сразу же сменил тему:

– Прости меня. Я позвонил что – бы рассказать о своем одиночестве, мне же одиноко. Можно?

– Валяй, – нервно ответил я.

– Как ты думаешь, что нибудь изменилось бы в мире, если бы Иисус пришел прямо сейчас?

– Конечно изменилось, – даже не подумав ответил я, – Его бы, не прибили к кресту, а прикрутили шуруповертом.

– Это парадоксально, – Грустно констатировал он, – но это правда. И еще говорят, что святые люди не могут разобрать, женщина перед ними или же мужчина. они видят только души. Так и у меня. Я, как будто вижу каждый день дрянную театральную постановку. Люди, как рыбы мечут икру. При чем совершенно не съедобную и бесполезную. Выпендриваются, как будто ждут аплодисментов из темного зала. А их все нет. И, ты только представь среди всего этого неистовства его.

– Христа? – Тихо спросил я.

– Ага, – сказал он. – Вот оно мое одиночество.

– Вы так говорите, – смешливо перебил его, я, – Как будто вы и есть Христос?

– Увы, нет, – раздосадовано пояснил он и тяжело вздохнул, – Но я позвонил на радио ночью, потому что понял одну простую вещь.

– Какую же? То, что вы не Христос?

– Да это – то понятно и так. Я понял другое. Вас никто не слушает. Совсем никто. И меня вот теперь, тоже никто не слушает. Теперь мы с вами вдвоем в этом клубе. Мы одиноки.

– Может проверим, – увлеченно подначивал я, – ведь мы в прямом эфире.

– Давай так, – серьезно проговорил он и даже, кажется, придал своему голосу большей серьезности и важности, – Если до шести часов больше никто не позвонит, ты выполнишь любое мое желание.

– А если…

– А ежели так, то я выполню любую твою прихоть, идет!

– А…?!

– Согласен, это опрометчиво, но оговорюсь сразу, давай без половых извращений и всяческих там политических интриг. Так, обойдемся по-семейному. Так сказать по бытовому.

– Ладно, – что вам нужно на самом деле? – В моем голосе явно почувствовались нотки недоверия смешанного с сарказмом.

И тут позвонила она.

Глава третья. Вы что, Санта Клаус? Или история АЖБ

Иногда говорят так:

– Все что ни делается, то к лучшему.

Я не сторонник ввязываться в сомнительные истории. И не мастер закулисных и кулуарных интрижек. Я простой как полицейский свисток, только у меня что то есть внутри. Пусть даже самую малость. Во всяком случае мне очень хочется в это верить.

Она позвонила случайно. По второй линии. Сказала, что дома все нормально и ей не спится. И они втроем (Дурик, Фекла и она) сидят у радио приемника и ждут меня. Конечно, она не слушала моего бреда. Она просто слушала радио. Это сложно понять. Для этого нужно быть ею, как минимум.

– Таааак! – Радостно выдохнул он. Значит за тобой желание.

– Я думаю на этом наш разговор нужно заканчивать, – упрямо твердил я.

– Осади ка, – строго сказал он, и что – то прозвучало в его голосе, что заставило меня начать слушать его.

– Кто ты такой? А я расскажу тебе! Ты заплесневелый неудачник. Работа у тебя тухляк. Жизнь, тухляк. Да и сам ты, как бы это сказать, не первой свежести. Сидишь в своей норке и ждешь. Самоубийством не подумывал покончить?

– Нет, – соврал я и сразу вспомнил один из своих преведущие радио эфиров. В ту ночь я захватил с собой бутылочку коньяка:

Ну, вот и все. – Говорил я, потягивая прямо из кофейной кружки, напоминая себе, что утром нужно не забыть убрать за собой пустую бутылку, – Я действительно принял решение, и я сегодня покончу с жизнью. Но вот в чем проблема, так это в способах и возможностях осуществления моего тяжкого плана. Как? Сначала я представлял себя болтавшимся на тугой, пеньковой веревке под потолком на крюке, где раньше красовалась мамина люстра. Где то я читал, что у повешенных случается эрекция, и это в лучшем случае, ну а внешний вид повешенного вряд ли внушает благоговения. Да и этот синий шов от веревки у покойного….нет, это точно не мое. Можно конечно вскрыть себе вены. Но так как ванны у меня нет, а воспользоваться ванной друга это и подло и не очень – то красиво. И где то я прочел, что вскрыть вены можно и воспользовавшись маленьким тазиком с водой. Но вот где мне с ним расположится? На балконе… не удобно, на постели… да блин….все одеяло кровищей выпачкаю. Да и вообще, мама придет, а я сижу, к примеру, на кухне. Синеватого оттенка, глазки закатил, и ручонки свои в тазике с кровью вымачиваю….блеск! Наесться снотворного, да я в нем не разбираюсь. А может под поезд, да….пожалуй силы воли не хватит. Вот же говно, просто зла не хватает. И так было всегда. Всегда, сколько я себя только помню. Я всегда был неудачником. Лузером! Вот теперь я даже с жизнью расстаться по человечески не могу. Не могу. Порой мне кажется что истоки моего поразительного невезения уходят в глубину веков. И как мне бы не хотелось раздувать из этого особо пафосный туман, все же мне ясно видится лузерство всех моих предков, ну по мужской линии, это точно. И если ты лузер, зачем плодить себе подобных? Но пусть вопрос этот повиснет немым оттиском во времени, и не мне о том судить. Хотя как то бабушка все же рассказывала мне о том, что вышла за муж за полного идиота.

– Он, – неспешно говорила она, сдабривая сметаной свежее сваренный борщ, – даже когда на фронт собирался, вместо горсти родной земли завернул в платочек овечьего дерьма. И когда все бойцы, аккуратно развернув свое сокровенное, вдыхали аромат родной земли, за которую они и пришли сюда умирать. Дедушка твой непутевый, довольствовался непонятными для однополчан дурно пахнувшими кружаликами-какулями.

– Это у нас земля такая, плодородная, – отмахивался он, жирная, комковая… не земля… перегной!

– И шел воевать, за овечье дерьмо!

Да и про отца дедушкиного она тоже рассказывала:

– Еще тот …., – посмеивалась она, моя тарелку, после вкусного своего свеже сваренного борща. – Тогда все и всегда воевали, и не понятно уже и что там за война была в очередной раз, но он тоже ушел. А через неделю пришла похоронка, дома поплакали, поплакали да и решили что надо как то жить дальше. Выстроили новый дом, вышли за муж, родили детей….а он….сука….взял и вернулся. И сказать то нечего, уж подвез так подвез.

– А про детство? – Весело хихикнув, отозвался мой телефонный собеседник, – на прошлой неделе ты в прямом эфире рассказывал про свое детство, помнишь?

– Мама как то отправила меня на фазенду. – говорил я в микрофон, – И не то что бы это была каторга, так, супер лайтс. Но миссия данного предприятия складывалась к тому, что бы тетушка, хозяйка фазенды, и по совместительству сестра отца, сделала из меня за лето человека. Вы не подумайте что человеком я не был, я просто был неудачником.

– Она, – многозначительно повторяла мама всю дорогу, очень воспитанный и начитанный человек, – и почему то все время тыкала мне пальцами в спину, может просто хотела пропихнуть эту ценную информацию в меня, пока не известным мне способом. А может просто нервничала.

– Она, – повторялась мама, – очень религиозна. И я не зная, что это такое, запросто улыбался и посасывал что то, так бережно завернутое мамой в бумажку.

Тетушка оказалась еще та….с первого же дня она запретила мне есть мясо. Вкушать, так она называла то, что я собирался сделать с аппетитным кусочком сырокопченой колбаски.

– Это, – и она тыкала свои длинные заготовки в колбасу, – вкушать нельзя!

Я не ерипенился, потому как очень уж мне хотелось стать человеком. Хотя и тетушка позже мне стала казаться вполне сносной личностью, конечно не без женской придури, но вот только ночью с ней происходили какие – то метаморфозы. Как – то я даже пронаблюдал весь этот процесс. Тетушка брала шланг от стиральной машины и бегала по огороду совершенно не разбирая где посажено, а где нет. Но я так хотел стать человеком, что в дела её эти мутные лезть не стал. Выпил пару кружек молока и пошел спать.

Посреди ночи я проснулся от того, что кто – то явственно смеялся на кухне. Я аккуратно поднялся и на цыпочках подкрался к кухонной двери….приоткрыл её и….ох…!

За столом сидела в полном расположении духа, моя несравненная тетушка, и….огненного окраса, с витиеватыми серыми рогами… баран. Баран тасовал колоду карт и что – то увлеченно рассказывал собеседнице.

– Что тебе, – обратила наконец на мое вторжение тетушка? Я опешил, но не ушел. Баран явно заинтересовался моим взглядом и тихо переспросил.

– Он что… тоже меня видит?

– Да пошли вы, – огрызнулась тетушка и оттолкнув меня просто ушла.

– А вы кто, глупо спросил его я.

– Баран, – так же глупо ответил он. И если честно не твое это дело, сынок, по ночам с баранами разговаривать, иди ка лучше спи.

И я уже было развернулся и пошел но он остановил меня властно.

– Постой, – сказал баран.

Я встал как вкопанный.

– Вот тебе подарок от меня, и он протянул мне небольшую коробочку с четырьмя сигнальными огоньками на ней и короткой стальной иглой на конце, – Дарю!

– А что это? – Спросил я поглаживая и взвешивая прибор в своей детской ладони.

– Это, важно, – произнес баран поправляя прическу ухоженным копытцем, – анализатор женской бытности, сокращенно..АЖБ-1. Стоит его только поднести к любой особи женского пола, нажать вон ту кнопочку с боку и все…

– И что?

– И все….пи….хотя сейчас он тебе вряд ли нужен, но вот в будущем… ого го! Вот смотри, там четыре сигнала. Красный, желтый, зеленый….и… голубенький. а теперь запоминай так как инструкций явно не прилагается.

Я был полон внимания.

– Если при соприкосновении с женским естеством загорелся красный огонек, значит это первый тип, если желтый, значит второй… ну а если зеленый…

– Значит третий, – подхватил его я.

– Верно сынок, задорно улыбнулся баран и закурил в открытое ночное окно.

– А ….??

А вот если голубенький, – и он замолчал, сделав МХаТовскую паузу, – если голубенький …..то …..полный абзац. Итак, – воспарял он от видимо каких то своих, только понятных ему воспоминаний, слушай сюда:

Типы женской ментальности. (бытности)

1. Красный. Самый интеллектуальный из всех. Характеризуется наличием мозга (что негативно влияет, как правило на оббьем груди в целом да и в частности). Карьеристка, с правительственно-царскими замашками, со свойственной переоценкой своих возможностей и непреодолимым желанием непременно повелевать. Любительница процитировать Канта, хотя не исключено что в слове ***, сделает три ошибки. Натуру и норов свой игривый, умело скрывает за толстой оболочкой начитанности. А не желание встретится, на какую то постоянную занятость и кучу дел. Деловая… до делов. Но по сути простая баба, просто она то (как ей кажется) знает себе цену, потому то и весь мир… именно… ОЦЕНИВАЕТ. И по этому по природе своей в полной мере ведется не сколько на внутренний мир мужчины, а на его содержимое. И беда её в том, что когда в детстве все девочки учились чистить картошку и целоваться с помидорами, она читала Блока и строила воздушные замки. В жизни как правило добивается многого, но….редко бывает счастлива….потому как просто не знает что это такое. А порой её даже и некогда этим заниматься. И найти мужчину достойного себе (подстать) необъяснимо сложно. Женщины красной ментальности суждения, это телки на одну ночь, так как по жизни она просто изведет тебя своими показателями и фригидностью. Интеллект… вот путь к сердцу данного типа.

2. Желтый. Облегченный вариант. Можно даже сказать… женщина мечта. Как правило отличная домохозяйка, аккуратная, чистюля, красавица. Богатый внутренний мир. Любит выстроить из себя недотрогу, но как правило случается это и редко..и вообще. Частичное отсутствие массы в голове с лихвой восполняет своими прелестями. Обожает себя, как тело, и постоянно за ним ухаживает. Наряжает его, моет, красит, одним словом …любит. Но не смотря на это вряд ли поедет к вам из за конфет и цветов. А вот из за конфет, цветов и прикольненьких таких сережек… запросто. Хотя до конца будет строить бесприданницу, что по природе ей не свойственно. Легко встречается с замужними (скорее в основном) любит подарки, презенты, бонусы. В отличие от красного типа… невьебенной себя не ощущает, но не смотря на этот факт, в мужском внимание голода не испытывает. С такой женщиной запросто можно прожить жизнь, да и вообще с ней можно… Расчетливый подход с букетом на перевес, уверенная улыбка и небольшие капитало вложения… вот путь к сердцу желтого типа ментальности.

3. Зеленый. Ну….****ь… она и в Африке… как говориться. И не смотря на то, что не редко и с первого взгляда (да и со второго тоже) кажется приличной женщиной. Хотя анализатор то вряд ли обманешь! Таковой, как правило и является. По жизни! Беда заключается в том, что зеленый тип ментальности обладает не редко всеми признаками первых двух типов. И даже иногда (как кажется) определяется как некий под тип одного из выше перечисленных. Но…. Это заблуждение. И внимания она стоит лишь в некоторых случаях.

1.пьяная вечеринка у друга на даче.

2.временное отсутствие на жизненном пути первых двух типов.

3.безнаказаная и беспричинная разгульная жизнь

4.огрешность, при определении её как типа ментальности, и понимание этого позже, как ошибку в четкой работе природы (матушки).

Редкий ствол пропускает мимо себя, не гнушается ни старым не младым. Жизнь для нее, увеселительный процесс, вращающийся вокруг её сладкой дырочки. Путь к её сердцу не лежит вообще… по причине отсутствие такового.

4. Голубенький…….но ….

– А что же голубенький, – шепотом спросил я его.

Он крепко затянулся и сплюнул через открытое окно. – На сегодня все, подытожил он.

– А голубенький? – Не унимался я, – как же голубенький?

И тогда он со всей, свойственной ему строгостью посмотрел мне в глаза и… сказал. – Уж лучше что бы в твоей жизни никогда… ты слышишь….ни-ког-да…..не загорался голубенький индикатор анализатора.

Тогда я развернулся и пошел спать. Но спалось мне все равно плохо. Прибор я аккуратно завернул в чистый носовой Плоток и отложил, до времени.

– А что еще печальнее, – опять вмешался он, – так это твое неиссякаемое изобретательство. Помню как ты рассказывал дальше…

– Тетушке моей так и не вышло сделать из меня настоящего человека. И немного повзрослев я поступил в институт. АЖБ-1 пригождался буквально каждый день. И друзья по альма матер иногда просто поражались, как это я так очевидно разбираюсь в девочках. Благодаря ему, я стал довольно популярен в институте, хотя сам себя позиционировал не иначе как лузер. Уж так мне внушили с детства. Женщины попадались разные… и красные и желтые… и чаще всего конечно зеленые. Голубеньких же здесь не было вовсе.

Анна Петровна, декан факультета, отсвечивающая красным, явно давала мне понять, что я тяну на красный диплом. Но учиться мне было всегда лень, точнее в охотку. Девочки считали меня своим, не чурались меня и не бегали. Конечно, я же так явственно прочувствовал всю их суть. Я любил сидеть с одной из них в студенческом кафе и слушать многочасовую исповедь о не сложившимся и так уныло растраченном. О том, как жизнь жестоко ударила их о створку вроде бы с первого взгляда, распахнутой двери.

– Я полюбила его с первого взгляда, – откровенничала со мной девушка, отсвечивающая желтым индикатором, – И как мне казалось, он тоже был ко мне не равнодушен.

Я же группировался и всегда был готов в подобным слюням, – давай, – шептал я желтенькой….рассказывай.

– Сначала я заискивающе смотрела в его сторону. Потом первой пригласила его в кафе. И ведь он же не отказался (еще бы, думал я, и я бы не отказался) позже мы начала спать. И он даже познакомил меня со своей мамой. Мы вместе варили варенье, пололи грядки и подвязывали помидоры (дура, разве это нужно мужчине) а потом он принес серый бумажный пакет. Мы сложили туда всю нашу любовь и он попросил меня закопать ЭТО подальше, и поглубже. Я еще долго копалась потом в этом пакете, что – то рассматривала, вспоминая общие приколы и утренние пробуждения. Все здесь пахло им, до невозможности пахло им. Но со временем начало вонять, и как бы мне не желалось того, пакет этот пришлось мне закопать. Ночью я взяв лопату, вышла к палисаднику у дома. И выкопав яму достаточной глубины поместила туда его. А потом я плакала, плакала но усердно работала лопатой, закапывая все то, чем жила последнее время. И закопав почувствовала облегчение. Конечно иногда я думаю о нем, как ему там под землей, не грустно ли гнить себе в одиночестве. Но раскапывать его я вряд ли стану, вряд ли его запах остался прежним, все вещи поблекли а эмоции улетучились

Другая особа, делилась со мной своей жизнью с не меньшей охотой.

– Он, – говорила она медленно и загадочно делая акцентировку на слове ОН, – настоящий поэт. И стихи ОН пишет только настоящие….о главном. Сказал что ради меня разведется с женой, да и развелся кажется.

– А ты?

– А я завела себе паренька с первого курса… лобзик… может слышал, длинный такой, черненький. У нас с ним разница в возрасте семь лет, да и пох….за то молодой, главное же это не возраст, главное это член!

– Что простите, подавился я яблоком, – что, что…?!

– Член, говорю, – уверенно заявила она, – а что… на разок пойдет.

Мммм, только и ответил я и спокойно посмотрел на прибор, который в свою очередь светился зеленым. Все ясно, улыбнулся я, и повел её к себе… поделиться житейским опытом, и показать ей все то, что незамысловато наросло у меня к двадцати с небольшим. Все самое главное.

Третья же просто плакалась мне в жилетку.

– А ты знаешь что такое настоящая любовь, – рыдала она.

– И что же, – спокойно спрашивал я, ведь именно это она хотела услышать в данную минуту.

– Это, – захлебывалась девочка… это нечто подлое и гнусное. И до такой степени грязное и паршивое, что и не стоит внимания и вовсе. Когда ты очарованно смотришь ему в рот, ты, на какой – то стадии отношений не можешь поделать с собой ничего. Он может унижать тебя, поливать грязью, смешивать с бытом, а ты….просто и наивно дышишь ему в лицо. И ты не способна жить без его воздуха, без его рук, без его фраз. Его образ всегда стоит перед твоими глазами. И он… делает с тобой все что захочет….безнаказанно. Потом… возможно позже к тебе все же придет осознание того, что тебя в очередной раз смешали с дерьмом. Но потом… это случиться потом. А пока тебе ломают кости, выпотрашивают твою жизнь, с легкостью лезут в твою душу и лицемерно лгут. Сначала он говорит, что ты детка, никакой любви и нет вовсе, а ты съежившись в комочек не веришь ему и продолжаешь верить, и что самое подлое… надеяться. И когда позже, он позвонит тебе и скажет….дорогая, я нашел свое счастье, я полюбил… прости. Ты в отчаянии сначала просто не поймешь всего того, что он сказал тебе. Значит, он лгал, лгал, когда твердил тебе что любви то нет, лгал и спал с тобой. Или….лжет теперь. И где правда, – уже орет она мне в лицо, – где правда? И зачем впускать в свою жизнь такое ….. и больно ….невыносимо больно.

– Все пройдет, успокаиваю её я, – обязательно пройдет. И с удивлением смотрю на зеленый цвет анализатора, – все у тебя будет хорошо, – уже выходя из кафе кричу ей, странно, а с первого взгляда и не скажешь.

Сам же я воспринимал жизнь гораздо проще. Может в силу своего недоразвитого интеллекта, вся бытность стоящая перед глазами, впитывалась мной в узкой специализации. Да и виделось мне все гораздо проще, чем казалось на самом деле. Любовь я расценивал, как эгоизм, ну или на крайний случай половое влечение. Желание всеобъемлюще обладать кем то, или чем – то частенько пробуждалось во мне, но так же быстро угасало. На корню. В громкие и шумные предприятия я не лез, с плохими мальчиками дел не имел. Учился средне, так… семь восемь. Порой мне казалось что вот если он растет, к примеру одуванчик, то он и есть… одуванчик. Не цветок солнца, не роддом для парашютов и не желтенькое счастье. А одуванчик, и все! И не надо все усложнять, не надо всего этого словесного и мыслительного онанизма. К чему оно все? Это поэты и писатели, художники и философы так незамысловато усложнили жизнь. Ища в холодном камне творческое начало, скульптор ваяет из него жизнь, вкладывает в кусок мрамора свою душу, а зачем? Что бы казаться лучше, или что бы ….хотя как мне казалось все это только лишь для самореализации, и не более того. Каждому хочется счастья, и по моему мнению стать кем то в жизни, и есть самореализация, поиск себя, как некой субстанции. Никто же не хочет быть никем. Пустым местом. Человека же за что – то надо уважать, ценить, любить. И где же я вас спрашиваю, положительные человеческие качества, как сегмент общества, как институт нашей жизни? И кто же после всего этого он… одуванчик? Растет себе запросто на лугу, тащиться от солнечного света, самокопанием и самореализовоностью не увлечен. Просто растет, дурак он что ли? Вот и я рос, учился общался и рос.

– Дурачком растет, – констатировала мою сущность тетушка разговаривая с мамой по телефону. Хотя сама так и продолжала встречаться с бараном, проводя с ним все ночи на пролет за карточным столом.

А дальше…

– А дальше ты еще много что рассказывал, – расхохотавшись просвистел он, – не кажется ли тебе что в твоей жизни пора что – то поменять?

– А вы что, Санта Клаус? – Поинтересовался я, и собрался положить трубку на место.

– Я круче, – серьезно ответил он, – встречаемся завтра в кафе, буду выполнять желания.

Я бросил трубку и посмотрел на часы. Над городом монотонно и радостно вставал новый день.

Глава четвертая. Греческая эйфория

На следующий день, у меня выдался выходной и мы встретились с ним в одном из уютных кафе, что опоясали многолюдный центр нашего города. Я пришел заранее и мне пришлось коротать время, занимаясь рассматриванием праздно шатающихся влюбленных, вдоль витринных окон того места, где я устроился. Наконец он пришел. Галантного вида, уже не молодой и порядком выпивший. В сером осеннем пальто, тростью и улыбкой на миллион долларов. Вынул из потайного кармана початую бутылку красного вина и нагло, но шепотом, заявил.

– Вы Бужеле тридцать седьмого пьете?

– А что, – переспросил его я, – в этом знаменательном году делали хорошее вино?

Он улыбнулся и поморщился как от кислой капусты, – Это у нас, на родине в это время не только вина, хорошей водки не делали. А то только и делали, что сажали всех и вся по каторгам да по лагерям. И еще, людей хороших делали, в смысле строгали. А там…, – и он многозначительно вытянул это слово, давая понять что точно уверен где это самое «Там» находится, и что там творилось в знаменательный тридцать седьмой.

Я от вина не отказался. Тем более он разливал его из под стола, он называл этот способ «Студенческий», и постоянно озирался по сторонам, подливая мне и себе.

– Как это вы про женщин скорбно рассказывали в своих ночных передачках, – видимо переходил к делу, он.

– От чего же скорбно, – смутился я, – возможно немного иносказательно, а так, если в общих чертах,…

– Правдоруб значит?! – расхохотался он и снова подлил, – А кому она нужна твоя эта правда? Ты так про баб говорил, что можно было подумать всякое такое.

– Что к примеру?

– К примеру, – и он хитро прищурился, – к примеру, что у всех женщин только одно на уме. Обольстить нас забеременеть и бросить.

– Как будто у вас в этом плане все гладко да сладко, – злобно пробурчал я, но он к счастью меня не услышал.

– А я одинок, – продолжил он, – и знаете, думаю вы меня поймете. Свобода!!! Хотя, я не сразу пришел к этому. Хотите расскажу.

– А валяй, – пропел я, тем более Бужеле уже впиталось в корку головного мозга и он заказал баночного пива. В перспективе завтрашнего похмелья я не сомневался не капли, и вряд ли вспомню мою встречу сегодня.

– Я встретил ее случайно, также вы начинали свои рассказы в эфире?

– Ну да, – улыбнулся я.

– Так вот, хрена лысого, – озлобленно проскрипел он и глотнул свежего пива, – о ней я знал чуть ли не с рождения. Знаешь как это бывает, родители порешили и все. Но, я скажу тебе, она была совсем не дурнушка. Отец ее, грек, был директором колхоза «Светлый уть». Там кто – то первую букву спер, так и стали колхоз именовать.

– Грек? – недоумевал я.

– Точно тебе говорю, – он замотал головой в знак правдивости своего повествования, – колхоз этот он выиграл в казино. В этой своей Греции. Приехал как то один наш сельчанин, по совместительству держатель контрольного пакета акций, этого самого «Уть», в Грецию. Надрался до поросячьего визга, и, в порыве страсти бросил на зеленое сукно рулетки все то, что осталось у него из самого дорогого сердцу. Документы на колхоз. Так сказать пошел ва-банк. И просрал свою историческую родину.

Я сразу включил воображение. Передо мной открылся бескрайний пейзаж сельского безмолвия. Морозное ноябрьское утро. Сельчане собрались у клуба. Здесь все, и тетка Матрена с обосранным своим подойником. И дед Митяй со свистком. И Сенька плешивый и Любка пулеметчица. Короче весь цвет сельской интелегенции. Бомонд стыл в ожидании трансцендентного появления нового барина. Старый то сгинул на чуждой земле Эллады. Пал, так сказать.

О том здесь всякий и сожалел и нет одновременно. На повестке дня остро стояло три извечных вопроса.

Во первых, не закроет ли новый барин сельский пункт приемки цветного металла. Так успешно снабжавший всех жителей настойкой боярышника (в обмен на провода из соседних сел и оргтехнику).

Во вторых, не закроет ли новый барин дискотеку, ту, что так радовала молодежь по субботам. Когда сюда съезжались из окрестных деревень, все любители субботнего фитнеса, с изысканным угощением в отместку за украденные провода и оргтехнику.

Ну, и в третьих, начнет ли новый барин платить зарплату? И это ничего, что в селе никто и нигде не работает. Это же мелочи. А на мелочи, как водится, в нашей необъятной стране не принято обращать внимание.

Наконец из за пригорка показался белоснежный лимузин. Хотя вряд ли лимузин проехал бы по этим дорогам. Скорее всего это был бронетранспортер. И так… из за сопки, свирепо попукивая показался белоснежный бронетранспортер. Сельчане ойкнули, но не разбежались. В воздухе повисла немая пауза, запахло лавровым листом. Хрюкнула свинья, все куры дружно снесли по яичку.

– Да совсем все было не так, – раздосадовался он и заказал водки, – просто суть в другом. Дело в том что я поехал знакомиться с ее родителями в их семейный особняк. Невеста попросила преподнести ее родителям подарок. И знаешь, я начал бродить по бесконечным лабиринтам комнат, и вдруг наткнулся на убогое и обшарпанное пианино. И тут меня осенило. Я его выкинул на помойку. Да, представь себе, в Греции тоже есть помойки. И поставил на его место, белоснежный концертный рояль.

Я сразу представил продолжение этой истории. Конечно это был не бронетранспортер. Это был белый рояль на резиновом ходу. И Грек приехал на нем. Он вообще был во всем белом. Даже мальчик – паж, одетый в лиловое (что – бы оттенить белоснежность происходящего), вел под уздцы белоснежного скакуна. Говорят, у скакуна все же имелось маленькое темненькое пятнышко, на том самом месте, о котором не без предвздыхания любят шептаться девицы Бальзаковского возраста. Но оно было успешно обесцвечено перегедролью, и совершенно не давало повода для разговоров.

Грек умело спустился с рояля, аккуратно ступив на выигранную в честной игре землю. И начал сразу нравится сельчанам. Каждому выдавая по десять евро, одной бумажкой. Сельчане сразу же осерчали. Кто – то по умнее сказал из толпы.

– По что нам эти бумажки? Вот ежели бы каждому по мешку сахара, табаку да дрожжей.

Электорат засуетился, загудел, пришел в волнение. Решено было так и сделать.

– И представь себе, – грустно продолжал он, – на следующее утро я поехал домой. А свадьбы так и не случилось. Дело в том, что это чертово пианино, было для их семьи чуть ли не реликтовым. Когда ее мать была беременна, и они жили впроголодь. В место желания съесть чего нибудь пакостного (как это бывает обычно с нормальными людьми во время токсикоза), она хотела музицировать. И папа, залез в долги, и на какой – то вшивой распродаже приобрел это самое пианино. Потом конечно они разбогатели, поднялись, как у нас говорят. Но пианин этот оставили на вечную память. У них даже традиция была, в день рождения дочери, мама садилась именно за этот скрипучий и расстроенный инструмент и наяривала что нибудь из Рахманинова. А тут я, со своим дуализмом.

А тем временем моя версия происходящего шла своим чередом. На следующий же день, Грек объявил все сельчанам следующее.

– Кто пожжет свой дом, получит два мешка сахара, две пачки дрожжей и табаку, сколько унесет.

Село, Грек застраховал в Европе на великие тыщи, и теперь, когда в далекой Греции, у растрепанного оливкового куста, ждала его любимая беременная супруга, постоянно прикармливавшая своего, прошу заметить то же белоснежного, кота, маленькими грецкими орешками. За то, что бы он скрашивал ее обыденный быт чтением Гомера и игрой в шашки. Он ждал встречи с родиной, и, в случае быстрого уничтожения села, получения страховки и збыточности мечт, получал практически все. Мечтой же его, была покупка белоснежного рояля и для своей дорожайшей греческой жены. Потому как приходилось коту лабать мурку на старом и потертом пианино. Все бы ничего, только лапки почти не доставали до педалей. Си бемоль западал, а верхнее ля, вовсе не строилось.

Селяне спорить и рассуждать не стали. Просто не умели. Сожгли Светлый уть в одну ночь. Тут же напились и передрались, ознаменовав успешную энагурацию нового барина.

На следующий день, Грек укатил на рояле за страховкой. Сельчане поплакали, да и пошли по домам. Да, да, я не ошибся. Пошли по домам. Деревню то они сожгли соседнюю, «Верхние торчки». Тем более провода там уже все срезали, оргтехнику унесли. Да и жителей там, кроме бабки Куделихи, сто лет уже нет. Да и та, обитает в подполе, думая что немцы все еще стоят под Москвой. Слава богу, с сорок первого еще запаслась лапшой и тушенкой. Короче не пропадет.

А Грек потом долго матерился (научили его сельчане великому и могучему) и в Россию больше не поехал. Разочаровался.

– А я с тех пор, – продолжал собеседник, подливая водки, – греческий салат на дух не переношу.

– Да, – сказал я.

– Да, – согласился он, – теперь к делу.

– Я даже забыл для чего мы с вами тут собрались, – пьяным голосом проговорил я, так, будто прожевал корочку хлеба.

– Желание, – деловито пропел он, – у меня же есть одно мое желание.

– А валяй, – завелся я. Хотя сразу представил этого самого пресловутого Грека, с женой и котом у белоснежного рояля. Грек поморщился и произнес, – беги мальчик. Кот поклонился и начал трынькать по клавишам. Жена ушла за белоснежной шалью.

– А нравишься ты мне, ведущий, – он уже явно поплыл, во всяком случае язык у него постоянно вываливался изо рта, как у чау – чау.

– Я не по этой части, – попытался отмазаться я.

– Я хочу дать тебе много денег. Провести над тобой опыт, понимаешь меня.

– Нет, – сказал я и замахнул еще одну рюмку. Пониманию это не поспособствовало.

– Мне кажется, что при твоей фантазии, Ты найдешь им нужное применение. Денег будет столько, что тебе и не снилось. Очень много, вот столько.

И он попытался руками показать оббьем денежных средств, которыми он собирается осчастливить мою грешную персону в блежащем будущем.

– А что так? – не унимался я.

– Ну смотри, ты же человеком себя не считаешь, сам говорил, не я. Что человека из тебя путного не вышло, не смотря на усердное воспитание. Так?

– Предположим, – не спешил соглашаться я.

– С женщинами у тебя Швах, причем полный, так?

– Предположим, – уже увереннее не спешил соглашаться я.

– И, прибавим к этому тот твой разговор с соседом, помнишь, про деньги и путешествия?

– Короче, – еле выговаривая слова, прошипел я – в чем суть?

– А короче у соседа, – рассмеялся он.

Я рассмеялся тоже.

– Короче с завтрашнего дня ты богат. Я тебя поздравляю.

– Спасибо, – я принялся целовать его небритые щеки и жать его мужественные руки.

– А в чем собственно?

– Хочу доказать тебе, – разливая последнее содержимое Бужеле, произнес он, – что счастье не в деньгах и не в женщинах. Не в воспитании и тем более… хотя.

– А в чем? – тихо пропищал я и рассмеялся.

– Счастье? – Он многозначительно выдохнул и выпил, – увидишь. Твоя фантазия просто поразительна. Она тебе и в помощь, как говорится. Кстати, кто нибудь рассказал тебе про твое кофе в дорогу?

– Это же просто, – уставшим голосом сказал я, – я это сам же и придумал. Раньше, в каретах брызгали свежим кофе.

– И зачем же?

– Что – бы дерьмом не воняло.

– С завтрашнего дня, – нравоучительно вывел он, – обрызгаем вволю, – официант, а есть у вас коктейли позаборестее???

Глава пятая. Лавочка судьбы

Вот так я и сидел, на самом краю света. Свесил ножки в бездну и весело насвистывал незатейливую мелодию. Не боялся упасть, не надеялся взлететь. Просто сидел. Кто – то раз откровенно заявил мне, что земля имеет форму чемодана. И за углом все мы встретимся, рано или поздно, но…

Я все же нашел свой предел, мой и только мой край света. Я всегда приходил сюда в те именно минуты, когда мое тельце собиралось упокоиться. А случалось это всегда и только, с великого и необъяснимого перепоя. В те моменты, когда обезвоженное тело умирало в маленькой, не согретой надеждой кроватке, душа прилетала сюда и болтала ножками. И всем было хорошо.

С такими мыслями я вышел из ступора. Я попытался открыть глаза. Но сразу не решился. Сначала попытался включить все ресурсы и попробовать вспомнить вчерашний день и… его.

Я отчетливо помнил нашу с ним беседу. Про немыслимые богатства и Грецию. Перед глазами плавал белый рояль, грек со своей женой и котом. Я отогнал это видение и пошарил правой рукой по тумбочке, в поисках живительной влаги. Нашелся только утюг. Я аккуратно высосал из него все, и наконец открыл песочные глаза, почему то боясь узреть перед собой, не иначе как самого черта. Но комната была пустынна. Мои вещи аккуратно лежали на стуле. Там же лежало две записки. Я не стал торопить события. Потихонечку встал и шатаясь доковылял да заветной раковины с водой. Открыл кран и умывшись начал жадно поглощать. Вода уходила в никуда, и казалась чем – то выдуманным. Я поманил свою душу с облака, и она, очень нехотя, парашютировала в мое тельце. Тем более в холодильнике я обнаружил бутылочку холодного пива.

Язык, ленивым зверем упал на дно. Зрачки сфокусировались и я решил прочитать записки.

Первая была от нее.

– Знаешь, – писала она, – я так устала что – то искать в тебе. Я так устала быть рядом с тобой. Возможно ты не плохой человек. Но, хороший человек это не профессия. Вчера я еще раз посмотрела на твою пьяную рожицу. С меня хватит. И, как сказал Борис Николаевич…. Я ухожу!!!

На долго???

Я не знаю?!

Прости меня, все.

ВСЕ.

Я еще раз от глотнул пива и взял в руки другую записку.

– Знаешь, – писал он, – уже в дверях встретил твою обворожительную пассию. По-моему она дура. Как можно бросить ново обретенного для мира олигарха. Кстати о деньжищах. Под запиской ты найдешь карту. Таких карт в мире всего пять. Они бесконечные. Возможно, у них и есть дно, но, оно порядком скрыто огромными суммами денег. Конечно это не карта сокровищ. Это простая банковская карта. Обналичивать ее можешь в любом банке или банко мате. Расплачиваться в любом магазине. Теперь ты сказочно богат, дружище. Эксперимент начинается…

Удачи…

PS: к стати, в холодильнике тебя ждет холодная бутылочка пивка….презент.

Я приподнял записку и увидел небольшой прямоугольный кусок пластика с надписью «Гольд». Карта напоминала мою зарплатную, только была наряднее и на ощупь шершавая и приятная.

Я сунул ее в задний карман джинсов и накинув куртку направился в мир. Первое что пришло в голову, это Саня.

Саня работает слесарем сантехником в уютно обустроенном подвале. Живет там же, как и по жизни, с двумя женщинами и кошкой. Одна у него постоянно дома, другая постоянно на работе. Вот он и дрейфует между ними, как ледокол Красин. Не забывая перед этим принять позу раскаяния и вечной любви. Заправившись двумя литрами пива, он бывает не на шутку обворожителен.

Я тихонько поскреб в дверь и он быстро открыл. Как всегда в своей фирменной шапочке – петушке с надписью Динамо, и желтого окраса телогрейке на голое тело. Само собой в трусах.

– Привет Санчо, король говна и пара – грустно пропел я и нагло отодвинув его в сторону, прошел в царство вантуза и разводного ключа.

– И вам не хворать, – отозвался он нежностью, – че притерся, опять твоя выперла?

– Сама ушла, – радостно прокричал я и растер уши, как это делают когда холодно или стыдно до невозможности.

– Аааа, – Саша пристально вгляделся в мое лицо и полез в холодильник за пивом, – кто – то вчера облился?

– Есть немного, – каялся я, уже впиваясь в горлышко его драгоценного подарка, – как у тебя – то дела?

– Иц ис бьютифул, – комкано произнес Саня и улыбнулся.

– А че так?

– Моя вчера вещи мне собрала, а Аннэт меня принимать не собирается.

– А че так?

– А я, как погляжу, у тебя после вчерашнего с великим и могучим прямо проблемы? – Весело расхохотался он.

– Ну да, а че?

– Драчиче! – передразнил Саня, – А мне что теперь, на работе вечно обитать? Я же не ты, со своим сказочным миром. То у тебя русалки то дюймовочки…

– А может мне жизненного пространства не хватает, что – бы развернуться, – пояснил я. Или, как сказал великий, лично я за аскетизм, за умерщвление плоти, для созревания души.

– Истории то твои по ночам как?

– Нормальсончик, – подбодрил я Саню, похлопав его по мужественному плечу, – а ты откуда про истории знаешь, слушаешь?

Он подошел к холодильнику пнул его что – бы закрыть и грустно добавил, – не знаю, кто – то рассказывал.

– Ага, – от нетерпения передразнил его я, – никто не слушает, а кто – то сказал. Странно!

– Странно, – повторил Саня, глядя в свою пустую бутылку, – как там, кстати, твой АЖБ поживает?

– Да я еще до конца не придумал. За то стихи хорошие вспомнил.

Ногами в живот куют настоящее

И в пору бы волком завыть

но звезды на небе такие блестящие

что не о чем и говорить…

– Ты тоску то не нагоняй, а то денег все равно нет, – откорректировал наше настроение Саня.

И тут я вспомнил про карту. Весело похлопал себя по заднему карману и хитро пропел:

– Санек, прикрывай заведение, одевай штаны и..

– Есть предложение?

***

Вечером я уже пробовал настроить свою жизнь в нужное русло. С Саней мы развалились в восемь, до эфира оставалось порядком времени. Самое главное, что я выяснил в баре, так это, карта действительно работала. Сколько там было денег и кому, и когда нужно будет возвращать потраченное, я не знал? Но мы порядком раздухарились, заказывая самое дорогое пиво и раков. Причем раков мы выбирали живых, давали им имена и карали либо миловали, деля их из огромного аквариума на грешников и не очень.

– А, Танька, – кричал на пятившегося рака, Саня, – не дала мне, варить тебя будем в кипящем масле.

– Алексей Алексеевич, дорогой, – обращался я к одному из членистоногих с большими усищами, – изрядно вы подосрали мне по жизни. А что же вы думали, все без наказания останется? Хрена лысого!!!

– А вот и Анечка, – глумился Саня вытаскивая из угла маленького рачка. – думала и тут на великом суде уйдешь и спрячешься. Я же тебя суку из тысяч сук отыщу и узнаю. Что глазенки свои вылупила? Нет, а ты послушай, послушай меня теперь. Думаешь мне легко между тобой и ею выкручиваться? – При этом в другой руке он яростно тряс другого, более крупного рака.

– А теперь вот познакомьтесь, – И он сближал их мордами друг к другу и напутствовал, – пожалуйте друг друга и травмируйте теперь мозг друг другу, а не мне.

– А, Евгений Геннадьевич, – не унимался я, – а что козел делает среди милых рачков? Варить, срочно и с солью!!!

Девушка, официант, скромно стояла в стороне наблюдая за нашей придурью. Когда я пнул Саню под столом, мол хватит уже, человек ждет. Она солидно улыбнулась и прокомментировала:

– Ничего, ничего, в прошлый раз здесь Бухгалтерский отдел Торгового центра гуляя, своих сотрудников вылавливал, так даже дошло до отрывания лапок и желания лично присутствовать при опускании генерального менеджера в расплавленное масло. Хорошо что мы котятами не торгуем. Вот бы была жесть!

– А причем тут котята? – не понял юмора Саня.

Я сразу представил себе Саню, заворачивающего маленького милого котенка в шаурму и кричащего на официантку:

– А эту, зажарьте с корочкой, я с собой заберу….

На меня аквариум нагнал тоску и я, отойдя в туалетную кабинку, уселся с ногами на унитаз и тихонечко набрал свою русалочку.

– Алло, – сухо отозвалась она.

– Привет, узнала?

– Ты?

– Валюсь, мне одиноко без тебя. Знаешь, я все это время думал только о тебе. Моя ушла сегодня. Теперь я твой. Ты все плаваешь?

– Гав но плавает, – ответила она и прекратила общение.

Я закурил и для приличия снял штаны. Покопался в телефоне и снова набрал номер.

– Алло, – кто – то весело хохотал с той стороны и яростно дышал в трубку.

– Алло, это я, – гордо признался я.

– Да отвали ты, – грозно крикнула она, потом что – то упало и зашуршало, – извини это не тебе, – поправила она, – Джек постоянно лезет в ухо, ты же помнишь моего волчка?

– Мне грустно без тебя, знаешь, я все это время думал только о тебе. Моя то ушла от меня. На совсем. Как ты там, грустишь, думаешь, скучаешь? Как твой овощной бизнес? Вечная молодость? Как жизненный настрой? Как там лозунг дня. – «Давай в пятьдесят как в двадцать пять!!!»?

– Да пошел ты, – в том же тоне ответила она, – я тебе, тебе это говорю!

Трубку я отключил сам.

Остальным моим сказочным девушкам я звонить расхотел. Я пожал Сане руку и неспешно направился в парк. Здесь я нашел одинокую лавочку и прямо улегся на нее. Достал из кармана бутылку коньяка и отхлебнул с удовольствием. Звезды приветливо блестели на безоблачном небосводе.

– А звезды на небе такие блестящие, – громко выкрикнул я, – что не о чем и говорить.

На душе что – то творилось. Значит есть она еще, душа эта. Я аккуратно порылся в своей телефонной книге и понял что позвонить мне больше некому. Одни звонили только мне, узнавая, что скидку я сделать больше не могу, извинялись и больше не звонили. Другим пробовал набирать я, и узнавал о себе все то, что еще не знал. Она ушла, бывшие забыли, будущих нет. Мимо быстрым шагом проходила молоденькая девушка, зажав под мышкой маленькую скрипочку.

– Девушка, – пьяно заорал я, – дайте мне сой номер телефончика, я вам звонить буду.

Она испуганно обернулась и перешла на бег.

– Жаль, – раздосадовано решил я и отхлебнув коньяка с размаху зашвырнул телефон подальше в кусты.

Парк опустел. Мир опустел. Стало так тихо и безмятежно, что захотелось умереть. Вот так, прямо здесь на этой одинокой лавочке. А ведь возможно на ней свершались великие дела. Перочинный нож вырезал нежные женские имена. Влюбленные клялись друг другу в вечности. А возможно, эта лавочка и стоит здесь всю вечность. И Бог сначала создал эту лавочку, а потом уже все остальное. А может, он и есть, эта самая лавочка. Стоит тут в парке, а люди его ищут. И какую любовь может дать лавочка? Я смотрел в распахнутое небо и слезы почему – то сами собой покатились по моим щекам. Я умирал. Я прекрасно понимал что больше меня того, прежнего, больше не будет. Мне стало так одиноко и тоскливо, я скулил как щенок и наконец вырвал из себя всю мою правду:

– Полюбите меня кто нибудь, хоть за что нибудь! – Яростно выкрикнул я и зашвырнул следом и початую бутылку коньяка.

Глаза мои закрылись. Я еще раз всхлипнул и перевернувшись на бок, уснул пьяным сном.

Глава шестая. Герда

Был промозглый ноябрьский вечер. Люди на остановке толпились и теснили друг друга, пытаясь занять наиболее привлекательное место для удачного попадания в приближающийся трамвай. Трамвай шел подрагиваясь, и неторопливо шурша, и отстукивая что – то понятное только ему, оледенелому и одинокому. Людская масса засуетилась, и меня вынесло на самую обочину. Сзади теснили, трамвай тяжело приближался. Я закричал от испуга. Но все четно. Он приближался. Кто – то рьяно толкнул меня к нему в объятия, вероятно пытаясь выгадать для себя удобную позицию. И нога у меня соскользнула. Я полетел. Трамвая приближался. Последнее что я увидел, были испуганные глаза проводницы, затем, скрежет колес. Мне показалось, что небесный воитель точит свой волшебный меч, проводя им по огромному точильному камню. Такой звук и остался у меня в ушах. Но я сгруппировался и закричал. Я так сильно кричал, я так сильно хотел домой, я так сильно хотел жить.

Потом все кончилось. Я открыл глаза и увидел маму. Она гладила меня по волосам и плакала:

– Это чудо, что ты остался жив, – шептала она, – это чудо.

Я открыл глаза. Голова снова болела. Вдобавок, было очень холодно и болело все тело. Она сидела рядом на лавочке и гладила мои взъерошенные волосы. Наконец я понял что это был только сон и поднялся. Она держала в руках открытую бутылочку коньяка, такую маленькую, но такую привлекательную, что я просто молча отобрал ее и засадил без промедления.

– Знаешь, – начал я без знакомства, – в детстве я однажды попал под трамвай.

– Я знаю, – тихо ответила она и улыбнулась.

Я почему – то не удивился, тепло разлилось по ногам и рукам, – Знаешь, мне тогда сказали что в таких случаях умирают сто процентов, мол, я просто чудом остался жив, представляешь?

– Я знаю, – так же уверенно и улыбчиво ответила она.

– А мне иногда кажется, что я именно тогда и умер. Как то читал в одном научно популярном журнале, что человек совсем не замечает мгновение своей смерти. Представляешь, просто идет себе идет и бац, в какой – то момент он уже умер, а дальше идет уже другой человек. А в это время его уже похоронили, оплакали. Зарыли в деревянном ящичке и все. А я иду себе дальше, только другой, и все вокруг иллюзия. Вчерашний день остался в прошлой жизни, здравствуй новая. И сколько раз я умирал, или ты? Разве кто скажет?

– Я знаю, – тон у нее был деловой и сухой как у меня во рту. Только пахло приятно и дорого.

– А кто ты? – наконец спросил я и поежился от холода.

– Я Вика, меня Сергеич прислал. Сказал что – бы я присматривала за тобой. Что – бы ты капиталы свои не просрал. Понимаешь?

– Ты от него? – сказал я, и вспомнил про волшебную банковскую карту и странного типа с вечной улыбкой на лице.

– Да от него, – сухо ответила она и показала мне жестом, что – бы я поднимался, – нам пора.

– А кто он? – Так же сухо спросил я и поднялся с лавочки. Кости затрещали, и боль пронзила спину насквозь.

– Какая разница, – ответила Вика и пошла в сторону стоящего в стороне Мерседеса, – поехали я отогрею тебя.

– Уууу, – заурчал я, теперь я отчетливо разглядел мою новую благодетельницу. Она была не высокого роста, аккуратно уложенные черные волосы, стройная, юбка карандаш чуть выше колен, белая блузка с заманчивым вырезом, оголяющим краешек ядовито красного бюстгальтера. На плечи небрежно накинутый плащ, болотного цвета. Яркая апельсиновая сумка и такие же высокие туфли. Леди была что надо.

– Виииикааа, – прицедил я сквозь зубы, как дорогое красное вино.

– Что, – отозвалась она?

– Ты правда согреешь мою измотанную душу?

Я уселся на заднее сидение Мерина и приятно оценил весь надлежащий комфорт, – у нас что – то будет? – Нагло спросил я в лоб.

– У нас? – Интригующе спросила он, – да нет, у вас заказан номер в бане, там и отогреетесь, я же займусь делами.

Машина мягко тронулась, она отвернулась от меня и достав телефон начала копаться в нем. Шофер включил радио. Запела Сурганова….Ты не вернешься. Мне стало одиноко и пустота окутала мою больную голову. Мимо мелькали горящие витрины супермаркетов. Я набрался наглости и открыл дверцу на сидение. Здесь был небольшой ларчик. Я выбрал небольшую бутылочку с неизвестным содержимым, надеясь на то, что в такой приличной машине вряд ли будут возить настойку боярышника. Хрустнул крышечкой и одним махом высосал ее содержимое. Кажется это был бренди. А мы все ехали и ехали.

– Вы Герда, – уверенно сказал я.

– Я знакома с вашей классификацией, – ответила Вика, совсем не отрываясь от своего занятия, – Вы же всем женщинам что – то прилепляете. Да и ладно, меня предупредили. Кстати, почему именно Герда?

– Я замерзал в царстве снежной королевы, – ответил я, при этом оценивая еще одну маленькую бутылочку, – а ты пришла и спасла меня.

– Интересно, – сказала она, даже не приподняв глаз, – как бы это звучало в радио эфире?

Мне словно передернуло током, – Блин, мне же на работу нужно!

– Не парься, я провела твое увольнение вчерашним днем, так что там, про Герду?

Я расслабился, меня несло неведомым мне потоком необыкновенной силы, куда? Я пока не знал. Не хотел знать. Пусть все будет, так, как и будет, подумал я и начал:

– Я встретил ее случайно. Хотя, для того что – бы встретить такую женщину, нужно поддаться искушению другой. Возможно, я пошел за ней просто по наитию. Она так же просто прошла мимо и прошептала.

– Я буду любить тебя просто за твои глаза.

И мне стало так тепло. Я впервые поверил. И пошел. И мен было плевать куда и зачем я должен был идти. Лишь бы идти следом за ней. Я даже не заметил того леденящего ветра, что обжигал мои щеки. Мои ноги вязли в грязном снеге, я падал и подымался. Но шел, шел за ней. Рассветы сменялись с плачущими закатами. Мы переходили реки и болота, все шли и шла. Она не говорила не слова. Но я верил, я знал что она настоящая. Она моя. Будь даже она смертью. Не страшно, когда веришь, когда доверяешь.

Но, в один день или мгновение, я потерял ее. Я прилег от усталости. Я правда устал. Она скрылась из виду, а я улегся прямо в снег. Закутался им и закрыл глаза. В голове заговорили голоса. Одни кричали мне, ты замерзнешь здесь навсегда. Другие, молча кивали головами. Мне было тепло. Я решил для себя, что немного отдохну и догоню ее, обязательно догоню. Как вдруг, по моим волосам прошлась чья – то теплая рука. Я открыл глаза. Вот теперь и можно сказать, ее я встретил случайно. Это была она, моя Герда. Она, босиком, по осколкам ледяной пустыни, шла все это время за мной. Моя маленькая девочка. Она так сильно поранила свои замерзшие ножки. Я обнял ее и заплакал.

– Очень обворожительно, – прервала мое повествование Вика, – а потом она взяла такого сильного, его, и понесла на своих слабых плечах в новую жизнь, так?

– Пошло, – отозвался я, – между прочим мужчина то же человек.

– Приехали, мужчина, – властно заявила она, – не парься, просто погрейся, а я заеду через час. У нас самолет.

– Не парься? – смешливо переспросил я, – а как же плоцкие утехи?

– Чеши давай, – улыбнулась она, – я тебе не секс эскорт, а ответственный секретарь.

Я вышел из Мерседеса, прихватив парочку бутылочек, и небрежно бросил через плечо, – Можно я буду называть тебя Гердой?

– Можно, – ответила Вика, – через час буду.

В легкой турецкой бане было тепло и уютно. Весь антураж выглядел как забытый совецкими партизанами блиндаж, где то на границе с Финляндией. Все просто, лаконично и по делу. Полок, каменка… и все.

Я даже разглядел суровые лица этих людей. Как будто сквозь время смотрели на меня партизанские бледно – серые глаза.

– Что тут делаешь? – Грозно, но боязливо спросил один из них. При этом поправил за пазухой топор и нежно погладил маузер на поясе.

– Парюсь, – спокойно ответил я.

– Немец? – В таком же тоне спросил другой.

– А як жжешь? – Попытался сострить я, но увидев промелькнувшую чертовщину в его взгляде, осекся, – Нет конечно!

– Почему, конечно? – Сурово спросил третий и аккуратно достал красные атласные корочки, – аусвайс есть?

Я понял всю трудность своего положения:

– Дяденьки партизанствующие, не губите почем за зря. Я же свой, то есть ваш, советский в доску. Бля буду!

– Брешет, – констатировал тот, что с маузером, – по всему видно что не наш.

– Или финн беглый, или румын, – подтвердил второй.

– Агент Абвера, – скромно сказал третий, и все трое достали оружие.

– Как же это вы распознали? – Раздухарился я.

– Расстрелять!

– Да у меня дед на втором белорусском, знаете… да вы что мужики, да что родненькие?! Да я вам денег дам!

Партизаны переглянулись. Зашептали, убрали свои пуколки и вынесли вердикт:

– Сколько денег с собой?

– У меня вот, и я протянул одному из них золотую карту. Он повертел ею в воздухе и аккуратно вложил в свои красные корочки.

– Банкомат нужно найти, – строго сказал он тому, что с топором за пазухой и подал знак на выход.

– Фу, – выдохнул я, – спасибо граждане коррумпированные душегубы.

– А, кстати, – обернулся один из них, достал гранату и бросил ее на каменку, – с легким паром.

Грохнуло так, что уши заложило. Я открыл глаза. В дверь сильно стучали. Я опять уснул.

– Ваше время закончилось, – орали с той стороны. Я приоткрыл дверь и увидел того самого партизана. Внимательно оглядел его, и не обнаружив топора и маузера, мотнул в ответ головой, мол сейчас буду. С выпивкой нужно было заканчивать.

Я наспех проверил карту. Она лежала на месте. Я облегченно выдохнул, умылся холодной водой и начал одеваться.

– Это вам передали, – крикнул из за двери банщик – партизан, и просунул в приоткрытый створ какой то пакет.

Я развернул его и обнаружил черный костюм, рубашку, галстук и туфли.

– Пошла вода горячая, – усмехнулся я и бросил свое шмутье в сторону.

Через час я уже сидел в уютном кресле лайнера. Аккуратно оценивая весь блеск и изыск бизнес класса.

– Ему кефир, – строго произнесла Герда, когда милая стюардесса попыталась что – то предложить.

– Что – то еще? – спросила стюардесса.

– Секса и яду, – грустно попросил я.

– Нам ничего не нужно, – так же строго отрезала Герда.

Самолет загудел и поплелся по взлетке. Я сидел у иллюминатора и с наслаждением разглядывал удаляющиеся огоньки аэропорта. Наконец лайнер вздрогнул и начал подьем. Дыхание у меня перехватило. Я быстро посмотрел на Герду, но она не подавала и тени испуга или сомнения. Мне стало спокойнее и я снова начал смотреть в иллюминатор. Домики становились все меньше и меньше. Огни расползались в длинные змейки. Змейки собирались в огненные потоки и образовывали реки и речушки. Вдруг, среди всего этого великолепия, я представил себя. Такого маленького, на такой огромной земле. Вдруг я подумал, а ведь раньше нам в школе говорили что земля огромная и круглая. Но этого вряд ли достаточно, что – бы понять. А вот если увидеть, то и понять можно вполне. Понять, что мир не ограничивается тем, что ты видишь каждый день перед глазами. Это не твой двор, и не твой район, и не твой город. Мир, это… мир. И как же бог видит меня с такой большой высоты, в таком огромном мире? Я вот, думал я, с такой небольшой высоты и себя бы не увидел. Не удивительно что мы так живем. Бог то нас просто не видит.

– О чем думаешь, выдумщик – философ? – Спокойно спросила Герда и погладила мою взъерошенную шевелюру.

– Куда мы летим? – Спросил я и жалобно проводил взглядом тележку с напитками.

– Нам вина, – сжалилась моя девочка и, передав мне два бокала, улыбнулась.

– Фу, – скорчил я гримасу недовольство, – я как – то не очень, – и отодвинул свой бокал в сторону.

– Девушка у вас жигулевское есть? – Крикнула она в проход, – господин миллионер привык закидываться отечественным не фильтрованным.

– В тех кругах, где я имел возможность общаться, – нарочито осведомил ее, я, – этот моветон считается не вполне интелегентным!

– Че?! – С провинциальным говором спросила она и рассмеялась, – Пивасяндра притаранить че ли? Потом к телачам? Или, как там в вашем окраинном Кембридже выражоввыются? Пивко? Пивасик? Семки, шаурмяшная, палисосец. Да?

– Да, – гордо сознался я, и весело запел, – и на цыганском факультете, образование получил, в натуре!

– Я вас умоляю, – равнодушно сказала Герда

Пиво в арсенале оказалось, правда дорогое и не знакомое. Но… очень даже ничего.

– Семак нет, – добавила она строго, – телачи в десяти тысячах ниже, придется прыгать.

Я отхлебнул пива и загрустил. Мне вдруг показалось что я снова умер. Снова умер как тогда в детстве. Один самолет, тяжело набрав высоту, рухнул. Другой, полетел в какую – то новую жизнь. Самолет этот лежал в тлеющих руинах, и единственное что нашли спасатели, это золотая без лимитная карта. И лежит она целехонькая на дымящихся обломках.

Выкопают ямку и покладут туда горстку пепла. И ее сверху покладут. Накроют толстым слоем земли и поплачут. Хотя нет. Плакать то некому.

– Так куда мы…? – Успокоил ее я, и приготовился слушать.

– Что? – не расслышав, переспросила она

– Ты будешь обо мне плакать, Герда?

– Слушай, – строго отрезала она и закрыла свой модный телефон, посмотрела на меня строго и безразлично, как смотрят на влажный валун на могиле неизвестного. На котором, серыми поблекшими буквами написано, – Здесь лежит изобретатель АЖБ – 1, выдумщик и искатель вечного женского естества. Хотя, столько на этот камень вряд ли поместиться. Разве что, простое и лаконичное, – «Мудак»

– Куда мы летим, Герда? – Повторил я свой назойливый вопрос.

– Для начала спустись с неба на землю, – нравоучительно попросила она и отхлебнула вина.

– КУДА МЫ ЛЕТИМ? А? КУДА???

Глава седьмая. Свет люстры

Это было здание старинной оперы. До него мы с легкостью добрались на карете запряженной четверкой лошадей. Почему Герда выбрала такой способ передвигаться по городу? Я не знаю. Я устал и мне было скучно спрашивать ее. Я просто как мешок с картофелем погрузился с шумом в каретное пространство, задвинул занавеской окно и закрыл глаза. Самолет меня порядком утомил. Мне вообще казалось, что мы летим целую вечность, да и скукота пейзажа под лайнером, приводила мой ум в депрессивное состояние. Внизу постоянно была светящаяся поверхность водной глади. Небо было безоблачным и видимость прекрасной. Я видел маленькие кораблики, бороздящие стихию. В лунном свете, они казались сказочно – игрушечными. Я представлял себе руки неведомого бога, который мог бы играть этими корабликами в различные игры. С легкостью, и только по своей игривой воле, провожать их по натянутому голубому полотну. Или радостно и с восторгом топить.

– Многие выбирают именно морское путешествие, – опередив мой немой вопрос, сказала мне Герда, – через эти места интереснее и познавательнее плыть на пароме. Правда, там немного чудаковатый капитан, – добавила она и усмехнулась.

– Мы из за него выбрали перелет? – С интересом спросил я.

Герда повернулась ко мне и принялся рассматривать ее тщательнее. Пьяный угар прошел, и я совершенно не слушал того, о чем она говорила мне. У меня будто выключили звук, заменив его в голове легкой прелюдией из музыкальных нот и пения хора. Хор пел о чем то простом, о молоке или о хлебе. О дороге, что может быть уходит в небо, или ручье, который пережил многих и переживет меня. Ее волосы аккуратно струились по плечам. Зелень глаз пьянила и завораживала. А чувственные губы подрагивали в понятном только ей, танце. Она так печально оттопыривала нижнюю губу и дотрагиваясь указательным пальчиком, как будто сдувала с него невидимую пенку. В глазах была настоящая тоска, как вдруг, мне почему то показалось что цвет их стал другим. Они немного потемнели и даже отчасти приобрели кофейный оттенок. И в тот же миг стали желтыми до невозможности. Зрачок растворился в этой невыносимой желтизне. И, вихрем ушел ко дну. Я отправился за ним. Меня просто засасывало в это солнечное море водоворотов и откровений. Я, как будто подобрался к самому хрусталику, и, сквозь толщь ее взгляда, увидел зеркало ее души. В нем была водная гладь и паром. Тот самый, о котором она видимо и рассказывала мне сейчас.

Стола ясная и теплая ночь. Паром мягко скользил по воде, иногда слегка накреняясь то в право, то в лево, не особо внося дискомфорт его пассажирам. Совершенно огромная луна чуть касалась водной поверхности, задевая ее где – то очень далеко. Сама же, буквально зависала над паромом, освещая ему путь в ночном путешествие. Народ на палубе был разный. Женщины, некоторые довольно таки легко одетые, в купальниках и ночных сорочках. Другие, в теплых шубах и вечерних платьях. Рядом с ними крутились обходительные мужчины. Предлагали вино и орешки в маленьких хрустальных пиалах, играл оркестр, некоторые даже танцевали. Я ел мороженое и выглядел немного глупо в сообществе такой разношерстной компании. Вдруг из за рубки показалась Герда. На ней было длинное голубое платье с оторочкой из горностая. Пленительный вырез на спине и миленькая укладка в стиле сороковых годов. Она сексуально передвигалась и потягивала какой то мутный коктейль из длинного и глубокого сосуда, с первого впечатления напоминающего медицинскую колбу. Я подошел к ней, отставив в сторону мороженное и спросил:

– Тебе не холодно?

Она расхохоталась и в этот же момент оркестр заиграл новую мелодию. На небольшую палубу вышла темнокожая певица. Толпа поприветствовала ее жидкими аплодисментами и она запела. Пела она на непонятном мне языке. Очень мелодично и грустно.

– Я знаю эту песню, – оживилась Герда и пригласила мне потанцевать. Я обнял ее за талию, проведя рукой по обнаженной спине. Глаза ее сузились от удовольствия, но она промолчала.

– О чем же она? – Закручивая ее в легком танго, спросил я.

– О реке жизни, она по – моему, так и называется у нее на родине, река жизни. О том, что рождаясь, каждая душа погружается в ее поток. Одни находят в себе силы и переплывают ее. Другие тонут, так и не пожелав научиться плавать. Третьих просто несет потоком.

Я прижал ее тонкое извивающееся тело к себе, и немного наклонил в сторону. Она будто стала в моих руках пластилиновая. Я не просто вел в этом завораживающем танце, я создавал в своих руках женщину. Она же продолжала говорить:

– Река несет нас, выбрасывает на отмели и ввергает в немыслимые адские пороги. Повергает в пучину и тешит наш взгляд ночными штилями и бурями. Во все своем многообразии, она, река, властительница мира…

В этот момент закончился припев и застонали скрипки. Я развернул ее к себе спиной и нежно провел своими ладонями по ее плечам. Она вздрогнула. Я действительно ощущал себя создателем. Я даже представил себе, как бог создавал женщину, вот так, в танце. Среди необъятной и темной вселено, он гладил ее плечи, он чувствовал ее дыхание. Он просто делал существо подобное себе, только, оголяя в этой новой оболочке весь нерв. Отдавая всю красоту своего сердца. Плел и плел каждую составляющую женщины, прибавляя туда чистоты, музыки и ночи.

– И вот, – постанывая, продолжала Герда, – наступает момент, когда река жизни впадает в другую реку….

Глаза у нее закрылись, она бессильно опустила руки и только ее упругие бедра равномерно покачивались в такт танго.

…Это река смерти, – с выдохом вырвалось из ее горла, и Герда запрокинула голову к луне, – Здесь нас всех ждет омут. Здесь нас всех ждет… омут, – повторилась она и обмякла совсем.

Я взял ее на руки, как маленькую девочку, и понес в каюту. Она прижалась к моему плечу и так крепко вцепилась в руку, своими маленькими пальчиками, что даже стало больно. Причем очень…

– Эй, – она и правда вцепилась в мою руку как горгулья и не переставала трясти ею в воздухе перед моим лицом, – ты что, завис что ли?

– Прости, – виновато ответил я. Она застенчиво улыбнулась. Глаза ее были как и прежде зеленого оттенка.

– Ты интересовался о нашей цели путешествия? – Сменила она тему.

– Да, – я откашлялся и был полон внимания.

– Это, – она немного задумалась и продолжила, – такая неформальная встреча, что ли.

– И зачем нам ЭТО? – Грустно спросил я, поставив акцент на последнем слове.

– Там все соберутся, Сергеич в том числе. Тебе не помешает кое с кем познакомиться, да и принято так.

– Как?

– Люди с такими капиталами как у тебя, раз в году собираются на такие выездные встречи. Так уж заведено. И ты должен там побывать, и это не обсуждается. Кстати, я тут время даром не теряла, вложила несколько твоих миллионов в некоторые ценные бумаги и акции. У тебя выгодный бизнес, прибыль устойчивая. Если хочешь, погружу тебя в мир твоих инвестиций?

– Увольте, – неохотно пробурчал я, – а как у нас с благотворительностью?

– О, – как будто она ожидала такого вопроса, – все ништяк. Ты активно спонсируешь центр по спасению леопардов. Безвозмездно кормишь маленьких африканских деток, строятся десять клиник и центров по борьбе с вирусными заболеваниями, короче… ты меценат с большой буквы.

– Ты хочешь сказать, – уверенно спросил я, оживившись, – что я трачу бабло на маленьких голодных леопардиков?

– Да, – гордо ответила Герда и рассмеялась, – просто все остальные маленькие и исчезающие животные, уже давно распределены. Вот Сергеич к примеру, возглавляет фонд по восстановлению иглобрюхого иглобрюха.

– А что, такой бывает? – С интересом спросил я.

– Да какая разница? – Вспылила она, просто бабки должны крутиться. Особенно если их ооочень много.

– Хрена лысого, – закричал я, – а знаешь о чем мы с Саней в детстве мечтали, если найдем чемодан с деньгами.

– Надраться, – уверенно ответила Герда и надула обиженные щечки.

– Ну, это само собой, – развел я руками для убедительности, – а вообще мы мечтали честно отнести этот чемодан в милицию. Принести его, положить так вот на стол самому главному милиционеру и сказать:

– Заберите свой миллион, мы советские пионеры и точно знаем, что счастье не в деньгах. И нас тут же на телевидение, на радио. Грамоты почетные и вымпел. Почет, короче, и уважуха.

Герда смеялась до слез. Потом немного успокоилась и добавила, – Ладно, твоему Сане я миллион, другой отправлю. Посмотрим куда он их понесет?

– В жопу, – ехидно передразнил ее, я.

– Вот именно, – завершила она мысль, – у нашего средне статистического половозрелого алкаша, ведь какой посыл. Появились большие деньги. Не важно откуда, появились и все тут. И, либо это аттракцион невиданной щедрости. Сразу откуда – то появляется миллион друзей и знакомых. Банкеты и приемы, всем взаймы или просто безвозмездно, и все… нет денег. Либо, необъятной жадности. Бывали случаи, когда деньги попросту зарывали в саду. Они там и сгнивали. Никакой культуры.

– Ладно, – сдался я, черт с ними, с леопардиками. Кажется, мы снижаемся.

– Кажется, крестится нужно, – строго ответила она, – нам еще четыре часа пилить. Ладно, будет тебе и почет и уважуха. Я, кажется, поняла ход твоих мыслей. Направленность мне ясна.

Она снова открыла свой телефон и начала что – то писать.

Я отвернулся к иллюминатору. Внизу все так же блестела гладь необъятного водного простора.

– Река жизни, река смерти, – пробубнил я себе под нос, – вот река пива, это было бы ништяк.

Это было здание старинной оперы. До него мы с легкостью добрались на карете, запряженной четверкой лошадей. Внутри было уютно и дорого. Преобладал красный цвет и золото. При чем золото, выглядело вполне натурально. К нам сразу подскочил козликом, маленький человек с лысиной и во фраке. Низко раскланялся и представился.

– Месье Рабинович, – расплылась в улыбке Герда, – сколько же лет я не имела удовольствия вас лицезреть?

– О, мадам, – смутился лысый и начал неприлично облизывать ее запястья, – каждая встреча с вами, это просто перформенс.

– Вот знакомьтесь, – предложила она мне, – теперь месье Рабинович будет возглавлять вашим пиаром.

Тот, в сою очередь попытался начать облизывать и мои руки. Но я быстро отдернул их к себе и коротко мотнул головой, в знак моей нескончаемой признательности.

– Нахрен он нам сдался? – Шепотом спросил я у Герды.

– Вы же хотели почет и уважуху?! – Так же загадочно ответила она, – а ему в этом нет равных.

– Позвольте, я проведу молодому человеку экскурс? – Как бы извиняясь, спросил Рабинович и при этом снова попытался начать лизать мне ладонь.

– Да, – уверенно ответила Герда и добавила, – тем более мне нужно кое – кого здесь отыскать.

Она мило улыбнулась и проследовала за бархатную ширму. Я же пошел, хоть и нехотя, за козленком с лысой головой.

– Прошу обратить ваше внимание на лестницу, – вежливо начал свою экскурсию, Рабинович.

Я начал рассматривать все вокруг. Лестница плавно поднималась на верх. Перила переливались.

– Эта красная дорожка, – нравоучительно, как будто зачитывал он, – с самого Каннского кинофестиваля. Самая первая из них.

– Хорошо сохранилась, – съязвил я и начал подыматься.

– Перила отделаны бриллиантами и сапфирами, но это все, так, – устало сказал он, – главная достопримечательность этого здания. Так сказать его жемчужина, это люстра в центральном зале. Конечно, спросите вы, что может быть примечательного в простой люстре. Ведь любое предназначение люстры, это извлекать свет?

При этом он посмотрел на меня, ни то что бы вопросительно, а скорее восклицательно и хитро, – Все дело в материале. Ах милый вы мой странник, если бы вы знали, сколько слез было пролито, что – бы сделать одну маленькую висюлечку на этом шедевре искусства.

– Вы так говорите, как будто она действительно из слез сделана?

– А я как сказал? – Недоверчиво переспросил Рабинович и усмехнулся, – Прошу!

Я покорился его воле и прошел в зал. Дыхание у меня сперло. Такого богатства в убранстве, я не видел никогда и нигде. Оперный зал, одетый в красный бархат и золото, просто сиял изыском и торжеством. Небольшие сумерки придавали этому месту загадочность и эротичность. Народ потихоньку рассаживался. Дамы в вечерних платьях, галантно отряхивались веерами и кокетничали. Господа, в таких же костюмах, как и я, пили что – то из аккуратных бокалов – колб, напоминающих тот, из которого пила свой коктейль Герда, там, в моих фантазиях. Никто совершенно не обратил на меня ни малейшего внимания.

– Проходите сударь вы мой, – Рабинович слегка подтолкнул меня в спину, – ваши с Викторией места находятся у сцены.

– Я зову ее Герда, – опомнился я и пошел по проходу к полукруглой сцене занавешенной кровавого оттенка занавесом, с желтыми бубенцами на кончиках и не четким изображением черта в ее центре.

– И она позволяет вам ЭТО? – Рабинович, как мне показалось, удивился такому факту.

И тут зажгли свет. Сначала что – то щелкнуло. Весь народ затих, и в зале стало тихо как в гробу. Все подняли свои головы к верху, и я последовал их примеру.

– Люстра, – тихонечко зашептал Рабинович и поспешил достать носовой платок.

Тем временем свет из глубины возвышения над нами начинал разрастаться. Казалось, он берется из неоткуда. Самой люстры не было. Под потолком вообще ничего не было. Только неяркий и нерешительный голубоватый свет. Тем ни менее он набирал и набирал свою силу. С нарастающим превосходством он сначала очертился в небольшую каплю. Затем, капля увеличилась в размерах и округлилась. Свет не ранил глаз, мягко окутывая оперное пространство. Проникая в каждый его уголок, освежая его сущность, возвращая к жизни. Становился все крепче и сильнее. Наконец, в центре светящегося шара начала провялятся основа. Небольшой золотистый шест, был явно привинчен к потолку. Постепенно, при нарастающем сиянии, от шеста потянулись вены и артерии золотого потока. Они проникали и пропитывали все пространство шара, пронизывая его внутренность как раковая опухоль пускающая свои метастазы во все кончики организма. Шар при этом не переставал увеличиваться в размерах. Его уже можно было просто достать ладонью руки. И наконец, свет опустился так низко, что моя голова оказалась внутри него. Из его глубины, по невидимым канальцам, к моей голове потянулись золотые нитки. У всех остальных происходило то же самое. Золотой шелк и голубой свет окутали мое лицо, и я уже ничего не видел кроме этой световой мешанины. В голове у меня закружилось и я услышал шум приближающегося парома….

….Вдруг, он начал осознавать себя снова. Как будто его не было до этой самой секунды, и вдруг он появился. Из пыли из праха или из табакерки, как игрушечный чертик. Его за рукав трясла упрямая бабуля и все время твердила одно и то же.

– Какой у вас номер?

– Что? – Непонимающе переспросил он.

Бабуля лихорадочно перевернула его ладонь и, тыча пальцем в ее центр, уверенно проговорила.

– Вот, вот о чем я вас спрашиваю!

Он посмотрел на свою ладонь и увидел номер начерченный черным химическим карандашом в ее центре. Номер этот был, 456.

– Да дайте же ему прийти в себя, – вмешался в беседу, высокий темноволосый мужчина, отдаленно напоминающий, ни то, Хабенского в молодости, ни то, Охлобыстина в зрелости.

– Я номер ваш запомнила, – трясущимся голосом произнесла старушенция, – вам не скоро еще, сидите, отдыхайте. С этими словами она принялась тормошить других одурманенных посетителей.

– Где я? – не уверенно спросил он, и еще раз посмотрел на свою ладонь. Номер действительно был на месте.

– Я раньше читал, – весело отозвался темноволосый, – что душа испытывает огромные мучения только дважды в жизни. Первое, во время своего рождения. И второе, во время смерти. А вы и правда ничего не помните? – Он посмотрел на него так искренне и улыбчиво, что стало немного спокойно.

Он огляделся. Находился он теперь, в достаточно широком, выкрашенном в голубую и белую краски, коридоре. По бокам повсеместно стояли стулья и лавочки. Стулья были разными, от старинных с резными ножками, надутых в стиле средневековья до холодных и безликих в стиле Хай – Тек. Попадались стулья времен советского союза и простые незамысловатые табуреты. Старые, выкрашенные в коричневую половую краску, длинные лавочки. И летние, увитые чугунной росписью, скамьи. Повсюду сидели или стояли люди. Кто – то спал, другие оживленно общались. В некоторой отдаленности сидела группа кришнаитов и монотонно предавалась пению мантр. На грязном матрасе спал бомж. Немного с лева, на большой железной кровати сидела маленькая девочка и увлеченно вела беседу со своей куклой. Все это напоминало ему кадры из фильма про что то самое главное. Про то, что он так хотел понять, будучи молодым. Про то, что он давно забыл, но через несколько секунд как будто вспомнит. В голове возникло некое чувство дежавю. Ему отчетливо вспоминалось что он уже видел и этот коридор и эти стены. Но где? Когда?

– А вы потихонечку начните слушать других, – так же с надеждой в голосе посоветовал темноволосый, – вам и легче станет и вспомнится многое. Если конечно оно вам надо?

– А что, оно?

– А я почем знаю?

– Странно это все, – отозвался он и повернулся в противоположную сторону от темноволосого. Здесь сидел достаточно молодой человек в белом халате, в руках он держал автомобильный руль.

– Куда едем шеф? – Спросил его темноволосый и все так же искренне улыбнулся.

Молодой человек медленно развернул голову в его сторону и тихо представился.

– Абу, меня так зовут, а вас.

– Я Сидоркин, – весело представился темноволосый и тактично раскланялся. Одет он был в поношенное, темно синее трико с отвисшими коленями и заплатками в некоторых местах и затрапезного вида майку со следами кетчупа на животе и, почему-то, спине.

Абу так же ответил Сидоркину кивком головы и перевел взгляд на него, – А вас?

– Я не знаю, – тихо ответил он и закрыл глаза.

– Это печально, – прошептал Абу и тоже закрыл глаза.

– Ну а вы, уважаемый, – обратился к молодому человеку с рулем Сидоркин, что нибудь помните?

– Скорая помощь, – отозвался Абу и выронил руль из рук.

– А подробности? – не унимался темноволосый в трико и майке.

В это время в обратную сторону снова прошла бабка. Она остановилась у кровати девочки и сверив свои записи с ее номером на ладони вежливо произнесла.

– Вы милочка за группой читающих мантры, а вот он, – и она кивком головы указала на Абу, – будет сразу за вами.

– А она кто, – тихо спросил он?

– Она? – вежливо переспросил Сидоркин, хотя прекрасно понял вопрос.

– Бабка эта? – уточнил он.

– Что – то типа совести русской ментальности, – отвязано ответил Сидоркин и улыбнулся, – просто я – то здесь уже давно вишу.

При этом он гордо продемонстрировал свои совершенно чистые ладони и похвастался, – до сих пор без номера здесь шкуру тру.

– А что, у совести есть национальность? – увлеченный беседой, спросил он.

– Нет конечно, – уверенно ответил Сидоркин, – просто есть общая, ну скажем, мировая совесть. А есть отдельная, – русская. Это, как та самая редисочка, за которую у Федора Махалыча, жадную бабу, Господь из преисподнии вытягивал.

– Это как же так? – спросил Абу.

– Ну, предположим, есть память, – начал объяснять темноволосый. – Но ведь некоторые идиоты от психологии делят ее на внутреннюю и внешнюю. Сознание там всякое и подсознание. Мозжечковая память.

– Какая, простите?

– Ну, это такой преимущественно женский вид памяти. Женская мозжечковая память. Встречался ты с женщиной. Точнее не так. Пытался встречаться. Цветы дарил, стихи писал. Короче был явным поклонником ее небесной красоты. А она, футы нуты, королева испанская. Короче не сложилось у вас. Ну, или сложилось пару раз. Но, не вполне в яблочко.

– Понимаю, понимаю, – оживился бомж на своем матрасе и даже немного привстал.

– Так вот, – увлеченно воскликнул Сидоркин, – звонишь ты ей, пренипременно ночью, скажем, спустя год. И тихо так, ненавязчиво говоришь:

– Знаешь Люда, ну или Оля, Танька, Маринка, что в прочем не важно. Говоришь так, знаешь Людок, а я ведь тебя и не любил никогда. И вешаешь трубку.

– И что? – раскрыв рот спросил он.

– И тут у нее включается механизм потаенных женских реакций. Так называемая женская мозжечковая память. Далее идет необратимая реакция преобразования в гордостью. И все Вася!

– Что все?

– Она берет такси и приезжает к тебе. И знаешь зачем?

– Зачем? – спросили, чуть ли не хором Абу и бомж.

– Что бы переспать с тобой и …. бросить.

Все весело рассмеялись. Он же немного привстал и улыбнулся,

– Я кажется знаю как меня зовут, – натужено проговорил и снова сел в свое домашнее уютное кресло на колесиках.

– Давай, жги, – Сидоркин уверенно похлопал его по плечу и наклонился что бы подобрать упавший руль Абу. Только теперь он увидел за его спиной два маленьких белых крылышка.

– Сидоркин, а у вас перья сквозь майку прорастают, – неуверенно прошептал он и попробовал улыбнуться.

– Я, в отличие от вас, господа, возвращаюсь домой, – увлеченно декламировал темноволосый, но об этом позже. Вы кажется вспомнили ваше имя?

– Я не уверен, но кажется меня зовут…

Он снова закрыл глаза и поморщился, – так что там про русскую совесть?

– Да пес с ней с совестью, – наконец раскрыл рот бомж – Лучше пусть Абу еще раз расскажет.

Абу взял у Сидоркина руль и улыбнувшись начал:

– Ее отец всегда был против наших отношений. И вот я решил ее украсть. В тех местах, где я жил, это вполне приемлемая форма общения с родственниками. Я нарядился в доктора и подъехал к дому ее отца на машине скорой помощи. Вошел, представился и вежливо спросил, где больная? Моя любовь сразу все поняла и начала мне подыгрывать. Я осмотрел ее, проверил пульс и измерил давление. В итоге, заявил я, больной нужна госпитализация. Мы вышли из дома в сопровождении ее отца и братьев. Ноги у меня дрожали и сердце готово было выпрыгнуть из груди. Я усадил ее в машину и тут. Мой друг, что вызвался помочь мне, подложил мне свинью. Дело в том, что он сподобился подвезти брачующуюся еврейскую парочку. Они чинно восседали на передних сиденьях. Невеста улыбалась и весело рассматривала пейзаж за окном. Он, гладил ее руку и что – то рассказывал.

– Что за х…я, – крикнул озадаченный отец. И… наш план был обречен на провал.

Все опять расхохотались.

– А где мы находимся? – спросил он.

– В нигде! – отозвался Абу и положил свой руль себе на колени.

– Пусть лучше Сидоркин расскажет, – сказал бомж, – у него складно получается. А то у Абу очень емко и по существу. Как байка в бане на полке.

– Вы же знаете что я еще тот рассказчик, – начал извиняться Сидоркин, – при жизни за мной один писатель записывал.

– Так вы прочтите, – предложил бомж, – а мы послушаем, не каждый день ангела слушать приходится.

– Так вы ангел, Сидоркин? – спросил он и похлопал по спинке его стула.

– С такими крылышками, пока нет, вот отращу… тогда…

– Давай не томи публику, – осадил его Абу – У тебя же, как и у любого высшего существа на земле по любому цель была?

– Может и была, – погрустнел темноволосый, только кто же скажет какая?

– А ты рассказывай, как записывал, ты же записывал?

Сидоркин почесал крылья и достал из за пазухи скомканные листы бумаги. Аккуратно развернул их, разгладил уверенной рукой и надел непонятно откуда взявшиеся очки.

– На дуще свойственный только русской душе, декаданс – Степенно и с аккуратностью начал читать Сидоркин, – По измученному русскому полю, пропахшему пылью и травой, как по лону моей израненной души, уходило вдаль разбитое войско Петлюры. Изорванное, изношенное и потасканное. С болью в сердце и огромной надеждой в помышлениях. Одни просто грустно плетутся за обозами. Другие, еще заливают в глотки мутную жидкость из бутылей. Кто – то поет, ровно и протяжно, переходя на фальцет. Солнце садится, комары одолевают, и все это мой внутренний мир. И я, усталый и безнадежный, возможно отстану от этого пафосного обоза. От этого рванья и пьяни, еще вчера желающего свободно изъяснятся в демократических баталиях с либеральным подтекстом в незамысловатых предложениях. А сегодня, идущими в никуда по этой томной русской степи. Куда следуют они? Кто они? И есть в этом всем, что – то мое. И в этом всем, я и есть. И хочется отстать и упав в сеновал уснуть вместе с солнцем в этой степи. Столько лет прожил, а зачем? Для чего? Кому?

– О чем это? – спросил Абу.

– Не перебивай, – нервно сказал бомж, – это же про внутренние переживания, сейчас про жизнь начнется.

– Вот он идет. Совершенно трезвый и счастливый. Не гнущийся под ветром перемен. Не унывающий от радости или скуки. Не помнящий зла и не хранящий за пазухой камня. Просто идущий по улице человек. Так просто, что даже не интересно. Этот человек, я. Или. Этот человек, я?

– Давай Сидоркин, – подначивал его бомж, – валяй.

Но тут зазвонил телефон. Причем, он так настойчиво тарахтел, что Сидоркин отложил лист бумаги и спокойно послушав, передал трубку ему.

– Это вас, – тихо сказал он.

– Алло, – нерешительно сказал я и встал с перевернутой постели. Подушка, почему – то была у меня в ногах. Одеяло на полу а простынь так крепко обвила мою правую ногу, как будто я крутился всю ночь волчком не переставая. Левой, я аккуратно начал высвобождаться из плена.

– Привет, – послышалось из трубки, это был Саня, – звоню тебе что – бы сказать спасибо за деньги.

– Значит Герда перечислила тебе бабосиков? – Оживился я и пошел на кухню, что бы попить воды.

– Да, – скучно ответил он, – только вот они вряд ли мне пригодятся. А так, конечно ты по пацански поступил. Спасибо тебе.

– Что то я не совсем понимаю тебя, Санек, – сказал я, – ты что встречаешься с дочерью Онасиса. А как же твой адюльтер?

– Много ты понимаешь в адюльтерах? Сколько их у тебя было то?

– Ну…

– А толк? – Он явно о чем то намекал.

– Слушай дружище, о каком толке ты толкуешь?

– Просто в могилу то эти деньги не унесешь, – спокойно ответил Саня и замолчал.

– Постой, постой, – закричал я, – в какую еще могилу? Да и с каких это пор ты начал заниматься святостью? Еще скажи что ты все деньги пожертвовал пенсионному фонду?

– Хухуендия это все, – устало констатировал он, а потом выдержав паузу тихо спросил, – ты уже в люстре?

– Что? – глупо спросил я.

– Если разговариваешь со мной, значит так и есть. Значит уже должен понять. Сидоркину привет передавай.

– Да что ты несешь то, дружище? – Закричал я и очнулся. Свет уже оставил мою голову и поднялся к потолку. Я все так же стоял у сцены в оперном зале и смотрел на верх. Рядом стоял Рабинович.

Заиграла музыка, это был тот самый мотив с парома. Откуда то неожиданно появилась Герда. Она была в голубом обворожительном платье с оторочкой из горностая. Ее обнаженная спина, и этот бокал – колба с коктейлем. В голове снова зашумело. Из за ее спины показался Сергеич. Он был все с той же тростью и улыбался так, будто мы с ним и не расставались.

– Познакомься, – представила его Герда, – капитан парома собственной персоны, – при этом она галантно присела в реверансе и весь зал последовал ее примеру. Все здесь кланялись ему, моему ночному гостю и благодетелю. Он широко улыбался и галантно кланялся в отместку.

– Что тут вообще происходит? – Глупо спросил я. У меня был вид потерявшегося щенка. Герда уверенно взяла меня за руку и предложила мне свой коктейль.

– Глотни, это тебя расслабит.

Я сделал невинный глоточек и обомлел. Коктейль был настолько противным и не вкусным, что меня удивило, как Герда пила его с таким выражением удовлетворения. За то он отрезвил мой ум и вернул дар речи.

– Так кто – то объяснит мне?

В это время все аккуратно расселись и занавес открылся. Оркестр грянул и Герда посмотрела на меня так, будто я не понимал и не осознавал самых элементарных вещей.

– Что все это означает, – я яростно одернул ее за локоть.

– Все же очень просто, – ответила она, усаживая меня между собой и Сергеичем, – даже проще чем ты думаешь.

Глава восьмая. На кладбище

– Погружаться в воспоминания, это как закидывать удочку. Никогда не знаешь, да и никто не скажет, что придется выудить из этой бездны. Иногда, это пыльца. Та, что осталась от раздавленных бабочек. И ничего не осталось от них. Ни засушенных крылышек между стеклышками, ни запаха лета. Только пыльца на пальцах. У любой любви есть времена года. Весна любви пьянит, отравляет и будоражит. Лето любви пылает жаром. Осень, язвами раскрашивает все и вся. Зимой все умирает. Или… засыпает до весны.

Иногда, это череда слов:

…Я помню, я верю, я знаю, я жду…

Так тяжело они идут. Леска натягивается до звона в ушах. Удилище гнется и трещит. Но ты тащишь и..

…Я верю, я помню, я знаю, я жду…

Иногда это краешек желтой от зависти луны. Она выглядывала из за тучи, глядя только в твои глаза, которые ты прикрывала теплыми ладошками. И мир затаил дыхание, ожидая твоего выдоха. Завсегдатаи от рыболовного мастерства знают, что такую, ловят на хорошее вино, голландский сыр и отсутствие жизненной перспективы. А если плюнуть, махнуть рукой и хоть трава не расти, то можно и четверть выудить и даже половину. Конечно это нонсенс и это в поваренных книгах не зарегестрированно, но на каждой приличной кухне вам поведают о данном факте как о незатейливой данности в нашей обыкновенной бытности.

Бывает, что и не клюет. Что же! Рыбалка дело хорошее, но на берегу и суше и…

А лучше, и к этому совету я призываю прислушаться, вообще забросить снасти подальше в кусты. Накормить свое прошлое остатками мотыля, запустить подальше червей. И, уверяю вас, без этого фосфора и незаменимых аминокислот вы не только проживете, но и обязательно возьметесь за написание своей поваренной книги.

Но без рыбы… совсем без рыбы.

Память отравляет. А особенно, если это память о женщинах.

Сергеич торжественно улыбнулся и закончил свой монолог. Как будто пробуя развеять таинственность происходящего. Свет совсем притих, и на сцене началось действие. В ее центр вышел аккуратно прилизанный конферансье во фраке и цилиндре.

– Дамы и господа, – сказал он торжественно, – для нас сегодня согласилась петь сама госпожа Виктория.

Весь зал посмотрел в нашу сторону и Герда встала. Ее голубое платье начало переливаться в опустившемся луче света, и она, неспешно поднялась на сцену. Заиграла музыка и Герда начала петь.

Исполняла она ту же песню что и на пароме пела незнакомка. Отличие было только в тембре голоса и стилистике. Если на пароме она звучала как танго, сейчас, Герда старалась предать ей романтический характер.

– Так что все это значит? – Шепотом попробовал спросить я у Сергеича.

– Вы можете запросто называть меня паромщиком, – улыбнулся тот и аккуратно наклонился к моему уху, – неужели вы и сейчас ничего понять не смогли? После того, как она поет для вас эту песню.

– Я слышал уже эту песню, – так же наклонившись к нему, произнес я, – и что дальше? Что это вы подсыпаете в свои коктейли? После которых, у посетителей глюки разные с потолка сыплются?

– Я думаю, – вмешался в разговор Рабинович, – пусть тогда Сидоркин и объясняет.

– Добро, – утвердительно согласился паромщик и снял со своего лацкана алую розочку, – понюхайте, и встретимся здесь же через некоторое время.

– Что? – Я непонимающе воткнул свой нос в приближающийся цветочный бутон.

– Вот тогда предметно и поговорим, – улыбнувшись сказал паромщик. Но я этого уже не слышал.

Голова снова закружилась и темная пелена накрыла всего меня с головой. Стало холодно и тесно. Я открыл глаза. Вокруг было темно и неуютно. Душно. Я попробовал повернуться на бок и это удалось мне не с первого раза. Я явно находился в каком то ящике. Со временем глаза привыкли к темноте, и я разглядел атласную обивку ящика, маленькую белую подушечку и…

ААААА, – заорал я от испуга и ужаса охватившего мой разум. Я был в гробу. Начал пробовать сильно стучать в крышку, получалось очень плохо. Наконец крышка дрогнула и на мое лицо посыпалась земля. Мой ужас усилился. Меня просто затрясло от паники.

– Так, – судорожно думал я, – меня закопали, меня зарыли, меня похоронили ЖИВЫМ!!! Сколько кислорода может быть в гробу? На какую глубину зарывают в наше время? Все эти немыслимые вопросы пронизывали мою голову, я вертелся в этом плену как волчок. Бился головой об обивку, ломал ногти о крышку гроба. И, через некоторое время успокоился. Я даже не понял как это произошло. Скорее всего по факту. Я просто лег, сложил руки на груди и заплакал. Но, не на взрыт, а тихонечко, что – бы никто не услышал. Мне стало так бесконечно одиноко. Я представил себя маленьким промокшим котенком, сидящим на краю высоченного небоскреба. Дождь пролил меня насквозь. И ночь, приготовилась доесть меня изнутри. Но я сидел и уверенно ждал. Чего? Может быть, – думалось мне, – на меня точечно упадет вражеская зажигательная бомба. Все равно я никому не нужен. Одинокий, мокрый, чужой. Я закрыл глаза и, почему то начал читать стихи..

Я выкрашу вечер, в синее

я буду грешить и каяться

за это, прошу, прости меня

но мне так, быть может, нравится

я выкрашу вечер в синее

тебя нарисую, смелую

своей нарисую, любимою

вот только хватило, мела мне

продать бы, что жизнью нажито

и краску купить заветную

торговец, пускай расскажет мне

как выкрасить душу, в светлое

как выкрасить душу в светлое

как сделать тебя единственной

как мерить разлуку метрами

а слезы, сливать канистрами

простыми, рисую красками

за это, прошу, прости меня

тебя поцелую, ласково

и выкрашу вечер, в синее

– Плевать, – думал я, все равно похоронили.

Именно в этот момент я и услышал шорох. Он был явно сверху. Сначала это был незначительный шорох, как будто маленький слепой крот прокладывал маршрут своего метро где то неподалеку. Я мысленно поприветствовал крота метростроителя и снова закрыл глаза. Но шум становился все сильнее и приближеннее. Я заинтересовался. Наконец, что – то гулко воткнулось в крышку моего гроба, и жадно начало скрести по его поверхности.

– Я здесь, – заорал я и заплакал от счастья.

Крышка дернулась, скрипнула и отварилась. На меня смотрел мой спаситель. Он был все в той же майке и потертых трико, только теперь весь вымазанный в земле и с лопатой наперевес.

– Сидоркин? – удивленно произнес я и попытался вылезти из гроба.

– Вот, – ликовал он, – делаю добрые дела, исправляю карму. Знаешь как меня мама в детстве учила? Если тебе человек зло сделал, дай ему конфетку. Еще сделал, еще дай конфетку.

– А если еще сделал? – спросил я отряхивая его от земли.

– Тогда еще дай конфетку, – весело произнес Сидоркин, выбираясь из ямы и подовая мне руку, – пусть он сука сдохнет от сахарного диабета.

– Не ожидал тебя встретить в таком антураже, – не зная как отблагодарить ангела, попытался сострить я.

– Уже и не знаю, добро ли я совершил, – усомнился он и закурил. Я взял у него сигарету и усевшись на гору нарытой земли сильно затянулся.

– А че так?

– Попробую объяснить тебе, – тихо произнес Сидоркин, – но для этого нам нужно прогуляться по кладбищу.

– Я ночами по кладбищам не гуляю, – вставая с кучи сказал я.

– Ага, – рассмеялся Сидоркин, – я по ночам на кладбищах прямо в гробу отлеживаюсь? То же мне отодракула недоделанный.

Я согласился и покорно проследовал за ним. Сначала мы долго и бессмысленно мотались вдоль потемневших могил. Как будто Сидоркин долго не мог понять в какую именно сторону нам нужно было следовать. То он заглядывал в склепы недавно упокоенных нуворишей, то, долго топтался на одной аллее с похороненными спортсменами. Потом, он покурил и уверенно повел меня к выходу.

– Точно же, – бубнил он себе под нос, – всех свежих у ворот теперь складируют.

– Что ты там шепчешь?

– Давно говорю не был на этом кладбище, – шмыгая носом сказал он и вдруг встал как вкопанный.

– Что такое? – Я уткнулся в его крылатую спину и выбросил тлеющую сигарету в лужу.

– Вот, – торжественно произнес ангел и начал рукавом оттирать табличку на памятнике, – здесь похоронен Абу, помнишь молодого парня с рулем в руках? Его будущий тесть из берданки завалил.

– Помню, – тихо ответил я и обомлел. Моя галлюцинация в оперном зале оказывалась отчасти, чей – то правдой. Я ущипнул себя за руку и почувствовал боль. Я явно не спал. Чувствовал ветер и озноб, пробирающий мое тело. Чувствовал запах могил, их сырость и одиночество. И наконец, я отчетливо видел могилу с фотографией именно того парня с рулем. Именно того! Именно…

– А вот девочка, – Сидоркин прошел чуть дальше и погладил сидящую у могильного гранита куклу. Ту самую, что гладила девочка, там, в коридоре, сидя на кровати.

В горле у меня пересохло. Перед глазами поплыли какие то диафильмы. Я потихоньку закурил еще одну сигарету, и оперся на гранитный памятник рукой, что – бы не свалиться с ног.

– Если пройдем дальше и остальных найдем, – строго констатировал он и сделал уверенный шаг влево, – а это, – и он устало присел у свежевырытой могилки и достал непонятно откуда взявшийся пузырь водки, – это дружок твой, Саня.

Я неспешно повернул туда голову и ноги у меня подкосились окончательно. На светлом, еще свежем кресте, повязанным лентами и уставленным венками, красовалась фотография моего лучшего друга.

– Так, – спокойно и твердо, Сидоркин плеснул в банку из под консервы водки, и подал торжественно мне, – на ка запахни. Извини, другой тары не нашлось, кладбище все – таки.

Я не разбирая выпил содержимое и снова затянулся. Сидоркин отхлебнул из горла и повторил мне в баночке. Я выпил и сел на краю могилы.

– Как же это так? – Глупо спросил я и откровенно посмотрел на него сквозь пелену накатившихся слез.

– В то утро, он пришел с твоих похорон и начал пить, – строго начал Сидоркин, – потом сгорел. Точнее угорел. Скорее всего от непотушенной сигареты. Весь матрац истлел вот он и задохнулся у себя в офисе. Пьяный. Ну, а свою могилу ты и сам видел, я же из нее тебя отрывал.

– Как же это? – по моим щекам текли большие и соленые слезы. А ангел все подливал и подливал в банку.

– А ты попал под трамвай. Сразу на смерть, – рассказывал Сидоркин, – хрясть, и пополам. Пьяный возвращался с ночного эфира. Помнишь, ты еще бутылку коньяка с собой брал. Потом ночью еще ходил. Нес там всякое про своих баба в эфире. А потом пошел домой и под трамвай. Вот так.

– Это же сон, – устало сказал я и опять выпил, – из детства..

– Так всегда бывает, – спокойно сказал Сидоркин и выпил за компанию. Ты умираешь и не понимаешь как же это так? Жил себе жил и бац.

– А я как будто чувствовал, так Герде и говорил, так и рассказывал, – хлюпал носом я.

– Тут механизм простой, – начал разъяснять ангел, – просто в твоем случае очень не конечный. Сначала, конечно, мы с тобой в чистилище попали. Коридор помнишь?

– Угу.

– Потом как и всех распределили нас с тобой. Я же ангел именно к тебе приставленный. От тебя никогда ни на шаг.

– Давай выпьем за это, – предложил я.

– Давай, – уже повеселев согласился Сидоркин и разлил.

– А дальше?

– А дальше тобой они и заинтересовались, – продолжал ангел, – саму Викторию за тобой отправили.

– А она кто?

– Птица смерти, – сплюнув сказал Сидоркин, – высшего порядка существо. Такие как она за простыми смертными не приходят. Только за избранными.

– Это выходит, что я ночные эфиры уже будучи умершим вел? Да и чем я таким приглянулся ей? Да, и кто эти, они?

– Ад, – тихо проговорил Сидоркин и огляделся по сторонам. Так всегда и бывает.

– Ад?! – Я глупо вытаращил глаза.

– Ты что тупой, что – бы тебе по триста раз повторять? Я же говорю, ад. Что там тебе паромщик такого говорил? Вспоминай.

– Про воспоминания говорил, – ответил я, – которые отравляют душу. Короче хрень какую то нес. Я, если честно не понял.

– Зачем то ты им нужен, – серьезно продекламировал Сидоркин, – просто так птицу за душей не отправляют. Тем более ты не на пароме в ад прибыл. Она лично тебя в коготках своих через реку перенесла. Это тебе казалось что ты на самолете путешествуешь. На самом деле…

– Слушай Сидоркин, – окликнул его я, – может мы с Саней травы какой покурили да нас и таращит с голодухи? А? И нет ни тебя, ни кладбища этого, ни..

– А этого ничего и нет, – серьезно качая головой подтвердил Сидоркин, – ты же еще в люстре. А это может означать только одно. Иллюзия продолжается.

– В какой люстре? – спросил я и встал с земли.

– Видишь ли, когда человек умирает то видит якобы свет. Так вот этот свет для каждого разный. Для одних, это свет незримого создателя. Для других, свет воспоминаний. Для тебя же конкретно, это свет люстры, впрочем, как и для многих людей на земле. Ты умер, и летишь в свете этого сияния, и она, люстра, определяет твою направленность. Куда там тебе дальше? Только она и знает. Если честно, ты в люстре был постоянно. Все это время. Да и сейчас в ней. И я так тебе скажу, пока ты внутри, можешь попытаться что – то изменить. Еще не поздно. Конечно, неплохо было бы узнать, для начала, зачем тебя в ад притащили, да еще и минуя паром?

– И зачем же?

– Дело в том, что, прибывшие на пароме назад не возвращаются. Тебя же принесла Виктория. Значит, нужен ты им. Значит, что – то есть в тебе. Но, самое главное не забывай и помни. И даже это, иллюзия. На самом деле ты в люстре. Помни это всегда. Понял меня?

– Нет, – честно ответил я, – давай лучше за упокой моей души грешной, не чокаясь.

– Давай, – согласился Сидоркин.

Мы выпили. Небо над кладбищем было ясным. Ноябрь в этом году удался на славу. Было чуть сыровато и тепло. Еще висели на уснувших ветках пожухлые листья. Еще не торопился дворник убирать кучи вороха в аллеях. Еще было свежо и прохладно. Еще бы жить и жить, – подумалось мне.

– Если ты поймешь главное, то, что ты как – бы это сказать, еще летишь к своей цели. То есть, по сути ты не в аду и не в раю. Ты летишь в свете люстры и они этим пользуются. Есть конечно шанс вернутся, но, – и Сидоркин печально и грациозно задумался, – для этого нужна самая малость. Вспомнить свое имя.

– И всего то, – усмехнулся я и обомлел. А ведь я совершенно не помнил своего имени. То есть не то что – бы немного. А совсем и напрочь. Я нерешительно посмотрел на него и открыл рот.

– Вот такие правила братан, – скучно произнес Сидоркин, – летящий в свете никогда не может вспомнить своего имени. Говорят, так могут святые или редкостные засранцы от счастливого случая. Если ты вспомнишь, господь именно по имени вызывал Лазаря из могилы. Если вспомнишь до того, как они тебя попользуют, отвечаю, без печали вернешься обратно.

– Но ты же мой ангел хранитель, как я понимаю, – озадаченно произнес я, – так в чем же проблемы?

– Ты в аду, – сильно закричал на меня он, – какой там тебе ангел хранитель нахрен?

– Я совсем запутался, – уныло сказал я и снова закурил, – то я в летящем свете, то в аду.

– Это сложно понять, но просто принять, поверь мне. А если учесть, что никакого мира не существует и материя это вещь субъективно иллюзорная. То, и тебя и меня на самом деле нет. Были души, обтянутые кожей. Отбрасывали, какие – то тени. Бегали за какими – то автобусами. Стояли в очередях за ливерной колбасой.

– Я люблю ливерную, только не ту что сейчас продают, – сказал я, – а совдеповскую, настоящую. Ухо, горло, нос, письки, сиськи, хвост. Получается, все что там, – и я махнул рукой в неведомую мне сторону, куда – то глубоко в сторону материального мира, – все иллюзия.

– Я тебе даже большее скажу. Там ничего нет. Просто каждая душа придумывает для себя приемлемое существование. Ты встаешь утром, умываешься, выходишь из дома и идешь на остановку. И, весь мир что ты видишь, это только твой мир. Все люди, все твои друзья, все твои враги. Транспорт, новости в телевизоре и радио, твои бабы и дети. Старухи торгующие на остановках семечками. Бомж, валяющийся в коробке из под холодильника. Все это, только в твоей голове. все они, зачем то придуманы тобой. Может, так тебе легче. Может, по другой какой причине?

– И что? Ты хочешь сказать, что у всех кто даже проходит мимо меня, свой мир в голове?

– У каких всех? – Игриво спросил Сидоркин, – если они все в твоей голове. Их нет, ты их сам себе придумал.

– И куда тогда мне изволите возвращаться? – Непонимающе спросил я.

– Лучше прибывать в иллюзии, чем в аду, – уверенно подбодрил Сидоркин.

Мы замолчали. Просто сидели у края могилы и молчали. Я старался выбросить из головы все сказанное ангелом и сосредоточился на своем имени. В голове что – то крутилось. Казалось оно вот – вот вынырнет из подсознания и повиснет на языке. Но, это только лишь казалось. Я тихонько приуныл и затянул песню Гребенщикова. Ангел подпел. Мы спели куплет и снова замолчали.

– А знаешь, – прервал тишину Сидоркин, – я в твиттере один стишок прочитал, он как раз про тебя.

– Валяй, – безразлично отозвался я.

Бандит умрет от пули

Панк сдохнет на игле

Дурак, умрет в июле

А умный, в ноябре.

Вдруг я начал истерично хохотать. Свет вокруг померк и я как будто очнулся от наркоза. В голове от водки была неразбериха. На сцене все так же пела Герда. Рядом сидел паромщик, и явно ждал моего возвращения.

– Как там ваш ангел хранитель? – Все так же улыбаясь, спросил он.

– Пьет, – ответил я, – какой то непутевый у меня ангел то был.

– Ну, – усмехнувшись, ответил паромщик, – какой хозяин, такой и ангел.

– Дурак дурака, видит из далека, – сказал я и начал аплодировать Герде.

Глава девятая. Нижний ад

Отдохнуть мне не дал Сидоркин. Я услышал его тихий голосок с запахом перегара у своего уха и проснулся. Он аккуратно сидел на табурете у моей кровати и бормотал что – то себе под нос.

– Откуда ты здесь? – Не понимая происходящего, спросил я, – в аду?

– У меня карма тяжелая, как оказалось, – уверенно ответил он, – есть один план, если конечно тебе это интересно.

– Что за план?

– Есть возможность точно и быстро узнать свое имя, мне его ребята из чистилища подсказали. Знаешь, там иногда можно встретить таких находчивых ребят. Нефтяники. У них водка на буровой закончилась, и они на вертолете полетели в райцентр. Туда – то слетали удачно, при – чем, не один из них раньше на вертолете не летал. Точнее не управлял. Потом заправились, ну, и назад отправились. Сначала заблудились, потом, начали гонять лося по тайге, и сильно низко зашли над кедрами. Короче, шандарахнулись как надо. Сейчас обмывают свою кончину в коридоре. Представляешь, даже бабке налили.

– А она?

– Конечно не отказалась, кто от дармового хенеси отказывается?

– Тоже мне, русская совесть, – усмехнулся я, – так что там за план?

– Короче, – торжественно начал Сидоркин, – есть возможность заявиться на спиритический сеанс в твой бывший радио офис. Точнее, сегодня как раз девять дней, как ты откинулся. Там по любому будут поминки. Как это бывает обычно, соберутся твои коллеги. Фотографию поставят с ленточкой, рюмочки протрут хрустальные. Усладятся памятью о твоей грешной душе, но, все это понятно. Дело в том, что есть возможность появится в нужный момент в офисе. Ну, скажем как призрак. И представь себе..

– И что?

– Не перебивай, разве не видишь меня понесло. И так, ты появляешься как полтергейст. И тут, какая нибудь чудиха взвизгивает и орет что есть духу, Иванов, бля, это же Иванов!!! Понял мою мысль?

– И что? – Я все никак не мог врубится в ход его мыслей.

– И все, ты узнаешь как тебя звали. И, ты свободен, – ликующе восторжествовал Сидоркин и театрально поклонился.

– Ладно, – я неохотно встал с кровати и встал по стойке смирно, – что нужно делать?

Через минуту мы уже шли по темной, винтовой лестнице, опускаясь все ниже и ниже.

– Куда ведешь меня Сусанин? – Спросил я.

– Нам нужно в нижний ад, – объяснял ангел и аккуратно подсвечивал свой путь зажигалкой. Дело в том, что мы с тобой…

– В люстре, я помню.

– Вот, – нравоучительно договорил Сидоркин, – а нам нужно как минимум появиться в материальном мире. И это возможно только через жопу. То есть через нижний ад.

Мы опускались все ниже и ниже, пока не оказались в длинном и заплесневелом тоннеле. На стенах повсеместно висел белый мох, текла вода и пахло сыростью.

– Действительно жопа, – сказал я оглядываясь по сторонам.

– Нет, – разочаровал меня он, – это же еще не нижний ад, это только коридор.

Мы молча шли, хлюпая по лужам. Я не знал, к чему мне готовится и поэтому, просто молча, следовал за удаляющимся ангелом. Крылья на его спине немного отрасли и это, почему то меня радовало. Я решил не думать об этом. Я начал думать о ней, о Герде. Мне было ужасно обидно что девушка, которую я полюбил, являлась каким то приспешником ада. Птицей смерти или чем – то ужасающим. Я готов был стать самим дьяволом, лишь бы еще раз поговорить с ней. Просто поговорить. Как же мало нужно для счастья, просто поговорить с любимым человеком. Даже, если он совсем не человек. Плевать.

Все происходящее, после исполнения песни, все крутилось и крутилось у меня в голове. Она, так же грациозно спустилась со сцены и подплыла к нам как пиратская каравелла.

– А я умер, – нежно произнес я и улыбнулся. Она отозвалась нежностью и обратилась к паромщику:

– Он уже все знает?

– Не совсем, – вмешался в разговор Рабинович, – ведь для этого здесь я.

– Да ладно, – она небрежно махнула рукой в его сторону, – я сама объясню.

Мы попрощались с господами во фраках, и она повела меня прочь из оперного зала. Мы вышли в длинный и мрачный коридор, отделанный все тем же кровавым бархатом и золотом. Она вела меня за собой как ягненка на убой. Мне было плевать куда мы идем и что она еще хочет мне объяснить. Я все время хотел окунуться в ее глаза. Так, как это случилось в самолете. Но ее взгляд ускользал от меня. И я шел, шел, шел.

– Сидоркин не сказал тебе, зачем ты нам нужен?

– Нет, – совершенно спокойно ответил я.

– Просто, – она остановилась и взяла мою руку в свои маленькие ладони, – просто мир созданный тобой, действительно заслуживает сострадания. Ты такой выдумщик. Это надо же было придумать такое!

– Какое? – Глупо спросил я и обнял ее за талию. Она не сопротивлялась.

– Я, начало всего, ибо в сознание моем рождаются миры, сказал Казимир Малевич.

– И что?

– Ты создатель такого оригинального мира, что и не вышепчешь, – усмехнулась она, – все, что есть в твоем мире нам очень близко. Под словами, нам, я подразумеваю, АД.

– И что я там такого придумал, разве что этот дурацкий прибор, АЖБ – 1. Да и кого он может заинтересовать? Неужели, вас?

– Да кому нужен твой прибор? Ты придумал землю и всю жизнь на ней. Все эти пробки на дорогах, людей, времена года, катастрофы и болезни. Собак и мышей, бабушек и проституток. Это же ты все придумал. Все что есть в твоей голове, это и есть мир. Это и есть сознание. Правда, только твое. Но, для этого ты и здесь. Мы хотим сделать это сознание, как бы это сказать, осознанным. Нам оно вполне подходит.

– Ты хочешь сказать, – сказал я, – что весь мир, как его знаю я, со всеми программами новостей, людьми, машинами, муссонами и пассатами, это все только в одной моей голове?

– Конечно, – серьезно ответила она, – тебе же уже сказали, что ничего другого нет. И других нет. Во всяком случае рядом с тобой. Они все только в твоем сознании. А у так называемых других, конечно, все по – другому. Другие люди, миры, животные. И устроено там все по – иному.

– И вы…

– И мы сделаем твой мир явью, – улыбнувшись сказала она и впилась в мои губы. Она целовала меня жадно и неистово. Голова моя закружилась и я отчетливо увидел свой город. Моя улица была пустынна. Немыми великанами торчали серые пятиэтажки – хрущевки. Посреди шоссе зияла дыра провала. Немного поодаль мужики в оранжевых жилетах латали асфальт черными гудронавыми заплатками. Ветер трепал затрапезные простыни на балконе третьего этажа. Мимо прошла худая собака. Пролетел целлофановый пакет. Затем, несколько школьников пронеслись мимо, чуть не сбив меня с ног. К ларьку с шашлыками подкатил серый автомобиль, скорее грязного цвета, чем серого. Тормоза взвизгнули, из машины выскочил молодой человек и прямиком направился к окошечку.

– Здрасьте, – обратился он к продавцу шашлыков, – мне нужна картошка фри.

– Фры нэт, – спокойно ответил шашлычник и начал закрывать свое окошечко.

– Дурдом, – свирепо констатировал молодой человек и медленно проследовал к своему серому зверьку.

– Почему дурдом то? – Крикнул я, точнее это был вопрос обращенный в его немую спину.

– Че? – Коротко бросил он и резко развернулся в мою сторону.

– Я говорю, – повторил я, – почему вы так решили? Почему, если в месте, где продают шашлыки, и нет вдруг фри, вы сразу решили что это неприемлемо?

В ответ прилетел удар в нос. Он просто врезал мне по лицу и коротко добавил, – Пошел ты к такой – то маме, козел.

– Это же не мир, – крикнул я, – это просто какой то треш, угар и садомия. Почему, сука, здесь должны торговать картошкой фри? Какого хрена ты родил это в своей гребанной башке. И почему кто – то виноват в том, что ты придурок? Или, ты считаешь себя центром вселенной? А может ты бог? Сука, отвечай мне!

Он медленно развернулся и подошел ко мне, склонившемуся и утирающему кровавые сопли:

– А ты кто? – злобно спросил он и еще пнул меня в живот, бог? Бога нет.

– Ага, – от досады закричал я, и если бы он был, ты бы с легкостью купил в ларьке с шашлыками свое драный картофель, так?

– Я бы точно купил его, дружище, – засверкал глазами он, – и я бы не ездил на таком убогом автомобиле. И, не жил бы в хрущевки в этом районе. И не отмотал бы срок за маленький косяк с травкой. И…

– Ты был бы кем – то, если бы, не бы. А ты не задумывался над тем, что, возможно я придумал тебя человеком, а ты, почему – то, стал свиньей? Посмотри на детей. Они такие непринужденные. И все что им нужно это простое внимание своих любящих родителей. Немного неба, немного солнца, и вот, они уже смеются сидя в сырой песочнице. Почему же из них вырастают такие вот мудаки как мы с тобой?

– Я вырос в детском доме, – рыкнул он и еще раз засадил мне в нос.

Я заплакал от досады.

Откуда – то появился пузатый полицейский и постучав по моему плечу, нагло спросил:

– Что это мы разлеглись тут. Документики ваши можно лицезреть?

***

– Что, – переспросил Сидоркин, – ты что – то сказал?

– Мысли вслух, – крикнул я, – сколько нам еще лазить по этим катакомбам?

– Пришли, – торжественно прошептал ангел, и я увидел, что мы уткнулись в заржавелую, железную дверь. Сидоркин с трудом навалившись, отворил ее и знаком пригласил пройти вперед. Я нагнулся и прошел в узкий проход. Здесь было светло и шумно. Коридор напоминал малосемейку на окраине города. Повсюду сновали какие то люди. Меня они не замечали или же просто не видели. Одни стирали белье в белоснежных кафельных комнатах. Другие, спали, третьи, что – то жевали или просто смотрели телевизор. Мне стало почему – то подозрительно, что все здесь я вижу в виде коридоров. По сути, я перебирался из одного коридора в другой. И во всех случаях они были длинными и бесконечными. Менялась только суть. В данном случае коридор был максимально приближен к человеческим нормам. Всюду бегали чьи – то дети. Шлялись пьяные люди и полуголые девицы стреляли сигареты у всех подряд. В одной из ниш была устроена кухня, на подобии коммунальной. Здесь громоздились девять газовых плит и у каждой стояла замызганная женщина. Все они что – то бормотали и усердно перемешивали в своих кастрюлях.

– Найдешь здесь своих то? – Спросил ангел.

– Попробую, – ответил я и пошел по коридору вперед. В голове опять возник образ нашего с ней разговора…

– Неужели мой мир такой? – Спросил я у Герды, когда она перестала меня целовать. Неужели я мог придумать такую хрень? Всех этих людей? Все …ЭТО?

– Да, – утвердительно сказала она, – и скоро это станет реальностью, для всех. Все будут жить так, как придумал ты.

– Мне страшно, – сказал я тихонечко Герде и обнял ее. Я умер, я полюбил птицу смерти и…я создал ад на земле. Как мне жить то после всего этого?

– Жить нужно здесь и сейчас. Все дело, возможно, в свободе выбора? Ты придумываешь людей свободными от твоей воли. А они, чудят, творят что попало и в итоге обвиняют тебя. Ведь это ты дал им эту удочку. Вот, только не объяснил как ей пользоваться. Забыл самую малость. И вот, они уже бьют своего создателя в нос. И, поверь мне. Это только цветочки. Бывало и круче. Как ты там сказал, шуруповертом к кресту?!

– Было дело, – мрачно кивнул я

– Иди выспись, здесь для тебя комнату приготовили, – сказала она.

– Надеюсь, не в гробу? – Съязвил я, и проводил ее усталым и влюбленным взглядом.

– Ладно, ни пуха ни пера тебе, – крикнул Сидоркин в след и закрыл за мной дверь.

Я осмотрелся и пошел вперед. Разговор наш, я старался полностью выкинуть, стереть. Мне не хотелось и думать о том именно факте, что я и есть виновник всего дерьма в мире. Я не хотел ни верить в это, ни знать правды. Скоро, все будет так же, как и в моей жизни. Но, зачем тогда я придумал для себя такую плохую жизнь? Что, не мог придумать себе другой мир? Мог бы быть большой и скользкой медузой. Барахтаться где нибудь в мировом хаосе и питаться микроорганизмами. Мог бы, быть кометой или луной. Такой большой и желтой луной. Висеть над миром и молчать. Но я придумал маршрутки и рынки, ментов и олигархов, сквозняки и болезни, гопников и умников. Все, все, что крутилось сейчас в моей голове, был мой собственный мир, который я воспроизвел. Зачем же он нужен, такой мир? Со всеми этими грязными вокзалами и шлюхами. Бандитами и наркоманами? Зачем я придумал все так паршиво? Ведь на баб моих мне хватало больше фантазии. Я придумал ад. Я придумал …АД. Мне было стыдно. Я шел и силился что – бы не заплакать или не завыть от отчаяния. Нос болел. Как вдруг, увидел своего босса. Я подошел к выемке в стене и стал внимательно наблюдать за ним.

***

В кабинете директора радиостанции было душно. Он сидел в расстегнутой, пропитанной потом рубашке и все время обдуваясь, утирался платочком. В кабинет вошла та самая секретарша, что принимала меня на работу.

– Ну что, вы послушали все? – Сказала она натружено и пыхтя.

– Что, жара? – Ответил он вопросом на вопрос.

– Не то слово, – ответила она и присела наглым образом на самый краешек стола, – сегодня девять дней как этот чудик под трамвай попал, отмечать будем?

В ее словах совсем не было сожаления, – подумал я, – мне кажется, с таким же выражением лица зачитывают приговор в суде. И зачем я тебя придумал? Суку такую.

– Давай помянем, – устало произнес директор и достал из бара бутылку вискаря.

– Фу, меня сейчас стошнит, – сказала она и поморщилась, – в такую жару пить теплое спиртное, это не для меня. А вы читали его наработки на следующие ночи?

– Нет, – устало сказал директор, – мне хватило прослушанных эфиров.

– Вот, – она бросила на стол мою тетрадь и усмехнулась, – здесь он делал записи, для своих дурацких программ.

Директор аккуратно пододвинул к себе тетрадь и начал торжественно зачитывать мои заметки:

В понедельник, многие начинают новую жизнь. Ну, или пытаются. Сухарев же, в этот понедельник, решил начать свой дневник. Решение далось не просто. Ни то что – бы весть о конце света была ему нова? Нет, скорее он решил планомерно подготовиться к нему, избежав всеобщей истерии. Жизнь у Сухарева дала трещину несколько недель назад. Приехали теща, и по прогнозам, кажется надолго. Достав из закромов толстую амбарную тетрадь, он ловко пристроился на стиральной машинке и начал изливать душу. Свежи излитое предназначалось, по задумкам самого Сухарева, тому немногочисленному человечеству, что перешагнув злополучное двадцать первое декабря, впитает его чтиво и …как некое культурное наследие… как оттиск в камнях времени… в вечность… в вечность… в вечность….

Ну… или кому ни будь.

– А это дневник? – непонимающе спросил он и отхлебнул виски.

– Скорее да, чем нет, – скупо ответила она, – Впрочем, обратимся к первоисточнику.

Директор еще отпил, покряхтел и продолжил чтение вслух…

1 декабря

Теперь все говорят, «На самом деле». Я так не говорю. Я говорю, «епа сыч», вот так я говорю… на самом деле! Вчера вечером закрылся в ванной, решил начать писать дневник. Включил воду, что бы мыслей неслышно было. Под дверью кто – то дышит, шебуршит, живет – одним словом. Думал кот.

– А кто это у нас в одиннадцать часов мыться нарезался? – затейливо так, спрашивает, мать ее. Теща по – нашему. Пришлось напиться. Вышел во двор, свежо, минус восемнадцать, маршрутки тянутся с обкаканными попками. В воздухи легкий запах придури. Поехал в гараж. Э —эх, займи но выпей! И… Джокович еще, слесарь сантехник наш, то ли болгарин то ли серб. Пес с ним, главное пьет как русский.

– От чего, говорит, – вы мосье Сухарев так состоятельны ноне? – вопрошает интеллигентный Джокович, после пятой конфетки и шестнадцатой баночки «из под… сырка» При чем, в его лексиконной транскрипции, слово «сырка», следовало произносить с проглатыванием буквы «Р». вот так, – СЫЙКА.

– Милостивый мой сударь, – отвечаю галантно и неторопливо, – я же в супермаркеты, епа сыч, со своими пакетами хожу… экономия.

Сели с Джоковичем в автобус ………… стоим. Очень интеллигентно стоим. Он меня за шею поддерживает, я его ниже поясницы.

Он одобрительно машет головой. До конца света остается двадцать дней….епа сыч!

2 декабря

У всех мужиков одно на уме, все мужики сволочи, а кто не сволочи, с теми скучно, – утвердительно заявляет мать ее. Теща по – нашему. Пришлось напиться. Нет, ни то что бы я был в полной оппозиции через конфронтацию. Через призму шероховатости… так сказать, епа сыч! Мы же, целый пласт… Достоевский, Тургенев, Толстой, Пушкин еще… мать его. Просто, я же часть менталитета. Епа сыч! Джокович, как знаток тонких материй, после второй конфетки и шестой «из под СЫЙКА» подытожил.

– Мудаки все!

– И я.

– И ты.

Интеллигентная беседа зашла в тупик. Пришлось бить по лицу.

До конца света остается девятнадцать дней!

3 декабря

Все сантехники очень сексуальны. Так раньше утверждал Джокович. Теперь, после встречи с роковой любовью из 56 квартиры, он говорит другое. Теперь Джокович говорит, – художника обидеть просто. Достаточно прийти мужу и выкинуть тебя с четвертого этажа, вместе с разводным ключом, вантузом, семейными трусами и утвердительной решимостью в своей правоте. Пришлось напиться…..

…..молча……

– Мудаки все, – тихо констатировал Джокович.

– Точно, – согласился я.

– И я.

– И ты.

…согласились… выпили….посмотрели на звезды. Джокович показал мне большую медведицу.

– Не знал, не знал, – удивительно качаю головой, – думал это бабушкин черпак.

– Век живи, век учись… дураком помрешь, – подытожил Джокович, – бабушкин черпак, это то что поменьше.

До конца света остается восемнадцать дней!

4 декабря

Пошел снег

Со слов нашей дворничихи Лилии Анатольевны, – схерли епта тр.… еть к той бабушке. Что в переводе на нормативную лексику значит, – кто набросал, тот пусть и убирает. Я согласен с такой концепцией мироздания, епа сыч. Коллега Лилии Анатольевны по ремеслу, гастарбайтер – пуштун из поднебесной, – нет. Увидев снег, уныло пропел, – и вот же сука, – и… убил несколько снежинок с лету.

Пришлось напиться.

За неимением, по утрате «из под СЫЙКА» пришлось ввести новую тару. Способствовал друг из поднебесной. Баночка была вместительная, желтенькая с драконами и иероглифами. Анатольевна выудила версию, – это из под китайских носков или пинпонговых шариков!

– Кто будет присылать из Китая пинпонговые шарики? – недоверчиво опроверг версию Джокович, – совершенно очевидно, что это из под мотылькового тихохода.

…согласились… выпили… Джокович показал мне мотылькового тихохода.

– А я думал это Бзык, – сказал я, – так у нас в деревне крупных зеленых мух именовали.

– Бзык, это в мультике про спасателей и кота толстопуза, – парировал Джокович.

– Бзик, бзик, бзик —радостно защебетал гастарбайтер из поднебесной, показывая на желтую баночку.

– Ну вот, – весело произнесла Лилия Анатольевна, – мотыльковый так мотыльковый, и выпила первой.

Скорая приехала быстро. Оказалось, баночка из под отравы для тараканов. Китайской. А что нынче не китайское?

Банку отмыли. Анатольевну увезли.

Шел снег.

Епа сыч…

До конца света остается семнадцать дней.

5 декабря

Лилия Анатольевна метет двор. Мы с Джоковичем весь день пытаемся оценить все то, что незамысловато наросло у нее ниже поясницы….. не впечатлило!

Пришлось напиться.

О женском естестве Джокович знает не понаслышке. Он истинный и тонкий знаток вопроса. Гурман! Гуру! Ходок! Со своим пятиметровым тросиком, в какие только трубы не заныривал, где только не шурудил. И по, и против часовой стрелке. Вакуумно создавал отсос, затягивал гайки и менял прокладки. Правда, самому пару раз, чуть фланец не вырвало, но это, как говориться… се —ля —ви

Профессия обязывает. А у меня всего – то две женщины в жизни. Моя… и мать ее… теща по-нашему.

Это печально, но безопасно, епа сыч.

До конца света остается шестнадцать дней.

6 декабря.

Джокович не верит в деда мороза, и в искренность человеческого чувства то же не верит. И, в искренность деда мороза тем более. Вот такой он реалист – сантехник.

Пришлось напиться.

До конца света остается пятнадцать дней.

7 декабря.

Сегодня встретил во дворе двух удивительных существ. Он – в синих валенках и белоснежной куртке с огромным номером 53 на всю спину. Она – в малиновом пуховике и белоснежных резиновых сапогах с красной полосушкой у самого каблука. Думал инопланетяне. Оказалось – шведы. Джокович проявил наблюдательность, – Это ничего что они выглядят как мудаки, за то, им удобно и тепло.

Пришлось напиться.

Шведы по-нашему не понимают, хотя и пьют вполне по-нашему. Странные они, эти шведы. Пьют по нашему, а живут по-шведски.

До конца света остается четырнадцать дней.

8 декабря.

Девичья фамилия жены Джоковича была, Шляхьтишьмяктичь.

Пришлось напиться.

До конца света остается тринадцать дней.

9 декабря.

– Как мое имя?

– Да я и не помню, – ответил Сухарев и улыбнулся. Может даст Бог и в следующей жизни все будет у нас иначе? Как – то думалось прожить легко и непринужденно. Не ревнуя не прощаясь не жалея. Не обволакиваясь паутиной желаний. Качаясь в ритме танго, совсем не чувствуя боли и…

А из окна все тот же вид. И мы, все те же пассажиры на этой планете…

– Зачем же тогда все это?

…В тот самый момент, я совершенно отчетливо все понял. Точнее увидел. Все что окружало меня, было пронизано линиями. Эти линии образовывали прямоугольники и квадраты, напоминая собой пресловутую таблицу Эксель. Каждая вещь занимала свою определенную нишу, совершенно не выходя за рамки своей, строго очерченной фигуры. И, так же как в Экселе, некоторые ячейки были пусты. Нет, в них постоянно кто – то или что – то находилось, но они не несли в себе тех загадочных и простых одновременно формул, которые в перспективе приводили в действие всю незатейливость происходящего вокруг. Кто определил такое устройство мира, я не знал. Но я начал четко понимать его сущность. Если пешеход находился в ячейке «А», а автобус в ячейке «Б», в которой и была, собственно, формула движения, то, пешеход автоматом превращался в пассажира. Это самое простое объяснение. Что – бы вам стало понятно как все устроено. Я понял, каким образом появляется это чувство, которое мы с вами называем любовь. Это же просто. Одна из ячеек изначально несет в себе формулу любви, но, соответствующая реакция происходит только при правильном действии двух ячеек. Только тогда формула срабатывает и получается верный результат. И еще я сразу понял что эти самые формулы, мы сами в свои ячейки и пишем, или, пользуемся готовыми шаблонами. Но для этого, нам нужно элементарно иметь представление о том, кто мы, и зачем собственно мы?

И я понял это. Я понял что я, часть огромной, очень нужной и умной таблицы, с какими – то своими глупыми и не очень, формулами. Кто – то возводит меня в степень, кто – то делит на ноль. Одни пользуются моими формулами для получения результатов в своей ячейке, другие, подсказывают свои формулы, что – бы мне легче было что – то просчитать. Одни делят, другие умножают и приумножают, отнимают и прибавляют, высчитывают проценты и минимумы. Сводят дебет с кредетом. Вычисляют отношения и соотношения. Долю вероятности и вероятность случайности. Отображают долю реализации духовности, от товарооборота с душей. Считают, просчитывают и просчитываются.

А результат таков. Что ты есть, то и есть вокруг тебя. И я сразу понял что мне нужно делать. Я посмотрел на нее с тем же воодушевление, как люди смотрят на выбросившегося на берег кита. Я улыбнулся. Я вышел из кафе и пошел по теплой, еще свежей от дождя улице. Я прописал в своей ячейки улыбку и начал дарить ее во все стороны и веси. Делите ее, умножайте на нее, отнимайте ее у меня.

Возможно, я тоже не знаю таких хитрых или простых формул. Но я буду их искать.

И я намерен их отыскать. Даже если, они находится в самом потаенном уголке мироздания….. в моем сердце.

Директор отхлебнул из горла и поморщился, – По – моему он был больной на голову?

– Ага, философ доморощенный, – согласилась она.

В этот самый момент я и появился. Специально я этого делать не хотел. Так само собою получилось. Стоя у стены, меня потихонечку затягивало в их сторону. Уже вечерело. И в тот самый момент, когда тень от бутылки достигла моих ног, я и высветился прямо перед ними.

Директор побледнел. Она сначала вскрикнула и совсем с ногами забралась на стол. Но затем спустившись приблизилась ко мне вплотную. Поводила рукой сквозь меня и засмеялась:

– Вот тебе и ага, это же голограмма, сто процентов это компьютерщики с первого этажа шутят.

– За такие шутки, в зубах бывают промежутки, – скороговоркой пояснил директор и отхлебнул еще.

Меня такое положение вещей возмутило. Я насупился и выпалил все свое недовольство разом:

– Сами вы голограмма, – сказал я и сплюнул от досады.

Они на минуту замолкли, но, она подмигнула ему и продолжила, – еще и со звуком, вот до чего техника дошла. Что же, зачет!

– Дурацкий прикол, – пояснил директор, – я их премии решу, на десять процентов, не меньше. Или поувольняю.

– Значит так, – заорал я, – меня между прочим похоронили.

– А текст то хромает, – констатировала она, – тухляк Сухарев, полный тухляк.

– Так, значит, меня так и звали? – Спросил я и… начал растворятся в воздухе.

– Ты куда, Сухарев? – закричала секретарша, – вернись, мы тебе все простим.

Но я исчезал. В самый последний момент, мне показалось, что голос секретарши очень мне знаком. Этот тембр, этот… это же был голос Герды. Теперь я уже совершенно в этом не сомневался. Прозрачная пелена закрыла мои глаза и я очутился у стены с движущимся в ней свете. Стало тепло и уютно, как в кресле у камина.

Когда я открыл глаза, она все так же пела на сцене. Рядом важно восседал паромщик, единственное, теперь он держал в своих руках мою тетрадь.

Глава десятая. Бильдербергский договор

– Что такое рай? Это, силой мысли, зарождающееся счастье. Есть только одно небольшое, но. Этим своим счастьем ты не должен причинить неудобств другим живым существам. И, казалось бы, условия то у задачки очень просты. Но, начиная творить рай у своих ног, ты медленно и верно созидаешь ад для других.

Что такое ад? Это бесконечное повторение ошибочных мнений, упакованных в блестящий фантик желаний. Попросту говоря, что русскому хорошо…

– Немцу смерть, – тихо добавил я и снова посмотрел на свою тетрадь в руках у паромщика.

– Неужели вы решили, что ангел действительно вытащит вас вот так, запросто, – назойливо просвистел где то у уха, Рабинович, – остерегайтесь такого рода посылов, голубчик, вы же в свете..

– Люстры, – уже злобно добавил я и нервно заерзал на своем кресле.

Герда перестала исполнять песню и зал захлопал ей. Я огляделся. Все было по-прежнему.

– Я объясню вам суть происходящего, – учтиво начал Рабинович.

– Может хватит уже, – огрызнулся я, – постоянно вы пытаетесь что – то мне объяснить.

– Это бильдергберский клуб, – паромщик аккуратно взял меня за локоть и развернул лицом к себе. Я хочу что – бы вы это понимали.

– Дело в том, – непринужденно и совершенно без тени сомнении, продолжил Рабинович, – раз в году, точнее на его исходе, все эти господа собираются в свой клуб. Закрытый клуб. Клуб для избранных.

– Бильдергберский клуб, – важно добавил паромщик, – самые влиятельные люди планеты сегодня здесь.

– Они что, тоже, того?! – Улыбнулся я, – отъехали.

– О, нет, – объяснял дальше Рабинович, – у них свои пути дорожки для проникновения в нижний ад.

– Все банально, – продолжал паромщик, – те, кто победнее и не может позволить себе личный саркофаг, собираются вместе. Застраивают поселок коттеджами. Маскируя при этом саркофаг общего назначения. Так появляются элитные поселки и районы. Хотя, если учесть что единственное их предназначение, скрыть истинное здание среди всего этого эпатажного хлама.

– Скрыть саркофаг, – пояснил Рабинович, – а господа побогаче, имеют его в своем арсенале прямо и непосредственно, так сказать имеют его.

– Сами господа редко, я бы даже сказал, совсем не проживают в местах таких саркофагов. Скорее, нанимают актеров из числа людей. Что – бы они изображали, какую – то суету в элитном микрорайоне. Для отвода глаз.

– Но, – паромщик вдруг стал более суровым и это проскользнуло в его голосе, – раз в году они приезжают в нужное место. Погружаются в саркофаг, а это, большой гранитный зал с множеством удобных, как правило ручной работы, гробов. Укладываются и призывают смерть.

– Для этого существует несколько простых манипуляций, – более спокойным тоном просвистел Рабинович, – но суть одна. Создать рай для всех. То есть, пожелать избавления земли от себя же самого. Но и это еще не перемещение в ад.

– Что же еще? – Уже с любопытством спросил я.

– Когда приходит смерть, – Пояснил паромщик, – нужно уговорить ее вернуть вас обратно. Выторговать свою будущую жизнь. И тут, я вам скажу, кто во что горазд.

Они оба рассмеялись и я посмотрел на всю эту шушеру, что собралась сегодня в клубе. Даже представил себе, как все эти богатеи пристроились в своих резных гробах, и, торгуются со смертью. Что, если не секрет, каждый из них может предложить ей?

– А это органичная мысль, – перестав смеяться, сказал Рабинович.

– А, самое главное, правильная, – добавил паромщик, – Ведь денег смерти не нужно. Да и благами ее не умастить. Так что же они предлагают в замен?

– И что же? – Мне почему то стало страшно. И паромщик это заметил. Он тихонько наклонился к моему уху и так же тихонько произнес:

– Души!

– Свои?

– Конечно нет, – уже выпрямившись сказал он, – чужие людские души. Весь виртуальный мир, создан для того, что – бы отрывать человека от реальности. Что – бы формировать в нем мысль к тому, что нет ответственности. Ни перед богом, ни перед народом, ни перед историей. Конечно это чужие души.

– Отсюда и катастрофы, – добавил Рабинович, – просрет один такой нувориш двести, триста душ. Потом приходится топить их в атлантическом океане на большом и непотопляемом кораблике.

– Подстраивают? – Глупо спросил я.

– По разному бывает, – ответил паромщик, – один из господ даже станцию по запуску торнадо построил. Так, говорит, накладнее но проще. Притащил к побережью, запустил волну и отбрехался за все путешествия. Можно войну начать. Можно эпидемию.

– Но, в последние года в моде сексуальная революция, – нравоучительно продолжил паромщик, – они заграбастали все СМИ. Вот и льют со всех экранов про независимость в отношениях. Жопы голые детям показывают среди бела дня. Наркотики в школах. Пидарасы в правительстве. Ничем нас уже не удивишь. За последние двадцать лет на этом поприще пошли хорошие всходы. Народ сам дохнет, от СПИДа, гепатита, от насилия захлестнувшего мир. От голода и наркоты. Господа развернули планомерную и отточенную работу. Уж поверь мне.

– Посадить бы вас всех в большую трехлитровую банку, – сказал я, – и закатать.

– Поразительно! – Воскликнул Рабинович.

– Что именно?

– Поразительно слышать это от создателя этого мира. А ты знаешь, зачем они все сюда собираются?

– Нет, – глупо ответил я.

– Тебя ищут, – нежно проговорила Герда.

Я и не заметил как она подкралась к нам. Взяла меня за руку и повела за собой. Снова.

– Ему нужно отдохнуть, – бросила она через плечо, и мы пошли все по тому же кровавому коридору.

Я сначала шел молча. Все смотрел на ее обнаженную спину и думал о происходящем. Странно, думал я, вроде бы даже вспомнил свое имя, а результатов нет.

– Это был твой псевдоним на радио, – сказала Герда, – ди-джей Сухарев. Не настоящее, выдуманное имя.

– Ты читаешь мои мысли?

– Конечно, – спокойно ответила она, – и там, в полете я все чувствовала, так что…

Я обнял ее, но она отстранила меня к двери и ножкой приоткрыла ее створ, – иди выпей, проспись и будь готов.

– К чему? – глупо спросил я.

– Творить ад, – она улыбнулась и грациозно ушла.

Я остался один. А может это и к лучшему, подумалось мне. Что она так ко мне относится.

Это была все та же небольшая комнатка. Единственное, здесь теперь стоял небольшой холодильник ЗИЛ. Посреди комнатки лежал аккуратный коврик. Окон не было но присутствовал невидимый глазу тусклый свет. На стене красовался плакат, времен социалистических пятилеток. На нем был изображен волевого вида мужчина, с мечом в руках. Отчасти, он немного был похож на меня. Надпись гласила:

Дело в том что энергетика хранения меча запланирована как присутствие одного женского и двух мужских начал. Первое мужское – передающий. Второе – берущий, он же хранитель. Ну и женское, безмятежное и обволакивающее. Меч находится в постоянном колебании этих энергий, и поэтому постоянно ищет идущих в Валгаллу. В наивысшей его материи. Свет проникая через призму восприятия становится тенью. Тень растворяется с ночью. Ночь обволакивает мир. Мир, становится на колени и затаивает дыхание в ожидание утра. Утро радует светом. Свет, проникая через призму восприятия, становится тенью. Только так… и так всегда. И он сам приводит передающего к хранителю.

Всегда один из троих должен уйти. В точке соприкосновения двух мужских и одной женской энергии, он же треугольник, сосредотачивается благоприятная зона для реликвии. Вот и выходит, что один передает меч, другой уходит с его прототипом в Валгаллу, а третий остается один, навсегда. И поначалу он принимает данное таинство как выигрыш, даже как счастье. Передающий сливается с хранителем..далее хранитель с женским началом… и кто то из нас троих обретает покой и счастье… ну или кажущую его материю.

Я дочитал и не понял ничего. Мне стало невыносимо противно, само ощущение того факта, что я придумал весь этот цирк, опять поглотило меня целиком. Мне захотелось домой. Но куда? Смог бы я придумать себе другой дом, дугой? Без хрущевок и помоек. Без всего этого, что я считал своим домом. Одно меня радовало, почему то я подумал о надежде, с которой живут люди в моем мире. И на что они там еще надеются? На меня? На себя? С какими – то мыслями встают рано утром, с какими – то ложатся в постель? Любят, ненавидят, ждут. Молятся. Живут. Я прошелся по комнатке и открыл холодильник.

Прямо по центру средней полочки красовался прозрачный пузырь с непонятного вида жидкостью. Я смело достал его и посмотрел на просвет, как бы пытаясь на глаз определить его содержимое. Но кроме ошметков, каких – то неизвестных мне грибов, на дне бутылки, я больше ничего не обнаружил, во всяком случае, подозрительного. Не долго раздумывая, я откупорил и заглотнул содержимое залпом….спирт….б…. ну что ж, тоже не плохо. Горячая волна быстро окотила мой желудок, добралась до каждой клеточки в моем, слегка не существующем теле, и немного ударило в голову. Я достал сигаретку, подкурил и повторил. Внезапно меня отвлек стук, кто – то явно ломился ко мне в квартиру. Я пристально посмотрел в глазок, и понял, что источник шума определенно происходит не из за двери. Стучали из погреба. Странно, подумалось тогда мне, этот нижний ад полон сюрпризов. И я уже не удивляясь ничему, отодвинув ногой половик приоткрыл люк погреба.

Молодой человек показался первым, он неспешно вылез из тьмы подполья, отряхнулся и затем галантно подал руку девушке.

– Я Игорь, – вежливо представился парень, – ну… а Ольгу вы наверное знаете? – И он как то очень доверчиво посмотрел мне в глаза, может, ища сочувствия или понимания.

– А….

– А Марат Сергеевич работает, – будто поймал ход моих мыслей Игорь, и заранее ответил на мой волнительный вопрос, – и Анжела тоже.

– Ну, – обиделся я, – может в следующий раз, – я всесторонне пытался подыграть им.

– Может вы предложите даме выпить?

– Конечно, – я пошарил по запыленным полкам и обнаружил почти чистый стакан. Обтерев его краем полотенца, я плеснул туда содержимое моего незамысловатого пузыря. Оля выпила стакан этого пойла и даже не поморщилась. Напротив она нежно улыбнулась мне и наконец, заговорила.

– Знаете, мы же к вам не просто пришли, нас просила поговорить с вами ваша возлюбленная девушка.

– Виктория? Что же это она сама, стесняется что ли? Тоже мне птица смерти!

– Да нет, отнюдь. Она и сама хотела бы знать до каких пор вы будете бегать от нее?

– И не думал я от нее бегать, просто так тоже дела не делаются.

– За то я вам сейчас расскажу, как у нас делаются дела, – перебила меня Ольга и с нетерпением в голосе и руке, протянула мне пустой стакан. Я немного ей плеснул.

– Вы знаете, – допив содержимое, уже более спокойно начала она, – вы знаете, почему я за князя замуж не иду? Это за Игоря то……

Игорь спокойно затянулся, и равномерно выпуская дым, удалился к окну.

– За Игоря… за Игоря, – хихикнула девушка, – Потому что у него фамилия совсем я вам скажу не комильфо. Сам он мужик хоть куда, образование подобающее, с жилплощадью проблем нет. А вот фамилия….говно.

– Как фамилия то? – Я пристально посмотрел на Ольгу.

– Я же говорю, – перешла на полушепот девушка, – Игорь Говно… хи… хи… хи, может еще угостите даму соточкой наливочки. Можно из сосочки.

Я оценил ситуацию как не особо критическую, как если бы девушка была совсем не вменяемая, а так на семь… восемь. И таки решил угостить княжну еще стаканчиком бурдомаги, хотя про себя подумал,…а девочка то жжет, жрет как лошадь.

– Вы лучше спросите у нее, – вмешался в разговор князь, – спросите как ее девичья фамилия?

– Заткнись козел, – разошлась Ольга, – мне что с тобой детей крестить?!

– Вялая…..понял, нет ты понял, фамилия у нее вялая. Ольга Вялая….ха… ха… ха, – театрально и чуть на распев пропел князь. Лучше бы взяла двойную фамилию… веселей бы было как раз вдвое.

– Ага, – заартачилась княгиня, – представляю, бал маскарад у папеньки в Византии, выходит глашатай и объявляет. Дамы и господа… Светлая Княгиня… Ольга Вялое Говно.

Мне почему то было не смешно, я сделал еще пару глотков и просто ждал чем все же это закончится. А этим двоим и без меня было не скучно. Они спорили, махали руками. Ольгу совсем накрыло, хорошо хоть князь был в себе.

– Господа, вмешался я в их откровенно светский раут, – господа,…не забыли ли вы о цели своего визита

– Ой, – нежно икнув и посмотрев на меня уже коровьими глазками, сказала Ольга, – прости ты нас дураков пьяных.

– Попрошу вас, пьянь византийскую, – смиренно выговорил князь, – с нами… бомондом землицы русской не ровнять.

– Ладно..эстет, – успокоилась княгиня, – по делу так по делу. А с вами сударь я подискутирую попозжжжа, – Она презрительно сплюнула в сторону Игоря и нагнувшись к моему уху тихо прошептала, – этот козел еще и импотент. Вы знаете, приходится погуливать. Правда, партнера трудно найти, постоянная слежка. А это и домыслы, и слухи ну и там знаете честь, все – таки, я из царского рода. А знаете чем потаскуха из царского рода отличается от подобной, не из царского рода…..да тем же чем секс в большом городе отличается от секса в маленьком… по сути ничем… а в философской концепции вопроса, так размерами города… вот. Да и с мужиком нынче беда, кто не женат либо придурок какой, либо не стоит. Это как городские туалеты, либо закрыты и кому то принадлежат, либо полные дерьма. Давеча бегал тут один за мной, с соседней губернии, немец. приютила… а он поскуда сбежал. Письма шлет мол ишь либе дишь. А я по ехниму не понимайт. Отвечаю ему… мол штангирциркуль… пуф …пуф… яйца, млеко не прятать, дойчен партизанен унд ротен кепхен, кайне медхен. А он жешь сука молчит, я и говорю мол Игареша, а не пойти ли нам повоевать куда. А он ерепенится….у нас говорит и так междоусобные войны. А я говорю, может на германию пойдем, там то думаю козел я то тебя сыщу….да знаете ли и не очень то хочется что бы потом в некрологе написали… великая княгиня, не смотря на то что по гороскопу была рыбой, по жизни дерьмом а в постели поленом, утонула в собственных амбициях….или, стала причиной международного конфликта.

– Так вы из этих, из путешествующих новых русских? – разочарованно спросил я, – или как?

– Ну да, – пьяно отрыгнула Ольга, – за триста душ в ад спустились.

– И не жаль? Душ то не жаль?

– Не думайте о мертвых, думайте о тех, кто рядом с вами остался живой, – выпалила княгиня. – Тут же все ясно изложено, – и она деловито указала мне на плакат.

– Ммм, – напрягся я, – и что же тут такого понятного изложено?

– Это же очевидно, – ответил за нее Игорь, – попасть в валгаллу можно только через ад.

– Влагала это рай, – пьяно проговорила дама и нагло потянулась к стакану.

– Валгалла, – поправил ее князь и отодвинул от княгини очередную порцию, – мы посещаем клуб только для одной цели. Найти рай.

– Здесь? – Я подскочил с места как ошпаренный, – в аду?

– Ну, – весело согласилась Ольга и снова начала свою охоту за стаканом. Она непринужденно тянулась к заветной цели, не переставая посматривать в сторону благоверного.

– Хватит уже жрать, – крикнул Игорь и отвернулся к окну.

– А окна раньше не было, – проговорил я со странностью в голосе.

– И рая тоже, – настигнув свою добычу, пробубнила она и откашлялась от крепости спирта с грибами, – Дело в том что энергетика хранения меча запланирована как присутствие одного женского и двух мужских начал. Первое мужское – передающий. Второе – берущий, он же хранитель. Ну и женское, безмятежное и обволакивающее. Меч находится в постоянном колебании этих энергий, и поэтому постоянно ищет идущих в Валгаллу. В наивысшей его материи.

– Уж не ты ли в этом тройственном союзе, женское и обволакивающее? – Огрызнулся князь.

– Нееет, – ответила совершенно распоясавшаяся княгиня, – Это твою мать, мать твоя, – Княгиня вскочила с места и начала размахивать руками как ворона крыльями, – Здесь же все завуалировано. Меч, это желание. Женское начало, это понятно. Это госпожа птица смерти. Ну и он, – и она ткнула в меня пальцем, – создатель мира.

– Княгиня желает глаголить, – попытался объяснить князь, – о том, что, кто создал ад, с легкостью создаст и валгаллу. Или, укажет туда путь.

– Значит, в рай хотите? – Злорадостно воскликнул я.

– Ага, – как будто договорившись ответили хором они, – за сколько душ это возможно?

– Хрена вам лысого, как Саня говорить любил, – крикнул я.

– Да вы поймите, – успокаивал меня Игорь, – мы имеем в вашем мире очень большое влияние. И, в последнее время создаем для ада большую конкуренцию. Раньше, все погружалось во тьму. И даже нам, состоятельным людям, было сложно держатся на плаву. Постоянно имитировать любовь к ближнему, занятие не из легких. Нам нужен выход. Нам нужна отдушина. Мы же не такие как все. Почему мы должны уходить во тьму вместе с массой?

– Хотите сказать, что рая не существует? – Начал было говорить я, но потом осекся, – ах да, ничего же не существует! Так, и что?

– У нас с паромщиком бильдергбергский договор, – вполне внятно для пьяной женщины, проговорила Ольга, – он, показывает нам путь в валгаллу. Мы, отдаем ему всех остальных.

– Мировая катастрофа???

– Ну, – икнула княгиня, – как то так!

А я – то думал, – кричал я, – как они все это замутить хотят? Герда говорила, твой внутренний мир мы превратим в явь. Я не понимал. Теперь все становится на свои места. Господа клубные богатеи угробят мир, в свою угоду. Так?

– Да кому он нужен этот твой мир? – спросила Ольга и допила содержимое бутыля, предварительно поковырявшись указательным пальчиком в грибной гуще, – кому?

Глава одиннадцатая. Какой то чай!?

Даже странновато что он называл его радистом. Сидоркин вообще был странноватым ангелом. Во всяком случае я совсем по другому представлял себе ангельскую породу.

В детстве мне чудились крылатые существа, – ангелы. Я мечтательно видел его летающим над крышей моего дома. Он аккуратно рассыпал снежинки из своих карманов и весело тилинькал в серебряный колокольчик. И, как верилось мне, если зажечь свечу в кромешной темноте и зажмуриться, то ангел тихонечко подлетит к тебе и поцелует в макушку.

Сидоркин под этот шаблон явно не подходил. Он постоянно пил, курил и ходил в грязной майке и растянутых трениках. Хотя, если его таким придумал я, винить тут некого. Но, даже в кошмарном сне я бы не пожелал, что бы Сидоркин поцеловал вас в макушку. Тем более увидеть его летающим над вашим домом с бутылкой водки.

Комната радиста была маленькой и захламленной. Пахло пылью и нафталином. Он сидел в самом ее эпицентре и что то бурчал себе под нос. Выглядел он так же пафосно как и его комнатка, неухоженный, в тряпье и с вечно шмыгающим носом. На руках обрезанные тряпичные перчатки, на шее длинный шарф цвета солнца.

Почему радист? – Подумал я.

– Хотите послушать, – он развернулся в мою сторону и рукой поманил к большим наушникам. Я взял и поднес к своему уху. Там была тишина.

– Ну как? – завороженно спросил радист, – впечатляет?

Я посмотрел на него с удивлением, – а что там?

– Пустота, – тихо сказал он и шмыгнул носом.

– И что же я должен в ней услышать?

– Конечно, – смутился радист, – с первого раза трудно что то услышать в пустоте. Но, если прислушаться, – о он аккуратно поднес к моему уху наушник и подкрутил громкость на своей установке, – то…

Я прислушался. Сначала это была все та же пустота. Но затем я начал различать небольшое потрескивание, которое перетекло в явный шум. Шум этот был едва различимым, почти неуловимым для первого раза. Радист был прав и это выражалась на его довольной физиономии.

– А что это? – неуверенно спросил я.

– Пустота, – в том же спокойном тоне ответил он, а затем добавил, – а шум, это звук большого дерьма которое приближается к нам со скоростью света.

– Так быстро?

– Да, – ликующе ответил радист, – конечно оно порядком далеко, я предпологаю именно так.

– И что же дальше? – Я вновь прислушался и… начал различать голоса. Вернее это был голос радио ведущего. Явно мужской, с небольшой хрипоцой и, как бы это сказать, оттененный мудростью. Голос что – то рассказывал с небывалой легкостью и уверенностью. Я посмотрел на радиста и получил в ответ одобрительный кивок головой. Я начал слушать.

Ведущий рассказывал о себе:

Интересно получается, иногда даже поразительно. В молодости, когда то лет двадцать – пятнадцать назад, я был высоким кареглазым брюнетом. Не горбился, не ежился от ветра, нагло, с определенной юношеской бравадой смотрел жизни в глаза. Блистательно улыбался встречным, жил как будто трогал бога за причинное место. Без страха, без философского понимания глубинного смысла потаенных уголков такой чужой и такой близкой женской души. Сейчас же, лежа на диване и смотря в спину человеку-женщине, постоянно почему то снующего по моему дому в непотребного вида халате (хотя нет, она то называет ЭТО… халатик) я слушаю БГ… и на улицах пьяный бардак… на улицах полный привет!!!

Теперь я стал и меньше ростом, растолстел, глаза мои поголубели. Да и в смысловом подтексте всего происходящего, я начал пытаться искать корневую систему. Человек-женщина постоянно пилит меня, и тем самым отпиливает от моего, и так не слава богу наросшего, по миллиметру в день. Я же записавшись в областную библиотеку, настойчиво искал там труды древних. Там, как мне казалось я и постигну смысл глубинных процессов женского. Зачем мне это надо было? Да я и сам с трудом догадывался. Но интерес мой впервые проявился после прочтения древнего манускрипта, под кодовым названием… откровение заместителя.. текст гласил следующее…

Радио ведущий набрал воздуха и на распев продолжил…

….Иногда такое случается… и все вокруг подчинившись какому то дуновению или же волшебству… засыпает.

Спал заместитель (одиозный лидер молодежи). И снился ему новый, выкрашенный в свежую красную краску трактор. Он уверенно проносился мимо и возбуждал в его душе что то доброе, светлое и по детски теплое. И факт этот был и для самого заместителя не совсем понятен. Перед сном он думал о разных вещах. К примеру ему не давал покоя вопрос… куда мы идем?

– А знаете ли вы, куда мы идем, – постоянно спрашивал его непосредственный начальник, – Мы определенно должны понимать, куда мы идем?

– Да, – кривлялся перед зеркалом он, – куда же мы идем?

Одиозный искал ответ на этот вопрос в литературе. Сегодня перед сном он прочел….

…можем ли мы определенным образом понимать, а значит и рассуждать по поводу нашего отношения к прекрасному полу. Или все таки женщина, как некая субстанция победившая в борьбе за эмансипацию, останется для нас совершенно необъяснимым объектом. И может ли мужчина (в связи с различным наполнением кровью, тех или иных органов) с пониманием и без парадоксальности слышать все услышанное из уст прекрасного пола, в правильной транскрипции. Женщина же, как некий индивид, или единица измерения парадоксальности, сама вряд ли знает куда все мы идем. И в свойственности своего мыслительного процесса, она стремится к покою, а значит и счастью в едином его понимании…

– Да, – подумалось тогда заместителю, – вопрос то и правда не так уж и прост. Он перелистнул страницу и прочел следующее…..

Эволюционный взгляд на этот вопрос, не полностью учитывает различия между деструктивным (афлективным) и конструктивным эмоциональным эпизодом. Традиционный же взгляд на это состоит в том, что бы он был адаптивным для индивида, и вел его как минимум в состоянии самадхи к абсолютной нирване. Нирвана, в данном контексте имеет некоторые отличительные характеристики

1.прекращение действий беспокойных эмоций в психике человека

2. абсолютный покой, полное отсутствие тревог и забот

3. полная удовлетворенность, отсутствие любых проявлений неудовлетворенности

4. необратимость, отсутствие стремления к возврату в исходное состояние.

И таким образом становится очевидно понятным, что абсолютный покой, в состоянии самадхи, в нирване, в постоянном наблюдении безличностного сияния господа и есть абсолютное счастье. А абсолютный покой нам дает только смерть. Значит к состоянию самадхи все мы придем рано или поздно. И абсолютный покой, как квинтэссенция счастья поглотит нас всех. А значит то куда мы идем и с кем не имеет в общем то никакого значения (хотя!!!) приносит ли покой смерть, тем кто вел не очень то праведный образ жизни? Но в вопросах праведности, а значит и греха каких то определенных стандартов нет. К примеру в индии является кощунством есть корову, как в Израиле кощунство не есть корову. То, что для одного является приемлемым, чуждо другому в принципе. И почему тогда если господь един, одним он запретил есть корову, а другим повелел. Культура, мать ети. Немного разобравшись в этом вопросе мы понимаем что все нужно пробовать на своем опыте. И убив и съев корову я точно пришел к понятию что счастливее я не стал. Но и оставшись голодным, счастье тоже не промелькнуло где то рядом. И тогда в мое сердце пришло понимание любви. И, если я не смотря на все рождаемые во мне эмоции, не перестаю относится к объекту по другому, не меняю своего мнения, то возможно это и есть любовь. И не сьев корову, я проявил к ней сострадание, даже не смотря на ее отношение ко мне. Хотя то же можно сказать и о говядине. Сложно не делать выбор в пользу какого либо выбора в жизни. Сложно иногда просто оставаться человеком. И тогда то, куда мы идем, вряд ли кого то заинтересует. Потому как с настоящими людьми всегда по пути.

Ведущий замолчал, тяжело вздохнул и продолжил…

…Но снился ему все равно он…..новый выкрашенный в свежую красную краску, трактор. Он проносился мимо, будя в одиозном чистое, светлое и по детски теплое, унося его сомнения в спокойствие. А значит спокойствие и есть счастье. Не смотря конечно на уровень самопознания, и проявление его в виде женского сарказма. И все это в не желании или в не возможности мужчины (чей мозг или работает или нет, в связи с насыщенностью крови тех или иных органов) понять женщину как некий индивидум. И поэтому спокойствие….очевидно что спокойствие.

– О чем это он, – спросил я шепотом у радиста.

– Слушай, слушай, – сказал тот и улыбнулся.

Женщина —человек после прочтенного мною манускрипта перестала меня кормить, – продолжал ведущий, – Так, подкидывала раз в день, в воздух котлетку. Или маленький пакетик свежее сваренного со свеклой и сметаной. И по этому я с головой погрузился в изучение. Но ей все же пришлось вывезти меня из ступора. По ее словам год подходил к концу. Люди, как она утверждала, готовились к празднованию нового года. И у нее по воле случая как раз закончился чай (вот же напасть, как всегда в самый не подходящий момент). Снарядив пакетом, она отправила меня в открытый космос.

Конечно я сопротивлялся… как мог.

– Вообще, сказал ей я, – такие истории всегда заканчиваются не очень позитивно.

– Ну, – только и ответила она, как бы вопрошая.

– Один раз. Один муж отпустил свою жену в парикмахерскую, – Сказал я. Всегда он был рядом, всегда держал ее за руку, всегда смотрел ей в глаза, в ее большие, красивые зеленые глаза. Так они и шли по жизни, но вот беда, волосы у нее невозможно отросли.

– Тебе так не идет, – сказал муж, и отпустил ее…..ОДНУ……в парикмахерскую…..

Они прощались молча. Жена присела в коридоре на тумбочку, муж стоял в дверях, коты о чем то шептались.

– Как же так, – мякнул рыжий, в парикмахерскую и одна.

– Одна, одна, совсем одна, – отвечал полосатый, нервно помахивая хвостом.

– Вас еще не спрашивали, – огрызнулся муж. Коты переглянулись и манерно ушли на кухню.

– Зря мы им яйца отрезали, – скучно подчеркнула жена, – они с тех пор изменились, поголубели что ли.

– Мы все слышим, – кричали из кухни коты.

– Ну что же поделать дорогая, мы теперь в ответе не только за них, но и за их яйца.

– Яичницу на всех делать, – мяукал надрывно из кухни полосатый, коты захихикали, хлопнули холодильником и замолчали. А он поцеловал ее да и отпустил……

И она пошла……

Уже ближе к вечеру, или даже уже ночью, коты успокаивали его. Рыжий сходил за водкой (ему всегда продавали) полосатый настрогал огурчиков с помидорчиками, заправил сметаной, и подкладывая в его тарелку, нахваливал.

– Ты давай, давай, налегай на свиную газировку. Так он называл жидкость образовавшуюся в салате, из сока томатов, огурцов и сметаны.

– А что, – возмущался он, – мая мама так ее называла, и бабушка и соседка по крыше – свиная газировка.

Рыжий подливал по половинке и успокаивал, – она у нас не гулящая, она вернется.

– Зеленые глаза, – спорил полосатый, верный знак, б… ская натура.

– Тише ты, – шипел рыжий, – видишь, ему и так хреново.

– Хреново, – махал утвердительно гривою муж, и заливал горе водкой.

– Может ему бабу привезти, – оживился рыжий, – если что то я сбегаю.

– Сиди уже, дон Жуан кастрированный, лучше позвонить. Рыжий снял трубку, полосатый набрал номер.

– Ало, – послышалось с того конца.

– Слава богу баба, – мяукнул полосатый, давай клей ее.

– А ты что это номер наугад набирал?

– Нет блин, у меня по твоему в голове телефонная книга что ли, давай клей ее.

– Ало, ало, говорите же, – не унимался женский, приятный голос.

– Здрасте, – выпалил таки рыжий, – течкой не маятесь.

– Чет ты круто забираешь, – усомнился в успехе предприятия полосатый.

– Что вы говорите, какая течь, вы топите нас что ли, это ЖКО?, кто это…?

– Алллло, я говорю холочку причесать нет у вас желания, а то прыгай к нам на крышу, блошек покормим, понюхаемся у хвоста.

– Фу, не звоните сюда больше, – голос пропал, она бросила трубку

– Ну ты кошара и лошара, – рассмеялся полосатый, – блошек, вошек, понюхаемся….

– Да пошла она, кошка драная, ты хозяин не беспокойся, мы таких тебе щас по весу подгоним.

Но он уже спал, лицом в салате. Коты переглянулись, вздохнули и закурили.

– Может хватит мне нервы трепать, – прекратила мое повествование человек – женщина, – думаешь я не понимаю всех твоих недосказанностей? Вот к примеру заместитель твой из дурацкого рассказа, он же перед сном читает умную литературу, пытается приучить свой мозг к возвышенному.

– И что?

– А и то, – взорвалось она, – а снится ему все равно этот долбанный трактор. Потому что он долбарь. И еще, потому что ты долбарь, – и она выпнула меня за чаем. Только перед этим по деловому так вот заявила.

– Я вот тоже недавно читала в комсомольской правде, – и начала пересказывать:

…Спал тихим и безмятежным сном, свернувшись в калачи, Анубис. И снилась ему великая древняя тайна, как некое знание оно проникало в его мозг и письменами отпечатывалось в нем. И он проникался этим знанием и вникал в него по мере возможности. Знание трактовалось как развитие тайной подсознательной энергии, таящейся, как будто, в каждом земном создании. Доктрина говорила что поняв это тайное искусство возможно любому, кто искренне проникнется идеей, и послушно примет знание. В философском прочтении говорилось, что нужно отыскать в себе немыслимые ресурсы и перенаправить их в один из пальцев (якобы по выбору) и натренировав этот палец, можно было творить им всевозможные чудеса. Знание именовалось не иначе как-ЦУ-ГУН. И ЦУ-ГУН этот давался Анубису не легко. Сначала были трудности с выбором пальца. ОН долго крутил перед своей заостренной мордой пальцами ног, но потом отмел эту идею как пережиток своей экспрессивности. Все же, подумалось ему, лучше выбрать что то из рук. Выбор пал на палец с правой лапы, тот которым он обычно выпятив его заостренно к верху многозначительно показывал всем свое доминирующее превосходство. Пол дела было сделано, и как казалось ему, вполне он с этим заданием справился. Дальше по доктрине нужно было натренировать ЦУ-ГУН, чем Анубис и занялся в тот же миг. Для тренировки он выбрал жиденький лист картона, и нежно постукивая по нему он улыбался и чувствовал как растет в нем ЦУ-ГУН. Легко справившись с этим заданием, он перешел на тяжелую и прочную картонную коробку из под телевизора. Нарочито тыкал он в коробку своим пальцем, и когда на третьи сутки она все же поддалась его немыслимому сосредоточию внутренней силы, принял этот факт как нечто само собой разумеющееся. Дальше было сложнее. Но научившись ЦИ-ГУНить даже старые листы ДВП и фанеры, согласно древнему знанию черед был за живым материалом. К ней он подгреб смело, и согласно эклектики восточного естества произвел на нее яркое и неизгладимое впечатление. Сначала он повел ее в кино, где одной рукой он смело держал ее за руку, но в помыслах своих, не забывая про ЦУ-ГУН, разминал его нежно постукивая по подлокотнику соседнего кресла. И даже сидя потом в уютном дорогом кафе, где он прикармливал ее заморскими суши, сдобренными непонятным для него зеленым месивом, он не на минуту не забывал про свой ЦУ-ГУН. Потом он привел ее к себе. Она как водится приняла душ, и не брезгуя его лохмат остью (а ей такие нравились) прильнула нежно впившись в его клыкастую морду. И тут Анубис начал применять свои тайные знания, но….как она сказала ему спустя некоторое время… у каждого такое случается, может это возрастное, или перенервничал. И она ушла. А Анубис горько склонился над древними манускриптами и его осенило. Но не сразу, а далеко под утро понял он что это не ЦУ-ГУН его подвел. Просто не тот палец он выбрал для развития… совсем не тот.

– Понял? – ласково спросила она и подтолкнула меня к двери

– Понял, – сказал я и пошел.

Всю дорогу я думал про анубиса, покуда не встретил его лично в замороженном троллейбусе номер девять. Он сидел как и все пассажиры, предворительно оплатив билет. Скучал и пялился в окно.

– А я вас именно таким и представлял, – сказал я смело.

– И что? – ответил он.

– Я даже представлял себе мою работу у вас, ну, скажем по контракту…

– Ты за чаем что ли едешь? – спросил он и улыбнулся.

– Заметно?

– Конечно, – усмехнулся он и спросил, – И как бы ты на меня поработал?

Работа была и впрямь не затейливая, я даже забыл о существовании чая, за которым был ниспослан человеком-женщиной. О праздновании нового года, да и вообще время здесь как будто остановилось. Всегда над Стиксом стоял легкий взвешенный туман. Небо багровой лентой знаменовало закат. Но солнце не всходило и не садилось. Вечный закат на горизонте. Было в этом нечто поэтическое. Запахов тут то же не было… то есть вроде бы и должно было пахнуть сыростью, или еще какой прихотью. Но не пахло ничем, то есть абсолютно. Люди в лодку садились разные, по контракту я брал с них две большие круглые монеты и не пересчитывая выбрасывал их в реку. Там им велся тщательный учет со всей бухгалтерской тщательностью и скрупулезностью. Иногда Анубис передавал мне письма от человека – женщины. Я не знал, да и не хотел этого, как она, да и на какой адрес, писала их мне. Но по всему так случалось что письма эти доходили до адресата. Первое письмо гласило нервным быстрым подчерком.

…козел… уже прошло два месяца как ты побрел за чаем. Скотина, вот только появись мне на глаза. Я выклюю твои поросячьи глазки, и уж поверь мне, если ты ушел от меня к другой бабе (слово, бабе, было явно написано от души) то я похороню вас в одной ямке…

Последующие письма носили примерно такой же характер. И единственное что в них менялось, так это эпитеты, коими женщина-человек меня именовала.

Но я не унывал. Я любил беседовать с пассажирами паромной переправы, дабы понять хоть толику того, чего мне так хотелось и виделось в перспективе. У одного очень веселого парня я узнал что умер он в машине. Нюхая кокаин, он высунулся из верхнего люка своего бентли и пил шампанское из горла. В этот же самый момент со второй его половиной, в салоне парочка привлекательных мотыльков вытворяла нечто непотребное (отдаленно напоминающее минет). В этот самый момент сердце у него и обиделось… обиделось да и остановилось. Денег на переправу у него было много, потому пришлось много и долго катать его вдоль берега мертвых и слушать его пост жизненный бред.

– Прохор, можешь звать меня просто и по пацански, представляешь… откинулся… мать ети.

– Представляю, – скупо ответил я.

– Слушай, а сколько надо пробашлять вашему, ну кто там за бугра, что бы в рай?

Я позвонил Анубису и четко передал ему решение.

– ОН сказал, – ответил я, – что в рай никак не получится. Единственное что ОН может пролабировать, так это скорейшую инкарнацию в тело мозамбикской проститутк.

– Пойдет, – довольно подтвердил Прохор. Я в любом теле подымусь.

Но я не слушал, я греб и смотрел на мертвую воду. И чувствовал как глаза мои становятся карими, рост увеличивается. А отношение к жизни становится положительно объективным. Я думал о том самом заместителе, как об олицетворении каждого из нас. Как и он, и как же была права моя женщина – человек, мы пытаемся думать и говорить о возвышенном. А сами, видим в своих снах обывательские вещи. Отпускаем своих жен в парикмахерскую и возим бандитов через реку смерти. Одним словом, все мы…

И тут я увидел ее, мою жену. Она стояла на берегу стикса и радостно махала мне белым платочком. Я взял ее на борт и аккуратно усадил на деревянную лавочку. Она что то говорила. А я все слушал и слушал. А я все греб и греб. Из ада, куда то к замершему солнечному диску. Куда то домой.

И чай….не забыть бы еще купить чай.

– Для вас прозвучал рассказ писателя Сидоркина, чай, – прозвучал женский голос.

Я открыл глаза. На стене красовался все тот же дурацкий плакат. Все было на своих местах. Я потер глаза и привстав потрогал половик на полу. Под ним ничего не было.

– Грибы, – улыбнулся я и искоса посмотрел на мутный бутыль с остатками пойла. На столике у кровати все же лежала свернутая вдвое записка. Я развернул ее и прочел:

Наше предложение в силе. Великая княгиня Ольга.

Я поморщился и закрыл глаза.

– Совсем не грибы, – прошептали мои ссохшиеся губы, – чай какой то!?

Глава двенадцатая. Про любовь, так про любовь!

За дверью меня уже ждал кортеж. Рабинович стоял в помятом фраке, рядом светлая чета князей и конечно сам паромщик. Выглядел он устало, но все так же не забывая дарить миру свою непревзойденную улыбочку.

– Как выспались на новом месте? – с некой долей иронии спросил он.

– Чай какой то снился, – отбрехался я и попытался выстроить на своем лице улыбку. Получилось плохо. Скорее всего это походило на гримасу африканского страуса, запланировавшего нападение на львиный прайд. Прайд в данном случае стоял передо мной. Страус стоял на старте.

– Это все бледненькая, – повернувшись к княгине, объяснил Рабинович, – ее много пить не нужно, тем более с непривычки.

– Ну не скажите, – парировала Ольга, – я вполне себе ничего.

– С вашим то луженым горлышком? – Вмешался в беседу князь, – полноте матушка, не говорите ерунды.

– Так что вы там себе надумали? – Четко попробовал обрисовать мои перспективы, паромщик.

– Знаете что, – огрызнулся я, – вам всем кто – то сказал что вы умные, а вы дураки взяли да и поверили.

– Хватит уже базарить, – князь грубо взял меня за локоть и потащил по коридору. Всю дорогу я пробовал упираться, постоянно махал руками в воздухе но никак не мог попасть по нему. Мы прошли, если это можно так назвать, метров сто и тут я увидел ее. Она стояла у открытой двери и медленно втягивала сигаретный дым. Взор ее был устремлен в сторону. Шум, который я издавал при ходьбе совершенно, как будто, не тревожил ее мирного существования. Она просто и грациозно курила, выпуская в пустоту всю свою жалость ко мне и моему мирку.

Князь подтащил меня к двери и только тогда она спокойно повернулась в нашу сторону. Погладила меня нежно по голове и сказала своим бархатным голосом:

– Ты сейчас пойдешь в радиорубку и начнешь творить для них рай, ты же правильно меня понял?

– Я даже не знаю как? – сдавленным голосом прошептал я, – да отпустите вы меня!

– Отпустите его князь, – скомандовала Герда.

Я высвободился из его оков и потер плечо, было чертовски больно. Посмотрел в открытый проем и увидел того самого радиста, из моего сна.

– Вперед, – князь пинком загнал меня в радиорубку и закрыл за мной дверь.

– Закройте за ним дверь понадежнее, – послышался голос паромщика, – и не выпускайте покуда он не сделает все как следует.

Я осмотрелся. Радист выглядел точь в точь как и во сне. Он не обратил на меня никакого внимания. Просто и незатейливо он занимался каким то своим делом, потихоньку ковыряясь в своей аппаратуре. Распутывал, или запутывал (так и не разобраться было с первого взгляда) разноцветные провода.

– Помнишь нашу встречу, – крикнул я сквозь дверь, – ты говорил мне о счастье?

– Помню, – ответил тот, кому я явно адресовал свой вопрос. Паромщик аккуратно прильнул к дверному полотну с той стороны и прошептал, – я же тебе говорил что ты сам это узнаешь, что такое это ваше счастье?

– И что же это?

– А ты выйди оттуда, ты же бог, вот и сотвори чудо, покажи нам его, яви! Может это и есть счастье, просто находится там где ты хочешь, а не там где нужно? И не деньги, не женщины не смогут дать тебе такого понимания. Только так ты сможешь понять как творить рай. Ведь как творить ад тебя учить не нужно!

– И что же?

– Ты думаешь, он олицетворяет абсолютное зло? – Вмешалась в наш разговор Герда, – но ты забыл мой мальчик, что это внутренний мир одного человека, твой мир, мир без прощения и так не понятного тебе, счастья. Ты сам создал ТАКОЕ общество. Но человеку так свойственно искать прощения, что он стыдится этого. Просто стыдиться напрямую у создателя попросить прощения. Потому что прося прощения у НЕГО, прежде всего, нужно просить прощения у себя же самого. Вот ум и создает таких персонажей как паромщик. Созидает их из праха, вдувает через ноздри в них жизнь, и перекладывает на них (таких плохих) обязанность нести этот крест. Это он, какой – то там демон, упал с высоты на землю. Это он, какой – то там демон ищет непритязательности и нелицеприятия. А на самом деле это всего – то навсего одна из ипостасьей самого же создателя, то есть тебя же самого.

– Значит, получается, что сам же создатель ищет такого же прощения, как и его создания, – добавил Рабинович.

– Безусловно. Ведь если ты создан по образу и подобию, и ты ищешь прощения. Но он, просто не делает это так открыто. Человеку нужно знать… где свет, а где тьма. Нужно что бы все утопало в конкретике. Нужно что бы ясность была прямо на поверхности. И человеку не свойственна глубина мыслительного ряда. Проще, как можно проще. Потому все и сводиться к фразе, на все воля Божья.

– Но зачем тогда, он, будучи всевышним, придумывает того, кто ищет прощение за него? – Послышался недоумевающий вопрос княгини.

– Смотри. Его желания, порождают миры, слой за слоем он проходит их, в поиске последнего, корневого я. В поиске того, кто создал его самого. Ему некогда, а может даже и где то подсознательно стыдно, просить у себя прощение за свою жизнь. И ты думаешь, что такое не может быть? Но ведь оно есть. Просто есть и так это мы и должны воспринимать. Мы же не гадаем почему он создал небо синим а не зеленым? А листву зеленой а не фиолетовой? Он просто так все придумал. Или вернее сказать, оно так и должно быть. Это даже не он так все придумал… это просто такова природа вещей. Когда нечто кислое, по своей природе, опускается из духовного мира в материальный. То обрастая его иллюзией, оно становиться лимоном. Не потому что он так придумал. А потому что оно уже, по своей неизменной природе уже являлось лимоном. А здесь, покрывшись материей, очевидно стало тем, чем и являлось всегда.

Но истинность раскрытия этого вопроса заключается еще глубже.

Сколько на земле душ, столько и иллюзий. Миллиарды миров. И каждый созидает свое добро и свое зло. Смотрит на мир сквозь призму очерченного, только своего круга. Нам с тобой посчастливилось проникнуть в один из них. И поймем ли мы с тобой, что нибудь из увиденного и услышанного? Это вопрос останется повисшим в пространстве.

– А что же паромщик, он демон? – спросил я.

– Демоны каждый день рождаются и умирают в наших иллюзиях, – так же тихо ответила Герда, – и вечно ищут прощения, следуя за своим создателем, за тобой мой родной, за тобой мой милый.

И я иногда просто удивляюсь, зачем ты так все сложно устроил. Сам создавал реальность, сам ее рушил.

– Думаешь?

– Это ты тут у нас думаешь, – иронично пропела Герда, – а я всего лишь плод твоего воображения. Твое подсознание, слой за слоем пыталось снять накипь с твоего сердца. Хреновенький из тебя создатель вышел.

– Что мне делать, – озадаченно произнес я, – Может придумать новый мир?

– Да все уже придумано за нас, – произнес Князь и лязгнул замком снаружи.

– Ставлю сто очков вперед, что каждый из нас помнит детство свое очень смутно, – продолжил свой монолог князь, – Я имею в виду именно тот момент, когда в голову пришло сознание. Мы этого попросту не помним. Мы, как некая мыслящая субстанция, как будто появились неоткуда. Просто сядь и подумай, попробуй вспомнить, как же все таки это началось. Как ты понял что мир вокруг тебя существует. Тот самый главный миг, когда ты прямо или же косвенно понял что ты есть. Не помнишь? А может тебе кажется что ты был всегда. Тогда почему ты меняешься? Увы, я даже большее скажу. Если бы не мнение наших близких, зеркала и самой главной пагубы – фотопленки. Нам бы всегда казалось что мы прибываем в неком неизменном состоянии. Вот так вот просто появились из неоткуда и есть. Просто есть. А для чего? И не так ли непосредственно и просто мы и уйдем от сюда, куда с такой легкостью пришли.

Но ведь матушка точно говорила, что родила вас в муках. Значит вы были совсем маленькими. Значит вы откуда то?! А может это тоже иллюзия? Иначе бы мы все прекрасно это помнили. И не попахивает ли это всемирным заговором иллюзионистов? А на самом деле зеркала врут. Фото, абсолютная ложь. Нам просто сказали что мы должны стареть и уходить. Вот мы так и делаем. Так же как и то, что красное это красное, а соленое абсолютно, ясно, что соленое. Или кто – то все это так придумал? – он повысил голос переходя уже на крик:

– Посмотришь на небо, а оно все такое же… неизменное. Почему же мы меняемся снаружи, и почти не меняемся из нутра? Может это душа? Вечная, не рожденная и не собирающаяся умирать? И была она всегда. И она то точно знает как все происходит на самом то деле. Она мудрая. Тогда что она делает в этом глупом, толстеющем и стареющем тельце? И я ли это тело? И тело ли и есть… я?

Но по ходу размышления возникает еще больше вопросов. И при чем, чем больше ты читаешь книг, чем умнее ты становишься, тем больше вопросов у тебя возникает. И ты понимаешь, прежде всего проникаясь знанием, что ты очень глупый человек. Хотя бы только потому, что не можешь объяснить таких простых вещей. Как любовь, счастье или, к примеру, преданность. Ты не знаешь, почему луна есть и от чего шмель взлетает, ведь у него такое толстое тельце, и такие маленькие крылышки. В тебя входит понимание того, что ты глуп. А ОН, относиться к тебе как к ребенку, – князь яростно пнул дверь с той стороны и стал говорить спокойнее:

– Может тебе и незачем всего знать? Но так хочется услышать такое простое объяснение. Такому сложному, для нашего понимания. Ум пытается лезть во все эти проекции. Ищет.

Счастья. У каждого понимание счастья конечно свое. Но вселенское понимание вопроса еще никто не отменял. Счастье, это когда в сердце тепло. Это когда хорошо внутри.

Значит, получается, если то, что мы видим снаружи. Это и есть наш внутренний мир.

И мы так живем. И мы именно так родились в один момент. Именно в тот, когда отчетливо поняли что обладаем сознанием. Просто как щелчок двумя пальцами. И нас не могло не быть. То чего нет, не может быть никогда. Мы были всегда. Но зачем я? Зачем мы все? Зачем? – Князь снова начал с силой пинать дверь и кричать:

– Хочешь, я расскажу тебе, как это случается?

Так же, как ты в один миг понял, что обрел разум. Ты понимаешь что, не понимаешь. И кто ты, и что ты… да и зачем в принципе. Вот так. И тогда ты садишься за книги, ты ищешь истину. И доходишь до медитативного. Но всему, как в твоем случае, предшествует история. И в твоем случае она так же проста, как и стара.

Сначала ты чувствуешь дискомфорт. Потом осознаешь, что приходит он от некого звука. Звука, похожего на стук палочки, по толстой столетней коре дерева вечности. Это, что – то стучит из твоей головы. Просясь наружу. И если ты садясь, начинаешь это выкручивать, то и создаешь тем самым иллюзию. Только твою.

НО!

Единственное, для чего ты здесь, это….. научиться любить, сука, ты понял создатель хренов. Сделай мне рай, сделай его из любви. Мне плевать как ты будешь ткать эту паутину. Мне нужен рай, все, я закончил.

– Да пошли вы, – огрызнулся я и пошел к радисту. Он все так же был невозмутим. Я уселся рядом с ним в старое кожаное кресло и пододвинул к себе микрофон.

– Знаешь что делать? – вдруг спросил он.

– Я так понимаю, – ответил я, – мне нужен радиоэфир для создания рая?

– Совершенно верно, – улыбнулся радист, – только на этот раз не неси ерунды, зачем нам дерьмо которое приближается к нам с огромной скоростью? Им нужен рай, всем нужен рай.

– Но они тогда погубят мир!

– А кому он нужен, этот твой мир? – в его словах были те же нотки, что и в словах Паромщика. Они тут все были за одно.

– Дело в другом, – попытался разъяснить радист, – раньше ты вещал про желания, теперь же тебе нужно придумать рассказ про …любовь.

– Любовь? —глупо спросил я, – но как?

– Как кофе в дорогу, помнишь? Что – бы дерьмом не воняло!

– Сказать то просто, но ты же понимаешь, что они меня отсюда не выпустят, пока я им тут…

– Понимаю, – тихо прошептал радист, – но я бы для начала и с нашей стороны дверь прикрыл понадежнее, мало ли куда тебя понесет.

– Думаешь?

– Да я знаю, а не думаю. Думаешь что ты первый тут созидатель?

– А что нет?

– Рассказать нужно про настоящее чувство, но перед этим ты должен понять природу созидания сущего.

– Механизм, так сказать?

– Ну да, – сказал радист и передал мне наушники.

– Давай, наяривай, – усмехнулся я и надел их на голову.

Радист переключил какой то тумблер и я услышал потрескивание, затем его голос. Он монотонно и спокойно начал говорить в микрофон:

– Все тянется к свету. Совершенно без страха. Страх, вещь уникальная, спасительная. Страх не позволяет многого. И порождение ли это, абсолютного зла? Вопрос спорный!

Вы скажите, мол есть же день и ночь. И они разграничиваются. И это вполне естественно. И даже очевидно. Значит есть добро, и есть зло. На самом то деле, у них одно начало – Божественное.

Все сущее рождено по одному. Беспричинному желанию наслаждаться. Одни видят наслаждение в свете, другие в тьме. Но все….есть одно.

– А в чем же истина? – спросил я

– Истина же заключена в самом понятии. И какая же душа пожелает зла, спросишь ты? Вот тебе пример.

Ангел, святое создание. Порождение света, и света же сын и сподвижник. Но стоит ему чего то пожелать. Сущую безделицу. И он уже обрастает чешуей. Становиться демоном. Заложником своих желаний. Тут главное понять. Ангел, как источник света, и представитель оного, существует как исполнитель желания. Демон же, родитель желаний. Начало у них одно, а вот природа разная. Один отдает, другой поглощает. Один, бескорыстно, другой, ищущий выгоды.

– Значит в человеке больше демонического, нежели ангельского?

– Потому и есть надобность, желать! Именно не отдавать а хотеть. Не дарить а отнимать. Не рассуждать а обсуждать. В молитве не искать прощения, а просить. Обволакиваться желаниями.

Но! То, что одному свет, другому тьма. Вот иногда и выходит, что желая света и добра, одновременно порождается тьма.

– Чем больше света, тем крепче тьма? —попробовал уточнить я

– И да, и нет. Да, соглашусь, есть к примеру абсолютный свет. Свет истины, свет его образа, летящий над мертвыми водами земли. И от одного желания, созидающий, все и вся. Так вот о чем я тебе говорю. Желание, одно желание породило мир.

– И желал именно он, то есть я? Так значит у меня демоническая природа?

– Это не так. Все дело в том, что наш материальный мир, ты создал по одной только причине. Нашего желания! Души, обрастая желаниями, не понимая своей истинной природы, обросли мясом и кожей. Отяжелели и очеловечились. А зеркальность духовного, здесь, есть порождение твоей милости.

Представь хоть на миг, если бы ты, уничтожал эти души. Как там написано….в геенне огненной. Кем бы ты тогда был? Творцом, или палачом? Но ты милостив. Хочешь желать, желай! Ищи счастье. Проникайся опытом. Познавая на собственном кресте, что жизнь без тебя, существование. А потом, если бог даст, возвращайся домой. А вот ангелом или демоном, решать тебе.

– Что же делать мне, ежели я хочу?

– Когда ты говоришь, я хочу, остановись и подумай. Вот тут и должен сослужить хорошую службу он, страх! Бойся своих желаний, им свойственно сбываться. Вот только удовлетворения они вряд ли подарят тебе, разве что породят новые. Ты… милость, ты… свет, ты живой. Одно желание и ты мерзость и ты труп.

– Значит ли это, что человек ничего не должен желать?

– Желайте. Желать, есть благое намерение. А благими намерениями устлана дорога в ад. Ну, а про это тебе говорить уже бессмысленно, мы же в аду.

Принимать необходимость за данность, это гордыня. Принимать данность, как необходимость – смирение. Желание, это зерно, превратившее бестелесный свет вечной души в темный мир физиологического естества. Мы не можем все знать о природе вещей. Да и о природе света и преобразовании его в материю, мы можем только догадываться. Я же не говорю, что природа света – гордыня. Она есть там, она просто есть, значит она должна быть. Если тебе говорят что там, или здесь, или в том то человеке нет гордыни. Это абсолютная ложь! Она есть, либо в зародышевом состоянии, либо дремлет, усыпленная молитвой. Она есть в свете, но она спит в свете. Запомни раз и на всю жизнь…..Один раз рожденное Богом, не умирает никогда! А почему, спрашиваю я тебя, гордыня должна упокоиться?

– Почему же?

– Она порождение желаний. А ты тот, кто исполняет желания.

– А если то, что в светлом человеке, к примеру, нет гордыни, есть ложь? А паромщик есть отец лжи. Значит ли это, что паромщик тоже создатель?

– Оглянись, сынок. Он стоит рядом. Нет, не за спиной, рядом с сердцем. И он ничего не создает. В отличие от создателя, он тем и жив, что не желает абсолютно ничего.

– Что – то я запутался.

– Это просто. Господь создает, потому что любит.

– Ага, но это же демоническое качество природы?

– Это сложно понять. Но просто услышать. Именно по этой причине в страдании душа очищается, в молитве находит покой. В бескорыстии силу и смысл существования. И все это, поверь мне, тоже желания. Но свет, желает любить. А не любит, желая. И счастье, как квинтэссенция света, единица абсолютно не досягаемая. Пока мы не поймем что такое любить. Душа рождена, что бы быть с ним, с отцом. А не похотливо желать. И только по этой причине мы не видим счастья. Извне. Потому что его там нет. Если его нет в сердце, значит его нет совсем. В сердце, там где Бог. Он же любовь. При чем чистая. А истинная любовь ни в чем не терпит нужды. Ее природа, отдавать. И даже желая, все равно отдавать. А тьма же наоборот, не желая ничего, ничего и не отдает.

– Хорошу, – сказал тогда я, – вот князь там говорил о том, что мы все появились как по щелчку пальцев, как тогда появился ты? Как ты это видишь?

– Я родился, молча. Просто родился как звезда. Во тьме. И из глубины поднялся, как колос, ведомый только ему.

Заворожено осмотрелся, и нашел пустоту. Может я стремился к ней, искал ее, устало вглядываясь в ночь. Ища среди звезд его след. Где каждая пылинка не просто так, где каждый комочек сущего помнит меня, ждет моего появления, слушает тишину и желает одного. Родиться снова и снова. Что бы просто не смочь оторвать взгляда, от этой пустоты. Которая и есть… жизнь.

День моего рождения, это день рождения моей любви. Или день ее смерти. Воздушные мыслители времен, что скажите вы мне, отцы кармы, когда я буду стоять перед его престолом? И светом ли занимаемый, рождался я и умирал сотню раз. А может миллионы. И внял ли логике происходящего? И понял ли, для чего существую?

Но родился, очерченный пустотой и небо выдохнуло. Значит для чего то? И есть ли в этом смысл?

Рождение предусматривает награду. Я награда? Рад ли мир, тому, что любовь моя умерла. Рад ли мне?

Серость. И имен уже не сыщешь, тех, кто бился на этом поприще миллионы лет подряд. Все ушло в песок времени и снега вечности. Одно слово, и казалось все измениться. Но так просто его сказать. И так сложно услышать. Услышать в этой пустоте, рождения, именно тот смысл, что заложил в него говорящий. Услышать? Да мы порой не можем услышать самих себя. Откуда тогда взять талант, слышать тишину?

– Понесло тебя радист, как я погляжу, – раздосадованно сказал я, – у тебя выпить есть что?

Но он как будто не слышал моего вопроса и продолжал:

– У каждого что то свое. И можно уйти. Но куда придешь? В пустоту? А может к новому рождению. Но есть ли смысл жить, именно жить. Дыша полной грудью, созерцая смерть и рождения мира, не пропитываясь любовью. И зачем рождаться, умирая? И не сотвориться, а жить, осознавая, что ты и есть часть творения.

И кто мне теперь ответит на все эти вопросы?

И я понял, я родился вновь, лишь по одной причине. Задавать вопросы? А хотелось, что бы научиться слушать. Но обратно в плоть не влезешь. И поэтому я спрашиваю. Вот только вопросы, я подумал, задавать нужно правильные.

Нужно ли мне что нибудь созидать, если мир уже создан и соткан из желаний, исполнимых тобой? Или смиряясь, откровенно нужно созерцать твою правоту. Искать ли правды? Или быть ею!

Но разве желание жить, это грех?

Нет. Это безусловно не так. Но жизнь порождает не желание жить. Да и не желание вовсе. Жизнь порождает милость. Жизнь, есть продукт любви. И если и может возникнуть желание, то только познать и научиться пониманию. То, что еще не успел понять. Или не захотел. Миллионы раз, проходя по одному и тому же пути, спотыкаясь об один и тот же камень на перекрестке. И делая один и тот же вывод. Многим кажется, будь у них шанс вернуться в прошлое, они бы поступили иначе. И такой шанс у них бывает. Всегда. И они всегда поступают, как и раньше. Как поступали всегда. Опыт, накопленный в разуме, глубоко и крепко дремлет.

Но, каждом движении природы, вокруг нас таиться подсказка для пробуждения. Во всем есть ответ. Главное, задавать нужные вопросы.

Если жизнь созидается любовью, что же такое это….Любовь? Это, правильный вопрос. Что бы ответить на него, нужно понять и выделить, для себя одну вещь. Не страсть, не влюбленность и тем более не привычка. Не способны, пробудить в господе, желание созидать. Только жертвенность. И при чем искренняя. Думаешь, ему приятно созидать материю, когда он задумал ее как духовное? Любовь, это всегда жертвенность. Необходимость! Человек и осознается любовью, лишь для того, что бы понять грусть. Его грусть, когда он жертвенно принял наши желания. И воссоздал материальный мир, вопреки. Потому и любят не за что то, а вопреки. И все эти слова, воспетые художниками и ремесленниками от поэзии. Ни что иное, как стремление приблизиться к нему. Истинному чувству, созидающему свет. Находя и воспевая объект своей страсти, созданного одним только словом, корнями своими, уходит к тому первому чувству. Появившемуся во вновь обретенном сердце, только что рожденного в пустоте ангела. Укоренившегося, и пустившего ростки. Зацветшего и принесшего плод. Ласково предложенный первой женщине, как знак рождения первого желания….наслаждаться. А не любить. Потреблять, а не жертвовать. И можно ли познать тогда творца? Не понимая истинность его намерений. Не понимая, что любовь, это его милость, а не его желание, привычка или страсть.

– Я говорю есть что выпить, – уже кричал я.

– Когда зимы разойдутся, – он как будто говорил уже сам с собой, не обращая на меня совершенно никакого внимания, – что бы не думать о том, кто перед тобой. Когда ты поймешь всю суть вечного, и увидишь. А увидишь ты именно его, предвечного. Но в тот момент, когда уляжется пыль из – под копыт, вечно несущегося времени, ты и поймешь всю суть вещей.

И то как это происходит, ни знает никто. Как все устроено, знает только ОН, и ОН, тем ни менее, всегда в поиске истины. Он был изначально, и создав все миллионы уровней сознания, пропитал ими всю вселенную. И в каждом из этих миров, царит справедливое равновесие. И каждый из нас, одна из гирек, на весах сущего. И поняв свою природу, многое становиться реально понятным.

Ничто не возникает из ничего. Ничто не обращается ни во что. Рожденное один раз, не умирает никогда. И все то, чего нет, не может быть никогда.

– Уф, – выдохнул я.

Он замолчал. Потом вытер пот со лба какой то грязной клетчатой материей и указал мне пальцем под стол:

– Там такая синяя педалька есть, нажми на нее и перед тобой откроется маленький бар, выбирай по своему вкусу.

И действительно педалька была не заметно с первого взгляда. Я надавил на нее и часть столешницы перед моим лицом отворилась. Здесь были такие же маленькие бутылочки, виски, водка и текила. Я взял парочку и не разбирая влил себе в рот. Сразу стало тепло и спокойно.

– Так что, – спросил меня он, – ты готов?

– Я готов, всегда готов, – отрапортовал я, приставляя руку к голове в пионерском салюте – как Гагарин и Титов.

– Не занимайтесь там ерундой, – послышалось из за двери, – начинайте уже эфир.

– Хорошо, – сказал я в микрофон, – про любовь так про любовь.

По видимому я уже был просто пьяный.

Глава тринадцатая. Я начинаю творить рай

– Ну, про любовь так про любовь, – весело заявил я, потирая свои ладони. Сначала мне захотелось придумать какую ни будь Греческую эйфорию. Подобную той, что рассказывал мне он. Но я осекся, видимо паромщик не зря настраивал меня на такой лейб мотив. Очень уж хотелось им такого рая. С женщинами в белых развивающихся платьях, оливковыми садами и лавровыми рощами. Олимпийским спокойствием и божественной торжественностью. И рояль, конечно же белый рояль.

– Ты главное не торопись, – сказал радист и пододвинул микрофон поближе, – ты же знатный выдумщик.

– Да уж, подумалось мне, ну, про любовь так про любовь. Я начинаю творить рай. И я начал так:

– В такие минуты ему хотелось уснуть. Конечно, и принеприменно проснуться. Но не сейчас и ни в туже секунду. Или успокоится и не думать. Заняться вязанием. Приучить длинные и холодные спицы к своим умелым рукам, познакомить их и вязать. Длинный шарф, к примеру. Невозможно длинный, покуда и вовсе не надоест это успокоительное занятие. Может длинны с экватор, или же куда длиннее.

Но он усердно резал, тайно принесенное им мясо, и подмешивал в вегетарианские овощные котлеты. Мстил за покупаемые ежедневно, в ларьке у дома, сморщенные пельмени с незамысловатым названием «Русские». Мяса он там так и не обнаружил. И с трудом теперь догадывался, из чего же слеплены эти «Русские»?

Проводя ночи здесь, на конвейере овощных котлет, в свободное от учебы и жизни время. Он, ни только восполнял финансовые пробелы в своем кармане. Но и мстил.

Фирма именовалась как «Здоровое питание». И Сережа, а звали его именно так, Сергей Нешолохов. Мстил миру, с его сморщенными пельменями, по средствам, как мог и как получалось. К слову заметить, после его ночных смешиваний, продукция именно их смены начала уходить в ноль. Очень уж нравились Сережкины котлетки местным искателям здорового питания через вегетарианство. Сам же Сережа, опять же как считал он сам, вегетарианство это познал сполна. Хотя бы благодаря этим же самым пельмешкам. На большее он не зарабатывал. А все лишние средства тратил на сочную говяжью вырезку, предназначающуюся для мести.

Крутить из морковно – свекольной массы кружалики, занятие, не из веселых. И…в такие минуты ему хотелось уснуть. Вот и приходилось весь свой мыслительно – производственный аппарат перенастраивать на другую волну. На свою.

Сегодня он размышлял о большом. Сама по себе земля, ему казалось совершенно безобидной планетой. Влачащей свое мерное существование миллионы лет. Преобразовывая маленьких рыбок в прекрасных бабочек, посредством инструмента эволюционного прогнозирования, или же по каким-то другим причинам. Неспешно вышагивают огромные ящеры, пережевывая центнеры папаратника и люцерны. Цветет камыш, смело и непринужденно в небе парит археоптерикс. И тут…

Появляется человек. И за короткий срок, опять же по вселенским меркам, за какие – то тысячи лет, уничтожает планету. И кто мы такие? Мы вирус! Вирус попадает на маленькую, уютную планету и, развиваясь, прежде всего в техническом плане, загрязняет атмосферу. Уничтожает леса, фауну, флору. И в конечном итоге, развившись до критического своего патогенного состояния, уничтожает и саму планету. И что только не залезет в голову, во время монотонной и скучной работы.

Теперь немного о себе.

– Вечерами, порой меня снедает одиночество. Грубая тоска, беспричинная слабость, которой можно яростно захлебнуться. Будь она болотной водой. Это как первый снег, мягко и обманчиво лег он на выложенную аккуратным пластом вековую грязь. И вроде прикрыл. Но стоит ступить, и все становиться на свои места. Грязь, там, где грязь, снег, там, где снег. И, если даже веселый майский ветерок, непонятно откуда взявшийся, залетел в твою форточку. Тебе все равно не по себе. И ты пишешь так.

– Это не ветер одиночества воет в моей голове. Это не гнусная тварь, разлука, скрипит, где то в отдаленных уголках сердца. Это просто я забыл закрыть чертову форточку. И все становиться на свои места. Все. Кроме того, что веселый майский ветерок все еще пытается гулять по твоей квартире, не смотря на зиму, холод и одиночество…

C Сережкой я познакомился случайно. Он пришел к нам на работу, словно ворвался. Привнося с появлением своим, глоток свежего воздуха. Как то утром, начальница подвела его ко мне и представила. И мы сразу сдружились необыкновенно.

Что это было? Он постоянно рассказывал разные невероятные истории из своей жизни. И многие удивлялись, хотя бы тому, что такой вот молодой парень, смог многое увидеть. Много где побывать и ощутить.

Мне же казалось, что Нешолохов просто напросто преувеличивает свои приключения. Или же мастер слова. И из несложных и простецких ситуаций складывает, немного приврав, свои интересные истории. И я был рад, от того, что все это мое мнение не давало мне повода не общаться с моим новым товарищем. Я не в коей мере не относился к его историям с критической точки зрения. Мне было просто все равно. Я, так же как и все сидел в коротких перерывах, попивая сладкий чай, и слушал очередной эпос. Мерно помахивал в такт его слов, своей кудрявой головой. Улыбался и даже искренне хохотал в полагающихся местах. Сережка нравился мне. Он был незатейливо весел и искренностью веяло от него за добрый километр. Таких индивидуумов как раз и не хватает нашим будням. И пускай не все сказанное им, и пересказанное на несколько рядов, правда. За то это было по честному весело. И шло от души. А это в наше нелегкое время развивающегося капитализма, со всеми его «человек человеку…», является неотъемлемой частью счастья.

Как то, он поделился со мной своими соображениями по поводу взглядов на вегетарианство. Я долго смеялся, и сдавать его не стал. Пусть, подумалось мне, все остается, так как есть. И немного говяжьей вырезки в морковных котлетах, всего лишь нетрадиционный взгляд на аппозиционное его мышление. Такое же, как и теория о засилье нашей планеты, вирусом под названием… человечество.

Сегодняшнее утро не оказалось, каким – то другим. Я вошел в комнату отдыха и краем уха слышал очередную историю товарища по котлетному делу.

– Это же настоящая материализация чувственных идей, – увлеченно вещал рассказчик. – Она собирает всех в круг и делает свое дело. Но знаете что самое главное? Главное, это сосредоточить свой разум на том, именно на тончайшей сути задаваемого вопроса. И тогда она принеприменно получит ответ из сферы и даст его вам.

– И каких сфер это касается? – Умудрено переспрашивала Сережку, одна немолодая наша сотрудница.

– Да любых сфер, – увлеченно продолжал мой друг, – дело в том, что если проблема сидит в твоей голове она требует развязки. Решения. И иначе и быть не может.

– А если я хочу получить реальный ответ на реальный вопрос, – продолжала жадно спрашивать сотрудница, – к примеру, о чувствах некого человека, – и она смущенно покраснела и немного откашлявшись, продолжила, – мужчины.

– Я же говорю, на любой вопрос можно здесь получить ответ. Решить любую свою ситуацию. И даже….если это постоянно является тебе во сне. И невозможным образом не дает покоя.

Тут меня парализовало. Я не знал темы, на которую шла беседа. Не понял ничего из выше сказанного. Но меня словно поразила шаровая молния. Последними своими словами мой товарищ так глубоко копнул в мое подсознание, что в следующий наш с ним перерыв я решился побеседовать об этом поподробнее.

– Нешолохов, – по – дружески хлопнув его по плечу и улыбнувшись, обратился я к нему, – о чем это ты, так увлеченно вещал сегодня на чаепитии?

– Вечно ты все пропустишь, – обиженно промямлил Сергей, но затем улыбнулся, так как он это делает всегда. И серьезно моргнув, прошептал.

– А что, заинтересовало?

– Да, но я запросто не внял сути.

– Я рассказывал про общество медиумов. На одной квартирке в центре, собирается как раз такое. И у меня есть туда вход. Я секретные слова знаю. Ну, знаешь, это как в Калифе Аисте, Мутабор….и ты превращаешься в любое существо.

– Давай к сути, – нервно одернул я котлетного мстителя.

Он ни капельки не смутился.

– Алла Суфиевна. Так зовут магистра магии сферы. Там бывает, собирается удивительный народец.

– Удивительный народец, это женщины, – ответил ему я и улыбнулся, – а ты ка лучше ответь мне. Смогут ли они решить мою проблему?

– А у тебя есть проблемы?

– Да не то что бы. Ну, знаешь,…как бы тебе сказать?

– Давай уже колись раз начал. Сказал А, так и Б проговаривай.

Я сосредоточился. Я никогда толком и не рассказывал никому о своей проблеме. И теперь этот человек смотрел на меня. И я как будто был должен выложить перед ним свою душу. И не слишком ли это?

– Ладно, – дружественно поняв мое положение, прервал мою пытку Сережка, – давай вечером пойдем пивка попьем. И если созреешь, то расскажешь. Сейчас не буду мучить тебя расспросами. Вот такой я друг!

И я был ему очень признателен. За понимание.

Я очень щепетильно отношусь к женщинам. Ко всем, кроме нее. И, конечно же, она, самое необыкновенное, что было со мной, в такой глупой и черно белой моей жизни. Я мог часами смотреть на нее. И если бы она часами стояла неподвижно передо мной. То я очевидно, так бы и делал. Слушал бы твои трели без конца. Слушал бы твои шаги. И исполнял все твои желания.

Хочешь, я буду всю ночь смотреть, как ты спишь? Слышать каждый твой вздох и ловить каждый твой выдох. Усердно готовясь к твоему пробуждению, репетируя и перебирая в голове все главные слова, которые еще не сказал тебе раньше. О том, как ты пахнешь. И этот аромат ночного счастья окутывает мой разум, заставляя меня становиться тем, кем я еще не был никогда, по-доброму настоящим человеком. О том, как ты смотришь на меня. И в глазах твоих я не вижу усталости и бремени жизни. Не вижу горя и страдания. А всего лишь душевное спокойствие. И ты не взволнована этим своим положением. Ты проста и спокойна. И это именно то, к чему ты шла все эти годы, всю эту окружающую нас вечность. К этому утру, где нет не печали не радости. А всего лишь простое человеческое спокойствие. Ты никуда уже не спешишь, не мучишься завтрашним днем. Тебе нужно только это мгновение и это утро и я в нем. И я дарю тебе его с такой небывалой легкостью. И с такой же легкостью принимаю от тебя в дар этот твой, такой спокойный, такой вселяющий уверенность взгляд. О том, как ты улыбаешься. По колдовски окутывая меня одеялом, сотканным из надежды, веры и любви. И я, вновь и вновь, попадаю под твое очарование, вливаю его в свою кровь как наркотик. И понимаю, что жить без этой ежедневной дозы я вряд ли смогу. Я вряд ли смогу не смотреть на тебя, покуда ты еще спишь. Я вряд ли смогу не смотреть в твои глаза, на питаться светом твоей, такой простой и такой волшебной, улыбки. Я вряд ли смогу жить по-другому.

Теперь же мне сняться твои пальцы, не длинные и не короткие, такие как нужно. Нежные и теплые, проводишь ими по молчаливой моей спине. Исследуешь каждый уголок, ямочку, родинку. Я в ответ исследую твои бедра. Так мы общаемся. Без слов, без лишних эмоций и ненужных взглядов. И я понимаю, что если открою глаза, то убью тебя. Испарю, испепелю, развею в мире других иллюзий. Конечно, все это не может продолжаться вечность. Но хотя бы что-то отдаленно напоминающее. Какой – то промежуток времени. Может жизнь. Может миг. И жизнь проноситься как миг. И миг, становиться жизнью. И….

….твои руки исследуют каждый миллиметр моей молчаливой спины.

И только ты понимаешь. Что каждому мужчине всего то и надо это. Это простое подрагивание твоих ресниц. Это молчаливое утро, пахнущее твоей кожей. Это невербальное общение наших рук. Это головокружение, этот шум в ушах, как звон разбивающихся о поверхность земли небесных светил. И крушатся империи, и иссыхают великие реки. Гаснет солнце. Рождаются и умирают цари. А мы лежим напротив друг друга и молчим. И это именно то, что мне надо. Это просто ТЫ.

И я знаю, что в эти предутренние часы. Когда я еще не проснулся, но уже не сплю. Стоит мне открыть глаза, и ты улетучишься. И все это от того, что тебя не существует. Ты соткана из моих иллюзий. Которые я не смею примерить на любую другую нежную особу. Я сам тебя придумал. Сам создал из стереотипов и грехов прошлого. Где то приукрасил, где то подмазал, подлатал. И вот ты вышла из пены морской. Но всего лишь в моих снах. И в такие предутренние часы, даришь мне свою нежность. Снишься мне.

Я устал от любви которая походит на раненного на охоте зверя. Устал скармливать воронью, свое сердце. Устал ждать попутного ветра. Устал стоять в грязи на коленях и рвать из себя волосы. Устал жить, доказывая всем, что я человек, который умеет любить. Хочет этого и отчасти просто не понимает окружающего мира. Вымешать все хочется, провести по дну этой банки железным черпаком и сказать. Все, кончилась баланда. Уходим!

И ты рядом. И я нужен тебе такой, какой есть. Вот такой… не простой. Такой глупый, взъерошенный, маленький человек с планеты земля. Прильнувши к твоим бедрам, как к основанию, на котором держится мироздание. И ты такая есть. И ты мне снишься. И я ищу тебя. И я найду тебя.

Так я думал всегда, проговаривал это, полное отчаяния или надежды? Кто же знает?

Возможно, стены для того и нужны, что бы на них лезть. И, если бы ты смогла, то сказала бы так:

– Сначала я умирала. Но затем, как глоток свежего кислорода, появился ты. В тот самый момент, когда я уже начинала понимать, что мир и состоит из циничного мужского естества. Что так и надо. Но, ведь так не надо? Не надо так!

А как?

Он пришел к ней, и прижал к себе. Погладил по волосам и сказал.

– Хочешь, я научу тебя слушать? Для этого ты должна понять, как этому научился я.

Он включил сюиту Баха, «воздух», и полушепотом сказал ей на ушко:

– На маленьких струнах, он играл мелодию своего сердца. Погружая меня в трясину чувств. Именно трясину. Но ощущалась она легко, как небесное облако, окутывая теплом и уютом. И хотя и казалось, что должно было и сыростью и бедой. И не веры не было в этих словах ни надежды …но музыка, она заставляла остановиться. Она заставляла, именно заставляла. Не просила, не молила искренне стоя и унижаясь. Она впитывалась сквозь кожу и заставляла начать верить… думать… слушать и понимать. И я понимал. Я понимал каждое мгновение. И все, все что было до… перестало существовать. Протиснулось в мое сознание извне и заставило дрожать… плакать… созерцать. И понимая этот мир, через его музыку. Я пласт за пластом снимала кожуру с реальных, как казалось мне вещей. Я проливался дождем, я выпадал туманом, я умирал. Для того, что бы родиться снова. Вместе с этим, проникающим в меня чудом.

И все склонилось. Небосвод опустил свои плечи. Луна потеряла свою мертвенную свежесть. Листва пожелтела и опала. Мир выплюнул любовь из себя. Исторг любовь и показал истинное свое лицо. Лицо справедливого создателя. И я увидел деревья, растущие к верху корнями. Людей, ищущих воздуха. Каждого его глотка. Задыхающихся без правды, без любви, без истины. И в этом новом мире остался только выдох. Вдохов для него не осталось совсем. Один выдох на всех. И только музыка… которая звучала и звучала… звучала и звучала… звучала и звучала. Бесконечно.

Только она рождала чувства. Только она давала возможность жить.

И тишина. В ней была и тишина. И казалось бы, как такое возможно. В музыке, в звуке не должно, не может быть тишины. Но она была. Стелилась по поверхности кожи и увлекала и заслоняла от ветра, от дождя, от боли. Мир рушился, и вот, как я думал, он совсем исчезнет. Прямо в этой мелодии. Но струны не рвались. Мотив все звучал. И даже приятно нарастающее интриговал мое внутреннее. И все содрогалось, как содрогается воздух над пламенем костра. Все ликовало, как ликует яростный воин, одержав свою долгожданную победу. А затем….оборвалось. успокоилось. И я увидел мир воскресшим. Новым, чистым. Нет, он не преобразился. Он остался таким же, как и был. Справедливым творением господа. Но вот я, я стал смотреть на него другими глазами. Все теперь виделось мне иначе. Листва была зеленой, небо голубым, земля щедрой, а по ночам, просто удивительно, горели звезды. Ты представляешь себе…….горели….звезды!!!

И я уснул. И боялся проснуться. Боялся увидеть все по-другому. Других людей, жизнь, другую правду.

А на утро выпал снег. Я набрал полные ладони и понес домой. Я шел по снегу босиком и нес его домой, прямо в ладонях. А музыка все звучала и звучала. И люд оборачивался и крутил мне пальцем у виска. И я был благодарен им всем. За то, что они есть, просто есть. Они, этот сумасшедший белый снег, эта музыка и он…

….который играл свою мелодию, на маленьких струнах своего сердца. Для меня, для снега, для утра, для мира.

Так они и сидели всю жизнь.

Он… сильный, невидимый и надежный.

Она….Локоны вьются по плечам. Ручонки маленькие, как у феи. Сидит,…слушает, видит….и…

….любит.

Когда я закончил, Сережка уже допивал вторую кружку. Увлеченно стуча вяленой воблой по краю стола, он не менее увлеченно заявил:

– Да старик, у тебя, как я вижу проблемы.

Глава четырнадцатая. Общество сфер

Причем слово проблемы, он заявлено вытянул так, что бы я обратил на это особое внимание. Мол, это не так себе проблемка, какая нибудь. А настоящая вселенская, честная проблема.

– А ты к психологу там, к сексологу обращался?

– Серж, ну какой сексолог? Что я ему скажу? Сниться мне женщина моей мечты, и я явственно желаю ее повстречать?

– И ты значит, хочешь обратиться к Алле Суфиевне?

– Я толком и не разобрался еще, кто она эта твоя медиум полусфер?

– Сфер, – поправил меня Нешолохов и сделал массивный удар рыбиной об угол стола.

– Она знаешь, какие дела творит? Такие дела, что тебе и не снились. И я думаю, что поможет она тебе. Во всяком случае, попробовать можно. Ты же помнишь, я заветные слова знаю.

И мы весело расхохотались

Для встречи с неизвестным я оделся легко. Старые, но очень любимые мои джинсы. Удобство, прежде всего. Кроссовки и поношенный свитер с отвисшими локтями и воротником. Это, уже в целях конспирации. Мало ли что за общество собирается в этой странной квартирке? А в этом мешковатом свитере меня даже родная мать не узнает. Вздергивает руками к небу и причитает, боже мой, сынок, ты ли это?

С Димкой мы встретились на бульваре. К стати так он просил называть себя сегодня. Я не противился, даже наоборот. Неподалеку от центральной площади. Он конспиративно оглядел меня со всех сторон и констатировал свой вердикт.

– Полная ерундистика, но пойдет. Там и не таких видели. Как-нибудь, переживут.

– Что переживут? – Глупо спросил я.

– Маскировку твою дурацкую, – весело рассекретил меня Димка – Сережка, и мы двинули в сторону необъяснимого.

Квартирка находилась тут же, в центре. Друг мой тихонечко постучал в обшарпанную дверь. И на вопрос, кого это там принесло в такой недобрый час? Он очень уверенно ответил.

– Олень прилетал, весточку приносил.

– И что же принес олень? – Настойчиво переспросил его голос за дверью.

– Пустяки всякие, – отозвался Димка и подмигнул мне так таинственно, что я почувствовал себя агентом национальной безопасности, и более отчетливо поверил в тот именно факт что он теперь больше Димка, чем Сережка.

Тем временем засов лязгнул, и нас впустили в темный, пахнувший кошачьей мочой, тесный коридор. Лысоватый консьерж, отдаленно напоминающий кота, провел нас в кромешной тьме в зал, где за круглым столом уже сидели гости в ожидании хозяйки квартирки.

Стол был большой, покрытый тяжелой велюровой скатертью, цвета бордо, с желтой оторочкой. Вокруг сидело несколько человек. Не хватало, подумал я, еще желтой полированной гитары на стене с огромным и пошлым розовым бантом на грифе. Настоящая малина!

Справа располагался высокий мужчина, весь одетый в черное нижнее белье и такую же шапочку, которую он носил набекрень. Слева одиноко восседала курящая дама, вся оперившееся в розовое боа и легкое кружево. Напротив чинно сидел, постоянно оглядываясь и подергивая лихорадочно правой рукой в воздухе, мужчина лет сорока. С огромной копной волос на голове и смешных толстостенных очках – линзах. Димка куда – то исчез, но уже через секунду появился переодетым. Подстать всей частной компании, он сменил свой летний костюм изо льна, на смешной костюм, напоминающий мне одеяние арлекина. Я, было, хотел расхохотаться, но он серьезно глянул в мою сторону. И я сразу понял. Шуткам здесь не место.

Тем временем консьерж – кот принес всем чаю. И уверенно поставил на стол бутылку водки. Дама в боа, привычным движением открыла водку и прямо из горла запахнула в глотку. Затем запив аккуратно чаем, передала бутылку лохматому в линзах. Тот в свою очередь проделал то же самое, и так в скором времени, бутылка оказалась в моих руках. Димка дал мне знак, мол давай не тушуйся. И я так же опрокинул содержимое в свой рот. К моему удивлению в бутылке и на самом деле была водка. Я просто до последнего мгновения не хотел в это верить. Думал, может это некая проверка на вшивость. Оказалось нет. Настоящая водка. За то вот чай меня удивил своим вкусом и ароматом. Он пах землей и грибами. А на вкус напоминал солутан.

Наконец кот учтиво постучал в железный таз в коридоре и прикрикнув на кого то, деловито произнес.

– Мадмуазель Алла!!!

Все привстали и склонили свои головы в учтивом поклоне. И в комнату вошла она. Она была не молода, но очень привлекательна. Кожа ее светилась и мерцала, как будто была озарена лунным сиянием. Глаза горели глубинным зеленым огнем. Рыжие вьющиеся волосы аккуратно лежали на голых плечах, слегка маскируя обнаженную грудь. И только теперь я понял, что она была абсолютно обнажена. Кот аккуратно усадил ее в хозяйское кресло, и гости усердно полезли целовать ей ручки. Один я, стоял как вкопанный и любовался этой…..ведьмой?!

– Ведьмой, – улыбнувшись, подтвердила мадмуазель Алла и загадочно улыбнулась. Кот расположился за спиной своей хозяйки и принялся усердно расчесывать ее багряные кудри, деревянной гребеночкой.

– Знаю, что привело тебя ко мне, – приветливо пошла на опережение Алла.

– Я, откровения ради, – смущенно отвечал я, – даже не решился бы на такой прием. Но вот Димка!

– Дами, – вопросительно обратилась мадмуазель к моему товарищу – арлекину, – что же ты раньше не показывал нашему обществу своего милейшего дружка романтика?

– Тысяча извинений Алла Суфиевна, – извинялся Димка – Сережка.

– Дама в перьях укоризненно посмотрела в мою сторону и что то прошептала на ухо долговязому, в черном белье. Тот в свою очередь ехидно захихикал, но поймав на себе жесткий взгляд кота, тут же принял позу первоклассника.

– Значит, любите ее? И часто она вам сниться?

Я оторопел.

– Не волнуйтесь, – предостерегла меня дама в боа, мадмуазель всегда и все про всех знает. Она как бы это вам объяснить, посылает вопрос в никуда и тут же получает ответ. И это нормально.

– Нормально, нормально, – яростно колыхая, в воздухе своей правой конечностью подтвердил очкарик с копной волос.

– Так что вы тут уважаемый, – оживился и высокий в шапочке набекрень, – открытая книга. А для мадмуазель и подавно.

Мне стало неловко. Да и цирк этот порядком уже начал мне надоедать. Но хозяйка будто почувствовала мое неудобство положения и, закрыв глаза начала шептать.

– Вечерами, порой меня снедает одиночество. Грубая тоска, беспричинная слабость, которой можно яростно захлебнуться. Будь она болотной водой. Это как первый снег, мягко и обманчиво лег он на выложенную аккуратным пластом вековую грязь. И вроде прикрыл. Но стоит ступить, и все становиться на свои места. Грязь, там где грязь, снег, там где снег. И, если даже веселый майский ветерок, непонятно откуда взявшийся, залетел в твою форточку. Тебе все равно не по себе. И ты пишешь так.

– Это не ветер одиночества воет в моей голове. Это не гнусная тварь, разлука, скрипит, где то в отдаленных уголках сердца. Это просто я забыл закрыть чертову форточку. И все становиться на свои места. Все. Кроме того, что веселый майский ветерок все еще пытается гулять по твоей квартире, не смотря на зиму, холод и одиночество….

Я обомлел, это были мои собственные мысли. А тетя то не из глупых экранных колдуний с примитивных шоу от целительства. Кажется замес то и действительно не детский.

– Не детский, – улыбаясь, промяукал консьерж и продолжил прибирать волос хозяйки.

– Но мы порядком увлеклись нашим гостем, – вернула всю честную компанию с небес на землю хозяйка квартирки.

– Что у вас с опытом понимания текущего? – обратилась Алла Суфиевна к высокому, в черном нижнем белье.

И пока высокий как то пытался сосредоточенно объяснить обществу все, им недавно и глубоко пережитое, Димка быстро объяснял мне все, о чем собственно шла речь.

– Алла дает нам понимание. Оно запросто входит в твой разум, и ты уже через подсознание ощущаешь что надо делать. Вернее даже ни так.

Представь себе… задаешь ты сам себе вопрос. И звучит он в твоей головушке не иначе как «В каждом человеке есть, что-то от личности, но всякий ли человек ею является?»

А Алла Суфиевна просто запускает в твоей голове, вернее в уме, некий механизм. Это как завести ручные часы. И все. Понимание само приходит в твою голову. Просто приходит и все тут.

– И что же приходит в связи с таким сложным вопросом, – тихо полушепотом, что бы не отвлекать монолог длинного, спросил я у арлекина.

– А приходит следующее. Ты едешь, к примеру, на работу и слышишь по радио некую передачу. Или мысли рождаются сами по себе. Или две бабулечки сидят и гуторят про свое, но и те и другие отвечают тебе на твой вопрос. И говорят они наперебой ….

….Личностью не является тот, кто желает ею быть, а запросто имеет желание ею являться. Имея определенные цели и делая шаг за шагом к ним, есть реальный шанс определиться как личность по форме, а не по сути. И хотя истины в том нет собственно и в частности никакой. И лишь осознавая свои заблуждения, осуждая и проникаясь через собственный опыт, своими заблуждениями, происходит перерождение личности. Или ее рождение. И когда ты понимаешь что ты человек, просто человек. И тут же становишься тем, кто ты есть на самом деле. Маски, пластами слазят с тебя, очищая не только кожу лица, но и тонкую оболочку сердца. Ибо, кто познает себя, как он есть. Тот и познает человека, а значит и человечество. И как сосредоточие всего сущего, как подобие господа, тебе становиться просто дышать, прощать, слушать, слышать, говорить… да просто жить. Жить и все. Потому что ты личность. И ты такой один. Других нет и не будет. Другие же… просто другие. Не лучше и не хуже. Просто другие и все. И понимать и принимать их нужно именно так.

– Значит кто – то дает тебе все ответы на твои вопросы?

– Да не кто – то, – яростно объяснял мне друг Димка, – не кто – то а сама сфера. Вселенная, если тебе так удобнее воспринимать это по сути вещей конечно ошибочно…

– Хватит вам шушукаться, – глупо пробубнила дама в боа, и все с укором посмотрели в мою с арлекином сторону. Нам пришлось умолкнуть. В то же самое время, высокий в черном, видимо продолжал свой монолог пережитого…

….и тогда мне пришло следующее. Жить так, как я жил прежде не стоит. Нужно надеть черную ночную сорочку, гетры и шапочку и стать тем, кем я хочу быть. И мне уже не захотелось поговорить с ней. Не захотелось видеть ее. Выяснять всю эту тягомотную правду, да и правду ли? Потому что, по сути, я понял, что ее нет, не существовало никогда и не будет существовать. И совершенно ясно, что все теперь происходило справедливо. Именно так как и должно было быть. И если все у нее хорошо, значит так оно и должно быть. Если плохо, значит и должно быть плохо. Все так, как и есть. И, хотя я все еще стою в той самой грязи, в которую свалился прямо с неба. И будто ощущаю еще весну. А весна для меня это не только птички и почки. Это, как выяснилось еще и грязь. Но им так клево в этой грязи. Этим моим птичкам и почкам. Просто и здорово им там. И мне – то же там спокойно и здорово. И даже не смотря на тот именно факт, что любить таких как мы, людям не свойственно. Это же просто не в их природе.

– Я очень рада за вас, Ойген Генрихович, – ласково обратилась к высокому, Алла Суфиевна. А теперь позвольте прочитать вам. Хотя, возможно ли это? И наш гость прочтет нам, – и она явно протянула мне лист исписанной бумаги.

– Что это? – только и умудрился спросить я.

– Мадмуазель пишет послания из сферы, – скрипуче промяукал дворецкий и обдал меня циничным взглядом.

Я взял написанное. Начал читать….

…И интересно, если бы я сейчас уснул.

То во сне я вновь увидел бы ее? Плод моих восхищений и желаний. Я подошел к ней и заговорил. Но она не поворачивалась ко мне. Она подарила мне свой сон. Как это произошло, я не понял. Но она, как бы это объяснить, отдала мне частичку своего внутреннего, даже не прикоснувшись ко мне. Будто она так захотела. Что бы сегодня мне снилась не она. И не свой собственный сон я смотрел. А ее. Стоя за зеркальной стеной, подернутой легкой изморозью, я понимал и принимал все, что шло именно от нее. И не моим это было. Не моим.

….. сначала небо дрогнуло, где то в степи заполыхало. Пламя костров гналось на перегонки с закатом. Или это и было закатом. И вой. Где то далеко, далеко выл волк. Сильный и гордый. От одиночества своего получающий непомерное удовольствие. И не спит он. Болит у него в груди. И огонь этих костров, закатов, не пугает его совсем. Это его часть сущего. Он понимает, что все, что окружает его сейчас, включая меня, как наблюдателя. Это всего – то его смешная жизнь. И если бы он смог засмеяться, он бы так и поступил. Но он воет, даря миру свою прощальную песнь. И искры заката тают, уходя краем в горизонт. И даже если кто – то в данную секунду крепко спал, то проснулся в неприятной дрожи. И слыша его закатную песнь, люди понимают то же что и я, или каждый свое.

Но зверь пел свою песню ей….своей. Только своей. В музыке ветра, он отчетливо слышал биение ее сердца. Хотя она и находилась порядком далеко, в его снах. И воздух вибрировал от его тягучей песни, ища место, куда бы приткнуться. И не находил цели. Улетая в степь, ложась в пространстве беззвучным пластом. Затем… по небу полетели другие волки, вернее это уже были люди… и будто с крыльями как у ангелов. Но я отчетливо понимал, что такого быть не может. Но она закрутились в огромной центрифуге. И я будто стоял уже рядом с ней и смотрел заворожено на кружение этого ангельского потока.…и я понял….все понял и решил больше не смотреть такой сон.

Сон о той….которой я не снился… ни… ког… да.

Я дочитал. В комнате зависла тишина. Нарушила ее сама же хозяйка.

– А теперь, нам пора расходиться. Надеюсь вы все поняли, о чем мы будем говорить в следующий раз.

И все пристально посмотрели на меня.

– Понимание уже вошло в вас, – уверенно прошипел, дергая рукой, взъерошенный в линзах. Так что мы и послушаем вас, уважаемый, к стати меня зовут Сантуцио. Август – Сантуцио. И я то же, как и вы живу вечно.

– Предметная и интереснейшая будет эта беседа? – тонко попыталась спросить дама в боа.

Я растерялся и даже не знал, что им и ответить. Но общество сферы не стало дожидаться моего утвердительного разъяснения. Все начали вставать и уходить. Ушла и хозяйка, прежде, загадочно подмигнув мне. Кот же, фыркнул и засеменил, за ней, еле поспев.

Вечер удался на славу. И хотя я определенно был поражен таким сложившимся опытом. Все же не понял, что и в каких подробностях я должен рассказывать этим странным людям, да еще и в какой – то неопределенный и следующий раз?

Бред.

– Решение само по себе придет к тебе, – прощаясь на автобусной остановке, одобрительно сказал мне Димка или Сережка или арлекин, совсем я что то запутался, и запрыгнув во чрево транспортного гиганта, скрылся за поворотом моей вечерней жизни. Я же побрел домой пешком. Думать мне не хотелось вовсе. И даже странно это казалось мне сейчас. Странно само по себе то, что мыслей совсем не было в моей голове. Там было пусто. Чистый лист. Прохлада и ночь. Единственное, что проскользнуло молнией в подсознании….август….самый мой любимый месяц в году. Самый нежный, теплый и благодатный, мой август.

Так размышляя, я пришел домой.

Глава пятнадцатая. Ойген Генрихович

Ойген Генрихович по утрам пах обычно свежестью. Мягкими, набитыми чистым пером и пухом подушками. Шерстяным одеялом. Свежими носочками и удачным вступлением в новый день с определенно нужной ноги. А так хотелось уже пахнуть другими женщинами.

Однажды, он уже пробовал пропитаться женским естеством. Но вышло это и ни удачно и ни красиво и вообще. Получилось, что по большей части он провонялся женщиной, нежели впитал ее. Так, что бы весь день тайком от коллег по цеху нюхать это. И главное, знать. Что так пахнет только он, потому что у него есть она….его женщина.

А тут вдруг захотелось прямо много и сразу и беспорядочно. Наплевательски отнестись к выбору. Брать, так сказать, все что плохо лежит. А ежели не лежит, то первоначально уложить, а затем и брать. Или, если кто и положил, да плохо присматривает, так же брать. Рассуждал он всегда запросто логически. Главное это стабильность. А в наш век немыслимых скоростей, стабильность, это …куда женщину с вечера положил, там ее с утра и взял. А иначе бардак. Уложить ему, по всей очевидности было нечего, да и хлопотно было, опять же по его же соображениям, содержать в доме предмет своего желания. Так что, выходило по всем статьям, приходилось рассчитывать на чужое. Вернее очень уж желалось и виделось. Ну, или мелькало на безоблачном горизонте.

В молодости нам хватает совсем немного пространства для жизни. Нам даже хочется иметь кровать поменьше, что – бы прижаться друг к другу и лежать так вечность. Потом мы становимся старше и наша кровать, как и наши жизненные амбиции увеличивается в размерах. И только для само удволетворения мы называем это «аэродром». Хотя, вряд ли отсюда взлетают юркие истребители. Скорее и по большей части садятся тяжелые, ленивые и неповоротливые грузовые суда. И взлетная полоса превращается в посадочную, в глиссаду которой и не всегда попадаешь, особенно по пятницам.

И, тем ни менее…

План был прост (до боли в пояснице и не только), применительно было начать абордаж сразу нескольких объектов. Причем с полной самоотдачей и не замутненностью сознания.

В этом, совершенно нелегком деле, ему вызвался помочь сосед. В прочем роль его не многогранна в нашем повествовании. От того лишь, что дав адрес дамы в боа, и рассказав историю про компьютер, он ни заслуживает большего упоминания, как оное. О даме этой, сосед выразился так…

– Жила была Сара Иосифовна Бронштейн. И было у нее две руки, две ноги, голова и огромное самомнение.

О чем это я?

Ах… да!!!

Так именно и звали уважаемую даму в боа, знакомую нашему радиослушателю по собранию общества сфер.

Уж и не знаю, откуда у этой прелестной женщины образовался талантище? Но факт был естественно… и на лицо преобладал. Да еще и так, что мало кто вознамерился бы его осудить и тем более…. (упаси Господи).

Поначалу она пробовала гадать на картах. На кофейной гуще и на осадке соленых помидор в трех литровых баночках. Но, как это и случается всегда в жизни, в одно обыкновенное пенсионное утро, до нее дошло. И дошло до Сары Иосифовны следующее.

Смотреть нужно ни куда нибудь, а именно туда, где человек чувствует себя менее защищенным. Ведет себя естественно и непринужденно. Где он увлекается мыслительным процессом, где пролетают музы и философией пропитан каждый сантиметр площади. Речь шла о туалете.

Теперь, с этого самого простого дня, гадание на дому у Сары Давыдовны проходило по накатанной. Клиент приходил, сначала долго выплескивал ей в душу, свою сырость. Затем шел в туалет. И после, гадалка умелым взглядом всматривалась в произведение, и констатировала свой вердикт. При чем не редко, пользуясь всего одной фразой. Самой, как ей казалось емкой и нужной, что бы без баловства, там какого ни будь и подвоха. Выглядело это и необычно и пошло и смешно….НО! Главное, что и преследовали просящие, был очевидный результат. А результат присутствовал, как тайно, так и явно. И дело пошло.

Сегодня, к ней пришли не гадать. Прямо с утра заявился старый клиент. С огромным букетом полевых ромашек и с увесистым тортом. Благодарить пришел.

– Чудное утро, уважаемая, – неторопливо разуваясь, пробормотал молодой человек.

– От чего же? – весело недоумевала (или делала вид) Сара Давыдовна.

– Давеча, когда я был у вас на прошлой недели…

– На позапрошлой, – поправила его хозяйка.

– Сори, – смутился гость, – ну не суть, вы же всмотрелись в мое… ну …это…

– Дерьмо, – сухо отчеканила пожилая женщина, – я же просила все в моей квартире называть своими именами.

– Да, – немного покраснев и опустив голову, произнес молодой человек, – так вы сказали мне тогда одно только слово, – компьютер! Я, конечно, извиняюсь, но, что могло вас натолкнуть, там, на это понятие?

– И что же, я не угадала?

– Дело в том. Что, я долго размышлял над словом. Которое, вы мне сказали.

– Заветным словом, – опять же поправила гадалка.

– Да, да, действительно заветным. Я же пришел к вам со своей бедой. Я мучился вопросом по поводу своей женитьбы. И никак не мог решиться. И даже не представлял, как мне разродиться этим решением? И вот, выйдя от вас, я отправился в компьютерный магазин. Присмотрел себе вещь по карману и приобрел. Девушка моя, была счастлива. Она давно мечтала о таком. Тогда я ей сказал, нежно обняв и поцеловав в шею….это… для тебя! И вечером меня ждало необыкновенное возблагодарение. Я лежал и стонал от счастья. И мысленно благодарил вас, за такой дельный совет.

– Я вас поздравляю!!!

– Да не спешите же вы, это еще не конец истории. Спустя несколько дней, любимая моя пропала, впрочем, как и всегда. Вы же понимаете, что именно эти ее выходки заставляли меня задуматься о нашем брачном союзе. Она говорила что уезжает к маме. Телефона для контактного подтверждения я увы не знал. И проверить эту информацию не имел удовольствия. На что милая, смотря мне в глаза, душевно щебетала, что я, мол, должен ей верить. И я верил. И сидя в одиночестве, увлекательно коротал время у нового своего друга. Плескаясь в море интернета. Вдруг, зазвонил сотовый. И я, радостно понимая что это звонок от нее, включил прием. В трубке молчали. Она просто игнорировала меня. Но в ту же секунду я понял, вызов прошел случайно. Скорее всего, кто то нажал на кнопку. Во всяком случае, разговаривать со мной никто не имел желания. Но вот звуки….с того конца доносились интересные звуки.

– Что же вы услышали?

– Я понял, я узнал ее голос. Она весело смеялась… и еще он… там явно был другой, мужской голос. Они целовались, шутили. Потом…

– Занялись непотребным, – закончила предложение Сара Давыдовна.

– Меня словно ударило электрическим разрядом. И я, уж не скажу для чего, начал запись происходящего. Трубка лежала где то совсем близко. И все слышалось очень отчетливо. Продолжалось это….да Господи, кажется вечность. Во всяком случае, запись получилось на двадцать семь минут сорок три секунды. Потом, я всю ночь не спал. Пил крепкий кофе и выкурил две пачки сигарет. Запись эту, я выложил аккуратным файлом по центру рабочего стола. А к монитору прилепил веселенькую напоминалку. Это, написал я уверенным почерком….для тебя!

Когда она заявилась в нашу квартиру. Наше уютное гнездышко. Меня уже не было. Включив компьютер, она первым делом обнаружила новую информацию. Когда она перезвонила, я взял трубку и только и спросил…..послушала?

– И что же ответила она?

– Единственное что она спросила. Зачем нужно записывать и слушать все, если ясно было все, с первых же секунд? И еще….она попросила оставить ей компьютер.

– Компьютер?

– Да….компьютер!!!

– Вот же дерьмо!!!

Так он и решился отправиться к этой, не побоюсь этого понятия, удивительной женщине. Слухи, плюс позиционирование. Уж очень сосед все подробно и с интересом рассказал.

Пришел….постучал, вошел и разулся. Она сидела и читала книгу. Посмотрела на него своим проникновенным, и отправила в уборную.

Он уселся, в головушке пустота. Но с заданием справился на отлично. И даже весьма был поражен тем именно фактом. И откуда в нем столько …этого?

Сара Давыдовна долго смотрела на нерукотворное произведение. После молча, пригласила его в комнату, налила горячего чая и приготовила разум к случившемуся.

– Вы что ни будь, читаете? – тихо начала свою беседу с вопроса.

– Читаю. Один раз в лютый мороз, придерживая одной рукой полуоткрытую пухленькую дверцу деревянного гальюна, я, сидя на корточках над бездной, стараясь при этом не сесть на сталагмит, дышащий мне в промежность, увлекательно вникал в механическое устройство тракторов. Больше бумаги с буквами, там, к сожалению не было, – культурно ответил Ойген.

– Я дам вам один материал. И порошу прочесть его. Можете прямо сейчас. Я вас не тороплю.

– А слово? – недоумевал он, как же заветное слово?

– Бессмертие. Но прежде почитайте вот это, – и гадалка протянула ему старый желтый лист бумаги.

– Бессмертие?!

– Бессмертие, что же тут не понятного? – она уже начинала злиться, и просто тыкать в гостя, своим старьем.

Ему захотелось уйти, но вспоминая историю, рассказанную про компьютер, он проявил терпение. Уселся за журнальный столик, отхлебнул чаю и принялся читать, текст гласил следующее…

…. Диагностика людских пороков происходит следующим образом. Весь окружающий мир, друзья, коллеги, природа, дом и тд и тп… являются внешним проявлением внутреннего. И если вас что то не устраивает во внешнем, значит этого самого очень много во внутреннем. Не терпите лжи? Значит вы лжец! Не нравиться поведение людей? Значит, вы сами невозможно себя ведете! Так устроена вселенная. Причинно следственно и обратно зеркально. И проекция эта, и есть сама справедливость. Хотя и само понятие справедливости не уместно для вселенной. Все здесь справедливо, просто по определению. И если вы видите несправедливость в чем то, значит, у вас нет понимания устройства. И если прорабатывать данный вопрос предметно, то становиться совершенно ясно. Что я прав.

– Кто автор? – только и спросил Ойген Генрихович.

– Парацельс, кажется. Или Платон, а какое это отношение имеет к делу? Вы же еще не прочли!

Он смутился, но продолжил чтение….

….в вашем случае, применительно такой метод самопознания. Или вернее сказать познание, и определения самого себя, в некой структуре и точке бытия. Как единицы, как личности, как души. Стоя перед зеркалом, следует поднимать голову, запрокидывая ее максимально к спине. И с соответствующим выдохом и произнесением рождающего «ОМ», опускать голову к груди. При этом закрывая глаза, максимально прижимать подбородок к грудной клетке.

– Все, глупо выразился гость, – вроде дочитал, что дальше?

– А дальше можете начинать практику, – деловито произнесла гадалка.

– И что мне это даст?

– Вы просто обретете истинное лицо. Станете тем, кем пришли в этот мир. Да, кстати, о чем вы мечтали в детстве? Только не говорите что о новой квартире или миллионе долларов. Это будет ложью.

– От чего же?

– А от того, что ребенку не свойственно лгать. И он если чего и желает, то характерно и искренне. Да и желания у детей более приземленные. Счастлив лишь тот, чьи детские желания сбылись. Вот ваши сбылись?

– Я не помню, – задумчиво сказал он, посмотрел на свои руки и пошел к зеркалу. Встал, запрокинул голову, и с звуком «ОМ», закрыв предварительно глаза, опустил ее к груди. Затаился. Но ничего не произошло. Или….

Ойген потихонечку открыл глаза и оторопел. Его не было. Он исчез. Стал невидимым.

Сначала в душе закралась некая нервозность. Но затем, захотелось воспользоваться невидимой свободой. И, он пошел по соседям, прямо сквозь стены, не замечая преград. Соседями с лева, у милой женщины – гадалки, оказались прелестные люди. Они шумно сидели у телевизора и усердно пытались посмотреть телепередачу, с каким – то научным подтекстом.

….Вечность, – умно вещал диктор, – это ни что иное, как сфера. И, в действии ли вы этой сферы? Или попросту сказать, или вернее спросить, в сфере ли ваших сфер находиться данная сфера?

Ойген еще постоял немного, и поняв, что так же как и шумные соседи Сары Давыдовны, он ничего не понимает. Он отправился в квартиру с права. Здесь было тихо. Телевизор отсутствовал. За то на стареньком холодильнике вовсю орал не менее древний радиоприемник.

– Если вы живете вечно, – вещал напряженным голосом с хрипотцой, – не отчаивайтесь. Задайте себе вопрос, возможно, таким образом, вам удастся понять, и именно для самого себя. Что в этом всем есть, какой – то позитив.

Ойген оглянулся, и вдруг заметил медленно приближающуюся к нему, пенсионерку. Та, в свою очередь приближалась к призраку с иконой наперевес. Немного приподняв ее над головой трясущимися руками, бабуля, ежась от страха, медленными шажками приближалась к не прошеному гостю.

Далее, что бы правдоподобнее описать процесс, автор попробует употребить слово «Шаркнуло». И тем ни менее, Ойгена Генриховича именно шаркнуло. Немного размазав, его и так не очень – то слитный силуэт по обшарпанной стене. И тут же вынесло обратно к Саре Давыдовне. Гадалка так же сидела в своем кресле, и как будто ждала возвращения своего клиента.

– Ну, – вопросительно обратилась она к призраку, который явно начал возвращаться в свое агрегатное состояние, – каков опыт?

– Вот это силища, – отряхиваясь от штукатурки, пропел Ойген.

– Что слышали?

– Да, – глупо посмотрев на гадалку произнес отстраненность гость, – говорили про какую то вечность.

– Вечность?

– Именно!

– Я вас поздравляю, – Давыдовна привстала и дружественно подошла к клиенту, – вы один из нас.

Ойген Генрихович даже позабыл изначально, про цель своего прихода к этой загадочной женщине. В голове теперь только и крутилось….вы один из нас….один из нас….один из нас…

Глава шестнадцатая. Август Сантуцио

Сережа позвонил утром. Разбудил меня своим позитивом. Сказал, что прилетит немедленно. Я поставил чайник и уныло уселся ждать эффекта.

Когда последняя чаинка с усердием растворилась в пузатом чреве, арлекин уже скребся в дверь. Я отворил дверь, и он ворвался в мое субботнее утро, как ветер перемен.

– Может, объяснишь мне, наконец, то, – еще зевая и потягиваясь, промямлил я, – что это за маскарад с философским уклоном вправо, наблюдал вчера я. Не без твоей помощи, разумеется.

– Неужели ты и правда ничего не понял? – Нешлолхов смотрел на меня взглядом последнего мамонта, перед реальной угрозой вымирания.

Я налил ему чаю и жестом пригласил присесть. Но он как заведенный носился по моей квартире и не переставая, кричал.

– Неужели ты не понял. Хорошо, тогда я тебе расскажу, как это понял Август.

– Ну, – отхлебнув бодрящего и горячего, снизошел до него я, – попробуй, – Август, это же тот сумасшедший, с копной волос и вечно трясущейся конечностью?

– Он поэт, и живет порядком давно. В прочем так же как и ты и я, и все общество сфер. Просто я это понимаю и он, то есть Август, или как он сам себя любит называть… Сантуцио.

– Ага, Сантуцио. Он мне, между прочим еще вчера попытался что то рассказать про наше с ним единство в бессмертии. Так что он там понял то?

– Не ерничай, – обиженно сказал Сережа и начал свой рассказ.

– Его звали Август.

И был он такой же теплый и дождливый. Урожайный на комплименты женщинам и склонный рассуждать о скоротечности прихода осени жизни, когда природа, вместе со всем в ней прибывающем начнет, умирая засыпать. И странно было слышать от такого, еще молодого человека, вечно одетого в поношенный зеленый сюртук и тертые временем черные башмаки, такие изречения мысли. Он был поэтом, ну или старался им быть. Стихи его никто всерьез не воспринимал, или порой они смешили своими глупыми словосочетаниями и несуразными рифмами.

– Это очень красиво, – говорил ему сейчас его издатель, – но поймите, это же дворовая лирика. Нам такого добра, приносят в день километры. И я все это должен прочитать и оценить.

– Но мне казалось…

– Не спорьте со мной уважаемый Август, – оборвал его оправдательную речь издатель, – поищите себя, в чем нибудь другом. Поймите же вы, милейший вы человечище, поэзия это тонкая иллюзия. Тоньше самого тончайшего хрусталя. Поэзией лечат души, пропитывают время мыслью и страстью. А вашими стихами, если их, возможно, так назвать, извините меня искренне, возможно только стены в туалетах оклеивать.

Август искренне улыбнулся, еще постоял немного перед массивным дубовым столом издателя, заваленным кипой рукописей и лицензий. И шаркая по паркету, уныло побрел домой. К груди он нежно прижимал последние свои стихи. Он так надеялся на них. Он не спал всю ночь. И сидя при зажженной свече, усердно ловил в своей небольшой и пропахшей пылью и одиночеством комнатке, хоть какие – то происки музы. И как ему казалось у него почти получилось….но….

Городок их был сравнительно невелик. И жители, от безделья или же по другим каким – то причинам, любили приходить к городскому фонтану. Где неподалеку высился памятник неизвестному герою прошлых лет. Важно восседающему на своей лошади и держащему, какой то незамысловатый предмет в своей поднятой к небу правой руке. Жители не знали, кому и за что поставлен здесь, у любимого ими городского фонтана, памятник. Впрочем, это, как и присутствие, здесь в данную минуту поэта по имени Август, нисколько не вносило дисбаланс в отдых горожан. Хотя некоторые и подтрунивали, бросая в след шаркающему поэту колкие фразы.

– Эй, Август, прочти нам свое новое творение!!!!

И толпа радостно хохотала, считая такой юмор уместным и положение забавным. Что ж, думалось Августу, пускай поэт с меня никудышный, что ж с того?

Входя в свою маленькую квартирку, которая находилась здесь же неподалеку от центрального фонтана. А так как городок их был сравнительно невелик, то и все, в принципе, здесь находилось неподалеку. Он снял свои старые башмаки, пересчитал дыры на носках, вроде все были на месте, и принялся готовить овощную запеканку. Этому его научила его бывшая хозяйка. Будучи еще студентом, он, проживая у одной хорошей семьи на квартире, изучал поварское искусство. Часами мог сидеть у плиты, записывая и запоминая, как хозяйка кладет в кастрюльку разную снедь. И удивлялся, как потом из этого получалось превосходнейшее варево для всей семьи.

Он аккуратно извлек из бумажного пакета, капусту и лук. И принялся было расправиться с ними посредством острого ножа. Как почувствовал на себе, чей – то взгляд. Обернулся… и…..

Посреди комнаты, прямо на кресле качалке, между прочим, его кресле качалке. Важно и скучно одновременно, шмыгая сопливым носом и постоянно покашливая, сидел небольшого росточка господин. Хорошо и со вкусом одетый. С тростью и в черном лакированном цилиндре. Явно великоватым для его головы.

– Как вы сюда попали? – выронив из рук капусту, озадаченно произнес Август.

Вместо ответа незваный гость соизволил перейти сразу к делу. Уж видно так он решил.

– Можете звать меня Нобль, – откашлявшись, представился гость.

– Что же с того? – глупо переспросил его хозяин маленькой квартирки.

– Мне очень импонирует ваш образ существования, – выразительно оглядевшись, констатировал гость, – и я очень увлечен вашим творчеством. Нет, оно конечно бездарно. Но… в нем есть простецкая человеческая искренность.

– Вы имели честь слышать мои стихи?

– Интересный вы человек, Август. Стоило мне завести беседу о вашем творчестве, как вы тут же позабыли про мое здесь пребывание. Но да ладно, уверяю вас это к делу не имеет никакого отношения. А что же имеет?

– Что же?

– А к делу имеет отношение следующее. Если разложить ваши, так называемые стихи, по предложениям. И запросто читать их не как стихи, не ища в них рифм. То получается довольно таки сносное чтиво. Вы никогда об этом не задумывались?

– К чему же вы клоните?

– Я решил сделать вам королевский подарок, – учтиво произнес Нобль. Только вот откровенности ради, не делайте больше глупостей. И не пишите своих стихов так, как писали раньше. Теперь же слушайте меня Август очень внимательно.

Гость сосредоточенно состроил гримасу и продолжил.

– Я подарю вам карандаш. Именно им вы будите писать свои шедевры отныне и навсегда. Но не пытайтесь использовать бумажные листки. У вас определенно ничего не выйдет. Этот карандаш пишет только по женскому телу. И только так. С этого самого момента вы напишете три стихотворения. Всего три. Большего и не надо. В них вы выразите все, что так давно хотели сказать. И ежели сделаете все так, как велю вам я, ваше творчество останется в веках.

– Что же я должен делать?

– Вечером, как солнце склонит к горизонту свой свет. Пригласите с улицы одну из немногочисленных падших женщин, что водятся и в вашем небольшом городишке. Пусть она будет молода и привлекательна. Но не тешьте себя надеждой, удовлетворять свою похоть вы вряд ли будите. Уговорите ее стать для вас открытой книгой. Я думаю, что за определенную плату она не откажет вам, в вашей искренней забаве. И уложив ее на свою постель, пишите прямо на ее коже. Пишите искренне и честно. Чисто и просто. На рассвете выводите ее к городскому фонтану, и, сняв платье, она представит на обозрение ваши стихи. И поверьте, их не только прочтут, их будут шептать, заучивая наизусть.

– Что же я должен вашим карандашом и писать прямо по живому человеку?

– Да, – утвердительно высморкавшись в огромный белый платок, произнес Нобль. И еще не забудьте. Всего три вечера. Три девушки. И три своих творения вы, милый Август, сможете записать и представить там, у фонтана. Так что пишите о самом главном.

Гость привстал с кресла, и учтиво достав из нагрудного кармана, подал хозяину небольшой отточенный остро карандаш. Август осторожно взял неожиданный дар и пристально рассмотрел его. Это был обычный карандаш. Ничем не привлекающий и совершенно не примечательный. Такие, сотнями продаются в лавках, на рыночной площади.

– Что же, приподняв свою огромную шляпу, раскланялся Нобль. – Я вынужден распрощаться с вами милейший Август. Может еще и свидимся?

Нобль еще раз раскланялся и вышел за дверь. А смущенный хозяин квартирки еще долго стоял и вертел в руках карандаш. И ка ему казалось, вроде бы обыкновенный.

Следующим же утром, Август, неторопливо вывел к фонтану, юную Лизу. Так звали девушку, что решила быть для поэта первой из трех. Как и сказал Нобль, она сначала удивилась странному предложению Августа. Но все же согласилась, потому что за все ей было уплачено сполна.

– Дамы и господа, – яростно выкрикнул снующей здесь толпе зевак, поэт. – Я горд, представить к вашему обозрению мое новое стихотворение. Я усердно писал его всю ночь. Соблаговолите же оценить его по достоинству.

Толпа встрепенулась, проявляя не дюжий интерес к происходящему. Многие уже начинали посмеиваться, зная творчество Августа и ожидая расправы над доморощенным автором. Поэт же спокойно подошел к Лизе и одним уверенным движением смахнул с нее легкую накидку.

– Город Надежды, дамы и господа, – уверенно проговорил название своего шедевра поэт и отошел в сторону.

Толпа ахнула, их взору предстал их маленький городок. Он, необыкновенным образом был весь записан на этой прелестной, юной особе. Все его парки и скверы, маленькие и большие домики. Деревья и овраги. От подбородка к животу текла городская речушка. В центре поясницы высился городской храм, неподалеку был и памятник с фонтаном. Каждый видел это, читал и удивлялся. Каждый мог не просто найти здесь свой дом, но и заглянуть в свое же окно. Увидеть там себя, свою семью. И это так легко читалось и чувствовалось, что люди запросто начинали плакать. Каждый читал здесь свою жизнь, видел себя со стороны.

Это выглядело как татуировка, но она жила. Каждое слово на прекрасной девушке не просто читалось, а говорило само за себя. Здесь можно было прочесть и дуновение ветра, и движение маленькой лодочки у причала. Город жил, город двигался, город дышал.

Разговоров об этом было много. Но они разом закончились следующим же утром. Когда поэт по имени Август, вывел к городскому фонтану другую девушку. Люд, ожидающий сенсации, собрался, в напряжении смотря на уверенного человека в поношенном зеленом сюртуке и старых башмаках. И когда Август сдернул с обнаженной девушки накидку. Все и так, без объяснений поняли, что это творение имеет название… Вера!

Тело прелестницы было исписано с ног и до головы. И каждый находил здесь плод своих мечтаний. Кто то видел давно позабытую, свою юность. Другие видели ангелов. Третьи исполнение своих тайных желаний, тех, что просили шепотом у господа Бога, в вечерней своей молитве. И каждый, каждый житель этого маленького городка уносил домой частицу этой веры, пересказывал ее соседям. И те в свою очередь спешили к городскому фонтану, что бы прочесть о своей вере. И только о своей.

В третье утро, у фонтана появилась прекрасная девушка по имени Люсия. На прелестном теле которой было богатство и роскошь. Люди читали и понимали, что деньги даются им нелегко. Но в то же время они слышали в этих строках звон золота и серебра. Видели блеск бриллиантов. И восхищались красотой написанного.

Августу аплодировали стоя. Завтра, уверенно произнес тогда поэт, я представлю вам лучшее мое творение. Видимо абсолютно позабыв про наставления Нобля, Август разгорячено планировал свой следующий шедевр. Он не желал останавливаться.

….любовь, любовь, – понеслось над толпой.

– Совершенно верно, – уверенно произнес Август. И для этого мне понадобиться самая обворожительная красавица нашего городка.

Девушки просто посходили с ума. Они осадили квартиру поэта с искренними мольбами о несбыточной мечте, позировать для искусного мастера слова. Все и позабыли уже, что буквально три дня тому назад смеялись над этим человеком. Но поэт не был злопамятен, и с удовольствием удостоил красивейшую дочь городского священника, чести представлять на своем юном теле произведение именуемое… Любовь. Девушка, получив благословение отца и всего городка, с улыбкой и нетерпением вошла в квартирку к поэту. Люди не стали расходиться, расположившись в палаточном городке, здесь же, у фонтана и памятника. Собирая хворост на костры, и ожидая появления нового творения мастера. Городок не спал, он ждал нового восхода солнца, он ждал чуда, он ждал любви.

И вот….

С первыми лучами солнца дверь дома отворилась. Люди по вылазили из своих укромных уголков и столпились у фонтана. И каково же было их удивление. Когда они увидели Августа, выносящего на руках обнаженную спящую девушку. Он медленно пронес ее мимо горожан и аккуратно положил к подножью памятника. Толпа сомкнулась вокруг и начала читать. И читая, они понимали, что девушка вовсе не спит. Она мертва.

– Любовь умерла, – послышался в гробовой тишине, чей – то детский голос.

Любовь умерла…….подхватил слова легкий ветерок….

…..любовь умерла….

В квартире зависла простота. Сережа закончил свой рассказ.

– Теперь понял? – дружески спросил меня Нешолохов и улыбнулся.

– Я понял одно, – со все строгостью в голосе заявил я, – его никто не любил… да? Возможно, так же, как и я, он создавал в голове иллюзорные стереотипы. Об этом ты хочешь намекнуть мне?

– Давай подождем до вечера, – спокойно прервал мой философский всполох, Сережа, – Алла сама тебе все объяснит. Но….

…в кое – чем… ты прав!

Глава семнадцатая. Шлюк

– Девушки-принцессы лишь в сказках. На самом деле мы тоже курим, пьём и сами переустанавливаем винду. И мы верим в любовь преимущественно по выходным.

– Более пошлого выражения не слышал, «любовь по выходным».

– А какой смысл, в твоих иллюзиях?

– А какой смысл в существовании? Если их не будет?

– Что? – Сережа смотрел на меня взглядом примитивного ископаемого, – что ты там бормочешь себе под нос?

– Да так, очередное интервью, самому же себе. – спокойно отвечал я. Разве у тебя такого не случается?

– Бывает, – тихо ответил на мой вопрос Сергей.

Тем временем дверь отворилась, и мы все так же не торопливо вошли в пропахший кошачьей мочой тесный коридорчик. Кот учтиво показал нам, в сторону залы, и мы, молча, прошли и сели за стол. Общество было в сборе. Сантуцио по-прежнему дергал своей правой конечностью, Генрихович о чем – то шептался с Сарой Давыдовной.

Алла вошла и села в свое кресло так же ожидаемо, как рассвет по утрам. Я ждал ее появления. Она загадочно улыбнулась и обратилась сразу и без обиняков.

– Здравствуйте, надеюсь, за прошедшие сутки понимание пришло к вам?

– О чем вы?

– Вы один из нас, – учтиво вмешался в разговор Сантуцио.

– Вас же никто не любит, и не любил никогда, – вторила ему Сара, поправляя свое сумасшедшее боа.

– Вспомните, что ни будь из своего детства, – обратился ко мне Ойген.

Столько информации сразу, – подумалось мне, и тут… в голове у меня переключился тумблер. Я…я…..

– Вы совершенно не помните своего детства, – ласково подсказала мне ведьма, – я права?

Я и на самом деле никак не мог вспомнить своего детства. То есть совершенно!

– Что это? Действие вашего зелья? – я был взволнован.

– Алла объяснит тебе, – попытался успокоить меня Сережа, или Дима, или… как там мне теперь его называть?

– Он Арлекин, – приветливо улыбаясь, подсказала ведьма. А теперь к сути. Дело в том что, вы живете вечно. Да, и как бы это не звучало сомнительно, вы такой же, как они, – и она обвела все общество рукой. То есть, бессмертный. Вас прокляли, вот вы и живете… вечно. Но у такого проклятия есть побочный эффект.

– Да уж, – грустно одобрительно замотал головой Сантуцио, – еще тот эффект.

– Вас никто и никогда не полюбит. Вы понимаете это?

– Я пытаюсь, – смущенно, полушепотом произнес я, я правда пытаюсь. Что же это получается, что я живу уже сотни лет?

– Получается что так, – грустно подтвердила Сара Давыдовна.

– И что мне с этим всем делать?

– В мире нет любви для вас, – тихо продолжала ведьма, поправляя свои рыжие волосы рукой, – но у меня есть для вас выход.

– Вас никто не заставит принимать это, – вмешался в очередной раз Ойген Генрихович, – это решение всегда и только за вами.

– Да что принимать то? – недоумевал я.

– Алла называет это «Шлюк», – протянув мне маленький сверток, произнес Сережа и улыбнулся.

Я развернул его и увидел сиреневого вида таблетку, обыкновенную таблетку.

– Что это?

– Дело в том, – начала пояснять ведьма, – что любовь от этого мира вам, бессмертным совершенно не свойственна. А жить без любви, сами понимаете… не комильфо.

– Да уж, – нервно дернул рукой Сантуцио.

– «Шлюк», помогает в этом, только по одной той причине, что отравляет ваш бессмертный рассудок. И вы уходите.

– Как я только не пыталась умереть, – охая и ахая, вмешалась в разговор старушка в боа, – ну никак.

– Моя задача, – продолжила Алла Суфиевна, – найти вас, бессмертных. И передать вам средство для решения проблемы. А, решать ее, или нет, решать вам самим. Это дело индивидуально каждого. Жить вечно, без любви, питая свои воспаленный разум несуществующими образами, или умереть.

– Чтож, вы все еще живы? —я оглядел всех собравшихся и приготовился к ответу. Но ответа не последовало. Общество дружно склонило головы и замолчало.

– Понятно, – определил я ситуацию, – кишка тонка.

– В каждом живет еще надежда, – попробовала ответить за них Алла, – что все еще измениться. Но ничего не произойдет. День будет сменяться ночью, и год за годом пройдут столетия. И решение все равно придется принимать. От этого не уйти. Без любви жить нельзя. Невозможно. И если понять, и принять тот факт, что живете вы уже порядком давненько, и за этот срок ничего не поменялось. Стоит ли ждать еще сотню лет? Подумайте.

С Сережей я попрощался на остановке. Он, все так же приветливо хлопнул меня по плечу и запрыгнул в автобус.

Я живу вечно, – начал размышлять я. Я живу вечно и без любви! Ложусь спать и представляю себе ее, мою необыкновенную, мою единственную радость. Но ее нет, и… не будет никогда. Это же очевидно. Но я шепчу как в бреду…

…Хочешь, я буду всю ночь смотреть, как ты спишь? Слышать каждый твой вздох и ловить каждый твой выдох. Усердно готовясь к твоему пробуждению, репетируя и перебирая в голове все главные слова, которые еще не сказал тебе раньше. О том, как ты пахнешь. И этот аромат ночного счастья окутывает мой разум, заставляя меня становиться тем, кем я еще не был никогда, по-доброму настоящим человеком. О том, как ты смотришь на меня. И в глазах твоих я не вижу усталости и бремени жизни. Не вижу горя и страдания. А всего лишь душевное спокойствие. И ты не взволнована этим своим положением. Ты проста и спокойна. И это именно то, к чему ты шла все эти годы, всю эту окружающую нас вечность. К этому утру, где нет не печали не радости. А всего лишь простое человеческое спокойствие. Ты никуда уже не спешишь, не мучишься завтрашним днем. Тебе нужно только это мгновение и это утро и я в нем. И я дарю тебе его с такой небывалой легкостью. И с такой же легкостью принимаю от тебя в дар этот твой, такой спокойный, такой вселяющий уверенность взгляд. О том, как ты улыбаешься. По колдовски окутывая меня одеялом, сотканным из надежды, веры и любви. И я, вновь и вновь, попадаю под твое очарование, вливаю его в свою кровь как наркотик. И понимаю, что жить без этой ежедневной дозы я вряд ли смогу. Я вряд ли смогу не смотреть на тебя, покуда ты еще спишь. Я вряд ли смогу не смотреть в твои глаза, на питаться светом твоей, такой простой и такой волшебной, улыбки. Я вряд ли смогу жить по-другому.

Теперь же мне сняться твои пальцы, не длинные и не короткие, такие как нужно. Нежные и теплые, проводишь ими по молчаливой моей спине. Исследуешь каждый уголок, ямочку, родинку. Я в ответ исследую твои бедра. Так мы общаемся. Без слов, без лишних эмоций и ненужных взглядов. И я понимаю, что если открою глаза, то убью тебя. Испарю, испепелю, развею в мире других иллюзий. Конечно, все это не может продолжаться вечность. Но хотя бы что-то отдаленно напоминающее. Какой – то промежуток времени. Может жизнь. Может миг. И жизнь проноситься как миг. И миг, становиться жизнью. И….

…этого не будет… ни – ког – да!!!

Я достал презент Арлекина, и уверенно закинул его в рот. Сглотнул и подняв голову к небу. Небо было темно лиловым, вечерним, влажным, осенним.

– Сколько я прожил уже? – тихо спросил я у самого же себя. Сто лет, пятьсот? Тысячу? Тысячу лет без любви! Но нет, хватит. Это будет последняя моя осень.

Последняя осень… без любви.

Последней мыслью, перед тем, как я ушел в темноту, было…

…И только ты понимаешь. Что каждому мужчине всего то и надо это. Это простое подрагивание твоих ресниц. Это молчаливое утро, пахнущее твоей кожей. Это невербальное общение наших рук. Это головокружение, этот шум в ушах, как звон разбивающихся о поверхность земли небесных светил. И крушатся империи, и иссыхают великие реки. Гаснет солнце. Рождаются и умирают цари. А мы лежим напротив друг друга и молчим. И это именно то, что мне надо. Это просто ТЫ.

В радиорубке стеною встала тишина. Я медленно отодвинул микрофон и посмотрел на радиста. У него были испуганные глаза. Точнее, его взгляд источал ужас.

В дверь начали стучать. Потом кто – то закричал:

– Да выбейте же вы ее плечом!!!

В радиорубку пытались вломиться.

– Что же ты наделал, – с ужасом в голосе произнес радист.

Но я ликовал, я еще никогда не чувствовал себя так. Так увлеченно и радастно, уверенно и по настоящему.

– Твоя история плохо закончилась, – шептал радист, – ты лишил нас любви… рая… жизни..что же ты наделал???

– Хотели историю, – торжественно заявил я, – вот, пожалуйста.

В этот момент дверь с треском вылетела и в комнатку ввалились мои преследователи. среди них была и она. Она испуганно искала меня глазами, как слепой щенок.

– Все, – уставшим голосом произнес радист и присел в свое кресло, – это все.

– Да где же он? – Кричал паромщик, – где эта сволочь?

И тут я понял. Вернее увидел то, о чем так удрученно говорил радист. Мир начал пропадать. Сначала все потеряло очертание, побледнели краски, растворяясь в неведомом стакане воды. Потом начали исчезать силуэты и звуки. и наконец в этой пустоте, осталась только она.

Герда шарила своей рукой по молочному безмолвию и постоянно шептала:

– Где же он? Где он?

Я знал что она ищет меня. Но и я тоже пропал для своего собственного мира.

Вдруг мне захотелось признаться ей в любви. именно сейчас, пока она беспомощна и слепа. Но я всего то и сказал:

– Вот он ваш рай, – сказал я, – последняя ваша осень, без любви, господа из клуба.

В этой пустоте мне было комфортно и уютно. Тишина поглотила все.

И все пропало. Она, я, мир.

Но… не на долго…

Где то за спиной, вдруг я слышал нежное шуршание и ругань. Затем появился он, мой ангел хранитель Сидоркин. В руках он нес маленькую свечу.

Глава восемнадцатая. Последний эфир

Сидоркин подлетел медленно, казалось что он как марионетка подвешен на невидимых нитях. Он улыбался и плакал одновременно.

– Ну ты брат и дал им…

– А что произошло?

– Своей историей ты стер все начисто. Ты же убил любовь. А с ним и свой мир. Красавчик, что тут скажешь.

– И что теперь? – Я огляделся. Вокруг была пустота. Ни теней, ни света, одна кромешная пустота. Казалось, даже мыслей не было. И тех слов, что я произносил. И рождались они из невидимого радиоприемника, а не из меня.

– Теперь, – Сидоркин почесал за ухом и сказал, – теперь можешь делать все что захочешь. Помнишь плакат в той комнатке.

– Меч валгаллы и все такое?

– Да, да, – утвердительно кивнул ангел, – так вот можешь снова начать, для этого у тебя все есть. Есть ты, есть она, и есть желание. Осталось всем вам только встретиться.

– И где же нам встретиться?

– Да хотя бы на твоей лавочке, – усмехнулся Сидоркин и щелкнул пальцами.

Раздался треск и я полетел. Слова начали сами по себе рождаться из пустоты. Я просто шептал их как молитву, пока не понял что говорю очень громко:

– Отбиваемый ритм, скоротечность прибывающего в нас счастья. Все это жизнь. И если и есть дни, когда стоит задуматься и забыть потом про все плохое, прошедшее в твоей судьбе, промелькнувшее черно белой лентой немого кинофильма. То сегодня именно этот день. День радостного молчания. День понимания своего внутреннего и непохожего ни на что в этом мире содержания. День памяти и скорби. Твой самый настоящий в жизни день. И пускай оттиском правды, промелькнет он в твоем взгляде на мир. И мир озариться этой правдой и ответит тебе снисхождением. И подарит тебе еще миллионы таких дней, таких лет и мгновений. Для жизни, для понимания, для любви.

и, если придется лететь в пустоте,

лететь, чуть задевая своей правдой крыши. Обласкивать шпили домов, огибать флюгера и чердаки. Летать, от того, что летать невозможно. Переплестись с призраками ночи, ощутить на коже запах прохладного рассвета. И за мгновение до момента появления солнца, взмыть на немыслимую высоту. Успокоиться, расслабиться и упасть. Закрыв глаза лететь вниз. Не думать ни о чем. Широко расставив руки в стороны. Ветер причешет твои волосы. И в тот самый миг, когда раскаленный шар выглянет из за горизонта, прильнуть к земле. Но перед этим понять, для чего же ты все-таки летал? Почему тебе спокойно не ходилось по земле? Почему ты всегда смотрел в небо, ища в синеве упокоение и спокойствия? И всегда искал возможности подняться в этот мир. Мир птиц, ищущих и находящих. Не знающих усталости и страха.

А может, стоя на балконе, ты, ненароком увидел. Как там, в высоте, парят такие же люди, как и ты. Без крыльев, без особого колдовства и приспособлений. Они запросто парят там… в синеве, так манящей твое сердце. И когда ты спросишь их, от чего у них ЭТО выходит так просто и незатейливо? Они с легкостью поделятся с тобой своей тайной. Сила их полета, в простой человеческой любви. Ты поразишься!!! Неужели возможно испытывать такое чувство, которое позволит взмыть в небо, без крыльев? Но они только и сделают, что рассмеются и улетят. А ты останешься стоять один. Но с тех пор, видя их, разрезающих небосвод своим счастьем, ты будешь стремиться к небу еще больше. К своему небу. Только своему. И понимание это придет к тебе тут же. Именно то, что небо у каждого свое. И покой в нем у каждого свой. И легкость своя и новый день и ночь и полет. Им легко, но возможно они только играют в жизнь, или играют эту воздушность? Но возможно ли летать играючи, притворяясь? Обманывать время, обманывать силы всемирного тяготения, лететь, презирая законы природы… или все же сквозь любовь и посредством ее же, парить высоко. В своем небе. Своей ночью дыша, свою любовь, лелея в груди, свое, слыша сердце. И писать на его стенах, как на скрижалях…

….бывает, что от жизни очаровательно испытываешь разочарование. Словно капля, встревожившая нетронутую гладь воды, своим беспокойством. Резонанс этих очарований, еще долго скользит кругами по спящему моему разуму. Опасно натягивая материю души, завиваясь в складки и щекоча нервы. И не как редким цветком, а как полынью, поросшей даже в пыльной и сухой канаве. Так же и очаровываюсь тобой, моя Герда. И вкус от этого на губах, и боль от этого в утробе. Очаровываюсь глупостью, поразительному, всему, что в тебе, не находя объяснений – очаровываюсь, бессмысленными словами. Глазами твоими, не дарящими взгляда. Пустотой.

Ни те мы люди, что – бы судить о чем то. Красиво рассуждать или молча сочувствовать. Ведь самое главное это видеть чудо. И оно постоянно окружает нас. Везде. И даже теперь в этой пустоте. Мне вдруг стало удивительно спокойно. Я как то мог представить себе мир без себя. Но вот представить себя без мира?! Но где он мой мир?

Вот он, на кончиках моих пальцев. И я ощущаю его. Влагу протекающих вод по иссохшему руслу рек. Сухость пустынь и зазубренность гор. Я слышу его. Гул птичьих стай, рев водопадов и тишину арктического безмолвия. Я вижу его. Зелень сумрачной тайги, пашни и низины, омуты болот и песок пустынь. Я вкушаю его. Его песок скрипит у мня на зубах. Песок ли это времени? Пыльца ли это с ангельских крыльев? Кто скажет? Кто осудит?

Вдох, и мир просыпается в надежде жить. И в надежде этой таиться великая тайна и простота. Тайна в том, что все устроено сложно и неповторимо. Простота в том, что все устроено просто и открыто. И все, все чудесно.

Выдох, и ночь поглощает мой мир. И только для того что – бы пришел новый день. Дарящий новое чудо.

Я убил любовь. Я убил мой мир. Прав был Сидоркин, все мы правы. В большей или меньшей степени. Все мы в свете люстры, делаем что хотим. Верим в то, что видим. А видим только то, что хотим. И, что хотим то и делаем. И найдется ли среди нас тот, кто просыпаясь с благодарностью кланялся тому чуду что окружает его? Во всем многообразии мира, в холоде, жаре, в сырости да плевать где, все пытаются понять меня. Попытайтесь понять почему вы есть? Для чего вы есть? Для того же и я. И мне очень жаль что вы не понимаете меня. Вот небо, и для вас и для меня оно одно. И миллионы лет пройдет и оно таким же и будет. С летающими по нему кошками и людьми. И вы. И я. И мир.

В этот момент я и увидел ее. Она сидела на моей лавочке и ворошила опавшие листья. Я подсел к ней аккуратно и улыбнулся.

– Привет, – сказал я.

– Тебя не было, целую вечность, – ответила она.

– Я здесь, я с тобой.

– Мир ты уничтожил, но и рая не построил, – тихонько сказала Герда.

– В таком мире рай не нужен, – ответил я, – он и создавался как рай, это мы его упокоили. Опустили ниже плинтуса.

– Мы? – она повернулась ко мне. Она все так же была прекрасна. Правда цвет ее глаз изменился. Теперь стал преобладать изумрудный оттенок, скорее малахитовый. Я, как когда то мама маленького Кришны, заглянувшая в его рот и узревшая там все миры и вселенные, посмотрел в эту зелень. И меня снова понесло. Я увидел мой город. Увидел тот самый трамвай, и понял что это мой последний день в жизни. И я стоял на этом перроне и я знал чем все закончится. Но я стоял. Мне было все равно. Маленький мальчик, который все и про всех знает. Какое же это счастье, какое же это горе.

– Ты опять убиваешь меня, – сказал я.

– Прости, – она, провела своими пальцами по моим губам и улыбнулась, – прости меня пожалуйста. За этот ад, за то что была против тебя. За то что не поняла самого главного, хотя и догадывалась. И опять я обманываю самою себя. Конечно я знала. Еще тогда, на корабле, когда мы танцевали танго.

– Может начнем все с начала?

– Ты думаешь у нас получится?

– Если я скажу это, то обязательно получится, – уверил я.

– Скажи.

– Я тебя люб..

– Постой, – она прикрыла мои уста своей ладонью, – а ты не боишься что все получиться снова…

– Как?

– По дурацки, что ли, – попыталась объяснить Герда, – все эти люди, с их проблемами высосанными из пальцами. Все эти войны, слезы, болезни, кладбища. Мусор, грязь, дождь…

– Дождь, а что плохого в дожде? Просто я хотел написать роман, а он оказался повестью. И человек, в любом его исполнении, всего то …человек. Вот он смотри, спит и нет у него не стыда не совести.

Герда посмотрела в ту сторону, куда я показывал, и увидела спящего мужчину. Он спал безмятежным сном и казалось даже улыбался. Я подошел к изголовью кровати и спросил:

– Хочешь знать, что же все – таки происходит в твоей жизни?

Ему, как мне показалось, стало ужасно интересно, и он утвердительно махнул головой.

– Тогда отгадай загадку, – строго сказал я.

Он был полон внимания.

– Что такое кофе в дорогу? – весело спросил я.

– Ну, – ответил он, – это же просто. Налил себе кофе, выпил и пошел.

– Считаешь, если бы это было так просто, стал бы я загадывать тебе её? Думай, в ответе кроется все то, что так необъяснимо мучает тебя. Попросту говоря, ответив на этот вопрос, ты поймешь весь смысл жизни, ну пускай не в глобальном исполнении, но что касаемо именно твоей, так все и поймешь. Поймешь что без любви нет ни тебя, не мира, ни чуда. Но он уже перевернулся на другой бок и не стал меня слушать.

– И после этого всего, ты все равно готов начать все с начала? – Спросила Герда.

Я посмотрел в ее волшебные глаза и улыбнулся:

– Я люблю тебя, – тихо сказал я, – и мир вокруг начал провялятся. Как легкая изморозь на стекле, как иней, как дымка. Постепенно он возвращался. Мой мир. Наш мир. Твой… мир.

Я выключил микрофон и привычным движением нажал кнопку электрического чайника и снял наушники. Хороший получился эфир. Но, думаю что это вряд ли кто – то оценит. Город спал.

– А теперь для вас поет Ролинг Стоун. – Весело проговорил я в пустоту утреннего окна и проверил порядок проигрываемых треков. Работать еще придется минут двадцать, двадцать пять. А потом. Потом я выпью кофе, выйду на улицу и пойду домой…. пешком.

Вместо послесловия.

Я верю…

Маленький мальчик взял белый лист бумаги и карандаш. Попробовал сделать набросок и ему это очевидно понравилось. Забавно выходило. Он изобразил луг и пасущуюся на нем корову. Набросал тихую речку и неумело очертил в правом углу рисунка улыбающееся солнце. Дерево и цветы. Радугу.

Затем он взялся за краски. Небо он окрасил в голубой, луг пролился зеленью, а на боках коровы появились оранжевые и красные пятна, река потемнела от синего, а солнце за золотило в своем правом углу. И вдруг, ни с того ни с сяго он одним движением кисти разделил луг витой дорогой. Дорога уходила куда то в гору. Рисунок был готов.

Но вот беда, сквозь нежную акварель все же проглядывался карандашный набросок. Его линии резали всю прелесть рисунка как нож резал податливое масло. И, некоторые пересечения карандашных линий чем то напоминали людские фигуры. Словно тени они сумрачно проглядывались сквозь акварель.

Мальчик взялся за дело с еще большим усердием. Он попытался стереть карандашные линии, но вместе с ними и блекли краски. Переставало улыбаться солнце, в голубом небе появлялись проплешины а корова стала серой. И только дорога осталась прежней.

Нарисованное и нравилось мальчику и не нравилось одновременно. Мир, нарисованный им стал обыденным, а так задумывался как сказочный, как волшебный. И тогда он взял серебряную пыльцу. Ту, что хранил его отец, а до него хранил его дед, и прадед хранил. Она осталась после того как к ним в огород упала серебряная звезда. Прадед аккуратно собрал пыльцу и сложил в деревянную коробочку. И сказал своей испуганной жене:

– Это нужно хранить для самого главного.

И семья хранила.

А он взял и макнул в нее свою кисть и провел по рисунку. И рисунок ожил. Зашумели травы на лугу, зажурчал ручей, замычала корова. Мальчик улыбнулся и пошел спать. Теперь он был доволен своим творчеством.

А утром, когда он посмотрел на него, удивлению его не было предела. На рисунке постоянно сновали какие то люди. Одни строили танки и устонавливали ракеты. Другие махали разноцветными флагами, третьи сидели и молились. Людей было столько, что мальчик не смог даже сосчитать их количество. Они постоянно кричали и что – то требовали. Корову они сьели, дерево спилили, на берегу ручья построили завод. В левом углу теперь висела луна, и она совершенно не отличалась от поблекшего солнца. И цвета, они стали совершенно другими. Непонятными и пугающими. И только дорога осталась прежней, петляющей и уходящей в гору.

Мальчик рассердился и захотел смять свой рисунок. Но вдруг заметил в самом нижнем углу такого же маленького мальчика. Тот сидел и усердно пытался что – то нарисовать. Мальчик протянул свою руку и отдал ему краски.

– Бери, – сказал он, – бери и рисуй. Рисуй так как оно и было задумано. Только рисуй сразу, без эскизов и набросков. Как видит это твое сердце, как ты это видишь и чувствуешь.

И мальчик ответил ему:

– Мне кажется что вот там должно быть дерево, вот здесь радуга а вот тут должна пастись разноцветная корова. А в этом углу должен сидеть маленький мальчик и рисовать.

Мальчик улыбнулся и передал ему серебряную пыльцу. И сказал:

– А это храни, для самого главного. Пусть твой мальчик рисует другую картинку, а на его картинке, еще один мальчик будет пробовать свои таланты. И еще… и еще… и еще. И вот когда у одного из них выйдет сравнительно не плохо. Вот только тогда он пусть и макнет свою кисть в серебро. Только тогда, но не раньше. Не совершайте моих ошибок. Идите своим путем.

И мальчик собрался и ушел, по своей извилистой дороге в гору. А другой начал рисовать. Луг, корову, радугу, солнце.

Где он этот мальчик? Куда увела его ветвистая дорога? Я не знаю.

Я сам был таким же мальчиком, но макнуть свою кисть в серебро так и не решился. Уж очень плох был мой рисунок.

Пятиэтажные хрущевки и серое небо. Промерзлая земля и вечно спешащие люди. Все куда – то бежали и ругались. И только дорога. Она получилась неизменной. Но только моей. И пошел по ней со слезами на глазах. Когда я закрывал их то видел эту необыкновенную синеву неба, эту радугу и этот луг. И мне не хотелось открывать глаз. И мне не хотелось переставать плакать. Плохой из меня вышел художник. Не важный.

И только в углу моего рисунка все так же сидит усердный и пытливый ум. Он разложил краски и начал творить. И коробочка рядом. И я верю в него. В то, что у него это получится гораздо лучше чем у нас всех вместе взятых. И тогда то мир содрогнется и все встанет на свои места. И дерево и радуга и река. И дело пойдет. Я верю в это. Я верю. Я верю.

Я верю. Я верю. Я верю. Я верю…

И еще я верю в то, что он то окажется умнее всех нас. И просто слепит из своего чистого листа маленький бумажный кораблик, да и запустит его по реке.

И с этим убеждением я и ухожу по своей извилистой дороге. В гору. С настежь закрытыми глазами.

Content

Радио Пустота
роман
Алексей Егоров

Глава первая. Кошки, заберите меня с собой

Глава вторая. Ночной гость

Глава третья. Вы что, Санта Клаус? Или история АЖБ

Глава четвертая. Греческая эйфория

Глава пятая. Лавочка судьбы

Глава шестая. Герда

Глава седьмая. Свет люстры

Глава восьмая. На кладбище

Глава девятая. Нижний ад

Глава десятая. Бильдербергский договор

Глава одиннадцатая. Какой то чай!?

Глава двенадцатая. Про любовь, так про любовь!

Глава тринадцатая. Я начинаю творить рай

Глава четырнадцатая. Общество сфер

Глава пятнадцатая. Ойген Генрихович

Глава шестнадцатая. Август Сантуцио

Глава семнадцатая. Шлюк

Глава восемнадцатая. Последний эфир

Вместо послесловия. Я верю…