Александр Логачев

Капитан госбезопасности. Ленинград-39

© Логачев А., 2016

© ИК «Крылов», 2016

* * *

Капитан госбезопасности: Ленинград-39

Глава первая

Кот маршала Маннергейма

«На маленьком челне по большому озеру не плавают».

Финская пословица.

Улыбка действовала безотказно. Казалось, что ее хозяин преисполнен к вам обожания, готов вам служить и от вас у него не может быть никаких тайн.

Такому человеку хотелось протянуть руку. Что Маннергейм и сделал, поднявшись из-за массивного стола (вся мебель в кабинете маршала гармонировала с его высоким ростом и званием) и выйдя навстречу. Полковник Меландер, начальник финской разведки, пожал ее и сел в кресло, на которое приглашающим жестом указала рука главнокомандующего. Барон вернулся за стол, откашлялся.

– Было бы глупо начинать в разговоре с вами с оборота «а знаете ли вы». Разумеется, знаете.

Маршал расстегнул ворот. Разошлись в стороны, как воротные створки, золотые петлицы в серебряной окантовке с тремя генеральскими коронованными львами поверх серебряных изогнутых дубовых листьев, перед которыми скрещивались маршальские жезлы, вышитые золотом поперек петлиц.

– Знаете, что правительство не изменит своего решения. Знаете, что Сталин не пугает, он пойдет до конца. Значит, войны нам не избежать. Все словно ослепли! – Взметнулись серые рукава куртки, крупные ладони сжались в кулаки и опустились на зеленое сукно стола. Подпрыгнули карандаши и перья в выемке мраморной подставки и стопка полевых карт, соскочила крышка граненой чернильницы синего стекла. Осталась незыблемой лишь бронзовая конная статуэтка Николая Второго. – Сдается, только я и Паасикиви[1] сохранили глаза. Только мы двое! Чтобы мы не говорили им – наши слова отскакивают, как пули от гранита. Мы устали кричать и убеждать.

Маршал вырвал себя из-за стола, оттолкнувшись кулаками от столешницы. Стал мерить шагами кабинет. Звякали шпоры. Маннергейм не снимал их – старый кавалерист[2], он любил озвучивать шаги мелодией металла, она отгоняла от головы вредные гражданские глупости.

За главнокомандующим финской армией бароном Карлом Густавом Эмилем Маннергеймом, со сложенными за спиной руками пересекающим широким шагом кабинет в своей ставке, расположенной под городом Миккели, следили четыре глаза: два человеческих – полковника Меландера, два – кошачьих.

Кот маршала Маннергейма был толстым, мохнатым финским котом с черной шерстью бурого отлива при белой груди и носил имя Филька, которым его одарила русская жена барона. Филька (привыкший откликаться и на Фиилиа) любил куриные головы, свежие сливки и мятные пастилки «Калевала» и не переносил этого двуногого, что занимал сейчас второе, гостевое, кресло. Того, который всегда приносил с собой запахи слащавой воды для обрызгивания лица, свиных колбасок и пороха. Кот готов был, если этот бесхвостый поднимется и подойдет поближе, зашипеть, потом изловчиться и цапнуть его. Но – кот чувствовал это – двуногий не подставится так глупо, он хитрый и осторожный, как та пакостная мышь, что живет за шкафом с пузатыми ножками, которую Филька не может изловить вот уже год.

Маршал остановился возле окна, оперся кулаками о подоконник.

– Боюсь, теперь уже в любом случае поздно. Даже если наши политиканы одумаются и согласятся пойти на уступки, Сталин и Молотов примут от нас только самый жесткий вариант и никакого другого. А наши политиканы опять встанут на дыбы и упрутся, как ослы.

За окном покачивались в такт ноябрьскому ветру зеленые конусы могучих вековых сосен, хвоя сыпалась с них на мшистые валуны, на холодную северную землю. Вдали оловянно блестел край лесного озера. Издалека чувствовался осенний холод его воды.

– Эх! – Маннергейм повернулся и рубанул ладонью воздух, как саблей махнул. – Но почему не взять было за основу первоначальное предложение Сталина! Ну, отодвинули бы мы границу на сорок миль на Карельском перешейке, Советы же отдавали нам взамен территорию в два – в два! – раза большую. А в остальном ведь можно было торговаться. Вместо полуострова Ханко отдали бы им в аренду несколько прибрежных островов. Нам бы удалось добиться от Сталина разрешения построить укрепления на Аландских островах. От претензий на Сурсари[3] коммунисты бы в конечном счете отказались. Эх, теперь из-за тупости наших политиканов и их ослиного упрямства польется рекой финская кровь.

У большого хозяина изменился голос, и кот испугался, что хозяин в таком состоянии может начисто позабыть о нем и, уходя, закрыть в кабинете, как уже бывало. Надо не опоздать и прошмыгнуть в дверь первым.

Кот и начальник финской разведки проследили, как маршал прошел от окна к противоположной стене, на которой в резной, портретной раме из карельской березы висела огромнейшая карта Финляндии.

– Я не спал эту ночь, полковник, – произнес барон, стоя к Меландеру спиной. – Эти мерины из правительства могут спать спокойно, того не понимая, что их расстреляют у одной стены вместе со мной. Вот!

Широкая ладонь маршала накрыла участок между Ладожским озером и Финским заливом перед Виипури[4]. Где штрих-пунктиром, кружками и воткнутыми булавками с флажками была отмечена полоса обороны, получившая в Финляндии название Линия Маннергейма.

– Я смогу продержаться две недели. Только на этом участке. Не более двух недель! Когда русские прорвут мою оборону, их лавина галопом покатится по Суоми, никем не сдерживаемая, сметая и вырезая все на своем пути. И они дойдут до Хельсинки за несколько дней.

Маршал убрал руку с карты, повернулся и пристально взглянул в глаза начальника разведки.

– Вы согласны со мной, полковник?

Меландер вскочил с кресла и вытянулся по стойке смирно.

– Совершенно согласен, господин маршал.

Маннергейм жестом показал «садитесь, ни к чему эти игры». Полковник сел.

– Я хочу знать ваше мнение. Что вы думаете, каково будет политическое развитие ситуации в случаи войны? – В ожидании ответа, барон оглаживал драгунские усы. Долго ждать не пришлось. Полковник Меландер заговорил быстро и уверенно, как и должен говорить человек, давно просчитавший наперед ход событий.

– Лига Наций непременно и незамедлительно осудит агрессию и, скорее всего, исключит СССР из своего состава. Сталин давно готов к разрыву с Лигой, эта мера не окажет на него никакого воздействия. Члены Лиги Наций призовут оказать Финляндии поддержку. Можно рассчитывать на серьезную помощь от Швеции, Норвегии, Англии, Франции и США. Но тут в ситуацию вмешается германский фактор.

Голос этого двуногого раздражал кота маршала Маннергейма своей ровнотекучестью, будто лилась из крана вода, а воду Филька ненавидел.

– Гитлер сейчас играет в горячую дружбу со Сталиным и официально поддержит красных. Германия не даст провозить через свою территорию военные грузы. Разумеется, и сама не продаст нам ни патрона. Более того и хуже того – отрабатывая недавний пакт о ненападении[5], в секретной части которого, как известно, Финляндия отнесена к советской сфере влияния, Гитлер надавит на Швецию и Норвегию, и те будут вынуждены считаться с этим давлением. Есть основания полагать, что соседи под немецким прессом откажут англичанам и другим странам в провозе через свою территорию войск и оружия…

Меландер говорил, а Маннергейм вновь пересек кабинет под внимательным взглядом кота (Филька любил смотреть за игрой при ходьбе двойных генеральских лампасов на синих кавалерийских рейтузах). Теперь маршал стоял у ковра, на котором висела черкесская сабля в посеребренных ножнах, казацкая пика и пистолет-пулемет «Суоми». Барон провел пальцем по серебряным завиткам на ножнах, коснулся эфеса. Маннергейм слушал Меландера и вспоминал прошлогодний теплый вечер на Вуокси под Кякисальми[6]…

После удачной рыбалки они сидели у костра с прежним начальником разведки полковником Свенсоном. Невдалеке, у другого костра, переговаривались солдаты взвода охраны. На фоне вечерней зари чернели силуэты стреноженных коней, щиплющих траву меж валунов каменистого берега. Лошади мерно переступали, фыркали и били хвостами по туловищу. С реки доносились всплески – охотилась друг на друга рыба. Маршал пригласил полковника на Вуокси для того, чтобы сообщить – он хочет назначить на его место нового начальника разведки, полковника Меландера. Барон Маннергейм не любил в отношениях со старыми боевыми товарищами интриги и обходные маневры.

Свенсон выслушал новость спокойно. Ни о чем не стал спрашивать. А сказал:

– Наверное, так и надо.

Полковник сидел на камне, подложив под себя шинель, и чистил выловленную рыбу. Его пуукко[7] вспорол брюхо подлещика, полетели на землю потроха, отсеченные голова и хвост, лезвие заходило по рыбьему боку, соскабливая чешую. Маннергейм подбросил в огонь валежник, он молчал, ожидая – скажет ли полковник что-нибудь еще. Вычищенный подлещик упал в походный армейский котелок, поверх толстобокого язя. Свенсон вытянул руку, разжал ладонь, показывая свой нож с рукоятью из оленьего рога.

– Пуукко. Он годится для всего и используется везде. Резать хлеб, свежевать дичь, вонзаться в тело врага, – полковник вытер нож об траву и убрал его в кожаные ножны, подвешенные к левому боку. – Форма скальпеля, как известно, скопирована с нашего пуукко. Скальпель годится только для хирургических операций. Прошло время пуукко, настало время хирургических операций. Я понимаю.

Потом, промыв рыбу в речной воде, набрав в котелок воды и вернувшись к костру, Свенсон продолжил:

– Меландер похож на хирурга в маске. Скальпелем работает уверенно, а его настоящего лица не видно. Никто не может сказать, что он за человек. Даже никто не может толково описать его внешность. Имевшие с ним дело говорят лишь о своих впечатлениях от Меландера. Впечатления получаются разные. Наверное, для разведчика это неплохо.

Свенсон подвесил котелок над огнем и закончил свою мысль:

– Я понимаю – пришло время Меландера…

Вот что вспомнилось Маннергейму сейчас, когда он стоял возле ковра с оружием. Когда хозяин предавался думам, Филька беспокойно ерзал, чесал лапой грудь и за ушами. Кот почуял, что где-то в мыслях хозяина плавала рыба. А Меландер тем временем говорил:

– Наиважнейший стратегический вопрос – пошлют ли Великобритания и Франция свои войска. Мое мнение – позиция Германии и нерешительность скандинавов вынудят их отказаться от этой идеи. И англичане с французами ограничат свое участие в войне отправкой оружия. Вся помощь пойдет обходным и долгим путем: морем до Норвегии, затем сушей через Швецию. Оружия будет недостаточно, еще меньше содействия следует ожидать в живой силе. Здесь рассчитывать приходится на отдельных добровольцев, главным образом, на шведов. Итак, резюмирую – биться придется практически в одиночку. Я все сказал, господин маршал.

Барон Маннергейм, вернулся к столу, сел за него. Огладил усы, посмотрел на своего кота. Филька, встретив взгляд хозяина, зевнул во всю пасть и принялся вылизывать лапу.

– Могу вам сказать, полковник, что я пришел к тем же выводам, – сказал барон. – Главнейшим вопросом для нас является позиция Германии. Потому что войны не избежать! Потому что Каллио – осел. Потому что Эркко – мерин[8]. Этот мерин заявил в Москве, что, видишь ли, у финнов сейчас есть дела поважнее. Повторит ли он тоже самое у расстрельной стены?

Главнокомандующий вытащил из кармана рейтуз сине-белый платок и утер со лба выступивший пот.

– Единственное на что мы можем рассчитывать в предстоящей войне – измотать красных, заставить их увязнуть в нашей линии обороны и добиться заключения мира на приемлемых условиях. Для этого нам необходимы иностранные войска и оружие, как можно больше и того, и другого. Потому надо что-то делать с германской позицией. Можем ли мы если не изменить ее, то хотя бы поколебать, полковник?

На этот раз Меландер ответил не сразу, видимо, вопрос застал его врасплох.

– Не вижу, как это сделать. Контактов с абвером и лично с адмиралом Канарисом, пожалуй, не хватит…

– Нет ничего невозможного. Ведь это же ваши слова, полковник. Не так ли? – не дав полковнику ответить, маршал продолжил: – Вот что я подумал… Прошедшая без сна ночь натолкнула меня на одну мысль, – Маннергейм словно прислушался к чему-то, словно за окном проходил кавалерийский эскадрон. Но, видимо, он прислушивался к своим сомнениям. – По вашим же сведениям, полковник, русские создали новый тяжелый танк. И даже успешно провели его испытания. По вашим же утверждениям, этот танк – нечто невиданное. Непробиваемый и сверхпроходимый. И подобного нет ни у немцев, ни у кого другого в мире. Только у русских.

Кот чувствовал, с каким отвращением его хозяин выговаривает непонятное слово «танк». Филька не мог знать, что его хозяин ненавидит танки так сильно, как может ненавидеть железных коней только старый кавалерист.

– Как вы думаете, полковник, – спросил маршал, – на что готовы пойти немцы за обладание чертежами этого танка? Если учесть, что Гитлер, несмотря ни на какие пакты о дружбе, видит в Советской России своего главного противника?

Начальник разведки улыбнулся. Когда Меландер улыбался, никто не смог бы угадать в нем начальника разведки, так и тянуло сказать: «Ну, что вы, какой он начальник, какой разведки. Открытый, простодушный человек». А улыбнулся Меландер, потому что угадал ход мыслей главнокомандующего.

– По крайней мере, – ответил полковник, – немцы смогли бы тогда ограничить свое воздействие на конфликт пассивным нейтралитетом. Это бы не противоречило бы их пакту с красными и открыло бы путь английским и французским войскам.

– И нам это дало бы шанс на выход из войны малой кровью, – добавил Маннергейм. – Тогда поговорим о возможном и невозможном.

– Добыть чертежи танка не менее сложно, чем пригнать в Германию сам танк. То есть совершенно невозможно, – сказал Меландер, и его улыбка стала еще шире.

– Вы предлагаете, – Маннергейм выдвинул ящик стола, – передать адмиралу Канарису ваши мифы о непобедимости танка русских, а вместо чертежей отдать вот этот ваш… С просьбой передать лично Гитлеру.

Маршал вытащил из ящика лист бумаги, на котором синела трава, белели кривые ромашки и зеленел однобашенный танк, намалеванный детской рукой. На башне танка красным карандашом было выведено «КВ». Маннергейм бросил рисунок на стол.

– Совершенно невозможно добывать какие-либо секреты в Советской России, – продолжал Меландер, не переставая улыбаться. – Сама страна – закрытая, строго охраняемая территория. Внутри все друг за другом следят и друг на друга доносят. Хватают по малейшему подозрению. Засекречено все без исключения. А к настоящим секретам на пушечный выстрел не подпустят. Чтобы завладеть чертежами, надо вскрыть не один сейф, потом как-то вынести эту чудовищную груду бумаги. Даже проникнуть на завод, где проектируются эти танки – задача невыполнимая. Тем более, как я понимаю, работа предстоит срочная, длительные разработки не годятся. Тем более невыполнима задача для моей резидентуры в Ленинграде, она малочисленна и не подготовлена к операциям подобной сложности.

Кот маршала Маннергейма увидел, что хозяин закипает. И злит его этот двуногий с запахом свиных колбасок. Филька выпустил когти и вонзил их в обшивку кресла. А если, подумал кот, подбежать и цапнуть двуногого за руку, что свешивается с подлокотника, а потом броситься под защиту хозяина?

– Но нет ничего невозможного, господин маршал, – полковник Меландер поднялся со своего кресла, улыбка ушла с его лица, уступив место выражению полной сосредоточенности. – В этом мире нет ничего невозможного, господин маршал. Вопрос возможности и невозможности – это всего лишь вопрос готовности к жертвам и затратам.

– И как вы намерены действовать, полковник? О каких жертвах и затратах вы говорите? – Маннергейм тоже поднялся из-за стола, сложил руки за спиной и вскинул голову.

Кот Филька убрал когти в подушки, а лапы – под себя, увидев, что его хозяин успокаивается.

– Помните, господин маршал, я вам рассказывал об одном человеке…

– А-а, – кивнул Маннергейм, – некий русский, которого вы бережете, как говорят те же русские, на черный день. С выдающимися способностями.

– Да, он самый. Он стоит всех моих агентов и в придачу всех агентов абвера на территории Советской России. Более талантливого разведчика я не встречал и о таких не слышал. Он способен подчинить себе любую ситуацию и любого человека.

– Он еще, кажется, вы говорили, отменный боец? – Маршал вернул в ящик стола детский рисунок.

– Так точно. Великолепный стрелок, гимнаст и знаток борьбы. И умения постоянно совершенствует. К тому же у него звериное чутье на опасность, стопроцентная нервная выдержка и бешеная ненависть к большевикам. Если вы подтвердите, что настал черный день, то я готов ввести в дело моего человека.

– Да, – твердо сказал маршал, – сейчас именно такой день. Решается судьба Финляндии и наши судьбы.

– Но на этом человеке необходимые жертвы и затраты не исчерпываются, – и Меландер неожиданно взглянул на кота маршала Маннергейма – словно иглы всадил в зеленые кошачьи глаза. Филька выгнул спину, шерсть на загривке стала дыбом.

– Что еще? – спросил маршал.

– Возможно, придется пожертвовать частью моей ленинградской резидентуры, – полковник Меландер оторвал взгляд от кошачьих зрачков, перевел его на увенчанной шведской короной вензель из двух букв «F» на маршальском погоне[9]. – Если не всей вообще. Если игра того стоит…

– Игра того стоит, полковник, – в голосе главнокомандующего слышалось раздражение. Ну, сколько можно об одном и том же – что на Финляндию надвигается Апокалипсис. Чего ж еще ждать, какой же еще вам черный день требуется? – И он, этот ваш герой, полковник, решит неразрешимый вопрос?

– Да. Хотя бы потому, что я вижу, как его можно решить.

– Ведь вы сами только что толковали мне о невозможности выкрасть чертежи, не говоря уж о танке.

– Ничего этого и не потребуется. Я обдумаю детали и готов доложить план целиком сегодня вечером, а также представить вам того человека, о котором сообщил. Разрешите идти?

– Идите, полковник.

Меландер повернулся на каблуках, проследовал к лосиному рогу, укрепленному рядом с дверью, снял с него фуражку.

– А скажите, полковник, – сказал маршал, – как вы оцениваете противника на сегодняшний день? Вашего непосредственного противника. Русскую контрразведку.

Надев фуражку, поправив козырек, Меландер ответил:

– У них, как и у немецкого гестапо, прекрасно отлажена система тотального сыска. Им помогает подконтрольность всего населения и упрощенная процедура дознания. Потому противник крайне опасен. Но есть в русской системе слабость, которая отличает ее от системы немецкой. У красных мало настоящих, сильных профессионалов. Но, к сожалению, как раз в Ленинграде есть очень опасный человек, можно сказать, русский Шелленберг… Дьявол! – вскрикнул Меландер. И отпрыгнул к двери, на пол кабинета полетела полковничья фуражка.

Все-таки он сделал это. Кот маршала Маннергейма. Он подобрался к мерзкому двуногому, превозмогая отвращение от запаха свиных колбасок и воды для обрызгивания лица, подпрыгнул, вонзил когти в колено бесхвостого и, бросившись наутек, укрылся под креслом. Полковник с гримасой боли тер поврежденное колено и качал головой. А маршал Маннергейм спрятал улыбку в драгунские усы…

Глава вторая

В город, знакомый до слез

На траву легла роса густая,

Полегли туманы широки…

В эту ночь решила вражья стая

Перейти границу у реки.

Песня из к/ф «Танкисты»

В разных концах вагона вспыхивали краткие и затяжные приступы утреннего кашля курильщиков.

– Милок, окошко-то приоткрой, продышимся чуть! Натопили сил нет, черти окаянные.

Старуха оправляла шерстяной платок на голове и выжидающе на него смотрела. Ему стало смешно. Ну разумеется, к кому обращаться с просьбами простой советской бабке как не к иностранному шпиону. Тем самым привлекая к нему внимание соседей по вагону: сидящих и тем более стоящих.

– Изжариться боишься, бабуся? – он гоготнул. Потом заговорил серьезно и с напором: – А как сквозняк! Как проберет! Прямо ж на меня струя пойдет. Хочешь, чтобы я на работу завтра не вышел?

Можно было понять старушку. В вагоне пригородного «паровика» и впрямь было душно. В середине ноября топили, как в разгар крещенских морозов. Первое что ему бросилось в глаза, когда в Лисьем Носу он забрался в «паровик» – пылающая красным пасть топки. В вагонную печь как раз подбросила железной лопаткой очередную порцию угля женщина-кондуктор, после с грохотом захлопнула дверцу и распрямилась, встречая новых пассажиров. Пройдя в вагон, он попал в самую настоящую сауну, тут же развернулся, вновь вышел в тамбур и перешел через открытую площадку в соседний вагон. Но и там он нашел такую же тропическую жару. Отчаявшись сыскать лучшую долю, там и остался.

– Эй, мужик, если ты такой трухлявый, сидай на мое место, – взял сторону бабки парень в кепке со сломанным козырьком, сидевший на краю скамьи. Парень дернул кепку за козырек и отплюнул в проход семечную шелуху. – Ща, бабуха, организуем фрамугу.

Он, «трухлявый», принял рокировку и пересел на место парня в кепке. Проскрипело опускаемое окно. В щель вместе с осенним воздухом ворвался паровозный дым и перемешался с другими вагонными ароматами: пота, пропахшей дымом одежды, прелой травы, антоновских яблок, дешевых духов. Он вдруг подумал о том, что за последние три года привык к похожему, патриархальному набору запахов: свежесть хвойного леса, благоухающие смолой разогретые доски сауны, пахнущая парным молоком кожа его жены Хельги.

В вагонной духоте его разморило. Сказывалась бессонная ночь. Ночью его на аэроплане английского производства доставили в окрестности Териоки, оттуда на шеститонном танке «Виккерс» отвезли в пограничный район. Дальше он шел пешком, ориентируясь по компасу и карте. Выйдя к реке Сестре[10], он разделся, уложил одежду в резиновый мешок и добрался до советского берега вплавь.

В холодной воде, в которую обыкновенный человек и ступить бы не решился, а если бы решился, то его скрутили бы судороги при первом же гребке, он чувствовал себя по-свойски. Более того – он любил ледяную воду. Да, именно любил, то есть испытывал привязанность и благодарность. Во многом благодаря ей на пятом десятке в нем клокотала энергия двадцатилетнего, он мог выдерживать чудовищные нагрузки, он никогда ничем не болел.

Черт возьми, ведь это же так просто. Ведь достаточно любому человеку попробовать окунуться в студеную, по-осеннему черную воду вот такой реки или, что равносильно, в прорубь зимой, и продержаться в этой воде всего несколько секунд, даже после этого он ощутит преображение. Куда только подеваются его утомление, какое-нибудь там колотье в боку или ноющая спина. Что-то там в организме всенепременно откупоривается, выпуская наружу те силы, что обычно дремлют, пропуская в тело болезни и старение. Казалось бы, простой рецепт не дать себе одряхлеть раньше времени, но мало кто ему сможет последовать. Потому что для этого, как и для многого другого, если не для всего вообще, надо преодолеть свою трусость, боязнь поступка, рабскую психологию и обыкновенную лень.

Переплыть ноябрьскую реку для него труда не составило. Еще с четверть часа пришлось провести в береговых зарослях, потому что ему почудилось движение на берегу. Конечно, он околел, но растерся спиртом, сделал несколько глотков и привел себя в норму. И знал, что последствий переохлаждения не будет. Такой ерундой его не возьмешь.

Потом – марш-бросок от Сестры до Лисьего Носа по лесам в обход погранзастав, жилых поселков и проезжих дорог, двигаясь главным образом просеками и тропами. В овраге в полукилометре от поселка он дождался шести утра. Переодевшись, закопав походную одежду, мешок и не пригодившийся «Лахти-35»[11], он появился в темноте на улицах просыпающегося поселка и направился, присоединившись к обитателям Лисьего Носа, спешащим на работу в город, к месту остановки пригородного «паровика»…

Сейчас в размаривающем тепле и под монотонный перестук он то и дело начинал клевать носом, но погрузиться в сон ему удавалось всего на какие-то секунды. Подскоки «паровика» на рельсовых стыках, покачивание из стороны в сторону на неровностях полотна, гул вагонных разговоров и смех, – все вместе и поочередно выбрасывало его из сна. К дреме в вагоне тоже надо иметь привычку, а он три года не то что не пользовался железной дорогой, но и не видел рельсов, не слышал паровозных гудков.

Он поправил сползающий с коленей портфель, потертую, с исцарапанным металлическим замком обязательную принадлежность совслужащего. Кем он, собственно, в данный момент и является. Что подтверждает лежащее во внутреннем кармане пиджака удостоверение инструктора Областного дома работников просвещения. В том же кармане – серпастый и молоткастый. В паспорт рукой Ирмы Валлиайнен были вписаны его нынешние имя, отчество и фамилия – Курьянов Николай Федорович. Сорока двух лет, холостой, русский, место рождения – деревня Бернгардовка Ленинградской области. Да, он узнает эту руку. Нежную, аккуратную и умелую руку курносой хохотушки Ирмы, работающей у Меландера в отделе изготовления документов, с которой у него три года назад случился короткий роман. Это было, разумеется, до того, как он принял предложение Меландера уйти в глухую консервацию, жениться на финке, поселиться на глухом хуторе и ждать приказа.

Но даже Ирма и тем более его финская жена Хельга не знали его настоящего имени – Навроцкий Денис Александрович. Граф Навроцкий. Который тайно путешествует с паспортом на Курьянова, вот такие метаморфозы, господа. В Финляндии его настоящее имя известно лишь полковнику Меландеру. И то полковник называл его всегда по тому имени, под которым он жил в Суоми. А сколько же у него всего было имен? Лень пересчитывать…

– Я, грит, из водолазов, – рассказывал парень, занявший его место у окна, и дергал кепку за козырек. – Налили двести. Он хлоп и с коней. Какой там, к собакам, водолаз!

«Быдло, я еду в страну развитого хамства, победившего быдла. О возвращении в которую я мечтал двадцать лет». Под эту думу он взглянул за окно. И сразу узнал места, мимо которых пыхтел их «паровик». Там бежали перелески, крыши деревянных домов, сады, огороды. Они подъезжали к Озеркам. Ему вспомнились летняя дача, три озера, катание на лодках, грибное половодье, стихи Бальмонта, прелестное, воздушное создание Софочка, юношеское томление первой любви, объяснение в грозу под дубом. Где вы теперь, Софочка, куда вас забросила судьба, что она с вами сделала? Где вы все теперь, друзья юности, те, кто хотел стать поэтом, офицером, роковой красавицей петербургского света? И за вас тоже поквитаюсь с большевиками как смогу, давно я этого ждал.

– Щас подморозило, клюкву прихватило, самое время ее брать, она сладину дала, – доносилось из-за спины.

Столкнуться с петербургскими знакомыми он не боялся. Не только потому, что их не должно было остаться, ибо не к тому классу они принадлежали, чтобы, даже решив остаться в одной стране с большевиками, дожить до тридцать девятого. Еще и потому он не боялся нежданных встреч, что признать в нем того двадцатилетнего юношу, каким он навсегда уехал из Петербурга, смогли бы разве мать с отцом, будь они живы, голос крови подсказал бы. Остальные – не узнают. Скажем, если его нечаянно увидит дворник их дома на Гороховой, или их кухарка Анфиса, или ее сын. От того астенического и мечтательного юноши не осталось ничего – ни во внешности, ни во взгляде, ни внутри.

Не признал бы в нем сейчас того ищущего смерть юношу поручик Ирбенев, с которым они пробирались на Юг в Добровольческую армию генерал-лейтенанта Деникина. Не узнал бы в пассажире «паровика» того длинноволосого, усатого командира сотни, запомнившегося в неизменной венгерке и папахе, Нестор Иванович, батька Махно. А жив ли сейчас батька? В тридцать четвертом еще был жив, после этого ничего о нем не слышал…

Никто, он уверен, и из польских товарищей по оружию, с которыми он выгонял из Полонии красного упыря Тухачевского, рубил в капусту его красноармейцев, не сказал бы сейчас, что на скамейке пригородного поезда сидит никто иной, как бородатый «пан Толек», отличавшийся беспощадностью и отчаянной храбростью.

Не сумели бы опознать его и американские знакомые, даже американские полицейские, которые имели полное подробное описание его внешности. А они до сих пор его ищут, все-таки он властями штата Огайо приговорен к смертной казни по обвинению в убийстве. Он сбежал тогда из полицейского автомобиля по дороге в центральную тюрьму штата, закованными в наручники руками разбросав конвоиров, и вернулся в Европу в трюме сухогруза.

Не узнал его однажды и друг детства Вовка Набоков, с которым их столкнула судьба в маленьком ресторанчике в Ницце. Он тогда специально подсел к нему за столик. Не узнал, а хотя как писатель должен обладать незаурядной наблюдательностью… Отец Набокова, как и Навроцкий-старший, был кадетом, состояли в партии Милюкова. Они дружили семьями. Но если отца Набокова застрелил в двадцать втором в Германии монархист, успешно делающий сейчас при Гитлере карьеру, то его отца расстреляли в первые дни большевистского переворота так называемые революционные матросы. На следующий день умерла от сердечного приступа мать…

Да и доведись каким чудом оказаться сейчас рядом с ним его финской жене Хельге, с которой он расстался всего-то позавчера, не вглядевшись как следует, она тоже бы не узнала мужа в сутулящемся, опустившим плечи мужчине, напялившем на себя плохо пошитое, мешковатое черное пальто. Ее ввела бы в заблуждение и черная шляпа, ведь ее супруг не носил головных уборов, только в морозы надевал шерстяной вязаный подшлемник…

– Он взялся уплотнить свой рабочий день, – повысил голос кто-то из стоящих в проходе. – Еще полгода назад зарабатывал шесть рублёв в день, нынче гребет семнадцать. Начальников цехов перевели на сдельно-премиальную. Слышь, им начисляют по двум показателям: количество и себестоимость.

Навроцкий поймал на себе пристальный взгляд. Ранее дремавший на противоположной скамье гражданин в ватнике, открыл глаза и изучающе уставился на него. Лучше тебе так пристально не смотреть, подумал Навроцкий. Рисковать он не имеет права и если почувствует малейшую опасность, то вынужден будет ее устранить. Нет ничего проще. В толчее при высадке «паровика», когда все будут отпихивать друг друга, достаточно одного движения рукой и гражданина в ватнике толпа вытолкнет наружу уже неживого.

Они проехали Удельную. Он помнил здешние окрестности, какими они были до переворота, но также знал, что и где находится здесь сейчас. И как это именуется на языке большевистских реалий. Скажем, за тем лесом, что остался позади, находится торфопредприятие, называемое в народе «тыр-пыр». А сейчас они поравнялись с Поклонной горой, которую с чугунки не видно. Но он знает, что на ней установлен памятник Сталину и что пролетарский вождь обращен лицом к городу. У Поклонной горы делают кольцо трамваи семнадцатого и двадцать шестого маршрутов. От Удельной до Сосновки простираются поля совхоза имени Первого мая. А в Сосновке базируется военный аэродром.

Он разбирался в новом городе, носящем имя маленького кровавого ублюдка, не хуже его жителей. По крайней мере, если достоверны те сведения, что доставлял ему еженедельно курьер, присылаемый на отдаленный хутор полковником Меландером. В своем кабинете, куда никогда не входила его финская жена Хельга, он наносил на карту города новые здания, дороги, маршруты городского транспорта, предприятия, памятники, сады, вписывал и переписывал названия.

– А мороза мы не боимся, металл выдерживает мороз, выдержим и мы, – произнес над его ухом бодрый голос.

Хам в ватнике, что пялился на него с противоположной скамьи, снова успокоено задремал. Но дремать ему и другим пассажирам оставалось недолго. Под долгий, торжествующий гудок они въехали на Финляндский вокзал…

Глава третья

Не пейте с незнакомцами

Нам такое не встречалось и во сне,

Чтобы солнце загоралось на сосне,

Чтобы радость подружилась с мужиком,

Чтоб у каждого – звезда под потолком.

Советская песня

Двух было мало. И вообще Павел понял, что сегодня напьется. Так ведь душа горит! Имеет право.

– Ну-ка, мужички, навалились! Заменяем!

Паша как раз подходил с кружкой для повторения, когда потребовалась рабсила. На пару еще с одним мужиком он перекатил опустевшую бочку, приставил к группе таких же пузатых емкостей, опорожненных за день.

– Бери вот эту. – Носок коричневой туфли стукнул по крутому дубовому боку, громко звякнул на женской щиколотке ремешок обувной застежки. – Ставь на место прежней. Шевелись, войско в штанах!

Голос звучал повелительно – баба привыкла командовать мужиками. Павел давно заметил – торговать пивом шли мало того, что самые бойкие женщины в городе, но также самые языкастые и грудастые. Эту, крепко сбитую, лет возле сорока бой-бабу в непременной синей косынке и белом фартуке, звали Галя, по-простому Галка. Про то знали все завсегдатаи «точки» на углу Муринского и Лесного, к которым Паша принадлежал с недавних пор.

Павел полюбил пропускать кружечку-другуюздесь, а не на других остановках. И, в общем-то, не из-за Галки. А нравилось Паше здесь по двум причинам. Во-первых, ноздри ласкал приятственный карамельный запах, плавающий по округе – фабричные корпуса кондитерской фабрики имени Микояна находились сразу по ту сторону железнодорожной насыпи. Во-вторых, здесь, на последней трамвайной остановке Лесного проспекта, пивную торговлю не упрятали пока в «Голубой Дунай»[12], не успели покамест.

И продажа шла в открытую, на всеобщем обозрении, такое мало где в городе найдешь. В том числе и Галка не прикрыта голубыми стенками, вся на виду, любуйся – не хочу.

Но в таком виде «точка» дорабатывала последние дни. Скоро или ее на зиму прикроют, или соорудят-таки ларек. Скорее последнее, потому как иначе будет зазря простаивать возведенный этим летом дощатый сортир.

Чтобы перекантовать новую, полную столитровку, потребовался еще человек. Втроем они, переваливая пивную емкость с боку на бок, установили ее точнехонько в циркульно круглую канавку, продавленную в земле предыдущей бочкой. Галя держала в руках насос, с поршня которого срывались и орошали землю желтые капли.

– Ну-кося, стахановцы, расступились, – Галка занесла насос над бочкой и с одного удара вогнала поршнем пробку внутрь дубовой «толстухи». – Ты, крепенький, – она подмигнула и улыбнулась Павлу, – закрути мне ворот.

– Это мы завсегда, – игриво поплевав на ладони, Паша взялся за ручки деревянного конуса, укрепленного под насосным краном, и принялся вкручивать его резьбу в бочковое отверстие, как шуруп в стену.

– Давай старайся, первому налью, самый свежачок получишь, – утопив руки в пышных боках, подбадривала Галка добровольца пивного фронта.

– И только-то и всего, что получу? – не прерывая верчения, кокетливо осведомился Павел.

– А ты б чего хотел? – прищурившись, взглянула ему в глаза Галка-«крановщица».

– Ну, как чего? Ласки там, того-сего.

– «Того-сего» у жены попросишь. Много вас таких! Смотри крепче мне закручивай, ишь ты шустрик какой!

И, может быть, Паша продолжил бы наступление на любовном фронте, предпринял бы какой-нибудь обход с флангов или иной маневр, может, чего и вышло бы, продавил бы оборону, как поршень бочковую пробку. Но ему напомнили про жену, и враз сдуло все настроение, словно порывом ветра панаму с головы. Сразу вернулось все то, из-за чего после работы он шел сюда, а не домой.

(Если бы Павел знал, что его ждет, то, конечно, задержался бы у неприступной с виду Галки, хоть какое-то время побыл возле разливной бочки, и тогда, возможно, все пошло бы не так, тогда, возможно, под колесами поезда его судьбы и перевелась бы стрелка, и покатил бы он по другой колее. Но – не перевелась…)

Взяв самым первым из очереди, которая скопилась за время перезарядки, свое «Жигулевское», Паша отошел от погрузившейся в работу Галки. Он поставил кружку на одну из пустых бочек и, давая пене осесть, достал пачку «Стрелы»[13].

Прежде чем закурить, он в две ноздри вдохнул в себя сладкий запах этих мест. Паша любил карамельный аромат, приползающий с фабрики Микояна в первую очередь из-за того, что тот будил цветастые воспоминания. Однажды у Паши была женщина, но не с этой, а с другой конфетной фабрики, с Крупского, что на Социалистической улице. Маленькая, неугомонная. Грудь ее пахла ванилином, а после ее губ уже не тянуло к шоколадкам. В этот вечер, вот уже под третью кружку Павлу приходили на память все женщины его жизни. Их набиралось не так уж и много. Маша, соседка по квартире и жена водопроводчика Эльяшевича, что приобщила, так сказать… Верка-студентка, родом из города Дно, которая водила его за собой по театрам. Нинка из трампарка, очень ладная женщина. Еще три или четыре, с каждой из которых провел по вечеру, и не был уверен, что правильно помнит их имена, что не спутается. И Павел не уставал удивляться, почему остановился на этой грымзе, которая носит теперь его фамилию. От девичьего, то есть того, на что он купился, в ней осталось только имя – Танька.

Через тягу Паша стал прихлебывать «Жигулевское», от скуки прислушиваясь к разговорам за соседними бочками. Как обычно, пуще всех усердствовал Викентьич, заводила крикливых политдиспутов над пустыми «толстухами». Бравый старик Викентьич из завсегдатаев «точки» был самый главный завсегдатай. Его и так без разговоров пускали вне очереди, но тем не менее он всегда сопровождал подход «за законной» ударами в грудь и громогласным провозглашением: «Я Юденича гонял, мать вашу! Всю мировую провоевал, потом всю Гражданскую! Имею право!» Никто не спорил, хотя среди мужиков постарше нашлось бы немало тех, кто повоевал в Гражданскую. Этим не удивишь. У самого Павла отец, токарь с Путиловского, погиб в первые революционные дни, когда ушел бить генерала Краснова. Но что факт – и это уважали на «точке» – Викентьич ни одного дня не пропускал, после работы – строго сюда. А работал он слесарем на кроватной фабрике, что во Флюговом переулке[14].

Сегодня стихийным политдиспутом били по Финляндии.

– …А главой правительства станет Куусинен, – что-то объяснял Викентьич.

– Не поддержат, – выразил сомнение незнакомый Паше парень, несмотря на наползающую вечернюю прохладу не мерзнущий в одном пиджаке и водолазке, и утопил губы в пивной пене.

– Да что ты понимаешь! Молодой! Тебе пиво-то пить можно?! Иди в «Молокосоюз», там еще кефир остался. Где ты был, где воевал, а?! А я Антанту вот этим кулаком глушил! – И Викентьич опустил жилистый кулак на дубовый бочечный круг. На свободный от всего круг. Пивные кружки, как только заговорили о политике, предусмотрительно взяли в руки или переставили на другие бочки, те, что подальше от Викентьича. – Не поддержат, ишь ты! Они, финны, только и ждут, когда найдется вождь ихнему пролетариату. Чтобы свергнуть!

– Чего-то долго ждут, – буркнул парень, заметно обидевшийся на кефир. И посмел добавить: – Я эту «Финскую народную армию» видел на проспекте Двадцать пятого октября, маршировали к Адмиралтейству. Несерьезно выглядят, одежка какая-то оранжевая. И мало их.

Все, кто стоял вокруг, и Паша издали перевели взгляды на бочку, на которую, по их мнению, должен был обрушиться кулак, но Викентьич заговорил вдруг очень миролюбиво, ласковым стариковским голосом, каким по вечерам калякают с любимыми внуками.

– Нынешнее финские заправилы, паренек, они ж не дурнее нас с тобой, понимают, что к чему. Народ Антантой запугали, дескать, чуть что французы с англичанами введут войска и всех бунтарей к стенке. Финские верховоды давно предложили себя Антанте, а Антанта давай на радостях обхаживать финнов, как ту девку. Им же интересно подобраться к Советскому Союзу, в двух шагах – в двух шагах, так твою! – Викентьич в сердцах хлопнул себя по ляжке, – от нас встать! От Ленинграда! От важнейшего города! Нельзя допустить! Особенно англичане усердствуют. Ох, не люблю их. Интервенты. В Гражданскую…

Разговаривающих заглушил паровозный гудок.

– Закурить не будет?

Куртка «москвичка», к ней прицеплен осоавиахимовский значок, кепка с резиновым козырьком, а под ней борода. Павел молча вытащил из кармана пачку «Стрелы» и протянул мужику.

Закурив дареную папиросу, мужик бросил на бочку между своей и Пашиной кружками мешочек, похожий на кисет, развязал веревочку, стягивавшую горловину, расширил отверстие, чтобы удобней было доставать сухари. Крупные, ржаные, с белыми вкраплениями соли.

– На вот! От нашего столика вашему.

– А чего, сухаревичи – это дело, – Павел потянулся к угощению. Мешочек лежал на обрывке афиши с прилипшей к ней чешуей (кто-то до них тоже закусывал с этой бочки, судя по всему – воблой), лежал на синих буквах «Ло» и на еще менее понятных обрывках слов. Но Паша мог воспроизвести текст дословно, не только потому, что афиша с неделю висела на тумбе, которая стоит на трамвайной остановке и двести раз была им прочитана. А еще и потому, что афиша звала на матч ленинградского «Локомотива» с московским ЦДКА и Паша на него ходил. Наши, кривоногие, чтоб им пусто было, проиграли ноль-два.

«Сухаревичи» пришлись кстати. В отличие от «Голубого Дуная» здесь продавали только пиво, не было ни водки, ни бутербродов с килькой или с яйцом, даже бутербродов с крабами и тех не было.

– А хорошо тут. – Бородатый, неторопливо, как танк башню, поворачивая голову, обвел взглядом окрестности: насыпь, железнодорожный мост, по которому проползал как раз пригородный «паровик», взбегающий по холму парк Лесотехнической академии, чья желто-красная листва срывалась в последний полет при каждом дуновении ноябрьского ветра, недавно отстроенные дома по ту сторону Лесного, бренчащий трамвай с неизменной пацанвой на «колбасе»[15].

– Сам-то редко тут бываю, – признался хозяин сухариков, проведя ладонью по не длинной, но густой, черной бороде. – Вот сегодня приехал в гости к одной, а ее дома нет. Дай-ка, думаю, с горя пивка дерну.

– А-а… Все они такие, я тебе скажу, – и Паша зло сплюнул на землю, покрытую жухлой травой.

По улице процокали копыта конного патруля, просигналил выезжающий из-под моста грузовик. Викентьич кричал обступившим его мужикам, что Лига Наций продаст, потому как буржуйские прихвостни.

Под эту музыку завязался разговор. Паша быстро сошелся с новым знакомым, которого звали Матвей. Конечно, взяли еще.

– Нечего время терять, – сказал тогда Матвей и достал из кармана чекушку. И Павел с ним согласился.

«Белая» вливалась в «Жигулевское» и дело пошло скорее. «Ерш» сумел расплавить свинец на Пашином сердце.

– Вот ответь мне, борода, чего им, бабам, надо? – спрашивал Павел у нового друга, спустя какое-то время, когда угол Лесного и Муринского уже плыл в его глазах по мутным волнам.

– Да они сами не знают. Потому как дуры…

Паше все больше и больше нравился его новый приятель Матвей.

Потом, когда уже стемнело, когда закрылась пивная «точка», они приканчивали из горла вторую чекушку из карманных запасов Матвея.

Потом они шли парком к общежитию Лесотехнической академии, где у Матвея были две знакомые студентки. Очень веселые, гостеприимные девахи, которые всегда рады Матвею и его друзьям. Дорога качалась, а под ногами шуршали листья. Вокруг было тихо и темно, а на душе – упоительная легкость. Ноябрьские заморозки приятно остужали голову.

Паша раньше иногда задумывался, а как интересно он будет умирать. В муках не хотелось. Вот хорошо бы, как Михеич, чья голова попала в «гильотину»[16]. Вжик – ты ничего не понял, а тебя уже нету.

Паша умер быстро. Лопнуло что-то в груди слева, и голова закружилась, как при прыжке с парашютной вышки. Вращение перешло в бешеный вихрь, который, словно «волшебный фонарь», прокрутил ему прощальные картинки. Паша не представлял, что его двадцатисемилетняя жизнь может ужаться в одно мгновение. Но она ужалась: Отец подстригает перед зеркалом усы, оглядывается и подмигивает ему. Мать со спины, она шьет, ее нога давит на педаль «Зингера». Он с братьями возит по полу корабли из сосновой коры. Вот он продает на толкучке стереоскоп, мимо ветер несет клочки газет и листовки. Артель «Промкоопмет». Подзатыльник старого слесаря Елисей Данилыча, «Деталь, пострел, спешки не любит». Вот он входит в дверь ФЗУ с зажатой в кулаке справкой, что работал подручным слесаря с тарифной ставкой по пятому разряду. «Красная заря». Станок-кормилец. Врезающаяся в заготовку фреза. Заводская агитбригада «Синяя блуза», пирамида «Восход нового дня», на его плече ножка, обтянутая трико, его взгляд поднимается выше… Свадьба. Танька хохочет и проливает на свадебное платье стакан с «Мукузани». Пивная «Красная Бавария», ему выбивают зуб. И почему-то явился Викентьич с пенной кружкой в руке. И все погасло…

Глава четвертая

Капитан госбезопасности

А теперь настало время –

И закончился поход,

Я с винтовкой боевою

Охраняю наш завод.

Слова народные, опубликованы в «Правде» 23.02.37.

Сергей потянул цепочку ходиков. С мелодичным потрескиванием гирька поехала наверх. Потревоженная движением цепи часовая шестерня заставляла мелко подрагивать стрелки: маленькую – на цифре семь, большую – на цифре шесть. Рабочему дню было дано ритуальное начало.

Сергей повернул голову к окну, за которым еще не рассвело, как никак середина ноября. Темноту разрежает лишь отсвет фонарей Литейного проспекта.

Возле окна скрипнул стул, принимая на себя командирский вес. Командирский локоть уперся в край стола, найдя свободное место среди холмов из бланков, газетных вырезок, книг служебного пользования и книг простых, конвертов с сургучными блямбами, исписанных листов всевозможного формата. Чиркнула бензиновая зажигалка – и над командирской головой взвился первый клуб неизменной «Пушки»[17]. Командир поднес к глазам первый лист, покрытый черными карандашными линиями. Он приступил к изучению ночных сводок.

Сергей опустился на стул с такой осторожностью, словно тот был начинен динамитом. Придвинуть его к своему столу он не решился. Опоздал, значит, жди. Жди, замерев, дыши через раз и так до того момента, пока командир не поднимется со стула и что-нибудь не скажет. Эх, вздохнул про себя Сергей, скорее всего, опять услышишь нечто вроде «Увы, Сергей, подавить на массу не удастся, нам снова в бой» или «Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал».

Из-за двери в соседнюю комнату не доносилось ни звука, там тоже притихли до поры.

Командир перевернул лист, его глаза побежали по второй странице, исписанной тем же почерком, что и первая. Почерком дежурившего ночью Андрея Лезина.

Опа, первый лист лег на стол поверх толстой амбарной книги для записи привходящих документов. Кто ж не знает, что это место для попаданий «в молоко». Сбитый щелчком пепел «Пушки» упал в жестяную коробку из-под чая.

Командир взялся за второй лист. Глаза побежали по разбитому на абзацы тексту. Что там сегодня приготовила ночь вместе с Андреем Лезиным, подумал не отрывающий взгляда от начальника Сергей? Ничего «как срочное» Андрей вроде бы не пометил, не видно строчек, обведенных красным карандашом. Что, впрочем, ничего не значит. У командира не глаза, а двадцатикратный бинокль, он за ничего из себя не представляющими мелочами может разглядеть такие дали, что дух захватывает. Одна только мысль о командирских способностях вызывала у рядового суеверный трепет.

Застыла отведенная в сторону рука с дымящейся папиросой. Сергей увидел, как заиграла кожа на скулах повернутого к нему в профиль командира. Оно. Командир заходит на цель.

Недокуренная папироса полетела в «чай-пепельницу».

– Эх, Андрей, Андрей…, – чуть пружиня при ходьбе, командир быстро шел к Минакову, задумчиво и недовольно покачивая головой. Его кулак сжимал свернутый трубкой второй лист ночных донесений и шлепал им по ладони другой руки.

Костяшки командирских пальцев уперлись в стол, за которым сегодня и всегда сидел рядовой Минаков. Сергей вскочил, ожидая приказаний.

– Сергей, коммутируйте меня, – движение выскобленного до синевы подбородка в сторону черного аппарата, – со Сталинским УГРО.

– Слушаюсь, товарищ капитан, – и Сергей потянулся к телефону.

Уже год он, рядовой войск НКВД Минаков, работает под началом товарища капитана и никак не может привыкнуть к командирскому «выканью». Никто другой Сергея на «вы» не называет, и никогда к нему так не обращались. И при каждом новом «вы» он невольно вздрагивает, как от слабого электрического разряда. И охватывает недоумение, смешанное с беспокойством – как это командир не боится, что его могут обвинить в подражании фасонам старого режима.

А «товарищ капитан» уже открывал дверь в соседнюю комнату.

– Полундра, бойцы! Все на палубу линкора.

Пока те, кого вызвали, перебирались из помещения в помещение, командир принес от вешалки, где одиноко висела Минаковская шинель, стул, поставил в торце стола и сел на него, забросив ногу на ногу. А Сергей как раз дозвонился до Сталинского УГРО, до дежурной части.

– С вами сейчас будет говорить капитан госбезопасности[18] товарищ Шепелев. Кто у аппарата? Как? Еще раз.

Под его говор собрались и окружили командира на стуле все обитатели соседней комнаты, они же все те четверо, кто вместе с рядовым Минаковым и капитаном госбезопасности составляли второй особый отдел НКВД. Лейтенанты госбезопасности Омари Гвазава и Тимофей Рогов, младший лейтенант госбезопасности Андрей Лезин и сержант госбезопасности Лев Коган. Об их званиях сегодня, в отличие от иных дней, легко было догадаться – они явились на службу в форме. Не по прихоти или сговору, а только потому, что на сегодня назначены были строевые занятия. Не всегда удавалось командиру спасти ребят и работу от политучебы и строевой. И работа на эти часы вставала. Сам для себя он добился освобождения от строевой подготовки, и френч с тремя «шпалами» в петлице надевать доводилось редко. Но и ему никак невозможно было избежать политучебы и партсобраний.

– Товарищ капитан, – Сергей протянул командиру трубку, а, увидев, что черный негнущийся шнур натянулся, еще и пододвинул телефон. – На проводе дежурный по отделению старшина Ивинцев.

Командир прикрыл микрофон ладонью.

– По ночному убийству в Лесотехнической, Андрей.

Тот, на кого взглянул командир, Андрей Лезин, младший лейтенант с внешностью киноактера, пожал плечами:

– Да обыкновенная уголовщина. Мелкая причем. Не наш.

– Ну, ну, – и командир переключился на телефонный разговор. – Здравствуйте, старшина. Капитан госбезопасности Шепелев. Кто сейчас в отделении из тех, кто ночью ездил на труп в Лесотехническую? Ну и отлично. Позовите к аппарату вашего Ивана Нестерова. И прошу вас, старшина, действовать быстро.

Командир отставил трубку в сторону, вновь повернулся к Лезину.

– Андрей, вам не показалось странным, что у убитого при себе не нашли никаких документов?

Для разнообразия Лезин на этот раз не стал пожимать плечами, а посмотрел, видимо, в поисках авторитетной поддержки, на портрет Дзержинского, не слишком ровно укрепленный над столом Минакова и на коричневой раме.

– Обычное дело. Взяли, чтоб затруднить опознание.

– А не показалось вам странным, что убитый по всем признакам в момент убийства находился в состоянии сильного алкогольного опьянения?

На это Лезин лишь улыбнулся. Не говорить же о том, что ему даже не кажется странным другое – полстраны ежедневно напивается до неслабого алкогольного опьянения.

– И при этом его зачем-то зарезали, хотя достаточно было тюкнуть несильно по башне, и он весь твой с потрохами. А? – Командир провел взглядом по четверке подчиненных. Видимо, отыскивая на их лицах отношение к этим «странным» фактам.

Грузин Омари Гвазава решил не оставлять своего приятеля Андрея Лезина один на один с дотошным командирским опросом. И сказал, сопроводив слова резким взмахом руки:

– Люди разные бывают, зверей полно. Зарэжут просто так и будут спать спокойно.

– И зачем-то пытались закопать, – гнул свое капитан.

– Что ж тут необычного? – снова заговорил Андрей. – Пытались сокрыть труп. Но кто-то вспугнул, бросили все и убежали.

– Андрей, я… Извините.

Услышав, что телефонный эфир ожил, командир снова прижал трубку к уху.

– Алло, добрый день. Капитан госбезопасности Шепелев. С кем я говорю? Иван, по времени убийства определились? Примерно между десятью и одиннадцатью вечера? Личность убитого не установили? Не оправдывайтесь, я понимаю, что работаете. Что выяснили? Только, очень прошу, коротко. Какой характер ранения? Даже так. Вы лично осматривали труп? Что скажете об убитом?

Командир долго молчал, слушая, не перебивая вопросами. Что на него было непохоже.

– Великолепно. Спасибо, Иван. Очень помогли. Так, запишите телефон. Сто семьдесят восемь – двадцать семь. Как появится новый факт, один, любой, самый пустяшный, сразу звоните.

Командир повесил трубку, поднялся со стула и хлопнул в ладоши.

– Живо разбежались по городским. Обзванивать все предприятия, начиная со Сталинского района и дальше по мере удаления. Задача следующая. Выяснить, нет ли среди не явившихся сегодня на работу мужчин такого: ростом около ста семидесяти пяти, от двадцати пяти до тридцати пяти лет, крепкого сложения, стриженного наголо. Предположительно, его инициалы «ВПР». Напугать заводских «особистов» так, чтобы на уши подняли все свои цеха. Вперед, действуйте.

Четверо один за другим молча, быстро вышли в коридор. Второй отдел имел в распоряжении один-единственный телефон, и в экстренных случаях приходилось разбредаться по этажу, просить сотрудников других отделов, чтоб дали попользоваться своими аппаратами.

– Сергей, свяжите меня с Дедом.

Сунув руки в карманы, командир принялся вышагивать по свободному пространству комнаты. Его оставлено было не так уж и много: вдоль стен – шкафы разной высоты, красоты и конструкции, но одинаково набитые служебными бумагами, возле двери, в углу – железный ящик для хранения оружия с вензелем купца Рябушинского по центру крышки, у окна – стол и груды папок вокруг.

– Товарищ капитан. Соединяют.

Командир мгновенно оказался у аппарата. Сержант вручил ему трубку.

– Здравия желаю, товарищ старший майор[19]. Степан Георгиевич, мне нужен взвод на выезд и саперы. Да, да. Очень серьезно. Да, именно этим и пахнет. Конечно, понимаю.

«Какие саперы? – изумился рядовой Сергей Минаков. – Убили какого-то алкоголика. Небось, чтоб получку забрать. И такой переполох».

Но Степан Георгиевич, видимо, проникся взволнованностью начальника второго отдела и, как понял Минаков, даже не стал вникать, в чем дело, не стал расспрашивать. Конечно, командир заслужил доверие, доказал не раз, но…

– Сергей, – командирский голос вывел рядового Минакова из глубокой задумчивости. – Звоните в гараж. Нашу машину на выезд.

– Слушаюсь, товарищ капитан.

Отдав распоряжение, командир возобновил хождение по комнате. Где, по каким просторам бродила его мысль?

– Запишите, Сергей, в ежедневник… – Задумчивость не помешала начальнику второго отдела заметить, что Минаков закончил недолгий разговор с гаражом. – Иван Нестеров, Сталинское УГРО.

Рядовой записал. На сегодняшнее число это была первая запись. Страничка вчерашнего дня заканчивалась приказом, два раза по требованию товарища капитана подчеркнутым красным карандашом: «Минакову – срочно! Наведение порядка на вверенной ему территории! Невыполнение – гауптвахта, десять суток!»

– Толковый парень этот Иван Нестеров. Нам обещали еще одну штатную единицу, надо будет иметь его в виду.

Сергей понимал, что командир сейчас говорит вслух сам с собой, а не с ним.

– В подошвах сапог убитого он нашел глубоко вонзившиеся в них металлические опилки. – Капитан подошел к дверному проему в соседнее помещение, над которым висел портрет Ленина. Задрав голову, посмотрел на вождя. – На запястье обнаружил неотмытые капли машинного масла. На пальцах рассмотрел мелкие ссадины и порезы, свежие и зажившие, какие получает работающий на станке. И сделал правильный вывод, что человек трудился на заводе. – Начальник второго отдела провел пальцем по стене возле плаката «Даешь третью пятилетку!», повернулся и пошел размеренным шагом к окну. – Унюхал ведь еще, стервец, что картуз убитого насквозь провонял табаком, а одежда нет. Что означает, сказал Иван, одежда висела в шкафчике в раздевалке, а головные уборы на какой-нибудь особой вешалке в помещении, где играют в домино в обеденные перерывы и курят без конца. Ишь, как глубоко копает. Если не приписывает себе чужих заслуг. Ладно, придет пора, поговорим, разберемся, что за парень.

Один из комнатных шкафов имел стеклянные дверцы, по левой командир принялся водить пальцем.

– Татуировка «ВПР» должна обозначать инициалы убитого. Никакого другого объяснения у меня нет. Буду очень удивлен, если это не так. А убили нашего рабочего с одного удара в сердце. Еще одна игрушка на елку. Как Андрей проглядел такое невообразимое стечение странностей. – Капитан отошел от шкафа, и Минаков прочитал то, что вывел на стекле командирский палец «Пыль. Пр-во тов. Минаков». – И особенно то, что убитого хотели закопать не с документами, а без них.

К двери товарищ командир обернулся, услышав топот по коридору, и ждал, когда она откроется. Она распахнулась, в комнату влетел Тимофей.

– Есть, – выдохнул он. – Завод «Красная заря». И инициалы сходятся. Вершинин Павел Романович. Фрезеровщик.

– Беги за остальными, выезжаем.

Тимофей нырнул в дверной проем, а командир достал из кармана связку ключей и направился к купеческому ящику. Отомкнув, выдернул из дужек замок, вырвал веревку из сургучного сгустка, упрятанного в углублении печати типа «гитара» (этих «гитар» в свое время вырезал Минаков из липовых чурок тьму, на весь этаж, для всех сейфов, ящиков, шкафов) и откинул крышку железного сундука.

Сергей предполагал, что купчина Рябушинский до того, как получил по заслугам, хранил в этом ящике награбленные у трудового народа сокровища. А сейчас второй отдел держал в нем наиболее секретные документы и табельное оружие сотрудников.

Первым в комнату вернулся Лева Каган, первым извлек свой номерной ТТ из крепежей «пистолетницы» (деревянных, с наклеенными кусочками бархата). Пистолет в его тонкой руке подростка-скрипача смотрелся так же, как смотрелась на нем форма НКВД – несуразно. Не вынеся вида формы, пошитой в военном ателье, командир однажды отвел Леву к своему личному портному. Тому, что шил для командира его костюмы, которые все принимали за заграничные. Не помогло и это. Новая форма сержанта госбезопасности все также повисла на Леве, как лохмотья на огородном пугале. «Самое большее, что я смог, лучше не выйдет. Ни у кого не выйдет, клянусь Моисеем, – и старый портной-еврей добавил строго конфиденциально, на ухо товарищу Шепелеву: – Конечно, это не мое дело, но я скажу. По-моему, ваш сотрудник – типичный шлимазл»[20].

В помещение второго отдела зашли остальные трое и разобрали оружие. Тимофей по обыкновению выщелкнул магазин, осмотрел, вставил на место. В ладони грузина, похожей размерами и волосатостью на медвежью лапу, «тэтэшник» утонул, потерялся. Омари, как обычно, поглядывал на пистолет с детским обожанием. Андрей забрал свой «Тульский Токарева» последним. А командирское табельное оружие уже давно оттягивало правый карман его плаща.

Ровно полминуты потребовалось подчиненным, чтобы зайти к себе в комнату и выйти оттуда в шинелях. В темно-серое сукно вдавливалась кожа поясных и плечевых ремней, на левом боку у каждого висела кобура под ТТ. Кто поправлял на ходу за лаковый козырек, кто только надевал синюю фуражку с краповым околышем и большой красной звездой на нем.

Оставалось только одно небольшое дельце обрядового характера. Требовалось соблюсти один маленький ритуал. Согласно сложившемуся в их отделе суеверию они оставляли на столе Минакова каждый по личной вещи. Чтоб вернуться живыми и невредимыми. Глупости, конечно, какие-то матросские страдания, но на всякий случай все, включая командира, обряд соблюдали.

Коган положил на край стола крохотный ситцевый мешочек. Все знали, что в нем. Первый выпавший молочный зуб Левы, сохраненной мамой, которая передала его сыну и завещала хранить. Тимофей бросил на столешницу потрепанную колоду игральных карт. Омари оставил ножны от дедовского кинжала. Андрей расстался с аккуратно сложенным носовым платком, на котором можно было заметить красно-зеленую вязь «А. Л.», вышитую любящей женской рукой.

Командир, как и обычно, оставил на столе рядового Минакова маленькую, в полмизинца, глиняную фигурку. Вертя в руках забавного коричневого чертика, Сергей однажды обнаружил на подошве фигурки выцарапанные гвоздем или иглой буквы «ПР». Разумеется, ему не пришло в голову спрашивать командира, что они означают.

На прощание товарищ капитан попытался вбить в память рядового железный гвоздь приказания:

– Что я вам обещал в прошлый раз, Сергей? Гауптическую вахту? Заменю на расстрел, если по возвращении найду хоть пылинку. И поправьте Дзержинского, криво же висит. А то это… – командир щелкнул пальцами, подыскивая слова, – форменная контрреволюция выходит.

И с тем командир и следом его подчиненные покинули комнату с рядовым Минаковым за столом.

* * *

Начиналось рабочее утро и в депо «Ленинград-Витебский» Октябрьской железной дороги. Машинист маневрового паровоза серии «ЭМ», прозываемого за миниатюрность «овечкой», с аппетитным кряхтением опустился на откидную скамью. Достал газету, постелил на колени и принялся выкладывать на нее из сумки свертки с едой. Это была его причуда – завтракать в кабине паровозе. Всем он объяснял, что «прямо с постели кусок в горло не пролезает, а малость опосля, как до работы прогуляешься, уже начинает входить». Но своему помощнику Кирюхе он сознался, что нравится ему принимать пищу именно «среди паровозной обстановки». Шут его поймет в чем дело, но коли по-другому отзавтракаешь, то весь день вроде чего-то не хватает.

– Наше с кисточкой, Митрич, и двадцать с огурцом, – по лестнице прогрохотали башмаки, и помощник Кирюха вбросил себя в кабину, с силой оттолкнувшись от поручней.

– Ты бы шутку сменил, Кирюха, – привычно отозвался Митрич, надкусывая хлеб с салом.

Помощник, он же кочегар, хмыкнул, снимая с котла брезентовые рукавицы.

– Жениться тебе надо, Кирюха, – завел обычный разговор Митрич, попутно пережевывая сало. – Пора. Самое время. А то ходишь как охламон. Нечесаный вон.

– В армию вот-вот загребут, Митрич[21]. Жену опасливо одну оставлять, – откликнулся Кирюха, сдергивая с вешалки картуз. – Лучше уж потерпеть до демобилизации.

– Ну, терпи, терпи, – машинист скомкал бумагу, бросил ее к топке, смахнул с колен крошки и с зычным кряхтением поднялся. – Пары давай разводи, бездельник.

Митрич снял с гвоздя закопченный чайник, сделал несколько внушительных глотков, крякнул, будто не вода была в чайнике, а что-то в самом деле серьезное, утер губы рукой и огладил небольшие усы. Усы мастерового, как их называли в то время, когда Митрич только пришел на железную дорогу и еще не знал, что случится революция и что она ничего не переменит в его жизни. Как катался по чугунке, так и дальше будет кататься.

– Вчера котел, небось, кое-как продул, – сказал машинист Митрич, потягиваясь. Было известно, что он скажет потом: – Смотри, Кирюха, дождемся пережогов.

Кирюха поднял с пола лопату, пристально осмотрел черенок, нет ли трещин, а то сломается в неподходящее время, стервоза, и остался доволен осмотром. Насвистывая мелодию, прицепившуюся вчера в кинотеатре «Искра» на просмотре кинофильма, куда он водил Дусю, деповскую «башмачницу», Кирюха стал готовить топку к работе.

– Опять вчера на собрании подбивали, чтоб я ходил под большим клапаном, увеличил форсировку аж до сорока восьми килограммов и гонял тут, как наскипидаренный, – бурчал Митрич, осматривая основание дымогарной трубы и почему-то качая головой. – Нет уж, дудки. Как давал сорок километров, так и буду давать. Вот уйду на слом, тогда становись машинистом, называй паровоз комсомольским и жарь все пятьдесят в час. Пока не навернешься на кривой.

А среди сочно-черных осколков угольных пластов, приготовленных для топки, был сегодня один особый. Большой. Но больших и без него хватало. Иногда даже попадались такие здоровые кусманы, что их приходилось крошить кувалдой на металлическом полу кабины. Только опытный глаз мог бы отличить этот особый кусок от подлинного угля. По отсутствию антрацитового блеска и граням, более округлым, лишенным той безусловной резкости граней настоящих угольных камней. Да и то заметить что-либо можно было, лишь взяв его в руки, да вглядевшись, да вдумавшись. Но никто, понятное дело, не вглядывался и не вдумывался. Вместо этого бесполезного занятия в уголь вонзилось наточенное железо совковой лопаты, подхватило, что легло на совок, и швырнуло в разогретую топку. Большой, неправильный кусок на лопату не попал, он лишь чуть сместился. И продолжал смещаться дальше в такт взмахам лопаты. Когда наступит его черед сгорать в топке, сказать было затруднительно. Но должен был настать рано или поздно, должен…

Глава пятая

По пропуску и без пропуска

Бригада нас встретит работой,

И ты улыбнешься друзьям,

С которыми труд, и забота,

И встречный, и жизнь пополам.

Песня из к/ф «Встречный» (1935)

С той стороны ворот лязгнуло раз, лязгнуло два, железные черные створки с рельефами звезд разошлись, и грузовик, в кузове которого в такт колесам покачивались серые солдатские шинели, зажатые между ног винтовки и синеверхие фуражки, въехал на территорию завода «Красная заря». Вслед за ним вкатила «эмка», но в ней сидел один шофер. Те же, кто вместе с шофером проделал в «эмке» путь от Литейного проспекта до проспекта Карла Маркса, уже прошли на завод через проходную. Они покинули автомобиль перед заводским КПП. Вошли, толкнув дверь с сильной возвратной пружиной, прогрохотали по доскам узкого прохода, невольно заставлявшим людей двигаться гуськом, и напугали вохровцев через окно контролера своими удостоверениями и приказом открыть ворота для пропуска двух служебных машин. Потом один за другим они преодолели снятую для них со стопора «вертушку». Из домика КПП выбежал, застегивая на ходу пуговицы синей вохровской куртки, упитанный мужчина с кривыми кавалерийскими ногами.

– Начальник караула Дятищев. – Вохровец козырнул и щелкнул каблуками сапог, а взгляд его забегал по прибывшим в поисках старшего. Взгляд, понятно, обеспокоенный. А вдруг что-то произошло по вине вверенного ему караула? Не приведи господи…

– Капитан госбезопасности Шепелев, – кивнул ему среднего роста человек, единственный из прибывших, кто был в гражданской одежде.

Звание подействовало, как бронебойный снаряд действует на танкетку – прошибло насквозь. Начальник караула почувствовал, что земля не такая уж устойчивая штука, что удержать тело на двух ногах – задача не из простых. Сердце колтыхалось так, будто в его стенки кто-то лупил, требуя выпустить.

– Проходная одна? – как глас из преисподней, прозвучал для Дятищева голос капитана госбеза.

– Еще ворота. Но там только… эти… машины… – не без усилия ответил за начальника караула его речевой аппарат.

– Утром никого не могли там впустить? Случается такое? Только честно, Дятищев. Мне наплевать на ваши мелкие служебные прегрешения, но, если вы мне сейчас соврете, то… – покачал головой дорогой незваный гость.

– Нет… никогда, тов-арищ капитан, – начальник караула волевым усилием заставлял слова покидать онемевшее горло. – Очень строго…

– Во сколько началась смена?

– В семь тридцать.

– Никто не пытался после ее начала выйти с предприятия? Под каким-нибудь предлогом?

– Нет. Мы бы… это…

Капитан не стал дожидаться, пока Дятищев закончит фразу. И так все ясно. Потому как обыкновенный режим предприятия, имеющего оборонное значение. В семь тридцать с началом утренней смены проход на завод прекращался, с этого момента опоздавших препровождали в караульное помещение, где у них отбирались пропуска, вызывался начальник цеха, в котором работал нарушитель труддисциплины, и составлялся протокол. Покинуть завод, начиная с семи тридцати, можно было только по увольнительной, подписанной начальником цеха. Получить же увольнительную рабочий мог, наверное, в одном-единственном случае – в случае внезапной болезни.

– Обеда еще ни у кого не могло быть, только без четверти девять, – повернулся он к сопровождающей его четверке. Потом снова к начальнику караула: – Хорошо. Возвращайтесь в караульное помещение и звоните в первый отдел. Скажите, кто приехал. Пускай захватят план завода и бегут сюда. Сами оставайтесь в караулке. Свободны!

И Дятищев, не сдержав облегченного вздоха, убежал.

– Значит так, товарищи, – капитан Шепелев оглядел своих подчиненных. – Омари и Тимофей – дуйте к грузовику. Поставьте по солдату ко всем входам-выходам каждого здания. Даже к нужникам на улице, если таковые имеются. Никого не впускать и не выпускать. Оружие держать в боевой готовности. Саперы пусть ждут в машине. Андрей, поговорите с вохрой здесь и на воротах, может, будет какая-нибудь зацепка. Лева, останетесь со мной.

Тимофей и Омари бегом рванули к грузовику, Андрей направился обратно на КПП, а Лева поправил на переносице пенсне и ждал распоряжений командира. Они последовали.

– Лева, встретите особиста и проследите, чтобы не мешал. Пускай дожидается в стороне, пока не позову.

Командир повернулся и пошел в направлении двери КПП, из которой рабочие попадали на завод и из который он сам только что вышел. Вот нынешние действия командира Леве были понятны. До поры до времени, а именно до поездки в «эмке» он, сержант госбезопасности, как и остальные ребята, пребывал в недоумении. Зачем они едут на завод, да еще в придачу в сопровождении взвода солдат с саперами? Что такого страшного случилось? Ну да, соглашался Коган с командиром, слушая его телефонные переговоры в комнате, есть странности в убийстве, но все они по милицейской части. Следа от вражеских разведок, простите, не видать. И Лева успел тогда огорчиться: вот значит и до их командира добралась шпионская лихорадка, теперь и они будут ловить призраков, видеть в каждом углу лазутчика. Жаль, подумал Лева, что командир – такой человек! – и тот не устоял.

Так он и продолжал думать, пока с переднего сидения «эмки» командир не разъяснил ситуацию. «Лучше перестраховаться, – сказал капитан Шепелев, – чем потом объяснять, почему ты не перестраховался. А убийство в Лесотехнической мне катастрофически не нравится. Смотрите сами. Решились на убийство хоть и пьяного, но молодого и сильного парня. Уже настораживает. Хотя легко объясняется тем, что парень был настолько пьян, что не казался страшным. Тогда зачем пускать в дело нож? Нестыковочка. Но едем дальше. Убийца, выходит, из тех людей, кто таскает в кармане финку. Вор на мокрое дело не пойдет. Блатняк помельче может зарезать из-за кошелька, согласен, может. Но не станет делать этого без необходимости. Потом не будет закапывать труп, а сразу смоется подальше. И документы утащит с собой только в том случае, если они в кошельке. На шпану совсем не похоже. Эти поодиночке не ходят и нож выхватывают из-за голенищ, когда не получается одолеть в драке. А драки не было. Может, нам следует искать простого, свихнувшегося от выпитого человека, случайно увидевшего кошелек с деньгами в руках покойного ныне парня и у которого завалялся в кармане ножик? Допустим. Но, товарищи, как я вам всегда говорю, предполагайте худшее и успокаивайтесь, если только факты опровергают ваши невеселые предположения. Вот почему и стал звонить в Угро, выяснять подробности. И вдруг слышу в телефонном аппарате от товарища Ивана Нестерова, что молодого человека убили с одного удара ножа точно в сердце. Очень умело убили».

Командир прервался, чтобы опустить боковое стекло и закурить. Потом продолжил: «Итак, предположим худшее – действовал агент вражеской разведки. Зачем ему документы? Обзавестись советским паспортом? Смешно. Другое дело, конкретный пропуск конкретного предприятия. И зачем все-таки убивать? Мне видится единственное объяснение – проникнуть на территорию завода один-единственный раз, на короткое время. По-другому, кстати, и не получится. И что же это у нас выходит в результате? Вот именно, диверсия. Кто опровергнет мои умозаключения?»

Кто-то, может быть, и хотел бы попробовать оспорить доводы командира, но вот успеть не смог – они подъехали к «Красной заре».

И теперь, наблюдая за командиром, Лева понимал, что тот делает. Капитан встал перед дверью КПП и закурил. Точно также должен был поступить агент. Даже если тот, что маловероятно, был знаком с планом завода, то ему все равно надо было осмотреться на месте. Какой предлог для того самый естественный – да, остановиться закурить.

Агент прошел на предприятие по чужому пропуску, разумеется, без затруднений. Если бы контролеры сверяли фотографии на развороте документов с лицами трудящихся, то продержали бы вереницу трудящихся перед заводом до обеда, а к вечерней смене сошли бы с ума.

Командир, охлопав карманы, достал пачку «Пушки», уронил ее, поднял, после прикурил не с первого раза, провозившись с зажигалкой. Конечно, согласился с командиром Лева, так и должен был действовать агент. Не торопиться. Торопиться он будет потом, а, впервые ступив на территорию «Красной зари», надо как следует оглядеться, выбрать правильное направление, чтобы не пришлось возвращаться. И почему командир сейчас не спешит – это тоже Леве понятно. Командир не то что перевоплощается, а хочет попасть в такт с проходившим через это КПП несколько часов назад человеком, а там, глядишь, и попасть с ним мыслью в мысль.

Что же агент видел? Прямо напротив КПП – огромное коричневое здание, какой-то цех с маленькими, грязными, зарешеченными окнами под крышей. Дорога, берущая начало от КПП, как бы разбивающаяся об это здание на два асфальтовых рукава. Один уходил влево к автомобильным боксам, расположившимся вдоль заводской ограды в два человеческих роста высотой с колючкой поверху. Второй забирал вправо, вел к другим заводским корпусам.

Командир, дымя «Пушкой», двинулся направо. Конечно, согласился Лева, диверсант пошел бы именно туда с полноводной утренней толпой, там больше возможностей для маневра. Налево к гаражам сворачивало немного людей, лишь шофера да автослесаря. Посторонний человек там сразу привлек бы внимание, тем более неизвестно чем заканчивается ряд боксов, не утыкается ли тупиком в поворот заводской ограды?

Лева двигался с командиром параллельным курсом, держась от него в стороне, продолжая параллельные размышления. Пропускной режим, действовавший на «Красной заре», должен быть известен агенту не хуже, чем ему, Леве Когану. В любой, неважно какой цех, чужой человек мог попасть с трудом. У цеховых дверей сидела на стульчике табельщица, следила, как входящие опускают в учетную урну пропуска. В цехах работало не так много людей, чтобы, видя их каждый день, не запомнить. Тем более она со всеми ежедневно здоровалась, при входе рассматривала. Случись чужой, уверенно входящий внутрь, да еще опускающий пропуск в прорезь, это бы непременно насторожило табельщицу. А главное, сам чужак не пошел бы на такой риск – быть ухваченным глазастой бабой за руку, которая прилипла бы с вопросами, а то и сразу подняла бы хай. Ах да, чуть не хлопнул себя по лбу Лева. Он, сержант Коган, не подумал о том, о чем командир, конечно, подумал сразу же. Сообщение о том, что на работу такой-то не выходил, означает, что такой-то не опускал свой пропуск в ящик табельщицы.

А если табельщица вдруг отлучилась? Нет, соваться в цех – велик риск попасться. Мужики всех своих знают. И чужой мужик, который не в раздевалку идет, а бродит меж станков вызовет вопросы вроде «Эй, ты кто? Чего ищешь?» И до разоблачения остается один шаг.

Командир тем временем дошел до угла коричневого здания. Прошел мимо размещенного там бетонного куба в окружении невысоких елочек, чью хвою покрывал бурый налет, – казалось, елки ржавеют. «Ай-яй-яй, – подумал Лева, – чем мы дышим на наших заводах!»

Из бетонного куба – командир прошел мимо него, не удостоив взглядом – выступали арматурины, выкрашенные в красное. На них держался плакат: улыбающийся Сталин приветствует взмахом руки трудящихся и подпись «На трудовой подвиг!» Заглядевшись на вождя, Лева чуть отпустил командира, пришлось догонять почти бегом.

Приближение к углу цеха и повороту дороги справа открыло взгляду аккуратное двухэтажное строение из красного кирпича. Ясно, что там разместилось правление. Подтверждая эту догадку, из дверей выскочил худой человек в полувоенном френче с фуражкой в руке. Косолапя, он заторопился к командиру, к товарищу Шепелеву. Помня приказ, Лева двинулся навстречу, скрещивая над головой руки, словно останавливал поезд. Запыхавшийся товарищ наткнулся на сержанта Когана, надел фуражку на редкие белесые волосы, вгляделся в петлицы. У товарища было изможденное лицо, иссеченное оспой, рыбьи глаза и отвислые губы.

– Товарищ сержант, – пробежавшийся товарищ никак не мог совладать со сбившимся дыханием, а в его горле бурлили хрипы завзятого курильщика. – Я – начальник особого отдела Изкинд. План завода вот принес, – он показал свернутый в трубку лист. – Что случилось?

– Товарищ Изкинд, – Лева поправил пенсне и постарался придать голосу начальственную строгость, – мы проводим операцию на территории вашего завода. Там, – он показал большим пальцем себе за спину, – капитан госбезопасности товарищ Шепелев. Когда потребуется, он скажет вам, что делать. А пока следуйте за мной!

Сержант Коган оглянулся, и тут же выяснилось, что пока никуда следовать не требовалось. Командир, остановившись неподалеку от входа в цех, поставив ногу на край цинковой урны, перешнуровывал ботинок. Значит, командир не сомневается, что диверсант поступал так же, в очередной раз решив оглядеться перед следующим шагом. Отсюда открывались взгляду корпуса других цехов, подсобок, складских помещений. Там, где заканчивалось здание, возле которого сейчас шнуровал ботинки командир, утренний рабочий поток должен был дробиться на людские ручейки, огибающие группу из кривых яблонь-дичков и растекающиеся к строениям разных габаритов и предназначений.

И тут Леве совершенно внезапным образом пришла в голову крамольная мысль, что никакого диверсанта, скорее всего, нет. Потому что он взялся из ничего, из воздуха. Рабочих, которые гибнут от рук уголовников вечером и по этой причине наутро не могут выйти на работу, хватало и до сегодняшнего дня. И не менее, а даже более подозрительные случались истории, а вот командир ухватился именно за нынешнюю. Тогда что же означает поведение командира? Все поездки на завод, эти саперы, эти игра в перевоплощение в диверсанта? Командир хочет показать начальству, что они работают?

Наверное, осенила Леву догадка, командир получил выговор от начальства, и ему потребовался этот спектакль, чтобы показать – его подразделение находится в полной боевой готовности. Молниеносно реагируют по малейшему подозрению. Пускай сегодня мимо, но при такой бдительности случись настоящий диверсант – они его не пропустят. Да, заключил Лева, теперь все встает на свои места.

Высекая искры из асфальта подковками на сапогах, пробежал боец с винтовкой на плече и свернул к цеховой двери занимать пост.

Из двери правления, у которого уже встал часовой, попыталась выйти женщина в синей косынке с чертежными рулонами под мышкой, но была не очень вежливо и очень решительно водворена солдатом обратно. Вдали показалась приметная фигура Омари Гвазава, он шел в сопровождении нескольких солдат, указывал пальцем на заводские объекты, и бойцы, отделяясь от группы, направлялись к ним поодиночке. Омари остановил какого-то рабочего в спецовке, что-то сказал ему, после чего рабочий развернулся и, качая головой, двинулся в ту сторону, откуда пришел.

А командир, покончив со шнурками, переместился дальше по дороге к стенду с наглядной информацией, возле которого опять притормозил. Он принялся рассматривать графики соцсоревнований, фотографии ударников, перечень трудообязательств, взятых бригадами. Иногда командир отрывал взгляд от списков и графиков и проводил им окрест.

– Товарищ сержант. – Это особист поднес губы к самому Левиному уху. Он даже снял фуражку, чей козырек мешал поднести губы поближе. – Могу я чем-то помочь? Или могу я узнать хотя бы…

– Товарищ Изкинд! – Пенсне возмущенно подпрыгнуло на горбинке Левиного носа. – Вам же указали – ждать и не мешать. Вы не сознательны, товарищ!

Отвлекшись на Изкинда, сержант Коган пропустил тот момент, когда командир покинул место у стенда с наглядной информацией и зашагал быстро и уверенно в направлении островка-скверика с яблонями-дичками. Вместе с Изкиндом Лева поспешил вдогон командиру.

– Сады здесь были когда-то, – на ходу пояснил косолапящий рядом Изкинд.

Яблони – это одни из тех немногих деревьев, которые сержант Лев Коган мог опознать без посторонней помощи даже в их ноябрьском состоянии, то есть без листвы и яблок. Лева был типичным городским жителем и слабо разбирался в растениях, почти и не разбирался вовсе. Читая в книгах «ракита, ясень, вяз, ольха» и так далее, он ничего не мог представить за этими словами. Тополь мог отличить от других деревьев, только когда с него летел мерзкий пух, липу, когда на ней вырастали те напоминающие стручки образования, что в детстве они лепили на нос. Ну вот березу, правда, знал, ель, сосну, дуб и… что еще?

– Там у нас слесарный цех, – это продолжал пояснения Изкинд, – левее – сборочный. Что с портретом товарища Кагановича над входом – цех имени товарища Кагановича. А там склады готовой продукции.

Именно к складам готовой продукции, расположившимся по правую руку от кузнечного цеха, и продвигался, уже не останавливаясь и не замедляя шага, командир. Сержант Коган и особист Изкинд не отставали от товарища Шепелева. Они, держась от него в нескольких метрах, проследовали коридором между боковой стеной кузнечного цеха и складскими сараями. Коридор упирался в кирпичную заводскую ограду. Но командир не повернул обратно, а свернул за угол цеха. И они оказались в захламленном и узком проходе между цехом и оградой.

Ну да, подумал, Лева, если диверсант существовал бы, он, очень может быть, и шел бы этим маршрутом. Те из рабочих, кто направлялся утром в цеха, могли подумать, что человеку что-то понадобилось на складе. А если кто-то из кладовщиков возился у склада, он тоже не обратил бы внимания на человека, движущегося к задней цеховой стене. Мало ли что потребовалось по рабочей надобности. Или приспичило принять на грудь для утреннего облегчения вдали от мастера. Потому что закуток как нельзя подходил для этой цели. В таком закутке очень хорошо соображать что на троих, что на одного. Редко кто без нужды покажется здесь, на этой полосе коричневой земли с жухлым бурьяном вдоль забора и разбросанным повсюду мусором: битым кирпичом, обрезками труб, досками и шлаком. Разве что если стружку нужно выбросить.

Командир как раз и подходил, сбрасывая скорость, к объемистому ящику, чей бок украшала белая надпись «Для стружки». Крышка была откинута – внутри железного вместилища переливались цветами радуги завитки металлической стружки. У ящика командир остановился. Со стороны могло показаться, что капитан госбеза любуется игрой цветовых разводов и стружечными серпантинами.

«Конечно, куда еще деть бомбу диверсанту, как ни подложить в ящик», – напала на Леву ирония. Печально вздохнув – и печаль его относилась к заблуждениям вселенского масштаба – Лева посмотрел на небо. Небо гармонировало с заводским пейзажем – по нему ползли, словно расплющенные на наковальне, тучи металлического отлива.

– Непорядок, – услышал сержант Коган.

– Непорядок, – еще раз выпалил товарищ Изкинд, стоявший рядом с Левой и наблюдавший за действиями незваного на завод капитана в фасонистом плаще и шляпе. Выпалил и закосолапил к ящику для стружки. Рука Изкинда, худая, как прут, вытянувшись из рукава френча, протянулась к откинутой крышке. Пальцы его разошлись, как тиски, готовясь сдавить железный лист крышки, выкрашенный черным лаком «Кузбасс», и толкнуть его вниз, захлопывая ящик и тем самым ликвидируя непорядок.

Лева пропустил тот момент, когда командир бросился наперехват. Прошелестели полы серого плаща по надписи «Для стружки». Рука человека в полувоенном френче замерла, перехваченная за запястье, над железным листом крышки. Пальцы Изкинда шевелились в захвате, подушечками касаясь бугристой поверхности листа, но шевелились все медленнее.

– Я же просил вас, Лева, сделать так, чтобы мне не мешали, – укоризненно произнес командир, отводя особиста за руку от ящика. Особист попеременно растягивал звуки «у» и «а», закусывал губу и клонился к земле.

– А вы, товарищ, ведете себя как вредитель или пособник. Или даже хуже того.

Командир отпустил руку Изкинда, когда отвел его на прежнюю позицию, к сержанту Когану. Изкинд тут же затряс рукою, болезненно морщась.

– Лева, я вас умоляю, все-таки избавьте меня от помех.

Командир вернулся к ящику для стружки, присел на корточки, ощупал края доски, прикрывавшей зазор между ящиком и стеной, потом откинул доску в сторону. Та, мокрая, подернутая белой мохнатой плесенью, тяжело рухнула, подняв с земли бурую пыль. Пронаблюдав за падением, сержант Коган только благодаря этому заметил на земле, неподалеку от упавшей доски, ее отпечаток. «Как же я проморгал, – огорчился сержант, – ведь бросается в глаза». Да, оно бросалось в глаза – углубление в земле, повторяющее очертание доски, которая долго лежала на одном и том же месте и только совсем недавно была вырвана из земли.

А командир уже высек огонь из зажигалки и светил, просунув руку в темный зазор между ящиком и стеной. Потом он выпрямился, спрятал зажигалку в карман. Подошел к ожидающим его распоряжений людям. Остановившись напротив Изкинда, капитан Шепелев сначала посмотрел на уже покрывшиеся заводской пылью ботинки, недовольно покачал головой, потом снял шляпу одной рукой, другой провел по волосам, посмотрел, как делал недавно до этого Лева, на небо. Надев шляпу, командир хлопнул особиста по плечу.

– Кто вы такой, я догадался. Начальник особого отдела завода. Скверные дела творятся на вверенном вам участке, скверные. Диверсанты разгуливают, как там у себя по Бродвеям. Как вас, кстати, зовут, товарищ?

– Изкинд, – ответил Изкинд, который сейчас испытывал не страх, а одно большое недоумение.

– Вот что, товарищ Изкинд, останавливайте в этом цеху работу и выводите из него людей. Выполняйте! Лева! – командир переключился на своего подчиненного. – Бегите за саперами. По пути… Впрочем, отставить. Омари уже сам пришел. Дуйте, Лева за саперами.

Сержант Лев Коган и лейтенант Омари Гвазава проследовали противоположными курсами. Омари подошел к командиру, оставшемуся в одиночестве.

– Выполнено, товарищ ка… – начал он доклад, но командир перебил:

– Омари, подойдите сюда, сейчас я вам покажу то, что предстоит обезвредить саперам, за которыми отправлен Лева. Держите зажигалку, посветите. Только осторожно, к крышке присоединена проволока. Взрывчатка должна была сдетонировать, когда закроют ящик.

Лейтенант посветил, стал смотреть, зацокал языком.

– Вы, Омари, останетесь за старшего. Вместо меня.

Гвазава быстро выпрямился, оборачиваясь, и не удержался от удивленного восклицания:

– Как?!

– Да вот так. Проведете мероприятие по обычному, предусмотренному для этих случаев плану. И вот что… – командир на миг замолчал. – Особо не старайтесь, заканчивайте все побыстрее. Диверсанта все равно уже давно на заводе нет, сообщников у него тоже здесь нет. Значит, заканчивайте быстрее и без промедлений к нам. Там меня ждите. Все ясно?

– Да, – ответил грузин. Что ж тут непонятного?

– Автомобиль я отправлю назад, на завод, – последнее, что сказал перед уходом капитан.

На «Красной заре» Шепелев еще немного задержался – чтобы выслушать Тимофея Рогова. Тот окликнул его, вынырнув из какого-то заводского закоулка. После чего Тимофей сообщил, в своей обычной манере лениво цедя слова и глядя в сторону:

– Трубу я нашел. К забору прислонена. Зачем, спрашивается? А наверху колючка примята. Ушел гад.

Капитан в этом и не сомневался. Как, впрочем, уже почти отпали у него сомнения в том, что все намного хуже, чем могло показаться сначала…

Глава шестая

«Служили два товарища, ага…»

Много бед и невзгод испытала

В непрестанных боях наша часть,

Много в ней наших братьев не стало,

Защищавших советскую власть.

Народная песня

– Да ты спятил, хлопец!

Дед рванул из зубов папиросу. Выплюнул на ладонь бумажный остаток, потом смахнул его с ладони в пепельницу. Когда Степан Георгиевич нервничал, он жевал папиросный мундштук. Измочалив зубами, но не докурив свою «казбечину», он обрывал конец и продолжал курить, пропуская дым уже через укороченный мундштук. Так он иной раз добирался чуть ли не до табака.

– С глузду съехал! – Дед давно уже не сидел за столом. Он ходил. Не вышло у него посидеть.

– Не съехал. Фуфло это все. Туфта.

– Бомба не настоящая, муляж?

– Не думаю. Хотя я и не стал дожидаться прихода саперов. Мне стало вдруг скучно и тревожно. Скучно на заводе, тревожно здесь, – Шепелев постучал себя пальцем по лбу.

– Рассказывай, рассказывай. Богато у тебя, как погляжу, дум в котелке народилось. Ермак ты наш, Тарас Бульба. Ну, делись, делись!

Дед принялся расхаживать между столом и занавесью, за которой скрывалось не окно – какое окно на подземном этаже! – а карта Ленинграда с отмеченными на ней объектами повышенного и обыкновенного оборонного значения. Дед напоминал в такие минуты зверя, мающегося в клетке зоосада. Сходство усиливали: худоба его, маленький рост и кособокость (создавалось впечатление, что его рука утяжелена пудовой гирей).

– Диверсию на «Красной заре» мы предотвратили. Факт. И факт приятный. Для нашей группы эта диверсия удачно подвернулась, хороший козырь перепал, жирный. – Капитан, присев на широкий лакированный край стола, дымил «Пушкой». – Хотя диверсия эта сама по себе как диверсия не стоит того, чтобы я тебе о ней докладывал.

Дед был одним из тех троих проживающих на этом свете людей, к кому Шепелев обращался на «ты». Обращался, разумеется, когда они говорили с глазу на глаз.

– Ну, ну, – повторял, расхаживая, Дед.

– Хотя диверсия эта в своем роде уникальная. За два года не припоминаю я что-то таких в нашем городе. Я имею в виду настоящих, доподлинных диверсий. Где действительно подкладывали бы взрывчатку, чтобы действительно что-то подорвать. Ты извини, Дед, путано говорю, но у самого в голове изрядная путаница.

– Да ну! – удивился Дед и даже на миг остановился. – А кто же, хлопчик, до этого дня взрывал? Скажем, на «Русском дизеле»?

– А никто, – капитан смотрел на ботиночный носок, которым покачивал. – За известные мне два года взрывалось, рушилось, ломалось без участия шпионов и прочих врагов. Разгильдяйство, халатность и стечение обстоятельств. Делать больше нечего вражеской разведке, как заниматься диверсионной деятельностью в мирное время. Охота им проваливать своих людей, с трудом внедренных и легализованных или завербованных ради того, чтобы нанести слону булавочный укол.

– А враги народа?! – Дед вмял в пепельницу недокуренную папиросу и снова вытащил портсигар. – Те что внутри… Затесавшиеся. Которые вредители… Против строя. Ну?

– Враги народа-то? – переспросил капитан. – То есть те, кто ничьи не агенты, а сами по себе враги? Они тихо ненавидят, скрежеща зубами, но любят жизнь не меньше, чем остальные граждане. И не то что бомбу подложить, но и слова дурного о Советской власти не скажут. Они дожидаются… думаю, они и сами уже не зная – чего именно. Исключая психов, – добавил капитан, подняв вверх пальцы с зажатой между ними папиросой. – Те могут выкинуть что угодно. Но их – меньше чем один на тысячу.

– Мирное время, говоришь? Ну, ну! – старший майор Нетунаев Степан Георгиевич грыз в зубах потухшую папиросу и, продолжая безостановочно расхаживать, хрустел пальцами. – О чем ты гуторишь, а! Мы уже давно живем в состоянии войны. Беспощадной. Смертельной. Где любой урон врагу… ну как бы выбивает кирпич из стены врага.

– Война, согласен, да не та. – Шепелев затушил папиросу и взял со стола старшего майора карандаш, он любил во время разговора что-нибудь вертеть в пальцах. – Идет наращивание мощи и война разведок. Сейчас в двести раз полезнее не взорвать завод, а узнать, что он выпускает, в каких количествах, его точное месторасположение, как легче на него проникнуть. Диверсантов, конечно, внедряют к нам не меньше, чем мы к ним. Только диверсант – это бомба в пустом поле. Если взорвать ее, когда никого нет, то заряд пропадет зря. А если подорвать ее, когда над ней пойдет машина командарма, то один взрыв наделает столько же бед, сколько под силу лишь танковому корпусу.

– Ты, хлопец, не понимаешь! – сильнее прежнего хрустнули пальцы Деда. – Урон, он не обязательно военный. А политический! Что важнее. Нам хотят показать, что мы беспомощны. Чтобы народ усомнился, посеять панику. Или того хитрее. Устроить провокацию, чтобы, скажем, внести раскол в органы. Допустим, мы не справимся, не найдем. И кто-то воспользуется, скажем, Алянчиков. Чтобы вовремя выскочить, как черт из печи, с готовой писулькой на меня, дескать, Нетунаев расплодил бездельников, развел кумовство, развалил работу. А за мной и тебя, – старший майор ткнул узловатым пальцем в сторону Шепелева, – сам понимаешь. И еще многих прихватят за компанию. Думаешь, врагу не нужны наши свары?

– Согласен, – кивнул капитан. – Но не в нашем случае. Добиваясь той цели, о которой ты говоришь, работали бы тоньше и умнее.

– Ты, капитан, конечно, образованный и все такое, но…

Зазвонил один из телефонов. Дед зло плюнул на пол и схватил трубку.

– Да! – В «да» старший майор Нетунаев вложил все то, что накипело за время разговора с капитаном. У того, кто позвонил, уж точно должна была пострадать барабанная перепонка.

Шепелев понимал состояние Деда. Понимал, как нелегко давалось Деду не повышать голос, сдерживать себя, не срываться в крик. Других бы за такие разговорчики и тон, за нарушение субординации он уже пять минут назад заставил сдать оружие и отправил бы под арест. А с ним терпит, бедняга. Но так уж распорядилась жизнь, что конкретно он, капитан Шепелев, конкретно ему, старшему майору Нетунаеву в служебном кабинете один на один может говорить что угодно и как угодно.

Шепелев продолжал вертеть карандаш, наблюдая, как Дед говорит по телефону.

– А самому не принять решение?! За мамкину юбку держитесь! Отвечать боишься! – метал молнии Дед в черную крышку трубки с крупными отверстиями, под которой от его голоса накалялся микрофон. – Давай звони Федору, подключай его и проводите обыск. Да, мой приказ!

Дед бросил трубку на рычаг.

– Чего ж ты мне только сегодня надумал глаза открыть, поговорить в откровенность? – чувствовалось, что Нетунаев несколько успокоился. Он возобновил хождение вдоль стола, но двигался медленнее, из пальцев хруст не выжимал.

– Потому как, чую, ждут нас лихие события, – ответил Шепелев.

– Ты это о чем? – Дед достал новую папиросу, принялся разминать ее в пальцах.

– Да все о том же, Дед, о «Красной заре».

– Ну-ка, покажи мне, где эта «Заря» твоя! – Нетунаев сдвинул занавесь на стене.

На открывшейся карте город походил на полотно художника, экспериментирующего с цветовыми пятнами. Что означает тот или иной цвет на карте, было известно немногим.

– Вот, – капитан приставил карандашный грифель к одному из кружков. –

На Выборгской стороне, возле завода имени Карла Маркса.

– Ага, – вгляделся старший майор. – Отмечено лиловым. Объект повышенного оборонного значения. Что выпускают?

– Аппаратуру связи. Телефоны, коммутаторы и все по связи для нужд армии.

– Серьезное же дело!

– Ничего серьезного. Самый большой ущерб заводу – обрушилась бы стена, встал бы на какое-то время кузнечный цех. Вот и вопрос, Георгич, – капитан отошел от карты, – стоило ли ради этого убивать? Это убийство…

– Какого-то слесаря?

– Фрезеровщика. Так вот…

– Погоди. А как же ты дотумкал только по уголовной сводке, что готовится диверсия?

– Во-первых, я очень умный. Во-вторых, я всегда предполагаю худшее. Метод такой. Сегодня он опять сработал. Оправдались худшие предположения. И, боюсь, продолжат оправдываться.

Опять зазвонил телефон. На этот раз внутренней связи.

– Кто пришел? Ничего посидит. Вызову. Пусть ждет, сказал! – рявкнул Дед.

– Правильно. Пусть посидит, хотя и не знаю кто. – Капитан показал карандашом в направлении приемной. – Потому что, Георгич, мое дело точно серьезнее, чем у него. Вот слушай внимательно! Убийство. Меня поразила та легкость, с которой пошел на него агент, без раздумий пошел, не боясь посадить себе на хвост вдобавок и милицию. Мне кажется, объяснение этому такое. Ему приказано после акции сразу, без промедления уходить. И еще здесь же и это важнее. Я спрашивал себя, почему пропуск добыт ценой убийства? Ради устроения довольно несерьезного взрыва на оборонном заводе идут на убийство. Только спешка все объясняет. Дело в срочности полученного агентом задания. Некогда было придумывать хитрые комбинации, пришлось действовать примитивно, но верно. И он…

Опять в их беседу вмешался аппарат телефонной связи.

– Да! – схватился за трубку Нетунаев. И его бледное лицо сразу начало багроветь. – Да ты что! Немедля, немедля! Где, точно где? Кто поехал? Комиссару доложил? Подключай Звягинцева!

Дед вбил трубку в рычаги.

– Вот видишь! А ты тут сидишь рассусоливаешь! Взорвался паровоз, который формировал составы в депо Ленинград-Витебский! Диверсия и ничего другого!

– И опять бессмысленная! – Шепелев оторвал себя от стола, бросил карандаш к телефонам. И тоже повысил голос: – И не последняя! Вот ради чего я и пришел к тебе! О чем и говорю! Но зато, – капитан показал на телефон, – теперь легче будет тебя убедить.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь! – кричал Дед. – Я знаю – у нас враг, диверсант, его надо найти, задержать и разобраться!

– Не успеем разобраться! – перекричал капитан своего командира, потом помолчал секунду и заговорил нормальной громкости голосом: – Я могу сказать, как осуществили диверсию в депо. Взрывчатка, закамуфлированная под уголь, подброшенная в паровозный тендер. Заурядный диверсионный прием, которому обучают в абверовских спецшколах. Но чтобы его использовали в мирное время, слышу впервые. И сколько, как думаешь, мы будем искать сегодняшних диверсантов? А сколько у нас в запасе? Дай бог день имеется! Я нашел всего одно объяснение бессмысленной и поспешной диверсии с убийством. Оно в том, что должны быть еще и другие. И вот пожалуйста! И все вместе они подчинены одной цели – отвлечь нас, оттянуть на них наши силы. Я раскладывал пасьянс и так, и эдак. Не нахожу объяснения приемлемей.

– Товарищ Шепелев! – Дед высоко поднял голову, пощупал, застегнут ли на крючок воротник френча. Капитану стало понятно, что с ним сейчас будут говорить как с подчиненным, с соблюдением субординации и без обсуждения приказов. И он попробовал опередить Деда:

– Будут еще акции, Георгич, и, думаю, серьезней паровоза. Среди мелочей врагу нужна одна сильная, бронебойная акция. Скажем, покушение на товарища Жданова.

Дед вытаращил глаза:

– Да ты точно с глузду съехал, хлопец!

– Съехать я, может быть, и съехал, однако видишь, – капитан показал на телефон, – моя заумь подтверждается. Жданов еще не самое страшное, Георгич, – Шепелев правильно рассчитал, что упоминание секретаря ленинградского облисполкома заставит Деда слушать его дальше. – Вот от чего нас отвлекают, а? Где предполагается главный удар, по чему, ради чего затеяна свистопляска? Чья разведка старается?

– Ты представляешь, капитан, что будет, если ты прав? Если товарища Жданова…

– Дед, давай считать, что я прав. И мне нужна твоя помощь.

Старший майор Нетунаев устало обессиленно на стул.

«Надо было со Жданова и начинать, – капитан был собой недоволен. – Лучше надо строить разговоры».

– Что ты от меня хочешь? – Нетунаев сидел на стуле боком, повернувшись к капитану в профиль.

– Я должен заниматься той акцией, для которой готовится прикрытие. Вычислить кто, где и когда.

– Да тот же Алянчиков спросит…

– Для всех я работаю по диверсии на «Красной заре». Кстати, одного человека я на это дело действительно отряжу. След дохлый, но пробовать надо. Дед! Какой бы шорох и переполох у нас не поднялся, прикрой меня. Сделай так, чтоб обо мне забыли.

– Хорошо, – покорился Нетунаев.

– Но это не все, Дед.

– Чего тебе еще? – обречено спросил Нетунаев.

– Мне нужно, чтобы в случае необходимости, если я тебя попрошу, ты задействовал все наши мощности. Бросил бы всех и все, куда я скажу. Боюсь, без этого будет трудно. Ты со своего уровня можешь это обеспечить.

– И как я это объясню руководству?

– Оперативной необходимостью. Я понимаю…

– Ничего ты не понимаешь, – устало перебил Нетунаев. – Если ты ошибешься или напортачишь, или ничего не добьешься, то потом начнут разбираться и меня…

– И меня, Георгич, тоже, еще раньше.

– Постой, постой, хлопчик! – вдруг оживился Дед. – Ты гуторишь, что отвлечь хотят, да? А ведь враги ж не дураки, поймут, что мы еще бдительнее станем, землю рыть начнем, город переворачивать, удвоим зоркость, доппроверки, усиленный режим.

– Вот, – хлопнул себя ладонью по колену Шепелев. – Это то, что меня самого сбивало с толку, рушило мою версию. Но, кажется, я нашел верный ответ. Враг знает, как мы работаем в чрезвычайных ситуациях, знает наши слабости. Он как-то хочет использовать чрезвычайщину себя на пользу. Как – сказать пока не могу. Враг собирается убить двух зайцев: отвлечь нас от основной операции и извлечь выгоду из нашего переполоха.

– Ой, хлопец, что-то сложно у тебя выходит.

– Ты можешь мне поверить, Дед? Тут можно только опередить. Если этого не сделать, то враг доведет дело до конца и будет уже поздно что-то исправить.

– Ладно… – Дед махнул рукой. – Я знал, что пропаду из-за тебя. Раньше, позже – без разницы. Иди, мне комиссару звонить треба…

* * *

Он понял, что его так сильно раздражает. Он ждал другого. Нет, он, разумеется, не рассчитывал очутиться среди хаоса и запустения, он знал, что Сталин в промышленных центрах, в крупных городах создал показное, фасадное благополучие. Магазинные полки не пустуют, нет перебоев с продуктами, исправно работает транспорт. Он знал, что весь город покрыли трамвайными путями и троллейбусными линиями, переплели автобусными маршрутами. Знал, что город строится и мог в этом убедиться, глядя в окно троллейбуса.

Они подъезжали к окраине города, к Нарвским воротам. Вокруг стояли возведенные недавно дома, а рядом вовсю продолжалось строительство. Вот она воочию, сталинская архитектура, подумал Навроцкий. Громоздкость, прямолинейность, настраивающая на невозможность компромиссов и примирения, а также некоторая помпезность и основательность – мы здесь встали на века.

Все это он себе примерно так и представлял. Улицы вылизаны. Совсем нет нищих на улицах (а он помнил, сколько их здесь сидело и бродило до переворота – в лохмотьях, с закатанными рукавами и штанинами, обнажающими гнойники и язвы, с железными кружками в руках). Да, верилось как-то, глядя вокруг, что уличная преступность задавлена, выкорчевана и по ночному Ленинграду бродить безопасней, чем по ночному Петербургу. Все это он себе примерно таки представлял.

Но люди… Людей он ожидал увидеть иных. Думал, что в глазах у каждого советского человека обнаружит затаенный страх. Уловит токи угнетенности, забитости. Ему казалось, он разглядит на шеях советских граждан невидимый свинцовый шар, а в глазах надежду когда-нибудь сбросить его. Однако он ошибся. Люди как люди. Будто то, чем они живут и есть нормальная человеческая жизнь. А они живут как ни в чем не бывало, решая какие-то свои частные проблемы. Даже жизнерадостны. Довольны. Вот прямо перед ним сидят две девушки и щебечут, хихикая, доносятся мужские имена. Кто-то сзади обсуждает футбольный матч, а там спорят, нападет ли Англия на Германию или наоборот.

Он вспомнил, как зачитывался в детстве книгой Джованьолли о восстании Спартака, как переживал неудачу, постигшую взбунтовавшихся рабов. Фантазировал о том, как было бы, если бы рабам удалось одолеть Рим, вот бы счастливую жизнь они построили, царство справедливости. Что ж, он может любоваться на воплощенные детские фантазии. Вот оно царство победивших рабов. Когда рабы – все. Да, да, именно так. Рабы недовольны своей жизнью тогда, когда их держат в скученности, тесной клетке. Но когда клетка настолько огромна, что не видно прутьев, а с той стороны ее не бродят свободные сытые, смеющиеся граждане, пробуждающие тоску по иной жизни, то рабы чувствуют себя вполне уютно. И уже обидятся, назови их кто рабами, или, вернее, не поймут тебя и сдадут первому же постовому.

Навроцкий вышел из троллейбуса. Ему предстояло осмотреться на месте. Там, где все и произойдет…

Глава седьмая

«В воздухе пахнет грозой»…

Эх ты, доля, злая доля,

Доля Колчака!

Тяжела ты, безотрадна,

Тяжела, горька!

Не твою ли диктатуру

Ленин пошатнул,

Не тебя ли, узурпатор,

Он в дугу согнул?

Народная песня, созданная партизанами Восточной Сибири в 1919–1920 годах в перерывах между боями.

Капитан взял со стола ежедневник, просмотрел записанные рядовым телефонограммы.

– Сергей, позовите лейтенанта Лезина, – сказал капитан.

Минаков сорвался из-за стола – грохотнул стул, вздрогнула трубка на рычаге.

– Лейтенант Лезин, к товарищу капитану! – рядовой открыл дверь в соседнюю комнату.

– Андрей, – капитан положил ежедневник на стол Минакова, повернулся к вышедшему лейтенанту. – Звонил Нестеров из Сталинского УГРО. Им удалось что-то выяснить по убийству фрезеровщика Вершинина. Свяжитесь с Нестеровым и подключайтесь к расследованию. Пройдите по этому пути.

– Андрей, – обернулся капитан, взявшись за дверную ручку соседней комнаты. – Две просьбы. Первая – не забывайте отзваниваться сразу по любой мелочи, какая попадает в руки. И вторая. Не геройствуйте.

– Сначала будем думать.

Так сказал капитан Шепелев, выставив «свой» стул на середину комнаты, сев на него, закинув ногу на ногу и достав зажигалку, чтобы занять ею руки.

В комнате, одной из двух, отведенных группе капитана Шепелева, свободными для прохода оставались узкая полоса от дверей до противоположной стены, да лазейки между столами. И комната была мала, и мебели в ней стояло много. Хотя все-таки мебели было меньше, чем требовалось отделу. Не смогли выручить и полки, сколоченные рукастым Минаковым, которые занимали все стены, и чтобы добраться до некоторых даже Омари Гвазава приходилось пользоваться стулом. Не выручала и вторая, командирская, комната.

Привычные места заняли и подчиненные Шепелева: Лева Коган положил на колени рабочую папку и приготовил заточенные карандаши, Тимофей Рогов устроился за своим столом, Омари Гвазава оседлал стул, сложив руки на спинке.

– Официально мы работаем по диверсии на «Красной заре», – начал капитан Шепелев. – И Андрей направлен мною на расследование убийства, предшествовавшего диверсии. Но задача, которую я ставлю перед нашей группой, иная. Мы будем рассматривать и убийство, и случай на «Красной заре», и взрыв паровоза в депо, о чем известили четверть часа назад, только как завесу. Завесу, создаваемую кем-то для прикрытия готовящейся акции.

Капитан познакомил подчиненных со своими выводами и подозрениями, рассказал все то же самое, о чем говорил старшему майору Нетунаеву, не пришлось только доказывать и убеждать. Если кто-то из группы и не соглашался с доводами командира или сомневался в их неоспоримости, то высказывать сомнения и несогласие было бесполезно. Ели командир захочет услышать возражения, то он скажет об этом. Если он не хочет их слышать, а ты выскажешь, то в ответ услышишь «Вы, товарищ, изложите ваше несогласие в письменном виде и положите рапорт на стол начальству, я не возражаю».

– Задачу, товарищи, сформулировать просто, – подытожил капитан. – Некто когда-то собирается совершить нечто в пределах Ленинградской области. Мы его должны опередить и задержать до, а не после того, как он выполнит задуманное. Классическое «пойди туда не знаю куда, найди то не знаю что».

Никто из подчиненных не улыбнулся, потому что командир говорил без намека на иронию, крайне серьезно.

– Сначала по поводу «когда-то». Беру на себя смелость утверждать, что наиболее вероятное время – сегодняшняя ночь или завтрашнее утро. Сейчас наш маятник только раскручивается, идут доклады, и они еще не дошли до Смольного. Вот когда сверху начнут поступать приказы, когда сюда из Смольного прибудут для проведения совещания, тогда о спокойствии в этом здании позабудут все. И если произойдет еще что-нибудь, то наступит, мягко говоря, совершеннейший переполох. А наибольшую отдачу от него враг сможет получить ночью или утром. Когда брошены будут все наши силы, но их действия будут сумбурны и не скоординированы. Значит, времени у нас мало, считаем, что почти и не осталось.

Лева Коган слушал и думал о том, что командир выбрал версию, остановился на ней и исходит только из нее, уже не принимая в расчет никакие другие возможные объяснения. Не уведет ли это по ложному следу, не заведет ли в тупик?

– Теперь о «некто», – капитан щелкнул крышкой зажигалки. – Мне бы очень хотелось почувствовать, кто может стоять у него за спиной. Лева, что вы скажете на этот счет?

Лева откашлялся, поправил пенсне, открыл папку, перебрал несколько листов, потом закрыл папку, еще раз поправил пенсне и сказал:

– К сожалению, неизвестно, какого рода акция готовится, поэтому круг получится широким. Скажем, если б вы мне сказали «Лева, задумана крупная диверсия», то я бы смело отбросил немецкую разведку. И СД, и абвер. Но теперь их не исключишь.

Сержант Коган читал на четырех языках: английском, немецком, испанском и иврите. И главной его обязанностью как раз и было – читать. Знакомиться с открытыми источниками: с западной периодикой, которую доставляли с большим опозданием, с отчетами разных иностранных фирм и банков, парламентские бюллетени и так далее. Благодаря его внимательному чтению удалось выявить несколько торговых фирм на территориях разных стран Европы, под прикрытием которых работал абвер. А самая большая Левина удача явилась следствием внимательного прочтения объявлений в немецких газетах. Его заинтересовало, и он передал свой интерес по инстанциям, отчего в Германии повсеместно стали приглашать на работу глухонемых, обещая обучение и впоследствии хороший заработок. Проверка, проведенная нелегалами, выяснила, что по личной инициативе адмирала Канариса в разведку набирают глухонемых из-за их способности определять на расстоянии по движению губ содержание разговора. Информация была предоставлена главному разведуправлению, что в свою очередь позволило наладить с ним более тесное сотрудничество. После чего у Левы появилась возможность изучать радиоперехваты и то, что поступало для секретного ознакомления от службы внешней разведки. А это помогало обнаруживать врага на территории Советского Союза.

– Среди стран, чья разведка могла сейчас бы пойти на серьезную и крупную операцию на нашей территории, – Лева потер лоб, – наверное, можно назвать три. Ну, Англия. Для них было бы неплохо сейчас, когда им угрожает немецкое вторжение, устроить какую-нибудь провокацию и столкнуть лбами Германию и СССР, отведя удар от себя. Это должна быть именно провокация, виновницей которой объявят Германию. Вторая страна – как раз Германия. Но их цель, конечно, не диверсия, а разве попытка выкрасть оборонный секрет. И Финляндия. Переговоры с финнами встали, дело идет к военному конфликту, а накануне войны разведка всегда активизируется. Впрочем, по последней причине нельзя исключать и разведки прибалтийских стран, но это маловероятно, – Лева презрительно наморщился, – у их руководства не хватит смелости на крупную акцию, побоятся в случае неудачи усложнения отношений с нами.

– А финны не побоятся, да? – неожиданно спросил Гвазава.

– Нет, – просто ответил Лева, – не побоятся, это видно по тому, как шли наши с ними переговоры.

– Хорошо, – сказал командир. – Вернемся к нашему «некто». Этот «некто» или появился в городе недавно специально для проведения акции, или внедрен давно и сейчас получил задание. Будем отрабатывать оба варианта. Тимофей, сколько сигналов у тебя отложено?

Сигналами в их группе именовали письма граждан, доносы, а также то, что предоставляло для ознакомления служба, контролирующая связь телефонную, телеграфную и радиосвязь. Все это просматривал Тимофей прежде, чем этот материал распределялся по другим службам и отделам. Вряд ли бы один человек мог справиться с такой бездной работы, если бы этот человек не был Тимофеем Роговым.

У бывшего беспризорника, потом детдомовца Тимофея Рогова было поразительное чутье на человеческую подкладку. Каким-то непостижимым нюхом он определял, кто из какого теста слеплен, какие страстишки в нем плавают, какие помыслы тот утаивает. Как знать, может быть, из Тимофея Рогова вышел бы второй Зигмунд Фрейд, получи он нужное образование. Но способности его не пропадали – капитан Шепелев не мог сейчас представить, как его группа обходилась без Рогова.

То, что Тимофей отбирал, проверялось и не без удачи. Но отработать все не хватало сил, и некоторые сигналы откладывались в сторону, на будущее. Именно о них сейчас вспомнил командир.

– Около трехсот, – ответил Рогов. – Не считая того, что получено сегодня.

– Тимофей, до восьми вечера вы ничем другим не занимаетесь, только сигналами. Еще раз читайте, звоните, уточняйте, если надо съездить куда-то – езжайте. Но к восьми вы должны оставить сто наиболее вероятных. На ночь я сумею выбить десять групп. И больше чем десять адресов группе будет не отработать. Забросим и этот невод. Все понятно?

– Да, товарищ капитан.

– Омари, вы берете на себя проверку гостиниц, домов колхозника, общежитий для командировочных. Я договорюсь, чтобы в помощь вам выделили несколько человек.

– И вокзалы? – поторопился грузин.

– И вокзалы. Так же, как работали на операции «Кузнечик». Я договорюсь, чтобы вас уполномочили работать с транспортной милицией. Если что-то еще случится, то вокзалы возьмут под полный контроль, а сейчас пока будем перебиваться неполным. Лева, вы встретитесь со всеми нашими «игроками», осведомителями и даже с «приманками». Может быть, до них дошел какой-то отдаленный звон.

«Игроками» они называли перевербованных агентов вражеских разведок, а «приманками» – завербованных наших, советских людей, работающих в организациях и учреждениях, которые должны интересовать разведку, и своим поведением (любовь к деньгам, азартным играм, женщинам, алкоголю), провоцирующих выход на них вражеских резидентов. А осведомители – они и есть осведомители.

– Меня часа полтора-два не будет, потом я здесь. Вопросы? – закончил командир. Пока вопросов не возникло.

Глава восьмая

День продолжается

У начдива удар тяжел,

Вражьи силы – в распыл, распыл,

Но под Лбищенском враг зашел

Штабу красных, штабу красных в тыл.

А. Долинов. «Гибель Чапаева»

– Ты мне поговори еще! Ишь ты сказанул – «рейды правды»! Я тебе разъясню, паря, чего англичашки добились своими листовками. Они их столько на немцев поскидывали, что лет на пять немчуру обеспечили туалетной бумагой! То есть помогли тыловой службе своего врага[22]! – бушевал Викентьич, окруженный пиволюбами, и аккомпанировал словам ударами кирзового сапога с отвернутыми голенищами по пустой пивной бочке.

– Да помню, помню. Был и вчера. Копытами передо мной стучал, жеребчина, – говорила Галка. Они с Иваном Нестеровым из Сталинского УГРО сидели на чурбане от спиленного этим летом засохшего тополя. А возле простаивающего в десяти шагах от чурбака пивного крана ворчали накопившиеся пиволюбы.

У трамвайной остановки прогуливался с папиросой в зубах Андрей Лезин. Он злился. «Где-то твоя форма и попадет в масть, – сказал ему Иван Нестеров. – Но пока обожди в сторонке». И Лезин сейчас проклинал тех, кто придумал для оперативников дни строевых и политических занятий.

– Сладился потом с одним мужиком, видала, – отвечала на вопросы Нестерова Галка. – При бороде мужик был. Он твоего парня водкой угощал. В пиво ее лили. Росту? Да как тот, про кого спрашиваешь, может малость пониже и пожиже. Не видала, вместе или не вместе ушли. Но после такого залива обычно мужики в обнимку уходят. Что на том было окромя бороды? Куртка «москвичка», кажись, была. За остальное не скажу.

– Щас, щас! Невтерпеж, что ли?! – вдруг закричала Галка мужикам у бочки с краном, уже шумно требующим своего законного пива. – Ишь разорались, волосатое племя!

– А что случилось-то? – наконец надумала узнать у Нестерова «крановщица»…

* * *

Здесь никто их вместе увидеть не мог. Разве пацаны, которые гоняли голубей, но эти не в счет.

Если где и отдыхать сегодня мужикам с чекушкой, что они – если взглянуть со стороны – собой и представляли, то крыша – лучшее место. Здесь скупое ноябрьское солнце что-то еще дарило и хорошо дышалось прохладным, предзимним воздухом. У одного из слуховых окон стояло двое мальчишек, их свист сопровождал вылет наружу голубей. На чердаке, как раз возле окна стояла голубятня, так называемый «шарабан». Внизу, во дворе, местные жители сидели на лавочках, входили-выходили, качались на качелях, гоняли в футбол и чинили велосипед.

– Мне сегодня хватит, – отказался от третьего глотка капитан Шепелев. – Еще ночь не спать.

– Вольному воля.

Тот, кто сидел рядом с Шепелевым, прислонясь к трубе, был высок и худ. В его зубах блестели золотые и железные зубы, а на пальцах и запястьях синели татуировки. Глаза его сидели глубоко, словно боялись яркого света. Его худоба относилась к той самой черной худобе, которую понимающий взгляд разглядит по едва уловим признакам. То есть когда человеку не суждено уже располнеть, как бы много он не ел. Такое получаешь или от рождения, или от такой жизни, что способна перестроить любой обмен веществ.

– Говори. Какие там дела? – Того, кто сидел рядом с Шепелевым, звали Леонидом, а прозывали Жох. Он достал из кармана потрепанной кожаной куртки папиросу.

И Шепелев рассказал обо всех событиях сегодняшнего дня. Если бы кто-то узнал, что капитан госбезопасности открывает уголовнику служебные секреты, то сначала бы не поверил, а потом потянулся бы к кобуре. А Шепелев рассказывал. Потому что мало кому так доверял, как человеку по кличке Жох. Рассказывая, капитан и сам еще раз прошел по ступеням событий, проверяя свои выкладки.

– Вот, собственно говоря, и все, – закончил свой рассказ Шепелев.

– За призраками гоняетесь, веселая работенка, – улыбка Жоха блеснула золотом и железом. – Ты, понимаю, не за советом меня зазвал?

– Совет тоже не помешает, но нужна помощь. И не просто помощь, Леонид, а содействие.

– Может, ты меня и в легавые запишешь, на полное довольствие поставишь? – Жох щелчком отправил докуренную папиросу в полет до дворовой земли. Над головой захлопали крылья – голубь сделал над ними круг, не нашел ничего для себя интересного и улетел.

– Я хочу, – продолжил капитан Шепелев, – чтобы ты дал своим людям наводку на чужаков, пусть пошустрят по хазам, по притонам, по малинам, по чердакам, по баржам, по заброшенным домам, по пригородам. Меня интересую любые пришлые и подозрительные. Сам придумаешь какое-нибудь объяснение. Скажешь, например, легавые к нам внедряют человека, а под какой легендой неизвестно, надо его, дескать, вычислить на подходе.

– Ты же знаешь, как я добился авторитета в этом городе, – заговорил Жох уже без ерничества, – могу шрамы на брюхе показать. На этот раз, если ребята меня зарежут, то их правда будет.

– Понимаю, – Шепелев рывком поднял с железного кровельного листа. – Придумаю что-нибудь другое.

– Да сядь ты! – Жох взмахнул рукой. – Какие вы, легавые, нервные! Как фраера на первой ходке. Придумаю для тебя чего-нибудь, придумаю, но, может, не в таком размахе, как ты меня заряжаешь.

Леня-Жох сделал глоток из водочной бутылки, утерся рукавом.

– Слушай, капитан, а почему это для тебя так важно? Ну дождись, когда буржуйские шестерки провернут дельце и лови себе по следам. Чего гоношиться?

– Если б знать, что они задумали.

Жох хохотнул.

– Надо заслать маляву заграницу, так и так, мол, вы прежде Шепелеву предупреждение закидывайте, что придумали, может, он вас и не тронет.

В небе голуби крутили фигуры высшего пилотажа. Их подбадривал залихватский свист пацанов, которые стояли, опираясь на прутья высокой ограды, опоясывающей крышу.

– Вот ответь мне, капитан, – сказал Леонид по кличке Жох, – ты никогда не думал о том, чтобы срыть отсюда, из страны, как срывают из лагерей. Ты же знаешь лазейки. Смог бы ведь.

– Смог бы, – не стал спорить капитан. – А сам ты об этом не думал?

– Мне нечего думать. Тут я в законе, а там, что прикажешь, шестерить на дядю Джона?

– А я здесь дома.

– Но дом-то на барак смахивает, а?

– Ты не знаешь, Леонид, – Шепелев достал зажигалку и принялся вертеть ее в руках, открывая и закрывая со щелчком крышку, – но можешь мне поверить, – очень много бывших возвращается из эмиграции на родину. При этом отдают себе отчет, что их здесь могут шлепнуть или посадить. И тем не менее едут. Не все же они сумасшедшие. Значит, есть в нашей стране притягательная сила, зарыт в ней магнит. Надо будет как-нибудь сходить в океан. Я думаю, оказавшись в нем, без берегов и с бездной под ногами, испытываешь подобное – слияние с мощью, восхищение и страх перед нею, ощущение себя частью ее и ощущение того, как пронизывает и пропитывает тебя эта мощь. И эта страна сродни океану, любая другая страна после нее покажется мелководьем. И не случайно, что именно она воздвигает над собой империю. Этой стране тесна обыденность и обычность, она не согласиться жить без размаха и величия. Ее история – а история никогда в ней не была только в прошлом, она всегда делается на твоих глазах – это прыжок с Эвереста. Или ты научишься летать и станешь таким, каким никто еще никогда не был, или расшибешься в лепешку. Я, живя в этой стране, ощущая себя летящим с Эвереста – страшит и завораживает. И не знаешь, что тебя ждет. Что ждет всех нас, страну, империю. Больше всего меня пугает, Леонид, если мы не разобьемся и не взлетим, а бултыхнемся в болото обыденности, в котором барахтаются остальные страны и народы. В котором они живут мечтой поуютнее устроиться в болоте, урвать грязьку пожирнее. По мне уж лучше мечта о мировом господстве и последней великой битве, чем сытое болотное кваканье. А Сталин, которого ты так ненавидишь… Сталин – тот, кем каждый из нас хотел бы стать, но получилось именно у него.

– Да ты поэт, капитан! – Жох глядел на капитана с нескрываемом удивлением. И это тот человек, которого он не первый год знает!

– Пойду, хватит проповедовать на крыше, – сказал капитан, протягивая на прощание руку Лене-Жоху. – Значит, договорились?

– Так понятно, что договорились, – ответил Жох…

* * *

Они подходили к третьему по счету магазину.

– Как договаривались, если здесь пролет, то подключаем ваших и наших, пускай прочесывают весь район, а потом район за районом, – говорил Андрей своему напарнику из милиции. Хотя прекрасно того понимал: одно дело – общий успех операции, и совсем другое – твой личный успех, когда ты выкладываешь на командирский стол важнейший материал, добытый тобой без чьей-либо помощи. Это позволяет испытать чувство гордости собой, гордости единоличного победителя. Лезин любил возвращаться победителем. Лезин чувствовал, что они с Иваном в этом похожи.

– Нюх, Андрюха, меня не подводит, – убеждал Нестеров. – Поверь мне, этот хмырь с бородой, пусть он и ваш клиент, водку покупал в близлежащих магазинах. Не тащил он ее с другого конца города.

«Почему командир отрядил меня одного? Он не верит, что диверсант и убийца еще в городе? Проверяется для порядка? – размышлял Андрей, распахивая дверь под надписью «Гастроном». – Было бы неплохо, если бы командир ошибался. А чем будут заниматься остальные? Заводом «Красная заря»? Или строевой и политической?»

Нюх не подвел Ивана Нестерова из Сталинского УГРО – продавщица винно-водочного отдела Ириша вспомнила покупателя-бородача. Суетившаяся рядом заведующая тут же встала за стойку на подмену продавщицы, а для беседы уступила свой кабинет.

В кабинете сразу стало ясно, что вести разговор предстоит Лезину. Так как продавщица Ириша с неохотой отрывала от него взгляд, чтобы повернуться к Нестерову, а, повернувшись, огрызалась на вопросы милиционера вызывающе краткими ответами, предваряя их тяжелым вздохом. Стоило спросить лейтенанту госбезопасности, и ответы становились содержательнее, подробнее, для дела полезнее.

– Да, запомнила. По бороде и запомнила. Я всегда вчерашних помню, а позавчерашних нет.

Ирише ужасно нравился лейтенант. И вообще она любила мужчин в форме. А светловолосому красавчику, словно сошедшему с экрана кинематографа, форма была настолько к лицу, что Ириша с трудом сдерживала восторженный стон. «Надо ему понравиться толковыми ответами», – подумала Ириша и успела сказать в паузе:

– Вы не думайте, товарищи, что я так и собираюсь всю жизнь за прилавком простоять. Я на курсы медсестер хожу. С парашютом прыгать научилась.

– Ирина (Когда светловолосый лейтенант склонился над ней, сидящей на стуле и теребящей край платья, ее пульс забился с небезопасной частотой)… Вернитесь на день назад. Перед вами этот человек с бородой. Он протягивает чек, берет из ваших рук бутылку «Пшеничной». Вы смотрите на него, на руки, на лицо. Вспомните его лицо, его руки. Сосредоточитесь…

Ириша сосредоточилась.

– Я запахи хорошо чувствую и запоминаю, – девушка захлопала длинными ресницами, удачно дополняющими карие глаза, глаза, которые затуманилась, едва она увидела подошедшего к прилавку лейтенанта. – От вас, – она рискнула встретиться взглядами с мужчиной в форме, – пахнет «Красным маком». Очень хороший одеколон, мне нравится. И еще папиросами «Герцеговина Флор».

– А вчерашний покупатель? Он чем благоухал? – спрашивая, Андрей покосился на Нестерова, который ерзал на табурете от нетерпения «сколько можно, когда же разговор свернет на нужную колею».

– Одеколоном «Тройной», углем, дешевыми папиросами и еще… – Ириша наморщила лобик, – керосином.

Нестеров вскочил с табурета.

– Руки! Его руки?!

Девушка отшатнулась, на прелестном молоденьком личике проступил испуг, быстро-быстро заходили ресницы.

– На левой руке здесь, а на правой здесь, – Нестеров показывал на себе, – не было мозолей?

Девушка пожала плечами. Девушке трудно было переключиться на милиционера с заурядной внешностью. Лезин, не понимая пока, что за догадка блеснула в голове Ивана, тем не менее пришел к нему на подмогу:

– Ириша, сосредоточитесь…

– Наградил бы девочку свиданием под часами, – сказал Нестеров, когда они сбегали по ступенькам магазинного крыльца.

– Я же пообещал ей, что придется зайти кое-что уточнить, – подмигнул новому приятелю Андрей Лезин.

– Я тебя буду приглашать разбалтывать женщин и девушек, – пообещал Нестеров.

– А я тебя определять профессии. Ты в них, погляжу, ориентируешься, как рыба в аквариуме.

– Ну а как же, Андрюха! Я ж в рабочей слободе вырос. И самому где и кем только не довелось пробоваться. Короче говоря, покажи мне руку трудового человека, и я тебе скажу, кто он по специальности. Кисть слесаря, Андрюха, отличается от кисти плотника или истопника, как… – Нестеров повертел головой, – как трамвай от паровоза.

Они дошли до дорожки, проложенный по газону, свернули на нее и двинулись в сторону улицы.

– И каждый инструмент, Андрюха, свой след оставляет.

– А от чего мозоли у твоего бородача?

– Главный инструмент истопника, Андрюха – то, что по народному прозывается «шкряга». Железная труба в две сажени длиной с наваренным на конце скребком. Ею кочегар котельной всю смену шурует в топке, двигает ею взад-вперед. Разравнивает заброшенный уголь, ворошит горящий, сгребает шлак. Такая штуковина оставляет особые мозоли, продолговатые, и не там, где их оставит топор, лопата или кувалда. А вообще Ирка твоя – молодец, нюх у нее собачий, нам такая не помешала бы. Ловко она обнюхала бородатого, тут уж мне грех не определить было истопника из котельной. Ты с нею дружи.

– Уговорил.

Они вышли на проезжую часть, пропустили грузовик и стали ждать приближающуюся «легковуху».

– Быстро его найдем, – сказал Лезин.

– Но борода не примета, Андрюха.

– Не скажи, Ваня. Не обязательно, что она у него приклеенная. Но то, что он ее сбреет, если уйти надумал, это уж поверь мне. Да ладно! И без бороды управимся!

– Если твои не подкачают, – подначил лейтенанта милиционер.

– Вот за моих не беспокойся, работаем без сбоев. Могу спорить, что когда мы доберемся до твоего УГРО, там нас…

Прервавшись, лейтенант вышел на проезжую часть наперерез автомобилю, поднимая руку, и машина остановилась. Распахнулась передняя дверца, Лезин протянул удостоверение со словами «Прошу нас простить, но вам придется отвезти нас». Сев на кресло, соседнее с шоферским и открыв для Ивана заднюю дверцу, Андрей назвал шоферу адрес. Тот, кто был за рулем, ни пререкаться, ни задавать вопросов, естественно, не стал.

Андрей и Иван Нестеров возвращались в Сталинское Угро.

Из магазина по телефону заведующей Андрей позвонил командиру. Минаков сообщил, что командира нет на месте. Тогда Лезин связался со старшим майором Нетунаевым и доложил ему о том, что удалось установить. Дед выслушал его и заверил, что с кочегарами помогут. Установят, кто из истопников городских котельных не вышел сегодня на работу или у кого выходная смена. Кто при этом имеет рост не ниже ста семидесяти и не выше ста восьмидесяти и не имеет железного алиби на вчерашний вечер от пяти до двенадцати и на сегодняшнее утро от семи тридцати до десяти. «Хорошо, – прогудел в трубку Дед. – Дополнительно выяснят, кто из этих гавриков носит бороду и куртку «москвичка». Милицейское начальство сейчас будет поставлено в известность и подключено к операции «Истопник». Милиция по своим районам займется установкой и проверкой по адресам. Операцию замыкаем на тебя, Лезин, и на Сталинское Угро. Находиться будешь по ихнему телефону, весь ихний автопарк в твоем распоряжении, доклады пойдут прямо тебе, решения принимать тебе. Но учти, Лезин, ответственность тоже на тебе».

– А если ты ошибся с кочегаром, Ваня? – спросил Лезин с переднего сиденья автомобиля.

– Но у нас же другого все равно ничего нет. А так хоть что-то, надо отработать, – отозвался Нестеров…

Капитан зашел в попавшееся по дороге здание райсобеса, предъявил на вахте удостоверение и попросил вахтера на минуту покинуть его будку, где был установлен городской телефон. Он позвонил по номеру 178-27. Рядовой Минаков, снявший трубку еще до окончания первого звонка, зачитал командиру поступившие телефонограммы. От Омари Гвазава ничего, а Лева Коган сообщил, что клюнули на одну из их «приманок». «Приманка» состояла в должности научного сотрудника в институте, занимавшимся оборонными разработками, и кто-то стал в последнее время обхаживать «приманку». Подкидывать деньги, спаивать. Вот и все что передал Лева. А больше ни от кого никаких телефонограмм не поступало. В другое время, подумал Шепелев, вешая трубку, можно было бы обрадоваться сработавшей «приманке», но сейчас мы имеем в ее лице попадание в «молоко».

Командир вышел из здания собеса, остановил таксомотор и назвал свой домашний адрес. Он, конечно, должен был называть не его. Как и не должен был ограничиваться одним телефонным звонком Минакову. Надо было связаться с Ольгой и сказать ей, чтобы она не приходила, что он опять занят. Сейчас уже поздно останавливать машину и искать телефон. Нет, не поздно, можно позвонить себе на квартиру и попросить Марковну извиниться перед дамой, что придет, «вы ее знаете, скажите ей…»

Но ничего этого Шепелев не сделал. Он понял, что ему надо увидеть Ольгу. Не тянет, не хочется, а именно надо. Иначе ему чего-то может не хватить в нужный момент, как какой-нибудь машине – литра бензина, чтобы проехать последний километр. Они не виделись уже неделю.

Главным образом, из-за его чертовой работы. Но с высоты сегодняшнего дня прошедшая неделя казалась ему спокойной и благополучной. И мог он вырваться, мог… А вот вырвался сегодня, когда ее, наоборот, полно. Значит, выходит дело не в работе?

И думать сейчас нужно не об Ольге, а о том, где засел этот «некто» и что он задумал. Однако мысли капитана возвращались к женщине, которая должна прийти к нему через двадцать минут.

Странным было их знакомство. Оно произошло год назад, ночью, во время обыска в доме на Кировском проспекте. Капитана Шепелева включили в группу, которой было поручено арестовать одного из членов бюро ленинградского обкома партии и произвести у него обыск. Так капитан оказался в той квартире. Производить арест приехали на трех машинах, людей хватало и помимо Шепелева, и капитану не было нужды принимать активное участие в событиях. Он скромно и неторопливо перелистывал книги в поисках вложенных листков с чем-нибудь преступным и проклинал ночные аресты. Позеленевший хозяин в полосатых пижамных штанах на подтяжках сидел на стуле и глотал таблетки, которые успела сунуть ему жена до того, как ее увели в другую комнату. С крупным партийным работником, которого уже без сомнения можно было именовать бывшим, обрабатывал капитан Хромов.

Среди понятых капитан Шепелев и увидел Ольгу. Заспанную девушку лет двадцати пяти в накинутом на плече платке, сиреневой кофте и коричневой юбке. Ее подняли с постели, и длинные, мягкие и словно пухом подернутые волосы она едва успела наспех скрепить на затылке черной резинкой. Она зевала, прикрывая рот ладошкой, а потом терла ею глаза. Ясно, что девушку нашли в одной из соседних квартир, а квартиры в этом доме были отдельные и жили в них люди, имеющие вес и значение в городе. Кто она, чья дочь? Или, может быть, домработница, гадал Шепелев. И украдкой следил за ней. Правда, его «украдку» быстро разглядел внимательный Хромов и, проходя мимо, прошептал, толкнув в бок:

– Капитан, неправильно получается. Я борюсь с врагами народа, а ты на девчонок пялишься. Ну, подкати к ней завтра какую-нибудь бумажку подписать, а сейчас работать, работать.

Так Хромов подал идею. А еще в эту ночь они с Ольгой обменялись взглядами. И Шепелев не нашел в ее взгляде ни ненависти, ни презрения. Ему даже показалось, что не было в том взгляде Ольги и равнодушия. Впрочем, о том, что девушку зовут Ольга, он узнал только на следующий день, когда приехал к ней что-то там подписывать.

Капитан выяснил не только ее имя, а еще и то, что она замужем и не за кем-нибудь, а за вторым секретарем самого Жданова. И мужа своего она не любит – это Шепелев понял сразу. Еще ему довелось установить, что супруга своего она почти и не видит, тот не вылезает из Смольного. То ли действительно работы много, то ли там гораздо веселее, чем дома.

Потом, когда прошло несколько дней, они признались другу другу, что хотели, чтобы их первая близость случилась в то утро в том коридоре, где Шепелев стоял с глупой бумагой в руках и отказывался пройти в квартиру, ссылаясь на спешку. Но то, что не произошло в коридоре, случилось двумя днями позже на квартире у капитана Шепелева…

Таксомотор уехал, а капитан Шепелев взбежал по лестнице на третий этаж. Открыл дверь и натолкнулся на соседку, старуху Марковну. (У Шепелева были замечательные жилищные условия: он делил квартиру с одной-единственной соседкой и ему принадлежали две комнаты. Марковна, зная, где работает ее сосед, свою старушачью желчь изливала во дворах, в транспорте и в очередях, а с Шепелевым была мед и патока).

Капитан прошел в комнату и еще раз позвонил Минакову. Никаких новых телефонограмм не поступило. Командир не стал говорить, по какому телефону он находится. В крайнем случае будут звонить по всем возможным номерам.

Ольга позвонила в дверь через пять минут. (Она отказывалась брать ключи, сколько Шепелев ей не предлагал).

– Ну, здравствуй, капитан, – сказала она, как всегда.

После этого ей не удалось произнести ни одной связной фразы в течение получаса.

Потом Шепелев курил в постели, а она пила холодный чай.

– Капитан, – Ольга поставила на прикроватный столик чашку, – мне с тобой хорошо…

И Шепелев почувствовал зависшее в воздухе, готовящееся «но». И сейчас его скажут. Однако зазвонил телефон. Шепелев дал ему умолкнуть, а потом сам набрал номер 178-27. Выслушав Минакова, капитан стал быстро одеваться, думая, что все к лучшему. Ольга вздохнула и откинула одеяло…

Глава девятая

Вихри враждебные

Только мы видим

Видим мы седую тучу,

Вражья злоба из-за леса,

Эх, да вражья злоба, словно туча!

В. Гусев. «Полюшко-поле»

Капитан вошел в комнату, поднадзорную рядовому Минакову, в 15:10. Через десять минут он в «эмке» вместе с шофером и капитаном Хромовым несся по городу. Та телефонограмма, что записал рядовой Минаков в ежедневник, поступила от неизвестного и содержала адрес и указание, заключенное в одном слове – «чужак». Шепелев понял, что начала работать агентура Лени-Жоха.

– Куда, ты говоришь, надо ехать? – уточнил капитан Хромов.

– В пригород, на Пороховые.

– Ой-ё! Тебя, капитан, простит только крупный улов. А где твои орлы-то?

– На заданиях.

– Ну-ну, – произнес Хромов и надолго замолчал…

В 15.45 на неостывающий от звонков телефонный аппарат Сталинского Угро пришло сообщение из Фрунзенского района. Сообщение отличалось от предыдущих, в которых что-то да не сходилось. Один не вышел на работу, но по болезни, целый день температурит в койке, и его алиби подтверждают жена и соседи. Другой со вчерашнего дня ушел на свободные от дежурства два дня и пропал для всех, предположительно, запил, он носит бороду, но его рост всего метр шестьдесят два. И в таком духе.

В 15:45 сошлось все. Даже борода и куртка «москвичка». По адресу отправились местные оперативные работники милиции.

– Все, не могу ждать, – сказал Андрей Лезин. – Ответственность на мне, я принимаю решения. Едем, Ваня. Это наш.

На кухне двенадцатисемейной коммуналки можно было гонять в футбол, но пока гонял на самокате сорванец под окрики мамаши, колдовавшей у дровяной плиты. На кухне Лезин и Нестеров нашли двух районных милиционеров.

Оперативные работники пожали руки приехавшим:

– Мы из домкома позвонили. Нам сказали, выехали. Будем комнату вскрывать?

– Что говорят соседи? – спросил Лезин.

– Вчера не было весь день. Пришел ночью. Сегодня ушел спозаранку, часов в шесть, вернулся в начале одиннадцатого. Сказал удивившейся соседке, что заболел, сейчас направляется на обследование в больницу, дескать, думают на аппендицит. Побыл в комнате, ушел и не возвращался.

– Ломаем дверь, – распорядился Лезин…

Машина медленно пробиралась по колдобистой дороге («Хорошо, не после дождя едем», сказал шофер), вдоль которой стояли лачуги, окруженные огородами.

– Ну забрались! – снова разговорился Хромов. – Нам нужно танк выписывать, чтоб в такие дыры ездить.

– Здесь, – сказал наконец капитан Шепелев. – Выходим.

Шепелев и Хромов вышли из «эмки», аккуратно прикрыв двери, чтобы не хлопать ими. Калитку без труда открыли, просунув руку между досок и отодвинув щеколду.

– Обойдем дом, тут где-то должен стоять сарайчик, – прошептал Шепелев.

– Точная у тебя наводка, – с неопределенной интонацией прошептал в ответ Хромов.

Сарайчик оказался на месте. Когда чекисты приблизились к его двери, она распахнулась, из нее выскочил человек в брюках, сапогах и майке и бросился к забору.

– Стоять! – рявкнул Хромов, выдергивая из кобуры пистолет.

Человек перемахнул через забор на чужой огород.

– Не стреляй, догоним! – Шепелев ударил Хромова по руке. – Давай по улице!..

…В комнате истопника не удалось обнаружить ни одной его фотографии. Не удавалось также обнаружить и то, что выдавало бы жильца как агента чьей-нибудь разведки. Андрей и один из районных милиционеров продолжали исследовать комнату, а Нестеров и второй оперативный работник пошли по жильцам. И вот в комнату влетел Иван Нестеров.

– Есть одна зацепка, Андрюха. Дедуган один домой с фабрики вернулся. Интересный факт сообщил. Оказывается, наш истопник лодку держит на Большой Невке, в Новой деревне. И лодочный сарай на берегу имеет.

– Дедуган знает, где именно этот сарай?

– Знает, Андрюха. Раз они с нашим кочегаром на рыбалку ходили. Берем старикана и рвем?

– Берем и рвем. А вы, – обратился Лезин к милиционеру, – позвоните вот по такому номеру, – Андрей быстро написал пять цифр на листке отрывного календаря, – и сообщите все, что стало известно по этому истопнику…

…Хромов бегал хорошо. Он сейчас это доказывал, догоняя человека в майке.

Сначала Хромов несся по дороге, параллельно продирающемуся через огороды и заборы Шепелеву. Потом человек в майке выскочил на дорогу прямо перед Хромовым, перебежал ее и нырнул в заросли лесополосы. Капитан свернул за ним. Белая майка выдавала беглеца издали.

Бег шел, скорее, не на скорость. А на то, кто раньше споткнется. Первым споткнулся человек в майке. Он тут же поднялся и, прихрамывая, попытался идти, но Хромов налетел сзади и сбил его с ног. Чекист нанес сверху два удара рукой по затылку и человек в майке сдался. Он обмяк, свернулся на земле, послышались всхлипы. Таким, плачущим, и увидел его капитан Шепелев, когда, тяжело дыша, добрался до Хромова и до пойманного им человека.

– Курить надо меньше, капитан, – высказался Хромов, обтирая сапоги пучком жухлой травы.

Шепелев перевернул лежащего. Заплаканное и несчастное лицо беглеца как-то плохо вязалось с агентом, получившим задание, ради прикрытия которого убивают людей.

– Фамилия? – спросил Шепелев.

– Полянский, – поспешно ответил лежащий. – Матвей Романович.

Хромов повернулся к Шепелеву, и лицо его сияло.

– Ну, ты молоток, капитан! Я всегда говорил, что ты умеешь работать! Какого леща отловили! Я ж его, гада, сам в розыск давал, еще три месяца назад. Вот он где, сука, отсиживался, выходит!

– Что на него имеется? – спросил Шепелев.

– Полный набор. Вредитель, контра. Участвовал в заговоре. Других-то взяли, а этот смылся. Не, капитан, жму руку, как ты его лихо вычислил!

«На Пороховые мы прокатились напрасно», – вздохнул про себя Шепелев…

…Коробки лодочных сараев, эти дощатые наросты на глиняном берегу, стояли вразброс, а не стройными рядами, и близко к Большой Невке ни один из них не находился. Их размещали, учитывая возможность большого подъема воды.

Они шли по береговой кромке. Тихая вода в опускающихся ноябрьских сумерках выглядела мрачно и опасно. Людей кроме них видно не было.

– Вот она, – дедуган из коммуналки дотронулся до носа лодки, вытащенной на берег, как и все остальные, наполовину. Темные лодочные очертания на береговой линии напоминали выброшенных штормом из океана китов. Действительно, посудину истопника можно было распознать без труда даже в сгущающемся мраке, когда уже не различить цветов. В отличие от большинства соседних лодок, у этой имелось и кормовое весло, и железный штырь, продолжающий нос, с загнутым на конце крюком, не иначе, для фонаря, а фонарь, не иначе, вешался для ночной рыбалки.

– А сарай? – спросил Нестеров.

– Пошли покажу.

Они стали подниматься. По дороге им попадались небольшие горки. Призадумавшись, можно было догадаться, для чего предназначены аккуратно сложенные тонкие поленья. По ним потянут к сараям лодки на зимнее сохранение. Случиться это должно в одно из ближайших воскресений, скорее всего, в самое ближайшее. Так как дольше тянуть нельзя, не сегодня завтра грянут настоящие морозы, Невка начнет покрываться льдом.

– Вот его сарай. – Дедуган из коммуналки остановился возле одного из неказистых строений и подергал запертый висячий замок.

– Иди в машину, дед, – сказал Нестеров, – подождешь нас там.

– Ага, – охотно согласился дедуган и заторопился к автомобилю, оставленному на дороге.

– Замок собьем или доски выломаем? – решил посоветоваться Лезин.

– Ну у вас методы! – Нестеров опустил руку в карман.

– Но-но, поосторожнее насчет наших методов, – шутливо пригрозил Андрей. А Иван извлек из кармана связку ключей. Или, лучше сказать, предметов, похожих на ключи.

– Зря я, что ли, в милиции работаю. Зря я, что ли, рискуя здоровьем, Петьку-Жигана в одиночку брал. А это, – произнес он весомо, – не замок.

«Не замок» щелкнул, когда в нем провернулась отмычка, и дужка выскочила из гнезда.

– А в квартире чего дал ломать? – усмехнулся Нестеров.

– В квартире за спиной соседи стояли. – Нестеров высвободил дужку из плена петель и потянул дверь на себя.

– Ага, вот она, – сказал через какое-то время Иван, когда спичечный огонь в его руке отразился в стеклянном колпаке керосиновой лампы.

«Керосинка», отчаянно коптя и потрескивая, разогнала темень внутри сарайчика. Стало возможно разглядеть на земляном полу приготовленные подпорки с вырезом под киль, по стене полки с инструментами, ветошью и банками, а в дальнем углу ящик с паклей. Андрей принялся рыться на полках, Иван присел на корточки, вглядываясь в пол.

– Ничего, тоже ничего, – повторял Лезин, переворачивая и высыпая на пол коробки с гвоздями, роясь в ветоши.

Нестеров отодвинул ящик с паклей, ковырнул землю под ним носком ботинка, потом принялся разгребать землю рукой. Пальцы его подцепили и приподняли железное кольцо, потянули за него – и вместе с землей отошла крышка.

– Заначка, – констатировал Иван.

Андрей снял с полки «керосинку», присел рядом с милиционером.

– Опоздали, – Лезин поставил лампу на край пустой ямы.

Иван достал со дна неглубокого тайника желтый газетный лист и, стряхнув с него землю, прочитал в правом верхнем углу:

– От десятого мая тысяча девятьсот тридцать седьмого года. Давно он тут схрон устроил.

– Едем, – поднялся Лезин.

– Погоди, – Нестеров переместился на деревянную колодку с вырезом под киль. – Это ясно, он уже здесь побывал сегодня. Взял заначку, с этим тоже ясно. А дальше ему куда двигать, Андрюха?

– Откуда я знаю, сотни вариантов. Едем!

– К Румынской границе, да? – усмехнулся Иван, доставая папиросу. – Давай, раз уж мы здесь, отработаем одну мою догадку, – и прикурил от керосиновой лампы.

– Какую? – нетерпеливо и раздраженно спросил Лезин.

– Если он хочет дождаться ночи, если ему нужно дождаться ночи, то почему бы ему не дожидаться здесь.

– Здесь? – иронично ухмыляясь, Андрей повертел головой.

– Не в этом сарае. В другом. Они ж, лодочники, все друг друга давно знают, так? Общаются между собой, так? И наш кочегар, во-первых, может знать, у кого ключ хранится возле сарая. Под ковриком, на гвоздике, под бревном. Во-вторых, он мог снять у кого-то слепок ключа и выточить себе на всякий случай дубликат. В-третьих, мог спереть у кого-нибудь запасной ключ, в-четвертых, вооружиться, как и я, отмычкой.

– Чтоб проверить все здешние сараи, нужно ухлопать не меньше часа, – было заметно, что Андрей колеблется.

– А если он все-таки где-то здесь, Андрюха, тогда что?..

Первый секретарь Куйбышевского района партии ненавидел свою жену, Ираиду Максимовну, ту, что сидела сейчас рядом с ним на заднем сидении служебного «ЗИСа». Иногда случалось – и случалось это по ночам – он чувствовал к ней кратковременный прилив нежности, с приливом в душе он успокоено засыпал. В остальное время он ее ненавидел. Она доставляла ему лишнее, совершенно ненужное беспокойство. Она вроде бы не понимала, как бы не замечала, что он завален делами. Что ему не хватает дня на решение оргвопросов, что он разрывается на части, потому что его разрывают на части. Нет, эта корова лезла к нему с глупостями, зудела и чего-то все время хотела от него.

Временами товарищ Звягин еле сдерживался, так ему хотелось рвануть верхнюю пуговицу кителя, опереться кулаками о стол и учинить ей качественный разгон, разъяснить её по всем пунктам, чтобы она стала белее потолочной побелки, такой, какими уходят после взбучек из его кабинета подчиненные. Чтобы у нее уши надолго заложило, как от снарядного разрыва. Чтобы она, видя его, запиралась у себя в комнате и пряталась там, пока не позовут. «Взять бы, – мечтал иной раз товарищ Звягин, – молочную девку из деревни, глупую, безотказную, без запросов. Поселить ее где-нибудь отдельно и навещать, когда захочется. А эту старую корову куда девать? Ведь пока не денешь, нечего и помышлять. А ну как проведает? Пекло устроит, Смольный письмами забросает, и еще с работы полетишь за «моральное разложение». Нынче только повод дай – вот тебя и нет».

Сейчас «корова» прочно сидела рядом на диванчике «ЗИСа». Узнав, что к семнадцати он вызван на партхозактив в Смольный, Ираидка заявилась к четырем в райком, влезла вперед него в машину. И все за тем, чтобы пока он будет на заседании (а эта зараза знала, что протянется оно не меньше двух часов), гонять его машину из парикмахерской в магазин, из магазина к портному. Сколько раз говорил он ей, как она его этим подводит. Фактов не скроешь, а ну как кто-нибудь его решит опорочить, настрочит куда следует, что первый секретарь злоупотребляет.

– Ты и так в отпуск не ходишь. Ночами работаешь. Желудок у тебя больной. Должен же ты чем-то пользоваться, – отвечала ему на это супруга.

Сейчас на заднем сидении Ираидка жужжала ему про подругу Зинку, жену комсомольского вожака «ЛМЗ», которая на днях ложится в роддом, оттуда выйдет и надо ее встретить как положено – с цветами, на машине. Товарищ Звягин жалел, что не установлено и не установишь, как делают в буржуйских странах (помнится, кто-то ему рассказывал, не помнится – кто) стекло между шофером и перевозимым ответственным работником. Сеньке-шоферу не след бы слушать, как говорит жена с секретарем райкома. Еще товарищ Звягин невесело размышлял о том, что в Смольном ему намылят шею за сорванный ветром плакат «К великим свершениям» на улице Желябова, который провисел в непотребном виде почитай целый день. Он лично вроде бы ни при чем, а отвечать ему, такая уж должность.

А шофер Сенька хотел курить. Замешкался, не успел курнуть перед выездом, вот теперь мучайся, переживал шофер. Теперь подтабачиться удастся только у Смольного, выгрузив товарища Звягина. Эх, сильно не разгонишься – развизжится эта жирная крыса в зеленом капоре. Опять, значит, придется ее катать за здорово живешь. Эх, рассказать бы товарищу Звягину, как и на что намекала его супружница вчера по дороге из Кировского театра, взволнованная, видать, балетом. Хорошо, удалось прикинуться дурнем, она и отстала, к великому облегчению. Да, славно бы рассказать, да расскажешь – не поверят, только сам и пострадаешь. За ветровым стеклом с наклеенной на него фотографией Чкалова тренькал, сыпля искрами, трамвай. С него на ходу спрыгнул гражданин и только проворство спасло его от колес «ЗИСа». Эх, так и рвется из глотки здоровый матюг в спину этому десантнику-уроду. Да ведь после эта крыса в капоре всю печень изгрызет «как ты мог, я тебе не такая, чтоб при мне выражаться, гляди у меня». Слева обошел грузовик-пятитонник – тоже бы неплохо отправить ему в хвост пару перьев.

Показался Смольный. На последнем перекрестке повезло – регулировщик пропустил и выставил жезл, когда они его проехали. Сбавив скорость, Сенька вел автомобиль к главному входу.

Тот гражданин сразу показался Сеньке странным. Он двигался как-то рывками: то шел уверенным быстрым шагом, то останавливался, словно задумывался, а надо ли? И был весь какой-то взведенный.

Автомобиль поравнялся со странным гражданином, когда тот вдруг метнулся к машине. К водительской дверце.

«Камень», – подумал Сенька, когда в приоткрытое окно влетел округлый предмет, пронесся перед ним на уровне груди и, отскочив от кожаной обивки пустого переднего кресла, стукнулся о дверцу и упал куда-то под сиденье.

– Хулиган! – взвизгнула супруга первого секретаря райкома и капор на ее голове возмущенно колыхнулся.

Глаза секретаря райкома узнали предмет в полете. Аукнулись годы Гражданской. Как когда-то в окопах, Звягин накрыл голову руками, соскользнул с гладкого кожаного дивана на пол. Супруга хотела закричать «Страус!» и огреть мужа по спине сумочкой на длинном ремешке. Но не успела…

Догадка шпажным клинком прошла сквозь мозг шофера. Безумие, как цунами, захлестнуло сознание. Тело отделилось от рассудка. Нога втопила газ до упора, а руки крутанули руль влево. Втопила и крутанули в тот момент, когда в салоне рвануло.

У закрутившегося на середине проезжей части «ЗИСа» брызнули во все стороны осколки стекла, засыпая асфальт. Машину подбросило, как на батуте. Отлетела правая передняя дверца, перекрученная взрывом, ударилась о выступ тротуара, взлетела, пронеслась над пешеходной дорожкой и упала на пустые осенние клумбы. Из автомобиля повалил дым. Над опешившей улицей взвился милицейский свисток. Где-то закричали.

Последним, бессмысленным виражом «ЗИС» зацепил крылом того, кого миг назад еще живой шофер Сенька назвал про себя «странный гражданин».

Высокий нескладный мужчина взмахнул длинными руками, падая спиной на дорогу. Сокрушивший бедро удар, перевернувшееся небо и падение на асфальт, когда взвыли от боли ушибленные позвонки и затылок, не выбили его из сознания. Лишь несколько мгновений он пролежал неподвижно, справляясь с потрясением. Потом попробовал встать. Ноги подкосились. Почему-то ноги отказались держать… Не в силах поверить, он попытался еще раз. По позвоночнику, от копчика до шеи, прокатилась волна невозможной боли. Как же он умудряется не терять сознание! Он и не знал, что существует такая боль. В понимающем неотвратимую близость смерти рассудке нашлась лазейка и для шутки: «До сего дня я считал пределом боли – застуженный зуб. Боже, как я ошибался».

Но сдаваться он не собирался в любом случае. Он пополз на руках. Приближаясь, заливался свисток, усиливались со всех сторон крики. Донесся топот ног.

Он посмотрел на таксомотор, угнанный им полчаса назад, где под задним сиденьем накрытый пледом лежал оглушенный и связанный таксист. До таксомотора, оставленного на той стороне улицы, было метров пятьдесят. Много, очень много. Он повернул голову к парадному входу в Смольный. Оттуда бежали то ли трое, то ли четверо. Муть в глазах, напоминающая самогон плохой очистки, сплавляла бегущих в многоногое, многорукое зеленое существо. И ни к чему было пересчитывать, сколько их там. Ему хватит. Он разглядел винтовочное дуло, пистолет в отведенной руке, сапоги, носками прикасающиеся к асфальту.

Все, конец, пришло осознание, пожил и хватит. Жаль, что получилось так глупо, из-за собственной нерасторопности, отбеги он вовремя, мчал бы уже в таксомоторе к Литейному мосту.

Он достал из кармана куртки вторую гранату, сорвал чеку. Прижимая спусковой рычаг запала, лег щекой на холодный асфальт. Расслабил тело, напряженными оставались пальцы правой руки. Надо только разжать пальцы и перевернуться на живот.

В этот момент взорвался бензобак автомобиля. Горячая волна ударила по телу, скрючившемуся на проезжей части, и сразу все вокруг заволокло вонючим черным дымом.

Человек, лежащий на асфальте с «лимонкой» под животом, не видел, как перед самым взрывом «ЗИСа» из задней дверцы вывалился окровавленный, но живой товарищ Звягин и пополз по дороге.

Все же не зря, подумал тот, кто держал гранату под животом. Не напрасно то, что сделал он для прикрытия операции, равной которой его разведка еще не проводила. Красные получат под дых так, как они не получали со времени польской войны двадцатого года. Так ему сказали. И нет причин не верить, иначе не стали бы его бросать на зряшный, бессмысленный теракт.

Топот ног бил по ушам. К горящему автомобилю и к нему бежали со всех сторон. Он понял, что если будет тянуть, то может не хватить смелости. Он разжал пальцы и перевернулся на живот. Жаль, не удастся узнать, что за колоссальный сюрприз готовят красным и кто станет новым чемпионом мира по футболу. А последней мыслью, успевшей телеграфной лентой пробежать по сознанию, до того как запал догорел, была такая мысль: «Вот уж на нашей картонажной фабрике удивятся, чего это скромный безобидный бухгалтер подался в бомбометатели, а соседи…»

– Открыт, – прошептал Иван.

Стало уже совсем темно, и, чтобы, рассмотреть замок, возле каждого сарая приходилось зажигать новую спичку.

«Во что превратились брюки и плащ!» – переживал Лезин, который трижды поскальзывался и проезжал по глине. Но переживания унесло, едва он услышал Нестеровское «открыто». Рука опустилась к кобуре.

Иван вытащил из кармана куртки свое табельное оружие. Пистолет ТК, разглядел Андрей. Иван молчал и не предпринимал больше ничего. Все правильно, равноправие закончилось, теперь снова главный он, Лезин, ему приказывать, ему давать команду, ему решать, кто и что делает.

Резала уши окружающая тишина. Ее остроту и резкость не сглаживали редкие звуки: чуханье буксира вдали, всплески и вскрики чаек. Тишина пряталась и за дверью сарая. Ни хруста, ни щелчка, ни чиха, ни звяка.

Андрей вдруг осознал всю их с Иваном уязвимость. Если внутри кто-то есть, этот кто-то уже знает об их присутствии. Они могут попасть в сарай только через дверь, и они не знают, в каком углу притаился кто-то.

Может быть, просто забыли запереть? Андрей вдруг понял, что хочется ему сейчас именно этого. Трус, выругал он себя, слюнтяй, слизняк. А о чем думает тот, кто затаился в сарае? Наверное, тоже надеется на простое разрешение ситуации – что пришли обыкновенные охотники за чужим добром. Хотя что там брать-то…

Андрей показал Ивану – открываем дверь и выжидаем. Нестеров кивнул. Лезин взялся за ручку. Оставаясь под защитой сарайных досок, толкнул дверь, распахивая ее. Иван стоял с другой стороны.

Сколоченная из досок дверь, раскрывшись настежь, стукнула о стену и заскрипела, покачиваясь на несмазанных петлях.

Ничего более. Ни звука.

Не хватало фонарика, лучом которого можно было бы ворваться в черноту лодочного сарая. Нестеров показал ладонью «стой», достал спичечный коробок, зажег спичку и поднес к коробке. Дав коробку разгореться, он забросил его в сарай. Одновременно и Андрей, и Иван вышли из-под прикрытия стен, поднимая оружие. Горящий клочок лежал на полу, бросая отсветы на стены. Но не мелькнуло внутри человеческого силуэта, не донеслось вновь ни звука.

– Входим, – тихо выговорил Андрей.

И тогда из-за стены сарая в проем ступила черная тень. Тишина сотряслась грохотом.

Они стреляли вторыми. Андрей Лезин и Иван Нестеров. Они оставались там, где их застало внезапное нападение. Ни один не сделал ни шага в сторону. Их пули уходили в темный силуэт, который тоже не сходил с места. И в них входили пули, выпущенные из сарая…

Глава десятая

Марина и Меландер

Жаркою страстью пылаю,

Сердцу тревожно в груди.

Кто ты? Тебя я не знаю,

Но наша любовь впереди.

Слова и музыка П. Арманда.

Остановившись на «пятачке безопасности», Марина пропустила куда-то спешащий «ЗИС» и перешла на другую сторону улицы. Прошла мимо женщины, торгующей на обычном месте пломбиром, свернула на аллею. Привычным маршрутом, так изо дня в день. И когда аллея зеленела, и когда лежала под снегом, и теперь, когда под голыми деревьями гниют опавшие листья. Один и тот же путь туда и обратно пять дней в неделю, а с недавних пор шесть дней в неделю. Ее не удивит, если скоро они будут работать и вовсе без выходных. Вся страна в едином порыве. А что ей этот порыв?

Мягко шуршал песок под ее сапожками. Она шла быстро, хотя можно было и не спешить. Куда, к кому?

На одной из скамеек, что были расставлены по обе стороны аллеи в шахматном порядке, сидел гражданин в черном пальто и шляпе и читал «Правду», рядом с ним лежал завернутый в бумагу букет гвоздик. Марина не любила намеков на чужие свидания, чужую любовь. От чужих поцелуев, от разговоров о любви она отворачивалась, уходила, избегала всего этого.

Она ускорила шаги. Сколько же ей еще ждать? Когда же он позовет ее к себе?

И вдруг Марина обнаружила, что гражданин со скамейки догнал ее и идет рядом. Как неслышно он ее нагнал!

– Это вам, – ей протянули гвоздики в бумаге.

Ах, это, оказывается, уличный ловелас, и вдобавок уже не первой и даже не второй молодости.

– Спасибо, не надо, – отрезала она, не то что не остановившись, а еще убыстрив ход.

– Да не бегите вы так ради бога! Не угонишься за вами, – взмолился человек со скамейки.

– Мне некогда, – она почти перешла на бег. «Может, милицией его пугнуть?»

– Некогда ей, видишь ли, – проворчал «дон жуан», – а еще иду и вижу – «Вы снегурка, нимфея, лиана, вернули мне снова все миги тех лет»…

– Что вы сказали? – Марина по инерции сделала еще несколько шагов, потом встала, будто схваченная сзади за хлястик бежевого осеннего пальто, затем резко повернулась на каблуках и с той же скоростью, с какой до этого убегала, вернулась к незнакомцу. Незнакомец поджидал ее, стоя посреди дорожки и улыбался. Держа под мышкой портфель, а в руке букет.

– Мне нетрудно произнести еще раз. Но, может быть, не стоит?

– Да, конечно, не стоит, – согласилась она и, опомнившись, произнесла отзыв на пароль:

– Вонзите штопор в упругость пробки, и взоры женщин не будут робки.

– Очень рад знакомству, – он приподнял шляпу. – Давайте присядем, Марина.

Они опустились на скамейку. Мимо них прошли две женщины. Донеслось:

– Он мне говорит «куда ты, Чекунова, пойдешь на диагональ, ты худенькая, а там станки тяжелые»…

Женщины даже не взглянули в их сторону.

– Слушайте меня внимательно, – он взял с ней властный тон, заговорил как с подчиненным себе агентом. – Я остановлюсь у вас, проживу несколько дней. Легенда – я ваш любовник. Познакомились мы с вами неделю назад в библиотеке. Собираюсь на вас жениться по любви. Меня зовут Курьянов Николай Федорович.

– Хорошую же вы мне делаете репутацию! – Марину несколько задел тон и безапелляционность нового знакомого, хотя она, конечно, понимала, что так и надо.

– Ничего страшного. Вы уйдете через несколько дней вместе со мной.

– Правда?! – не смогла она сдержать радостного возгласа, ее ладоши соединились перед грудью.

Представившийся Курьяновым недовольно поморщился, показывая, что следует контролировать свои эмоции, даже если рядом кроме них никого нет.

– Правда. Да, кстати, – он протянул ей цветы. – Этот букет вам от него, не от меня. Он мне говорил, что вы достойны большего, чем букета гвоздик. Корзины чайных роз – не меньше. Еще он просил передать, что помнит о вас, что ждать встречи осталось совсем недолго.

Марина приняла цветы, утопила в них лицо.

Навроцкий наблюдал за ней и находил полное подтверждение словам Меландера о том, что девочка засияет от счастья. А это, добавлял полковник, оживит ее, добавит положительных эмоций, придаст новые силы, – все в целом как нельзя лучше сыграет на дело.

– Пойдемте. – Он поднялся, но руку ей не подал – надо вести себя по-советски, без буржуйских нежностей. – По дороге нам еще надо купить вина.

– Зачем? – и вдруг Марина вспомнила: – А вы знаете, что я живу в коммуналке? Знаете, что такое коммуналка?

– Знаю. И что помимо вас в ней проживают три семьи, еще восемь человек. Пойдемте, Марина, обо всем поговорим по дороге. Вдобавок у нас еще впереди весь вечер и ночь.

Ее глаза расширились от испуга, и он пожалел, что позволил себе маленькую провокацию.

– Не бойтесь. Хотя, если бы потребовалось… Мы с вами не принадлежим сами себе. Но пока что от нас требуется только изображать любовь. Но изображать так, чтобы эти ваши восемь соседей ничего не заподозрили…

А на холодном и темном берегу Невки лучи фонарей то скрещивались, то расходились. То пробегали по дощатым стенам, то сбегали к воде. И снова возвращались к трем телам. Двое убитых лежали на открытой земле у входа в зимнее хранилище для лодки, третий убитый находился внутри дощатой постройки.

– Горевать будем завтра, Омари, – сказал капитан, отходя от лежащего на спине мертвого Андрея Лезина. – Сегодня продолжаем работать, забыв обо всем.

– Он его взял, товарищ капитан, все же взял, – луч фонаря в руке лейтенанта Гвазава метался, устремленный в небо.

– Да. Омари, поезжайте на квартиру этого убитого истопника…

– Но там…

– Знаю! – зло прервал капитан. – Теперь еще раз будете смотреть вы, будете еще раз опрашивать жильцов вы, съездите к нему на работу. Любую фамилию, имя, телефон, адрес, который найдете в бумагах или вам назовут, отрабатывать до конца. Выяснить, из каких мест он родом, где родственники. Если есть родня в городе, потрясите ее. Поработайте по оружию, найденному у убитого преступника…

Капитану не нужен был свет, чтобы понять – грузин сейчас насупил брови. Гвазава был великолепным, прирожденным оперативником, а капитан заставляет его выслушивать азбучные вещи. Но это встряхнет его, а то лейтенант готов был раскиснуть. Шепелев и сам чувствовал себя паскудно, сердце отяжеляла вина. Но свою вину он вытащит на свет и будет думать, что с ней делать, завтра или тогда, когда все уже будет позади…

Справа от двери в толстой стене зияла ниша неизвестного происхождения, поделенная полками. Бросились в глаза банки с вареньем, закрытые бумагой, пузатые холщовые мешки с сахаром или крупой, несколько кастрюль, по-матрешечьи составленных одна в другую. От двери уходил темной перспективой прямой длинный коридор, освещенный только где-то посередине тусклой угольной лампой. Где и чем заканчивается коридор, видно не было. Сразу за порогом окатило запахом нафталина и равным по силе благоуханием жареной курицы. По правую руку от входной двери просматривался кусок кухни. Можно было разглядеть прижатые друг к другу столы, над ними полки с утварью и развешенные по стенам поварешки, тарелки, кастрюли. С кухни доносились женские голоса.

– Идите за мной, – закрыв дверь, Марина обогнула его и поманила рукой.

В этот момент с кухни вырвался мужчина в пижамных штанах и куртке, с дымящейся кастрюлей, которую он держал в руках через полотенце.

– Здорово, Маришка! Хахаля ведешь? У! А! Горячая, с-стерва! – прокричал он, убегая по коридору.

Навроцкий проводил взглядом коротконогую фигуру в пижаме. Вот они, хозяева этой страны – быдло. А вот он, советский быт, изучавшийся им на расстоянии. Теперь придется в него окунуться с головой.

– Первая направо, – пояснила на всякий случай Марина, когда он тронулся вслед за ней.

Навроцкий услышал, как туго проворачивается ключ в замке – запирающий механизм давно требовал смазки.

– Как у вас со звукоизоляцией? – поинтересовался он, когда они оказались внутри, и показал на стену, за которой должна была находиться соседская комната. Толщину противоположной стены, общей с кухней, он сумел оценить. За такой впору держать оборону.

– Хорошая. В смысле не слышно.

– Дверь на ключ закройте, Марина.

Его вежливое приказание вернуло ее к входу в комнату. А гость прошел по ее узкой, пеналообразной комнате к окну, попутно оглядываясь. Марина провернула ключ в замке. Что теперь? Что, что, ужинать надо. Она прошла к комоду, чтобы достать из него свежую скатерть. Праздничную скатерть с кистями и вышивкой. Ведь сегодня и в самом деле праздник. Она ждала этого дня целую вечность. Уже почти потеряла надежду и вот… пришло… Ее так поразила эта запоздало окатившая мысль, что она опустилась на стул, положив скатерть на колени. Конец будням, похожим на бесконечного серого червя, темноте впереди, ночным слезам в подушку. Больше не придется выслушивать злобные бредни заведующей. Только расставаться с детьми жалко, привыкла к ним. Но скоро, даст бог, у нее будут свои…

Но надо же как-то… как-то сделать этот момент по-настоящему торжественным. Например, зачем, скажите, теперь беречь продуктовые запасы?

А Навроцкий смотрел из окна пятого этажа на двор новопостроенного дома. На детские качели, на вылизанные дворником дорожки и площадки, на домовую котельную, на дровницы, на голубятни. Двор имел форму замкнутого прямоугольника, с каждой из четырех сторон продырявленного аркой с воротами. На ночь ворота, конечно, запирались дворниками, а подъезды все выходят во двор. Да, ночным грабителям поставлен заслон. Двор придуман для людей, чего не скажешь о квартирах. О коммунальных квартирах, придуманных большевиками. Граф был наслышан, читал им посвященные очень недурные рассказы советского писателя Зощенко, ко всему, казалось, приготовился, но… Но был потрясен сообщенным ему Мариной по дороге фактом, что в квартире нет ванны и на всю проживающую прорву имеется всего одна раковина на кухне. Это хорошо, что ему не придется становиться в таких условиях любовником.

Марина выставляла из буфета на постеленную праздничную скатерть рюмки и тарелки, протирая полотенцем.

– Комната в четырнадцать метров на одного – не так уж и плохо по нашим меркам, – произнеся это, Марина удивилась сама себе – она словно бы извинялась.

А гость отреагировал на ее слова странно. Он быстро отошел от окна, не забыв запахнуть занавеску, приложил палец к губам. Плотно придвинув к столу древотрестовский стул, мешающий проходу между столом и буфетом, он подошел к Марине, приобнял ее. И хотя он не сдавливал ее хрупкие плечи, а всего лишь положил на них свои ладони, девушка почувствовала исходящую от них силу, обжегшую ее сквозь платье и готовую прилить к чему угодно по команде хозяина. Скажем, к рукам. И тогда захрустят ее косточки, как хворост. Боже, о чем она думает?

– Марина, – он заглянул сверху вниз в ее глаза, как будто нырнул в них, – разговариваем так, словно нас подслушивают, понятно? Считаем, что нас подслушивают. Считать недолго придется, всего несколько вечеров. Поэтому, Марина, никаких «ваших мерок», «наших мерок».

Ему удавалось не шептать, но говорить так тихо, что не приходилось сомневаться: не то что за дверью или за стеной, а, находись кто в комнате – не поднеся ухо к шевелящимся губам, не разобрал бы слов.

– Хотите сказать что-нибудь тайное, говорите на ухо или тихим шепотом. Не плохо бы, между прочим, музыку организовать для звукомаскировки. Опять же к нашему лирическому образу музыка была бы как нельзя кстати. У вас есть патефон?

– Да, патефон есть.

– Вот и отлично, давайте его слушать.

«Помню уплывающий вечер, наши первые встречи и лучи синих глаз…» – пела грампластинка. В рюмках темнело вино «Черные глаза». Оно же медленно, но покидало бутылку, стоящую на скатерти между рыбой по-польски и вазой с яблоками. Странно у них складывалось общение. Они большей частью молчали, но иногда обменивались фразами, в основном, вопросами-ответами и вновь погружались в свои мысли.

– Вы партийный? – спросила Марина. Говорила она, разумеется, шепотом.

– Нет, – Навроцкий понял, что она имеет в виду его легенду.

– Напрасно. На вашу должность беспартийного не взяли бы.

– Не додумали, – произнес он без тревоги, разламывая вилкой дымящуюся на тарелке картофелину.

– И кандидатской карточки нет?

– Нет.

– Плохо.

Они вновь замолчали. Марина думала о том, кого она увидит через несколько дней. Так же сильно он ее любит, как любил, как любит его она? Но, главное, она его увидит. И от этих мыслей ей становилось так легко и радостно, что хотелось расцеловать этого хмурого загорелого человека с глубокими складками у рта, с которым к ней пришло новое дыхание.

– Как плохо одеты у вас женщины, – вдруг прервал молчание гость. – Не пользуются хорошими духами, не носят украшений.

– Женщина, в первую очередь, работница и товарищ, – сказала Марина. Гость покачал головой. Сочувственно, наверное.

– Скажите, – девушка отпила немного вина из рюмки, – для таких как вы, тех, кто приходит оттуда, я и посылала эти смешные сообщения? Где что находится, как что называется, какие выражения употребляются?

– Да, для меня и таких, как я.

И опять в их вечере наступила пауза, которую каждый заполнял своими мыслями.

Навроцкий вспомнил то, что Меландер рассказывал ему об этой девушке…

Полковник встретил ее около двух лет назад в Таллинне, куда он прибыл для налаживания информационного обмена между финской и эстонской разведками. Они познакомились в Тоомпарке, где играл духовой оркестр городской пожарной команды, люди, прогуливающиеся по дорожкам, кормили голубей, а на одной из украшенных резьбой скамеек сидела девушка и читала книгу. Обложка книги была набрана русским шрифтом. Полковник купил у корзинщицы розы и подсел к девушке.

Хороший разведчик должен быть хорошим агентуристом, быть способным мастерски провести вербовку, для чего должен владеть умением быстро наводить мосты знакомства и располагать к себе. Те, кто профессионально сталкивались с Меландером, никак не смогли бы назвать его плохим разведчиком.

Полковник (тогда он еще не был начальником финской разведки) разговорился с девушкой, действительно оказавшейся по национальности русской, легко завязал обоюдоприятное общение. Хотя Меландер не знал ни русского, ни эстонского языков, но они все-таки нашли общий язык – немецкий. На нем оба говорили свободно.

Потом бродили по улочкам Нижнего города, заходили в уютные кафетерии и винные подвальчики. Она показывала ему, до того лишь раз бывавшему в Таллинне, этот игрушечный с виду столичный город. Они осмотрели ратушу, дворец Кадриорг, церковь Олая.

Девушка, очарованная своим новым знакомым, рассказала ему о себе. Марина была дочерью эмигрантов из России, их поздним ребенком. Родители дождались совершеннолетия дочери, оставили ей небольшой капитал и свободу самой сложить свою жизнь и сделали то, о чем мечтали с того дня, когда покинули Россию. Они вернулись. Марине, которая была отпущена ими в поездку с подругами на острова, они оставили записку. Родители объясняли ей, что хотят умереть на родной земле, но рассчитывают еще пожить, быть принятыми новой властью как не оказавшие активного сопротивления, принести пользу своему народу. С тех пор девушка никаких известий от родителей не получала. Но очень, очень хотела бы знать, где они, что с ними.

Только к вечеру того дня Меландер и Марина расстались – полковника ждали на совещании, где должны были присутствовать и офицеры абвера.

Полторы недели провел финский полковник в Таллине и почти каждый день виделся с русской девушкой. За эти дни он сумел влюбить в себя Марину и убедить ее работать на финскую разведку, стать нелегалом на территории Советского Союза. Меландер был женат, но Марина верила ему, когда тот говорил, что разведется и женится на ней. Но, объяснял девушке полковник, он лишится работы в разведке, если возьмет в жены русскую. Другое дело, если русская станет агентом финской разведки, докажет делом, на чьей она стороне. «Там, в России, – добавлял он, – вы сможете узнать о судьбе отца и матери, может быть, вам даже удастся встретиться с ними». Меландер умел убеждать и добился успеха и на этот раз.

Три месяца Марину обучали в одном из финских разведцентров под личным присмотром Меландера. В то же время готовили для нее легенду и документы. Шансов, что она не попадет в лапы НКВД, было немного. Обыкновенно эмигранты, имевшие о советской действительности лишь заочное представление, даже с хорошо разработанными легендами быстро проваливались. Им не удавалось врасти в советскую жизнь так, чтобы не выделяться и не привлекать внимания. Непосильным оказывался пресс тотальной слежки. Поэтому Марину, как и других, кого готовили для заброски, держали на расстоянии от тайн и секретов финской разведки. Не знакомили с подлинными именами и названиями, вместо них на всякий случай «закладывали» дезинформацию. Даже Меландера она знала не как Меландера, а как Сайво Лехтонена.

У нее получилось, она смогла. Марина, оказавшись в советском Ленинграде, не провалилась. Она сумела перевоплотиться в советскую женщину, не вызывающую подозрения у окружающих. И даже удачно по ленинградским меркам решила жилищный вопрос, перебравшись из общежития в коммуналку. От нее начала поступать информация, конечно, уступающая в значимости донесениям агента «Виконт», но любопытная, часто наводящая на перспективные продолжения. И, конечно, Меландер рассчитывал, что Марина пригодится в будущем. Она и пригодилась…

А Марина сейчас думала о своей работе – о той, официальной. Которую придется бросить, и этого немного жаль.

Марина встроилась в советскую жизнь, став воспитательницей детского очага[23]. С одной стороны, место тихое и от всяких тайн предельно далекое. с другой – перекресток разнообразных новостей.

За детьми наряду с простыми женщинами заходили по вечерам жены военных, жены военспецов, инженеров, совслужащих и партийных работников. Многие женщины заводили разговоры с воспитательницей. Ну как не спросить про своего ребенка! Хорошо ли вел себя, хорошо ли кушал и все такое. Начинались-то разговоры с детей, потом же неизменно переходили на мужей. Редкая жена не упустит случая пожаловаться благодарной слушательнице на своего благоверного, особенно если муж военный и его то и дело посылают в командировки. Или задерживают на заводе на сверхурочную в связи со срочным оборонным заданием. Или грозятся перевести на Урал. Или еще что-то…

Часто и отцы заходили за своими отпрысками. Некоторые из них тоже были не прочь поболтать с молодой, привлекательной воспитательницей – правда, по несколько иным причинам. Вот именно из-за этих игривых разговоров Марину и невзлюбила заведующая, женщина немолодая и вниманием мужчин не избалованная. Одно время Марина беспокоилась, что от избытка злобы заведующая может и донос написать, как принято говорить, куда следует, но обошлось.

Еще немало полезной информации удавалось подчерпнуть из… разговоров детей. «Как же взрослые недооценивают наблюдательность детей, – всегда удивлялась Марина, – и их потрясающую память на все. Да, эти карапузы могут не понять некоторых слов, не проникнуть в суть многих вещей, но они запомнят эти слова, опишут, что увидят их глаза. Опишут своим детским языком, который взрослые склонны пропускать мимо ушей, не снисходя. А зря, товарищи взрослые. И еще детишки донельзя любопытны».

Марина вспомнила, как узнала про тот самый танк, за информацию о котором ее так хвалили:

Между Петей и Лемиром над картонным танком и оловянными солдатиками разгоралась нешуточная ссора.

– Ты не можешь подбить мой танк! – кричал Лемир.

– Я подбил его гранатами, – по голосу Пети Марина поняла, что тот вот-вот бросится Лемира с кулаками.

– Не можешь, не можешь, – твердил Лемир. – Это папин новый танк, а папа говорит, что новый танк ничего не берет. Не берет, не берет! Из пушек не подбить! У буржуев нет таких пушек. И танков таких у них нет.

– Я не буржуй! – взвился обиженный Петя. И вот уже мальчики, сцепившись, катаются по полу.

– А ну-ка, огольцы, в стороны! – раздался над вихрастыми макушками ее разгневанный голос. Но его одного не хватило, и воспитательнице пришлось растаскивать драчунов.

Мальчуганы стали наперебой убеждать Марину Афанасьевну, что «это он первый начал».

– Петя, ты первый бросился, я видела. Так, иди возьми воду и тряпку и протри подоконники. Понял меня?

Надув губы, Петя поволочил ноги к туалету, где под раковиной стояло хорошо известное всем нарушителям цинковое ведро с надписью «Д. Оч. № 8», а на батарее сушилась тряпка.

– Разве так можно, Лемир? – воспитатель присела на корточки и взглянула в глаза второму шалуну.

– А чего он говорит, что папин танк можно подбить?

Отец Лемира работал на Кировском заводе. В конструкторском бюро, как можно было заключить из рассказов мальчика.

– Любой танк можно подбить, Лемир.

– Нельзя, нельзя, папин нельзя, – он расплакался.

– Не реви! – приказала Марина и постучала пальцем по полу. – Если ты мужчина, а не плакса, то научись доказывать свою правоту словами, а не хныканьем.

– Я не плакса. Я мужчина, – Лемир вытер глаза. – Папин танк не подбить. Он придумал который с очень толстой броней, как у слона. Его ни одна буржуйская пушка не пробьет.

– Да ну? – удивилась воспитательница.

– Да. Он очень быстро ездит и везде пройдет. У буржуев нет таких танков. И никогда не будет.

– Ты же, Лемир, сказал, что папа уже полмесяца живет на заводе, а вам с мамой только звонит, и его домой не отпускают, потому что без него заводу не обойтись?

Да, Лемир говорил об этом, из чего Марина тогда заключила, что КБ, скорее всего, временно перевели на казарменное положение. Подобное практиковалось на оборонных заводах, когда требовалось срочно выполнить правительственный заказ.

– Их распустили домой, – Лемир широко улыбнулся, показав, сколько зубов не хватает во рту. Трех.

«Так, так. Казарменное положение для КБ на Кировском закончено. Это может означать, что работа выполнена. И даже не составляет труда догадаться, какая именно работа».

– Вот видишь, какой у тебя папа! А ты дерешься. Извини, Лемирчик, но играть сегодня ты больше не будешь. Не один Петя виноват, ты тоже. Но раз он первый начал, ему более суровое наказание, тебе – помягче.

Марина, взяв Лемира за руку, повела его в учебный уголок. Там стояло десять новеньких парт, их совсем недавно пробил для детского очага папа Ирочки Лахтиной, третий секретарь Сталинского райиспокома. Марина усадила Лемира за одну из них. Сняла с полки альбом и набор цветных карандашей «Буратино».

– Будешь рисовать.

Это для девочки рисование не могло служить наказанием, а для пацаненка сидеть неподвижно – уже это одно невыносимо. Тем более Лемир предлагаемое ему занятие не любил. Но покорно взялся за карандаши.

– А что рисовать?

– А что хочешь. Можешь даже танк. Если хочешь. Работай!

И Марина отошла, уверенная, что именно танк, он и примется изображать. Когда Марина вновь подошла к Лемиру и заглянула ему за плечо, то на альбомном листе увидела почти готовый рисунок. На синей траве с белыми ромашками стоял зеленый однобашенный танк. Рядом выстроился экипаж – пять скелетиков-человечков. На башне танка красным карандашом было выведено «КВ»…

Вот что вспомнила Марина.

Патефон зашуршал, иголка со скрипом съехала с дорожек и запрыгала, ударяясь о бумажный круг с названием песен. Марина встала, чтобы сменить пластинку. Навроцкий проводил ее взглядом.

Девушку Марину придется убрать. Таков приказ, отданный начальником финский разведки полковником Меландером. К приказу прилагалась просьба – сделать ее смерть мгновенной и безболезненной.

– Ты понимаешь, что иначе нельзя? – сказал полковник. – Хуже всего, что она будет знать тебя в лицо. А у тебя впереди большая работа. Что ее возьмут после твоего ухода, можно не сомневаться. С собой ты ее взять не можешь, самой ей не уйти. К тому же, чекисты ее все равно в живых не оставят. А прежде истязают пытками, вытянув из нее все, что она знает. И в первую очередь установят, на какую разведку она работала. Что совсем нежелательно.

Навроцкий понимал правоту полковника. Он и сам не считал смерть безусловным злом. И сейчас смерть спасет Марину от пыток в чекистских застенках…

В дверь постучали. Марина метнула вопросительный взгляд на гостя. Гость кивком разрешил. Пока девушка вставала, шла к двери, отворяла замок, проворачивая в нем длинный ключ, Навроцкий расстегнул помимо уже расстегнутой верхней пуговицы «толстовки» еще две, забросил нога на ногу и развалился на стуле в небрежной позе. Ни дать ни взять – старый бабник, уверенный в очередной победе.

– Мариночка, – уверенно шагнула в комнату, оттесняя девушку, рыжеволосая баба в меховой безрукавке, – ты говорила, у тебя есть запасная игла для примуса… Ой, извини, я не знала, что ты не одна. Здрасьте, товарищ!

Навроцкий кивнул ей, по-советски, по-быдловски не вставая при появлении незнакомой дамы. Его же в свою очередь быстро обежали глазами по видимым частям, цепко фиксируя детали с наблюдательностью опытного агента-нелегала. Теперь понесут информацию на кухню, обсуждать над скворчащими сковородками и булькающими чайниками. Будут обсасывать, что наша-то воспиталка польстилась на старого козла. Ну, он-то, понятно, на что польстился. Вот, мол, до чего одиночество доводит, будут качать головой одни. Другие, помешивая ложкой варево, будут возражать «а может она таких вот и любит, тянет ее к мужикам в возрасте». Третьи предположат «а может, он из начальников, двинет ее опосля выше».

– Иди ко мне, моя радость! – произнес Навроцкий громко, специально для той, кто наверняка приник сейчас к двери дереву в районе замочной скважины.

– Кстати, – добавил он тихо, когда Марина вернулась за стол, – согласно образу мы уже должны перейти на «ты».

Налив себе и ей, Навроцкий выпил и сказал:

– Продолжаем вечер. Наш патефон затихнет не скоро. Потом из нашей комнаты будет доноситься странная, неразборчивая звуковая смесь: шарканье мебельных ножек, приглушенный разговор, поскрипывание кроватных пружин. Потом, ближе к ночи или ночью, ты согреешь на примусе воду, принесешь ее в комнату, а я, оставив тебя в комнате, проберусь на кухню, закроюсь там на щеколду и буду долго полоскаться в раковине.

Он обрисовывал сей план действий настолько безучастно, отстранено, по-деловому, что Марине не пришло в голову смущаться, румянец не выступил на ее щеках.

– Где мне ва… тебя положить спать?

– На стульях перебьюсь. Если не возражаешь…

Глава одиннадцатая

Вольтер

Пионер трудится знанья получать.

Этот клич зимою нужно выполнять.

Солнцу песнь мы поем,

К новой жизни мы зовем.

На смену, на смену!

Из детской песни, сочиненной «Вольтером».

Дед только что вернулся из Смольного, по пути в свой кабинет он зашел к капитану Шепелеву. Вскочивший рядовой Минаков опрокинул стул. Зная, как тот умеет оглушительно выкрикивать служебное приветствие, старший майор Нетунаев успел до того, как набравший воздух в легкие рядовой даст ему выход, произнести «вольно».

– Где капитан Шепелев?

– Там, – рядовой вытянул руку в направлении соседней комнаты.

– Сидишь? Отдыхаешь? – сказал Дед, закрыв за собой дверь. Сказал, не скрывая раздражения и недовольства.

Капитан поднялся со стула.

– К сожалению, некуда пока бежать. А куда бегал – все впустую. Что сейчас поступает, не нуждается в проверке – это ясно даже из этой комнаты.

Дед опустился на стул, на котором обычно сидел лейтенант Гвазава. Достал пачку «Казбека».

– Подражаешь тому буржуазному сыщику, который расследовал, не выходя из кабинета? Как его там звали…

Дед, еще не прикурив, надорвал зачем-то зубами папиросный мундштук, потом запихнул папиросу обратно в пачку.

– Не могу уже курить, вся дыхалка и так табачиной забита. Ты знаешь, капитан, что началось?!

– Догадываюсь, – ответил Шепелев. – Что и должно было начаться. О чем я и говорил сегодня утром.

– Какой ты у нас умный! Что ж ты никого не поймал! Почему не смог задержать диверсанта живьем! Двух людей погубил!! А где ты сам был?! В кабинете просиживал! – Дед бил в незащищенное место, он был прав, возразить ему было нечего. – Все приведений ловишь?! Где они твои приведения?!

– Здесь, – Шепелев продолжал стоять, перекатывая в ладонях бензиновую зажигалку. – И ты видишь, что подтверждаются мои слова.

– А, может, уже подтвердились? Или покушение на убийство секретаря райкома – пустяк и твоего внимания не стоит, как и диверсия на «Красной заре»?!

– Нет.

– Нет?!

– Нет. Худшее впереди.

– Худшее уже началось, капитан. Если нас с тобой не расстреляют завтра, то, можно сказать, нам повезет. А стрельнут – будут правы.

– Но до этого я должен успеть выявить замысел врага, – капитан наконец сел.

– Успеть он хочет, – проворчал Дед. Раз он перешел на ворчание, значит, гнев, принесенный им с собою, пошел на убыль. – Ну, допустим, ты прав. И что с того? На что ты надеешься?

– На то, что врагом приведен в действие разветвленный механизм, задействовано много людей. – Легкие капитана в отличие от старшего майора еще были способны принимать табачный дым, капитан закурил. – И не могут они действовать безошибочно, не могут не задеть одну из жил, натянутых мною в этом городе. Когда-то где-то должен звякнуть сигнальный колокольчик. Вот я и надеюсь его расслышать. В конечном счете, надеюсь на ночные рейды. Правда, на них меньше всего.

– Красиво говоришь. Прям оратор на трибуне, – с момента последнего разговора Дед осунулся, потемнел лицом. Похоже, не осталось в нем сил даже на продолжительный гнев. – Колокола уже звонят, а не колокольчики. Если б ты слышал, какой крик стоял в Смольном. Что там творилось! Товарищ Жданов отбил кулак о мебель. А если б я вдруг встал и слово в слово повторил твою ахинею, – Деду вдруг самому стало смешно, – я бы сейчас точно ехал в желтый дом, а не выслушивал бы басни о привидениях. Партия дала нам сутки, капитан. Чтобы вырвать с корнем заразу, которая посмела высунуть голову. Заговор врагов, устроивших взрывы и убийства, должен быть раскрыт.

Дед замолчал. Молчал и капитан, докуривая папиросу. Потом Шепелев спросил:

– Могу я рассчитывать на десять групп и десять машин на ночь?

Дед внимательно посмотрел на подчиненного, вздохнул и ответил:

– Получишь. Ну, ладно, капитан, если допустить, что ты прав… Какого рода операция готовится? Диверсия, покушение, кража секретных документов, что?

– Не знаю, – не стал врать Шепелев.

– А попробовать определить место проведения врагом акции?

– Сходу могу назвать сотню возможных мест, одно другого лучше.

– М-да, – Дед покачал головой, – Комиссар госбезопасности второго ранга уже отдал приказ. Половина личного состава будет брошена на усиление охраны объектов и отдельных лиц по особому списку. Может, удастся предотвратить…

– А я думаю, это учтено врагом. И он как-то хочет это использовать. Тут у меня появились кое-какие соображения…

В дверь постучали.

– Да! – отозвался капитан.

В дверь заглянул рядовой Минаков:

– Товарищ старший майор, разрешите обратиться к товарищу капитану?

Нетунаев махнул рукой «обращайся».

– Товарищ капитан, там по аппарату… Ничего не передали. Сказали кого-нибудь из командиров. Назвались… – Минаков опустил глаза на ежедневник, который держал в руках, – Вальтером…

Через несколько минут, когда капитан Шепелев вернулся в комнату, старшему майору Нетунаеву достаточно было увидеть ожившие глаза капитана, чтобы понять – телефонный звонок принес след.

– Этого я и ждал, – сказал Шепелев, в голосе его слышалось охотничье нетерпение, – они ж не боги, чтоб парить над землей, совсем уж ее не касаясь…

Рядовой Минаков напутал. Оперативный псевдоним позвонившего произносился не «Вальтер», а «Вольтер». Человек сам себе его выбрал. Наверное, потому, что работал он по поэтической линии. Более чем просто работал – преуспевал. Его стихи печатали на передовицах, песни на его стихи исполнялись с эстрады, на демонстрациях, в кинематографе перед сеансами и по радиотрансляции. «Вольтер» вел публичную жизнь, полную ресторанов, домашних и дачных застолий, ялтинских санаториев, красивых женщин и новых знакомств. Обилие знакомств его и погубило. Кто-то вспомнил, что поэт был некогда близок с семьей одного репрессированного маршала и поставил в известность органы. Капитан Шепелев, которому поручили это дело, подозревал, что материал о дружбе с семьей маршала всплыл не сегодня. Но до поры до времени на этот фактик из жизни поэта, имевшего влиятельных покровителей, закрывали глаза. Припомнили, конечно, не случайно. Предположительно, поэт, слишком вольничавший с замужними женами, насолил очень серьезному человеку, мнения и пожелания которого были более чем весомы. Так появилась папка с делом поэта, куда сразу же добавились разные мелкие губительные для легкомысленного сочинителя подробности. Например, во время застолий он любил исполнять переложение известной песни, имитируя Утесовский голос:

Бывайте здоровы, живите богато,

Насколько позволит вам ваша зарплата.

А если зарплата вам не позволит,

Тогда не живите, никто не неволит.

За одну такую песенку, в которой содержится издевка над советским строем, можно уже было привлекать. И подобного набралось немало. Папку вручил Шепелеву майор Алянчиков с просьбой расследование не затягивать.

Поэт сам помог ускорить расследование тем, что сходу чистосердечно признался в сотрудничестве с вражеской разведкой. И это оказалось сущей правдой.

Выяснилось, что денежные аппетиты будущего «Вольтера» значительно превышали его доход. На этой слабости его и взяли. Классически опутали долгами, зависимостями и компрометирующими материалами, а взамен возможным неприятностям предложили неплохо оплачиваемое сотрудничество. «Вам всего-то и придется внимательно слушать и запоминать, что говорят в тех домах, где вы бываете. Больше ничего от вас не потребуется», – пообещали ему. И поэт стал работать на разведку, как ему намекнули, на английскую. Впрочем, поэт никогда всерьез не задавался вопросом, куда уходит его информация. Зато заинтересовало это капитана Шепелева, когда он выслушивал у себя в кабинете поток откровений популярного сочинителя, прерываемых всхлипами и мольбами о пощаде.

Капитан Шепелев сумел, хотя немало трудов и нервов это стоило, убедить руководство отпустить арестованного на свободу, чтоб затем давать через него дезинформацию и одновременно выявить шпионскую цепочку, в которую включен поэт. Так появился агент под псевдонимом «Вольтер».

Дезинформация пошла, с выявлением цепочки возникли сложности, но зато удалось установить, чья это орудует разведка. Разведка оказалась французской – определили благодаря сотрудничеству уже с нашими нелегалами за рубежом, обнаружившими, в чьих руках всплыла засланная «деза». А тот единственный французский резидент, с которым был установлен контакт у поэта, тоже был юридически советским гражданином, работал рядовым совслужащим, но отследить, каким образом и кому от него уже в свою очередь уходила информация, пока не получалось.

Сегодня сержант Коган виделся с «Вольтером», расспрашивал его, ничего нового и любопытного не узнал, но предупредил – звонить немедленно в случае малейшей подвижки со стороны его резидента. И «Вольтер» позвонил…

«Вольтер» сидел сейчас рядом с капитаном на потертом кожаном диване. Диван стоял в холле ресторана, в котором поэт любил проводить вечера. Разговаривающих никто услышать не мог – рядом никто не стоял, лишь мимо проходили, и холл заполняли звуки оркестра, вырывающиеся из зала. Швейцар в непременной ливрее тоже находился далеко, сидел возле входных дверей.

Преуспевающий поэт, невысокий, худощавый и очень подвижный, ерзал по складчатой диванной коже, курил, стряхивая пепел в кадку с пальмой, и рассказывал.

– Еще раз, дословно, – потребовал командир.

– Я должен завтра в семь сорок пять подъехать по набережной Мойки к Певческому мосту, остановиться там, мотор не глушить. Ко мне подойдут. Пароль «Простите, это у вас «форд» или «студебеккер», мне стало любопытно». Отзыв «Я и слов таких не знаю». Дальше делать то, что скажут. Ждать до восьми. Все. Еще спросил меня, на своей ли машине я приеду. Я ответил, что на своей, на том разговор закончили.

– Понятно, – капитан поднял глаза на огромную люстру с множеством подвесок, нависавшую над холлом. – Делайте, как велели. Сегодня ночуйте дома. Телефон ночью услышите?

– Я поставлю ближе к кровати, – заверил поэт, провожая взглядом проходящую по холлу женщину.

– Поставьте. Счастливо, – капитан поднялся.

– Э-э, – поэт проворно вскочил с дивана и ухватил командира за рукав. – Может, вы дадите мне оружие?

– Не беспокойтесь, Вольтер, мы будем близко, вам ничего не грозит…

Сев в «эмку», где ждал его возвращения шофер Егор, командир задумался – под холостое тарахтение мотора и шоферское молчание.

Любопытно… Не просто, а чертовски любопытно… Поэта его заграничные хозяева до этого использовали лишь в одном качестве – как поставщика информации. Информации стоящей, поэта приглашали в дома, где бывали партийные руководители, военные из старшего и даже высшего комначсостава. И если хозяева Поэта не расшифровали, что им подкидывают «дезу», то с их стороны неразумно и расточительно подключать агента к незнакомой ему работе, велика вероятность провала и его, и того, с кем ему придется работать. Нет других исполнителей? Или «Вольтера» задействуют как подстраховку? На случай, если, скажем, другие пути к отходу будут отрезаны? А цена успеха операции огромна и в бой бросают все резервы? Но какое прелюбопытное место назначили «Вольтеру»! Совсем рядом штаб ЛВО. Правда, невозможно утверждать, что именно он должен стать местом действия, а не какое-нибудь консульство, которых вокруг хватает. Провокацию тоже нельзя исключать. Там же рядом – Адмиралтейство, штаб флота. Если прибегать к оцеплению, надеясь таким образом сорвать планы врага, то оцеплять придется большую территорию.

Но самый главный вопрос на этот час, что делать с резидентом, курировавшим «Вольтера»? Он, так получается, единственная возможность что-либо разузнать о том, что готовится завтра возле штаба ЛВО. Если, конечно, задание, полученное «Вольтером», имеет отношение к сегодняшним диверсиям и покушению. Странным совпадением было бы, окажись вдруг, что не имеет.

Но если арестовать резидента, то на агенте «Вольтер» придется ставить крест. Правда, можно надеяться, что удастся перевербовать и включить в игру резидента.

На слежку уповать не приходится. Слежка за куратором «Вольтера», возможно, не принесет ровным счетом ничего. Значит, брать?

Командир принял решение…

Рядовой совслужащий, он же резидент французской разведки, тот самый, кто давал задания «Вольтеру» и получал от него информацию, жил в двухэтажном деревянном доме на Васильевском острове. Сейчас две комнаты, большую и крохотную, совсем чулан, перерывали работники госбезопасности. Испуганную жену совслужащего усадили на расшатанный стул в углу возле двери, предварительно добившись от нее рассказа о том, как муж взял саквояж, сказал, что ему надо отнести знакомому кое-какой инструмент, ушел и его до сих пор нет. Какой инструмент? Не знаю. Какому знакомому? Не знаю. Жена совслужащего производила впечатление очень глупой женщины или гениально играла таковую. С этим предстоит разобраться. А пока чекисты обследовали и обстукивали квартиру, проверяя, прощупывая каждую вещь, изучая каждый листок. Переворошили золу в печи – ничего кроме золы. «Муж жег какие-нибудь бумаги перед уходом?» «Да, – кивает супруга, – лишний мусор, говорит, сожгу». Еще одно подтверждение того, что резидент-совслужащий домой возвращаться не намерен. «Где его фотографии?». «В альбоме должны быть». «Вот альбом, ничего, пустые конверты, ни одного снимка с ним не осталось, только ваши фотографии».

– Товарищ капитан!

Один из чекистов положил на стол перед капитаном Шепелевым карту. Обыкновенную карту города, какую можно купить в книжном магазине. Она была сложена не так, как при продаже. Ее оставили в том состоянии, как рассматривали последний раз. На открытых для обозрения разворотах оказались два участка города, один из них – исторический центр. Капитан встал, поднес карту к абажуру, свешивающемуся с потолка. Он всматривался в условные обозначения, в квадраты и круги, в пересечения линий и полос, поворачивая карту, наклоняя ее под разным углом. Он не стал подзывать к себе, делиться своим открытием с товарищами по работе. Но кое-что капитану открылось. А именно – следы, оставленные ногтями, едва заметные на бумаге неровности. Встречались они только на развороте, показывающем центр. И одна из проведенных ногтем полос проходила по набережной Мойки, как раз возле Певческого моста.

Кроме карты ничего любопытного обнаружить в квартире не удалось. Подчищено было основательно, что наводило на мысль – к уходу совслужащий-резидент готовился заранее, имел время ничего не пропустить и не забыть. Капитан дал приказ на отъезд. Он оставил в квартире двух сотрудников, что называется, для порядка, всерьез рассчитывать на возвращение очевидно сбежавшего резидента не приходилось.

И что получается? Резидент именно сегодня внезапно хоронит образ, в котором удачно работал долгое время. Еще одно совпадение? Вряд ли. Значит, все-таки что-то замышляет французская разведка, которую Лева не включил в свое перечисление? Разведка, которая, казалось бы, особо должна дорожить своей немногочисленной резидентурой? Что же тогда поставлено на карту? Вопросы, вопросы. Или операции проводится совместными силами? Если так, то в первую очередь на ум приходит союз с английской разведкой. Да, возможный вариант.

Командирская «эмка» мчалась по плывущему в ночную гавань городу. Следом за первой шла вторая машина, в которой везли супругу совслужащего-резидента. Шепелев не ждал от ее допроса никаких приятных сюрпризов и подарков судьбы. Если ее оставили в живых, значит, твердо уверены в ее неинформированности, ненаблюдательности и тупости. Но трясти ее необходимо, трясти, пока не станет ясно, что ничего уже от нее не добьешься. Что еще? Отрабатывать связи резидента по тем материалам, что были собраны по делу «Вольтера»? Какие-то тусклые наметки там есть. Да, надо. Поручить Гвазава, вряд ли кто другой справится за оставшееся до утра время. Задерживать придется всех, на кого падает хоть малейшая тень. Продержим день – может быть, хотя бы сломаем планы врага. Тимофея подключить к ночным рейдам. Леву тоже, если он вернется ни с чем.

Сержанта Когана капитан подключил к группе, которой поручили расследование покушения на секретаря райкома. На том горизонте тоже могла сверкнуть зарница, тоже мог появиться след.

«Но к половине шестого всем приказать быть на месте, – продолжал капитан размышлять в «эмке», возвращающейся на Литейный. – Будем считать, приблизительные место и время операции у нас есть. Даже, если не удастся их уточнить, с имеющимся уже можно работать. За ночь с Дедом разработаем план оцепления района так, чтобы если не выловить на подходе, то не дать хоть бы уйти».

«Эмка» подъехала к зданию, в котором сегодня ночью спать не будут…

…В десять сорок командир закончил инструктировать старших групп. Среди старших были Тимофей Рогов и Лева Коган.

Сержант Коган полчаса назад вернулся на Литейный и около двадцати минут докладывал командиру о расследовании покушения на секретаря райкома. В рапорте были допросы и аресты сослуживцев, соседей, отца и матери, любовницы террориста, обыск в квартире, на рабочем месте, у родителей, у родственников, у любовницы. Был револьвер системы наган, найденный в платяном шкафу бомбиста. Были темные пятна в биографии покушенца, которые так и просились под лупу. Но не было ответов на поставленный командиром вопрос «какой акции служит прикрытием совершенный теракт?»

Итак, в десять сорок командир закончил инструктаж, и десять групп по три-четыре человека в каждой отправились по адресам, отобранным Тимофеем Роговым.

Капитан Шепелев час просидел в кабинете Деда, обговаривая над подробной картой города детали предстоящего утреннего оцепления. Но старшего майора Нетунаева вызвал к себе комиссар второго ранга, и Шепелев вернулся к себе в комнату, где боролся с дремой рядовой Минаков. Капитан расстелил на своем столе карту, прихваченную из кабинета Деда, откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и не заметил, как заснул…

Тимофей Рогов обратил внимание на сигнал, поступивший от заведующей детским очагом номер восемь, еще тогда, когда он поступил – тридцатого октября этого года. Обыкновенно Тимофей легко представлял себе человека, пишущего, а прежде этого сочиняющего и вынашивающего в себе донос. Представлял, что подталкивает его руку к бумаге. Наборчик побудительных мотивов выглядел куце. Поэтому Тимофей, читая и понимая, кто и зачем это состряпал, без труда делал поправки на кривизну зрения сочинителя. Таким образом, того, на кого донос написан, Тимофей рисовал себе в мыслях более-менее верно. Не во всей глубине, полноте и душевной сложности, этого и не требовалось. Требовалось понять, интересен он госбезопасности или нет.

С доносом заведующей казалось все до последней кляксы ясно. Бабская зависть к той, что моложе и красивее, и ничего более. Но вот странной показалась Тимофею просвечивающая за строчками фигура. Та, которой посвятили донос. Уж чересчур, не по возрасту туманной и загадочной получилась эта фигура. Но это не все и не главное.

Обвинения заведующей, может, ей самой и виделись многочисленными, разнообразными, но сводились к одному – воспитательница ведет с детьми странные разговоры, прививает им чуждые нашему обществу идеи и мысли. Факты, которые приводила «писательница» – уж кто как ни Тимофей это знал – капитана Шепелева не заинтересовали бы, никаким шпионажем в пользу иностранных держав от них и не пахло. Но Рогова насторожило именно то обстоятельство, что заведующая сосредоточилась только на одном, на отношениях подчиненной с детьми. Может быть, заведующая, сама себе не отдавая отчет, почему отношения молодой воспитательницы с детьми не дают ей покоя, чувствует, что что-то в них неладно по-настоящему. Словно она пыталась своим доносом высказать нечто, что уловила, что где-то бродит по закоулкам ее извилин, но никак не получается осмыслить. Похожим образом люди вспоминают забытую фамилию, которая вроде вертится на языке, вроде еще усилие и вспомнишь, а изо рта вылетают созвучные, близкие по смыслу, но – другие фамилии. Странность, которую Рогов почувствовал за штукатуркой доноса, зацепила его, но не настолько, чтобы сразу взять сигнал в разработку. Однако Тимофей отложил творение заведующей детским очагом на полку, где хранились сигналы второй очереди. Хранились до той поры, когда до них дойдут руки.

И сегодня, еще раз проглядев донос более чем полумесячной давности, Тимофей решил отдать его в ночные рейды.

Глава двенадцатая

Проснитесь, граф!

Умного зверя и в ловушку не всегда поймаешь.

Финская пословица.

Навроцкий не проснулся, он вовсе не спал. Не спал он не потому, что боялся не встать вовремя, то есть в пять. Он мог управлять длительностью сна, его внутренний «будильник» работал безотказно. И не потому ему не спалось, что лежал он на брезентовой раскладушке, а привык к пуховой перине, взбитой рукой Хельги. Граф мог уснуть и сидя на стуле, раскладушка эта явилась даже нежданной роскошью сегодняшней ночи. Нет, он не спал единственно от того, что не хотел пропустить ни одного ночного звука. Он знал, как опасен враг.

И когда лязгнули ворота, Денис Александрович сразу вскочил со своего брезентового ложа и пробрался к окну. Внизу прорезали мрак фары въезжающей во двор машины.

Ворота открыли без предварительных стуков и вызовов дворника, Навроцкий бы их услышал. Значит, предварительно позвонили управхозу, и тот уже встречал ночных гостей. Что это за гости сомневаться не приходилось. Машина начала огибать двор по периметру, двигаясь в сторону их парадной.

Навроцкий вернулся к раскладушке, скатал одеяло и простыни, открыл платяной шкаф и засунул в него скатку. Затем он также свернул матрас и пихнул его под шкаф. Быстро сложил раскладушку.

– Что случилось? – это пробудилась Марина. Она прокашлялась, выгоняя из горла хрипы, что рождаются спросонья.

– Тихо, – произнес Навроцкий таким голосом, что Марина ни о чем больше спрашивать не решилась, но стала подниматься.

Слышно было, что машина остановилась под окнами. Навроцкий отправил сложенную раскладушку под кровать и быстро оделся. Надев пиджак, ботинки и пихнув галстук в карман, он подошел к вешалке возле двери, чтобы снять с нее пальто и шляпу, которые он, разумеется, не стал вешать в общественном коридоре. С комода он забрал последнюю из своих вещей в этой комнате – портфель.

Марина накинула на пижаму халат, завела за спину распущенные волосы, скрепила их резинкой. Кутаясь в халат, подошла к окну. Сзади возник ночной гость, молча отодвинул ее в сторону, положил портфель на подоконник и стал открывать оконный шпингалет, осторожно его раскачивая, явно избегая малейшего шума. Марина, как ей приказали, молчала. Девушка и представить не могла, что сейчас Навроцкий думает как раз о ней. Думает, что ему с ней делать.

Разведчик знал о ночном стиле работы НКВД. Но именно в ту ночь, именно в тот дом… Глупо было бы надеяться на совпадение. И сейчас они уже, должно быть, идут по лестнице, глядя на номера квартир, хотя их, конечно же, предупредили, на каком этаже располагается искомая. Она располагалась на четвертом этаже пятиэтажного дома. Поднимающиеся должны быть пока не выше второго. Навроцкий понимал, что еще успевает выскользнуть из квартиры и уйти к чердаку, даже несмотря на то, что надо прежде завернуть на кухню и снять с гвоздика у рукомойника ключ от чердачной двери. Потом он сумеет бесшумно открыть-закрыть входную дверь и неслышно подняться по ступеням. Но тогда придется оставить чердачную дверь открытой, что может все испортить, если чекисты быстро обнаружат труп девушки. И он еще не решил, целесообразно ли убивать девушку, раз ситуация решительным образом меняется.

Впрочем, чердак не единственный путь к спасению. И хотя черного хода в квартире не было, но запасной отход у Навроцкого имелся, он его предусмотрел.

Как всегда в подобных ситуациях, его мозг начинал работать с пулеметной скорострельностью. За то время что сапоги поднимающихся успевали преодолеть пару ступеней марша, в голове Навроцкого проскакивал десяток вариантов.

Ликвидировать девушку, прибрать со стола? Но остаются соседи. Ох уж эти совдеповские коммуналки! Они дадут его приметы. Обнаружив труп, чекисты поймут, что он тот, кого они ищут. А кого они ищут? Неужели конкретно его? По каким зацепкам? Или вышли только на нее? Ладно, об этом после. Если наткнутся на труп, всяко начнут его, Навроцкого, розыск. Раздадут описание внешности каждому милиционеру, каждому стукачу. И самое скверное – могут достаточно быстро оцепить близлежащие кварталы. Выбраться будет не так-то просто, а выбираться придется в спешном порядке. Если бы все прошло, как задумывалось, то труп нашли бы не раньше сегодняшнего вечера, ну, днем в самом крайнем случае, а тогда все будет уже кончено.

Он отворил одну раму, принялся открывать шпингалеты наружной рамы. Марина стояла рядом, кутаясь в халат.

Оставить девушку в живых? Она выдаст пришедшим легенду о сбежавшем любовнике. Если пришли только за ней, то легенду могут проглотить или раскручивать ее неспешно. Если пришли по его следу (где же он тогда наследил?), то приметы все равно получат от соседей. Но в этом случае они не кинутся сразу на его поиски, а будут работать с ней. Вероятно, прямо на месте попробуют выколотить показания. А она, скажем, под видом сотрудничества может сначала потребовать доставить ее в кабинет следователя, дескать, только там скажу, потом навести на ложный путь и дать его, совпадающий с соседскими описаниями, но искаженный портрет. Или ничего этого не делать, а просто промолчать до утра. И ей всего-то нужно продержаться до семи пятнадцати. Тут хорошую службу сослужит ее преданная любовь к Меландеру. Правда, мадмуазель заговорит рано или поздно, сомневаться в этом не приходится, как и в том, что чекисты не будут с ней церемониться, и тогда она расскажет о финской разведке, о завербовавшем ее человеке, выдаст своего связника и даст его, Навроцкого, исчерпывающее описание. Что ж, свое будущее он может заложить за успех сегодняшней акции, а что касается разведки в целом… Случались в истории разведок провалы и более серьезных агентов, информированных куда как полнее. И ничего. Скажем так – не всегда после подобной неудачи разверзались катастрофы. А девочка эта совсем не Бест и Стивенс[24], которые не сегодня завтра похоронят всю английскую разведсеть в Европе.

Он открыл вторую раму, осторожно выглянул в окно. Черный, продолговатый автомобиль стоял у подъезда, возле него никого не было. Шофер, надо полагать, сидит на своем месте. Хорошо.

Есть еще вариант. Тех, кто идет, человек пять, не больше. Больше не поместилось бы в машину. Он может справиться даже без оружия. Будь у него оружие, пусть не огнестрельное, пусть «прикиданные» ножи, он бы без дальнейших раздумий пошел на этот вариант. Дело бы решилось ровно за две секунды, чекисты бы ничего не успели понять. Без оружия времени уйдет чуть больше. И кто-нибудь из чекистов может спустить курок. Хотя нет ничего катастрофического в том, что в случае стрельбы возникнет переполох. Пока прибудут новые чекисты, он успеет не то что «прибраться» в квартире, обойдя всех жильцов, но и спокойно скрыться из дома, попутно ликвидировав шофера. Вариант хороший. Но! Даже если чекисты будут держаться кучей, облегчая ему задачу, на нанесение ударов все равно уйдет какое-то время, за которое кто-нибудь проворный успеет выхватить пистолет и сделать выстрел. (А ведь они могут рассредоточиться по квартире и оружие изготовить заблаговременно). И одного выстрела может ему хватить. Даже если он уйдет с линии огня, возможен какой-нибудь дурацкий рикошет. А он не может рисковать, не имеет права. Достаточно ранения, чтобы на операции был поставлен крест. Потому что операция держится на нем одном, дублеров нет.

В квартирную тишь ворвался длинный, настойчивый звонок в дверь. Марина вздрогнула. Звонили и звонили. К трезвону добавилась колотьба в дверь. Били, похоже, ногой.

Он решил. В сложившихся обстоятельствах оставить в живых выгоднее, чем убивать. Навроцкий притянул к себе девушку. Ее лицо оказалось возле его лица.

– Слушайте внимательно и не перебивайте, Марина. – Его голос, как ночной мотылек, чуть слышно трепетал крыльями в ночной комнате. – Я, ваш любовник, ушел от вас ночью, справив свои мужские дела. Познакомились вы со мной сегодня, знаете только имя. Назовете любое. Внешность описывайте верно, но размыто. Ушел я от вас где-то от полуночи до часу, точное время не помните. На столе ничего не трогайте, но сотрите с бутылки, рюмки, вилки, разливной ложки, вазы с салатом и графина с морсом мои пальчики. Сотрете их и с окна.

Звонок надрывался. В коридоре раздалось шарканье, кашель и мужской голос «Чтоб вас всех!»

– Демонстрируйте свою готовность помогать следствию, заливайте их подробностями вплоть до самых интимных. – Навроцкий расстегнул пальто и пиджак, всунул портфель за пояс, быстро застегнулся. – Что я, скажем, говорил в кино, что я говорил о своей работе. Скажем, врал, что тружусь в газете. Они будут вас запугивать, не бойтесь. У них на вас ничего нет, Марина. Они могут рассчитывать только на ваш испуг.

В квартирной дали послышалось «Кто там?», неразборчивый, краткий ответ, потом клацнул дверной замок.

– Я приду за вами через день. К тому времени, я уверен, все уляжется. И мы уйдем вместе.

По коридору затопали, зажгли свет, загудели привыкшие приказывать басы.

– Я не могу уйти без вас, такой у меня приказ, я должен буду его выполнить. Так что ждите. Ну, прощайте, Марина. Все будет хорошо.

Он поднес ее руку к своим губам, поцеловал пальцы.

– Окно за мной затворите очень тихо.

Навроцкий так ловко, бесшумно и быстро оказался по ту сторону окна, едва коснувшись подошвами подоконника, что Марина сначала не поняла, что произошло, а когда поняла и закусила от испуга кулак, то стало очевидным – ее ночной гость не летит к земле, молотя в воздухе руками и ногами. Нет, вот его голова в проеме, он поворачивается к ней анфас, а его пальцы лежат на оконном косяке. Гость подмигивает ей, отпускает брус и скрывается за стеной.

Карниз. Ну, конечно, карниз! Как она забыла?

Навроцкий не забывал о карнизах, расположенных в метре от уровня окон каждого из этажей. Его взгляд обежал двор и дом, когда они с Мариной шли от ворот к подъезду. Граф удивился ширине этих карнизов, словно специально… И тут же отбросил «словно». Конечно, специально, как иначе объяснишь. Да, предусмотрены для противопожарной эвакуации – карнизы тянутся вдоль всего дома, проходят под пожарными лестницами, которых по одной через два подъезда. Еще раз тогда посетило графа удивление – а домушников они не боятся? Ах да, тут же вспомнил Навроцкий, ведь в Счастливом Завтра преступность будет окончательно побеждена, а дома строятся именно под него.

Сейчас Денис Александрович двигался к ближайшей из пожарных лестниц. Карниз шириной в две ладони позволял передвигаться по нему быстро и уверенно.

– Где ее комната? – требовали в коридоре.

Девушка, дрожащей рукой нажимала на задвижку, говоря себе «не спеши, Мариша, спокойно, они еще будут стучать, ждать, пока ты встанешь, оденешься». В дверь комнаты забарабанили.

– Откройте, гражданка! Милиция! Или мы ломаем дверь!

– Сейчас, сейчас! – не выдержала она. – Оденусь!

Руки отказывались слушаться. Закроются когда-нибудь проклятые шпингалеты?! «Не дави, Мариша, не дави, а то стукнет эта железка. Осторожно крути из стороны сторону, она и зайдет»…

…Интересно, подумал Навроцкий, если шофер выйдет из автомобиля, посмотрит вверх, увидит он темный силуэт на неосвещенной стене или нет? Впрочем, шофер не успеет выйти. Через минуту он окажется на лестнице, еще через полминуты на крыше. Когда-то давно, очень давно он научил себя не бояться высоты. Не раз выручало…

Марина тряслась и вытирала то, что ей перечислили, рукавицей для горячей посуды, первым куском материи, подвернувшимся под руку. «Ничего не забыть. Окно, рюмки, бутылка…» В дверь отчаянно лупили. Марина наткнулась на стул и уронила его. Когда она нагнулась, чтобы его поднять, дверь уже начали высаживать.

– Сейчас оденусь! Подождите! – кричала она, продолжая обтирать рюмки и столовые приборы, но уже салфеткой, рукавицу она отбросила, неудобно…

…Был соблазн взобраться по лестнице быстро. Но важнее сделать это аккуратно. Лестница опаснее карниза, она может вздрогнуть по всей длине от неосторожного движения, подняв порядочный грохот. Перед глазами Навроцкого ползли перекладины, руки пачкала ржавчина и обжигал холод металла.

Наконец он выбрался на крышу и, ступая по кровельной жести с осторожностью дворового кота, пробрался вдоль невысоких перил, за которые норовило зацепиться пальто, к открытому слуховому окну. На чердаке его встретила плотная тьма и пыль, сразу забившая рот и нос.

Можно пробраться на другую сторону дома, имеющего форму прямоугольника, и из слухового окна без риска быть обнаруженным посмотреть, как будут уводить Марину и увезут ли ее вообще. Но опять же он не имеет права рисковать. Ему необходимо как можно скорее спуститься по «пожарке» с другой стороны дома и убраться из квартала, делающегося с каждой секундой все опаснее.

«Но что же произошло? – терзался Навроцкий. – Кто и какой совершил промах?» Над этим следовало подумать…

Глава тринадцатая

Допрос

Льется речка в дальний край,

Погляди, послушай.

Что же, Коля-Николай,

Сделал ты с Катюшей?!

М. Исаковский. «Провожанье»

Как и всегда в подобных случаях, дверь оставили открытой, чтобы видеть допрашиваемого. Сегодняшняя преступница сидела на привинченном к полу табурете смирно, сложив руки на коленях, опустив голову. В кабинете с выключенным верхним светом и яркой лампой на столе, направленной раструбом колпака на задержанную, девушка казалась актрисой среди декораций на сцене.

– Заинтересовался? Я знал, что заинтересуешься, потому и позвонил прямо оттуда. Крайне подозрительная девочка. Особливо, если обдумать слова ее соседей. Ты ж знаешь, у меня глаз на вражьи морды наметанный.

– Капитан, – Шепелев тронул Хромова за плечо, – я хочу поговорить с ней наедине.

– Это приказ Деда?

– Моя просьба. Мне нужно полчаса. До шести меня нет, и вы не знаете, где я, хорошо?

– Желаю удачи. – Хромов ткнул указательным пальцем в грудь собеседника. – Но со мной дело пошло бы быстрее. Я буду в шестой комнате.

Шепелев закрыл за собой дверь кабинета, прошел к столу, на котором стояла только лампа, телефон и пепельница, полная Хромовских окурков. Капитан сел, выдвинул ящик, убрал в него пепельницу. Девушка голову не подняла, на него не посмотрела. Капитан снял трубку местного телефона.

– Коммутатор? Капитан Шепелев. Прошу вас добавочный триста восемьдесят шесть до шести ноль-ноль не соединять. Звонки капитану Шепелеву направлять по номеру сто семьдесят восемь двадцать семь лейтенанту Гвазава.

Капитан дал отбой.

– Марина, расскажите мне о вашем ночном госте, – повернув лампу, Шепелев перевел ее яркий свет с девушки на стену.

– Я уже рассказывала, – ответила та, не отрывая взгляда от пола.

– Еще раз, пожалуйста.

– А если я не буду?

– Вы не хотите помочь в розыске преступника?

– Хорошо, – вздохнула девушка и вновь принялась за рассказ о сбежавшем любовнике.

Капитан слушал, вспоминал, что ему известно о задержанной, и не верил. Девушке двадцать четыре года, донос на нее написала заведующая детским очагом, в котором девушка работает воспитателем, Марина замужем не была, по свидетельству соседей мужчины к ней не ходили, подруги тоже не замечены, вечера большей частью проводила дома, и вдруг объявляется возрастной любовник как раз в тот день, когда происходит цепь диверсий и терактов, а ночью он исчезает из квартиры, сказав, что ему якобы ему надо домой к жене.

Уже этих странностей и допущений достаточно, чтобы не доверять ее истории. Но, кроме того, есть неправда и в том, как она рассказывает о своем сегодняшнем избраннике капитану госбезопасности в стенах этого кабинета, сидя на привинченной к полу табуретке. Ее эмоции должны быть направлены вовне, а они направлены внутрь. Она боится, это заметно, она переживает, но держит все внутри. Зачем ей сдерживаться, при этом говоря обо всем якобы с предельной откровенностью, если ее переживания законны.

Девушка закончила свою короткую повесть и ждала вопросов. Ведущий допрос молчал, и она молчала тоже.

Ну, допустим, ее реакция именно такая, не типичная. Да, может накопившееся одиночество прорвать, как плотину, глупой связью с первым попавшимся ловеласом. Тогда связь эту следует причислить к тем совпадениям и странностям, в центре которых оказалась фигура девушки по имени Марина. Допустим, мы имеем дело не с чем-нибудь, а с совпадениями.

Еще возможен заурядный уголовник, который скрылся, когда заметил машину. Как он это сделал не столь важно. Вот зачем ей в этом случае его выгораживать? Допустим опять же, что она прониклась к нему симпатией. Еще с большими натяжками, но и версия «уголовник» имеет право на рассмотрение.

Но если предположить худшее (оно же, на его взгляд, самое вероятное), то в этом случае ее поведение на допросе выглядит естественней, чем если считать, что она ни в чем не повинна. А он, капитан Шепелев, привык предполагать худшее. Поэтому считаем, что она тот человек, который дал приют на ночь вражескому шпиону. Раз приют был дан именно на сегодняшнюю ночь, то, предполагая худшее, следует считать, что этот человек тот, кого они ищут.

Шепелев крутил в руках бензиновую зажигалку, открывая-закрывая крышку.

А времени у него до шести. Если за это время он не продвинется ни на шаг, придется отступиться от девушки. Надо будет искать и пробовать иные пути к предотвращению того, что готовит противник. В шесть ею займется Хромов и, чтобы самому отличиться, сразу применит силовое давление. И тоже немного шансов, что он вовремя выбьет из нее нужные показания.

Но ему, капитану Шепелеву, следует попробовать другой подход. Найти и применить его за двадцать оставшихся минут. Давай, капитан, быстро прокрутим, что собой представляет эта девушка, предполагая, что она вражеский агент. Опытный резидент? Не вяжется. Тогда бы ее не «засветили» ночной явкой другого агента. И ее должность воспитателя детского сада большой информативной ценности не представляет. Рядовой, не слишком ценный агент, которого держали про запас? Да, это скорее. Завербована или заслана? Не имеет значения. Во имя чего она, молодая и красивая девушка, работает на чью-то разведку? Тоже не важно. Она красива. И одинока. Бывает, конечно, но почему она ни с кем не знакомилась? Боялась провала, боялась выдать себя чем-то? Нет, природа сильнее такой боязни. Ей для ликвидации одиночества всего-то и надо было прийти на вечер молодежи в Дом культуры, где оставалось выбрать достойного из осаждающих поклонников?

Или ей обещали в ближайшем будущем переход на ту сторону? Похоже. Да, скорее всего, надеждами на этот переход и обещанным там вознаграждением она и жила. Она не хотела здесь ни с кем и ничем себя связывать. И что это тебе, капитан, дает? Только то, что она будет запираться до последнего, будет запираться, пока не поймет, что ей уже не на что надеяться. И что из того, капитан? А то, что у тебя есть всего одна возможность заставить ее признаться. Стать за двадцать минут ее другом, которому захочет довериться, в котором девушка захочет увидеть защитника. Девушка не может не чувствовать себя сейчас одинокой и беззащитной. На этом надо сыграть. А для того, чтобы она поверила тебе, надо говорить ей правду. И дальше все будет зависеть от того, какие чувства и мысли породят в ней твои слова.

Он встал, взял свой стул, поставил его с другой стороны стола. Сел напротив девушки. Их колени почти соприкасались.

– Марина, – сказал капитан, – вы враг, и я об этом знаю. Но мне, лично мне, нужен тот, кто был у вас сегодня ночью. Очень нужен, Марина, не скрою. Вот, держите и оставьте пока у себя. Держите, держите!

И он снял с запястья свои часы и положил ей на колени. Девушка впервые с начала их разговора подняла голову и с удивлением посмотрела на капитана. Потом взяла часы в руки.

– Видите, сколько времени? Вам терпеть меня осталось совсем недолго. Наше с вами общение продлится до шести. И я вас ни о чем спрашивать не буду.

Она опять подняла на него глаза.

– Знаете, Марина, есть три человека, для которых я готов на все. Одному человеку я обязан жизнью, хотя он и считает себя обязанным жизнью мне. Второму человеку я обязан судьбой, хотя крови на этом человеке столько, сколько любому палачу и не снилось. Но я готов буду рвать зубами любого, спасая этого человека, пока меня не прикончат самого. Третий – женщина, которая меня любит. Есть люди, для которых я готов почти на все. Потому что я сам для себя решил, что я за них отвечаю. Их четверо. Это мои ребята, мои подчиненные. И еще есть страна, в ней живут мои соотечественники. Я делаю для них, что могу, чтобы в будущей войне их погибло как можно меньше. Война неизбежна, Марина, поверьте мне.

– С кем? – вырвался у девушки вопрос. Она уже не отрывала взгляда от лица и серых глаз капитана, который говорит странные вещи, говорит совсем не то, о чем он должен был бы говорить.

– С Германией. Два тигра в тесной европейской клетке не уживутся. Ну, а пока решается, кто с чем войдет в эту войну. А от этого будет зависеть, останется ли в живых Сидоров Иван, завод которого разбомбит вражеская авиация, ориентируясь по картам, добытым их разведкой до войны. Будет зависеть, погибнет или нет его семья, когда поезд, в котором они будут ехать, взорвет диверсант, который был заслан сюда в эти дни, а я его не вычислил и не взял. Во имя этой простой цели я выявляю и сажаю в камеры врагов. Таких, как вы, Марина, и ваш ночной друг.

Шепелев посмотрел на часы – девушка держала их за ремешок, повернув циферблат к нему. Без семи шесть.

– Еще раз скажу, Марина, – мне необходимо задержать того человека, что был у вас ночью. И мне нужно, чтобы вы заговорили. То есть сознались во всем. Доверились мне полностью, ничего не скрывая. Только так. Ради этого я готов дать слово, что помогу вам. Не буду врать, на все ради вас я не пойду. Вытаскивать вас отсюда, прокладывая дорогу автоматными очередями, я не стану. Но – помогу. Постараюсь, чтобы вы оказались на свободе. Сделаю, что в моих силах. То есть запишу вас в те, для которых я готов почти на все. Ну вот… Больше мне нечего вам сказать, Марина. В шесть я уйду (При этих словах девушка вспомнила о часах в своих руках и быстро взглянула на них) и больше вы меня никогда не увидите. С вами будут работать другие, сначала капитан Хромов, потом – не знаю кто. Впрочем, меня это уже интересовать не будет. Я забуду о вас, вы мне будете уже совершенно не нужны. В шесть отдадите мне часы.

Капитан взял стул, вернул его на прежнее место. Он похвалил себя за интуитивный ход с часами. Отдать часы – вещественно расстаться с надеждой, которую дали подержать в руках, и ты ее сейчас чувствуешь и кожей тоже. Может поспособствовать. Впрочем, минуты через три он узнает решение врага по имени Марина…

Сначала была боязнь. С которой она жила один год, семь месяцев и четырнадцать дней. Она боролась с ней любовью к тому, кто ждет ее в другой стране. Сегодня, когда в дверь зазвонили и застучали, ее охватила паника. Паника переросла в испуг, когда в комнату вошли мужчины, некоторые из которых были в форме НКВД. Потом, в машине по дороге в учреждение, которое в ее сознание всегда отождествлялось с инквизиторскими застенками, наступил страх. Страх внесла она в эту комнату. Здесь она испытала ужас.

Если бы ей начали угрожать, ее стали бы бить, страх бы ушел и пришла бы злость. Если бы ей врали, что готовы помочь, это придало бы ей сил держаться. Но… Что-то было в глазах этого человека напротив, заставляющее поверить – он не обманывает ее, он выполнит обещанное. И то, что он говорил… Лгали бы другими бы словами.

И она испытала ужас. Этот человек сейчас уйдет и не будет никого, кому бы она была нужна. «Уйду… и вы мне будете совершенно не нужны…» Да, да. Одна. Одной невыносимо. Никто ей не поможет.

Она вдруг увидела перед собой Его. Того, кого любит, кто ждет ее в другой стране. Неужели ей никогда не выбраться будет из этих стен, она никогда не увидит его? Но этот человек с серыми глазами пообещал, что сделает все для моего освобождения.

И вдруг ей показалось, что они похожи. Тот, кого она любит и этот сероглазый человек. Похожи… В них сила. Они оба не боятся жизни, они ее подчиняют. Они живут по своим законам. «Серые императоры», которые управляют не всем миром, но своим жизненным пространством, казнят и милуют. Они из тех, от чьей руки не позорно погибнуть. Они…

Ее мысли разбил ворвавшийся в них голос.

– Уже должно было пробить шесть часов, Марина. Верните мне часы.

Девушка встала. Подошла к столу. Ужас потерять его сейчас навсегда, того, кого она впервые в жизни увидела двадцать минут назад, стал вдруг беспредельным.

– Я согласна, – прошептала Марина (или это ее губы сами собой прошептали?). – Спрашивайте.

«Но я вам ничего не расскажу о том, кого люблю», – добавила она про себя.

Капитан поднялся, взял у девушки часы.

– Садитесь.

Марина вернулась на табурет, а Шепелев обошел стол и присел с другой стороны на его край.

– На какую разведку вы работаете?

– На финскую.

– Как долго?

– Чуть более полутора лет.

– Кто был этот человек, ваш ночной гость?

– Он пришел с той стороны.

– С какой целью.

– Он не сказал. Сказал, что поживет у меня несколько дней.

Капитан достал блокнот, открытый на той странице, где были сделаны последние записи.

– Вот его приметы, составленные со слов соседей. Чем вы их можете дополнить?

Вопросы, вопросы, вопрос за вопросом, не давая ей передышки. Чтобы не наступило изменений в ее состоянии, и она бы вдруг не закрылась. Спрашивать и спрашивать, не давая перевести дух. О ее деятельности в течение двух лет они подробно поговорят завтра, а сейчас только то, что может помочь делу. Например, не было ли в последнее время указаний из ее разведцентра собирать определенную информацию?..

В шесть двадцать пять он позвонил Хромову, чтобы тот возвращался. В шесть двадцать восемь капитан Хромов пришел. И опять они вышли в коридор, оставив дверь открытой.

– Отправляйте ее в камеру, капитан, – Шепелев достал пачку «Пушки». – Разговор с ней продолжим завтра.

– Но…

– Если вам недостаточно моих слов, их подтвердит приказ старшего майора Нетунаева. Через десять минут вы его получите.

– Да ладно тебе, капитан, – после этих слов заговорщицки Хромов подмигнул. – Пусть эта победа будет только твоей.

– Нашей, нашей, – бросил Шепелев, уходя от капитана Хромова.

Капитан Шепелев ворвался в кабинет Нетунаева, где в этот момент находился и майор Алянчиков. Лица у обоих были злые. Скорее всего, Шепелев прервал тяжелый разговор.

– В чем дело, капитан? – Алянчиков впился тяжелым взглядом в ворвавшегося подчиненного.

– Приметы человека, причастного к диверсиям и теракту, – вошедший положил на стол перед Дедом блокнотный листок. – Необходимо оповестить все наши подразделения. Срочно. А также милицию, охрану на предприятиях, в учреждениях, домкомы, дворников, агентуру.

Старший майор Нетунаев взял лист.

– Уверены?

– Совершенно.

– Хорошо, капитан.

– Как мне стало известно, капитан, – вступил в разговор майор Алянчиков, – ты также уверен, что враг готовит нападение в районе главного штаба ЛВО?

– Да.

– Тогда почему же ты хочешь, чтобы ориентировку передали по всему городу? – Пальцы майора, обтянутые черными кожаными перчатками, сжимались-разжимались.

– На всякий случай. Для перестраховки.

– Группами оцепления командует капитан? – повернулся Алянчиков к старшему майору Нетунаеву.

Дед ограничился кивком.

– Когда назначен выезд групп?

– Через двадцать минут.

– Я присоединюсь к капитану. И поступлю под его команду, – сказал Алянчиков.

Дед сочувственно посмотрел на Шепелева, мол, я ничего поделать не могу, терпи, хлопец. Ход мыслей Алянчикова был понятен: операция закончится успешно – благодаря его присутствию, потерпит неудачу – командовал капитан Шепелев, это была полностью его инициатива, но зато майор отразит неудачу в рапорте со всеми красочными подробностями от очевидца.

– Разрешите идти? – обратился Шепелев к старшему майору Нетунаеву.

– Как думаешь действовать в районе проведения операции? – задержал капитана вопрос Алянчикова.

– Задержать врага, товарищ майор, – сказал Шепелев и повернулся к двери…

Глава четырнадцатая

Графы и танкисты

Ты нам свою защиту,

Страна, поручи,

Удар у нас рассчитан,

Клинки горячи!

Н. Асеев. «Первая Конная»

Оказавшись под деревьями сквера, Навроцкий вытащил связку ключей. Все ключи на ней были случайны кроме одного. Того, что открывал замок садового домика. Граф взглянул на часы – шесть сорок. Пора, в шесть пятьдесят пять его будут ждать у въезда в сквер с улицы Стачек. Если бы он вчера не прогулялся по скверу, то сегодня утром в предрассветной темноте найти невысокий домик, окруженный необрезанными кустами, было бы затруднительно. Он постоял возле обступающей строение поросли, убедился, что вокруг тихо, и прошел к домику.

Плотно затворив за собой дверь, Навроцкий достал из кармана спички. Вспыхнувшее пламя высветило справа от входа полочку, на которой был приготовлен свечной огарок. Граф поднес пламя к фитилю. Внутри садового домика был беспорядочно навален инвентарь: грабли, метлы, лопаты разных предназначений, запасные черенки, тачка. В углу днищем кверху покоилась мусорная урна. Именно ее граф приподнял и достал из-под нее объемистый сверток. Ну вот, бал-маскарад объявляется открытым. Навроцкий развернул пакет…

– Посмотрите, – капитан вырвал из блокнота и отдал сержанту Когану листок. – Это перечень мест работы родителей, о которых наша воспитательница собирала сведения.

Лева быстро проглядел перечень и передал Тимофею Рогову.

– Далее, – командир опустил взгляд на следующий блокнотный лист, – Слушайте! Это…

Это были записи, где ключевыми словами, цифрами и сокращениями Шепелев застенографировал наиболее интересное из того, что рассказала Марина о своих беседах с ночным гостем. Взгляд капитана попал на две цифры «37» и «38».

– Внимание, – могло показаться, будто командир сказал это сам себе. Дальше он говорил медленно и с остановками, словно пребывая в задумчивости. – Гость сказал ей «у вас обожествляют все советское, новые дома украшают годом постройки». И привел пример. «Тридцать седьмой или, добавил он, как у вас, тридцать восьмой. Благоговейте, потомки!». Значит, тридцать восемь – номер дома Марины. А если… А если предположить, что тридцать семь – год постройки дома, около которого он оказался не случайно… Омари!

– Я понял, командир! – Омари вскочил со своего места. Сначала озирался, что-то вспоминал, сдвинув густые черные брови к переносице. Потом, бормоча по-грузински, если судить по интонации, ругательства, подошел к одному из шкафов. Он чуть не оторвал створку, которую распахнул. На пол полетели отбрасываемые папки.

– А! – и грузин победно поднял над головой папку. По пути от шкафа он пытался ее открыть. Шнурки не развязывались и под грузинскую брань были выдраны с корнем. Подойдя к столу, Омари прежде всего очистил его, одним движением руки смахнув все бумаги на пол.

– Лейтенант, не горячитесь, – не очень строго приказал командир.

– Э, – отреагировал лейтенант на замечание и вывалил на стол кипу бумаг, в которых содержались сведения обо всех зданиях, сданных в эксплуатацию в городе в тридцать седьмом году…

Рядовой Минаков долго не слышал никаких звуков в соседней комнате. Перестал доноситься командирский голос, замолчали ребята. Чего это они там притихли? И вдруг Минаков услышал: «Как же я раньше не догадался!» Это был командирский возглас. Редко когда рядовому со своего места удавалось разобрать слова. И снова отчетливо донеслось: «Дом специалистов Кировского завода!» Потом неразборчиво и снова удалось расслышать: «И в перечне тоже…». Потом: «Лева, живо звонить! Сначала Деду. Все объясните. Оцепление не отменяем, пусть Хромов берет командование на себя. Потом на пост! Там в доме пост!». Наконец раздалось знакомое: «В машину!»

После чего дверь соседней комнаты распахнулась. Командир, Омари и Тимофей пробежали мимо Минакова…

Охрана третьего подъезда дома, который называли «Дом специалистов» (он строился Кировским заводом для своих сотрудников) со вчерашнего вечера была усилена. Дежурить стали по двое. В подъезде проживали семьи руководства завода и ведущих специалистов.

В шесть пятьдесят к подъезду подъехала машина, которая должна была отвезти на предприятие директора, секретаря парткома, начальника танкового отдела и главного конструктора.

В семь ноль три к подъезду дома подъехала другая машина, и из нее вышел человек в форме майора НКВД. Он взошел на крыльцо, открыл дверь. Увидев входящего в подъезд майора, два охранника, рядовые НКВД, вскочили и вытянулись по струнке.

– Вольно. – Майор обошел охранников, подошел к столу, который стоял перед лестницей, брезгливо потрогал кружку с чаем. – Как обстановка?

Майор взял со стола журнал приема-сдачи дежурств, принялся его перелистывать.

– Порядок, товарищ майор.

– Вам довели всю сложность обстановки в городе?

– Довели, товарищ майор, – отвечал тот, кто, видимо, считался старшим.

– Хорошо. Товарищ Котин еще не выходил?

– Еще нет, товарищ майор.

– А почему пишете разными чернилами? Это что, альбом для рисования?

На это оба охранника виновато промолчали.

– Я не буду записывать вам замечание, хотя если еще раз увижу на служебном столе предметы, не имеющие отношения к дежурству, – майор показал на кружку с чаем, – получите взыскания.

Сказав это, он сел на стул охранника и принялся выдвигать ящики стола в поисках посторонних предметов.

– Вы знаете жильцов дома в лицо? – спросил майор.

– Я знаю, – ответил тот охранник, что до этого молчал. Видимо, он дежурил здесь постоянно, а второго прикрепили вчера.

– Хорошо. Я жду товарища Котина. Скажете, когда он появится.

– Слушаюсь.

Навроцкий не знал главного конструктора Кировского завода в лицо. Было установлено, в каком доме и подъезде он проживает, как добирается до места работа, во сколько отъезжает ежедневно машина, но фотографию или даже описание внешности главного танкового конструктора города (а то и всей Совдепии) получить не удалось. Красные оберегали одного из лучших своих военных специалистов от посторонних глаз.

«Эмка» мчалась по городу, сигналами требуя освободить дорогу.

Вдруг командир, не скрывая от подчиненных своего раздражения, швырнул шляпу к лобовому стеклу, и врезал кулаком себе по колену. Омари, Тимофей и шофер Егор посмотрели на него, не скрывая изумления. Им не доводилось видеть командира в такой досаде.

– Меня провели, как деревенского дурачка на ярмарке! Я попался на пустой крючок, заглотил его целиком и до самых жабр! Ведь еще немного и сидел бы я под аркой Главного штаба, глядя на воробьев. Мне подсунули дезу, и я в нее поверил. Хотя сам использую тот же трюк. Ну как же, я вообразил, что нет меня умнее! Одним можно утешиться – ловко они все выстроили, красиво. Хороший у них постановщик. Получилось – как бы и не подсовывали ничего, как бы я сам до всего дошел, докопался. На самом деле они дали липовое задание «Вольтеру», давно вычислив его как нашего агента, наверное, даже с первых его шагов в качестве «Вольтера». Тогда же и подстроили липовый указатель на французскую разведку. Тоже достойная уважения комбинация. Ведь дезу, которой мы снабжали «Вольтера», им требовалось заслать французским службам, да так, чтобы ее появление там могли засечь наши нелегалы. Однако силен противник – финская разведка. И сегодня они мало того, что вывели из игры своего резидента, который работал с «Вольтером», так еще и всучили мне карту с едва заметными бороздками от ногтей. А в остальном – прямо показательно подчищенные следы. Дескать, думай сам. Я и придумал…

Командир выговаривался. И не будь никого рядом, он выговаривался бы точно так же.

– Какой я идиот! Я дважды идиот! Попался на пустую удочку и не увидел бревна в глазу! Я должен был догадаться давно, сразу должен был прочитать всю комбинацию. Со вчерашнего дня я гадаю, какого рожна затеяна эта карусель с диверсиями, и не увидел того, что лежало под носом. Думал, думал я о похищении, но любое похищение казалось мне авантюрой, на которую разведка в своем уме не пойдет. Ведь из страны им не выбраться! Но выбраться-то можно! Только одним способом! В открытую! Благодаря той комбинации, которую они провели. Они могли эту комбинацию использовать только раз. Один-единственный раз. Они все поставили на эту операцию. Не было у них цели диверсиями и терактом отвлечь нас от главного удара, распылить наши силы. Такой задачи ими не ставилось, вот мой главный просчет. Им необходима была заваруха, чтобы под ее прикрытием, более того благодаря ей увезти того, кого они наметили. Надо было всего-то создать в городе чрезвычайную ситуацию, остальное мы бы сделали сами. Мы и сделали: перевернули город вверх дном, ввели всюду режим усиленной охраны, оповестили всех кого не лень о чрезвычайных происшествиях и мерах, призвали всех ответственных работников в городе предприятий и учреждений к повышенной бдительности и осмотрительности, вечером и ночью проходили экстренные партсобрания по поводу волны диверсий и террора, катящихся по городу. И как на этом фоне смотрелся бы увоз одного из выдающихся военных специалистов, чьи работы лично отмечены самим Сталиным, в безопасное место? Естественно бы смотрелся, нормальнейше, разумнейше смотрелся бы! Тем более имеется предписание на этот счет, об эвакуации ведущих специалистов в случае опасности, и предписание это партийным и хозяйственным руководителям известно. А если действовать в открытую, белым днем, не боясь посторонних, то и мысли ни у кого не зародится о похищении. Никто из родственников и товарищей по работе шум не поднимет, ведь еще и проводят, помахав платками и всучив пирожки в дорогу. И для всего этого достаточно обзавестись кучкой поддельных документов, разумеется, прикрыться нашим комиссариатом. И тебе открыта дорога до самой границы. До границы и не требовалось. Им требовалось поближе к пограничной полосе. И уйти в леса. А там… я не знаю, что они там придумали. Или самолет должен был забрать в определенной точке, или своим ходом собирались переходить. Нет, ну какой я же болван! – сокрушался капитан.

– Он не уйдет, командир, – грозно пообещал Омари.

– Это правильно, лейтенант. Но вот… Я не знаю, кого они замыслили похитить… думаю, главного конструктора. Я говорил, имея в виду его. Он представляет для врага наибольшую ценность. Жизнь этого человека может оказаться в руках врага, и вырвать ее из них будет не так-то просто. Ну да рано каркать…

В семь десять лестница дома ожила. Спустился мужчина в шинели без знаков различия и начищенных яловых сапогах. Сразу за ним сбежали две девушки в беретах. Потом, шумно обсуждая что-то (слышалось: «диски трения», «главный фрикцион», «листовые рессоры»), неторопливо сошли трое мужчин, размахивая дымящимися папиросами. Охранники здоровались и отдавали честь всем проходящим.

В семь тринадцать «майор» Навроцкий, просматривавший список проживающих в доме, услышал от охранника:

– Товарищ Котин идет.

Навроцкий поднялся, поправил фуражку с краповым околышем, вышел навстречу. Взял под козырек и спросил:

– Товарищ Котин?

– Да, – охотно подтвердил сошедший с лестницы молодой человек.

Главному конструктору было лет тридцать. Шинель на нем была распахнута, под ней зеленела гимнастерка, перетянутая портупеей, с петлицами военинженера первого ранга бронетанковых войск. Он, похоже, пребывал сегодня в прекрасном настроении, а, может быть, оно всегда у него такое.

– Майор госбезопасности Киселев, – представился Навроцкий. – Пойдемте на улицу, товарищ Котин, там поговорим вместе с вашим директором и парторгом.

Конструктор не возражал и беспокойства не проявил. О чрезвычайных мерах безопасности он, как и руководство завода, должен был быть извещен еще вчера, и явление майора госбезопасности, конечно, связано с этими мерами. Он, разумеется, подумал, что последуют новые инструкции и предостережения.

Возле автомобиля марки «ЗИС», повсеместно используемого для перевозки партийно-хозяйственного актива, стояли двое. Они чему-то смеялись в ожидании своих обычных спутников в поездке на завод. Один из их постоянных спутников вышел из подъезда в сопровождении майора НКВД.

– Майор госбезопасности Киселев, – еще раз представился Навроцкий, но на сей раз достал удостоверение, а кроме него извлек из кармана служебный бланк.

Двое у машины взяли в руки удостоверение, глянули на него мельком и вернули хозяину. Возможность подлога им и в голову не приходила. Охранникам ведь тоже, кстати, даже не закралась такая мысль потребовать удостоверение от человека в форме НКВД. Да, подумал Навроцкий, спасибо пропаганде, постаралась, вколотив в их голову другой образ шпиона: трусливого типа с крысиной физиономией, с поднятым воротником, крадущегося темными переулками, у которого верх полета шпионской мысли – навредить, открутив под покровом ночи гайку или выдернув важный шплинт.

– Я – директор завода Зальцман, а это наш секретарь парткома товарищ Николаев.

– Ознакомьтесь, товарищ директор, – Навроцкий протянул назвавшему себя директором приготовленный бланк. – Это связано со сложившейся чрезвычайной ситуацией, о которой вас вчера оповестили. Вам известно положение о срочной эвакуации работников, представляющих важное оборонное значение, в безопасное место?

Зальцман читал приказ, отпечатанный на бланке, товарищ Николаев заглядывал ему через плечо, и оба видели кроме печатей и незнакомых им подписей руководителей ленинградской госбезопасности хорошо узнаваемый росчерк товарища Жданова.

– Неужели так серьезно? – оторвался директор от приказа под литерой «А» и номером из четырех цифр.

– А вы не слышали о вчерашнем покушении? О предшествовавших ему диверсиях? Нам объявлена диверсионная война, товарищ директор, и кто станет следующей жертвой неизвестно. Это несерьезно? Мы не можем рисковать жизнью товарища Котина, ведущего специалиста Красной Армии. У нас есть основания для беспокойства. Если вы не согласны с решением партии, позвоните товарищу Жданову. Товарищ Котин, пойдемте в машину!

И Навроцкий указал на автомобиль, стоявший перед «ЗИСом», принадлежащим Кировскому заводу.

– А… как же… – растерявшийся Котин показал на дом.

– Жене позвоните, как прибудем на место. Мы рассчитываем к вечеру обезвредить врагов, и вы тут же вернетесь. Пожалуйста, в машину.

Вежливо, но решительно «майор госбезопасности» взял главного конструктора под локоть и повел к автомобилю.

– Как жаль! – услышал Навроцкий за спиной голос директора. – Как, товарищ Николаев, раз так выезд на полигон будем отменять?

– Э-э, я думаю, все будет зависеть… – начал отвечать товарищ Николаев.

«Вот-вот, молодцы, – подстегнул их про себя Навроцкий, – займитесь обсуждением насущных заводских дел». «Майор» открыл заднюю дверцу, дождался, когда в машину сядет конструктор, и забрался следом.

Шофер тут же, без дополнительного приказа, тронул автомобиль с места.

«Нервничает Дрозд», – с сожалением отметил финский разведчик…

Даже не побелевший, а посиневший охранник опустил телефонную трубку не на аппарат, а на стол.

– Приметы, – прошелестели его губы. – Шпион, это шпион.

– Кто?! – закричал второй.

– Майор, – выговорил первый…

Автомобиль уже въезжал под арку подворотни. Конструктор что-то пытался уточнить у чекиста, но тот отвечал:

– Вам все объяснят на месте, товарищ Котин. Не имею полномочий.

И в это время из подъезда выскочил охранник, теребя на ходу кобуру.

– Шпион! – его крик встряхнул двор. – Стоять!

Из выхваченного нагана охранник выстрелил в воздух.

– Что там?! – оглянулся Котин, но ничего не разобрал, потому что обзор из заднего стекла закрыла стена. Автомобиль проезжал под аркой подворотни.

– Думаю началось. То, от чего мы вас увозим. Попытка покушения на вас.

– И что теперь?! – вдруг выкрикнул шофер.

– Молчать! – рявкнул «майор». – Продолжать движение!

– Куда? – Дрозд от испуга «пустил петуха».

– Куда приказано!

«Слаб Дрозд, – понял граф Навроцкий, – подведет».

– Выпустите меня! – конструктор вцепился в дверную ручку.

– Сидеть! – Навроцкий оторвал руку Котина от двери.

– Выпустите! Немедленно! – Котин толкнул «майора» в грудь.

Навроцкий всадил локоть конструктору под ребра, тот охнул и согнулся. Граф вытащил из кобуры наган и вдавил его ствол в подбородок Котина.

– Убью, мразь. Сиди смирно!

«Положение дрянь, – подумал финский разведчик. – Хорошо, охранник – дурак, он меня предупредил. Думай, граф, думай! Город оцепят, из него не выбраться. Сейчас развернуть машину и вырваться за город на шоссе и… куда? Дороги перекроют, останется только в лес, придется тащить через него изобретателя. Прочешут и найдут в два счета. Куда?»

«Эмка» въехала во двор, и всем сидящим в машине сразу стало понятно, что они не успели. Возле одного из подъездов стоял «ЗИС», на подножке которого, прислонясь к открытой двери, сидел человек в шинели и начищенных яловых сапогах. Он плакал. Вокруг машины бегал рядовой охраны и размахивал револьвером.

– Где?! – выскочил из «эмки», затормозившей возле «зиса», Шепелев и за ним одновременно Тимофей и Омари.

– Товарищи! – подскочил к ним охранник. – Товарища Котина похитили!..

Дрозд гнал машину по улице Стачек, обходя утренний транспорт, соблюдающий установленную скорость. Конструктор молчал, попыток выскочить на ходу не предпринимал, искоса поглядывал на «майора». Судя по всему, Котин уже начинал догадываться, что происходит на самом деле.

Вдалеке Навроцкий разглядел фары машины, тоже мчащейся на предельной скорости. «Быстро», – подумал граф. Если бы ему одному уходить, то он вырвался бы из любого оцепления, но конструктор вязал его по рукам и ногам. Бросить? Даже не думать об этом!

– Сворачивай! – приказал «майор».

– Что? – обернулся к нему Дрозд.

– Сворачивай к заводу!

Как раз показались заводские ворота и, увидев их, Навроцкий принял решение…

Зубатов в семь двадцать пять раскрывал ворота настежь и встречал директорскую машину, которая прибывала от семи тридцати до семи тридцати двух. Машина, осветившая его сейчас фарами, заставившаяся зажмуриться и затем подъехавшая к черте, за которой начиналась территория завода, не была тем хорошо знакомым «ЗИСом» товарища Зальцмана.

– Ко мне, товарищ! – Услышал Зубатов из опустившегося окна задней дверцы. Он подошел. Ему протянули удостоверение. Еще не посмотрев на него, Зубатов нагнулся и заглянул в салон, где разглядел человека в форме НКВД, а рядом с ним товарища Котина.

– Здравия желаю, товарищ майор! Здравствуйте, товарищ Котин! – разулыбался Зубатов.

– Охрана усилена? – спросил майор.

– Согласно поступившему указанию, – отрапортовал Зубатов.

– Почему ворота держите открытыми? – Майор забрал удостоверение, в которое Зубатов так и не заглянул.

– Э-э… так всегда…

– Сме́нитесь, напишите объяснительный рапорт. Ясно?

– Так точно, – пролепетал Зубатов, отступая в сторону и пропуская на завод машину с главным конструктором и проверяющим из НКВД…

– Правильно, изобретатель, так ведите себя и дальше, – похвалил Навроцкий, – вы сохранили жизнь этому человеку и себе. Стоп машина, Дрозд!

Автомобиль, отъехав от пропускных ворот на полсотни метров по дороге, идущей вдоль кирпичной заводской стены, остановился.

– Чего вы добиваетесь? – бросил было вызов конструктор, но холодный металл нагана вновь уткнулся в подбородок, вынуждая задрать голову.

– Показывай, где танк «КВ»? Куда ехать?

– Не знаю!

– А ну да, как же я забыл! – игриво воскликнул «майор». – Страна мечтателей, страна героев. Видишь, изобретатель, ту девушку, что идет навстречу вдоль обочины? Если ты не скажешь, я пристрелю ее, когда она поравняется с машиной. Ну?

Глаза «майора» и глаза конструктора разделяло расстояние чуть больше длины спичечного коробка. Котин увидел, что шутить и блефовать «майор» не намерен.

– Хорошо, – выговорил конструктор, – поезжайте прямо…

Дрозд очень, очень боялся. Он понял, что игра проиграна, что ему не увидеть заграницы, на которую работал третий год под агентурным прозвищем «Дрозд». Его завербовали, принудив к сотрудничеству шантажом. Если бы он не согласился, то в органы был бы отправлен материал на него и пришлось бы сидеть за расхищение соцсобственности. Впрочем, до сегодняшнего дня он не жалел о том, что на него вышла разведка (он так и не знал, какой страны) – его услуги связника щедро оплачивались. Сегодня он влип. В воздухе запахло скорым расстрелом. Если раньше не прикончит этот ополоумевший шпион, нарядившийся майором. Дрозд видел спасение в одном – удрать ото всех, добраться до тайника, забрать из него все сбережения и пуститься в бега. А там как бог даст…

Машина подъехала к цеху, чьи ворота были распахнуты настежь.

– Здесь, – сказал конструктор.

– Внутрь, – распорядился «майор» и, кинув фуражку на сидение, принялся стаскивать с себя шинель.

А за автомобилем уже давно бежал человек в костюме, размахивал руками и кричал: «Товарищ Котин! Минуточку! Вы мне нужны!»

Машина перевалила через порог и загромыхала по железному полу цеха. Танк, громадную темную махину без надписей и цифр на башне, Навроцкий увидел справа от входа метрах в сорока. По нему не ползали рабочие, откручивая, прикручивая, проверяя – смена еще не началась. Рабочие ходили по цеху, готовя инструмент и обсуждая дела.

– К танку! – приказал Навроцкий Дрозду, после чего перевел взгляд на конструктора. – Он заправлен?

– Вы с ума сошли?

– Он заправлен?! – заревел граф Навроцкий и жестоко вдавил револьверное дуло в подбородок.

– Конечно, нет, – вынужденно прошептал Котин.

– Заправим, – неожиданно улыбнулся «майор». – Чтобы тебя спасти, быстро забегают.

И в этот момент Дрозд не выдержал. Он на ходу открыл дверцу, пулей выскочил наружу и помчался к выходу из цеха. Навроцкий не стал стрелять ему в спину, не было смысла. Машину с брошенным управлением повело вбок, она уперлась бампером в стену цеха и встала. Навроцкий выскочил первым со своей стороны и бросился не к дверце со стороны конструктора, а к рабочему, застывшему рядом с кувалдой в руке.

– Товарищ Котин интересуется, танк заправлен?

– А как же, товарищ майор, на полигон же в ночь перегоняем. – А еще штамповщику Бобину захотелось спросить товарища майора, что происходит, может, нужна помощь, но ему не хватило храбрости.

Навроцкий оказался у задней дверцы, когда конструктор ставил ногу на цеховой пол. Граф выволок Котина и, вцепившись в сукно конструкторской шинели, потащил его к танку.

Все, кто сейчас находились в этой части цеха (и им не закрывала видимость «кэвэшка»), остались на своих местах и лишь провожали взглядами человека в форме НКВД, сжимающего револьвер и почему-то не слишком вежливо обращающегося с главным конструктором.

– Забирайся в танк! – Когда они оказались у машины, граф отпустил шинель конструктора.

Почувствовав, что его отпустили, Котин бросился бежать. «Майор» нагнал его в два прыжка, прижал к броне и, давясь злобой, прошептал:

– Ах так, краснозадый выродок! Не хочешь!..

«Эмка» мчалась по улице Стачек, невольно повторяя маршрут и скорость автомобиля, в котором увозили главного конструктора Кировского завода.

Тимофей остался в «Доме специалистов», он должен был добиться от свидетелей похищения, еще не до конца пришедших в себя от потрясения и страха, точного описания автомобиля (возможно, совместными усилиями те вспомнят даже номер) и доложить о происшествии Деду. А тот знает, что надо делать.

Какая обида, что охраннику пришло в голову стрелять в воздух, думал капитан Шепелев. Хорошо хоть, что тот же охранник, бежавший за автомобилем, увозящим товарища Котина, заметил, в какую сторону автомобиль повернул, выехав на улицу Стачек. Но зато теперь шпион знает, что расшифрован. Скверно.

– Стой, Егор! – внезапно приказал командир. – Тормози!

Машина погасила скорость, взяла вправо, ушла с проезжей части, приткнулась к тротуару и остановилась.

Никто, разумеется, вопросов командиру не задавал. Только он сам, себе самому. «Что с тобой делается? – это был главный вопрос. – Ты совершаешь глупость за глупостью. Зачем надо было сразу прыгать в «эмку» и бросаться в погоню? Рассчитывать догнать машину, пять минут спустя после того, как она отъехала и неизвестно куда уже свернула – насколько это умно, а? И куда сейчас спешишь, к какому именно конечному пункту?»

А главной глупостью, совершенной им, капитаном Шепелевым, за последние минуты, была та, что он не взял с собою ни одного из охранников, которые видели шпиона в лицо. Как дело повернется неизвестно, такой свидетель необходим.

Они едут сейчас обратно тем же маршрутом, пришло капитану в голову, каким ехали сюда, и тем же, каким двигался автомобиль шпиона. Они должны были промчаться мимо друг друга на встречных курсах. Так, так, попробуем прикинуть, на каком именно участке это должно было произойти. Задачка прямо из учебника арифметики. С какой скоростью двигался автомобиль шпиона? Не больше шестидесяти, иначе он бросился бы в глаза. Время похищения известно, во сколько мы прибыли – тоже.

– Егор, Омари, нам «опель» по дороге не попадался? На встречной полосе, берем участок от Поварухина до Чугунного переулка.

Кстати, секретарь парткома единственный кто обратил внимание, что машина была марки «опель».

– Вах, не смотрел я на дорогу, – взмахнув рукой, сказал грузин.

– Кажись, нет, – подумав, ответил Егор. – Но темно ж. И чего на встречных смотреть? Может, и проехал. Запросто.

Повороты на боковые улицы? Да, были такие, мог и свернуть. А если въехал во двор любого дома, подождал и двинулся к Петергофскому шоссе? Мог. Или, может быть, шпион, проехав какое-то расстояние, развернулся и опять же направился к Петергофскому шоссе? Мог он, скажем, передумать, тоже ведь человек? Мог.

– А разворачивающуюся машину никто не видел?

– Нет, товарищ капитан, – опять первым ответил Омари.

– Была такая, – шофер сказал Егор. – Это когда мы проезжали поворот с тумбой на углу. Впереди, метрах в трехстах, заметил такую. Переходила на другую полосу.

И что это нам дает, спросил себя капитан. А ничего. В догонялки играть бессмысленно. Надо начинать, наконец, капитан, действовать взвешенно и грамотно. Первым делом вернуться к «Дому специалистов», забрать Тимофея и того охранника, кто лучше запомнил шпиона, и потом на Литейный. Сейчас нужно не носиться в «эмке» по Ленинграду или окрестностям, а принимать участие в организации и проведении мероприятий по блокированию и прочесыванию города.

– Разворачивайтесь и вы, Егор, – отдал приказ капитан Шепелев. – Вернемся за Тимофеем…

Глава пятнадцатая

«Экипаж машины боевой»

«Вот и добре, – Щорс промолвил, –

Гей, за мною поспешай!

Будем биться за свободу,

За советский вольный край!»

Советская песня. Слова народные

– Лезь или я начинаю убивать твоих людей! Ну!

Навроцкий вскинул наган и выстрелил. Пожилой рабочий в круглых железных очках, стоявший возле сверлильного станка, схватился за плечо, вскрикнул и навалился бедром на станину.

– Я их буду убивать и добивать, пока ты не влезешь! Ну!

Следующий выстрел, как и первый, затерялся в грохоте работающего цеха, но пуля достала бросившегося наутек рабочего в пропитанном мазутом свитере. Свинец на бешеной скорости вломился в тело, пробивая кожу, ломая ребро, разрывая сосуды, и застрял в мышечной ткани. Свинец сбил бегущего с ног, швырнув его вперед. Человек, падая, зацепил ведро, перевернул его. На пол высыпались шайбы, покатились по железным пупырчатым листам.

– Не надо! Я выполняю!

Конструктор забрался на танковый корпус, на свое детище, которое знал до последней клепки, до мельчайшего изгиба. Шагнул к башне… Кожаная подошва ботинка проехала на масляном пятне, он взмахнул руками и упал на колени, разбивая их о броню.

– Я же сказал, что стреляю, пока ты не окажешься в танке.

Третья пуля, пущенная с тщательным прицеливанием, пробила рабочему в пропитанном мазутом свитере, пытавшемуся доползти до уложенных стопками траков и укрыться за ними, лодыжку.

– Не надо больше стрелять! – взмолился Котин. Забыв об ушибленных коленях, он бросился к башне и прыгнул, как в прорубь, в открытый башенный люк.

Навроцкий забрался следом.

– Вниз! Лезь вниз! – ворвался в танковое нутро крик. Нависший над люком человек заслонил свет цеховых электроламп. Котин спустился из башни, освобождая путь в танк этому безумцу.

Внутри танка царила полутьма. Но конструктору и вовсе не нужен был свет, он мог вслепую не то что добраться до места механика-водителя, но и найти, а также исправить любую неполадку. В полутьме, нагнувшись, он проделал два метра по танковой тесноте, задевая стенки корпуса, пустующие крепежи для боекомплекта.

Конструктор опустился в кресло механика-водителя. Пока этот тип освоится, глаза его свыкнутся, пока нащупает дорогу и обо что-нибудь обязательно шваркнется… Есть капля времени… Выбраться через люк стрелка-радиста? Но этот тип может успеть и вцепиться в ноги. И танк, его «кэвэшка», останется в руках сумасшедшего. Что он может натворить!

Котин замер и услышал, как скрипнула кожа кобуры, принимая пистолет. Потом лязгнул запор затворяемого башенного люка. Есть несколько секунд. Думай же, конструктор! Он же не знает танка так хорошо, как ты. Он не проскользнет ужом. Думай, конструктор, думай…

– Что происходит, Петя?! Что?! Что делать-то?! – Нормировщица Зина трясла за отвороты спецовки Петю, слесаря и тайного любовника, и, плача, утыкалась ему в плечо.

– Подожди, схожу узнаю, – сказал Петя и хотел выйти из-за станка, но был ухвачен за рукава с криком:

– Не пущу!!!

Навроцкий запер башенный люк. «Дьявол! – молнией прошила мысль. – Ученый может смыться через второй люк!»

Граф обрушился вниз. Больно ударился обо что-то локтем. Бросившись вперед, вовремя не пригнувшись, он лбом налетел на край башенного выреза. В глазах вспыхнули оранжевые круги. Стоп, приказал он себе. Присел на корточки, потирая ушиб. «Ты сам на себя не похож, граф, делаешь глупости».

В полутьме глаза выхватили светлое пятно. Значит, в люк никто не лезет. Выбрался уже, успел? Навроцкий застыл, затаил дыхание. С той стороны в глухой гул сливались звуки цеха, его монотонность нарушали крики. Забегали! Внутри стальной машины сильно пахло машинным маслом. Шаркнуло, раздался тихий «дзиньк», скрипнула пружина. Свыкающиеся с полумраком, отходящие от удара глаза уловили движение. Стали вырисовываться очертания человека в полутора метрах впереди. Здесь ученый, бежать не решился. Навроцкий разобрал копошение и тихий перезвон. «Ах вот оно что!» Граф протянул руку, нащупывая верх танкового корпуса. «Изобретатель изобретает мне встречу! Что ж, он молодец, не теряется»…

Инженер Тихонов, который увидел в проезжающем «опеле» Жореса Яковлевича Котина, бежал за машиной от соседнего цеха, стараясь привлечь его внимание. Тихонову надо было в срочном порядке согласовать с главным конструктором вопрос.

Так инженер Тихонов, отчаянно запыхавшись, добежал до сборочного цеха и ввалился внутрь. Ввалился тогда, когда Жореса Яковлевича грубо тащили за шинель, а потом началась стрельба. Тихонов был отличным инженером, великолепно умел собирать отдельные узлы в единый, работающий механизм. И сейчас он как-то ловко сложил в уме все куски из увиденного и расслышанного и понял, что некий вредитель или психически неустойчивый, переодевшись в форму войск НКВД, собирается угонять их «кэвэшку». Тихонов выбежал из цеха, собираясь бежать на КПП за вооруженной подмогой, и тут его взгляд как раз и натолкнулся на трех вооруженных людей. Он узнал начальника караула, рядом с ним находились двое его караульных. Они возвращались с обхода территории…

Навроцкий коснулся спинки кресла механика-водителя. Согнутая фигура ученого, переместившись, закрыла собой световое пятно люка стрелка-радиста. Молодец, отметил Навроцкий, грамотно работает. «Ну давай, ученый!»

Выдох. Блеснуло там, где Навроцкий ожидал увидеть этот блеск. Изобрести что-нибудь более оригинальное, чем выпад правой, «развитой», руки с зажатым в ней орудием поражения, ученый не смог. Но это же так легко было предсказать вплоть до того, в какую область тела будет направлен удар.

Граф отклонился, одновременно выбрасывая руку. Пятерня Навроцкого обхватила тонкое запястье конструктора и сжала его. Звякнул об пол выпавший из ладони ученого предмет. Финский разведчик его тут же поднял, выворачивая захваченную руку под сдавленный стон конструктора.

– Отвертка. Хвалю за выбор, – граф освободил ученого от захвата. – Но нам пора ехать, не находите? – Он быстро снял свой поясной ремень. – Надо торопиться. Так что без глупостей, хорошо?

Котин сидел на полу, покачиваясь, растирая запястье.

– Что ж, правильно, тяжелым тупым предметом здесь не размахнешься, ножа вы не нашли, – не встречая сопротивления, Навроцкий связал руки ученого кожаным ремнем с фигурной прострочкой и двузубой рамочной пряжкой. – Оставалась отвертка. Прекрасное оружие, я вам доложу, не хуже кинжала. И вы правильно действовали, мон шер. Бить надо в горло, именно в горло, в глаз в такой темноте попасть весьма непросто. Между прочим, из-за вас, мой дорогой, мы непростительно задержались…

– Сюда! – инженер Тихонов, держась одной рукой за створку цеховых ворот, другой загребал к себе воздух, таким макаром показывая солдатам из заводского караула, куда бежать. Те уже давно видели его и понимали, куда им надо. Впереди, придерживая фуражку, мчался начальник караула. У одного из бегущих солдат винтовка системы Мосина болталась на плече, другой держал трехлинейку наперевес.

Штамповщик Бобин метался перед «кэвэшкой». Он то подбегал к танку, в котором скрылся товарищ Котин. (Или в который затащили товарища Котина?) То несся к выходу, возле которого заметил инженера Тихонова. (Может, тот разъяснит. Идут учения? Проверяют бдительность, а стрельба и ранения притворные? И потом будут разбирать действия каждого в обстановке, приближенной к боевой?) То Бобин хватал кувалду, не вполне ясно осознавая, зачем она ему нужна.

Вдруг со знакомым грохотом захлопнулась крышка переднего люка. Бобин, покрыв матом весь белый свет, в сердцах бросил кувалду на пол.

Рабочего в пропитанном мазутом свитере два его товарища по цеху оттащили за сварочный аппарат, куском гибкого провода перетянули кровоточащую ногу под коленом.

– Несем в медпункт, – сказавший это рабочий взял раненого под мышки и приподнял. – Ну, берись!

– Да подожди ты, еще кого-нибудь позовем. Эй! Бегом сюда! – второй поднялся с пола, закричал и замахал руками.

– Никак заводятся, – от удивления первый опустил раненого на прежнее место…

Да, танк завелся. Взревели дизеля боевой сорокасемитонной машины. Лязгнули, приходя в движение, траки. Завертелись гусеницы. И танк пошел.

– Завелись! – Навроцкого бросило на рычаги. – Завелись, изобретатель!

– Ты безумец! Тебя расстреляют! – закричал Котин.

До последнего конструктор надеялся, что этому ненормальному не удастся завести «кэвэшку», но у того получилось… и без труда. Какое там без труда, без излишнего неправильного движения! Этот гад нажимал и переключал только то, что нужно. Видимо, откуда-то знаком с танковым делом. Кто же он такой? Тракторист?

– Стой! Я прошу тебя! Подожди! – Не мог остановиться конструктор, прекрасно сознавая, что он напрасно надрывает голос.

Котин находился рядом с самоназначенным водителем, в кресле стрелка-радиста. Они сидели, касаясь друг друга плечами.

– Хорошая машина танк, люблю! – Навроцкий пребывал в каком-то необъяснимом и неуместном восхищении. То ли от того, что в его руках лучший в мире танк, то ли это был побочный эффект отчаяния.

– Управление для идиотов, – Навроцкий не мог молчать, его тянуло говорить и говорить. – Два рычага, газ и тормоз. Слушай, изобретатель, а я слышал, есть танки с рулем. Это правда?..

– Стреляй! В щель стреляй!

Инженер Тихонов толкал в спину начальника караула. Тот не обращал внимания, его скулы ходили ходуном, ладонь потела под рукоятью нагана, а взгляд не мог оторваться от надвигающейся из цеховой коробки громадины, он только бормотал:

– Нельзя, там товарищ Котин.

– Зачем ты закрываешь! – оставив начальника караула, Тихонов бросился к солдату, потащившему второй створ ворот. – Не поможет!

Инженер посмотрел в цех и вцепился себе в волосы:

– Уходить! Все в стороны!

Он побежал прочь. И вовремя – потому что через несколько секунд танк вышиб ворота, словно те были игрушечные, и вырвался из цехового плена на волю.

Конструктор сидел, вцепившись пальцами связанных рук в край кресла стрелка-радиста. Для того чтобы меньше кидало из стороны в сторону, он уперся ногой в изнанку лобовой брони, вставив ботиночный носок в скобу, которую предусматривали для рук. Однако в стороны кидало и ему не удавалось ни наклониться вперед и посмотреть в отверстие обзора для пулеметчика, ни склониться вбок и из-за спины «механика-водителя» заглянуть в смотровую щель.

Вдруг сумасшедший «майор», на какое-то время замолчавший и напряженно вглядывавшийся в смотровую щель, расхохотался. Конструктор быстро взглянул на него – нет, этот зрелый мужчина не походил на психа.

– Что ж это я к воротам еду? – отсмеявшись, сказал тот, кто захватил танк. – Как это я забыл, что у меня за карета сегодня. Все по правилам хочу. А нечего! Пойдем напролом!

Повезло двум случайным людям, мужчине и женщине, шедшим из амбулатории домой. Они стали свидетелями зрелища, достойного богов – свидетелями явления миру танка «Клим Ворошилов», самого совершенного из существующих. Их не удивлял моторный рев, доносившийся из-за стены. На то он и Кировский завод, чтобы слышать, проходя мимо него, рычание тяжелых машин. Но нельзя подобрать слов, чтоб описать глубину их изумления, когда они увидели, как из ограды, разбивая ее вдребезги, так что брызнули во все стороны кирпичи и куски штукатурки, вырвалась в город трехметровой высоты, ревущая глыба.

В машине тряс головой, промаргивался и прокашливался Навроцкий.

– Хорошую машину ты сделал, конструктор, – граф сплюнул и утер рукавом губы. – Хвалю.

Танк выбрался на улицу Стачек. На пути «КВ» оказался один из уличных фонарных столбов…

В эти минуты, минуты пьянящего, эйфорического ощущения слитности с могучей машиной затуманилась цель, приведшая его в страну Советов, отступили в тень опасности, которые обязательно навалятся впереди, показалось, что ничто тебя не возьмет за толстыми листами брони.

«КВ» не набрал еще скорости, поэтому не снес столб, как сухой камыш, а дал ему упасть степенно, дал медленно склониться под напором машины. Провода натянулись до состояния скрипичной струны и порвались. Их концы разметало по уличному асфальту. Разом погасли светильники по одной стороне улицы на участке в два квартала. Лопнула, разбиваясь о дорогу, лампа под металлическим колпаком.

– Что ж вы, гады, меня без снарядов оставили! Хоть бы пулемет снарядили. Жизнь стала бы гораздо интересней. – Услышал конструктор голос сидящего рядом человека.

Нет, он все-таки ненормальный, клиент желтого дома, подумал Котин. Может быть, он оттуда и сбежал? Очень похоже, все объясняет. И от такого поворота делается страшно. Что он еще может натворить?!

Они увидели танк, когда тот двигался поперек проспекта. Погасший на улице свет получил свое объяснение, и стало ясно, куда подевался финский разведчик и что незачем возвращаться за Тимофеем и тем, кто знает шпиона в лицо.

Егор без приказа снизил скорость, как и многие из водителей тех машин, что двигались рядом по полосе, некоторые водители прижимали своих бензиновых коней к тротуару, не рискуя двигаться дальше. Некоторые шоферы, похоже, еще не замечали происходящего на дороге.

– На завод! – раздался «эмке» голос командира.

– Куда? – Егор подумал, что ослышался.

– На завод!..

– Помните, как я убивал ваших людей в цеху, изобретатель? – Навроцкий уверенно управлялся с фрикционными рычагами. Сейчас он заставил танк крутиться на одном месте, посередине проспекта. – Так вот, я повешу на вашу совесть задавленных людей. Мне ничего не стоит, навалиться на рычаг и свернуть на тротуар. Или я вобью это железо в трамвай или автобус. Вы этого хотите? Вы уже поняли, дорогой мой, что впустую я не угрожаю.

Котин слушал этот бред безумца и чувствовал, как к нему запоздало приходит страх.

– Слушайте меня внимательно, изобретатель. Ничего не пропустите. Отныне ваша и моя жизнь одно целое. Пропаду я, погибнете вы. Но на секунду раньше. Из этого шикарного бронированного гроба вас спасут только мертвым…

…Водитель рейсового автобуса издали увидел танк и не сильно этому удивился. Он знал, что танки с Кировского перегоняют своим ходом. Конечно, делали это по ночам, но мало ли какая надобность возникла. Его удивило другое – чего этот трактор с пушкой крутится на одном месте. Неужто заело? Ну, умельцы, ну вам задаст товарищ Жданов.

Водитель решил не останавливаться, а объехать по трамвайным путям, за нарушение графика спрос серьезный…

– Но вы мне очень нужны, не скрою, – говорил Навроцкий, поглядывая попеременно на конструктора и в смотровую щель. – Танк я могу бросить, вас же ни за что. Хотя, признаться, танк мне будет жаль бросать, я начинаю в него влюбляться. Вам как конструктору это должно быть приятно. Так вот, мон шер, я должен вас вывезти из страны, а вы мне должны сказать, как это сделать. Давайте дружить, мой друг. Итак, я слушаю, что мне делать, чтобы выбраться из этой страны.

– Куда? – сам собой вырвался вопрос у конструктора.

– Да куда угодно! В любую сопредельную страну!..

Когда автобус метров за двадцать до крутящегося танка свернул на середину улицы, одним колесом забравшись на встречную полосу, тогда пассажиры и увидели редкую и занимательную картину.

– Хватит кудахтать! Учения проводят, отработка обороны юго-западных рубежей, – авторитетно, с чувством превосходства заявил разохавшимся женщинам мужик на передней площадке.

– Мама, смотри! Я тоже хочу быть танкистом! – закричал на весь салон мальчик, тряся маму за кушак пальто.

– Будешь, будешь, – вторила ему мать, отрывая детскую ручонку от кушака…

– Вы сумасшедший! – сказал зло и решительно конструктор.

– Да как угодно, – не стал спорить Навроцкий. – Я вас слушаю. Изложите ваш план.

– Я не желаю с вами говорить!

– Ах вот мы какие! – граф усмехнулся. – Ну, гляди же, изобретатель, что ты наделал своим упрямством!

Разведчик – ему для этого и привставать не надо было – стянул своего пленника с кресла радиста, тот повалился на дно возле Навроцкого. Граф взял конструктора за шиворот, втянул его по живот себе на колени, после этого вернул руку на рычаг.

– Смотри, что ты наделал своим ослиным упрямством! Смотри!

Навроцкий заметил автобус еще тогда, когда водитель автобуса начал объездной маневр. Сейчас кормой «КВ» был обращен к Нарвским воротам, и автобус уходил в ту же сторону. Граф разворачивал танк, собираясь догнать транспорт с пассажирами…

Выйдя из «эмки», въехавшей на территорию завода, капитан огляделся. Возле сложенных штабелями стальных пластин, наклонив голову, стоял мужчина в костюме и сбившемся на сторону галстуке. Сей гражданин то и дело подносил ладони к ушам, словно хотел отгородиться от ужасных звуков, покачивался из стороны в сторону, потом поворачивался и бил тонкими, почти детскими ладонями по стальным пластинам. Было заметно, что он сильно переживает и, похоже, даже плачет. Шепелев быстро подошел к нему.

– Вы кто?

– Какая разница! – С надрывом ответил человек и следующий порыв его был уйти прочь, но Шепелев не дал.

Капитан без размаха тыльной стороной ладони залепил страдальцу по щеке, отчего тот дернул головой, сжал губы и зажмурился. Капитан покачал головой и ударил второй раз, намного сильнее. И вот после этого на лице мученика проступила здоровая реакция – удивленное возмущение. Капитан сунул под нос удостоверение и повторил вопрос.

– Вы кто? Инженер?

– Да, инженер Тихонов, – нормальным голосом ответил тот и вдруг взвизгнул: – А вам-то что!

Инженер Тихонов бежал за танком пока не упал. А упал он, когда на его глазах «кэвэшка» пробила стену и вырвалась в город. Но инженер нашел в себе силы подняться и вновь побежать. Он хотел поскорее добраться до КПП, поднять тревогу, заставить действовать. И, когда он достиг сложенных штабелями бронированных листов, то вдруг его окатило ледяной волной отчаяния. Он вдруг понял, что все зря, все ни к чему и ничего уже не исправишь.

– Танк хорошо знаете? – спросил Шепелев.

– Знал, надо говорить знал, – вздохнул инженер и попытался закрыть ладонями лицо.

– В машину! – приказал капитан и, не дожидаясь исполнения приказа, схватил за шкирку человека в костюме и потащил к «эмке». Инженер Тихонов неожиданно не стал противиться, дал себя довести до открытой задней дверцы и втолкнуть внутрь автомобиля.

– Омари!

Грузин бежал к машине от постовой будки, из которой должен был позвонить на Литейный и доложиться.

– Бегите назад, скажите, чтобы развели мосты.

Отдав приказание, Шепелев сел в машину к инженеру на заднее сидение.

– А теперь за танком, Егор.

Навроцкий развернул танк и увидел – автобус уходит вперед на скорости, превышающей скорость тяжелой бронированной машины. Но зато разведчик заметил трамвай, громыхающий по улице, пересекающей улицу Стачек. Петергофская улица, вспомнил граф. И тут же поправился – в этом году ее переименовали в улицу Трефолева. Разведчик бросил «КВ» в сторону трамвая. Началось сближение. И только тогда Навроцкий разглядел, что перед ним не трамвай, а мотовоз, толкающий впереди себя ремонтную платформу. Но переигрывать он не стал.

Машинист мотовоза не выпрыгнул, потому что до последнего не мог поверить, что невесть откуда взявшийся танк идет на него. Лоб многотонной машины встретил катящуюся по рельсам навстречу платформу.

– Смотри! – повторял Навроцкий.

Конструктор смотрел. Его глаза были широко распахнуты, а в голове паровым молотом стучала мысль «Что делать? Что делать?»

– Отвечать только на мои вопросы, никакой болтовни, инженер, – сказал капитан, доставая из внутреннего кармана костюма блокнот.

Инженер угрюмо промолчал, отвернувшись к окну. «Эмка», сигналя автомобильным гудком, миновала половину улицы, погрузившуюся в темноту, и выехала на освещенную пока половину.

– Первый вопрос, инженер. Есть ли в танке боезапас для пушки или пулеметов?

– Нет. Ничего, – сказал, как огрызнулся, инженер.

– Горючее?

– Полные баки! Понимаете! – обернулся к капитану и завопил Тихонов. – Мы заправили его, потому что ночью должны были перегонять на полигон. Куда вы смотрели!

Капитан сграбастал инженера за грудки.

– Хватит истерить, инженер. Мне надоело. Какой запас хода?

От возмущения Тихонов делал ртом рыбьи движения.

– Какой запас хода, повторяю?

– Двести пятьдесят километров, – сознался наконец инженер.

– Какова скорость танка?

– Максимальная – тридцать пять километров в час. Это тяжелый танк, – инженер постепенно возвращался в то состояние духа, что заставляло его бегом преследовать танк на территории завода.

Шофер Егор не выдержал и хмыкнул. Мол, что это за скорость, куда с такой ускачешь.

– Его проходимость? – продолжал свой допрос капитан.

– Очень высокая, – в голосе инженера послышалась гордость за своего стального питомца. – Берет стенку в метр, ров до двух с половиной метров, подъем до сорока градусов. Пройдет вброд на глубине в полтора метра. Удержится при крене…

– Ладно, это неважно, – прервал командир. – Как его остановить, инженер?

Лоб «кэвэшки» вмялся в борт грузовой платформы. Танк выбил платформу с рельсов и потащил впереди себя. Из-под колес, скребущих по асфальту, кометными хвостами летели искры.

Машинист мотовоза, когда до него дошел смысл происходящего – а это случилось за мгновение до столкновения – схватился обеими руками за низ сидения, изо всех сил сжал его пальцами и закрыл глаза. Машиниста перевернуло вместе с легким мотовозом, который от удара бросило в противоположную движению танка сторону, закрутило на сцепке и опрокинуло. И протащило за платформой (еще какое-то время живой машинист, лежащий на стекле и заваленный стеклом, видел, как проползает под ним в разбитом оконном проеме диабаз, которым вымощено междупутье).

А платформу уводило, как бы стаскивало с танка, и наконец машина, на прощание зацепив гусеницей и сорвав задний борт платформы, избавилась от нее.

– Вот он, с-сучара, – то и дело повторял себе под нос шофер Егор. Гигантскую машину он (а вместе с ним командир и прихваченный им пассажир интеллигентского вида) разглядел, когда та уходила от улицы Трефолева по Стачек к следующему перекрестку. Изувеченный мотовоз Егор на всякий случай обогнул с запасом.

– Что ж это он делает, гнида? – не выдержал шофер. – Зачем?

«Эмка» стала быстро догонять танк.

– Я повторяю, как его остановить? – Командир словно и не заметил покореженного транспорта.

– Вы видели! – Зато заметил инженер, и это вновь ввергло его в состояние сильной душевной неустойчивости. – О чем вы говорите! Остановить! Чем хотите останавливать? Руками?

– О том, инженер, говорю, – Шепелев, с трудом сдерживая себя, показал пальцем на лобовое стекло, за которым укрупнялись очертания догоняемого танка, – что он скоро окажется в центре. Там полно людей и машин. А он прет напролом. Что можно сделать?

– У него броня толщиной в семьдесят пять! Его не пробьешь рядовым ПТО, – с остатками истерии в голосе говорил инженер, но волна неспокойствия вновь пошла на убыль. – А в лоб его не возьмет и сто пятьдесят второй калибр.

Автомобиль догнал танк «Клим Ворошилов» и пристроился сзади метрах в двадцати от танкового зада, окутываемого сизыми выхлопами. Грохот и рев ворвался в салон «эмки».

– Вот такую дистанцию и сохраняйте пока, Егор, – распорядился командир. – Товарищ инженер, забудьте об артиллерии. Как без нее остановить?

– Без нее? То есть вы хотите, как вы есть сейчас его остановить? – инженер криво ухмыльнулся и показал головой почему-то на Егора. – А знаете, – Тихонов вдруг ушел глазами в сторону, как бывает с людьми, погрузившимися в задумчивость, – есть способ. Правда, тоже требует оснащения.

– Ну? – не мог сдержать нетерпения командир, который здорово устал от перепадов настроения инженера.

– Можно ослепить танк…

– Вы хотите, чтобы я теперь раздавил троллейбус, изобретатель? – нажимал Навроцкий на конструктора, понимая, что представление получилось не слишком впечатляющим. – Говорите, как нам спастись! Живо!

– Хорошо, – произнес Котин. Он сполз на днище танка и сидел, касаясь плечом сидения механика, одним коленом упираясь в рычаг переключения скоростей. – Я скажу. Вам надо повернуть назад и прорываться в Эстонию. Топлива хватит. Баки заправлены полностью. Все шестьсот пятнадцать литров.

– Отлично! – воскликнул Навроцкий, направляя танк к обочине. – Замечательно! Этого и ждал! Чтобы меня встречала вся артиллерия всех воинских частей на долгом и трудном пути!

«КВ» достигла тротуара и въехала на него.

«Геройствует ученый, – думал граф Денис Александрович. – Геройской дури много накопилось. Ну ничего, в гестапо от нее ничего не останется. Он еще не знает, кому его передадут в подарок, а скажи – не поверит. Даже когда он как ходячий чертеж лучшего в мире танка окажется в Германии, то еще будет думать, что сумеет всех перехитрить, наговорить не то и не все. От его геройства ничего не останется после первой же встречи с Мюллером. Баварский мясник знает свое дело, я не знаю никого, кто бы мог с ним в сравниться в усмирении строптивых. А я доставлю изобретателя в Германию, клянусь, лично доставлю».

– Я виноват, признаюсь, – сказал Навроцкий, – плохо умею объяснять. Смотрите!

И граф снова притянул конструктора к смотровому люку.

Котин сначала не понял, что перед ними, какая-то стена с пятном. А где улица? Потом пришло понимание.

– Не надо! – закричал он.

Но было поздно. Да и Навроцкий не собирался отступать от задуманного. И танк ударил в стену жилого дома на улице Стачек.

Без приказа Егор остановился, вдавив тормоза до упора. Сидевших на заднем сидении бросило вперед, на кресла. Но в свой адрес шофер ничего не услышал. Инженер Тихонов закрыл лицо ладонями, когда темный танковый силуэт слился со стеной. Он не желал видеть, что произойдет.

От сотрясшего дом удара вылетели стекла из окон на нескольких этажах. А вокруг танкового корпуса поднялось облако кирпичной пыли. Стена вокруг броневой машины стала распадаться. Танк дал задний ход, стал виден пролом, и в него сыпались сверху доски, кирпичи, куски штукатурки, похожие на карандаши паркетные рейки, мелькнула кровать, с которой съезжало белье, а по нему колотили чьи-то руки, упал шкаф, разметав створки, как птица крылья. Пролом полностью закрыла от взглядов кирпичная пыль.

Навроцкий дал танку задний ход. Потом снова стал выводить его на улицу Стачек.

– Говори, изобретатель, говори, как нам спасаться!

Котин взвыл и мотнул головой, метя в кадык этого сумасшедшего «майора».

Навроцкий откинулся в кресле и локтем ударил ученого в подбородок. Засмеялся.

– Ты, я вижу, ничего не понял, изобретатель! Придется повторить таран!

– Нет! – закричал конструктор. И, слизав языком кровь с прокушенных губ, добавил: – Хорошо, только прекратите. Я скажу вам. Это должно закончиться. Аэродром… военный аэродром в Сосновке…

– Знаю, – сказал «майор».

– Там всегда дежурит эскадрилья, готовая к вылету. Самолеты заправлены и отлажены. Я знаю, в какой части аэродрома она располагается. Если вы не умеете водить самолет, то ничем помочь вам больше не могу.

– Умею. – Повернул к конструктору испачканное лицо «майор». – Представьте себе, умею. Ну, наконец-то, черт побери, наконец-то. Вы мне начинаете нравиться, изобретатель. Вот это уже толковый план…

Капитан подумал, что теперь инженеру не помогут ни пощечины, ни приставленный к груди ствол. Но когда Тихонов оторвал от лица ладони, Шепелев увидел на лице инженера злую решительность и сосредоточенность. Тогда командир задал ему неожиданный вопрос:

– Вы уверены, что танком управляет не Котин?

«Эмка» вновь продолжила свое преследование, больше пока что напоминающее почетный эскорт.

– Вы же сами видели? – устало отозвался Тихонов. – Да Жорес Яковлевич бы никогда…

– Предположим, его заставили, приставив к виску пистолет. Как мы можем убедиться, что не Котин на месте механика? Подумайте!

– Он бы вел машину не так, – сказал инженер, к которому вернулось хладнокровие. – Почерк вождения не тот. И не только и не столько в стиле дело. Видите ли, чтобы манипулировать фрикционными рычагами, требуется немалая физическая сила. Нужны очень сильные руки. Жорес Яковлевич не слабый человек, нет, но… я ездил с ним вместе на полигоне, он наваливается при переключении на рычаг всем весом тела. То есть ему бы не удалось вести машину так плавно, совершать маневры, что мы наблюдали, а выполнялись они мастерски, виртуозно…

– То есть вы исключаете, что за рычагами сейчас находится Котин?

– Абсолютно, – и инженер даже улыбнулся. – Вдобавок он бы фару включил, так, чисто автоматически. А чего этот едет при выключенной фаре, я не знаю.

– Обходите его, Егор. Надо посмотреть на чудо-танк со всех сторон.

«Кэвэшка» держалась середины правой полосы движения. Те машины, что решались на обгон, а находились и такие кроме их «эмки», выезжали чуть ли не на встречную полосу, спуртовали, врубив предельную скорость, и переходили на нормальную, только когда танк оказывался далеко позади. «Эмка» же, когда ее правые дверцы оказались напротив танкового «борта», уравняла скорости с дизельной махиной. Командир поменялся местами с инженером и, открыв окно, какое-то время изучал творение конструктора Котина. Так, наверное, снизу вверх лилипуты рассматривали Гулливера, опасливо держась подальше от его каблуков.

Навроцкий ничего не слышал кроме рева двигателя, лязга движущегося железа и раздражающего стука над головой – что-то там было не закреплено и болталось. В смотровом отверстии тянулась цепочка фонарей, лента асфальта, иногда, когда в обзор попадал тротуар, можно было видеть идущих людей. «Жаль, не поглядеть на их физиономии и не заглянуть в их мыслишки, – подумалось графу Навроцкому. – А в центре будет повеселее». Хотя, понял он, подходит пора закрываться, опускать крышку смотрового люка, пора наглухо закупоривать себя в движущемся металлическом ящике. Нет, никто не выкатывал орудия на прямую наводку, не бежал со связкой гранат наперевес, и разведчик был уверен – еще не скоро красные оправятся от потрясения и попробуют что-то предпринять. И предпринять-то им особо нечего – в танке главный танковый конструктор, надежда страны, надежда Сталина. Так что, кто решится подбивать танк без приказа от самого вождя народов?

Нет, все так. И воздух, заносимый встречным ветром в смотровой люк, приятно обдувает, разгоняет запах машинного масла и солярки. Но что-то подсказывало Навроцкому, что дальше ехать с открытым забралом не стоит, где-то в подкорке пискнул сигнал тревоги. Да, надо уже переходить на прибор наблюдения, сказал себе с сожалением Навроцкий.

Командир рассматривал танк сбоку, а инженер объяснял ему, как можно проникнуть внутрь машины.

– Башенный люк, люк стрелка-радиста – они точно заперты сейчас. Эвакуационный люк, он снизу, на днище. Люк для демонтажа пушки, он сзади на башне, но закрыт, иначе бы крышка болталась.

Капитан Шепелев отдал приказ шоферу:

– Обгоняйте его, Егор. Взглянем на него спереди. Продолжайте, инженер.

– Сверху на башне имеется люк для закладки боеприпасов. Вот его этот псих, этот шпион мог и не проверить. Но мы сами его, наверное, закрыли. Вернее, не открывали…

Навроцкого позабавил лихач, обскакавший на «эмке» его танк и какое-то время храбро удерживавший автомобиль метрах в двадцати впереди. К заднему стеклу прилипло чье-то лицо. «Что, не часто доводится видеть танки на улицах? – вступил Навроцкий в заочный, безответный и безмолвный диалог с любопытным. – Запоминай, восторгайся, зарисовывай в мозгу. Сегодня будешь расписывать друзьям по работе, а те будут украдкой перемигиваться, ну и заливает наш «такойтович». А жена вечером охнет, побелев, опустится на край кровати, а, когда придет в себя, устроит тебе скандал, мол, а ты о детях подумал, гад!»

Лихач поднял графу настроение.

Егору было страшно. И стыдно от того, что не может управиться со страхом. Но чем отгонишь видение гусениц, утюжащих его хрупкую машину? Егор почти не смотрел на дорогу впереди, он почти не отрывался от зеркала заднего вида, которое, целиком не вмещаясь, заполнял собой танк. Кинет взгляд в лобовое стекло и вновь – к зеркалу, которое беспрерывно поправлял, просовывая руку в окошко. И каждые десять секунд оборачивался. А еще Егор вслушивался в мотор, как врач вслушивается в легочные хрипы, приставив к груди стетоскоп. Малейший сбой, стоит мотору чихнуть и Егор – он готов к этому нервами и мышцами – выкручивает руль до отказа вправо. Пусть «эмка» вылетит на тротуар, путь будет что будет – только не под гусеницы. «Чего ж командир медлит, сколько ж можно!» Егор позвоночником чувствовал эти тонны стали, наползающие сзади и управляемые безжалостным врагом. Но стыд не позволял шоферу добавить скорость.

– Вот видите, о чем я говорил, – говорил инженера. – Как бы между фарой и смотровым люком, но выше, на уровне подножия башни. Как бы прыщ на броне. Вот это и есть прибор наблюдения…

– Мне все понятно, – командир тоже чувствовал себя неуютно, в этом преследовании ревущей за спиной горой брони было что-то от ночных кошмаров. – Егор, возвращайтесь в хвост.

Услышав командирские слова, шофер испытал не радость, не освобождение, нет, он испытал минутное вознесение к небесам. И даже инженер не смог сдержать вздоха облегчения, когда они ушли из-под танка. Ему тоже было не по себе, хотя он повидал «кэвэшку» во всех видах и снаружи, и изнутри, но над собой, когда она в руках спятившего безжалостного мерзавца – никогда…

Конструктор один за другим перебирал в голове планы, как ему остановить сумасшедшего «майора». «Майор госбезопасности, то есть, перекладывая на армейские звания, комбриг, – с горечью подумал Котин. – Как мы попались на его звание, оно враз отбило осторожность и здравомыслие. Майор и подпись Жданова – этого оказалось достаточно, чтобы мы перестали соображать и только подчинялись».

Котин чувствовал себя готовым пойти даже на убийство. Иначе будут гибнуть другие люди. Но как это сделать? Чем убить? Ногами? При том, что в танке не развернуться. Но почему же ничего не происходит? Где армия, почему никто не пытается что-либо сделать? Нет, все-таки еще времени прошло недостаточно, успокоил он себя. Это тебе, конструктор, кажется, что миновала целая эпоха…

На заднем сидении лежала серая груда одежды – сброшенные плащ и пиджак. А на лобовом стекле вырос цветок трещин, после того как командир обрушил на него рукоять пистолета ТТ. Шоферское лицо скривилось, будто это ему влепили куда-нибудь в область живота.

– Эх! Нате, – водитель запустил руку под сиденье и, вытащив увесистый французский ключ, с тяжким вздохом протянул его командиру.

– Благодарю, – и командир пустил ключ в дело. Осколки летели в салон и на капот.

Шофер старался не смотреть на творимый командиром вандализм. Сбив по краям проема осколки, капитан бросил ключ на переднее сиденье.

– Теперь, Егор, обходите его слева.

Егор так и сделал.

– Держитесь напротив ящиков, Егор! – Капитан сел на приборную доску спиной к движению, взялся за верхний край оконного проема и, отталкиваясь ногами, выбрался на капот.

Какие ящики имеет в виду командир, было понятно без переспроса – два больших ящика ЗИП, расположенных у основания башни, ближе к заднему краю.

– А теперь давайте ближе, Егор!

Командир стоял, поставив одну ногу на капот, другой уперся в низ свободного от стекла оконного проема. Встречный ветер ерошил волосы командира и трепал вокруг его ног серые брюки, хлопала на ветру рубаха.

«Эмка» прибавила. Капот машины поравнялся с передней частью башни. Там находились близко одна от другой две скобы, соединяющие основание башни и крыло.

Расстояние между машинами разных габаритов и назначений сокращалось. Егор пытался прижаться к танку как можно ближе. И как только это ему удалось, командир прыгнул.

Живот и колени ударились о броню и проехали по ней. Руки вцепились в скобы.

А над улицей Стачек заморосило. Худосочный ноябрьский дождь окроплял выкрашенную в защитный цвет броню. Встречный ветер помогал брюкам и рубашке быстрее промокнуть.

Командир опустился на колени. Переместил ладони, потом колени – вперед, ближе к лобовой броне, на десяток сантиметров, потом еще на десяток, еще. Так он добрался до люка стрелка-радиста. Под ним на лобовом щитке располагался точно по центру танка смотровой люк, а левее, ближе к крылу – пулемет (дуло этого пулемета капитан сейчас уже видел).

Пробираться дальше не было никакой нужды. И было опасно – мог заметить водитель. Извините, поправился капитан, механик-водитель. Показываться ему на глаза раньше времени в планы Шепелева не входило. Зато в его планы входило оторвать руки от надежного троса и проползти по люку стрелка-радиста к центру танка, под пушечный ствол. Люк представлял собой хоть какой-то нарост на броне, за него можно было цепляться. От него можно было оттолкнуться затем ногой и, проехав по броне, привстать и ухватиться за мокрый, гладкий и скользкий ствол пушки семьдесят шестого калибра.

И снова командир стоял на коленях, но на этот раз уже держась за ствол. Отрывая от него поочередно руки, он стирал с исцарапанных тросом ладоней кровь, вытирая их о брюки. Потом капитан нагнулся вперед и взглянул на крышку смотрового люка. Финский шпион продолжал движение с открытым забралом – щиток был по-прежнему поднят. Он или беспечный очень, или отчаянный. Но потом Шепелев решил, что, скорее всего, чересчур расчетливый. Зачем усложнять себе жизнь, если опасности пока не видно. Он думает – захлопнуться всегда успеет. А вот мы его и удивим. Кстати, можно, при желании, остроумно пошутить, постучав по щитку и попросив разрешения войти.

Любопытно наблюдать знакомую улицу Стачек с высоты танковой башни, смотрится совсем по-другому. На встречной полосе машины останавливались, из них выходили люди и смотрели вслед (не ему, капитану Шепелеву, не будем впадать в величие, а танку, конечно). На их полосе транспорт стоял вдоль тротуара до самых Нарвских ворот, до которых оставалось совсем немного. Или милиция оперативно постаралась, или сами водители, которые сигналили едущим впереди фарами, заставляя обернуться назад.

Капитан достал из кармана ТТ. Шепелев уже освоился на броне, потому, освобождая руки, отпустил пушечный ствол. И пора было отпускать, более того – пришла пора решаться на то, ради чего он затеял эту акробатику. О, нет, с акробатикой еще не покончено. Как раз сейчас и начнется все самое интересное, повезет зрителям. Даже если у капитана не выйдет задуманный трюк, он должен впечататься в память почтенной публике. Все, довольно вступлений, капитан, приступай.

Шепелев еще раз взглянул вниз и…

– Ну ты свинья! – воскликнул капитан, зная, что сейчас его уже никто не услышит через грохот и броню. Уж точно не услышит, потому что крышка смотрового люка на глазах капитана захлопнулась, лишая последнего, хоть и непролазного для человека доступа в танк.

– Ну это ж никуда не годится! Так нельзя! – Командир взмахнул руками, в одной из которых был пистолет и опустил их на колени. – Так мы не договаривались! Ладно!

Шепелев выдернул рубаху из брюк, сунул пистолет за пояс, рванул рубаху, отрывая пуговицы, и быстро стащил ее с себя. Ветер и дождь стали покрывать влагой тело, а также множественные рубцы и шрамы на нем.

В остановившемся на встречной полосе автобусе пассажиры прильнули к окнам. Сыпались высказывания:

– Учения.

– Во мужик дает!

– Циркачи, наверное.

– Не, агитируют. Новые формы ищут.

– Да киношники это, чего вы! Видите, машина его сопровождает! Во! Там камера.

Снятой рубахой капитан накрыл прибор наблюдения, расположенный выше и левее смотрового люка, на самом верху лобового щитка.

– Дьявольщина! – Навроцкий отодвинулся от прибора наблюдения и снова прильнул к нему. Темнота. Что такое? Залепила грязь? Что-то набросили? Но кто? Что-то испортилось? Вести машину вслепую было невозможно. Граф толкнул крышку смотрового люка.

Шепелев увидел, как пополз вверх щиток. Вот то-то же, подумал он. Потом повернулся спиной, еще раз взглянул вниз, выверяя свою позицию. Если бы он был верующим, то перекрестился бы. Но он не перекрестился перед тем, как начал смещать свой центр тяжести к лобовой броне.

– Что он делает, товарищи! – Инженер Тихонов высунулся из идущий вровень с передними катками танка «эмки». – Не получится!

– Убьется! – проскрежетал Егор и зачем-то нажал на гудок.

Под гудок, выданный Егором, командир соскользнул вниз, на спине и головой вперед по покатой лобовой броне. Его ноги с обеих сторон сжали боковые стенки смотрового люка. Это задержало скольжение. Задержало на миг. Как и рассчитал командир. Ему и нужен был всего один миг и всего один выстрел. Когда левая рука беспомощно сползала по броне, его вытянутая, напряженная правая рука сжимала пистолет.

Палец давил на курок. До выстрела оставалось последнее легкое нажатие…

Мокрый, подсвеченный электрическими фонарями асфальт закрыло от Навроцкого нечто темное и неразборчивое. Понять, что произошло, понять, что перед ним – на это у Навроцкого ушло мгновение…

Командир знал, что он их увидит – блеснувшие в глубине люка глаза, в центре смотровой щели, где же им еще было быть! Задержав свое скольжение на миг усилием превращенных в тиски ног, обратив тело на тот же миг в безжизненный кусок брони, устремленный пистолетным стволом внутрь танка, он забыл о том, что есть еще где-то время и какое-то пространство. Остался замерший миг и одна прямая линия – от глаз до глаз. Капитан вдавил курок. Направляя пулю туда, где должна находиться переносица врага…

…Конструктор думал о том, что произойдет, если танк не остановят до аэродрома. Должны остановить, убеждал он себя, наши с Кировского подскажут, как это сделать. Лучше всего гранату в радиатор, или туда же огнеметом. Хоть и дизель, а не бензиновый двигатель, но должен вспыхнуть. Котин вдруг вспомнил, как год назад на подмосковном полигоне во время государственных испытаний новых машин товарищу Сталину показали преимущества солярки перед бензином. Кто-то (кажется, это был Павлов[25], сейчас Котин не мог вспомнить точно) поставил два ведра, одно с бензином, другое с соляркой.

Опустили горящий факел в бензин. Понятное дело, полыхнуло. В солярке факел потух. «Наши танки гореть не должны», – сказал Сталин. И после…

Котина вырвал из воспоминаний хлопок и вопль «майора». Конструктор посмотрел вправо от себя. Голова «майора» запрокинулась назад, тело конвульсивно задергалось, по подбородку покатилась слюна. Руки отпустили рычаги и механик-водитель завалился набок. «Что с ним?» – изумился Котин…

…Ноги соскользнули с боковых стенок смотрового люка. Командира повело по броне вниз, под танк. Из разжатых пальцев вылетел ТТ. Теперь все зависело от правильности расчета и от того, не подведут ли мышцы. Капитан по броневому листу лобовой части перекатился вправо. Одновременно выбрасывая в сторону крыла руки и ногу. И справа, и слева на переднем броневом листе, немного смещаясь (спасибо конструкторам) к центру, тянулись тросы. Капитан рассчитывал зацепиться за правый трос. Но нога его проскочила мимо. Перед глазами в невозможной близи оказались монотонно выползающие из-под крыла железные пластины гусениц. И в этот момент ладонь почувствовала касание троса. Пальцы ухватили толстую металлическую «косу»…

– Чего, инструктор?! Чего?!

Инженер Тихонов понимал, что шофер ждет от него совета. «Эмка» обогнала танк шла перед ним в пяти метрах. И они оба – Тихонов в окно, шофер в зеркало заднего вида – видели командира, повисшего на лобовой броне, ухватившегося руками за трос и сползающему по нему вниз. Ноги зашли под танк. Но под гусеницу не попали, вздохнул Тихонов, это главное. Там, где трос прижимало плотно к краю бронелиста, командиру удалось задержаться. Он уже не скользил, но и сделать ничего не мог. Он висел на лобовой броне, а его ноги, оказавшиеся под поднятым над землей танковым передом, обдирало об асфальт.

– Ах ты, твою мать! – Егор надавил на газ, резко уходя вправо. Потому что впереди, прямо по ходу движения танка, находилась сейчас опора Нарвских триумфальных ворот…

Когда конструктор осознал, что псих в форме майора мертв, то не смог сдержать радостного первобытного вопля. Теперь с танком, его танком, ничего не случится, ничего не грозит случайным людям, никто не угонит самолет. Котин слез с кресла радиста, пробрался к мертвому «майору». Как бы освободить руки, подумал конструктор. Ножом? Перетереть обо что-то? Он еще раньше пытался высвободиться, шевеля руками, но этот сумасшедший связал его надежно. Черт с ними с руками, после. Он попытался столкнуть «майора» с кресла механика, но помешал стационарный огнетушитель, в который упиралось тело убитого. Кое-как разместившись на освободившемся краю кресла механика, Котин бросил взгляд в смотровой люк, охнул и, поспешно вытянув ногу, нажал на педаль тормоза…

Когда нога конструктора вдавила педаль тормоза, Шепелев отпустил трос. Потому что до опоры Нарвских ворот оставались считанные метры. Капитана накрыла, как крышкой гроба, наехавшая броня.

Танк, от сработавших тормозов потерявший силу движения, стукнулся о правую боковину арки триумфальных ворот и оставил на них лишь небольшую вмятину.

– Жив, – вслух констатировал капитан, – пока жив. Только ползти далеко.

Ему, чтобы выбраться из-под танка, требовалось проползти под всем днищем. Спереди этому мешали триумфальные ворота.

Глава шестнадцатая

Броня крепка

Гремя огнем, сверкая блеском стали,

Пойдут машины в яростный поход,

Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин,

И первый маршал в бой нас поведет!

Б. Ласкин

Капитана тормошили за плечо. Он подскочил, сел на диване, потряс головой, стал протирать глаза.

– На, хлебни горячего, – продравшему глаза Шепелеву протягивал чай в стакане с подстаканником старший майор Нетунаев Степан Георгиевич.

– За этим и разбудил, да? – подражая Омари Гвазава, с грузинским акцентом спросил капитан и взял предлагаемый чай.

– Доложил, – отрапортовал Дед. Он сидел на стуле, пододвинутом им к дивану, и в его руке тоже был стакан с чаем.

– Кому? – капитан повертел головой в разные стороны, разминая шею.

– Где же твоя хваленая догадливость? – усмехнулся Дед.

– Потом покажу, – зевая, пообещал капитан.

– Товарищу Берия из кабинета комиссара госбезопасности третьего ранга.

– Ты докладывал самому Берия? – без особого изумления спросил Шепелев.

– Да. Никто другой не рискнул. Потому кто его знает, как могло повернуться. Только с одной стороны мы герои, а со всех других – ротозеи и бестолочи. Прошляпили шпиона, дали ему добраться до секретного конструктора, до секретного танка. Еще немного и вражеский план удался бы. Тут как посмотреть… Ну а кому охота попасть под гнев товарища Берия? Никому. Товарищ Жданов сказал, мол, вы – чекисты, вам и докладывать. Товарищ комиссар госбезопасности третьего ранга связался с Москвой и передал трубку мне. Сказав перед этим в телефон, что я, дескать, самостоятельно руководил операцией, начсостав мною проинформирован не был, начсостав узнал обо всем, когда дело закончилось. Ну и при том я лучше других знаю все детали. Пришлось мне. Не тебя же было будить. Хотя ты-то еще лучше моего знаешь детали дела.

– Ну что, нас наградят или расстреляют? – зевнув, поинтересовался Шепелев.

– Представь себе, хлопец, ни то и ни другое, – Дед отхлебнул обжигающе горячий чай. – Товарищ Берия подумал и приказал, – Дед сделал еще глоток. – Приказ товарища Берия такой: ничего не было. Понимаешь? Ни-че-го. Товарища Жореса Котина никто не похищал, танк «Клим Ворошилов» никто не угонял, обезвреженный вражеский лазутчик был заброшен к нам с неизвестной целью и был уничтожен при попытке его задержать. Ты не совершал геройских поступков, а я, выходит, не руководил операцией. Понимаешь?

– Постепенно.

– Никаких отчетов, никаких документов, никаких разговоров.

– Вот с последним… – начал Шепелев, но был перебит.

– Если кто-то начнет рассказывать про случившееся – значит, он вражеский пособник, классовый враг, и распространяет слухи с целью посеять панику, подыграть врагу.

– Так-то оно так, но столько людей…

И опять Шепелеву не дали довести мысль до конца.

– Сразу после разговора с товарищем Берия я позвонил Алянчикову. И он уже поехал беседовать со свидетелями. Можешь быть спокоен, он сумеет им втолковать, что они ничего не видели. Можешь быть спокоен, приказ товарища Берия выполним – никто ничего не видел и никому не расскажет. Лет через шестьдесят, когда нас с тобой уже не будет, какой-нибудь дед расскажет внуку об этом. О лучшем советском танке, который вырвался на его глазах с завода, сметая все на пути. Да врешь ты все, диду, ответит внук. Нигде об этом не написано, учитель истории нам ничего не говорил, давай-ка лучше гуторь сказку про Иванушку-дурачка. Можешь быть спокоен, капитан.

– Держи, – капитан Шепелев передал Деду чай, к которому не притронулся. – Я буду спокоен. А как же! Но прежде я высплюсь. Пойду домой и высплюсь.

– Что ж, это можно разрешить. Пожалуй, это ты заслужил, Борис.

Дед редко называл капитана Шепелева по имени.

Следующий роман

Капитан госбезопасности: Линия Маннергейма

Примерзший, маленький, убитый

На той войне незнаменитой…

А. Твардовский «Две строчки».

Глава первая

Выставка адмирала Канариса

«В случае территориальных и политических преобразований в областях, принадлежащих прибалтийским государствам (Финляндии, Эстонии, Латвии, Литве), северная граница Литвы будет являться чертой, разделяющей сферы влияния Германии и СССР…»

Из секретного дополнительного

протокола к договору о ненападении между Германией и СССР

от 23 августа 1939 года

Сын владельца фабрики роялей из Саарбрюккена, юрист по образованию и авантюрист по складу характера Вальтер Шелленберг до сих пор каждый день приходил чуть ли не в мальчишеское восхищение от своего нового служебного кабинета, оснащенного, можно сказать, всеми чудесами современной техники. Впрочем, совсем не много времени прошло, как он занял этот кабинет. Кабинет руководителя отдела контрразведки гестапо. А может, это бродил в нем, как дрожжи в вине, никак не утихающий восторг оттого, что столь высокого положения удалось достичь всего-то к двадцати девяти годам.

Впрочем, останавливаться, довольствоваться достигнутым и даже притормаживать в своем альпийском восхождении на монблан третьего рейха Вальтер не собирался. Потому что он причислял себя к тем, кем восхищался, а восхищался он торжествующей волей героических личностей. Да, черт возьми, разве он менее талантлив, напорист и предан национал-социалистской идее, чем Гейдрих, Кейтель, Борман, Гесс и Гиммлер? И необходимо каждый день делать шаг или шажок, или хотя бы всего лишь занести ногу над следующей ступенью лестницы, ведущей к подножию трона.

Сегодняшний день еще не закончился, но можно уже подводить его итоги. Шелленберг протянул руку и включил настольную лампу. В нее, как и в потолочный светильник, как в обивку стен и письменный стол, были вмонтированы подслушивающие устройства, автоматически фиксирующие все комнатные звуки вплоть до шороха, поднимаемого трущей лапка о лапку мухой.

От света, выплеснувшего из-под абажура, блеснул в перстне на пальце правой руки бардовый карбункул. Под камнем находилась капсула с цианистым калием. Что ж, это издержки профессии. Приходится быть готовым к любому развитию событий. И заставляют быть готовым. Например, не по своей охоте, а согласно служебному предписанию, он обязан, отправляясь по делам службы заграницу, надевать на зуб коронку с заключенной в ней ампулой того же цианистого калия. В руки противника разведчик его уровня живым попадать права не имеет.

Итак, сегодняшний день. Обед у Гитлера и выставка трофеев, устроенная Канарисом для фюрера. За последние три месяца Шелленберг уже второй раз удостоился быть званым на обед в обществе первых лиц рейха. Еще год назад, какое год… несколько месяцев назад… он и представить себе не мог, что полетит на такой высоте. Однако, как античный Икар, он сам себе сотворил крылья и сам себя вознес. Сотворил своими талантами, а не чьим-то покровительством.

Но Вальтер понимал, что расположение фюрера к нему не продлится долго, если его не подпитывать, как поступают крестьяне со своими виноградниками. Адольф скоро потеряет интерес к нему, к руководителю всего лишь одного из отделов четвертого управления РСХА. А если потеряет интерес, то карьера перестанет развиваться столь стремительно, как она развивается сейчас, благодаря блестяще проведенной им, Шелленбергом, два месяца назад «Операции Венло». Операции, когда он по сути в одиночку захватил и вывез с территории Голландии двух высокопоставленных офицеров британской разведки, которых здесь – в чем никто и не сомневался – заставили разговориться, и они выдали столько сведений, что… Ха, теперь британцам, чтобы восстановить нормальную работу своей разведсети в Европе потребуется гораздо больше времени, чем осталось у них до капитуляции.

Может быть, немного мальчишеское желание во что бы то ни стало быть замеченным и отмеченным Гитлером заставляло его сегодня за столом противоречить фюреру. К этому, конечно, подтолкнуло Вальтера и то, что вождь пребывал во время обеда в благодушном настроении. И Шелленберг посмел несколько раз возразить Адольфу. Например, усомниться в целесообразности строительства огромного подводного флота. Ведь это не может не отразиться замедлением темпов развития военной промышленности в других отраслях. А подводный флот действенное оружие только против Англии, в то время как основная угроза исходит с Востока. Когда Шелленберг произносил это, то почувствовал – не в первый раз за сегодняшний обед – как Гиммлер бьет его под столом по ноге, и поймал испепеляющий взгляд Бормана. Но все-таки довел мысль до конца.

Гитлер оторвался от своих кукурузных початков (сегодняшний, как всегда, диетический обед вождя состоял из вареных кукурузы и гороховых стручков, которые он запивал минеральной водой) и рассмеялся. Да, в прекрасном состоянии духа находился сегодня вождь.

– Вы, Шелленберг, решили, что я хочу ввести в Англию войска и заставить Черчилля маршировать, – сказал фюрер. – Англичанам хватит бомбежек и морской блокады, чтобы с них слетела спесь, чтобы они опустили подбородки и признали себя побежденными. За то, что мы не будем их добивать, они согласятся слиться с нами в единое целое. Это возможно, мы ведь одной с ними расы. С падением Англии мы будем единолично править Европой, и тогда Восток не будет представлять для нас никакой опасности. А морскую блокаду Англии, Шелленберг, можно успешно осуществить лишь подводным флотом. Только подводным флотом.

После чего вмешался доктор Геббельс. Опасаясь, что молодой наглец продолжит спорить с вождем, министр пропаганды взял застольный разговор в свои руки, перевел его на другую, любимую им в последнее время тему – о перспективах телевидения. Гитлер тоже охотно поддерживал беседы о будущем телевещания. И они заговорили о том, что, оккупировав Францию, надо будет установить на знаменитой Эйфелевой башне ретранслятор[26], а изготовить его необходимо уже сейчас.

Впрочем, может быть, не так уж и опрометчиво он поступал, возражая Гитлеру, подумал Шелленберг сейчас, сидя за столом в своем кабинете и в задумчивости водя пальцем под крышкой стола вокруг автоматной кнопки. Стоило ее нажать, и два вмонтированных в стол автомата начнут поливать свинцом кабинет. А их стволы нацеливались автоматически на вошедшего, стоило открыться кабинетной двери. Рядом с этой находилась другая кнопка, по нажатию которой в здании поднималась тревога и все выходы блокировались охраной.

Фюреру уже могло и надоесть, что все и во всем с ним соглашаются. Да, мой фюрер, так точно, мой фюрер. Адольфу как раз может и не хватать свежести встречного ветра.

Шелленберг встал, вышел из-за письменного стола. В движении ему думалось лучше.

Итак, после обеда они поехали в Тегель[27] в один из учебных центров ведомства Канариса. Там базировался подотдел «2-А», спецподразделение абвера, готовящее диверсантов для работы против Советского Союза.

Встретивший фюрера и свиту адмирал Канарис провел их сначала в одну из химических лабораторий. Гитлер пришел в полный восторг, слушая лекцию о предназначении жидкостей и порошков разных цветов, пробирки и ампулы с которыми он брал в руки и смотрел на свет. Начальник лаборатории, представленный как доктор Йоганн, с алхимическим бесом в глазах расписывал, не жалея сочных эпитетов, что могут сделать с людьми, нациями и расами какие-то крупинки или кристаллики. Одна пробирка заменит танковый корпус, одна ампула сделает работу дивизии вермахта. Есть препараты, которые действуют мгновенно, а есть напротив такие, что довершают свою работу только спустя месяцы и годы.

Возбуждение охватило присутствовавших. Посыпались предложения, как завтра… нет, уже сегодня следует использовать достижения немецких ученых. Гиммлер предложил: не жалея средств, внедрять на советские винные заводы лучших агентов и наводнить Советы винами, отравленными химикатами замедленного действия. Русские очень много пьют, это можно, это нужно использовать. Через год-другой, когда в Советском Союзе вспыхнет пандемия, они, конечно, спохватятся, но будет уже поздно. Мужчины боеспособного возраста уже превратятся к тому времени в калек.

– Русские не пьют вина, – сказал на это Гитлер. – Они предпочитают шнапс, называя его водкой. Но от этого ваше предложение не делается менее интересным.

Потом они прошли в спортзал, где адмирал устроил специально для фюрера маленькую выставку. Канарис решил продемонстрировать, что абвер не бездействует, абвер использует все возможности, в том числе и войну, затеянную Сталиным против Финляндии, чтобы добывать новую информацию. И делает это с успехом. Чтобы похвастаться успехами, и зазвал адмирал Канарис фюрера на базу в Тегеле.

Адмирал вел Гитлера вдоль столов, расставленных в спортзале по периметру, на столах лежали трофеи. Вальтер Шелленберг обходил зал вместе со всеми, держась в хвосте свиты вождя.

– Вот чем воюют русские, мой фюрер, – Канарис лично давал пояснения Гитлеру. – Посмотрите сюда, это их стрелковое оружие. Большинство русских солдат вооружены магазинной винтовкой со скользящим затвором образца девяносто первого года прошлого века. А сейчас, мой фюрер, оторвите взгляд от этого кремневого ружья и переведите его на главный экспонат на этом столе. Так называемый, станковый пулемет системы Дегтярева, принят русскими на вооружение только в сентябре тридцать девятого. Нам удалось заполучить его благодаря финской кампании Сталина, – адмирал похлопал, как любимого коня по спине, по стволу пулемета, упирающегося в стол треножным станком. – Меняет темп стрельбы от шестисот выстрелов в минуту по наземным до тысячи двухсот по воздушным целям. Русские предусмотрели в конструкции смену нагретого ствола. Но наши эксперты находят его ненадежным. Повышенная чувствительность к запылению, низкая живучесть основных деталей. А это, – адмирал взял в руки со стола другую винтовку, – новейший образец советского полуавтоматического оружия. Самозарядная винтовка[28].

Оказывается, она очень подводит русских, потому что чрезвычайно чувствительна к морозу и грязи. И вообще русские плохо готовы к войне в своем климате, мой фюрер. Их табельная смазка замерзает при сильном морозе. Там сейчас минус тридцать пять по Цельсию считается теплым днем.

– Как же они обходятся без смазки? – Гитлер покачивался с пятки на носок, засунув правую руку между пуговиц френча, левую заведя за спину.

– Моют оружие в керосине, потом вытирают насухо. Русские придумывают по ходу кампании множество, как они сами это называют, солдатских хитростей, которые позволяют им частично компенсировать их техническую отсталость и недостатки в снабжении. Например, не хватает санитарных носилок – они их изготовляют тут же, просовывая в рукава шинели лыжи, и эвакуируют раненых. Или солдатам негде согреться – они додумались сооружать из танкового чехла на моторном отделении танка палатки, которые наполняются теплым воздухом из воздушного кармана вентилятора.

– Дикари. Низшая раса. Лишний раз убеждаешься. Какие-то варварские, туземные выдумки вместо нормальной организации военного дела, – Гитлер резко повернул голову к стоявшим за спиной соратникам, его косая челка взметнулась. – Как вообще можно воевать на таком холоде, не понимаю!

Перешли к следующему столу. На нем стояло невысокое сооружение из трех металлических щитов: одного прямоугольного с овальным вырезом по центру и двух треугольных по бокам.

– Вот любопытный образец их военной мысли, – продолжал свою экскурсию Канарис. – Так называемый бронещиток. Их применяли еще в войне четырнадцатого года, потом о них забыли, но русские неожиданно вспомнили и сейчас в больших количествах изготавливают и переправляют на фронт. Если предстоит использовать наши пехотные части зимой в условиях… э-э… идентичных русским, то это изделие можно заимствовать и для нашего солдата. Немного модернизировать его, наварив металлические полозья, и получатся санки, которые можно тащить за собой на веревке, перевозя в них то, что не поместилось в ранец. А в случае атаки щиток переворачивается, за ним прячется солдат и сквозь амбразуру ведет ответный огонь.

– Что это за тряпка? – фюрер показал на лежащий возле щитка темно-серый комок с красной тряпичной звездой.

– Это их головной убор, мой фюрер. Они называют его «будонофка»[29], – адмирал взял со стола и развернул сферический колпак, сшитый из шести одинаковых клиньев, оканчивающихся невысоким навершием из обтяжной пуговицы. – Очень непрактичен, как и все обмундирование русского солдата. В сильный мороз в нем холодно. На него плохо натягивается каска, мешает эта часть убора, – адмирал дотронулся пальцем до шишака, – поэтому русские часто идут в атаку без касок. А достаточного легкого ранения головы и сукно пропитывается кровью, кровь на морозе стынет, «будонофка» прилипает к голове так, что отдирать ее приходится вместе с волосами.

Гитлер слушал и удовлетворенно кивал, выставка Канариса приносила ему удовольствие.

Потом адмирал показал русские средства связи, значительно уступающие немецким аналогам, русский гранатомет, сотворенный из древнего образца винтовки, пулеметы – системы «Дегтярев пехотный» и модернизированный уже в финскую кампанию «Максим» с расширенной горловиной наверху рифленого кожуха, чтобы можно было заполнять охладитель снегом и льдом. Смотрели экипировку русских летчиков и танкистов.

– А вот, мой фюрер, – адмирал подвел Гитлера к столу, на котором лежал большой металлический круг. В неторопливом течении голоса Канариса мелькнула серебряная спинка торжества, – часть шкуры одного из тех сталинских чудовищ, которых некоторые у нас так боятся. Это крышка люка опытного двухбашенного тяжелого танка, его русские сейчас обкатывают на войне. Танк подорвался на мине, и пока русские солдаты пробивались к нему, там успел побывать отряд финской разведки. К сожалению, финским разведчикам удалось снять с танка только крышку, но и этого, как вы сейчас поймете, мой фюрер, оказалось вполне достаточно. В нашей лаборатории сделали анализ брони, из которой изготовлена крышка, и выяснилось, что русские используют малоуглеродистую сталь. Так называемую, сырую броню. И это называется последнее чудо советской техники! Для наших бронебойных снарядов пробить корпус такого танка все равно, что прострелить из браунинга фанерный щит. Так что, сталинское чудовище – типичный колосс на глиняных ногах[30].

– Вот! – Гитлер повернулся на каблуках к выстроившимся за его спиной полукругом первым лицам рейха. Выбросил руку вперед, вытянув указательный палец. – Миф! Сколько раз я говорил вам об этом. Миф! Сталин заперся в своей конуре, никого не пускает и не выпускает и, пользуясь этим, создает мифы о своей непобедимости. Армия Сталина – это армия Чингисхана, которая хочет взять своим числом. Орда диких кочевников и не более того.

Фюрер сделал паузу, которую никто не посмел прервать. Потом продолжил.

– Армия Сталина обезглавлена. Восемьдесят процентов командных кадров уничтожено. Она ослаблена как никогда. Техника и вооружение отстают от мировых стандартов. Русские плохо одеты и обуты.

Потом Гитлер засмеялся своим резким, дребезжащим смехом, показывая, что сейчас он пошутит.

– Нужно воевать со Сталиным, пока кадры не выросли вновь, пока они не научились воевать, пока они не научились делать хорошие танки. Так что готовьтесь открывать фронт на Востоке!

Фюрер, не переставая смеяться, перешел к следующему столу…

Сейчас, вспоминая дневное посещение выставки Канариса, Вальтеру Шелленбергу подумалось, что Гитлер и сам не сможет сказать, шутил он или нет о возможности скорой войны со Сталиным. Вальтер подошел к круглому вращающемуся столику с множеством телефонов и микрофонов на нем, легким касанием пальца придал вращение столешнице, набранной из разных пород дерева. Адмирал Канарис сегодня отличился перед фюрером. И, надо быть справедливым, похвалу Гитлера он получил заслуженно. Из обыкновенного отчета о том, чем и должно заниматься его ведомство, он сумел устроить представление и поразить вождя. Создалось впечатление, что только адмирал Канарис использует финскую кампанию Сталина на пользу рейха, остальные же нисколько не пытаются извлечь выгоды из благоприятствующих обстоятельств.

Вальтер честно себе признался – его честолюбие задето. Конечно, в его ведении сейчас находится контрразведка и в сферу ее интересов финская кампания Сталина вроде бы входить не должна. Но… Он по природе своей разведчик, и чужие успехи на поприще разведдеятельности не могут не вызывать в нем ревнивой зависти. Тем более когда успехи эти проистекают всего лишь из умелой подачи заурядных разведданных.

Шелленберг подошел к окну, забранному бронированным стеклом. Вид оконного стекла портили бросающиеся в глаза инородные вкрапления, маленькие проволочные квадратики. Это были отростки электросистемы, которую, покидая кабинет, Шелленберг включал на ночь. И она наряду с селеновыми фотоэлементами не позволяла никому войти в помещение, не подняв по тревоге всю охрану здания.

Необходимо утереть нос Канарису. Показать, что финскую кампанию Сталина можно использовать для себя, то есть на благо рейха, с еще большей выгодой. Сочинить что-то головокружительное. Канарис крышки ворует, а мы… Что мы можем сделать?

Так. Надо отрешиться от штампов и шаблонов, перебраться на ту сторону скучной расчетливости, идти от невозможного, оттолкнуться от того, что на первый взгляд выглядит сумасшедшим… Думай, Вальтер, думай…

Шелленберг почувствовал, как на горизонте показался гребешок волны вдохновения. И в его воображении из ничего, из пустяков и смутных обрывочных мыслей стали выкристаллизовываться первые мозаичные камни, из которых предстояло сложить полотно. Полотно, которое придется буднично окрестить планом операции. Он уже знал, что придумает такую операцию, перед которой все адмиральские выставки покажутся грязью на ботинках. Обязательно придумает. И он, Шелленберг, утрет нос Канарису…

Сноски

1

Паасикиви Ю. К. – финляндский государственный и политический деятель, дипломат.

2

Маннергейм К. Г. Э. был в прошлом генерал-лейтенантом русской кавалерии.

3

Гогланд.

4

Выборг.

5

Пакт Молотова-Риббентропа от 23 августа 1939 года.

6

Ныне – река Вуокса и город Приозерск.

7

Финский нож.

8

Каллио – президент Финляндии, Эркко – министр иностранных дел.

9

Эмблема Нюландского драгунского полка. Некоторые генералы и офицеры финской армии носили на погонах эмблемы полков, в которых раньше служили. Эта традиция и некоторые другие, перешедшие из русской армии в финскую, поддерживались и сохранялись маршалом Маннергеймом.

10

Граница СССР и Финляндии проходила до 1939 года по реке Сестре.

11

Пистолет финского производства, удачная композиция конструктивных решений Люгера, Бергмана, Баярда и Браунинга.

12

Народное название ларьков, в которых торговали в разлив пивом и водкой, а также кое-какой закуской. На Выборгской стороне, где завод на заводе, ларьки стояли почти на каждой трамвайной остановке.

13

Папиросы, не путать с овальными сигаретами «Стрела», появившимися гораздо позже. В то время сигарет у нас вообще не выпускали.

14

Ныне Кантемировская улица, на месте кроватной фабрики – завод имени Климова.

15

«Колбаса» – сцепка позади трамвая, на которой ездили безбилетники.

16

Здесь: имеется в виду станок для разрезания металлических листов, а не французский аппарат для смертной казни.

17

Марка советских папирос.

18

В госбезопасности НКВД звания на два ранга превосходили звания в РККА. Капитану госбезопасности по положению на 1939 год соответствовали полковник, полковой комиссар, военинженер 1 ранга, военврач 1 ранга, военветврач 1 ранга, интендант 1 ранга, военюрист 1 ранга.

19

Звание старшего майора госбезопасности соответствовало таким званиям РККА как комдив, дивизионный комиссар.

20

Шлимазл – растяпа (евр.)

21

Всеобщая воинская обязанность был введена в Советском Союзе 1 сентября 1939 года.

22

Основной ответ Англии на германское вторжение в Польшу (01.09.1939) заключался в разбрасывании над Германией листовок с призывами к немецкому народу одуматься, прозреть и свергнуть гитлеровский режим. Во время этих, «полных здравого английского смысла» налетов Великобритания потеряла немало экипажей и самолетов. А третий рейх устоял, хотя на Германию с 6.09.1939 по 27.09.1939 было сброшено около 18 миллионов листовок (около 50 тонн бумаги).

23

Детский очаг – тип дошкольного учреждения, существовавший в 30-е годы наряду с яслями и детскими садами. Своего рода детский сад с продленным рабочим днем для детей от трех до восьми лет. Были организованы в связи с повысившейся занятостью женщин в социалистическом производстве.

24

Два старших оперативных сотрудника Интеллидженс сервис. 8 ноября 1939 года захвачены спецотрядом СС в приграничном голландском городе Венло и вывезены в Германию. Это стало финалом блестящей операции гестапо, в успехе которой главная заслуга принадлежит Вальтеру Шелленбергу (он занимал в то время пост начальника контрразведки в гестапо). Шелленберг практически в одиночку провел долгую и сложную оперативную игру, выйдя на английских разведчиков, сумев добиться их доверия и заманив в ловушку, приготовленную вблизи германской границы.

Д. А. Навроцкому рассказал подробности задержания англичан начальник финской разведки полковник Меландер. Навроцкий оказался прав: впоследствии гестапо «выкачало» из британских разведчиков все, что было им известно об организации, кадрах и методах работы Интеллидженс сервис. Последняя получила серьезнейший удар. Ее голландская резидентура перестала существовать, объем добываемой по Европе информации значительно сократился, ей пришлось срочно перестраивать свою работу на всех уровнях.

25

Д. Г. Павлов – начальник Автобронетанкового управления РККА, комкор.

26

Что и было сделано в июле 1940 года. Идеи Геббельса об использовании телевещания в целях пропаганды путем навязывания обывателю запоминающихся телеобразов живут и здравствуют до сих пор по всем каналам. Любая реклама какого-нибудь стирального порошка – не что иное, как профанированная пропагандистская идея доктора Геббельса.

27

Город под Берлином.

28

Самозарядная винтовка Токарева (СВТ), разработана в 1938 году.

29

Островерхий шлем-буденовка входил в зимнюю форму одежды РККА. Последний образец буденовки ввели в 1927 году, несколько изменив покрой «богатырки» обр. 1919 г. Именно Зимняя война показала непрактичность, неприспособленность к сильным холодам этого головного убора и его стали срочно заменять ушанками уже во время войны. А официально буденовку отменили приказом в июле 1940 года.

30

Подбитый танк, с которого сняли крышку финны был танк СМК («Сергей Миронович Киров»), собранный на Кировском заводе в Ленинграде. Завод, поставлявший броню на сборку, не прислал вовремя крышку одного из люков. Не отправить машину на фронт в назначенный день было невозможно, и крышку изготовили на Кировском из того, что оказалось в тот момент под рукой. Из брони плохого качества. Заменить крышку на нормальную собирались прямо на передовой. Но не сумели – крышку из сырой брони уперли финские разведчики.

Content

Александр Логачев
Капитан госбезопасности. Ленинград-39

Капитан госбезопасности: Ленинград-39

Глава первая Кот маршала Маннергейма

Глава вторая В город, знакомый до слез

Глава третья Не пейте с незнакомцами

Глава четвертая Капитан госбезопасности

Глава пятая По пропуску и без пропуска

Глава шестая «Служили два товарища, ага…»

Глава седьмая «В воздухе пахнет грозой»…

Глава восьмая День продолжается

Глава девятая Вихри враждебные

Глава десятая Марина и Меландер

Глава одиннадцатая Вольтер

Глава двенадцатая Проснитесь, граф!

Глава тринадцатая Допрос

Глава четырнадцатая Графы и танкисты

Глава пятнадцатая «Экипаж машины боевой»

Глава шестнадцатая Броня крепка

Следующий роман Капитан госбезопасности: Линия Маннергейма

Глава первая Выставка адмирала Канариса

Сноски