Валерий Карышев

Современные тюрьмы: от авторитета до олигарха

Сегодня у нас в следственных изоляторах, тюрьмах и колониях находится один миллион тридцать пять тысяч человек. Мы наконец заняли первое место в мире по числу лиц, содержащихся в этих учреждениях.

(Из доклада по амнистии в Госдуме)

«Банкет в Бутырке»

Из оперативной информации

Источник сообщает, что 20 мая в 23.00 группа преступных авторитетов соберется у здания сизо № 2 ГУВД г. Москвы и попытается незаконно проникнуть в тюрьму. Цель визита — навестить некоторых подследственных и передать им продукты, спиртные напитки и наркотики. Возглавит группу авторитет по кличке Сибиряк, который имеет предварительную договоренность с администрацией сизо № 2. Предполагаемое количество участников встречи — 30–40 человек.

ХРОНИКА ОПЕРАЦИИ «БАНКЕТ», РАЗРАБОТАННОЙ И ОСУЩЕСТВЛЕННОЙ СОВМЕСТНЫМИ СИЛАМИ РЕГИОНАЛЬНОГО УПРАВЛЕНИЯ ПО БОРЬБЕ С ОРГАНИЗОВАННОЙ ПРЕСТУПНОСТЬЮ, ФЕДЕРАЛЬНОЙ СЛУЖБОЙ КОНТРРАЗВЕДКИ И СЛЕДСТВЕННЫМ КОМИТЕТОМ МВД РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

16.04.94

В РУОП поступила информация о готовящемся проникновении в сизо № 48/2 ГУВД г. Москвы большой группы криминальных авторитетов.

18.04.94

После проверки информации через агентурные источники, а также посредством технических средств руководство РУОПа поставило в известность о планирующейся акции СК МВД и ФСК.

Вопрос поставлен на контроль директора ФСК и министра внутренних дел.

Московский городской суд санкционировал прослушивание телефонных переговоров организатора сходки гр. С. Липчанского и его близкого окружения.

21.04.94

Совместными силами РУОПа, ФСК и СК МВД создан оперативный штаб, расположенный в приемной начальника следственного управления г. Москвы (окна кабинета выходят на Бутырскую тюрьму. — Авт.). Начата разработка операции под кодовым названием «Банкет». После детальной проработки нескольких вариантов проведения операции решено остановиться на силовом решении.

29.04.94

Окончательно выработана тактика операции. Открытая атака сизо № 2 силами спецназа исключена, так как она спровоцирует ответную стрельбу охраны, расположенной на вышках и в карауле. Охрана имеет предписание открывать огонь на поражение при любой попытке несанкционированного проникновения на территорию режимного объекта. Исключаются и предварительные переговоры с администрацией следственного изолятора — это обрекает операцию на провал.

Принятый комплекс оперативных действий: сведение к минимуму лиц, знающих о предстоящей операции, категорический запрет на любой контакт с администрацией сизо № 2 для лиц, информированных о предстоящей операции, активизация агентуры силовых ведомств в криминальной среде, скрытый контроль за администрацией сизо № 2 с привлечением технических средств и службы наружного наблюдения, скрытый контроль за лидерами криминальных структур, указанных в агентурном сообщении в качестве участников предстоящего несанкционированного проникновения на территорию сизо № 2, привлечение для участия в силовой акции оперативно-боевого подразделения «А» и сил Специального отряда быстрого реагирования, определение спецсредств для оперативно-боевых подразделений: световые и шумовые раздражители, нервно-паралитический газ, электрошокеры, детальный анализ режима охраны, а также архитектурных особенностей следственного изолятора и прилегающих строений по ул. Новослободской и Лесной, возможное задействование плана «Перехват» на случай попытки участников несанкционированного проникновения скрыться.

20.05.94

С 13.00 за корпусами сизо № 2 установлено наружное наблюдение. Проводится прослушивание служебных кабинетов администрации. Ничего подозрительного не зафиксировано.

К 20.00 ударные группы, составленные из бойцов «Альфы», рассредоточены вокруг следственного изолятора.

В 22.40 у главного входа в сизо № 2 зафиксировано появление подозрительных лиц.

В 22.45 у главного входа в сизо появились автомобили: «Линкольн», «Мерседес», джип «Чероки», «Мазда», «Форд», «БМВ», «Ниссан». Служба радиоперехвата подтверждает намерение преступных авторитетов несанкционированно проникнуть на территорию режимного объекта.

Москва. 1994 г., 20 мая, реконструкция событий со слов одного из участников

Мы подъехали примерно в 22 часа 40 минут к главному входу следственного изолятора. Наша «БМВ» цвета мокрого асфальта, въехав на небольшой скорости под арку со стороны Новослободской улицы, очутилась в небольшом дворике, примыкающем к следственному изолятору. Притормозив, она остановилась около стены, оставив свободное место для других машин, которые, возможно, могли вскоре появиться.

В «БМВ» сидели трое: Алексей и совсем молодой паренек Володька, который был за рулем. Костя, сидевший на переднем сиденье, повернувшись к Алексею, сказал:

— Вот мы и приехали. Пойди посмотри, как там дела.

Алексей нехотя вышел из машины, достал из пачки сигарету. Закурив, осмотрелся по сторонам. Дворик, примыкающий к следственному изолятору, был размером не более сорока квадратных метров. Ступеньки, ведущие наверх, упирались в стену с массивной железной дверью, которая вела непосредственно в тюремный дворик и была закрыта. С правой стороны — обычный жилой дом, с обычным двором, огороженным железным заборчиком, и детской площадкой. Посередине двора, на лавочке, сидели два мужика, рядом с ними стояло несколько пивных бутылок. Мужики оживленно разговаривали.

Алексей решил выяснить, что это за люди. Он вынул изо рта сигарету, переложил зажигалку из кармана пиджака в брючный и не спеша пошел в направлении сидящих. Те насторожились. Один из них, лет тридцати пяти, обращаясь к Алексею, сразу же сказал:

— Все нормально, начальник, заканчиваем, уходим… Все!

Алексей сказал:

— Спокойно, мужики, я просто хочу стрельнуть огонька у вас. Не будет огонька?

— Как не будет! — оживился второй. И полез в карман за спичками.

Алексей старался внимательнее всмотреться в лица мужиков. Обычные русские лица… «Наверное, где-то погуляли, — подумал он, — а может, ждут кого-то…» Закурив, он постоял еще несколько секунд и спросил:

— А что, мужики, ждете, что ли, кого?

— Ну, — ответил один, — к Верке хотим в гости зайти. Что-то, сучка, загуляла!

— Понятно. Давайте, отдыхайте дальше, — сказал Алексей и направился к машине.

Подойдя к «БМВ», он сказал сидящему внутри Константину:

— Все нормально, мужики гуляют, бабу ждут.

— Садись пока в машину, скоро остальные будут, — произнес Константин.

Алексей сел в салон. Он знал, что сейчас им предстоит войти в следственный изолятор, чтобы навестить какого-то известного вора и братву. О предстоящем визите Константин сказал ему буквально накануне. Алексей также знал, что должны быть еще какие-то люди, в том числе несколько человек из их бригады: Эдик, Леня, Володька, а также жена одного коллеги, который три месяца находился под следствием. Главным же организатором этого «похода» был Серега по кличке Сибиряк. Его приезда ожидали с минуты на минуту.

Алексей сидел спокойно, время от времени поглядывая на часы. Вскоре в арке показались огни машины, и во двор въехал черный «Мерседес».

Он медленно притормозил возле «БМВ», двери открылись, и оттуда вышел детина в белой рубашке, в светлом пиджаке, с массивной золотой цепочкой на бычьей шее. Это был Сибиряк.

Сибиряк, он же Сергей Липчанский, был очень крупный парень лет тридцати — тридцати пяти, двухметрового роста, упитанный — килограммов под сто, с бычьей шеей и мощной головой.

По телосложению он здорово смахивал на борца-тяжеловеса. Он был спокоен и невозмутим. Все его поведение говорило о полной уверенности в себе.

Ходили слухи, что Сибиряк приехал в Москву и постепенно начинает завоевывать авторитет. Сибиряк бредил воровской идеей, но он еще не был вором в законе. Он поддерживал теснейшие отношения со многими законниками.

Все обнялись и тепло поздоровались. Сибиряк сказал, что не так давно он вышел из Бутырки, и рассказал, как он там сидел. По его словам, он сразу законтачил со многими конвоирами и сотрудниками следственного изолятора, подкармливая их. И Бутырка стала для Сибиряка домом родным. Он мог свободно передвигаться по ней, получал любые передачи с воли, выпивку, хотя употреблял ее более чем умеренно. В общем, жизнь у него там была «в кайф», как говорил он. И сейчас за лавэ он договорился, что в Бутырку можно прийти нескольким людям и навестить своих друзей.

Сибиряк улыбнулся своей широкой улыбкой и, обратившись ко всем, произнес:

— Ну что, я не опоздал?

— Нет, точняк, — ответил Алексей. — Все в норме.

— Сейчас и другие подъедут, — сказал Сергей, доставая мобильный телефон и пытаясь набрать какой-то номер.

Действительно, через пару минут в арку въехала «Мазда» с двумя женщинами, джип «Чероки», «Форд», а чуть позже еле протиснулся «Линкольн».

Всего набралось человек двадцать-тридцать. Каких-то людей Алексей знал, некоторые были незнакомы. Но все пришли с одним намерением — пройти в Бутырку.

Все вышли из машин, стали здороваться, рассказывать что-то друг другу. Больше всех, как видел Алексей, радовался встрече Сибиряк. Безусловно, это был его звездный час — ведь именно он все организовал, собрал всех. И если задуманное пройдет нормально, то авторитет Сибиряка поднимется очень высоко.

Конечно, Алексей слышал, что когда Сибиряк раздавал «приглашения» различным авторитетам и ворам, то многие отнеслись к этому скептически. Больше всех отговаривал Сибиряка от этого Павел Захаров, известный под кличкой Цыруль. Захаров был вором старой закваски, не одобрял такой визит и сказал, что ничего хорошего от него не ждет. Но Сибиряк успокаивал его:

— Что нам сделают? Мы идем по-простому. Если что, «попрессуют» влегкую, а потом отпустят — куда им деваться? Дело — верняк! Тем более что все тут уже проработано. Когда я там сидел, ко мне и баб тюремщики водили на ночь, и братва меня навещала, так что все на мази. Все будет в цвет!

Подъезжая к Бутырке, Константин спросил Алексея:

— А что ты будешь делать, если нас все же заметут?

— Не знаю, — ответил Алексей.

— Как ты объяснишь свое нахождение в тюряге?

— А ты как?

— Я? Я скажу, что с тобой выпил, и спьяну оказались в Бутырке. Как оказались? А черт его знает! Пьяные были.

— И я так скажу.

— Вот и хорошо, теперь у нас общая легенда. Ее и будем придерживаться.

Народ, прибывший к Бутырке, уже достаточно расслабился. Многие рассказывали анекдоты, другие что-то обсуждали, собравшись в небольшие группы и куря сигареты одну за другой.

Алексей заметил двух женщин — Жанну и Тамару. Тамара была женой — точнее, подругой — их близкого кореша Лени Шального, который третий месяц сидел под следствием в Бутырке. Женщины стояли, куря тонкие дамские сигареты, и о чем-то переговаривались между собой.

Неожиданно Алексей заметил, как в арку медленно въехал «Москвич» синего цвета, с «мигалкой». Это были менты. Все замолчали.

«Все, — подумал Алексей, — сейчас нас повяжут! Я так и знал!» Сердце у него учащенно забилось.

Машина не смогла въехать во двор и остановилась, притушив огни. Вышли два милиционера. Алексей всмотрелся в их погоны. Сержант и старшина.

«Если уж нас будут брать, то не ниже лейтенантов, — подумал Алексей, — а тут какие-то «макаронники» подъехали!»

Сибиряк быстро сориентировался. Он подошел к ментам и сказал:

— Все нормально, командиры! Братишку ждем — освободиться должен скоро.

Менты внимательно посмотрели на него. Один, улыбнувшись, достал сигарету. Конечно, трудно было поверить в правдивость такого заявления. В одиннадцать часов вечера не выпускают… Но ментов было трое, а тех — человек тридцать. Они сели в машину и выехали из дворика.

— Ну вот, — расплылся в улыбке Сибиряк, — я же говорил, что дело — верняк! Если бы повязали, то сделали бы это уже давно, — заявил он уверенно. — Все, пора!

Он поднялся по ступенькам, три раза стукнул в железную дверь. Она приоткрылась. Сибиряк вошел внутрь, и дверь захлопнулась за ним.

Алексей поймал себя на мысли, что начинает волноваться. А вдруг сейчас его заберут? Ладно, чему быть, того не миновать. Он повернулся вправо и увидел, что двор, примыкающий к зданию тюрьмы, также полностью находился в темноте, и никого, кроме двоих подвыпивших мужиков, там не было. Все тихо и спокойно.

Вскоре Сибиряк вышел обратно, довольный, показывая всем пальцами, что все «о’кей». Подойдя к Алексею, он сказал:

— Пойдут человек десять, остальные пусть останутся на улице.

Алексей кивнул головой.

— Слышь, Витюха, — обратился Сибиряк к мужчине, сидевшему в «Форде», — как там у тебя, радио работает?

— Все нормально, прослушиваем.

Алексей вопросительно посмотрел на Сибиряка. Тот, перехватив взгляд, сказал:

— А ты что, не знал? У нас все тут подготовлено по полной программе! У нас все ментовские радиоволны прослушиваются. Так что мы в курсе, если что… — Тут же Сибиряк достал портативную японскую рацию системы «Стандард», включил ее.

— Как слышишь меня, Витек?

Витек, улыбаясь, ответил из машины:

— Слышу классно!

Алексей тоже вытащил телефон, включил его. Все работало.

— Ну что, Витек, если что — то как договорились.

— Конечно, браток! Все будет нормально. Если менты подъедут, сделаем конкретную драку. Помахаемся, и все будет в натуре!

Алексей понял, что в случае опасности люди, оставшиеся во дворе, не только будут прикрывать их, но и инсценируют драку, что отвлечет внимание милиции.

— Так, минут через пять идем, — сказал Сибиряк. — Еще раз напоминаю: выложите все свои плетки. Идем чистыми.

— А «колеса»? — раздался чей-то голос.

— Базара нет, берем с собой. Ребят-то подогреть надо!

Двое молодых ребят вышли из «Мазды» и из джипа, достали две большие картонные коробки, в которых находилось угощение: коньяк, фрукты, консервы и другие деликатесы для сидельцев.

Какое-то новое чувство — волнения и радости одновременно — заполнило Алексея. Он вопросительно взглянул на Константина. Тот сказал:

— Ну что, Сибиряк, ты молодец — все организовал как надо.

— Все схвачено, куплено, все по правилам, — улыбаясь, ответил Сибиряк.

Все хорошо знали о том, как Сибиряк сидел под следствием в Бутырке около двух лет назад. Ходили легенды о его сидении. Он закорешился практически со всеми вертухаями и сумел так поставить свой авторитет, что его очень многие сотрудники даже побаивались до сих пор.

Серега был человеком добрым и часто угощал едой и куревом соседние камеры. Иногда он, получая спиртное, угощал и сотрудников следственного изолятора, которые впоследствии и согласились на эту акцию. Такие, по крайней мере, были об этом толки.

Вскоре калитка вновь приоткрылась, что означало: пора идти. Девять человек, отделившись от общей массы, помахали оставшимся руками и стали подниматься по лестнице.

Алексей шел третьим или четвертым в этой процессии. Войдя в железную калитку, он увидел внутренний дворик размером около тридцати квадратных метров. С левой стороны была большая стеклянная стена, разделявшая два помещения: комнату ожидания для адвокатов и следователей и комнату ожидания для родственников осужденных и подследственных.

Гости вошли в стеклянную дверь и стали вновь подниматься по каменным ступенькам. Обернувшись назад, Алексей увидел, что человек в военной форме, пропустивший их, был без знаков различия. На нем были бушлат и фуражка — значит, он имел офицерское звание. Но какое конкретно — ясно не было, так как погоны на бушлате отсутствовали.

Они поднялись на второй этаж. Алексей увидел помещение, огороженное решеткой. Раздался зуммер, и дверь открылась. Сидевшая внутри женщина читала книгу. Она специально опустила голову, чтобы не было видно ее лица.

— Все нормально, — сказал Сибиряк, шедший первым, улыбаясь и показывая всем, что здесь он как у себя дома.

Все молча шли следом. Так они прошли еще один отсек и вновь оказались на лестнице. Поднявшись еще этажом выше, они вошли в небольшой коридор, отгороженный решетчатой железной дверью. Открыв ее, шедший впереди мужчина в военной форме пропустил всех внутрь. Как только вошел последний, он ключом-«вездеходом» тут же закрыл замок.

Коридор был довольно длинным — метров двадцать. На каждой двери, многие из которых были обиты коричневым кожзаменителем, висели таблички: «Административно-хозяйственная часть», «Финансовая часть», «Отдел кадров» и так далее. Алексей понял, что это коридор служебного помещения администрации тюрьмы, где находились хозяйственные службы. Вскоре пошли кабинеты с цифрами на дверях: 21, 22, 23…

Дошли до конца коридора. Алексей обратил внимание, что коридор заканчивался тремя дверями, перед которыми они остановились, ожидая сотрудника изолятора. Того звали Николай. Он проработал в изоляторе около 18 лет. Вероятно, это был не первый и не последний подобный визит за время его службы, так как особого волнения Николай не испытывал. В то же время Алексей заметил, проходя рядом с ним, что от того попахивает спиртным. Значит, принял все же для храбрости…

В конце коридора, слева, был ход вниз. С правой стороны находились следственные кабинеты, где происходят встречи следователей и адвокатов с подследственными.

Вдруг Алексей заметил, как со стороны следственных кабинетов к ним приближается темная фигура человека в военной форме, который держал что-то в руках. У Алексея часто забилось сердце.

Человек медленно подошел и обратился к Николаю:

— Что так долго?

— Так получилось, — ответил контролер.

— Ну, пошли, все готово, — сказал человек в военной форме.

Вновь все пошли по коридору. Алексей внимательно смотрел по сторонам. Тут находились комнаты-боксы — помещения не больше квадратного метра, так называемые «стаканы», где иногда находились заключенные, ожидая, когда освободится кабинет или за ними придет конвой, чтобы увести их в камеры. С правой стороны находился тюремный туалет, дверь в который была без ручки, но зато с массивным внутренним замком.

Все остановились в конце коридора.

— Сразу направо, — скомандовал военный.

Они вошли в просторное помещение — громадный коридор, напоминающий холл, высоченный потолок… Это был знаменитый коридор Бутырки, который часто показывают в телепередачах, на страницах газет и журналов. По обе его стороны находились следственные кабинеты.

Все ждали, в какой кабинет их пригласят пройти.

— Проходите туда, где открыты двери, — сказал второй военный.

В конце коридора виднелись три кабинета с открытыми дверями. В двух из них уже стояли столы, а в третьем — тоже стол, но поменьше. Когда все уже хотели войти, неожиданно инициативу взял на себя Сибиряк.

— Так, братва, проходим в первые два, а третий оставим для наших женщин, — ласково улыбнулся он. — Мало ли какие вопросы могут у них возникнуть…

Все молча вошли внутрь. Кабинеты представляли собой большие комнаты размером двадцать-тридцать квадратных метров. Набор мебели был стандартным: около окна — стол и два стула, приколоченные к полу. Окно зарешечено двумя рамами. Фонарь также закрыт сеткой. С правой стороны — крючки для одежды. Вот и вся мебель. Стены были выкрашены то ли в синий, то ли в зеленый цвет — при слабом освещении трудно было разобрать.

Алексей сразу заметил, что помимо стандартного стола в кабинете находились еще два и несколько стульев, стоящих в углу, видимо, заранее приготовленных конвоирами. Кто-то из молодых начал расставлять стулья и сдвигать столы, создавая что-то вроде большого стола для банкета. Женщины открыли коробки, из которых достали белые скатерти, постелили их на столы и стали выгружать продукты — коньяк, фрукты, консервы, красную икру, салями, сигареты, какие-то деликатесы…

Тем временем Сибиряк настроился на волну своей маленькой радиостанции и спросил:

— Витюха, как там дела?

Раздалось шипение, и издалека, словно из подземелья, донесся голос:

— Все нормально, командир! Все спокойно! А как у вас?

— Отдыхаем, — сказал Сибиряк. — Ждем.

— Желаю удачи!

— Понял тебя, братуха!

Выключив рацию, Сибиряк спрятал ее в карман.

Первый военный сказал:

— Вам придется немного подождать. Все будут минут через десять-пятнадцать. Пока посидите, покурите, отдохните. Я вас закрою.

Он вышел и повернул ключ в замке.

У Алексея мелькнула мысль: «А вдруг это ловушка?»

ХРОНИКА ОПЕРАЦИИ «БАНКЕТ», РАЗРАБОТАННОЙ И ОСУЩЕСТВЛЕННОЙ СОВМЕСТНЫМИ СИЛАМИ РЕГИОНАЛЬНОГО УПРАВЛЕНИЯ ПО БОРЬБЕ С ОРГАНИЗОВАННОЙ ПРЕСТУПНОСТЬЮ, ФЕДЕРАЛЬНОЙ СЛУЖБОЙ КОНТРРАЗВЕДКИ И СЛЕДСТВЕННЫМ КОМИТЕТОМ МВД РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

В середине мая РУОП получил сообщение одного из своих агентов, внедренного в группировку:

«20 мая, примерно в 23.00, группа криминальных авторитетов соберется у здания следственного изолятора Бутырка и попытается незаконно проникнуть в тюрьму».

Поначалу оперативники отказывались верить такому сообщению, настолько его содержание казалось диким. Однако информацию все же решили проверить, и вскоре она получила частичное подтверждение. После этого разрабатывается специальный план операции, к которой привлекается служба контрразведки, Московское региональное управление по борьбе с организованной преступностью и Следственный комитет МВД России. Эти компетентные организации и разработали операцию под кодовым названием «Банкет». Причем каждое ведомство разрабатывало свою часть.

Операцию держали в строжайшей тайне. Только ограниченное число людей из соответствующих ведомств было посвящено в нее, которых, как потом выяснилось, ФСК также контролировала: прослушивала телефонные разговоры, за многими из них было установлено наружное наблюдение.

Подготовка к операции и штурму заняла несколько дней и требовала нестандартной тактики.

Поэтому незадолго до предполагаемой операции сотрудники ФСК под видом инспекторов пожарной охраны по подземным коммуникациям проникли в Бутырку и стали изучать архитектурные особенности этого здания, слабые места в режиме его охраны. Они нашли коридор, по которому первой в зону должно было проникнуть специально созданное для этой операции подразделение — «Игла», состоящая из ударной команды оперативного боевого подразделения «Альфа» ФСК.

Для нейтрализации штатного персонала должны были применяться спецсредства, которые не афишировались контрразведчиками. План штурма хранился в строжайшем секрете. Даже сами бойцы спецподразделений ФСК «Альфа» и СОБРа РУОПа узнали о нем только в последний момент.

Около полуночи в штабе предстоящей боевой операции собралось довольно много людей. Тут было несколько офицеров ФСК, несколько офицеров РУОПа, включая Илью Уголькова, и Следственного комитета МВД России, а также командир спецотряда «Альфа», командир спецотряда СОБРа и командир ОМОНа, который должен был осуществлять внешнее прикрытие всей операции.

В полночь через связных было получено сообщение, что группа из двенадцати криминальных авторитетов проникла в здание тюрьмы. До начала операции оставалось сорок минут.

Больше всех, как ни странно, нервничал дежурный по Следственному управлению Москвы майор Метелкин. О неожиданном визите он узнал всего несколько часов назад. Появившиеся взяли его под контроль и запретили звонить по телефону и разговаривать с кем-либо. Майору стало казаться, что его тоже в чем-то подозревают.

Несколько офицеров склонились над столом в приемной, где была разложена карта всех коридоров и помещений следственного изолятора. На ней были нанесены различные цифры и обозначения. Оперативное руководство операцией осуществляли полковник Нефедов из ФСК и капитан Угольков из московского РУОПа.

К тому времени штурмовики, которые участвовали в этой операции, уже рассредоточились по разным местам недалеко от объекта. Все они сидели в специальных зашторенных автобусах, стоявших в соседних улицах и переулках. Один автобус был заполнен сотрудниками «Альфы», во втором находились сотрудники СОБРа. Бойцы ОМОНа ждали начала операции в третьем автобусе. Автоматическое оружие всем пришлось оставить, так как в следственном изоляторе разрешалось применять только спецсредства — шумовые и световые раздражители или нервно-паралитический газ и электрические разрядники. Контрразведчики, в частности «Альфа», взяли с собой секретное оружие, которым они делиться ни с кем не собирались.

Все переговоры велись по специальным рациям, которые предоставили и выдали всем участникам операции сотрудники ФСК. Они работали на специальной частоте, которая не позволяла перехватить сигнал чужим, в том числе и милицейским устройствам. При этом каждый выход на связь фиксировался по секундам и записывался на специальный диктофон — своеобразный «черный ящик» для последующего контроля. Такими рациями пользовались только сотрудники ФСК.

После получения сигнала о том, что группа криминальных авторитетов вошла в здание Бутырки, все организаторы предстоящей операции сообщили командирам силовых спецподразделений, что они приглашены для задержания и последующего ареста криминальных авторитетов, незаконно проникших в следственный изолятор. До этого командиры спецподразделений даже не знали, зачем они здесь. Они думали, что это будет подавление бунта или предотвращение массового побега. Но что они будут участвовать в захвате людей, незаконно проникших в Бутырку, им даже в голову не приходило.

Полковник ФСК сказал, что операция начнется ровно в 0 часов 40 минут.

— Будем действовать так, — произнес он, наклонившись над планом следственного изолятора. — Мы и вы, — он указал на работников РУОПа, — пойдем через главные ворота. Первыми пойдут шесть офицеров «Альфы» через КПП. «Игла» — он указал на отряд СОБРа, — проникнет в здание, блокировав кабинет дежурного помощника начальника сизо, через ворота со стороны Новослободской улицы… Да, — обратился он к капитану ОМОНа, — там, во дворе, двое пьяных на лавочке сидят, так вот, это наши оперативники. Прошу с ними быть поласковее. В штабе останутся мой заместитель, — полковник указал на офицера ФСК, — и по одному человеку от РУОПа и следственного комитета. И конечно, дежурный следственного управления, который любезно предоставил нам столь прекрасное помещение, — пошутил полковник.

До начала операции оставалось десять минут. Все сверили часы.

Алексей стоял около окна следственного кабинета, закрытого мощной решеткой, и всматривался в тюремный двор. Давно стемнело. Тюрьма перешла в режим отбоя, но во многих камерах работали телевизоры — показывали эстрадную программу.

Со стороны тюремного двора доносились голоса заключенных: одни искали своих подельников, другие переговаривались с соседями по камерам и передавали друг другу новости.

Алексей подумал: «Слава богу, пронесло! Не сижу на нарах, а гуляю на свободе. Хотя мое место давно среди них».

До прихода долгожданных визитеров оставалось несколько минут. Алексей уже начал нервничать. К нему подошел Костя и сказал:

— Не тушуйся, братишка, все будет нормально. Только что звонил старшему, он с нетерпением ждет известий.

Алексей знал, что особых игр с ворами у них не было. Им необходимо было обсудить с Шакро-старым — одним из самых известных воров в законе — одну коммерческую операцию, которую они должны были провести в ближайшее время. Никто из близкого окружения Шакро окончательного решения этого вопроса на себя брать не стал, поскольку там были задействованы слишком большие капиталы.

— Все решит он, — говорили они, имея в виду Шакро.

— А как с ним связаться?

— Есть у нас одна дорога…

И когда Сибиряк предложил вариант прохода в Бутырку для встречи с Шакро, то на совете группировки почти все подняли руки.

Вскоре дверь открылась и вошел Шакро[1]. Это был крепкий лысоватый мужчина лет пятидесяти. Он вошел осторожно, но, увидев Сибиряка, заулыбался. Сибиряк, раскинув широко руки, стал подходить к нему. Они поцеловались, обнялись. Шакро не ожидал, что к нему кто-то придет. Его тут же окружили другие ребята, стали хлопать по плечу, радоваться. Потом в кабинет вошли еще двое из группировки. К ним подбежали Костя и Алексей. Также тепло с ними поздоровались.

Сибиряк обратился к конвоиру:

— Николашка, может, примешь на грудь с нами по маленькой?

— Нет, — покачал головой контролер сизо. — Я в следующий раз, позже. Ну что ж, времени у вас полтора-два часа. Через два часа подойду. Если что, пусть кто-нибудь из вас выйдет. За столом сидит наш человек. — После этого Николай ушел.

Ленчик, увидев свою временную жену Тамару, которая была на четвертом месяце беременности, крепко обнял и расцеловал ее.

— Братва, не обижайтесь, жену давно не видел — три месяца! Я сейчас, я быстро…

Все засмеялись:

— Ты давай не быстро, а качественно!

Ленчик, схватив Тамару обеими руками, удалился с ней в соседний кабинет.

Все спокойно сели за стол, открыли выпивку, наполнили стаканчики и подняли первый тост в честь Шакро.

После второй рюмки Алексей почувствовал себя немного захмелевшим. Он уже давно не пил. Строгая дисциплина поддерживалась в группировке. Хотя Алексей уже был третьим по значимости человеком в ней — он был бригадиром и относился к разряду «старших», которым разрешались некоторые послабления, — злоупотреблять этим никто из них не хотел, как бы показывая характер и выдержку подчиненным.

Разговор начал Шакро. Он коротко рассказал, какие дела творятся в сизо, кто правильно заехал, кто идет в «непонятке», затем спросил, что творится в столице. Все переглянулись, как бы решая, кто будет отвечать на этот вопрос. Алексей взглянул на Сибиряка. Тот, перехватив этот взгляд, решил, что если уж он заварил все это, то и говорить надо именно ему.

— В Москве все по-старому, — сказал он и коротко рассказал о криминальных войнах, о том, кто из воров застрелен, кто находится на лечении, кто уехал, кто с иглы не слезает. Шакро отреагировал ругательством на непонятном для Алексея тюремном жаргоне.

— Да, Шакро, тут к тебе ребята из одной группировки пришли, ты их знаешь, — показал Сибиряк на Алексея и Костю. — Они хотят обсудить с тобой один деловой вопрос.

Вдруг дверь кабинета резко открылась, и из коридора раздался крик:

— Всем оставаться на местах!

Все вскочили. В дверях показалась улыбающаяся физиономия Ленчика.

— А-а. Испугались, братва! — засмеялся он. — Как я вас!

— Тьфу ты! — выругался Шакро. — Нехорошо шутишь!

Ленчик вошел, веселый и удовлетворенный.

— Ну, братва, и подарок вы мне сделали! Век воли не видать! — сказал он и, сев за стол, выпил рюмку коньяку…

ХРОНИКА ОПЕРАЦИИ «БАНКЕТ», РАЗРАБОТАННОЙ И ОСУЩЕСТВЛЕННОЙ СОВМЕСТНЫМИ СИЛАМИ РЕГИОНАЛЬНОГО УПРАВЛЕНИЯ ПО БОРЬБЕ С ОРГАНИЗОВАННОЙ ПРЕСТУПНОСТЬЮ, ФЕДЕРАЛЬНОЙ СЛУЖБОЙ КОНТРРАЗВЕДКИ И СЛЕДСТВЕННЫМ КОМИТЕТОМ МВД РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

Участники предстоящего штурма в составе всех оперативных групп ровно в ноль часов сорок минут были на своих местах. «Игла», состоящая из шести офицеров «Альфы», ворвалась на КПП стремительно, открыв своим ключом железную дверь. Первым контролером была женщина, дежурившая на главных воротах. Ее быстро прижали лицом к стене. Прапорщик, сидевший недалеко, даже не успел расстегнуть кобуру, как уже лежал в наручниках на грязном полу лицом вниз и с заклеенным широким скотчем ртом.

Сотрудники «Альфы» быстро шли по коридору. Все они были в камуфляжной форме и в черных масках. «Игла» проникла в здание тюрьмы и блокировала кабинет дежурного помощника начальника следственного изолятора, быстро ворвавшись в помещение. Дежурный и его заместитель сидели за столом, смотрели телевизор и пили чай. На столе стояла бутылка коньяка. Увидев людей в камуфляжной форме, они были настолько ошарашены, что лишились дара речи. Раздалась четкая команда:

— На пол! Быстро! Оба!

Без лишних движений штурмовики повалили тюремное начальство на пол, заломили руки за спину и так же, как с первым дежурным, заклеили скотчем рты. Затем они пошли дальше.

Пройдя несколько метров, они обратили внимание на огонек в другом кабинете. Там сидели Николай и второй военный, который провожал гостей. Штурмовики стремительно вошли в кабинет. Контролеры поднялись, но были моментально схвачены и положены на пол. Через несколько секунд на них были надеты наручники.

— Где? — быстро спросил у Николая полковник. — Быстро говори!

— В пятидесятом кабинете… — еле выдавил Николай, — и в сорок восьмом…

Его напарник дрожал от страха.

Штурмовики направились к этим кабинетам. Осторожно подойдя к ним, они заблокировали выход. Полковник на пальцах показал: «Раз, два, три, четыре… Пошли!» Одним ударом дверь была открыта, и в комнату, где сидели криминальные авторитеты, ворвались альфовцы и собровцы.

Все произошло в доли секунды. Алексей не заметил, как он уже лежал на полу со скрученными руками и в застегнутых наручниках. Кто-то кричал, кто-то матерился, женщины визжали. Вся операция продолжалась не больше пяти минут. Люди в камуфляжной форме стали поднимать захваченных и разводить по кабинетам, отделяя друг от друга.

Вскоре появился дополнительный отряд. Потом Алексей увидел человека с видеокамерой, который стал снимать все происходящее — присутствующих авторитетов, задержанных сотрудников следственного изолятора. Многие из них пытались выворачиваться, но собровцы или альфовцы сильно били их кожаными перчатками по лицу.

— Как тебя зовут? — услышал Алексей. Это допрашивали Константина, который лежал в противоположном углу.

— Как тебя зовут? Отвечай, сука!

— Костя.

— Фамилия как? — спросил другой альфовец.

Костя не успел ответить, как получил мощный удар кулаком. Он застонал.

— Не понял! — снова наклонился над ним альфовец. — Как фамилия?

— А-а-ав… — и Костя снова получил сильный удар по голове.

Алексей зажмурил глаза. Теперь ему было все равно. Все тело его трясло — трясло от страха. Он не помнил, как получил удар по голове, хотя он ничего не делал и никто ни о чем его не спрашивал. Когда он очнулся, то увидел, как из карманов Сибиряка вытаскивали пистолет «ТТ», как вынимали порошок, похожий на наркотики. Он понимал, что кое-кому, видимо, что-то могли и подкинуть.

На столе, где еще недавно стояли бутылки с коньяком, продукты, уже были какие-то бинты, наркотики, два сотовых телефона, небольшие рации — все изъятое — и несколько пистолетов с полным боевым снаряжением. Алексей увидел «ТТ», «браунинг» и какой-то старенький револьвер. Сомнений не было — это оружие кому-то подложили.

Алексей услышал, как Толик Кунцевский, здоровенный детина, лежавший вниз окровавленным лицом, матерился:

— Бля буду, командир! Какой ствол, какой револьвер?! Какую мне помойку подложили?! Да я с такой помойкой сроду не ходил, в натуре!

Алексей не мог понять, что произошло с ним. «А вдруг мне тоже что-то подложили?! Оружие или наркотики?! Ну, все, меня определят года на три-четыре», — подумал он.

К нему подошли двое здоровых спецназовцев, подняли его и повели в соседний кабинет на допрос.

ХРОНИКА ОПЕРАЦИИ «БАНКЕТ», РАЗРАБОТАННОЙ И ОСУЩЕСТВЛЕННОЙ СОВМЕСТНЫМИ СИЛАМИ РЕГИОНАЛЬНОГО УПРАВЛЕНИЯ ПО БОРЬБЕ С ОРГАНИЗОВАННОЙ ПРЕСТУПНОСТЬЮ, ФЕДЕРАЛЬНОЙ СЛУЖБОЙ КОНТРРАЗВЕДКИ И СЛЕДСТВЕННЫМ КОМИТЕТОМ МВД РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

21.05.94

В 00.40 отдан приказ о штурме сизо № 2. Бойцы оперативно-боевого подразделения «А» и СОБРа оцепляют автомобили, стоящие у главного входа в следственный изолятор. Все 22 человека уложены на землю.

В 00.45 шесть человек из состава ударной группы, используя спецсредства, врываются на территорию сизо № 2.

К 01.10 охрана режимного объекта полностью обезврежена.

К 03.30 операция «Банкет» полностью завершена. В ходе силовой акции задержаны 34 человека, 7 из которых оставлены в Бутырской тюрьме. Среди задержанных — авторитет Сибиряк, коммерческий директор фирмы «Солли» Шаповалов, коммерческий агент МП «Момент» Авилов, коммерческий агент МП «Аякс» Леднев. При обыске у Липчанского обнаружен пистолет Токарева и три патрона, у Шаповалова — самодельный револьвер и три патрона, у Авилова — «браунинг», у Леднева — 65,8 г соломки опийного мака.

По оперативным данным РУОПа, Шаповалов, Авилов и Леднев относятся к солнцевской преступной группировке. Среди изъятого у них — радиостанции, настроенные на милицейскую волну, два мобильных телефона, продукты, медикаменты, дезинфицирующие средства и спиртное. Также задержаны и взяты под стражу: дежурный помощник начальника сизо № 2 Н. Заболоцкий, его заместитель Р. Бондарский, дежурные контролеры Н. Савкин и Н. Ерохин».

Бойцы спецназа стали покидать следственный изолятор. Всего за это время задержали тридцать четыре человека, семеро из которых остались в Бутырке — против них сразу же были возбуждены уголовные дела, и сотрудники следственного комитета уже готовили соответствующие протоколы. Кроме этого, были арестованы и четыре «гостеприимных» сотрудника следственного изолятора.

Людей, которые были оставлены на улице, положили на мокрый асфальт сотрудники ОМОНа. Потом всех погрузили в машины и повезли — кого в ИВС на Петровку, кого на «Матроску», а кто-то поехал сразу в Лефортово.

В комнате допросов Алексею задавали вопросы, и стоило промедлить с ответом, он получал удары то по голове, то в пах. Через пятнадцать минут двое мощных собровцев схватили его под руки и потащили по коридору.

Его вытащили во дворик. Во дворе стояли «воронки», куда грузили всех арестованных и задержанных. Собровец, показывая на Алексея, обратился к водителю:

— А этого, падлу, вези к нам, на Шаболовку, мы с ним маленько там поработаем перед допросом!

И тут Алексей заметил, как из подворотни, в которую еще недавно они въезжали, выскочил знакомый джип «Чероки», двери распахнулись, и оттуда выскочили четверо здоровенных «шкафов» из его группировки.

Но, увидев бойцов спецназа, они быстро запрыгнули обратно в машину и уехали.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

На следствии все участники сходки дружно утверждали, что оружие и наркотики им подбросили при задержании. По версии задержанных, их заставили лечь на пол под дулом автоматов и просто вложили кому ствол, кому наркоту.

Обвиняемые находились под следствием более двух лет.

За это время Липчанский стал вором в законе и, даже находясь на «спецу» «Матросской тишины», подбил еще одного контролера на незаконные действия, после чего был переведен в Лефортовское сизо. Оттуда его выпустил Тверской райсуд под подписку о невыезде. С тех пор Липчанский пропал. По нему сразу объявили федеральный розыск. Но ходят слухи, что его нет в живых.

Участники «банкета» получили каждый свой срок. Авилов и Шаповалов за хранение оружия — два года лишения свободы условно с испытательным сроком три года. На суде адвокат Шаповалова заявил, что изъятый револьвер по калибру не соответствует патронам (пистолет 5,5 а патроны 5,6). Их товарищ Леднев за хранение наркотиков отделался годом исправительных работ и сразу же был амнистирован. Помощник начальника Бутырки Заболоцкий был удостоен за халатность года исправработ и одновременной амнистии со снятием судимости. А его заместитель Бондарский и вовсе оправдан: он в ту злополучную ночь трудился на так называемом сборном отделении сизо и не обязан был следить за контролерами…

И лишь контролеры Савкин и Ерохин, обвиненные в превышении власти и признавшие свою вину, приговорены к реальным срокам наказания — к году лишения свободы каждый. Но они уже отсидели свой год под следствием, и потому суд даровал им свободу. Как лица судимые, работать в тюрьме они уже никогда не будут. Милиционеры мечтали превратить дело бутырских тюремщиков и их гостей в образцово-показательный судебный процесс. Этого же хотел и начальник сизо Александр Волков. Но главные действующие лица отделались, можно сказать, легким испугом. Да новый Уголовный кодекс и не предусматривает для них строгого наказания…

Спустя пять лет после этого случая один из участников «банкета» был застрелен киллером днем у своего офиса, на улице, в нескольких шагах от штаба Службы криминальной милиции.

ИЗ МАГНИТОФОННОЙ ЗАПИСИ ЧАСТНОЙ БЕСЕДЫ С В.А., В НЕДАВНЕМ ПРОШЛОМ ОДНИМ ИЗ КРИМИНАЛЬНЫХ АВТОРИТЕТОВ МОСКВЫ, НЫНЕ ПРЕУСПЕВАЮЩИМ БИЗНЕСМЕНОМ (по просьбе собеседника автор не называет его фамилию).

«Ну что значит, как узнали… Они тоже по этой теме плотно работали, и на Шаболовке, и на Лубянке ведь тоже не мудаки сидят. И агентура прикормлена, и прослушка, и наружка… все в цвет. Правда, когда пацанов закрыли, Ленчик Завадский, царство ему небесное, говорил братве по этой теме, что это Мансур (Сергей Мансуров) сдал.

Мне лично непонятно, зачем это Мансуру… конкретно. В газетах потом писали, что якобы менты внедрили в одну бригаду своего сексота, он и слил им информацию… про Бутырку…

А я думаю, что тут все проще. Сибиряк, когда поездку планировал, особо ни от кого своих планов и не скрывал и приглашал с собой многих. Правильным братишкой был, но слишком открытый, слишком доверчивый. А среди тех, с кем он калякал, запросто мог и стукач оказаться. Да и трубку у Сереги (Сибиряка. — Авт.) слушали конкретно. Так что вариантов много…»

(Публикуется с соблюдением речевых особенностей собеседника. — Авт.)

Новичок

Квадратная камера выглядела унылой и мрачной. Узенькое зарешеченное окно позволяло рассмотреть лишь микроскопический лоскуток веселого апрельского неба над Бутырской тюрьмой. Латунный кран умывальника справа от входа отбрасывал озорные солнечные зайчики в темный угол, на матовую белизну унитаза-параши, и он здесь, в замкнутом пространстве камеры, так некстати напоминал о прежней жизни, оставшейся по ту сторону решеток.

На длинных, отполированных тысячами человеческих тел скамьях, намертво прикрепленных к полу, на скрипучих двухъярусных «шконках» сидели человек двадцать — двадцать пять. Испуганные лица, скованные движения, потухшие взгляды большинства свидетельствовали, что люди эти впервые перешагнули порог камеры следственного изолятора.

Впрочем, это была еще не настоящая тюремная камера. «Сборка» — так называется помещение, где вновь прибывшие проходят карантин, — пристанище временное. Еще пять, шесть, максимум семь дней — и обитателей «сборки» разбросают по постоянным бутырским «хатам» — камерам. Вот там-то и начнется настоящая тюрьма…

На нижней «шконке» у зарешеченного окна сидели двое. Первый — щуплый молодой человек лет двадцати, интеллигентного вида, со следами очков на переносице — напряженно слушал второго — невысокого, кряжистого малого с сизой металлической фиксой во рту. Плавные расчетливые движения, быстрый, точно фотографирующий взгляд, заостренные концы ушей, придающие их обладателю сходство с эдаким кинематографическим Мефистофелем.

Бутырский Мефистофель держался раскованно, с чувством явного превосходства — судя по многочисленным татуировкам-перстням на фалангах пальцев, эта «ходка» была у него далеко не первой.

Непонятно, почему из всей массы арестантов фиксатый выхватил именно этого, самого серого и невзрачного. Но, судя по интонациям, вроде бы хотел принять участие в его дальнейшей судьбе.

— Так за что закрыли-то тебя? — вновь спросил он.

Щуплый с трудом подавил тяжелый вздох.

— Да магнитолу с машины снял…

— Ага, музыку любишь?

— Да так… — неопределенно поморщился молодой человек. — Мать-пенсионерка третий месяц ни копейки не получает, да и девушка у меня… Сам понимаешь, и в кафушку сходить хочется, и на дискач…

— Зовут-то тебя как?

— Мишей зовут… А фамилия моя Луконин, — добавил щуплый.

— Понятно, Миша, — обладатель татуировок-перстней поджал губы. — Первоход, значит?

— Что? — не понял собеседник.

— Ну, в первый раз на сизо заехал?

— В ментовку в прошлом году попал, в «обезьянник»… В ресторане день рождения справляли, какие-то чурбаны к моей Натахе пристали. Ну, мне с другом и пришлось заступиться. По три года условно получили…

Информация и о ментовском «обезьяннике», и об условном сроке не произвела на фиксатого никакого впечатления. Лениво скользнув взглядом по головам арестантов, сидевших на «шконке» напротив, он спросил неожиданно:

— Филки или «дурь» есть?

— Что есть? — Луконин непонятливо заморгал.

— Ну, деньги или наркота, — перевел собеседник, немного раздражаясь такой непонятливостью.

— Наркотиков нет, — ответил молодой человек и осекся, — а деньги…

Под стелькой кроссовок лежали четыре стотысячные купюры, которые Мише удалось пронести через первый, поверхностный, шмон, но рассказывать об этом богатстве первому встречному, да еще здесь, на «сборке», было бы глупо.

Впрочем, фиксатый мгновенно оценил ситуацию.

— Так сколько у тебя там заныкано?

— Да есть там… немного, — уклончиво ответил Луконин.

— Слышь, пацан, я с самого начала въехал, кто ты есть: лох из лохов. На тебе это аршинными буквами нарисовано. Не в падлу, конечно… Но на «хате» тебя, первохода, за полчаса разденут-разуют и под «шконки» загонят. И должным еще останешься. Давай так: я тебе по-честному расскажу, как правильно себя вести, а ты мне по-честному дашь половину того, что с собой имеешь. Я тут по игре влетел, долг закрывать надо. Дело-то, конечно, твое, — выдержав небольшую паузу, продолжил говоривший, — решай сам, никто никого не неволит. Как говорится: колхоз — дело добровольное. Да — да, нет — нет. Только кажется мне, лучше лишиться половины, чем всего. Так что?

Миша задумался.

С одной стороны, ему совершенно не хотелось отдавать этому незнакомому человеку двести тысяч рублей, но, с другой…

Первоход, конечно же, знал: тюремные законы — вовсе не те, по которым люди привыкли жить на воле. Тут, за толстыми стенами, за железными решетками, властвуют какие-то загадочные и страшные люди, авторитеты и воры в законе — о последних молодой человек знал лишь по книгам с лотков у входов в метро да по фильмам вроде «Место встречи изменить нельзя» или «Холодное лето пятьдесят третьего». И могущество таких людей ничуть не меньше, чем тюремного персонала… А этот, с сизой металлической фиксой и загадочными перстнями-татуировками, судя по всему, давно уже искушен в подобных законах.

Луконин нагнулся и, опасливо оглянувшись по сторонам, принялся расшнуровывать обувь.

— Вот, двести…

Фиксатый повествовал тоном лектора общества «Знание», выступающего в провинциальном клубе. И уже спустя полчаса молодой арестант понимал значение слов «прописка», «подлянка», «хата с минусом», «крыса», «прессовка», «мусорская прокладка» и многих других. Знал и основные правила поведения на «хате»: не оправляться, когда кто-то ест, не поднимать ничего с пола, не подходить к петухам, не заговаривать с ними, не присаживаться рядом, а тем более — не прикасаться к их вещам.

— Главное — дешевых понтов не колотить, — поучал татуированный учитель, — будешь таким, какой есть. Но и в обиду себя не давай. Вишь — вон тот амбал, в полосатой майке, сто пудов первоход, как и ты, а как пальцы гнет, как под бродягу косит?! — говоривший презрительно кивнул в сторону качка, который явно косил «под крутого». — Это у него от страха.

Миша облизал пересохшие губы.

— Понятно…

— Деньги сбереги, — деловито напутствовал фиксатый, аккуратно складывая стотысячную купюру вшестеро. — Они помогут тебе грамотно прописаться на «хате». Попросят на «общак» — обязательно отстегни. Может, потом семья какая тебя примет. И помни: тут, в тюрьме, каждый отвечает только за себя. Знаешь, какое главное правило? Не верь, не бойся, не проси. А о лавье, которым ты меня подогрел, выручил, не жалей: вспомнишь еще не раз меня, спасибо скажешь.

Бутырский Мефистофель оказался прав.

Миша Луконин ни разу не пожалел ни о том, что «сборка» свела его с этим странным человеком, который пусть и небезвозмездно, но все-таки принял участие в судьбе первохода, ни тем более о двухстах тысячах рублей, отданных за подробную инструкцию по выживанию в условиях Бутырского следственного изолятора.

Впрочем, в справедливости главного арестантского правила он убедился довольно быстро.

Насчет «не верь» Миша Луконин вспомнил уже на следующий день: следователь, который вызвал его на допрос, ласково увещевал — мол, если возьмешь на себя еще ту магнитолу, которую три недели назад украли с «Тойоты» в районе Конькова, и то колесо с «мерса», которое какие-то неизвестные сняли во дворе на Ленинском проспекте, твое чистосердечное признание учтется, и тебе обязательно скостят срок. Но как можно было верить словам «следака»? Ведь меру наказания определяет не следователь и даже не прокурор, а только суд.

Насчет «не проси» первоход также определился очень скоро: когда семидесятилетнему старику на «сборке» стало плохо с сердцем, сокамерники ломанулись к «кормушке», вызывая «рекса», коридорного контролера, — мол, человек умирает, «лепилу», врача, позови! «Рекс» лениво пообещал сообщить о больном на пост, но врач так и не появился — сердечника откачал кто-то из арестантов.

А вот насчет «не бойся»…

Страх — зловонный, словно перестоявшая моча, и тяжелый, как бетонная плита, — неотступно преследовал Луконина.

Страх преследовал его и днем, когда большинство сокамерников «сборки», уже перезнакомившись друг с другом, осторожно обсуждали дальнейшие перспективы тюремной жизни.

Страх преследовал его и вечером, когда с тюремного двора неожиданно громко начинало горланить радио «Европа-плюс», наполняя камеру звуками легкомысленных шлягеров.

Страх преследовал его и по ночам, когда обитатели сборочной «хаты» беспокойно засыпали — ворочались, что-то бормотали во сне; видимо, большинство из них, также первоходы, не менее его самого страшились неизвестности. Миша спал урывками, часто просыпаясь и вскрикивая, потому что сновидения его были неправдоподобны и жутки, как фильмы ужасов: ему снились то татуированный член следователя, раскачивающийся перед самым его носом, то провокации, которые обязательно организуют ему блатные, то серая масса арестантов с алыми гребешками на стриженых головах и крыльями вместо рук. И он, Миша, ничего с этим страхом не мог поделать.

Постепенно «сборка» редела — каждый вечер, после ужина, в камеру заходил «вертухай» с картонной папочкой, где лежали личные дела, и, равнодушно скользнув взглядом по головам, называл фамилии арестантов: «На выход, с вещами!» Арестанты выстраивались в шеренгу, и контролер еще раз проверял их по списку. После сверки анкетных данных заключенных уводили в неизвестность — сокамерники провожали их тревожными взглядами.

Наконец спустя несколько дней «рекс» среди прочих назвал и фамилию Луконина.

Пятерку конвоировали двое — тот самый «вертухай», который выдернул арестантов со «сборки», и еще один в пятнистом камуфляже, вооруженный дубинкой-«демократизатором» и огромным баллоном со слезоточивым газом, напоминавшим флакон дезодоранта. Он двинулся чуть позади пятерки, а первый конвоир пошел впереди, то и дело ударяя огромным ключом-«вездеходом» по решеткам, разделяющим коридоры следственного изолятора на небольшие отсеки. Запоры были двойные, но открывался только один. Второй бездействовал: три массивных стержня могли высунуться из стены и блокировать переборку в случае тревоги по команде с центрального поста.

Тюремные коридоры, залитые жидким электрическим светом, выглядели на удивление просторными. По обе стороны темнели ровные прямоугольники металлических дверей с огромными засовами и номерами «хат»: 158, 160, 159, 161. Левая сторона была четной, правая — нечетной. И трудно было себе представить, что за каждой дверью — камера, вмещающая иной раз до восьмидесяти человек…

Лязг открываемых переборок, мерные шаги впереди идущего…

— Стоять! Лицом к стене! — то и дело командовал впереди идущий «рекс», и арестанты послушно выполняли команду, которая следовала, когда навстречу конвоировали такую же группу заключенных.

Из всей пятерки Луконина определили на «хату» первым. «Вертухай», что шел впереди, постучал ключом по очередной переборке. Дверь открыли, и в отсек вышли двое коридорных и капитан внутренних войск с красной повязкой на рукаве — корпусной.

Капитан бегло взглянул на досье Миши, и после непродолжительного шмона первохода подтолкнули к открывшейся двери камеры номер 168.

— Располагайся, теперь это твой дом, — коротко бросил корпусной; видимо, в его понимании это была шутка.

Спустя мгновение тяжелая металлическая дверь со встроенной «кормушкой» с противным лязгом закрылась за спиной Луконина. Миша невольно вздрогнул: гулкий лязг был подобен первому удару маятника, отсчитывающего первый день новой жизни.

Дыхание перехватило, пульс участился, и Луконин на секунду зажмурился — как человек, которому суждено прыгнуть в омут. Из глубины подсознания некстати выплыла кинематографическая картина: запуганные арестанты, кучка блатных со зверскими рожами и главпахан — эдакий Доцент из «Джентльменов удачи», который с леденящим душу криком «Пасть порву, моргалы выколю!» набрасывается на неопытного новичка.

Но все обошлось.

Темное помещение освещалось тусклыми желтыми лампочками, забранными в тонкие металлические решетки. Воздух казался спертым и тягучим; пахло давно не мытыми телами, нестираными носками, табачным и водочным перегаром — казалось, еще чуть-чуть, и запахи эти материализуются, заполнив собой все пространство «хаты».

Камера, внешне небольшая, выглядела заполненной до предела — на всех трехъярусных нарах-«шконках» лежали люди. Некоторые «шконки» были завешаны жиденькими одеялами, некоторые открыты, но белье, развешанное на веревках, крест-накрест протянутых между нарами, не позволяло определить, сколько же человек отдыхает наверху. Однако было понятно, что арестантов здесь много больше, чем положено, — не менее восьмидесяти.

В углу негромко бубнил телевизор — несколько обитателей «хаты», сгрудившись у экрана, следили за футбольным матчем. Двое сидели за столом, увлеченно играя в шахматы. Еще трое резались в самодельные карты-«стиры».

Казалось, никто не обратил на новичка никакого внимания.

Луконин простоял у двери минут пять. Он ожидал чего угодно: подставы, какой-нибудь замысловатой провокации — «подлянки», вроде тех, о которых рассказывал на «сборке» татуированный обладатель фиксы, но появление первохода вроде бы оставалось незамеченным. И от этого страх только усиливался.

Неожиданно с верхней «шконки» у окна поднялся паренек небольшого роста, в дорогом спортивном костюме и, словно нехотя подойдя к первоходу, спросил:

— Давно с воли?

— Больше недели, — ответил Луконин, внутренне готовясь к какой-нибудь изощренной подставе.

— Зовут-то как?

— Миша. А фамилия моя — Луконин.

— Московский?

— Ага, в Сокольниках живу.

— Поня-атно. Впервые на «хату» заехал? — заметив скованность новичка, собеседник неожиданно подмигнул ему. — Да ладно, не менжуйся. И так видно, что первоход. Давай, проходи. — Паренек кивнул в сторону ближней «шконки». — Видишь, у нас со спаньем напряженка, тут все в три смены спят. Покемарь тут пока, а завтра посмотрим, что и как.

Всю ночь Луконин не сомкнул глаз. «Прописка», о неизбежности которой он с таким ужасом думал на «сборке», отодвигалась до утра. Но хорошо это или плохо, первоход еще не знал.

В шесть утра в камере определилось слабое движение. Из-под «шконок» вылезли какие-то серые, грязные субъекты, не обращая на новичка внимания, они принялись за уборку «хаты». Как узнал Миша позже, это были «шныри», или уборщики; камерное местожительство под нарами именовалось почему-то «вокзалом».

В половине седьмого большинство обитателей «хаты» проснулось — правда, некоторые, занимавшие привилегированный угол, продолжали спать. Это были камерные авторитеты, и право занимать «шконку» единолично было их неотъемлемой привилегией.

В половине седьмого обострившееся за ночь обоняние различило слабый запах пригоревшего масла, и арестанты зашевелились — этот запах был предвестником скорого завтрака. И впрямь: к восьми утра на «хате» появился «баландер», кативший впереди себя небольшую тележку с огромными алюминиевыми кастрюлями и аккуратно разложенными буханками хлеба. Утренняя пайка представляла собой кашу из неизвестного ботанике злака и кружку слабо заваренного чая.

Впрочем, большинство арестантов не притронулись к тюремной пайке — «семьи», на которые делилась камера, предпочитали завтракать «дачками» — продуктами, переданными с воли.

Луконин недоверчиво ковырялся в каше ложкой и, найдя в комке слипшейся крупы таракана, решительно отодвинул «шлюмку», то есть миску, в сторону. Конечно, есть хотелось очень, но брезгливость превозмогла голод.

Сразу же после завтрака к первоходу вновь подошел давешний паренек в дорогом спортивном костюме. Присел рядом, приятельски улыбнулся и предложил:

— А теперь давай знакомиться. Миша, говоришь?

— Миша.

— Из Сокольников?

— Из Сокольников.

— По какой статье закрыли?

— Сто пятьдесят восьмая, кража…

— Поня-атно. Ну, подойди к тому столу, с тобой «смотрящий» поговорить хочет.

Луконин понял: от этого разговора зависит его дальнейшая жизнь в Бутырке. С трудом подавив в себе безотчетный вздох, он на ватных ногах двинулся в сторону стола, за которым по-хозяйски восседали несколько татуированных мужчин.

«Смотрящего» он узнал сразу. Это был невысокий, но крепко сбитый мужчина лет сорока с обнаженным торсом, сидевший во главе стола. Выколотая на левом предплечье статуя Свободы свидетельствовала о том, что ее обладатель относится к так называемому «отрицалову», пять церковных куполов говорили о количестве лет, проведенных в неволе, а изображение Георгиевского креста на груди — что этот человек участвовал в тюремном или лагерном бунте. Нательную композицию дополняли две восьмиконечные звезды на ключицах («никогда не надену погоны») и такие же звезды на коленях («никогда не встану на колени»). Властные черты лица, тяжелый, придавливающий взгляд, губы, собранные в тонкую нить, — все это наводило на мысль, что характер «смотрящего» — сильный, жесткий и волевой.

Позже Луконин узнал, что Хиля — таково было погоняло «смотрящего» — на свободе был звеньевым мазуткинской оргпреступной группировки, что «закрыли» его по классической сто сорок восьмой статье (вымогательство) и что в блатном мире Хиля, имевший уже вторую судимость, пользовался непререкаемым уважением и авторитетом; именно поэтому воры и поставили его «смотрящим» сто шестьдесят восьмой камеры.

Равнодушно взглянув на первохода, Хиля поинтересовался его именем, фамилией и статьей, после чего спросил:

— Ну, рассказывай, как на свободе жил?

Новичок невольно поежился под тяжелым взглядом собеседника и, тяжело вздохнув, произнес:

— Ну, как… Нормально. Как все. Пока сюда не забрали.

— В попку не балуешься? На кожаных флейтах не играешь? С мусорами дружбы не водишь? Друзей-подельников никогда не сдавал?

— Нет, — твердо ответил Луконин.

— Может, жалобы какие есть? Так расскажи, выслушаем и решим. У нас не прокуратура, у нас тут все просто делается…

— Да нету у меня жалоб, спасибо, — растерянно пробормотал новичок.

Неожиданно Хиля нарочито-приязненно улыбнулся и, скосив взгляд на пачку «Мальборо», лежавшую на газетном листке, расстеленном на столе, вкрадчиво предложил:

— Вижу, тебе курить сильно хочется. Так закуривай, не менжуйся.

Это был ключевой момент.

Еще неделю назад от фиксатого лектора на «сборке» Миша узнал: если в камере предлагают закурить, взяв сигаретную пачку со стола, а не из рук, этого делать не следует. Типичная «подстава»: до этого момента пачка могла побывать в руках пидора, и человек, прикоснувшийся к «запомоенной» вещи, автоматически становился «законтаченным».

Изобразив на лице нечто вроде улыбки благодарности, Луконин ответил:

— Да нет, спасибо, пока не хочется.

Хиля прищурился:

— Что, на «сборке» научили? Ладно. — Достав из кармана «чистые» сигареты, он великодушно угостил новичка. — Если про эту подлянку знаешь, то должен знать и про законы «хаты». В курсах?

— Рассказывали.

— Наши законы нарушать запрещено. За каждый косяк придется ответить. Понял меня?

Луконин, чувствуя, что самое страшное позади, кивнул утвердительно.

— Понял.

— Лавэ с собой есть? — спросил «смотрящий» и тут же объяснил, почему он поинтересовался деньгами: — Если есть с собой, отстегни нам на «общак», сколько сам считаешь нужным. Так положено.

Миша присел, расшнуровывая кроссовку, достал две мятые стотысячные бумажки и нерешительно протянул одну:

— Вот.

Банкнота исчезла в кармане куртки.

— Если проблемы какие — сразу ко мне обращайся. Решим как-нибудь. А как оно дальше повернется, зависит только от тебя. Каждый сам выбирает свою дорогу в жизни. Пока присматривайся, что и как. Жить тут можно, если вести себя правильно. Вон там, у параши, петухи живут. Дальше, под «шконками», — шныри. А сейчас тебе покажут твою «шконку» и скажут время, когда спать.

Прошла неделя.

Миша понемногу освоился в камере. Никто не лез к нему с расспросами, никто не навязывал дружбу. Тут, на «хате», каждый отвечал только за себя.

Бутырский быт отличался редким однообразием. Утром, после завтрака, камера шла на прогулку в тюремный дворик. Впрочем, двориком его можно было назвать лишь с натяжкой: клетушка, по размерам не больше гостиной в типовой московской квартире. Толстая металлическая решетка, положенная на кирпичные перегородки, разделяла небо на ровные квадратики, и это «небо в клеточку», так же, как и силуэты охранников с автоматами, застывшие наверху, создавало ощущение тоски и обреченности.

После команды: «Камера, прогулка окончена!» — арестанты возвращались на «хату».

Как правило, во время прогулки сто шестьдесят восьмую камеру «шмонали»: об этом свидетельствовали и вещи арестантов, небрежно разбросанные по полу, и сброшенные со «шконок» матрасы, и вывернутые сумки. Менты искали самодельные игральные карты — «стиры», оружие, спиртное и наркотики: Луконин уже знал, что за деньги в Бутырке можно купить у «вертухаев» что угодно — от поллитровки «Столичной» до новомодных таблеток «экстази».

Арестанты даже поговаривали, что найденное спиртное (которое, как правило, проносилось на «хаты» в медицинских грелках) потом продавалось в других камерах. Впрочем, по поводу ежедневного «шмона» Миша мог не волноваться — ничего запрещенного у него не было.

После прогулки обитатели камеры обычно усаживались перед телевизорами — на этой «хате» их было целых три штуки.

В Бутырке был свой рейтинг телепрограмм, который разительно отличался от того, что периодически публиковали московские газеты.

Арестанты, обвиняемые по наркоманским статьям (с двести двадцать восьмой по двести тридцать третью), очень любили передачу «Партийная зона», в которой ведущие часто дают слово молодым людям для привета своим друзьям. Среди веселящейся публики немало таких, кто к наркоте имеет самое прямое отношение.

Зная, что попавшие в Бутырку подельники наверняка сморят эту программу, они нередко передают им приветы в замысловатой, закодированной форме.

Не меньшей популярностью пользовались милицейские репортажи вроде «Криминала» и «Дорожного патруля». Подробное описание перестрелок, взрывов, «наездов» на фирмы и задержаний наводило на мысль, что программы эти снимаются по заказу братвы из оргпреступных группировок, находящейся ныне в сизо, — интерес к профессиональным новостям не оставлял бандитов и на бутырских «шконках».

Но больше всего любили аэробику. Арестанты, забывшие, как выглядит живая женщина, с горящими взорами следили, как гимнастки в обтягивающих трико демонстрируют чудеса гибкости движений и изощренности поз.

«Сеанс» — а именно так назывался просмотр аэробики — обычно вызывал в обитателях «хаты» бурю эмоций, провоцируя самые невероятные мечты и желания.

— Прикидываешь, вон ту, сисястую, раком бы поставить, — мечтательно предполагал один.

— Ага, и в два ствола отыметь: я сзади, а ты — спереди, — сладострастно закатывал глаза второй.

— Пацаны, прикидываете: сейчас бы этих трех барух да нам на «хату»! — заливался третий.

— Да ладно тебе мечтать, сейчас обкончаешься! — надрывались от хохота соседи. Впрочем, по блеску глаз арестантов было ясно, что они и сами близки к этому.

Первоход почти не интересовался «сеансами» — вот уже третью неделю он не видел свою девушку Наташу, и воображение рисовало ему картины одна мрачнее другой.

Кто знает, может быть, Натаха уже забыла о своем Мише? Может быть, за это время она уже нашла кого-то другого? Да и вообще, захочет ли девушка и дальше встречаться с бывшим арестантом?

Миша уже трижды беседовал с адвокатом. Беседа немного успокоила: во-первых, в отделении милиции, куда доставили Мишу Луконина, предельно безграмотно составили протокол задержания, а это давало немалые шансы выкрутиться на суде. Во-вторых, хозяин «семерки», с которой была украдена магнитола, за соответствующую плату был согласен написать встречное заявление: мол, претензий не имею, прошу к уголовной ответственности не привлекать. В-третьих, Луконин не взламывал дверку машины и не выдавливал стекло — просто хозяин «жигуля» забыл закрыть автомобиль на ночь, тем самым провоцируя на кражу.

Все это давало основания надеяться на лучшее, вплоть до освобождения прямо в зале суда…

А жизнь в камере продолжалась.

«Смотрящий» Хиля деятельно сообщался с другими камерами через «малявы», то есть записки. «Малявы» шли через так называемые «дороги» — тонкие веревочки, натянутые между зарешеченными окнами «хат».

Веревочки эти, идущие от зарешеченного окна вертикально и горизонтально, позволяли общаться с любым окном этого корпуса. В случае необходимости связаться с другим корпусом арестанты перекрикивались, перестукивались по трубам, передавали «малявы» через прикормленных конвоиров либо через «баландера». Поговаривали, что у законных воров, сидевших на спецу, были пейджеры и мобильные телефоны, по которым они держали связь с вольной братвой.

Досуг скрашивался сообразно интеллекту, воспитанию, привычкам и темпераменту заключенных. Кроме телевизора и игральных карт (которые делались при помощи газетной бумаги, хлебного клейстера и трафарета тут же, на «хате»), развлекали себя прессой и библиотечными книгами, шахматами и домино, физическими упражнениями и самоделками из хлебного мякиша — так называемым китчем.

Тюремные скульпторы могли вылепить из чернушки что угодно: муляж кастета, противопехотной гранаты и даже пистолета Макарова. Впрочем, в сто шестьдесят восьмой камере поделки выглядели исключительно мирно и даже забавно, изображая привычные картинки российской действительности: мальчика, делающего непристойный жест, мента, протягивающего «грабку» за взяткой, грузчиков из гастронома, разливающих водяру по стаканам, «новых русских», обвешанных ювелирными украшениями и сотовыми телефонами.

Прохладный апрель сменился жарким маем — столбик термометра неумолимо пополз вверх, и жизнь в камере сделалась невыносимой. Испарения потных тел, вонь от параши, скверного мыла, пищи, табака сливались в такой чудовищный смрад, что новички, впервые заехавшие в сто шестьдесят восьмую со «сборки», едва не падали в обморок.

Арестанты лежали на нарах неподвижно. Млели, обмахивались газетами, ловили спасительный сквознячок из зарешеченного окна, но ветра почти не было, снаружи недвижно стояли миазмы выхлопных газов и перегретого асфальта. Вентиляторы, переданные с воли, не спасали: теплый до омерзения воздух, казалось, прилипал к коже.

Перед сном окатывали водой полы, спали нагими поверх простыней, и белье, влажное от пота, почти не просушивалось в душной камере. Пот крупными каплями струился по векам, и заключенные дико вскрикивали во сне: наверное, многим казалось, что у них вытекают глаза. Вскоре «заплакали» стены — по ним потекла вода.

Казалось, еще чуть-чуть, и Бутырка, расплавившись подобно пластилиновому домику, грязной лужей стечет по раскаленным московским мостовым в решетчатые канализационные люки.

А в начале июня в сто шестьдесят восьмой «хате» произошло событие, серьезно повлиявшее на судьбы многих ее обитателей…

Уже к концу мая состав постояльцев камеры сильно изменился. Большинство блатных, составлявших окружение Хили, получив после суда свои сроки, отправились на Краснопресненскую пересылку, в сизо номер 3, где их ждали этапы в лагеря и крытые тюрьмы.

На их место пришли новички — в основном первоходы, «закрытые» по банальной бытовухе: хулиганство, мелкое воровство, убийство по пьяни. Дискотеки, рынки, рестораны, школьные выпускные вечера, коммунальные кухни, коих еще немало в Москве, обычно и поставляют в следственные изоляторы подобный контингент.

Шестого июня, в субботу, на сто шестьдесят восьмую заехало сразу пятеро новичков. Накачанные бицепсы атлетов, коротко стриженные головы, низкие лбы неандертальцев, массивные челюсти и булыжное выражение глаз свидетельствовали, что это типичные «быки», которые пудовыми кулаками и интеллектуальной отмороженностью обслуживают самую беспредельную часть российского криминалитета.

(Как выяснилось позже, это были рядовые «пехотинцы» из череповецкой и хабаровской группировок. Еще с начала девяностых десятки групп провинциальных рэкетиров отправились «на покорение Москвы», предлагая наемнические услуги столичным структурам: ореховской, люберецкой, бауманской. — Авт.)

Эта же пятерка молодых бандитов-беспредельщиков сошлась между собой еще на «сборке», выработав единственно правильные, как им самим показалось, стратегию и тактику освоения новой территории.

Новички сразу же повели себя нагло и вызывающе. Один из них, отзывавшийся на кличку Карел, тут же согнал с нижних нар какого-то серого мужика, объявив, что отныне это его место. Замечание Хили о том, что «на хате» спят по очереди, осталось без должного понимания.

— Ты-то сам спишь, когда хочется, — напомнил молодой бандит.

— Мне так положено, — коротко ответствовал «смотрящий».

— А мне почему не положено?

— А потому, что сам ты никто и звать тебя никак, — последовал ответ.

Лицо Карела налилось кровью. Казалось, еще мгновение, и он набросится на Хилю. Однако новичок неожиданно выказал на своей физиономии нечто напоминающее работу мысли, примирительно хмыкнув, произнес:

— У вас свои понятия, а у нас — свои. Мы же не заставляем вас жить так, как хочется нам?

— Еще чего не хватало, — процедил Хиля, неприязненно щурясь.

— …вот и вы своих порядков не навязывайте, — закончил Карел.

— Ты хорошо подумал, прежде чем мне это сказать? — прищурился блатной.

— Лучше некуда, — ответил собеседник, всем своим видом демонстрируя, что разговор закончен.

Конечно, во власти «смотрящего» было многое, но численный перевес был на стороне новичков. И неизвестно, как бы отнеслась к предстоящей разборке основная масса подследственных, то есть «мужиков».

Борзых первоходов оставили в покое, по крайней мере, пока.

Первое время молодые провинциальные рэкетиры, прозванные на «хате» «спортсменами», особо не привлекали к себе внимания. Никто из них не курил, не интересовался спиртным и наркотиками, даже не смотрел «сеансы», предпочитая им трансляции с чемпионата по боксу.

Новички старались поддерживать спортивную форму: несмотря на жару, по сотне раз за день отжимались от пола, качались, упражнялись в армрестлинге. Жили они отдельной «семьей» и на «общак», естественно, ни разу не отстегнули.

Сокамерники смотрели на них косо, особенно Хиля с тремя блатными, оставшимися в его окружении, и, казалось, достаточно одной лишь искры, чтобы вспыхнул пожар…

То утро, восьмого июня, ничем не отличалось от тысяч подобных: уборка «хаты» «шнырями», заезд «баландера» с тележкой, раздача хлеба…

С последнего все и началось: по тюремным правилам, на одного арестанта положено полбуханки хлеба. Хлеб раздается буханками, а уж сами заключенные обычно делят его на равные части. Делается это обычно толстой ниткой: ножи, как известно, в следственных изоляторах запрещены.

Так уж получилось, что Карел должен был разделить хлеб с каким-то стариком, заехавшим в сто шестьдесят восьмую три дня назад. Натянув нитку, молодой бандит разрезал буханку, небрежно сунув одну половинку соседу.

— На, жуй.

Неожиданно к Карелу подошел «смотрящий».

— Постой, постой. Покажи-ка вторую половину.

Как ни странно, но Карел не стал противиться, он молча сунул Хиле свои полбуханки и, состроив такую гримасу, будто хотел плюнуть, спросил:

— А че?

Хиля взвесил обе половинки в руках, затем тщательно сравнил их размеры — кусок Карела оказался немного больше. Неизвестно, случайно ли хлеборез обделил соседа или сделал это с умыслом, но уже через секунду сдержанный гул камеры прорезал хриплый бас «смотрящего»:

— Братва, крыса на «хате»!

— Где?

— Кто?

— «Хата» не потерпит крысу! — тут же откликнулись блатные из окружения Хили; вне сомнения, инцидент был спланирован загодя.

— Братва, смотрите! У кого, у старика скрысятничал! И что?! Святое, казенную чернушку! — Хиля вызывающе высоко поднял руки с половинками хлеба.

Он хотел было что-то добавить, но не успел — последовал удар кулака, и он резиново отлетел к «шконке», ударившись затылком о перекладину.

И тут началось…

Первым бросился на Карела маленький, очень ловкий и юркий блатарь Адам из Звенигорода. В татуированной руке блеснул заточенный в лезвие черенок «весла» — металлической ложки. Лезвие наверняка распороло бы Карелу живот, если бы бандиту не пришли на выручку товарищи: грамотно поставленная подножка — и Адам, растянувшись на полу, сильно ударился головой о железную дверь.

Спортсмены, воодушевленные первым успехом, пошли в наступление. Карел, подбежав к валявшемуся на полу Хиле, поднял его за волосы и принялся методично бить головой о пол. Изо рта «смотрящего» потекла тоненькая струйка крови, он что-то прохрипел, но тут же затих. Товарищ Карела, Валик Хабаровский, успешно отбивался от двух блатных, пришедших на помощь «смотрящему».

Спустя минуту один, обливаясь кровью, свалился под «шконку» с разбитой головой, а второй, получив очень болезненный удар в солнечное сплетение, лежал рядом с парашей, сложившись пополам.

Неожиданно в коридоре послышались торопливые шаги, и в камеру ворвались коридорные «вертухаи». Несколько ударов дубинками мгновенно охладили пыл беспредельщиков. Вскоре появился и офицер с красной повязкой на рукаве — корпусной. Мгновенно оценив ситуацию, он распорядился: «спортсменов» — зачинщиков драки отправить в карцер, а Хилю и его окружение — на «больничку».

Впрочем, все — и обыкновенные мужики вроде Луконина, и прожженные блатари вроде Адама, и даже победители-«спортсмены» наверняка понимали: главные события еще впереди.

Так оно и случилось: уже вечером Хиля, который не захотел оставаться на «больничке» и вернулся на «хату» к своим обязанностям «смотрящего», получил «маляву» следующего содержания:

«Добрый час, братва!

Приветствуем всех достойных Арестантов. Здоровья, Радостей и Мира Дому Нашему.

Сообщили нам, что на хату вашу заехало пятеро борзых беспредельщиков, что не приняли они Наши традиции, нарушили Наши порядки, что начали драку на хате и подняли руку на смотрящего и братву.

Мы, Воры, не допустим беспредела в Доме Нашем. Негодяи теперь все на одной хате, и хата их объявлена со знаком минус. И каждый, кто встретит этих отмороженных скотов на сборках, пересылках, этапах и зонах, пусть поломает их поганые хребты.

За несправедливость ответствен каждый.

Всего Вам Хорошего, Чистого и Светлого. Пусть каждому из Вас улыбнется Удача.

С уважением ко всем честным Арестантам…….. — Воры Российские.

(Публикуется с соблюдением орфографии оригинала. По просьбе братвы автор не называл имена воров, подписавших это послание.)

По сути, «малява» была смертным приговором: все понимали, что после такого вердикта, вынесенного авторитетными ворами, «спортсмены» вряд ли доживут до суда, не говоря уже об этапе. Нет ничего страшней в сизо, чем «хата», объявленная «со знаком минус»; скорей всего негодяев будут выдергивать по одному в другие камеры, где их оправдания вряд ли заинтересуют братву. Ведь приказ «ломать поганые хребты» беспредельщиков наверняка получила вся Бутырка.

Да и не только она.

— Встать! Суд идет!

Почти любой обвиняемый, услышав эту фразу впервые, обычно вздрагивает. И Миша Луконин не стал исключением.

Да и обстановка, в которой ему пришлось выслушивать перипетии собственного уголовного дела, не располагала к оптимизму.

Луконин сидел на жесткой деревянной скамье в металлической клетке слева от судейского стола. Двое молчаливых охранников равнодушно скользили взглядами по публике, собравшейся в зале.

На этот процесс пришли лишь самые близкие: мать, несколько друзей со двора и его девушка — Наташа.

Последнее, как ничто иное, приободрило подследственного: значит, не забыла, значит, по-прежнему любит.

Сценарий этого суда ничем не отличался от тысяч других, проходивших в этом зале. Обвинение, упирая на прежнюю судимость по 213-й, «хулиганской», статье с отсрочкой приговора и на то, что подследственный не встал на путь исправления, потребовало максимального наказания.

Адвокат нажимал на то, что его подзащитный не взламывал машину, что уже провел в стенах сизо почти два месяца, а также на незначительную тяжесть преступления, чистосердечное раскаяние и положительные характеристики с места жительства и места работы.

Потерпевший, хозяин обворованной машины, четко подтвердил, что претензий к Мише Луконину не имеет и просит не наказывать этого молодого человека лишением свободы.

Мать то и дело всхлипывала, утирая платочком раскрасневшиеся глаза. Наташа, сидевшая к Мише ближе всех, бросала на него взгляды, полные любви и сочувствия.

— Суд удаляется на совещание, — устало произнесла судья — пожилая женщина с печальными глазами и захлопнула картонную папочку дела.

Спустя пятнадцать минут она огласила приговор: учитывая смягчающие обстоятельства, а также незначительную тяжесть содеянного и время, проведенное под следствием в сизо, «определить наказанием штраф в размере восьмисот минимальных размеров оплаты труда, освободив подследственного в зале суда…».

И было все: надрывный всхлип-вскрик-вздох матери, слезы на глазах Наташи, приветственные жесты друзей, сдержанная улыбка адвоката и столбнячное оцепенение самого Луконина.

Спустя полчаса, после оформления необходимых бумаг, он уже стоял на людной московской улице, не веря, что он на воле.

По разогретому полуденным солнцем проспекту стремительно проносились машины, сигналили, перестраиваясь из ряда в ряд, суетились перед перекрестками, нещадно подрезая друг друга. Суетились прохожие, сталкиваясь у дверей магазинов, кафе, в подземных переходах метро. И, наверное, каждому из них собственные мелкие заботы казались самыми важными, самыми весомыми.

— Ну что, Миша, не будешь больше воровать? — спросил адвокат, невысокий улыбчивый мужчина, одетый, несмотря на июньскую жару, в строгий серый костюм классического покроя.

— Да нет уж… Какое там воровать!

— Насмотрелся в тюрьме?

Луконин лишь тяжело вздохнул.

Сейчас, жадно вдыхая воздух свободы, Миша меньше всего хотел вспоминать о бутырских ужасах: ни о собственных страхах в «сборке» перед заездом на «хату», ни о «понятиях» — правилах поведения, внутреннюю логику которых он так до конца и не постиг, ни тем более о «спортсменах»-беспредельщиках, которые теперь «парились» на своей «хате с минусом», ставшей для них, по сути, камерой смертников.

Все эти кошмары остались в прошлом. Теперь, стоя на многолюдной московской улице, он воспринимал недавние события как нечто далекое, нереальное, произошедшее не с ним, точно серенький детектив в плохом пересказе.

— Да, считай, что нам повезло, — продолжил защитник, так и не дождавшись ответа.

— Ну не скажите — повезло. — Мишина мать вцепилась в локоть недавнего арестанта такой хваткой, что, казалось, никакая сила не сможет оторвать ее от сына. — Бедный, почти два месяца в тюрьме, с этими уголовными харями промучился.

— По сто пятьдесят шестой он мог получить от двух до шести лет, — деликатно напомнил адвокат. — Хотя… Всякий, кто хоть раз сталкивается с тюрьмой, уже связан с ней навечно.

Ни Миша, ни его мать, ни Наташа, стоявшая тут же, не поняли этих слов, а переспрашивать, уточнять как-то не хотелось.

Попрощавшись с адвокатом, троица отправилась к стоянке такси.

— Где же мы деньги-то такие возьмем? — сокрушался Луконин в салоне автомобиля, вспоминая о штрафе в «восемьсот минимальных размеров оплаты труда».

— Ох, сынок, и не говори… Да и дома-то у нас недавно несчастье произошло.

— Что такое?

— Да обокрали нас, — страдальчески выдохнула мать.

Материнский рассказ прозвучал кратко, но эмоционально и выразительно.

Позавчера уехала к тете Вале на другой конец Москвы, в Медведково, квартиру закрыла на все замки, а когда вернулась — полный разгром, все вверх дном перевернуто, все ценное, что было, забрали, а что не забрали, так поломали да попортили.

— И что? — спросил недавний арестант, предчувствуя что-то недоброе, и от предчувствий этих у него засосало под ложечкой.

— Милиция приехала, отпечатки пальцев снимала, соседей опросила… Обещали, что будут искать. Да какое там! Мы ведь не банкиры, не бизнесмены, чтобы милиция и впрямь за это взялась.

— Нашли кого-нибудь? — с напряжением в голосе поинтересовался Миша.

— Да какое там! Никаких следов. Правда, две бабушки-пенсионерки у подъезда сидели, так видели вроде какого-то подозрительного типа: весь такой невысокий, плотный, с какими-то синими наколками на руках и металлическими коронками во рту. И уши у него еще такие заостренные-заостренные…

Луконин откинулся на подголовник сиденья и закрыл глаза.

Неожиданно вспомнилось: «сборка» в Бутырской тюрьме, клочок лазурного апрельского неба сквозь решетку, солнечный зайчик в темном углу и собеседник: кряжистый малый с сизыми фиксами, татуированными пальцами и острыми, точно у кинематографического Мефистофеля, концами ушей.

Может быть, его тоже освободили из-под стражи в зале суда, только на несколько недель раньше?

«Вспомнишь еще не раз меня, спасибо скажешь…»

«Апельсиновый» вор

На криминальном слэнге слово «апельсин» означает вовсе не фрукт. Воров, купивших «коронацию» за деньги или услугу, в блатном мире обычно называют «апельсинами», намекая таким образом то ли на их скороспелость, то ли на слишком яркую «масть», чуждую истинным или, как еще их называют, «нэпманским» ворам.

В большинстве случаев «апельсины» — выходцы из Грузии и Армении (чуть реже — из Азербайджана и постсоветских республик Средней Азии). «Апельсины» из славян также встречаются, но гораздо реже.

Отари Константинович Шенгелая — очень богатый человек и натуральный вор в законе. По крайней мере, таковым он считает сам себя и не устает повторять об этом. Когда его навороченный джип «Гранд-Чероки» антрацитно-черного цвета, весь обвешанный фарами, «кенгурятниками» и лебедками, останавливается на паркинге и к машине подходит служащий стоянки с предложением заплатить, Отари Константинович, состроив на лице выражение обиды и высокомерия, посылает его на три буквы. Если служащий впадает в амбицию, на помощь хозяину приходит его дальний родственник и телохранитель Мамука.

«Маладой вор Отарык, нэ горячыс, — говорит он, как бы невзначай расстегивая пиджак — так, чтобы охранник паркинга видел подмышечную кобуру с торчащей из нее рукоятью престижного «зиг-зауэра», — нэ видыш, пахан, этот фраэр эшчо нэ зныэт твою джып…»

Несмотря на свои двадцать девять лет, Отари Константинович действительно очень богат. Ему принадлежат несколько продуктовых супермаркетов в пределах Садового кольца, мебельный салон в районе ВДНХ, два магазина бытовой техники в Медведкове и в Сабурове и огромные оптовые склады в районе Варшавского шоссе. И все это приносит стабильный и достаточно высокий доход. Да, Шенгелая не жалуется на бедность.

Но все-таки больше всего на свете Отари гордится не магазинами, не навороченным джипом «Гранд-Чероки» и не молодыми красавицами-любовницами, коих у него несть числа. Основной предмет гордости — высокое звание вора в законе, об обладании которым Шенгелая не устает повторять где надо и где не надо…

Биография Отари Константиновича во многом типична для людей его круга. Закончил среднюю школу в Сагареджо, небольшом грязном поселке недалеко от грузинской столицы. Вскоре перебрался к дяде в Тбилиси: ждать от жизни в родном поселке, где безработные составляли едва ли не три четверти всего населения, было абсолютно нечего. Трудовую деятельность в столице начал с хорошей, интеллигентной и очень уважаемой профессии шашлычника в уличном кафе неподалеку от Сабутарлинского рынка. Пересортица мяса, обман, обвес — эту нехитрую науку молодой человек постиг за рекордно короткое время. Вскоре познакомился с неким Валико, лидером местной шпаны, которая специализировалась на кражах из квартир богатых армян, проживавших преимущественно в центральном районе Авлабари. Прятал краденое, перепродавал, несколько раз навел воров на «хаты» богатых «клопов».

Так формировался первоначальный капитал.

В начале девяностых Грузия погрузилась в пучину братоубийственной гражданской войны. Уже осенью 1992 года сторонники экс-депутата грузинского парламента Георгия Чантуриа, обосновавшись в гостинице «Аджария», бесплатно раздавали всем желающим новенькие «калашниковы». Сторонники тогдашнего президента Звиада Гамсахурдиа также раздавали всем желающим бесплатные «калашниковы», но только в гостинице «Иберия». Надо было лишь явиться в один из отелей и заявить: «Хочу сражаться за свободную Грузию! Дзирс Гамсахурдиа!» (то есть «Долой Гамсахурдиа») или соответственно — «Дзирс Чантуриа!». Главным было не перепутать, что и в какой гостинице говорить.

Ушлый Отари побывал в обеих гостиницах, да не один, а с родней, выписанной по такому случаю из Сагареджо. «АКСы» были проданы в соседнюю Армению, и эта нехитрая коммерческая операция значительно увеличила оборотный капитал Шенгелая.

Сразу же после начала боевых действий в Абхазии бывший шашлычник попал в армию, на срочную службу. Сравнительно небольшой суммы, предложенной заботливым дядей на призывном участке, оказалось достаточно, чтобы Отари направили не за реку Ингури, пограничную с Абхазией, а в пограничные войска, в район Батуми.

Полтора года, проведенные в этом портовом городе, значительно обогатили молодого солдата. Деньги делались преимущественно на контрабанде сигарет и ширпотреба из соседней Турции, подобным образом в Аджарии не обогащался только глупый и ленивый. Вернувшись в Тбилиси в конце 1994 года, Шенгелая не без помощи дяди открыл свою первую фирму по импорту в Грузию продуктов питания. Затем еще одну. Затем еще…

Тогдашние перспективы коммерции в Закавказье выглядели очень ограниченными. Предприятия не работали, народ нищал, и низкая покупательная способность населения не давала возможности развернуться. Именно потому Шенгелая принял решение перебраться в Москву — бывшие компаньоны дяди, обосновавшиеся в российской столице, сулили самые радужные перспективы, обещая помочь земляку.

А за несколько месяцев до переезда в Москву в жизни Шенгелая произошло событие, во многом предопределившее его дальнейшую жизнь.

Этого пожилого, надменного вида мужчину привел к нему в дом дядя. Гость был одет небогато, но, судя по манере держаться, а также по подчеркнутому уважению, которое оказывал ему дядя, занимал далеко не последнее место в Тбилиси. Пока мать и сестра Отарика накрывали стол, дядя, отведя племянника на кухню, успел шепнуть: это, мол, наш дальний родственник Важа, очень влиятельный вор в законе, и потому будь с ним попочтительней.

О том, что такое вор в законе, молодой Отари, конечно же, знал. Наверное, во всей Грузии не было ни одного городка, ни одного поселка, который не дал бы миру собственного пахана…

Да, Отари прекрасно понимал, что означает высокое звание вора в законе, впрочем, в Грузии это понимали все. Вон, недавний заместитель Эдуарда Шеварднадзе, создатель корпуса спасателей «Мхедриони», знаменитый Джаба Иоселиани, тоже был законником, чего, впрочем, никогда и не скрывал. По слухам, с влиятельными ворами якшался и другой бывший заместитель Шеварднадзе, всесильный Тенгиз Кетовани. И вор Важа был принят с почетом.

Вор Важа был сдержан и немногословен. Он действительно приходился Шенгелая дальним родственником. Беседа протекала тепло и непринужденно.

— А почему я о тебе раньше ничего не знал? — простодушно спросил тогда Отари.

— А раньше и знать было нечего, — отрезал Важа. И добавил, чтобы было понятно: — Да сидел я, сидел, десяточку свою мотал…

После первых здравиц гость по-родственному поинтересовался делами молодого человека и, узнав, что тот собирается перебраться в Москву, одобрительно кивнул: мол, тут, в Грузии, все равно никаких перспектив, почему бы не попробовать? Затем ненавязчиво спросил, куда Отари собирается вкладывать в России деньги, и, услышав, что в торговый бизнес, туманно пообещал помочь.

С того дня Важа стал бывать в доме Отари довольно часто. Мужчины засиживались за столом до рассвета, и за какой-то месяц молодой Шенгелая узнал о «ворах», «мастях», «мусорских прокладках» и прочих понятиях тяжелой жизни в неволе куда больше, чем за всю предыдущую жизнь. Очень кстати пришлось общение с лидером уличной шпаны Валико, по просьбе которого молодой коммерсант в бытность свою шашлычником сбывал краденое. Отари уже знал верхушки «понятий», уже умел ввернуть при случае несколько десятков слов и выражений «по фене», уже научился гнуть пальцы на блатной манер, уже вовсю материл «мусоров поганых».

Слушая застольные разговоры молодого собеседника, Важа лишь улыбался, хитро и чуточку надменно. Кстати, он почти не употреблял воровского жаргона, речь гостя была сдержанной и грамотной.

Как-то, набравшись смелости, молодой бизнесмен спросил его: мол, а кто может быть вором? «Человек в авторитете, если за ним нет никаких «косяков», то есть порочащих поступков», — последовал ответ.

На Кавказе «авторитет» и «деньги» — понятия совершенно идентичные. И потому следующий вопрос непроизвольно и сразу же завертелся на кончике языка коммерсанта — мол, а сколь… то есть, что для этого надо?

Взглянув на собеседника так, как будто бы видел его впервые, Важа откашлялся в кулак и сказал серьезно — мол, по слухам, в Москве коронация стоит до миллиона долларов («Вах, вах!..» — обескураженно зацокал языком Отари, пораженный такой котировкой высокого звания жулика). После непродолжительной, но многозначительной паузы многоуважаемый вор заявил, что лично он мог бы короновать любого авторитетного пацана («Само собой, не мусора и не пидора») тысяч за семьдесят-восемьдесят долларов. Мол, имеет право, авторитета ему не занимать. А деньги за «коронацию» пойдут на «общак», на святое дело. Если правильный, авторитетный человек помогает другим правильным и авторитетным людям, неужели последние не могут ввести его в свой круг?!

И вопросительно взглянул на собеседника — мол, что скажешь?

Тогда Шенгелая ничего не сказал. Но мысль, появившаяся во время того ночного застолья, гвоздем засела в его сознании. Несмотря на относительную молодость, несмотря на чисто тбилисскую любовь к показухе, Отари был человеком неглупым и к тому же очень расчетливым. И расчета этого вполне хватило, чтобы понять очевидное…

Он отправляется на чужбину.

Как повернется к нему судьба там, в чужой и далекой Москве?

На кого он сможет рассчитывать?

На себя только… Так почему бы не подстраховаться высоким званием, купив «коронацию» у родственника-пахана? Тем более что уважаемый Важа Ираклиевич вроде тоже не против.

Пальцы гнуть он, Отари, умеет не хуже любого матерого жулика. Блатному языку научен. Чем отличается «рамс» от «косяка» или «лепень» от «клифта», тоже знает. А что касается суммы в семьдесят-восемьдесят тысяч долларов, так эти деньги у Шенгелая есть. Не потратит, так все равно разойдутся на кабаки и блядей.

Да и небольшие это деньги.

Да еще и поторговаться можно.

Немного из истории темы Из аналитической справки КГБ СССР

Комплексные меры нейтрализации деятельности профессиональных и организованных преступников.

Согласно агентурным данным, в последнее время в республиках Закавказья участились случаи появления т. н. воров в законе, занявших высшее место в преступной иерархии за взнос в общекриминальную кассу, так называемый «общак». Носители уголовно-воровской идеологии в центральном регионе России, как правило, не признают таких воров в законе, считая их «апельсинами», то есть самозванцами.

По мнению аналитиков из правоохранительных органов, преимущественно «кавказский» контингент «апельсинов» определяется традиционной семейственностью, которую грузинские и армянские крестные отцы привнесли в преступный промысел. Клановые узы имеют для кавказского криминалитета безусловно положительный аспект: вовлекая родственников в уголовно наказуемую деятельность, глава клана меньше всего ожидает измены и предательства. К тому же, «кидая» партнера, уголовный авторитет неминуемо подставляет родственников, что, по кавказскому обычаю, заслуживает самой суровой кары. Таким образом, так называемые «блатные» санкции для кавказских законников зачастую бывают излишними; все разрешимо в кругу семьи.

В этом отношении кавказский криминалитет сродни итальянским мафии, коморре и японской якудзе, отношения внутри которых также во многом построены на родственных узах.

Это вовсе не значит, что кавказские законники «коронуют» только своих. Так, например, еще в 1988 году в нижнетагильском ИТУ-17 пятидесятидвухлетний жулик Хазар (Асалан Тонаян) единолично «короновал в закон» рецидивиста Болото (Леонид Заболотский). По слухам, сам Тонаян купил воровскую корону еще в начале шестидесятых годов. Коронация обошлась неофиту всего в тридцать тысяч долларов, которые крестный отец якобы собирался вложить в «общак». По некоторым данным, большую часть этой суммы «пиковый» оставил себе…

ИЗ АНАЛИТИЧЕСКИХ МАТЕРИАЛОВ ГЛАВНОГО УПРАВЛЕНИЯ ПО БОРЬБЕ С ОРГАНИЗОВАННОЙ ПРЕСТУПНОСТЬЮ (ГУОП) МВД РФ

1997 г.

За период с 1991 по 1996 г. количество воров в законе увеличилось с 400 до 3000 (цифры приблизительные). Вместе с тем наблюдается резкое падение авторитета воров в криминальном мире. В среднем ежегодно коронуется 40–50 человек, в то время как прежде звание вора получали не более 6–7 человек в год.

В среднем около 25 % воров в законе не имеют ни одной судимости…

Как правило, большинство «апельсинов» пренебрегают блатными «понятиями»: занимаются легальным бизнесом, лоббируют через коррумпированных политиков выгодные им законопроекты и тормозят невыгодные. Известен случай, когда считающий себя «вором» Самвел А-ян подал в суд на одного из руководителей МВД, который в интервью центральной газете назвал его «криминальным авторитетом». Самое удивительное, что А-ян выиграл процесс.

«Раскоронации» достаточно редки: в силу разобщенности воров теперь все реже и реже возможно собрать по этому случаю большую и авторитетную сходку. Но, например, доподлинно известно, что в 1997 г. этой процедуре подверглись всего лишь трое: один русский и двое кавказцев.

…«Коронация» Отари Шенгелая состоялась через полторы недели после заключительной беседы с Важей и обошлась в пятьдесят штук баксов: коммерсант умел торговаться! Кроме Важи и, естественно, самого Отари, присутствовал еще один вор (так, во всяком случае, отрекомендовал его Важа), некто Армен Саркисян из Еревана. Этот законник походил скорее на рубщика мяса из Сабутарло, чем на человека, авторитетного в криминальных кругах. Важа объяснил, что один он «крестить» не имеет права — для «коронации» требуются как минимум два законника.

А произошло все до обидного просто: собрались с утра, поели хаш, попили водки, а потом, как и положено, легли отдыхать до обеда. К вечеру женщины накрыли богатый стол, хозяин и гости оценили сациви, тхинкали, чахохбили, пхали и шашлык, «Ахашени» да «Аджалеши» с «Киндзмараули», прочие прелести национальной кухни и национального виноделия. И только в конце застолья Важа наконец напомнил, по какому поводу мужчины сидят за столом. Мол, его родственник Отари Шенгелая — очень уважаемый и авторитетный человек, не запятнал себя ни одним блядским поступком, здорово подогрел братву, «отстегнув на «общак», и потому достоин быть Вором, «курды». Каковым с сегодняшнего дня они с Арменом его и объявляют.

Обыденно, точно не «коронация», а типичное тбилисское застолье по поводу удачной сделки…

— А наколки воровские обязательно иметь? — терпеливо выслушав витиеватую речь Важи, спросил Отари.

— Это в России да еще на островах Полинезии любят наколки, — вставил Армен, пережевывая кусок шашлыка. — Да и не нужны они, для чего тебе лишние «особые приметы»? Настоящий, правильный жулик и без наколок жулик. Хотя, конечно, дело твое.

Решив, что татуировки все-таки не повредят, и даже взяв у Важи телефон лучшего тбилисского кольщика, Отари на всякий случай поинтересовался: мол, а имеет ли он право сам «короновать»?

Важа замялся — видимо, он не был готов к такому вопросу. Зато нашелся Армен.

— В принципе, конечно, можешь, — сказал он, — но не теперь. Погоди немного. Понимаешь, тебя еще мало кто знает. Помнишь, как когда-то в КПСС принимали? Нужна была рекомендация двух членов партии, да не простых членов, а со стажем. Так и тут…

— Нас не забывай, — напомнил Важа, — я тебе уже говорил: тебе с твоих доходов надо отстегивать на «общак». Не сейчас, потом, когда в Москве раскрутишься. А раскрутиться поможем. Кстати, русские воры при случае могут тебя спросить — кто, мол, тебя короновал? Так ты нас с Арменом называй, нас на Москве хорошо знают.

Как бы то ни было, но в российскую столицу Отари отправился уже в новом качестве — настоящим, патентованным вором в законе. И воровскую татуировку Шенгелая все-таки сделал, не удержался. О высоком статусе в криминальном мире напоминал выколотый на правом предплечье изящный кинжал с обвитой вокруг него змеей, высоко поднявшей плоскую голову.

В российской столице Шенгелая довольно быстро развернулся. Помогли и земляки из Сагареджо, и связи Важи, и собственные организаторские способности, и, конечно же, статус вора.

Уже к концу января 1995 года в районе Садового кольца успешно заработали те самые продовольственные маркеты, которые и сделались трамплином для достижения благосостояния Отари Константиновича.

Правда, в конце марта того же года на Шенгелая аккуратно «наехали» пацаны из бригады известного московского беспредельщика Мансура, предложив платить за «охранные услуги». Обогащенный общением с крестными отцами Важей и Арменом, хозяин с присущим ему самообладанием заявил, что он вор и на равных будет беседовать только с вором. Пацаны явно не поверили словам потенциального кавказского лоха, но все-таки решили благоразумно отложить разговор до результатов «пробивки». Но через неделю, седьмого апреля, в собственной квартире на Петровке, 19, погиб в перестрелке с бойцами СОБРа лидер группировки Сергей Мансуров (штурм квартиры, смерть авторитета и его любовницы на следующий же день транслировались по телевидению). Часть мансуровских пацанов получила долгие сроки, часть пустилась в бега. Отари облегченно вздохнул, но выводы для себя сделал, обзаведясь телохранителями из молодых крепких ребят, выписанных из Сагареджо; во главе охранной структуры был поставлен дальний родственник Мамука, бывший офицер-десантник. Шенгелая не жалел денег на свою безопасность — росли его доходы, а прямо пропорционально им рос и риск нарваться на неприятности.

В начале 1996 года Отари Константинович решил открыть сеть небольших оптовых магазинчиков на Щукинском рынке. Как стало ему известно, этот рынок «смотрелся» жуликом из западногрузинского городка Зугдиди Шакро Какачия, более известным как Шакро-старый. Терять прибыльное, перспективное место не хотелось, и потому Шенгелая, созвонившись с Важей, набился на встречу со старым вором.

Беседа проходила в ресторане «Райский уголок». После всех формальностей, обычно сопутствующих встречам подобного ранга, Шенгелая неосмотрительно заявил, что он-де «тоже вор».

И сразу же понял, сколь непростительную ошибку совершил: Шакро взглянул на него так, что Отари захотелось подняться и выйти вон.

— Это ты вор? — почти безо всякого выражения уточнил собеседник. — Где сидел? Какую зону смотрел? Кто тебя крестил?

Шенгелая уже сто раз пожалел о нечаянно вылетевшем слове, но отступать было поздно, поэтому он понизил голос и, попытавшись сохранить на лице подобающее выражение, ответил:

— Сидеть мне не пришлось, а крестили меня Важа Сулаквелидзе и Армен, вор ереванский.

— Про Важу Сулаквелидзе я слышал, — медленно выговаривая слова, произнес Какачия, — но дел его не знаю, может быть, он и авторитетный жиган. А вот об Армене слышу впервые. Кто может за них мазу потянуть? Где они сидели, какую зону держали?

Отари стушевался еще больше.

— Я не знаю, где они сидели, но с ними очень считаются. У Важи теперь самая фартовая бригада во всем Тбилиси.

— А знаешь ли ты, что настоящий вор не может руководить бригадой? — последовал ответ. — Он выше этого. Его дело блюсти воровской закон, поддерживать дух воровской идеи, следить за порядком и разводить краями рамсы[2].

Короче говоря, разговора не получилось. Шакро грамотно перевел беседу в другое русло, но Шенгелая почувствовал легкий холодок отчуждения. Естественно, никакой беседы о Щукинском рынке и быть не могло.

Уже прощаясь с Какачия, Отари заметил, что собеседник с гораздо большим уважением смотрит на «халдея», то есть официанта, чем на него, вора в законе.

На обратном пути, сидя в салоне своего навороченного джипа, Отари Константинович сделал совершенно правильный вывод: одно дело гнуть пальцы перед охранником платного паркинга, внутренне гордясь, когда телохранитель Мамука говорит — мол, маладой вор Отарык, нэ горячыс! А совсем другое — иметь дело с настоящим, авторитетным «законником» вроде Шакро Какачия.

В жизни любого человека светлые полосы чередуются с черными. И Отари Константинович не стал исключением. Судьба, доселе благосклонно относившаяся к удачливому бизнесмену, неожиданно отвернулась от него…

9 февраля 1997 года к Отари обратился дальний родственник, хозяин небольшой торговой фирмы, и попросил выбить долг. Мол, сделал предоплату, а товара вот уже третий месяц как нет. Тем более что фирма московская. Короче, налицо типичное кидалово. Выяснив, какая именно фирма должна родственнику деньги и кто за ней может стоять, Шенгелая великодушно согласился помочь.

— Ты ведь знаешь, что я, вор в законе, работаю не за бесплатно, — напомнил он. — В Москве, как и повсюду, долги выбиваются за половину суммы. То есть они тебе двадцать штук баксов должны? Значит, десять из них мои. Договорились?

Уже много позже, анализируя ситуацию, Отари сам удивлялся, как мог он, человек осторожный и расчетливый, напороть такое множество «косяков»?!

Да и связываться с этим долгом не было никакой нужды: работы много, денег мало. Но, с другой стороны, отказать, а тем более родственнику, означало уронить свой авторитет вора в законе. Да и фирма была вроде бы бесхозной, без собственной «крыши».

Через два дня Мамука и еще двое бойцов, взяв с собой все необходимые документы, отправились в офис к должнику — «наезжать». Кидала пообещал разобраться, попросив заехать через несколько дней.

— Да они тебя за лоха держат! — возмутился Шенгелая, выслушав рассказ телохранителя. — Давай я в следующий раз сам поеду!

Беседа со злостными должниками происходила на удивление мирно: узнав, кто перед ними, коммерсанты тут же сникли, безропотно отдав двадцать штук баксов наличкой, в новеньких стодолларовых купюрах. А через пять минут, на автостоянке, Отари, Мамука и еще двое бойцов были захвачены бойцами СОБРа. Шенгелая, несколько раз получив по голове дубинкой, свалился в ноздреватый февральский сугроб — нападавшие выглядели настолько устрашающими, что сопротивление казалось бессмысленным. И уже спустя час, кляня свою гордыню, молодой вор Отарик сидел на Шаболовке, в штаб-квартире московского РУОПа.

Подлецы-должники предусмотрели абсолютно все: и первая беседа с Мамукой, и вторая — с самим Отари — тщательно фиксировались портативным диктофоном и скрытой видеокамерой (на что предварительно была получена соответствующая санкция). Этих записей, свидетельских показаний, а также помеченных стодолларовых купюр оказалось достаточно для возбуждения против него, Мамуки и двух бывших там же бойцов дела по статье 163, части 3 (вымогательство, совершаемое: а) организованной группой; б) в целях получения имущества в крупном размере). Вор в законе Отарик, которому грозило от семи до пятнадцати лет с конфискацией имущества, безусловно, шел бы на процессе «паровозом», то есть главным обвиняемым по делу.

Подельников упрятали в изолятор временного содержания «Петры», что на Петровке, 38, но спустя неделю разбросали по столичным сизо. Так Отари Константинович Шенгелая оказался в сизо 48/1 ГУВД г. Москвы, более известном как «Матросская тишина»…

На «сборке» в «Матроске» Отари вел себя тихо и скромно. Памятуя, что рядом с ним могут находиться настоящие законники, вроде Шакро, он не гнул пальцы, не «косил» под прожженного, заматеревшего на этапах и пересылках бродягу. Несмотря на жуткую духоту, Шенгелая не снимал рубашки: воровская татуировка, столь неосмотрительно сделанная в Тбилиси несколько лет назад, могла вызвать естественное любопытство сокамерников.

В сборочной камере содержалось еще несколько кавказцев: двое грузин, менгрел, курд и армянин. Они держались сообща, но кавказский «апельсин» и не думал составлять им компанию. Такая позиция выглядела вполне оправданной — Отари не знал про этих людей абсолютно ничего и, справедливо готовясь к худшему, предвидел возможный вопрос блатных: мол, если ты действительно вор, то почему с этими якшаешься?

По ночам со двора доносились звуки шлягеров, передаваемых станциями «Эхо Москвы» и «Серебряный дождь», если не думать, где находишься, можно было представить, что где-то недалеко дискотека. Радио использовалось администрацией в качестве «глушилки», чтобы помешать арестантам перекрикиваться с другими камерами. Несмотря на это, внутритюремное общение шло в «Матроске» полным ходом; «малявы» передавались через арестантов, уводимых на новые «хаты», через «баландеров» и «подогретых вертухаев». Кто-то искал подельников, кто-то просто знакомых, кто-то советовался с авторитетами… Шенгелая подозревал, что Мамука или кто-нибудь из его бойцов также сидят в этом сизо, но как переправить «маляву», не знал. А спрашивать не приходилось — по вполне понятным причинам.

Конечно же, первоход страшился будущего, и сильно страшился. Звание вора в законе, казавшееся ему на воле абсолютным, тут, в сизо, могло бы выставить его обладателя в совершенно ином свете, весьма сомнительном. И Отари, человек неглупый, понимал: то, что могут простить обыкновенному арестанту, ему простят вряд ли. Потому что спрос с него, вора в законе, будет куда большим, чем с любого другого. Тут, в «Матроске», не было ни верного телохранителя Мамуки с его скорострельным «зиг-зауэром», ни бойцов, которые защищали бы босса до последнего патрона под страхом высылки в нищую Грузию, ни умопомрачительного джипа, наводящего страх своим видом, ни даже беззащитного охранника паркинга, перед которым можно было безбоязненно гнуть пальцы, кошмаря своим высоким званием.

Тут каждый отвечал за себя.

Вспоминая крестного отца Важу с его рассказами, арестант напряженно размышлял, и ход мысли его был примерно таков: если он действительно дал лавэ на «общак», если он и в Москве честно отстегивал со своих доходов, значит, он оказывал воровскому братству помощь. И в том, что Важа от имени братвы «короновал» его на «законного вора», нет ничего противозаконного, а коли так, он, Отари Константинович Шенгелая, имеет полное право рассчитывать на достойное обращение со стороны арестантов. Покупка «коронации» и последующие взносы в «общак» были обыкновенной сделкой, по принципу, известному еще из учебника политэкономии: «деньги — товар — деньги». Он вкладывал в «общак» деньги, получая взамен «товар», под которым Шенгелая понимал уважение и вес в обществе. Ну и пусть он не знает, как правильно зайти на «хату», ну и пусть не сможет рассказать о последних сходняках, куда его, «апельсина», никто никогда не пригласит! В конце-то концов, каков Отари ни есть вор, но все-таки вор, с ворами в законе в следственных изоляторах ничего дурного не случается!

Но это было не более чем самоуспокоение; размышляя о будущем, «апельсин» ощущал в себе безотчетный страх. И Отари впервые пожалел о купленном титуле вора; теперь, вспоминая времена, когда он работал в сабутарлинской шашлычной, «апельсин» считал их лучшими в своей жизни.

На третий день Шенгелая выдернули к адвокату. Встреча с защитником, кстати, тоже грузином, внушила некоторый оптимизм.

Во-первых, о неприятности, произошедшей с родственником, стало известно Важе, который, памятуя о «крестнике», вчера специально прибыл из Тбилиси в Москву. Именно он и нанял попавшему в беду Отарику своего адвоката.

Во-вторых, со слов защитника, ситуацию можно было бы переиграть, если бы кто-нибудь из людей Шенгелая, бывших на фирме, за соответствующие деньги согласился взять вину на себя. Ну хотя бы Мамука…

В-третьих, — и это самое важное! — адвокат пересказал подзащитному инструкцию Важи, как следует вести себя в тюрьме, а также передал «маляву», в которой кавказский вор пояснял, что ему, Отарику, как вору положено, а что нет.

— Важа Ираклиевич обещал поговорить о ваших делах с авторитетными земляками, которые постоянно живут в Москве, — сказал адвокат. — А главное, просил передать, чтобы вы вели себя спокойно и ничего не боялись. Ваше положение не только обязывает, но и дает право…

Отари выдернули со «сборки» на пятые сутки, незадолго до полуночи. И уже спустя пятнадцать минут он стоял в общей камере «Матроски».

В углу глухо бубнил телевизор, у зарешеченного окна — еще один. Скупые отсветы телеэкранов отбрасывали на лица сидящих причудливые синеватые блики. Удивительно, но на вошедшего никто не обратил внимания, даже голов не повернули.

После беседы с адвокатом Отари Константинович ощущал себя легко и непринужденно. По крайней мере, того страха, который терзал его на «сборке», теперь не чувствовалось. За него обещали хлопотать, ему помогут. У него есть влиятельные заступники. Да и сам он, в конце концов, вор в законе!

— Мир этому дому! — степенно, с подчеркнутым достоинством произнес Шенгелая, вспомнив, что именно таким образом следует приветствовать «хату» уважаемому человеку, впервые туда попавшему.

Несколько арестантов обернулись.

— Ну, здравствуй… Ты кто?

Первоход смело шагнул вперед.

— Отарик, вор грузинский.

После этих слов среди арестантов воцарилась напряженная тишина. Слышно лишь было, как по одному телевизору дикторша новостей НТВ рассказывает об операции «Закат-2», проведенной столичным РУОПом против солнцевской группировки, да голос эстрадной певички, перекрывающий дикторшу из другого телевизора.

— Ты вор? — из темного угла поднялась нескладная долговязая фигура. Шенгелая лишь заметил, как недоверчиво блеснули глаза в неверном свете телеэкранов. — Из Грузии?

— Вор. А ты кто? — окончательно сжигая за собой мосты, пошел в наступление Отарик.

— Гамарджоба, батоно! — неожиданно приветствовал его неизвестный, тут же перейдя на грузинский язык.

Как выяснилось, сорокалетний Гурам Анджапаридзе тоже был тбилисцем. Правда, в Грузии он не жил уже лет пятнадцать, предпочитая работать в России. Судя по всему, Анджапаридзе имел значительный вес в криминальных сферах; эту камеру он «смотрел» по поручению воров, сидящих теперь на «спецу», в бывшем режимном корпусе номер 9. Но о том, что на его «хату» должен заехать вор Отарик, почему-то не знал.

Даже в самых смелых мечтах Шенгелая не предполагал, что все произойдет именно так.

На новой «хате» ему отвели лучшее место — на нижней «шконке», в углу, рядом с окном. «Смотрящий» Гурам, памятуя о землячестве, законах грузинского гостеприимства, а также о высоком статусе нового постояльца, угостил его лучшим, что было в камере, порадовал уважаемого человека блоком «Мальборо».

И вскоре завел неспешную, размеренную беседу.

Мол, пусть дорогой батоно Отари не обижается, но ему, Гураму, раньше о нем слышать не приходилось. Конечно, это нисколько не умаляет заслуг Отарика, мир велик, и знать всем про всех решительно невозможно. Как там теперь на воле? Что нового в Грузии? Говорят, недавно в Кутаиси был большой сходняк, «курды» Отари, конечно же, в курсе? Вроде бы воры установили премию за поимку киллера, который Шакро Какачия в Берлине вальнул (при упоминании о Шакро-старом Шенгелая опустил взгляд). Говорят, Шакро застрелил бывший спецназовец, есть такая киллерюга долбаная. Кстати, тут, в «Матроске», в секретном корпусе когда-то работал. А вообще здесь, в сизо, полный беспредел со стороны ментов: передачи отметают, а если мусору чья-то «вывеска», лицо то есть, не понравится, сразу такого человека в карцер. Конечно, жулики, которые теперь на спецу, борются с таким положением вещей. А как намерен поставить вопрос Отари?

Гурам говорил по-русски — из соображений тюремной этики: уж если на «хату» заехал вор, то беседу с ним «смотрящего», если она касается арестантской жизни, должны слышать все сокамерники.

Отари отвечал кратко, уверенно, но, как видно, все больше невпопад.

— Извини за нескромность, а кто и где тебя короновал?

Шенгелая назвал крестных отцов, судя по всему, их имена ничего не сказали Анджапаридзе.

Еще несколько тонких вопросов, еще несколько имен уважаемых людей (людей этих Шенгелая, естественно, не знал), и «смотрящий» плавно съехал с темы.

Любая ошибка, любой промах наносит по репутации авторитета или человека, причисляющего себя к таковым, огромный удар. И исправить прокол, особенно если он допущен при первом знакомстве, порой очень нелегко. Шенгелая прекрасно понимал, к чему «смотрящий» задает так много вопросов, понимал, что авторитет его непоправимо пошатнулся.

С этого момента отношение к Отарику немного изменилось. Нет, внешне все оставалось по-прежнему: показное уважение сокамерников, лучшее место на нижних нарах. Но прежней открытости к себе «апельсин» больше не ощущал. Более того, авторитетные блатные, коих на «хате» было несколько, старались не вести при нем серьезные разговоры, не называть имен и кличек.

Гурам, уединившись на своей «шконке», за занавесочкой, два дня подряд писал «малявы», которые отправлял по всему корпусу при помощи «дорог». На третий день он вежливо напросился на очередную беседу с «вором». По интонации «смотрящего» Шенгелая еще более утвердился во мнении: отношение к нему изменилось, и, судя по всему, теперь уже безвозвратно.

— Батоно Отари, — произнес Анджапаридзе, — я тут с нашими жуликами связался. Ты уж извини, но не знают они такого вора Отарика. О Важе Сулаквелидзе слыхали. Об Армене ереванском нет. Короче, воры очень сомневаются, что ты жулик. Вот, прочитай…

С этими словами Гурам передал собеседнику «маляву», в которой воры без обиняков спрашивали, не «апельсин» ли Шенгелая?

— Ты за коронацию лавэ платил? — бесцеремонно поинтересовался Гурам.

Врать не приходилось, но «апельсин» немного переиначил ответ:

— Я прислал лавэ в «общак». А потом еще давал, регулярно.

— Без разницы, — отреагировал «смотрящий». — Короче, паханы пишут, чтобы мы не считали тебя за вора.

— Это почему? — возмутился Отари.

Он вспомнил и слова Важи: мол, ничего не бойся, веди себя так, как должно. И вспомнил кровные пятьдесят штук баксов, отданные в Тбилиси за «коронацию», и деньги, которые он регулярно отчислял в воровскую кассу из своих доходов… В этот момент Шенгелая не думал, что деньги и купленный титул — одно, а уважение и авторитет, который не приобретешь ни за какие баксы, — совершенно другое…

— Почему же? — повторил он чуть дрогнувшим голосом.

— Потому, земляк, что паханы так решили. Потому, что ты «апельсин». А у нас на тюрьме такие порядки: если «апельсин» не докажет своего авторитета, он становится «мужиком», то есть обычным арестантом.

— Так я что, «мужик»? — искренне ужаснулся Отари.

— Получается, что да. Да ты себя сам так поставил, — продолжал «смотрящий», чуть более примирительно. — О чем я тебя ни спрашиваю — ничего толкового сказать не можешь. С жуликами нашими связи не имеешь, точно, не в падлу сказано, лунявый какой. Четвертый день на «хате», а жизнью нашей совсем не интересуешься. Кто же ты после этого есть? — После непродолжительной, но многозначительной паузы Анджапаридзе, перейдя на грузинский, по-доброму посоветовал: — Ты только в амбицию не впадай, не ты такой первый. Веди себя нормально, и все будет путем. «Мужиком» тоже можно прожить неплохо.

Шенгелая сглотнул слюну.

— А можно бы мне самому с этими паханами, которые на «спецу» сидят, связаться?

— Можно, конечно! Но они тебе то же самое скажут. А вот наколочку свою, — Гурам покосился на изображение змейки, обвивающей кинжал, — лучше тут как-нибудь сведи. С этапа на зону придешь, тебя сразу же спросят: мол, за наколку отвечаешь? Ты не ответишь, тебе и предъявят. Знавал я одного такого. Два часа ему дали, чтобы свести. То ли кольщика рядом не оказалось, чтобы затушевать, то ли инструментов… Так он электрокипятильником на своем теле выжигал. Так-то.

В этот же день Отари покинул привилегированную нижнюю «шконку» у окна, переехав на другое место, менее комфортное. Нары на третьем ярусе, так называемую «пальму», приходилось делить с семидесятилетним дедушкой-рецидивистом из Твери, татуированным с головы до ног, и молодым бритоголовым пацаном-первоходом из какой-то люберецкой бригады, спали в три смены. Естественно, о былом уважении не могло быть и речи. Настроение Шенгелая упало до нулевой отметки.

Новости с воли, передаваемые адвокатом, были противоречивыми.

Со слов защитника, Важа Сулаквелидзе уже знал о том, что в сизо 48/1 «крестника» не приняли за вора. Важа объяснял это интригами, которые якобы плетут русские жулики против кавказцев и Сулаквелидзе лично.

Но зато один из бойцов Шенгелая, участвовавших в наезде на фирму-должника, за достаточно скромное вознаграждение согласился взять вину на себя. Следствию было наплевать, кто именно пойдет «паровозом»: если есть преступный эпизод и есть человек, который во всем сознается, почему бы не взвалить весь груз на него?!

— Следствие подходит к концу, — сообщил защитник, — где-то через месяц дело передадут в суд. Крепитесь, Отари Константинович. Ваши друзья делают для вас все возможное. Я тоже. А теперь нам следует изменить тактику поведения на следствии. Вот, послушайте…

Легко сказать «крепитесь»! Особенно тут, в мрачном сизо, особенно без привычных атрибутов шикарной вольной жизни, особенно когда переступал порог тюремной «хаты» в одном качестве, а теперь вот среди простых «мужиков»…

Тем не менее Отари крепился.

Чтобы задобрить сокамерников и лично Гурама, несколько раз передавал, как и положено, на «общак» деньги, сигареты и продукты. Лавэ, табак и «бациллы», конечно же, были приняты, но отношение к «апельсину», снисходительное и чуть-чуть пренебрежительное, тем не менее осталось.

Это пренебрежение, сквозившее в интонациях, в жестах, зачастую просто во взглядах, все больше злило Шенгелая. От постоянного недосыпания, спертости воздуха и переживаний он осунулся, похудел, почернел. В интонациях Отари даже при разговоре со следователем и адвокатом сквозила скрытая агрессия.

Казалось, еще немного, и прорвется гнойник, назревший в душе Шенгелая, и агрессия эта, ядовитая и зловонная, выплеснется наружу.

Так оно и случилось.

Круг развлечений на любой «хате» сизо, как правило, невелик. Книги, газеты, телевизор, настольные игры «под интерес», рассказы о прошлой, вольной жизни. Иногда подследственные демонстрируют друг другу фотографии, переданные адвокатами или родными, — ночные клубы, казино, новомодные забугорные курорты. Впрочем, долго хранить фотографии в тюрьме считается дурной приметой. Фото, как правило, возвращают на свободу через тех же защитников или свояков.

Именно с фотографии все и началось.

Адвокат Шенгелая по просьбе подследственного передал несколько снимков: Отари в Испании, на роскошных пляжах Коста-Браво, Отари в Швейцарии, на модном горнолыжном курорте, Отари в Америке, в Диснейленде, Отари в Ялте, в бассейне интуристовской гостиницы…

На последней фотографии Шенгелая был запечатлен с двумя молодыми длинноногими девчонками. Он уже не помнил, кто они и откуда, не помнил даже их имен. Кажется, снял их там же, в «интуре», наврал с три короба, полежал с ними на пляже, а потом затащил к себе в номер, где по очереди отодрал обеих.

Так получилось, что ялтинский фотоснимок попался на глаза тому самому люберецкому пацану, с которым Шенгелая и делил нары на «пальме».

— Можно глянуть? — спросил он, косясь на снимок.

— Смотри, конечно, — буркнул Отари, протягивая карточку.

Люберецкий смотрел на фотографию долго, пристально, морща жирный лоб, как человек, который пытается что-то вспомнить. Наконец, растянув в резиновой улыбке толстые губы, произнес:

— Во, бля, наконец въехал! — толстый палец уперся в изображение девушки слева от Отарика. — Это же Катька, я с ней в одной школе учился! — говоривший хотел было еще что-то добавить, но Шенгелая некстати перебил его:

— Не знаю, где ты с ней учился, но в рот она берет классно!

Собеседник осекся.

— Что ты сказал?

— Говорю, скрипочка, минетчица она грамотная, — при воспоминании о групповухе в гостинице «Ялта» Отари сладострастно закатил глаза.

Широкая ладонь люберецкого легла на снимок.

— Постой, постой, в каком году, ты говоришь, это было?

— В прошлом. А что?

— Так вот где она, оказывается, слонялась! А говорила, к подруге в деревню под Рязань уехала, грибы собирать… Ты хоть знаешь, чья она сестра? Знаешь, какой у нее брат авторитетный?!

— При чем тут сестра, брат? — хмыкнул Шенгелая и тут же попытался отшутиться: — Все люди между собой сестры или братья.

— Брата ее зовут Дима. Раньше он в нашей бригаде за экономиста был, бизнеснюг жирных просчитывал — наезжать или не наезжать. А теперь свой бизнес открыл. Уважаемый человек. Если бы он об этом узнал, он бы тебе очко на британский флаг порвал.

Последняя фраза заставила Шенгелая страшно побелеть.

Как какой-то бритоголовый молокосос, бычье из бычья, смеет говорить такие вещи ему, пусть не признанному, но все-таки вору? И еще пугать его каким-то люберецким уродом?!

— Да пошел ты на хер! — неосторожно выпалил Отари, начисто позабыв, что тут, в тюрьме, такое адресование приравнивается к пожеланию опустить собеседника.

И началась драка — жуткая, беспощадная.

Шенгелая не отличался хлипкостью сложения и трусливостью: еще в отрочестве он слыл одним из лучших бойцов родного Сагареджо. Но и соперник был не робкого десятка, к тому же он явно занимался каким-то силовым видом спорта.

Удар! — Люберецкий пружинисто отлетел в сторону, но на удивление скоро нашел в себе силы подняться. Он пропустил еще один удар в торс и один в ухо, но уже спустя несколько секунд, по-борцовски захватив Отари рукой за шею, повалил врага на пол и принялся методично и безжалостно бить его головой о цемент.

Первым отреагировал Гурам.

— Эй, пацаны, вы что, совсем оборзели? Драка на «хате»?!

Арестанты из окружения «смотрящего» бросились разнимать противников. Спустя минуту оба они, все еще ощущая в себе злое кипение нереализованной агрессии, стояли перед Анджапаридзе.

— Вы что, хотите, чтобы сейчас сюда ментов немерено привалило? Чтобы на нас мусорской спецназ тренировался? Тогда всем нам достанется, — медленно и веско произнес Гурам и, переводя взгляд с молодого пацана на Шенгелая, добавил: — Как тебе, земляк, не стыдно?! Ты ведь сюда вором заехал, а ведешь себя, как пьяный малолетка. И кто ты после этого?

Отари стоял от Гурама в каком-то полуметре. Ноздри Шенгелая гневно раздувались, пот, смешанный с кровью, застилал глаза.

— Кто я? — глухо спросил он.

Анджапаридзе взглянул на земляка с явной неприязнью, но тем не менее нашел в себе силы промолчать — видимо, он хотел замять этот инцидент. Тем более что не правы были оба противника.

— Так кто же я, шэни дэда? — истерически крикнул Отари, срываясь на грузинский мат — мол, я твою маму трахать хотел.

— Что ты сказал? — тихо, но с явной угрозой спросил «смотрящий», не поверив своим ушам.

Путая грузинские и русские ругательства, Отари заорал:

— Шэни дэда мовтхэн! Я имел твой семейный альбом! Я имел тот гвоздь, на котором висит фотография всех твоих родственников! Я имел…

Он не успел договорить: на голову его опустилась шахматная доска. Спустя мгновение на Отари посыпался град ударов: в шею, в ухо, в подбородок, в темя, в грудь, в живот…

Последний удар, в висок, заставил Шенгелая потерять сознание, и темные воды беспамятства сомкнулись над ним.

Отари пришел в себя лишь на следующий день и, очнувшись, весьма удивился тому, что еще жив.

Руки были непривычно тяжелыми, непослушными, какими-то чужими. Страшно болела голова, тело ломило от ссадин, ушибов и гематом, расшатанные зубы, казалось, вот-вот выпадут из десен.

Шенгелая с трудом разлепил набухшие кровью веки. Белый потолок в причудливой паутине тонких трещин, зарешеченные окна с занавесочками, ровные ряды кроватей с серыми казенными одеялами, под которыми угадывались контуры человеческих тел, капельница на штативе…

Это была так называемая «больничка» — медсанчасть следственного изолятора. В одном большом корпусе размещались и отделения, и ординаторская, и процедурная, и операционная. По сравнению с привычной «хатой» отделения выглядели цивильно, но решетки на окнах напоминали, что это все-таки тюремные камеры.

Окончательно оклемавшись еще через пару дней, Отари стал осматриваться. Он уже отвык от нормальных условий, и потому увиденное приятно впечатлило его.

Кровати, стоящие в один ряд, радовали глаз чистым бельем, а отсутствие второго и третьего ярусов открывало непривычно много пространства. Пайка тоже была сносной — не в пример вонючей баланде в общей камере, отведать которую наверняка отказалась бы и колхозная свинья. Впрочем, Шенгелая не притрагивался к казенной пайке — продукты регулярно доставлялись ему с воли.

Народу в «больничке» было немного. Большинство составляли арестанты, пострадавшие, как и сам Шенгелая, в тюремных драках. Человек пять или шесть лежали с огнестрельными ранениями, это были бандиты, привезенные в сизо прямо с разборок. Несколько человек лечились после мусорских «прессовок» — таких арестантов привозили из отделений милиции.

Но главными пациентами, конечно же, были воры в законе: Петр Козлов, по кличке Петруха, и Николай Зыков, более известный как Якутенок. Жулики вели замкнутый образ жизни, не общаясь практически ни с кем из обитателей палаты. Естественно, оба «законника» пользовались непререкаемым авторитетом. Никто из персонала никогда не повышал на них голоса, и казалось, что «вертухаи» и «лепилы», то есть врачи, стараются в присутствии воров не делать лишних движений.

Воры разнились от основной массы арестантов даже внешне: и Петруха, и Якутенок носили огромные православные кресты из какого-то черного дерева. Шнурок, на котором носили символы веры, по тюремной инструкции был запрещен, потому что мог использоваться в качестве удушки, но никто из режимной части никогда бы не решился попросить паханов снять кресты.

Да и у кого тут, в сизо, могла бы подняться рука на «законников»?!

Большую часть времени Петруха и Якутенок тратили на то, чтобы писать «малявы» и читать ответы на них. Для воров больничная палата стала своеобразным штабом, куда сходились все нити теневой власти «Матросской тишины». Глядя на Петруху, Шенгелая невольно думал, что этот человек наверняка принял участие в его судьбе, заявив в «маляве» Гураму, что Отарика нельзя считать за вора.

Однажды, проходя мимо кровати, на которой лежал Якутенок, Отари почувствовал на себе холодный, пронизывающий взгляд, от которого ему стало не по себе. Дойдя до своей койки бочком, «апельсин» тихонько улегся, натянул на голову одеяло и, наверное, впервые в жизни подумал, что есть все-таки вещи, которые не купишь ни за какие деньги…

Шенгелая очень нравилось в больнице. К тому же возвращаться на «хату» для него было невозможно. Отари понимал, что Гурам не ограничится избиением: фраза о «семейном альбоме», сказанная Шенгелая прилюдно, требовала удовлетворения. За подобное оскорбление блатной имел все основания завалить обидчика. Тогда, в камере, жертве крупно повезло — в момент экзекуции на «хату» привели новенького, и «рекс» прекратил избиение.

А потому он должен был любой ценой пробыть на «больничке» до суда. Отари решил сделать все возможное и невозможное, чтобы выжить.

Впрочем, проблема решалась просто. Дав взятку врачу, Отари продлил свое пребывание еще на неделю. Затем еще на неделю…

Все произошло именно так, как и планировали Шенгелая и его адвокат.

Седьмого мая состоялся суд. Судья — пожилая, злобная, похожая на высушенную змею тетка, — хищно сверкая очками с бифокальными линзами, сообщила, что суд «считает возможным изменить меру пресечения на освобождение под залог двадцати тысяч долларов, которые следует внести на расчетный счет суда в рублях в соответствии с теперешним курсом Московской межбанковской валютной биржи». Под такой же залог был освобожден и Мамука: Шенгелая не мыслил себя без телохранителя.

Сорок тысяч долларов внесла фирма, подконтрольная Важе Сулаквелидзе, и вскоре недавние арестанты жадно вдыхали пьянящий запах свободы.

Вечер было решено провести в ресторане сообразно национальной традиции. Тем более что повод для застолья выглядел более чем серьезным. Собрались лишь самые близкие — Мамука, адвокат, родственники и, естественно, Важа Сулаквелидзе.

Выпитое подействовало на публику расслабляюще: когда за окнами зависла глубокая ночная тьма и предупредительные официанты зажгли бра, разговор стал более откровенным и раскованным.

— Важа, — произнес Отари, непривычно пьяный после трехмесячного воздержания от спиртного, — там, в тюрьме, со мной такое случилось… Вот, послушай…

Крестный отец слушал внимательно, не перебивая, а дослушав, изменился в лице.

— Кто, ты говоришь, это был? Гурам Анджапаридзе?

— Да, — кивнул Шенгелая.

Важа тяжело вздохнул.

— М-да, запорол ты косяк. Знаю я этого Гурама, еще по Тбилиси знаю. Этот никому не простит. Этот за все спросит. А не спросит — авторитет свой уронит. Повезло тебе, брат, повезло, вот что я тебе скажу. Не появись тогда на «хате» «рекс», не сидели бы мы тут с тобой. Да за такие слова, да еще при свидетелях…

— Что такое? — тревожно спросил Отари, мгновенно протрезвев.

— По всем понятиям, он должен тебя вальнуть, вот что, — подвел итог Важа и, печально взглянув на собеседника, продолжил: — И я ничем не смогу тебе помочь. Это — его право. Сам-то он скорей всего на этап в лагерь пойдет, но это ровным счетом ничего не меняет. Он и оттуда тебя достанет, если захочет.

— Так что же мне делать? — лицо Шенгелая неестественно побледнело.

— Дам я тебе один хороший совет. Продавай все, что у тебя тут есть, к чертовой матери и возвращайся в Тбилиси. Там теперь все дешево, сто баксов — не разменная бумажка, как в Москве, а огромные деньги. Неделю, а то и две жить можно! Ты ведь в России хорошо поднялся — на три, четыре жизни хватит! А потом в Тбилиси ты по-любому вором будешь. Это тебе я говорю. Главное, меня не забывай…

Шенгелая внял доброму совету Важи Сулаквелидзе и, продав в Москве все свое движимое и недвижимое имущество, все свои фирмы, магазины и склады, вернулся в столицу солнечной Грузии, справедливо посчитав, что жизнь дороже оставленного залога. Произошло это в конце июня 1997 года. А 12 января 1998 года Отари Константинович был расстрелян неизвестными в собственном «Мерседесе» на трассе Сагареджо — Тбилиси. Деловые партнеры и родственники терялись в догадках — никто не смог объяснить причину покушения: покойный вроде бы никому не мешал.

Грузинская полиция, занимавшаяся расследованием этого дела, установила, что стрелявших было двое, что пользовались они автоматами Калашникова калибра 7,62, что первый вел отвлекающий огонь, а другой стрелял на поражение. Убийц Шенгелая так и не обнаружили.

В современной Грузии расценки на смерть куда ниже, чем в России. Ведь здесь — огромное количество молодых мужчин, прошедших школу боевых действий в Южной Осетии и Абхазии и умеющих только профессионально убивать. За одну-две тысячи долларов можно заказать любого — от склочного соседа по лестничной площадке до председателя правления банка, зажавшего вклад.

В воровских кругах Грузии и России смерть «апельсина» прошла практически незамеченной, чего никак не могло быть, если бы погиб серьезный авторитет.

Отари похоронили на самом престижном тбилисском кладбище Вакэ, поставив дорогой памятник из белого мрамора. Ни Важа, ни тем более Армен к могиле «крестника» не ходят, на кладбище наведываются только самые близкие родственники.

А бывший телохранитель и родственник Шенгелая Мамука вернулся в Россию и, не имея средств к существованию, занялся примитивным вымогательством. В апреле 1998 года его и еще двух подельников, бывших бойцов Отари, «закрыли» в небольшом провинциальном городе недалеко от Москвы. Ожидая решения суда в следственном изоляторе, Мамука встретился с автором этой книги, поведав историю жизни и смерти своего босса, «апельсина» Отари Константиновича Шенгелая, которую мы и пересказали, лишь слегка изменив некоторые малозначительные детали…

Опущенный

От сумы и тюрьмы не зарекайся. Так гласит народная мудрость. Милиционеры тоже бывают разные, есть честные — «правильные», так их называют в криминальном мире. А есть те, что тоже переступают закон, а среди них и такие, которым при этом не повезло и они оказались на нарах.

Правда, у них нары особенные — «ментовские хаты» и «красные зоны». И сидят они по-разному…

Юрий Иванович Коробов никогда не причислял себя к неудачникам, скорее наоборот. И оснований радоваться жизни было у него более чем достаточно. Собственный бизнес — небольшая сеть подмосковных спиртозаводиков — приносил стабильный доход. Жена, хотя уже не слишком молодая, по-прежнему оставалась скромной, покорной и ласковой. Новенький джип «Шевроле-Блейзер», стоящий во дворе дома в районе Кутузовского, где он жил, радовал сердце, вызывая завистливые взгляды соседей. А богатый жизненный опыт позволял надеяться, что жизнь и впредь будет такой же стабильной, спокойной и размеренной.

В свои неполные сорок три года Юрий Иванович сменил несколько занятий, но десять лет, проведенные в системе МВД, до недавнего времени составляли предмет особой гордости бизнесмена, и как память о службе — многочисленные грамоты Министерства внутренних дел, развешанные на ковре в спальне.

И неудивительно: ведь именно со службы в милиции и началось восхождение Юрия Ивановича к жизненным вершинам.

Впрочем, все по порядку…

В семьдесят седьмом году, отслужив срочную во внутренних войсках МВД СССР (охрана пермских «лесоповальных» лагерей), старший сержант Коробов, отличник боевой и политической подготовки, был направлен в Рязанскую высшую школу милиции и, закончив ее с отличием, получил распределение в родной подмосковный городок Солнечногорск, оперуполномоченным уголовного розыска.

(По просьбе правоохранительных органов автор изменил некоторые географические названия, а также имя и отчество фигуранта.)

Молодой лейтенант угро сразу же зарекомендовал себя с самой лучшей стороны. Старательный, понятливый, исполнительный, но скромный и не гордый: если в отделении не было служебной машины, он запросто отправлялся на выезд даже на общественном транспорте. Отчетность Коробова всегда ставилась в пример другим сотрудникам, а по показателям профилактики и раскрываемости он уже спустя год вышел на первое место по горотделу. Но больше любых премиальных оперативник любил похвалы руководства: на простом, бесхитростном лице Юрия Ивановича была написана готовность исполнить любой, самый жестокий и безрассудный приказ даже не за вознаграждение, просто за поощрительную улыбку начальника.

Впрочем, ни начальник городского управления милиции, ни парторг, ни другие милицейские командиры не рассмотрели в тихом, скромном и исполнительном лейтенанте уголовного розыска его истинную сущность прожженного честолюбца и карьериста.

Коробов не зря поставил на МВД: в семидесятые годы это ведомство было одним из немногих, суливших хорошие перспективы для карьеры. Именно потому еще в ПТУ Юра добровольно ходил в так называемую ДНД, добровольную народную дружину; именно потому в военкомате напросился во внутренние войска МВД; именно потому перед дембелем попросил начальство дать направление в Рязанскую «вышку» — мол, чувствую призвание.

Надевая китель с милицейскими погонами, человек так или иначе вступает в сделку с совестью. Всем известны и пресловутые следовательские планы «по раскрываемости преступлений», спущенные свыше, и «оперативно-следственные методы», при помощи которых из любого подозреваемого можно выбить практически любые признания. Впрочем, Юрию Ивановичу на все это было наплевать: он давно уже избавился от совести и морали, приучив себя видеть в окружающих лишь шахматные фигуры своей игры.

Лейтенант Коробов двигался к цели целеустремленно и жестко, и никто не мог остановить его тяжелого кабаньего натиска.

Руководство Юрий Иванович не просто не любил — он его ненавидел. Начальником угрозыска был типичный болван, солдафон, тупым усердием выслуживший свою должность. Но демонстрация преданности и любви к руководству была необходимым условием продвижения наверх. Лейтенант Коробов понимал: беспрекословное подчинение — быстрый путь к успеху. Будучи честным идиотом, начальник угрозыска мог рекомендовать усердного подчиненного для продвижения по службе.

С приказа начальника все и началось.

В ночь с двадцать первого на двадцать второе сентября 1981 года на окраине городка был ограблен небольшой промтоварный магазинчик. Грамотно отключенная сигнализация не сработала, и воры утащили наличность. С кастрюлями, садовыми лейками да безразмерными ботинками фабрики «Скороход» связываться не стали. Согласно протоколу осмотра места происшествия из магазинчика были украдены деньги в сумме пятисот восьмидесяти четырех рублей двадцати одной копейки.

Служебная собака след не взяла, попытки снять отпечатки пальцев не привели ни к чему — видимо, работали профессионалы. Правда, у входной двери неожиданно обнаружили улики: сорванный с пробоя замок и короткий изогнутый ломик типа фомки.

Расследование было поручено молодому и перспективному оперуполномоченному Коробову и работавшему с ним в паре старшему следователю Олегу Гусарову. В доверительной беседе с подчиненными начальник угрозыска сообщил, что преступление хорошо бы раскрыть в максимально сжатые сроки — для отчетности.

Был составлен список подозреваемых. В том, что преступление совершено своими, солнечногорскими, оперуполномоченный не сомневался. После недолгих раздумий выбор пал на восемнадцатилетнего Сергея Панченко.

Во-первых, Панченко уже конфликтовал с законом, имея два привода в милицию за мелкие правонарушения. Во-вторых, рос он один, без родителей (мать умерла при родах, отец, став виновником автоаварии, сгинул где-то в зауральском лагере), а тихая бабушка-пенсионерка вряд ли могла заступиться за единственного внука. В-третьих, относительно юный возраст подозреваемого давал основания полагать, что сломается он в течение нескольких часов. А в-четвертых — что самое главное! — по агентурной информации, переданной внештатными сотрудниками (то есть стукачами), в ту роковую ночь с двадцать первого на двадцать второе сентября гражданин Панченко дома не ночевал.

Двадцать третьего сентября подозреваемый — высокий юноша с застенчивым взглядом и большой светло-коричневой родинкой на шее — уже сидел в кабинете оперативника.

Юрий Иванович повел беседу профессионально и грамотно. Приязненно улыбнулся, бросил пару фраз о перспективах футбольного чемпионата, репертуаре городских кинотеатров и «бабьем лете», необычно теплом в этом году. Завистливо повздыхал: мол, ему бы, оперативнику, возможности юноши: свободное время, сам себе хозяин… Предложил закурить. Затем поинтересовался жизненными планами собеседника и, узнав, что молодой человек намерен продолжать учебу в Москве, в медицинском институте, похвалил его за выбор самой гуманной в мире профессии. А потом, как бы между прочим, извлек из сейфа ломик и сбитый замок, спросив, известно ли гражданину Панченко, что это за вещи. Тот взглянул на них с недоумением и ответил, что не знает. Затем последовал вопрос: где молодой человек провел прошлую ночь? Ответ подозреваемого заставил оперативника довольно улыбнуться: с горячностью, свойственной восемнадцати годам, Панченко сказал, что это его личное дело, и никого, даже милицию, касаться не должно.

— Не хочешь сознаваться — твое дело, — равнодушно кивнув, оперативник вызвал из соседнего кабинета напарника, старшего следователя Гусарова, бывшего мастером спорта по вольной борьбе.

Вопреки ожиданиям, выколачивать признания пришлось довольно долго.

Сперва на голову подозреваемого натянули противогаз, то и дело перекрывая доступ воздуха, но увы, излюбленный милицейский прием, именуемый «слоником», не помог. Раздосадованные милиционеры приковали юношу наручниками к батарее центрального отопления и принялись методично избивать валенками, набитыми песком. Удары такими нехитрыми приспособлениями весьма болезненны, но в то же время не оставляют никаких шансов для возможного медицинского освидетельствования. Подозреваемый стоически перенес и это истязание, и тогда раздосадованный Коробов решил применить пытку электротоком. То, что не удалось решить при помощи валенка и противогаза, принесло результат благодаря проводкам, присоединенным из розетки к половым органам молодого человека. Спустя каких-то пятнадцать минут Сергей Панченко, вконец обессилев, согласился подписать что угодно, лишь бы его прекратили мучить.

Старший следователь, вольный борец Гусаров хотел было повесить на молодого человека еще один глухой «висяк», угон автомашины, случившийся три месяца назад, но Коробов великодушно простил подозреваемому этот преступный эпизод: начальство угон не заказывало.

Сотрудники милиции быстренько надиктовали Панченко «чистосердечное признание». Спустя полтора часа двое ханыг, подкармливаемых ГУВД, «опознали» ломик, который они якобы неоднократно видели у Панченко, и самого подозреваемого, который за день до кражи якобы полтора часа крутился рядом с магазином.

Ломик этот и стал основным вещдоком в уголовном деле по статье 158, части второй, а «чистосердечные признания» и свидетельские показания ханыг — главными аргументами обвинения.

Двенадцатого декабря состоялся суд: вина подследственного не вызывала сомнений даже у защиты. Согласно приговору, гражданин Панченко С.В. получил четыре года лишения свободы с отбыванием срока заключения в исправительно-трудовом учреждении общего режима и возмещением нанесенного государству ущерба.

Правда, спустя полгода в соседнем Клину поймали двух гастролеров-осетин, признавшихся в ограблении того самого промтоварного магазина, но клинские оперы грамотно переиграли ситуацию, предложив подследственным взять на себя не раскрытый коллегами угон автомобиля.

А лейтенант Юрий Иванович Коробов заслужил похвалу начальства и очередную почетную грамоту. На торжественном собрании по поводу Дня советской милиции его фамилию назвали в числе передовиков. И уже в следующем, 1982 году молодой офицер был поощрен внеочередным представлением к званию.

О Панченко он и думать забыл: не он первый, не он последний…

Юрий Иванович Коробов проработал в органах внутренних дел до конца 1987 года, уволившись в звании майора и должности замначальника ГУВД.

Решение уйти из «органов» прозвучало для высокого начальства громом среди ясного неба: если уж такие грамотные, честные и принципиальные офицеры уходят из милиции по собственной инициативе, кто же будет ловить преступников?

Замначальника отговаривали, сулили скорое продвижение по службе, намекали, что при удачном стечении обстоятельств он через пару лет сможет сесть в кресло начальника всей городской милиции, но Юрий Иванович был непоколебим в своем решении. К тому же Коробов загодя запасся медицинскими справками, свидетельствовавшими, что он не может продолжать службу по состоянию здоровья.

Получив ценный подарок и благодарность в приказе министра, отставной майор МВД отправился на заслуженный отдых.

На прощальной пьянке Коробов, слушая начальственные похвалы, лишь счастливо улыбался. Он не жалел ни о десяти годах, отданных милиции, ни о том, что ушел из «органов» именно теперь и по собственной инициативе. Главным было уйти вовремя, что он и сделал. Опасная и трудная служба исчерпала себя, как артезианская скважина или золотоносная жила. Все, что можно было получить от службы в милиции, отставной майор уже получил: отличную трехкомнатную квартиру, репутацию предельно честного, принципиального человека, а главное — обширные связи, которые помогут ему в дальнейшем.

Милиция стала всего только жизненным трамплином, но ведь на трамплине не принято останавливаться. С него надо прыгать!

Тем более что неожиданный поворот во внутренней политике сулил замечательные жизненные перспективы: в Советском Союзе уже вовсю шумела перестройка, открывались первые кооперативные кафе и торгово-закупочные фирмы, а цеховики, еще недавно строчившие «фирменные» джинсы в условиях конспиративного подполья, в открытую выносили свою продукцию на Рижский рынок. Слово «коммерсант», еще недавно воскрешавшее устойчивые ассоциации с ОБХСС и строчкой приговора о «конфискации имущества», постепенно превращалось из ругательства в комплимент.

В начале 1988 года Коробов, используя старые связи, получил в долговременную аренду заброшенный заводик на окраине города, открыв там цех по производству «фирменных» пластиковых пакетов. Падкие на импорт сограждане охотно раскупали склеенные четырехугольники целлофана с броскими аляповатыми надписями «Marlboro», «Camel», «Wrangler»… Пакеты сменились майками с аляповатыми надписями «не по-нашему», майки — джинсами-варенками, джинсы — «итальянской» мебелью…

В начале девяностых Москву захлестнул компьютерный бум — деньги на персональных ЭВМ не делал только ленивый. Система была простой и безотказной: в Германии, Голландии или Бельгии закупалась партия морально устаревшей аппаратуры, которая в условиях технически отсталого СССР уходила влет. «Фирменные» пакеты, джинсы и мебель были забыты навсегда, и Юрий Иванович всерьез занялся торгово-закупочным бизнесом. Заработав несколько десятков миллионов рублей, удачливый предприниматель грамотно вложил их в производство спиртного, и к 1993 году Коробов стал владельцем небольшой установки по изготовлению зернового спирта. Производство разместилось в том самом заводике на окраине города, где начинался «пакетный» бизнес.

Новое предприятие, не требовавшее долговременных капитальных вложений, сразу же сделалось необычайно прибыльным. Спустя год спиртозаводиков было два, потом — три, потом — восемь… Юрий Иванович не ограничивался родным городком, размещая производственные мощности по всему Подмосковью: Клин, Подольск, Можайск, Наро-Фоминск, Серпухов…

Дела Коробова пошли в гору. Он уже не вкладывал средства в расширение производства, тратя доходы на свои нужды. Сперва появилась новая «девятка», затем не очень подержанный «Мерседес», затем новый «Фольксваген», а через полтора года новый джип — представительский темно-вишневый «Шевроле-Блейзер». Плюс еще одна квартира в Солнечногорске, предусмотрительно записанная на жену. Плюс квартира в Подольске, оформленная на тещу. Плюс квартира в самом центре Москвы, где Юрий Иванович и поселился с семьей.

Спиртодел не беспокоился по поводу набиравшего силу рэкета. Правда, несколько раз к нему в офис заваливали какие-то лысые амбалы с классическим вопросом «кому платите?», но опыт, а главное связи, наработанные за время службы в милиции, позволяли легко справляться с неожиданной проблемой.

Юрий Иванович понимал: честная коммерция в России невозможна, слишком уж тяжело налоговое бремя. Ситуация с бизнесом невольно напоминает навязчивую телевизионную рекламу лезвий «Gillette»: «Два лезвия, два вида рэкета — частный и государственный. Первый бреет чисто, второй еще чище». Бизнесмен успешно избегал частного рэкета, но уберечься от государственного не было никакой возможности.

Именно потому Коробов начал заниматься тем, чем занимаются практически все частные спиртоделы: гнать «левую», неучтенную, продукцию. Как ни странно, но о неучтенке очень быстро узнали те самые структуры, чьи представители несколько раз предлагали коммерсанту «крышу». Юрию Ивановичу еще раз напомнили классический принцип российского капитализма: «Делиться надо!» Юрий Иванович его игнорировал.

На чем и погорел.

(По просьбе некоторых лиц автор не называет влиятельную подмосковную группировку, в поле зрения которой попал фигурант. В 1997 году против некоторых ее лидеров возбуждено уголовное дело, и следствие еще не закончено.)

Пятнадцатого февраля 1997 года налоговая полиция и оперативники отдела по борьбе с экономическими преступлениями обнаружили на подмосковном складе частного предприятия «Искатель», зарегистрированного в Москве на имя Коробова Ю.И., партию «левой» водки (безусловно, рейд проводился по чьей-то наводке). Там же были найдены кустарные приспособления для бутылирования и закрутки водочных бутылок, огромная партия пробок, поддельных акцизных марок и этикеток водок «Столичная» и «Московская» завода «Кристалл».

Этого оказалось достаточно для возбуждения уголовного дела по статье 171-2-«б» (незаконное предпринимательство, сопряженное с извлечением дохода в особо крупном размере) и 180-1 (незаконное использование товарного знака) и постановления Московской областной прокуратуры: «Избрать в качестве меры пресечения заключение под стражу и направление Коробова Ю. И. в следственный изолятор г. Серпухова».

Юрий Иванович прекрасно понимал, какие силы стоят за этим уголовным делом. Пункты обвинения выглядели не слишком убедительно — по таким статьям можно было оставить его на свободе, под подписку о невыезде. Заключение же под стражу имело целью сломать бизнесмена морально, заставить сдаться, приняв услуги «крышников»; вне сомнения, структура, «наехавшая» на его фирму, оказалась настолько серьезной и влиятельной, что сумела не только повлиять на органы правопорядка, но и пустить следствие в желательное для себя русло.

Не помогло и блестящее милицейское прошлое арестованного: Коробову без обиняков заявили, что предстоящий суд наверняка оценит не только его прошлые заслуги, но и нынешние преступления.

Но самым неприятным в этой истории стало место заключения, где Юрию Ивановичу предстояло провести время до суда. Уже в камере изолятора временного содержания бывший милиционер понял, почему его направляют не в московский сизо, а в подмосковный, серпуховский, иногда именуемый в столичном просторечии «Серпами». И дело не только в переполненности московских тюрем. Следственные изоляторы Подольска и особенно Серпухова зачастую сознательно выбираются для той категории подследственных, на которых следует надавить. Отдаленность от Москвы не позволяет арестантам регулярно встречаться с родными, близкими и особенно с адвокатами. Последнее обстоятельство вносит свои коррективы в следственный процесс.

Перед отправлением в серпуховский сизо Коробов заявил, что он бывший сотрудник милиции и поэтому имеет право ожидать суда не в общей камере с уголовниками, а в специальной. В ответ отставному замначальника ГУВД равнодушно напомнили, что специальная инструкция на этот счет на бывших сотрудников МВД, прокуратуры и ФСБ не распространяется.

— Вот если бы на момент ареста вы носили погоны, — щурился следователь, — тогда другое дело… А так на общих основаниях. Да не волнуйтесь, вы ведь с 1987 года в органах МВД не работаете. Спросят, кто такой, говорите, как есть: бизнесмен, коммерсант. А кем вы были десять лет назад, в камере не узнают.

После этих слов Юрий Иванович понял: надо готовиться к самому худшему.

* * *

Следственный изолятор города Серпухова относительно небольшой: не Лефортово, не «Матросская тишина» и уж тем более не Бутырка. И порядки здесь куда либеральней, чем в Москве.

В 1992 году в этом сизо ожидал решения суда единственный на тот момент чеченский вор Султан Даудов, более известный как просто Султан. По свидетельству очевидцев, власть Даудова была ничуть не меньше, чем начальника сизо. Султан сам выбирал себе камеру и, имея доступ к личным делам подследственных, распоряжался, каких соседей по «хате» он желает видеть рядом с собой. В основном это были соплеменники, а также лидеры оргпреступных структур, так или иначе сотрудничающие с чеченской диаспорой (например, Григорий Соломатин, будущий убийца балашихинского авторитета Фрола). В камере Султана стояло несколько японских телевизоров, видеомагнитофон (новые кассеты поставлялись по списку из ближайшего видеопроката), музыкальный центр и мощный кондиционер. Пищу вор получал из дорогого ресторана, регулярно устраивая застолья для сокамерников. По договоренности с администрацией сизо в камеру, где находились Даудов и его «пристяжь», нередко приводились подследственные девушки из женского корпуса. Султан деятельно поддерживал связь с волей, его нередко посещала братва (вор Калина, серпуховский авторитет Абрам).

На протяжении 1995–1998 годов в сизо Серпухова перебывало под следствием несколько сотен «пехотинцев» и лидеров низового и среднего звена люберецкой, измайловской, долгопрудненской, пушкинской, чеховской, архангельской, новокузнецкой оргпреступных структур, что позволяет говорить о «столичном» контингенте подследственных. Впрочем, основная часть подследственных арестована по статьям, никак не связанным с оргпреступностью: 112 (умышленное причинение средней тяжести вреда здоровью), 131 (изнасилование), 133 (понуждение к действиям сексуального характера), 158 (кража), 166 (неправомерное завладение автомобилем или транспортным средством без хищения), 213 (хулиганство)…

Проштрафившиеся перед государством коммерсанты также нередкие гости в Серпуховском следственном изоляторе. Типичные «бизнесменские» статьи — 177 (злостное уклонение от погашения кредиторской задолженности), 179 (принуждение к совершению сделки или отказу от ее совершения), 188 (контрабанда)…

«Заехавший» на «Серпы» бизнесмен (если только это не уголовный авторитет, который занимается легальным бизнесом) обычно попадает в мужицкое сословие. Если арестант оказывается с «понятиями», щедро отстегивает на «общак», не «запарывает косяков», то есть не совершает порочащих поступков, если он к тому же может за себя постоять, такой человек имеет все шансы стать авторитетным «мужиком». Многие коммерсанты не забывают о братве, даже выйдя на волю: так, московский бизнесмен Николай С., просидевший в серпуховском сизо четыре месяца и выпущенный из-под стражи в зале суда «за отсутствием состава преступления», присылал на тюрьму «грев» для сокамерников вплоть до этапирования их в сизо № 3, на Краснопресненскую пересылку.

Впрочем, все эти правила никоим образом не относятся к коммерсантам, запятнавшим свою биографию сотрудничеством с органами МВД.

* * *

Юрий Иванович никогда не считал себя человеком трусливым и малодушным. Во времена своей милицейской молодости Коробов едва не схлопотал девять граммов: при задержании торговца наркотиками тот неожиданно открыл огонь из «вальтера» времен Второй мировой войны; пуля вырвала кусок ваты из зимнего пальто. Но тогда, в момент выстрела, он не успел почувствовать испуга, его перекрывал злой азарт погони.

Но это было давно, почти четырнадцать лет назад. Считай, в прошлой жизни.

Теперь же, по дороге на «хату», двигаясь в геометрически правильных перспективах тюремного коридора, Юрий Иванович внезапно ощутил в себе легкую, безотчетную дрожь. Икроножные мышцы и кончики пальцев предательски задрожали. Неожиданно мерзко засосало в желудке, будто бы он проглотил огромный кусок льда. На лбу выступили крупные капли пота. Во рту пересохло — язык превратился в комок наждачной бумаги, сухо царапая небо.

Лязг открываемой двери — и лицо арестанта окатила волна теплого смрада. Дверь закрылась, и Юрий Иванович остался один на один с камерой…

«Хата» была относительно небольшой и, что самое приятное, не переполненной. Интерьер выглядел вполне типично для российской тюрьмы. Двухъярусные «шконки», параша, умывальник, небольшое окошко, забранное решеткой. В углу огромный, на полстены, японский телевизор, еще один телевизор поменьше и видеомагнитофон. Рядом с ним музыкальный центр. У окна несколько вентиляторов, на столе электрочайник.

На «шконках» — и вверху, и внизу — сидели люди. Заключенных было относительно немного, человек двадцать пять. Из-за жары торсы большинства арестантов были оголены, позволяя лицезреть вытатуированные на них церковные купола, тигровые оскалы, кресты, цепи и другие символы трудной жизни. За столом увлеченно играли в нарды двое: невысокий чернявый типчик с невыразительным мучнистым лицом, напоминавшим недопеченный блин, и высокий мужчина неопределенного возраста, с угрюмой физиономией и телом, сплошь испещренным фиолетовыми наколками.

Наметанный взгляд бывшего оперативника ГУВД сразу определил, что любители нард, вне сомнения, относятся к блатным, которые наверняка и держат на этой «хате» «масть».

И не ошибся…

Новичок откашлялся в кулак.

— Здравствуйте всем, — произнес он, но приветствие получилось каким-то блеклым и невыразительным.

— Паня, никак первоход, — оценил чернявый, передвигая шашку на доске нардов.

Угрюмый, отложив игральные кости, обернулся.

— Ну, здравствуй… Проходи, не менжуйся.

Юрий Иванович сделал несколько шагов вперед и тут же заметил на шее блатного Пани светло-коричневую родинку. И деталька эта показалась бывшему оперативнику ГУВД, обладавшему отличной зрительной памятью, чем-то знакомой.

Паня отодвинул доску в сторону и с интересом взглянул на новичка.

— Ты кто?

— Бизнесмен, — стараясь вложить в собственные интонации как можно больше равнодушия, ответил Коробов.

— Бизнесмен? — прищурился блатной недоверчиво.

— Да.

— Давно закрыли?

— С неделю. До этого в ИВС сидел.

— Поня-атно. А бизнесом каким занимаешься?

— Да так, трусы-носки, секонд хэнд в Америке покупаю, тут продаю, — попытался было отшутиться Юрий Иванович.

— Ну и как, успешно?

— Да по-всякому…

— Ладно, ты мне пургу не гони, я те не следак. Со «смотрящим» трешь, — сурово прервал Паня и, взглянув на собеседника так, что тому сразу же сделалось не по себе, вкрадчиво поинтересовался вновь: — Так занимаешься-то чем? Только конкретно!

Юрий Иванович был краток и деловит. Он честно рассказал и о своей подмосковной сети мини-спиртозаводов, и о непомерных налогах, и о неучтенной водке, которую якобы у него нашли (слово «якобы» он произнес на случай, зная, что в камере сидит стукач), и о гнусных мусорских «прокладках» (и как это у бывшего майора ГУВД такое выражение вырвалось!), и о том, что очень рассчитывает на помощь адвоката.

Коробов говорил спокойно, сдержанно, но все это время, словно завороженный, смотрел на светло-коричневую родинку, темневшую на шее «смотрящего». А Паня, в свою очередь, не сводил с говорившего тяжелого, придавливающего взгляда.

— Постой, постой, — прервал он новичка, — с бизнесом твоим херовым все ясно. А раньше чем занимался?

— Мебель делал. Производство у меня было.

— А до мебели?

— Джинсы строчил.

— А до джинсов?

— Пакеты фирменные…

— Да не о том я, — Паню аж передернуло. — Ты ведь не сразу бизнесменом-то родился. Кем раньше-то был?

— Работал.

— Где?

Коробов стыдливо промолчал. К своему ужасу, к концу беседы он уже узнал обладателя светло-коричневой родинки на шее. Да, тот самый Панченко С.В., которого он когда-то, шестнадцать лет назад, бросил в мутные воды исправительно-трудовых учреждений, выплыл в самом неподходящем месте в самое неподходящее время. Правда, годы, проведенные Паней за колючей проволокой, остались за кадром, но, судя по татуировкам, в местах не столь отдаленных бывший клиент обрел немалый авторитет. Да и должность «смотрящего» говорила о многом.

— Так где ты работал?

Этот вопрос вновь остался без ответа.

Неожиданно блатной пружинисто поднялся и, неторопливо шагнув вперед, произнес, но не первоходу, а братве, сидящей на «шконках»:

— Пацаны! Он — мусор.

— Кто? Где?

— Вот он — мусор?

— Во, бля, делов! — воодушевилась братва, и Юрий Иванович буквально всей кожей ощутил флюиды ненависти к себе.

— Братва, тихо! Я говорю, — немного повысил голос Паня, и сокамерники стихли. — Когда-то давно, в 1981 году, эта гнида поломала мне жизнь. Он тогда в Солнечногорске работал опером, серый макинтош носил… Там какой-то магазин грабанули, кто — неизвестно, так он на меня его и повесил. Помнишь, как ты, маромойка гребаная, меня, Серегу Панченко, током пытал? А как валенком с песком по ребрам бил, помнишь? А «слоника», когда противогаз на меня надевал и шланг пережимал? А как я в укрутке, «ласточкой», в твоем кабинете валялся?

Физиономия бывшего оперативника солнечногорского ГУВД в одночасье сделалась серой, будто вылепленной из гипса. Он был готов к любому повороту событий, но только не к такому. Да, все правильно: земля круглая, мир тесен. Но чтобы мир оказался тесным настолько, что смог уместиться в камере следственного изолятора…

А Паня продолжал:

— Ты меня еще спрашивал, где я был в ту ночь, когда магазин грабанули. У биксы я одной был, у соседки, да по молодости палить ее не хотел. А ты… Ломик какой-то подсунул. Вместе с замком… Я в тот год в институт хотел поступать, на детского врача учиться! И поступил бы! Ты понимаешь, блядь ты мусорская, что ты мою жизнь искалечил?! — И не в силах себя сдержать, Сергей Панченко смачно плюнул в лицо бывшего милиционера: тот был обескуражен настолько, что даже не вытер плевок, и слюна, стекая по лицу, повисла на кончике его носа.

— Да чо с бычьем этим рогатым базарить! — неожиданно в руке чернявого типа блеснуло что-то острое, наверняка заточенная ложка. Спустя мгновение Коробов наверняка бы хлюпал кровавой жижей на цементном полу, но Паня, мягко и властно перехватив татуированную руку с лезвием, произнес:

— Погоди, Шпала, это для него слишком просто. Мы с ним по-другому разберемся. И вообще, надо, чтобы все было по правилам.

Паня неторопливо подошел к окну, выключил вентиляторы и крикнул громко:

— Тюрьма, слушай! Это Паня, из сорок девятой хаты. На нашу хату заехал мент. Чо присудишь?

За свою милицейскую карьеру Юрию Ивановичу Коробову приходилось выслушивать немало угроз и пожеланий. Но столь замысловатых и изощренных, как теперь, он еще никогда не слышал.

Перекрикивая друг друга, братва из других камер советовала Пане все, на что способна арестантская выдумка, обогащенная смертельной ненавистью к органам правопорядка, притом пожелание уделать мусора всей братвой по очереди было самым мягким.

— Да чо советоваться? — возмущался Шпала. — Мент — он и в Африке мент. Валить вафла, и всех делов!

— Вот так-то, мусорила, — произнес Паня, улыбаясь.

Сильнейший удар в голову — и Коробов отлетел к параше. Неуклюже встал на четвереньки. Во рту сразу же сделалось солоно и гадко, из уголка разбитого рта потекла кровавая слюна. Но первоход так и не успел ее вытереть: невидимые, но сильные руки крепко сжали Юрия Ивановича в стальных объятиях, кусок мокрой простыни, свернутой тугим жгутом, прочно связал за спиной ноги с запястьями. Вывернутые назад руки, словно вздернутые на средневековой дыбе, были готовы выскочить из плечевых суставов.

Арестант даже не сопротивлялся. Сперва его долго били кулаками — по лицу, шее и груди, затем принялись бить ногами. Спустя минуту свитер, брюки и белье были разодраны в клочья. Неожиданно истязатели сильно наклонили его вперед, раздвинув при этом ноги, и Коробов почувствовал в заднем проходе резкую боль.

Но и это было еще не все. Вдруг Юрий Иванович ощутил, что его избитое, окровавленное лицо прикасается к какой-то гладкой и влажной поверхности. Он с трудом разлепил затекшие глаза, но так ничего и не рассмотрел. Правда, в нос сразу же ударил отвратительный запах дерьма и мочи… Внезапно послышался характерный звук спускаемой воды в унитазе, и на голову низвергся целый ниагарский водопад. Спустя минуту мокрую, всклокоченную голову арестанта извлекли из унитаза-параши.

Еще несколько ударов, и бездыханное тело бывшего майора МВД затолкали под нары рядом с парашей, на так называемый «вокзал»; арестант враз потерял сознание…

Коробов провалялся под нарами два дня. Вылезать наружу не представлялось возможным: во-первых, не оставалось сил, во-вторых, было очень страшно. Мало ли что придет в голову этим жутким и безжалостным уркаганам?

И лишь на третий день, почувствовав острый приступ голода и желание облегчить желудок, Юрий Иванович осторожно вылез из-под «шконки».

Сокамерники, занятые своими делами, не обращали на него внимания. Осторожно, стараясь не привлекать к себе внимания, Коробов подошел к параше и опростался. Затем крадучись подошел к двери и, метнув в сторону блатных «шконок» затравленный взгляд, постучал.

— Хочешь из «хаты» ломануться — твое право, — неожиданно прозвучал голос Пани, и Юрий Иванович, готовясь к самому страшному, вжал голову в плечи. Впрочем, на этот раз репрессий не последовало, «смотрящий» лишь предупредил: — Только если нас запалишь, тебе уж точно не жить…

Через несколько часов бывшего милиционера отвели в другую камеру. И Коробов сразу же понял: лучше бы он оставался в камере Панченко. «Малява» об опущенном мусоре, который выломался из «хаты», наверняка пошла по всем «Серпам».

«Смотрящим» этой «хаты» был грузин Симон, и его ненависть к сотрудникам МВД, пусть даже и бывшим, превосходила все мыслимые и немыслимые пределы.

Сперва Симон заставил Коробова взять в рот свой член, на случай сопротивления в уши несчастного Юрия Ивановича были вставлены заостренные спички.

— Еслы укусыш, будэш глухым, — ласково предупредил «смотрящий». — А тэпэр сасы, скрыпочка, чтобы я кончил.

Делать было нечего — перспектива быть зверски избитым выглядела более чем реальной, и потому пришлось подчиниться. Симона сменил его кент Тенгиз, тоже грузин, того — еще один кент, затем — еще… Затем Юрия Ивановича поставили на четвереньки и, пристроив ему на спину порнографическую открытку, отымели анально. Во время принудительного акта блаженствовал и камерный онанист по кличке Ломоносов (названный так еще на зоне за то, что три года проонанировал на «сеанс» картинку с изображением великого русского ученого, даже не зная, кто это такой). Ломоносов, не стыдясь сокамерников, мастурбировал в открытую.

В камере нашлась иголка и тушь, а Тенгиз оказался неплохим кольщиком, то есть мастером по нанесению татуировок. И уже к вечеру под нижней губой «акробата» синели, грозясь загноиться, две разляпистые синие точки: классические татуировки «вафла».

— Жалко, што тушы болшэ нэту, — задумчиво прокомментировал Тенгиз, — мы бы эму на жопу улэй с пчолками накололы.

Так продолжалось четыре дня. Удивительно, но всю неделю Коробова ни разу не вызвали ни на допрос к следователю, ни на встречу с адвокатом.

На пятый день Юрий Иванович не выдержал. После прогулки он категорически отказался возвращаться в камеру, за что и был избит контролерами.

А через несколько дней Коробов передал адвокату заявление следующего содержания:

В Московскую областную прокуратуру От подследственного Коробова Юрия Ивановича Копии: в Комиссию по правам человека Государственной Думы Российской Федерации, В редакции газет «Известия», «Московский комсомолец»

Заявление

Я, Коробов Ю.И., уже больше недели нахожусь в следственном изоляторе г. Серпухова по явно надуманному, сфабрикованному обвинению по ст. 171 части второй пункт «б» и 181 части первой УК РФ. За время заключения мне не предъявили аргументированных обвинений и ни разу не дали возможности встретиться с адвокатом. Я расцениваю это как беззаконие и произвол.

С 1977 по 1987 г. я служил в органах МВД, пройдя нелегкий путь от рядового оперативника до заместителя начальника ГУВД. За время службы я честно выполнял свой гражданский и профессиональный долг, имею ряд поощрений и ни одного взыскания. Несмотря на то что следствию известно, как относится контингент следственных изоляторов к бывшим сотрудникам МВД, меня сознательно бросили в камеру к отпетым уголовникам. Не в силах защитить свое здоровье и человеческое достоинство, я попросил перевести меня в другую камеру, но в другой камере ко мне отнеслись еще хуже. Отношение к бывшим сотрудникам милиции принимает в этом сизо самые жестокие, изуверские меры. Я совершенно убежден, что следствие сознательно создает мне невыносимые условия.

Именно потому я обращаюсь к Вашей комиссии. Мое нежелание мириться с бесчеловечным обращением и постоянным унижением моего достоинства стало причиной того, что 6 марта, после прогулки, я отказался возвращаться в свою камеру. Двое контролеров жестоко избили меня резиновыми дубинками, пообещали натравить на меня собак, после чего бросили на десять суток в самый ужасный карцер. Вся одежда была порвана. По телу — кровоподтеки и ссадины, многие из которых гноятся. Медицинская помощь мне не оказывается. Мне не оставалось ничего иного, как объявить голодовку.

С 9 марта меня начали кормить насильно (через зонд). Принудительное кормление в сизо г. Серпухова сопряжено с унижением человеческого достоинства и принимает самые садистские формы. 11 марта мне было сказано, что если я не прекращу голодовку, то пробуду в карцере целый месяц. Но я решил держаться до последнего.

Требую незамедлительной встречи с родственниками и адвокатом. Напоминаю, что встреча и с родными, и с защитником положена мне по действующему законодательству.

Убежден, что порядки, установленные в наших тюрьмах, не могут иметь места в стране, которая стремится быть демократической.

Коробов Ю.И.

Следственный изолятор г. Серпухова

Заявление было написано пятнадцатого марта, а девятнадцатого в жизни арестанта произошло событие, о котором он и не помышлял. Нанятый женой адвокат собрал необходимые документы, которые свидетельствовали, что Коробов Ю.И. по состоянию здоровья не может находиться в следственном изоляторе, и арестанта освободили под подписку о невыезде.

Вскоре состоялся суд. Удивительно, но его решение было куда мягче, чем предполагал подследственный. Бизнесмену присудили штраф в размере тысячи минимальных оплат труда, каковой и был заплачен в тот же день.

Причина такого решения суда выяснилась позже: в ходе операции «Чистые руки», начатой в органах МВД с подачи тогдашнего министра Анатолия Куликова, следователем Коробовым очень заинтересовались в службе Внутренней безопасности МВД и в прокуратуре. К тому же один из рядовых «пехотинцев» оргпреступной группировки, которая «наезжала» на спиртодела, попав в руки РУОПа, раскололся, поведав очень любопытные факты о связях своих старших с правоохранительными органами. Юрию Ивановичу было предложено написать задним числом заявление о попытке вымогательства, что он и сделал.

Следствие продолжается…

Коробов по-прежнему живет в Москве. Но теперь его не радует ни собственный бизнес, ни хозяйственная, покладистая жена, ни молодые длинноногие любовницы, ни даже новенький джип «Шевроле-Блейзер». И первое, что сделал Юрий Иванович, вернувшись домой, снял со стены все грамоты, которые получил за время службы в органах МВД. Следующим шагом была покупка упаковки тонального крема — недавний узник «Серпов» стыдится идти в клинику пластической хирургии и потому пока вынужден замазывать позорящие его знаки на подбородке по нескольку раз в день.

Недавний арестант начисто лишился сна. Иногда под утро он, точно лунатик, тихонько слезает со своей шикарной арабской кровати и забивается под нее, думая, что по ошибке заснул на «шконке» «смотрящего» и что сейчас с ним жестоко расправятся.

Тюремное казино

Тюремные игры являются непременным атрибутом практически любого российского учреждения ГУИНа. Официально разрешены только шахматы, шашки и нарды. Однако предметами, используемыми для игр, могут также выступать спички, спичечные коробки, «марочки» (носовые платки), пуговицы, банкноты, монеты, хлебные шарики и даже древесные щепки. На зонах популярны крысиные бои и тараканьи бега. Но ни одна из этих игр не может конкурировать со «стирами» (картами).

НЕМНОГО ИСТОРИИ

Первый всплеск интереса к карточной игре в российских тюрьмах и ссылках наблюдался с конца XIX века: есть мнение, что некоторые игры завезены арестантами — участниками польского движения 1861–1863 гг. Как бы то ни было, но еще в начале века А.П. Чехов писал в «Острове Сахалин»: «Картежная игра, как эпидемическая болезнь, овладела уже всеми тюрьмами; тюрьмы представляют собою большие игорные дома, а селения и посты — их филиальные отделения. Дело поставлено очень широко, и говорят даже, что здешние картежники-организаторы, у которых при случайных обысках находят сотни и тысячи рублей, ведут правильные деловые сношения с сибирскими тюрьмами, например, с иркутской, где, как выражаются каторжные, идет «настоящая игра».

В учреждениях советской пенитенциарной системы с картежными играми велась беспощадная война: руководство ГУЛАГа справедливо считало, что азартные игры подрывают дисциплину. До 1936 года хранение дензнаков на территории исправительно-трудовых лагерей каралось тюремным сроком — как для зека, так и для администрации, вплоть до начальника ИТУ. Эта мера имела целью лишить любителей азартных игр предмета выигрыша и проигрыша. Для внутрилагерного хождения были введены так называемые «боны» (денежные суррогаты). Однако зеки играли и на боны.

В конце сороковых — начале пятидесятых азартные игры (не только карточные) приобрели характер эпидемии. Нередко тюремные игры завершались смертью не только участников, но и очевидцев — любопытных отсылаем к новелле В. Шаламова «На представку» (сборник «Колымские рассказы»). В 70–80-х годах уличенных в игре арестантов, как правило, отправляли на десять суток в БУР (барак усиленного режима). Вместе с тем, по «понятиям», авторитетный блатной не имел права прерывать игру при появлении «вертухая»; обычно контролер, зная об авторитете такого арестанта, терпеливо дожидался окончания партии и лишь после этого конфисковывал колоду и докладывал о нарушении начальству.

В качестве игорной ставки могут выступать деньги, одежда, обувь, продукты питания, спиртное, наркотики, а также имущество, оставшееся на свободе: квартиры, дома, земельные участки, автомобили и т. д. Нередко играют на «желание»: проигравший обязан выполнить определенное желание выигравшего. Академик Д. Лихачев, отбывавший наказание еще в СЛОНе (Соловецкий лагерь особого назначения), писал: «Бывает, что проигравший кричит в окно или в трубу в течение 5–10 минут: «Я дурак, дурак…» Отсюда и выражение: «проиграться в трубу». Вместе с тем, требование исполнения желаний, унижающих достоинство проигравшего (например, поцеловать пассивного педераста или парашу), по «тюремным понятиям», совершенно недопустимо. Со времен чеховского «Острова Сахалин» и поныне карточный долг является для арестанта делом чести. Популярная в криминальном мире татуировка: колода карт, черт с пистолетом и подпись «Проигрался — плати или готовь вазелин!» свидетельствует о приверженности ее обладателя к «правильной», то есть честной, игре. Заключенный, не отдавший игровой долг, становится «фуфлыжником». По желанию выигравшего «фуфлыжник» может быть превращен в пассивного педераста («петуха», «гребня», «акробата»), его могут жестоко избивать. При этом он не имеет права сопротивляться.

Опытные арестанты хорошо знают, что никогда нельзя соглашаться играть «на просто так»: это выражение на зековском жаргоне означает гомосексуальный акт, где пассивной стороной становится проигравший. В случае предложения игры «не под интерес» следует уточнить: «играем ни на что».

Наиболее популярными карточными играми среди российских арестантов являются «бура», «очко», «рамс», «преферанс», «третями», «тринька» (она же «сека»), «терс» («терц»). Кроме вышеперечисленных карточных игр, в тюрьмах и на зонах играют в «байбут» (игра в кости), «тюремного козла» (игра со спичечным коробком), «шмен» (игра на деньги по сумме номера на банкноте).

— Оглашается приговор номер сто сорок два от пятнадцатого августа тысяча девятьсот девяносто восьмого года. Лефортовский межмуниципальный суд рассмотрел уголовное дело Кашкетина Николая Васильевича и постановил: на основании изложенного дела, руководствуясь Уголовным кодексом Российской Федерации, признать Кашкетина Николая Васильевича виновным в совершении преступления, предусмотренного статьей сто пятьдесят девятой Уголовного кодекса Российской Федерации, и назначить мерой наказания лишение свободы сроком на пять лет с отбыванием срока в исправительно-трудовом учреждении общего режима.

И уголовное дело, и приговор были заурядными, и, видимо, по этой причине народу в зале было немного.

Во-первых, присутствовал тот самый «лох», «терпила», которого он, Коля Кашкетин, попытался «кинуть» несколько месяцев назад; во-вторых, его родственники; в-третьих, свидетели обвинения. Ну и, естественно, — прокурор, судья, «кивалы», то есть народные заседатели, и, конечно же, адвокат.

С адвокатом Коле повезло — накануне суда подследственный готовился к исходу куда более скверному.

Обвинитель требовал от суда максимального срока по третьей части статьи 159: мол, уже дважды судимый, на путь исправления не встал, при задержании оказал сопротивление работникам милиции. Короче, закоренелый преступный тип.

Адвокат, подловив обвинителя на презумпции невиновности, сразу же извлек из нее козырные карты: первая судимость, которую Кашкетин отбывал в ВТК, на «малолетке», давно погашена, руководство ИТК, в которой клиент отбывал вторую судимость, характеризует его как вставшего на путь исправления, по месту последней работы подсудимый также характеризуется положительно, а протокол о сопротивлении работникам милиции составлен лишь спустя день после задержания. К тому же в показаниях работников МВД — явное расхождение во времени и в деталях. На судью эти аргументы произвели должное впечатление; во всяком случае, эпизод с «сопротивлением сотрудникам МВД» был снят, как недоказанный, что сильно повлияло на приговор.

«Пятилетка общака», то есть пятилетний срок в исправительно-трудовом учреждении общего режима, стала для Коли манной небесной. По дороге из здания суда, сидя в автозаке, почему-то именуемом на тюремном жаргоне «блондинкой», осужденный вновь и вновь воскрешал в памяти перипетии своего дела, беседы со следователем и защитником, только что закончившееся судебное заседание и, довольный относительно легким приговором, едва заметно улыбался…

А ведь в «Матроске», где подследственный ожидал суда, следак сулил ему максимальное наказание — десять лет с конфискацией.

«Да ладно тебе, че такого я сделал! — искренне возмущался тогда Коля. — Ну, подумаешь, лохам рыжье фуфловое задвинул. Так ведь за руку их не тянул, не заставлял, сами купились. А насчет гаек этих я тебе все как есть рассказал. Тоже мне преступника нашел. Вон в стране банкиры да финансисты эти хреновы миллиардами воруют, и никто никого не садит».

«А ты не обобщай, — зло перебивал следователь, — я не банкирами да финансистами хреновыми занимаюсь, а конкретно тобой. Где кольца брал? Кто фальшивые пробы ставил? А-а, не хочешь говорить, не хочешь подельников сдавать? Смотри, Кашкетин, пожалеешь…»

Промысел Кашкетина был довольно прост и не требовал ни значительных денежных вложений, ни многодневной разработки будущего объекта мошенничества. Три-четыре раза в неделю Коля, имея при себе несколько позолоченных обручальных колец из астрономической бронзы, с безупречными клеймами 586-й пробы, отправлялся на один из многочисленных столичных вокзалов и аэропортов. Минут сорок он вертелся в кассовом зале, намечая потенциальную жертву — таковой чаще всего оказывалась какая-нибудь пожилая тетенька из провинции, приехавшая в столицу за покупками. Определившись с «терпилой», Кашкетин придавал своей физиономии выражение полной растерянности и, подойдя к женщине, принимался «укатывать лошицу»: мол, извините, такое дело… Сам приезжий, деньги украли, а дома жена на сносях, надо срочно ехать, а не на что. Не купите ли колечко? Недорого отдам, в два раза дешевле, чем в ювелирном магазине. Ну войдите в положение, выручайте, вы ведь сами наверняка мать! Да что вы, настоящее, конечно, вот и проба стоит! Да и не предлагал бы, если бы крайняя нужда не заставила!

Как правило, люди покупались — упоминание о «жене на сносях» особенно располагало к продавцу женщин. (А если клиентами были мужчины, то мошенник обычно говорил о «больном отце».) К тому же Коля был чисто одет, безукоризненно выбрит, говорил тихо, растерянно, и его история выглядела очень убедительно. Он не был похож на грязного вокзального бомжа, просящего на опохмелку, он так хотел видеть беременную жену и потому внушал невольные уважение и доверие. Да и цена за обручальное кольцо выглядела для «терпил» весьма заманчиво. Золото, как известно, всегда в цене — почему бы и не приобрести по случаю?

Мошенник справедливо считал, что подделка если и обнаружится, то произойдет это в нескольких сотнях километров от Москвы. И вряд ли жертва мошенничества отправится в столицу лишь для того, чтобы накатать на него заяву в ментовку. Кроме того, «фармазон» (то есть мошенник) исправно отстегивал деньги «смотрящим» из тех московских и подмосковных группировок, которые «держали» вокзалы и аэропорты. А потому мог всегда рассчитывать на поддержку и помощь при возможных неприятностях с вокзальной или аэропортовской милицией.

Впрочем, от того, что произошло в феврале этого года на Белорусском вокзале, Кашкетина не спас бы даже начальник всей транспортной милиции Москвы, пожелай он помочь попавшему в беду «фармазону».

Вроде бы Коля все сделал правильно: и «терпилу» подыскал фартового — хлипкого пожилого мужчину интеллигентной наружности, и «подъехал» к нему грамотно, и «укатывал» без нажима: понимаете, сам из Смоленска, второй день в Москве, позвонил домой — и на тебе, беда: отец от инфаркта умирает! Надо вот срочно домой возвращаться, да деньги украли.

Мужичок взял кольцо, подозрительно повертел его в руках, цепким взглядом оценил клеймо пробы. А затем, достав из кармана перочинный ножик, щелкнул лезвием, слегка царапнув «гайку» острием.

— Это не золото, — безапелляционно резюмировал он.

— Да как не золото! — деланно возмутился Кашкетин. — С самой свадьбы ношу!

Коля попытался было благоразумно вернуть кольцо, но покупатель с неожиданной прытью вцепился в него мертвой хваткой и, оглянувшись, на свое счастье, заметил милицейский патруль.

— Товарищ сержант, попрошу вас подойти, — крикнул «терпила». — Вот этот гражданин только что попытался продать мне явно позолоченное кольцо, выдавая его за золотое. Вот это самое…

Спустя несколько минут и продавец, и несостоявшийся покупатель сидели в вокзальном отделении милиции. Версия об отце, умирающем от инфаркта в Смоленске, рассыпалась в прах, так же, как и версия о том, что Коля носит кольцо с самой свадьбы. Во-первых, гр. Кашкетин Н.В. имел постоянную московскую прописку, а во-вторых, никогда не был женат. Конечно, с ментами можно было бы добазариться, поменяв показания: мол, ничего не знаю, сам такое купил, и иди докажи, что не так! Однако коварный «терпила» неожиданно продемонстрировал служебную «ксиву» — он оказался доцентом Высшей школы милиции МВД РФ. К тому же выяснилось, что подозрительный субъект с якобы золотым кольцом был дважды судим, и эти обстоятельства решили все.

Задержанного определили в камеру ИВС Бутырского ОВД, и уже на следующий день на квартиру Кашкетина отправились оперативники для обыска. Опера обнаружили за унитазным бачком целлофановый сверток, в котором хранились тридцать четыре кольца желтого металла, с клеймом пробирной палаты. Последующая экспертиза установила, что клейма поддельные, а сами кольца выполнены из так называемой астрономической бронзы и лишь покрыты слоем золота толщиной не больше нескольких микрон. Заявление доцента Высшей школы милиции МВД, содержимое целлофанового свертка и акт экспертизы и стали основными материалами обвинения.

Естественно, «следак» тут же «наехал» на подследственного: мол, откуда у тебя кольца, кто с тобой в доле, кто их штампует, сколько уже продал?

Коля лишь угрюмо отмалчивался: давать ментам поганым хоть какие-то концы было не в его правилах. К тому же при всем своем желании он и сам толком не знал людей, продавших «фуфлыжное рыжье»: поддельные кольца он купил в конце позапрошлого года, в Калининграде, у каких-то литовцев из Каунаса, по весьма сходной цене: пятьсот долларов за килограмм. И содержимое целлофанового свертка было лишь жалким остатком того донельзя удачного приобретения. Видимо, высокий статус потерпевшего, с одной стороны, и нежелание сдавать подельников — с другой и послужили причиной появления милицейского протокола «об оказании сопротивления при задержании»; протокол этот мог серьезно повлиять на решение суда.

Но, к счастью, все обошлось.

И вот теперь, сидя в автозаке, Коля вновь и вновь воскрешал в памяти перипетии своего дела, едва заметно улыбаясь: он ничем не походил на человека, осужденного к пяти годам в колонии общего режима. За свои тридцать пять лет Кашкетин дважды побывал в местах лишения свободы и поэтому не страшился зоновской неизвестности.

Ничего, и за колючей проволокой люди живут!

Свой первый срок Коля получил в шестнадцать лет за примитивный «гоп-стоп», то есть уличный грабеж. В конце семидесятых в подмосковных Люберцах, где родился и вырос Кашкетин, промышляло немало дворовой шпаны, выезжавшей «для серьезных дел» в зажравшуюся Москву. Кто-то специализировался на угонах автомашин, кто-то срывал с прохожих меховые шапки, кто-то обирал пьяных… Дворовая команда, где подвизался Кашкетин, выезжала в столицу в дни, когда на крупных заводах платили получку. Как правило, определенная часть жалованья оставлялась московскими пролетариями в пивных и винно-водочных магазинах. Провести богатого, но пьяного и беспечного клиента до темного двора или подъезда и обобрать до нитки было для команды из трех-четырех человек делом техники. Но, как говорится, сколько веревочке ни виться…

Суд определил Коле меру наказания пять лет лишения свободы, и он отправился в печально известную Костромскую ВТК.

На «малолетку» он «заехал» юным блатным романтиком, скромным пацаненком, который пытался видеть в окружавших его арестантах только хорошее. Но по прошествии двух лет, когда Кашкетину исполнилось восемнадцать и его перевели «на взросляк» (так как по приговору суда он получил пять лет лишения свободы, а на «малолетке» сидят до совершеннолетия, то оставшийся срок предстояло провести в одном из североуральских ИТУ), он очень скоро преобразился в человека, отрицательно настроенного не только к администрации колонии, но и к человечеству вообще. Правда, в силу многих причин Кашкет (такое «погоняло» получил он еще в ВТК) не стал блатным: не хватало того, что «бродяги» называют «духом». Однако «мужиком» он слыл путевым, и к его мнению прислушивались даже авторитетные уркаганы. Кашкет никогда не «запарывал косяков», то есть не совершал поступков, порочащих честного арестанта, при случае всегда был рад обмануть и ментовское начальство с его невыполнимым планом на промзоне, и «козла» — бригадира с его постоянными придирками и приписками.

Выйдя на свободу, Коля переехал в Москву и, устроившись на АЗЛК по лимиту, поселился в общежитии. Соседи по этажу считали его суровым и нелюдимым, потому что даже в дни получки и аванса, когда общага напоминала прогулочный корабль во время круиза, Колян никогда и никому не составлял компании в выпивке. Так же мало интересовали Кашкета столичные развлечения: посещение музеев, концертов, театров, даже кино и ресторанов он считал пустой тратой времени и денег. Да и по женщинам Кашкетин особо не бегал: лишь несколько раз в месяц наведывался в родные Люберцы, к любовнице Зинке, знакомой еще с дворовых времен.

И мало кто знал, что настоящей Колиной любовью была лишь карточная игра, к которой он пристрастился еще в ВТК. В то время в Москве не было ни единого казино, профессиональных «катал» (карточных шулеров) пачками сажали за мошенничество, но Кашкет обнаружил-таки притон, где собирались «игровые».

Играл он самозабвенно, запойно, но, по возможности, честно, а жульничал лишь в том случае, когда за игорный стол попадал явный лох, которого и бог велел «развести».

Именно из-за страсти к картам Коля и получил второй срок. Случилось это так: проводя отпуск в доме отдыха, познакомился он с каким-то мужичком, и уже к вечеру отпускники уселись играть в «секу». То ли судьба в тот вечер повернулась к Кашкету задом, то ли мужичок тот сам «каталой» оказался, но только Кашкетин проигрался в пух и прах. Он честно отдал долг, но, покидая дом отдыха, не удержался, чтобы не «позаимствовать» у удачливого игрока его бумажник с деньгами и документами.

Вора арестовали на следующий же день, и после десяти месяцев, проведенных на бутырских «шконках» и в пересылке на Красной Пресне, арестант по тогдашней 144-й статье УК отправился на одну из многочисленных «лесных» зон в Коми АССР, где и пробыл почти четыре года. Срок он вновь отмотал «мужиком», имея репутацию «правильного», «путевого» арестанта. Кашкет честно тянул свой срок, вкалывая до седьмого пота, никогда не вступал в сомнительные сделки с администрацией ИТУ, никогда не сдавал «кентов».

А умение виртуозно играть в карты и принципиальность в отдаче долгов лишь добавляли ему авторитета.

Отмотав срок от звонка до звонка, Коля вышел на свободу. Продал дом в Люберцах, оставшийся после смерти родителей, купил скромную «хрущевку» в Москве, устроился экспедитором в торговый кооператив…

И играл, играл, играл… Играл он везде: с соседями по дому, в поездах, в банях, у знакомых, но чаще — на «игровой хате», эдаком закрытом клубе, где собирались такие же фанатики, как и он сам. Кашкет уже не мог прожить без щемящего холодка азарта — карты стали смыслом и символом его существования.

* * *

В декабре 1996 года Коля случайно встретил знакомого кента из Санкт-Петербурга, с которым сидел еще на «малолетке». Вавила — таким было «погоняло» этого знакомца — предложил выгодный бизнес: торговлю «фуфловым рыжьем». Вавила продемонстрировал Кашкету несколько якобы золотых колец, которые, по его словам, в неограниченных количествах продавали какие-то литовцы в Калининграде.

— Килограмм — пятьсот баксов, — убеждал Вавила, — а если вдувать хоть по три-четыре в неделю… Прикидываешь, сколько наварим?

Кашкетин сомневался: мол, время лохов, которые не умеют отличать золото от подделки, давно минуло. Однако Вавила сразу же развеял сомнения: мол, давай куда-нибудь в людное место отправимся, я при тебе и вдую…

Первое кольцо было впарено продавцу в сигаретном лотке рядом с Рижским вокзалом, второе — в подземном переходе на «Курской», третье — у самого Курского вокзала…

— Главное — в одном месте не светиться, — убеждал Вавила, — а с вокзальными мусорами при желании всегда можно договориться. Тут главное — приезжего лоха «укатать», придумать что-нибудь, чтобы он тебе поверил, как родному. Так что, подписываешься?

— Так ведь мы масть друг другу будем перебивать, — резонно засомневался Коля.

— Да чего там! Москва большая, приезжих много. К тому же я в основном у себя в Питере работать буду, так что я тебе не конкурент. Ну, что скажешь?

Кашкет все-таки колебался…

С одной стороны, ему очень не хотелось возвращаться к криминалу. Но с другой — сильно давил карточный долг, который он обещал отдать через месяц. К тому же вложения в бизнес выглядели минимальными, навар — серьезным, а в случае задержания мошенник всегда мог демонстрировать благородное негодование: мол, ничего не знаю, сам такое купил! Короче говоря, Коля согласился — этот путь к обогащению показался ему прямым и безопасным. Заняв деньги у старой любовницы Зинки, Кашкетин в обществе Вавилы отправился в Калининград, где каждый и приобрел по килограмму подделок, около двухсот разнокалиберных «обручалок», практически неотличимых от настоящих. Удивительно, но за следующий, 1997 год Кашкет умудрился продать большую часть «фуфла». Он уже подумывал об очередной поездке на Балтику и, если бы не попался на Белорусском вокзале, наверняка поехал бы.

Но сейчас, сидя в «блондинке», осужденный Кашкетин Н. В. думал о другом — о тех пяти годах, которые предстояло провести на «общаковой зоне». Впрочем, теперь его ждала пересылка на Красной Пресне — связующее звено между судом и этапом на зону…

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Cизо № 3 — Краснопресненская пересыльная тюрьма, существует с конца тридцатых годов. В этот следственный изолятор направляют лишь тех арестантов, по отношению к которым приговор суда уже вступил в законную силу. Как правило, вновь осужденных транспортируют в тюрьму на Красную Пресню прямо из зала суда. Здесь формируются этапы в исправительно-трудовые учреждения всех четырех режимов: общего, специального, строгого и особого.

Средний срок пребывания заключенных в сизо № 3 — от нескольких недель до нескольких месяцев, хотя бывают случаи двух— и даже трехлетнего содержания в этой тюрьме. Большинство осужденных пишут кассационные жалобы, срок рассмотрения которых — от 7 до 15 дней.

Заключенные, прошедшие через Краснопресненскую пересыльную тюрьму, единодушно отмечают, что атмосфера здесь значительно отличается от той, что царит в остальных московских тюрьмах. Дух скорей лагерный, нежели тюремный: «воздух зоной пахнет». Объясняется это тем, что пребывание в Бутырке, «Матроске» или Лефортове оставляет определенные шансы выйти на волю, а из сизо № 3 путь лишь один — на зону. Именно потому на Красной Пресне, как ни в одном другом московском следственном изоляторе, блюдут воровские законы: с «беспредельщика» могут строго спросить сразу по прибытии в лагерь.

Камеры обычно переполнены: в каждой ожидают этапа от 30 до 70 арестантов. Переполненность камер, постоянный «оборот контингента» и антисанитария часто приводят к распространению инфекционных заболеваний.

Краснопресненскую пересыльную тюрьму прошли едва ли не все представители московского криминалитета: от воров старой, так называемой нэпманской формации и до лидеров «новой братвы». Конфликты между ними, как правило, весьма редки.

Коля Кашкетин уже бывал на Красной Пресне: во время второй «ходки» он проторчал тут почти полтора месяца, ожидая этапа в Коми АССР. Произошло это почти десять лет назад, и с тех пор на Краснопресненской пересылке почти ничего не изменилось: все те же переполненные камеры, оба яруса которых забиты арестантами, все тот же сон в три смены, все то же зловоние параши, нестираного белья и немытых тел.

На пересылке царила атмосфера вокзала. Правда, «кассир» из ГУИНа еще не выписал билетов, да и пункт назначения был не известным. А потому оставалось лишь ждать, коротая время за игрой; так на любом вокзале в ожидании поезда принято развлекать себя шахматами, домино и особенно картами…

Через три дня после водворения в пересылку Кашкет нашел достойного соперника. Им оказался пятидесятилетний казанский татарин Равиль, особо опасный рецидивист с пятью судимостями, по виду спокойный и доброжелательный человек. Равиль умел играть во все карточные игры, известные в тюрьмах, но, как и Коля, предпочитал «буру». К вечеру, купив у «вертухая» колоду, соперники уселись на «шконке», отгородившись от остальных сокамерников занавеской из простыни.

И началась «бура»…

Наверное, «бура» — самая «зековская» из всех карточных игр. При внешнем просторе она предполагает не столько везение, сколько точный расчет, умение переиграть соперника психологически и особенно — выдержку и хладнокровие.

— Что стоит кон? — спросил Кашкет, глядя, как татуированные пальцы Равиля вскрывают упаковку колоды.

— Давай червонец, — предложил тот.

— Десять рублей? — удивился Коля столь мизерной ставке.

— Баксов… Или слабо?

Конечно, опытный Кашкетин сумел пронести с собой в камеру деньги: арестант прекрасно понимал, что без денег в тюрьме и на зоне долго не протянешь. Денег было вроде бы порядочно, целых пятьсот рублей, но их предстояло растянуть на неопределенное время: на зоне, куда отправлялся Коля, могло не оказаться работы, а это означало нули на лицевом счете и, как следствие, полуголодное существование.

— У меня нет баксов, — с сожалением произнес Кашкет.

— А что у тебя? Рубли? Ничего, проиграешь, по курсу посчитаем.

— По какому?

Равиль высунул голову из-за занавески:

— Пацаны, сколько теперь бакс в обменке стоит?

— Шесть, — отозвался один арестант.

— Вчера по радио передавали: вроде бы по шесть двадцать покупают, — сообщил другой.

— Ну что, Кашкет, — Равиль аккуратно поправил занавеску-простыню, — я баксы ставлю, а ты рубли. Давай твои «деревянные» по шесть двадцать будем считать, идет?

— То есть один кон — шестьдесят два рубля?

— Ага. Ну так что?

— Давай, — Колина рука потянулась к лежавшей на одеяле колоде, — двадцать конов, потом подбиваем лавэ и расчет. Нормально?

Сперва удача сопутствовала Кашкету. Из двадцати конов он выиграл четырнадцать, из которых три — вчистую, «бурой», то есть имея на руках сразу три козыря. К концу вечера денежные запасы удачливого игрока пополнились приличной суммой долларов, которые Равиль сразу же отдал сопернику.

На следующий вечер картежники вновь сели за «буру». И вновь Кашкетину повезло: из двадцати конов он выиграл тринадцать. Татарин оказался игроком не менее азартным, чем Коля…

— У меня только тридцать баксов осталось. — Равиль тяжело вздохнул, извлек из-под стельки ботинка две замусоленные купюры по пять долларов и две по десять. — Или проигрываю, торможу, и все на этом, или… Давай еще три кона.

Наверное, в тот момент Кашкету следовало остановиться — ведь по всем правилам тюремной игры картежник, независимо от выигрыша или проигрыша соперника, имеет право в любой момент сказать «нет», и никто не вправе его за это осудить.

Наверное, следовало подальше запрятать выигранные баксы, радуясь удаче.

Наверное, следовало вообще больше не прикасаться к «стирам» на этой проклятой Краснопресненской пересылке.

Но азарт игры пьянил Колю, как вино, и шелест колоды звучал самой сладкой музыкой. Он верил в свой фарт, в свою удачу и, видимо, потому решил посадить Равиля «на рогатину», то есть выиграть у него последнее.

— Теперь я банкую, — небрежно сообщил он, перетасовывая колоду.

За остаток вечера Кашкет умудрился спустить и выигранные баксы, и даже свои кровные пятьсот рублей; соперник, заметно повеселев, честно посчитал их по шесть рублей двадцать копеек, оставив проигравшему бумажную мелочь.

— Все? — Равиль вопросительно взглянул на Кашкета.

— У меня больше ничего нет, — пытаясь сохранить невозмутимое выражение, произнес тот.

— Дорога на волю есть?

— Ну, есть… А что?

— Я тут еще долго париться буду, — прищурился татарин, — дело мое на доследование отправили. Ты кассационку писал?

— Адвокат писал. А что?

— Давно?

— Позавчера.

— Значит, минимум четыре дня в запасе имеешь. Хочешь, могу в долг сыграть. На четыре дня.

Оставаться в безденежье перед лицом неизвестности — для Кашкетина это был полный крах. Он все еще верил в свой фарт, он все еще надеялся отыграться, он уже не чувствовал, как срывается с тормозов… К тому же Коля сильно рассчитывал на свою старую любовницу Зинку — в случае чего можно было бы попросить ее передать хоть какие-то деньги через адвоката.

И потому, помедлив, кивнул:

— Давай… В долг как даешь — со счетчиком, без счетчика? — Кашкет имел в виду проценты.

Татарин нахмурился.

— Да ладно тебе… Я ведь не барыга, чтобы людям счетчик включать. Если есть желание играть, давай на тех же условиях — десять баксов кон. А через четыре дня, то есть двадцать второго, или долларами отдашь, или рублями по курсу, какой будет на тот день в обменке… — Отдернув простыню-занавеску, татарин подозвал нескольких арестантов, коротко изложив суть вопроса: — Пацаны, все слышали про наш уговор?

— Ага…

— Короче, еще раз: или баксами, или рублями по курсу на день отдачи. Мне все равно. Тут сто баксов, — Равиль небрежно пододвинул стопку мятых долларовых купюр. — Это тебе в долг. Послюнявь-ка пальцы…

— Все верно, — кивнул Кашкет, пересчитав отдельно рубли и отдельно доллары.

— Тогда давай…

Сто долларов Коля просадил меньше чем за час и, только проиграв, понял, в сколь неприятную историю он влетел. Он стал должником, попав в полную зависимость от Равиля. Надо было как можно скорей связаться с Зинкой и уломать ее в четырехдневный срок передать на пересылку сто баксов или шестьсот двадцать рублей.

Впрочем, «неприятной» эту историю можно было назвать разве что в день проигрыша — спустя всего лишь сутки Кашкет осознал всю глубину пропасти, на дне которой он оказался…

День 17 августа 1998 года стал для России черным. В стране неожиданно разразился небывалый экономический кризис, немедленно переросший в кризис политический.

Самым расхожим понятием в Москве стал глагол «ползет!..» — имелся в виду курс доллара относительно рубля. Народ бросился скупать все, что представляло маломальскую ценность. В пункты обмена валюты выстроились километровые очереди, и президент Франклин со «стольника», столь часто изображаемого на витринах обменок, лишь презрительно поджимал тонкие губы под табличкой «Валюты нет». Многомиллионные состояния в несколько дней превращались в прах. Московские проститутки с Тверской снизили цены, соглашаясь брать даже рублями по умеренному курсу.

А доллар полз вверх, точно столбик ртути в градуснике под мышкой больного. И никто не знал, когда он остановится.

Естественно, такое положение вещей не могло не коснуться московских тюрем, где часть взаиморасчетов между арестантами по традиции ведется в валюте. В том числе и осужденного Коли Кашкетина, ожидавшего этапа в следственном изоляторе номер три.

— …Нет, брат, так не пойдет. — Равиль, аккуратно пересчитав рублевые купюры, отложил их обратно.

Кашкет и сам понимал, что не пойдет. Уговор дороже денег: договорились рассчитаться или в валюте, или в рублях по курсу на день отдачи — значит, надо неукоснительно соблюдать условия договора. Выигравший совершенно прав: какое ему дело до какой-то там Межбанковской валютной биржи или спекуляции финансистов!

— Мы по-другому договаривались, — продолжил татарин и внимательно, выжидающе взглянул на проигравшего: мол, что ответишь?

— Тут все, что у меня есть, — понуро ответил Коля. — И больше взять негде.

Это было правдой: Зинка действительно сумела передать через адвоката необходимые шестьсот двадцать рублей, что на момент проигрыша составляло сто баксов. Но кто же мог подумать, что через три дня обвал рубля урежет эту сумму почти наполовину?! К тому же, по словам адвоката, у Колиной подруги эти деньги были последними, и на большее проигравший рассчитывать не может. А кроме Зинки, рассчитывать было и не на кого…

Кашкет сделал слабую попытку отбиться:

— Равиль, кто же знал, что такая хренотень начнется. Вон, вся страна в жопе! Я ведь когда у тебя в долг брал, думал, что…

— А я не знаю, что ты думал, — равнодушно перебил выигравший, — я знаю, что мы по-другому договаривались: или баксами отдаешь, или рублями по тому курсу, который на день отдачи будет. Ты сказал, я слышал. Или не так? Если нет, давай у пацанов спросим, они твои слова слышали.

— Возьми хоть часть в зачет, — в голосе Коли засквозили просительные интонации.

— Возьму, конечно… Не тебе же оставлять. — Татуированная рука татарина ловко сгребла рубли. — Короче, тут где-то на пятьдесят пять долларов. Когда остальное закроешь?

— Я не смогу закрыть остальное, — пугаясь собственного голоса, произнес Кашкет.

— Как — вообще?

— Вообще…

— Значит, фуфло мне заряжал? — не дождавшись ответа, Равиль со значением покачал головой. — А знаешь, как называются те, которые фуфло заряжают? Фуфлыжниками называются. А знаешь, что с фуфлыжниками делают? В глаза мне смотри! — неожиданно повысил голос говоривший. — Кому говорю, в глаза!

Подняв взгляд на татарина, Кашкет понял: от этого человека вряд ли можно ожидать пощады. «Фуфлыжникам» не принято прощать: простив карточный долг, выигравший неминуемо потеряет авторитет. И теперь лишь Равиль и только Равиль вправе решать, как поступить с проигравшим. В худшем случае он «опустит» его, «путевого мужика» Кашкета, прямо тут, в камере пересылки. В лучшем — сломает ему руку, что также принято в этой ситуации.

— Ну что, фуфлыжник, очком отвечать придется. — Пальцы Равиля уже расстегнули ширинку брюк, когда «фуфлыжник», полностью потеряв контроль над собой, бухнулся на колени и, закатав рукав, вытянул вперед руку.

— Равиль, не надо! — срываясь в истерику, кричал он. — Рука карты держала, ее ломай! Я рукой отвечу, Равиль, только не это!

Но татарин, не обращая никакого внимания на крики «фуфлыжника», уже расстегнул штаны, приспустив их до колен.

— Пацаны, подержите его, чтобы не брыкался, — произнес он, оборачиваясь к сокамерникам. — Порнуха есть какая-нибудь? Ага, давай сюда, я ему на спину пристрою…

Уже на зоне, куда Кашкет отправился с репутацией опущенного, он случайно узнал: его недавний противник Равиль слыл одним из самых опытных «катал» Казани. Вне сомнения, первоначальный проигрыш татарина был типичной уловкой, чтобы затянуть соперника в игру. Удивительно, но Кашкет, знавший и не такие приемы «катки», не понял этого сразу. Впрочем, это был не единственный прокол проигравшего. Потом Кашкет сообразил: новенькая карточная колода, купленная у краснопресненского «вертухая», наверняка была предварительно «заряжена». Равиль оказался настолько виртуозным «каталой», что даже опытный Коля не заметил обмана.

Впрочем, судьбу бывшего «путевого мужика», а ныне «проткнутого пидора» это знание уже не облегчило: провести пять лет в «петушином» сословии — испытание слишком жестокое…

И не раз еще осужденного за мошенничество Кашкетина будет преследовать навязчивая мысль: а не расплата ли это за его прошлые дела, за обман десятков лохов — мужчин и женщин, которых сам он так расчетливо и безжалостно «кинул», прекрасно понимая, что не все они, конечно, но многие «попадали» не от алчности своей, а в надежде хоть и таким сомнительным способом добыть денег на жизнь. А проиграв профессиональному мошеннику, становились, пусть и в переносном смысле, такими же, как и он, опущенными…

Женский вопрос

В 1990 году на «женском» корпусе Бутырки была пресечена попытка массовых беспорядков: арестанткам (в основном проституткам-«клофелинщицам» из гостиницы «Космос») удалось взять в заложницы двух женщин-контролеров. Подследственные намеревались обменять захваченных охранниц на свободу, но были остановлены при попытке покинуть этаж.

Видимо, вышеперечисленные инциденты, а также вопиющая антисанитария в Бутырке и явились главными причинами, которые обусловили строительство отдельного, «женского» сизо.

До 1995 года женщины-арестантки содержались на пятом этаже специально отведенного блока Бутырской тюрьмы. Женщины-подследственные составляли до 10 процентов от общего количества заключенных, занимая от тридцати до пятидесяти камер из четырехсот тридцати четырех, имеющихся в распоряжении администрации сизо № 2.

В 1996 году из Бутырской тюрьмы, из камеры № 314, успешно бежала С. Сорокина, обвиняемая в мошенничестве и хранении огнестрельного оружия. С. Сорокиной удалось выдать себя за сокамерницу, некую В. Воронцову, которая уже провела в сизо срок, назначенный судом, и должна была освобождаться.

Внешнее сходство и знание анкетных данных В. Воронцовой позволило С. Сорокиной беспрепятственно покинуть стены Бутырки. (Примечательно, что произошел этот побег в день выборов Президента России.)

Успешный побег с подменой ускорил перевод всего оставшегося женского контингента из следственного изолятора Бутырки в новый, только что построенный изолятор.

Следственный изолятор № 6, известный в просторечии как «Текстильщики» (названный так из-за близости к одноименной станции метрополитена), открыт в начале 1995 года и предназначен исключительно для содержания женского контингента.

Следственный изолятор «Текстильщики» — один из немногих в России, построенный почти полностью в соответствии со стандартами европейской пенитенциарной системы. При сооружении этой женской тюрьмы учитывались и санитарно-гигиенические требования, диктуемые спецификой контингента, и возможность проведения свиданий с детьми. Проектировщиками тюрьмы были предусмотрены даже так называемые «комнаты для психологической разгрузки», камеры отличаются значительно большим комфортом и меньшей перенаселенностью, нежели остальные столичные сизо — по условиям содержания женская тюрьма сравнима разве что с сизо № 5, «Водным стадионом».

Сизо № 6 находится на окраине Москвы, в микрорайоне, расположенном неподалеку от монастыря XVIII–XIX веков, между двумя гаражными кооперативами. Представляет собой пятиэтажное сооружение из бетона, облицованного белой кафельной плиткой.

Корпус в плане прямоугольный, со сторонами приблизительно 150 на 200 метров. По углам возведены башенки с винтовыми лестницами, ведущими в тюремные коридоры.

Персонал сизо смешанный: здесь работают как мужчины, так и женщины.

В настоящее время в сизо № 6 находится до 1000 арестанток, как гражданок Российской Федерации, так и представительниц ближнего зарубежья, чаще всего из постсоветских республик Средней Азии и Закавказья.

Есть женщины, рано или поздно осознающие: молодость преходяща, красота не вечна, а прелести, на которые так клюют мужики, — товар скоропортящийся. А время неумолимо бежит. Вот и одну подругу расписываться в загс увезли, и другую, только я, дура, мол, в старых девках засиделась.

Женщины, которые так считают, очень хотят выйти замуж.

И есть женщины, рано или поздно осознающие: за зрелостью неизбежно наступает старость, главное в бабе вовсе не красота, а ухоженность, да и мужика можно подыскать другого, покрасивше да побогаче, а не этого, сидящего перед телевизором пьяного урода в грязных носках, который копейки в дом принести не может… А ведь время неумолимо бежит. Вот и одна подруга развелась, и вторая, и обе сразу помолодели на десять лет, только я, дура, мол, всю жизнь за уборкой, стиркой да готовкой проведу.

Женщины, которые так считают, очень хотят развестись.

Наташа Степанкова относилась к первой категории.

(По просьбе фигурантки автор изменил ее фамилию.)

А как же не стремиться к замужеству, если тебе целых двадцать лет, если большинство подружек по школе да ПТУ уже катают по дворам детские коляски, если даже бабки, сидящие на скамейках у родного подъезда, шушукаются при твоем появлении: мол, засиделась Колина дочка в девках!

Да что там бабки!

Даже родной отец, вот уже полгода не получающий на своем заводе зарплату, однажды выпалил в сердцах: «Хоть бы замуж тебя кто взял, дуру такую. Копейки в дом не приносишь, а ведь кормить тебя да поить… Сдалась на нашу голову!»

Девушка не смела перечить — ни насчет дуры, ни тем более насчет копейки, которую она действительно в дом не приносила. Да и где ее в этом убогом райцентре взять, копейку-то: половина предприятий закрыта, а на тех, что еще работают, давно не выплачивается зарплата. Правда, после окончания ПТУ Наташа пыталась вступить в ряды торговок сигаретами и пивом на вокзале, но злые тетки, оккупировавшие перроны, не приняли ее в свой круг. Она пыталась работать самостоятельно, таясь от соперниц, но вскоре была повязана за безлицензионную торговлю милицией — несомненно, ментов натравили привокзальные торговки. Так девушка впервые познала законы конкурентной борьбы. Профессия же швеи-мотористки, полученная по окончании училища, в этом городке не находила спроса: из всего Наташиного выпуска на фабрике работали лишь две девчонки, да и то, по сути, задаром, без зарплаты.

Вот и оставался один выход: замужество.

Наташа стремилась замуж. Очень стремилась. Наверное, ни один солдат-срочник не стремился на дембель так люто и отчаянно, как она — покинуть родной дом.

Сперва со свойственным возрасту максимализмом девушка мечтала, чтобы избранником стал благородный и красивый мужчина, с внешностью Алена Делона, с сотовым телефоном, пачками баксов, распирающими карманы дорогого, непременно бордового пиджака, и непременно на иномарке. Она даже трахаться начала много позже сверстниц, не с двенадцати-тринадцати лет, как было принято в городке, а лишь в восемнадцать, вызывая насмешки и недоумение подруг.

Насмешливые подруги не понимали глубины Наташиного замысла: при знакомстве со стоящим, перспективным мужчиной девственность всегда можно продать подороже!

Правда, всматриваясь в действительность, девушка постепенно избавлялась от иллюзий: мужская часть населения городка, где Наташа жила с рождения, выглядела на удивление плюгавой, гадкой и как будто даже застиранной, чем-то напоминая затасканные шмотки из секонд хэнда, где семья Степанковых одевалась уже третий год. Сотовый телефон в этом городке никто в глаза не видел, равно как и стодолларовую купюру, а самой навороченной иномаркой считался «Опель» двадцатилетней давности, на котором раскатывал азербайджанец Мамед, держащий в городе торговлю цветами, а по слухам, и наркотиками.

И что самое печальное, до обидного не наблюдалось в городке мужского благородства! Местные пацаны даже в глаза обзывали девчонок не иначе, как «поревом» и «телками» — в глазах таких юношей особа прекрасного пола могла служить лишь объектом совокупления. Ну не идти же за такого замуж! К тому же едва ли не все население городка от четырнадцати и старше пило водку, вино, самогон, спирт и даже технические спиртосодержащие жидкости, некоторые прочно «сидели на игле», и оставалось лишь удивляться, где эти нищие берут деньги на алкоголь и наркотики.

К восемнадцати Наташа наконец осознала: мечты об Алене Делоне с баксами, сотовым телефоном и иномаркой надо отставить как несбыточные и попытаться подыскать что-нибудь попроще, поближе. Круг развлечений в маленьком городке, как правило, невелик, и единственным местом, где можно было отыскать перспективного мужчину для замужества, оставался Дом культуры, в котором в будни по вечерам крутили фильмы из жизни суперменов да терминаторов, а в субботние вечера устраивали дискотеки, или, по-местному, «дискач».

Наташа хорошо запомнила тот «дискач», на который она впервые пошла с твердым намерением «сняться». Вечером забежала к подруге Таньке: покурить, посплетничать, а если повезет — выпросить на пару часов ее самое крутое платье, с декольте до самого пупа и блестками. Подруга отличалась понятливостью и проницательностью и, сдергивая с вешалки наряд, одобряюще улыбнулась: все правильно, Натаха, гулять надо, пока молодая, а не целку свою лелеять! Ну что это за жизнь, в самом-то деле?

Вот на «дискаче» действительно жизнь: слепящие блики цветомузыкальной установки, песни не по-нашему, зажигательный русский «Казачок» под ритмы чикагского рэпа и вообще веселье через край.

Пусть пьяное, истеричное и искусственное, но все-таки веселье.

А главное — «медляк», то есть медленный танец, на который пацаны приглашают девчонок… Правда, пользуясь полутьмой, ребята нещадно лапают своих партнерш, но ведь, может, среди парней тоже есть порядочные?! В смысле — которые замуж предложат.

В тот же вечер она и познакомилась со своим первым парнем, студентом местного политехникума. Правда, до Алена Делона ему было далеко, да и баксов, сотового телефона и иномарки не наблюдалось. Зато было место для встреч — комната в общаге, где молодой человек почему-то жил один.

Наташа отдалась ему лишь на второй день знакомства. Акт великого таинства любви совершился на железной казенной койке; при этом панцирная сетка жутко скрипела, и девушка боялась, что услышат соседи за стеной.

Конечно же, Наташа понимала: этот ее замуж не возьмет. А если и возьмет, то только в общагу.

Впрочем, теперь о замужестве она думала уже меньше, чем прежде. Почувствовав вкус настоящей жизни, она начала гулять. Да и самой ей это дело нравилось.

Прыщавого студента сменил его однокурсник, затем появился солдатик из местного гарнизона, затем какой-то пожилой, но богатый мужик, то и дело наезжавший в городок из Иванова, затем — бывший одноклассник, затем — его друзья, затем еще какие-то пацаны, имен которых она и не упомнит.

Наташе нравилось гулять, к тому же некоторые партнеры щедро накрывали девушке «поляну», то есть стол с выпивкой и закуской.

Она изменилась, и сильно: о желании выйти замуж почти не вспоминала, а если и вспоминала прежние мечты, то лишь для того, чтобы упрекнуть себя: «Какая же я была дура!» Мнение общественности теперь вовсе не волновало гулящую. Правда, определению «блядь», которое зловредные дворовые бабки иногда бросали ей вслед, она предпочла бы модное заграничное слово «путана».

Как ни странно, даже старики-родители без проблем отпускали дочь «ночевать к подруге»: а может, и впрямь кто замуж возьмет?

Так прошло почти три года…

Менялся репертуар дискотеки, менялись знакомые, подруги, партнеры, но жизнь в городке оставалась прежней.

Время словно остановило свой ход. Унылое полуголодное существование, хроническое отсутствие работы, денег и всяческих перспектив… Настоящая жизнь начиналась лишь по субботам, когда к пяти вечера со стороны ДК гремели первые аккорды «дискача».

Правда, в начале 1997 года в Наташиной жизни произошло событие, круто повлиявшее на всю ее судьбу. Как-то январским утром в ее «хрущевке» появилась подруга Танька — та самая, у которой она когда-то платье одалживала.

— Послушай, Натаха, такое дело, — начала она, глядя, как подруга накручивает на бигуди смоченные пивом волосы, — ко мне брат троюродный из Питера приехал, Лехой зовут. Такой пацан, крутизна неописуемая, без базара! Мы тут вечером собраться решили, девчонок почти нет, так, может, ты к нам придешь?

— А сколько ему? — поинтересовалась Наташа.

— Двадцать четыре, институт закончил. Он у меня крутой-крутой: иномарка, долларов много-много… Сама сегодня видела. Да что доллары — у него даже свой пейджер есть!

— А это что такое? — не поняла девушка.

— Ну, что-то типа сотового телефона. — Заметив, как заблестели глаза собеседницы, гостья извлекла главный козырь: — И прикидываешь, такой парень, а до сих пор не женат.

— А он хоть не урод? — на всякий случай осведомилась Наташа.

— Да ты что — смеешься? — обиделась подруга. — Стану я тебя под урода подкладывать… Так что, ждать или я вместо тебя Наташку Шилову приглашаю?

— Где, во сколько собираемся и что надевать?

И был вечер, и была «поляна», наверняка накрытая за доллары гостя, и был сам гость.

Питерский Леха превзошел все самые смелые ожидания. Он был высок, светловолос, обходителен, «круто прикинут» и, что самое странное, почти не матерился. К тому же к троюродной сестре он действительно приехал на иномарке. Наташа никогда не видела таких машин: белая, длинная, с узкими фарами, а главное — с кнопочками на дверях: захотела стекло поднять — одну кнопочку нажала, захотела опустить — другую… Хитрое устройство называлось «электрический стеклоподъемник», но не это, не иномарка и даже не загадочный пейджер поразили Наташу: Леша действительно не был женат. Со слов гостя, он жил в Питере восьмой год, занимался серьезным бизнесом и (девушка просто не верила своим ушам!) давно уже подумывал обзавестись семьей.

— А почему вы в Питере невесту найти не можете? — памятуя о хорошем тоне и светских манерах, Наташа сперва упорно говорила Леше «вы». — Там ведь такой выбор…

Слова питерца прозвучали столь же загадочно, сколь и обнадеживающе:

— Еще со времен Тургенева известно: самые лучшие девушки живут в провинции, в маленьких русских городках. Вроде вашего. Есть еще женщины в русских селеньях!

Давнишние мечты с новой силой всколыхнули ее душу. Вот он, ее принц из сказки, вот он, Ален Делон на белой иномарке!

— Вы надолго к нам? — глаза девушки влажно заблестели. — И вообще: по делам или как?

— Недели на две. Считайте, что так. Надо же поддерживать родственные отношения! Слушай, Наташа, говори мне, пожалуйста, «ты». Идет?

Наташа поняла: это судьба. А за судьбу надо драться отчаянно и безжалостно, выгрызая свой кусок счастья зубами. И, поняв это, сделала все, чтобы обратить внимание Лехи на себя.

Обольстительница и танцевала азартней всех, и улыбалась томней всех, и жеманнее всех оттопыривала мизинец, когда пила шампанское… Больше всего она боялась, чтобы за эти две недели Леше никто не нажужжал в уши насчет ее дискотечных «съемов». Наверное, Наташа только теперь осознала очевидное: грустную участь бляди — платить за минутные удовольствия возможностью устроить жизнь достойно.

Однако все обошлось, во всяком случае, в тот счастливый вечер.

Во-первых, две соседские девки, бывшие за столом, большой опасности не представляли: старые (обеим по двадцать), безо всякой косметики (жрать нечего — какая уж там пудра!), и вообще — кикиморы болотные.

Во-вторых, кикиморы очень быстро нажрались «Столичной», и через полтора часа после начала застолья обеих можно было выносить ногами вперед.

А в-третьих, перспективный молодой человек обращал внимание исключительно на Наташу.

…Наташа отдалась ему лишь на четвертый день — удалось уломать уезжавшую в деревню родственницу оставить ключ от квартиры. Как девушка неглупая, осознающая серьезность поставленной цели, она поняла: ни в коем случае не стоит демонстрировать свой опыт. Леху надо было укатать не опытом, а целомудрием.

— Лешенька, ты ведь у меня только второй мужчина, — вздыхала она, деловито расстегивая бюстгальтер.

— А первый кто? — Леха не мог отвести от нее взгляда.

— Да изнасиловали меня год назад, — едва не расплакалась жертва бытовой преступности, кладя под подушку вывернутые колготки вместе с трусами, — у нас ведь уголовников ужас сколько! Шла я как-то вечером от подруги, мне нож показали — и в кусты. Даже закричать не успела. А ведь я с тех пор с парнями даже не целовалась.

Неизвестно, поверил ли Алексей в эту историю, но в постели Наташа ему, кажется, понравилась. И не только в постели: понимая, как тяжело одинокому мужчине, девушка вызвалась стирать его рубашки, носки и даже трусы. Слабые попытки Лехи сослаться на троюродную сестру, которая тоже умеет стирать, не принимались: мол, Танька работает, не до стирки ей. Да и вообще: есть кому за тобой стирать!

Молодой человек не возражал: мол, если хочется, твое дело…

…И светил месяц над сонным городком, и падали звезды на крыльцо Дома культуры, и была она счастлива, потому что знала: мечты сбываются. Еще немного, еще чуть-чуть, и заберет Леша ее из этой мерзости запустения в свой волшебный Питер, и будет катать на своей роскошной иномарке по Невскому, и будет она присылать подругам письма и фотографии, чтоб те дивились и завидовали.

А пока Леша катал ее на своей дивной тачке с «электрическим стеклоподъемником» только по городку, подруги злобно шипели, исходя слюной. Телефон звонил не переставая: интересовались, стервы, выпытывали, но счастливица отвечала туманно и загадочно: «Потом, потом…» Несколько особо бестактных стерв попытались было набиться в гости, разузнать, как оно и что, но были отшиты безжалостно и беспощадно.

Конечно, ей очень хотелось похвастаться успехами, но она сдерживала себя, понимая: еще не время.

…Как-то утром Леша заявил, что завтра ему надо срочно ехать в Питер.

— Как? — не поверила Наташа.

— Да так… Дела у меня там, — пояснил молодой человек.

— А ты меня с собой заберешь? — наивно спросила девушка и тут же поняла всю бестактность своего вопроса, потому что Леша, нахмурившись, отрезал:

— Извини, давай об этом в другой раз поговорим.

— Когда? — несчастная с трудом сдерживала слезы.

— Потом, потом…

— А ты еще приедешь? — Наташин голос предательски задрожал.

— Куда же я денусь! Приеду, как только с делами управлюсь.

Девушка поняла: ситуация может выйти из-под контроля.

Надо что-то делать, надо придумать какой-нибудь ход, чтобы привязать его к себе окончательно. Уедет в свой Питер, найдет себе какую-нибудь… Там, между прочим, тоже носки стирать умеют. И не только это. Все мужики одинаковы: дай лишь до сладкого дорваться, а потом ищи его, кобеля шалого.

Она размышляла весь день, и лишь к вечеру ее осенило: ребеночка заделать надо, вот что! В будущем это даст неоспоримый козырь — я, мол, тебе потомство рожаю, так что будь любезен, вези меня на своей замечательной иномарке в санкт-петербургский Дворец бракосочетания.

Тот последний вечер вроде бы ничем не отличался от предыдущих, но девушка то и дело утирала платочком глаза; ей на самом деле было себя предельно жалко.

— Лешенька, любимый, — ворковала она, подсознательно подражая интонациям героинь латиноамериканских сериалов, — скажи мне, только честно! Ты меня любишь?

— Люблю, — вздыхал молодой человек.

— Нет, ты честно-честно скажи: любишь или нет?

— Честно-честно: люблю.

— Ты будешь звонить мне? Будешь писать?

— Буду, — морщился Леша.

— А можно будет на твой пейджер позвонить?

— Я оставлю номер, — обещал любимый.

А дальше — как обычно: скрип кровати, сбившиеся простыни, вздохи, охи, поцелуи…

— В меня, в меня кончай! — стонала девушка, закусывая нижнюю губу. — Сейчас в меня можно!

Наташа не заметила, как заснула, а проснувшись, пришла в ужас: Леша уехал, и она так и не успела проводить любимого.

Правда, любимый оказался заботливым: на столе, между тарелок и стаканов с недопитым шампанским, лежала стодолларовая бумажка.

Но ни телефона, ни адреса, ни даже абонентского номера своего дивного пейджера Леха почему-то не оставил. Впрочем, тогда она не слишком расстроилась: и то, и другое, и третье можно было узнать у подруги Таньки, его троюродной сестры.

Последующий месяц в жизни Наташи Степанковой был отмечен тремя важными обстоятельствами.

Во-первых, она объявила всем и каждому, начиная от стерв-подруг и заканчивая мамой-папой, что скоро выходит замуж и уезжает в Питер. Это вызвало неоднозначную реакцию: от скрытой и явной зависти стерв до совершенно искреннего родительского: «Ну, наконец!»

Во-вторых, она уже совершенно точно знала, что беременна.

Правда, ни о беременности, ни о желании сохранить ребенка она благоразумно никому не рассказывала.

А в-третьих, за все это время Леша так и не позвонил.

Конечно, это вызывало смутную тревогу. Но о тревоге она также никому не рассказывала.

Попытка выяснить питерские координаты Лехи у троюродной сестры не увенчались успехом: Танька знала лишь номер и абонент пейджера. А может быть, и адрес с телефоном знала, но по каким-то причинам не называла.

— А он тебе что, координат своих не оставил? — деланно удивилась подруга.

— Оставил, да при уборке потеряла случайно, — выкрутилась Наташа. — Как, говоришь, на этот самый пейджер звонить?

Танька долго объясняла всю последовательность: мол, наберешь номер, там возьмет трубку девушка…

— У него что — девушка есть?

Дремучесть подруги едва не вывела Таньку из себя.

— Да нет, это оператор, как на телефонной станции. Скажешь ей, что хочешь, номер абонента назовешь. Ага, вот этот, а она ему на пейджер и передаст.

В тот же вечер Наташа принялась названивать в Питер. Она посылала по пять сообщений за раз, притом слова «милый», «любимый» и «единственный», естественно, повторялись много чаще других, путанных настолько, что девушка-оператор в далеком Питере переспрашивала раза по три.

Реакции не было никакой.

Через несколько дней послания ее стали лаконичными, осмысленными и даже приобрели некоторую логическую завершенность: «Срочно позвони мне, у меня для тебя очень хорошая новость. Мой телефон… А если не можешь позвонить, напиши письмо и сообщи свой обратный адрес». И лишь последние слова «Твоя девочка Наташенька целует и любит тебя по-прежнему» в конце сообщений оставались неизменными.

Реакции снова не было.

Зато через три недели пришел счет за переговоры — увидев его, отец девушки чуть не упал в обморок. Пришлось пойти в сберкассу, где находилась единственная в городе обменка. Но она продолжала звонить на питерский пейджер — от ста долларов сперва осталось восемьдесят, затем шестьдесят, затем сорок…

Леха по-прежнему молчал.

А время неумолимо бежало, и только на пятом месяце беременности, когда пуговица джинсов перестала застегиваться на животе, Наташа поняла, что обманута.

Надежда на счастье ушла окончательно, и все возвращалось на круги своя: унылая и однообразная жизнь, полуголодное существование, змеиное шипение дворовых бабок: «Вишь ты, как ветром надуло! Догулялась…» Просмотр телевизионных сериалов становился единственной радостью бытия. Ни Питера тебе, ни восторженных писем домой, ни фотографий с иномаркой, ни высокого статуса замужней женщины.

В тот день несчастная, обменяв еще двадцать долларов, отправилась в кабак, где, напившись в дым, материла все человечество, но больше — мужскую его часть. Ночью она отправилась к Таньке и, благоухая перегаром, предъявила претензию: мол, подруга ты моя родная, какое говно ты мне подсунула? Но родная подруга вполне резонно возразила: я, мол, тебя только перепихнуться с братаном пригласила, а что ты потом себе в голову вбила, меня не колышет. Слыхала я твои байки, что якобы за Леху моего замуж выходишь, да только не разубеждала никого, потому что не из трепливых. А если наезжать на меня будешь — все узнают, спалю тебя, блядюгу.

Наутро, с трудом взяв себя в руки, Наташа поняла: следует как можно быстрей исчезнуть из этого городка, чтобы избежать разоблачения и позора внебрачной беременности. И потому, оставив родителям записку «Звонил Леша, срочно выезжаю в Питер», дочь выгребла из дома все семейные сбережения и спешно отправилась на вокзал. Но в Питер не поехала — что ей там делать, где подлеца этого искать? Решила пересидеть и собраться с мыслями у подруги по ПТУ. Лиля Пономарева, так звали эту девушку, вышла за москвича замуж, потом развелась, но так и осталась в столице, устроившись торговкой на рынок. Лиля была бабой бойкой, ушлой и неглупой, и, по мнению Наташи, на ее помощь вполне можно было рассчитывать.

— …У вас пять месяцев беременности, и аборт делать поздно. Можете одеваться.

Отойдя от гинекологического кресла, пожилой врач стянул резиновые перчатки и, включив кран, подставил руки под струю воды.

— И что же мне делать? — послышалось с кресла.

— Рожать. — Осторожно скосив взгляд на правую руку беременной и не заметив обручального кольца, гинеколог понимающе кивнул. — Ничего, не вы первая, не вы последняя. По закону об охране материнства и детства вы имеете право на дотацию государства. В конце концов, ваш ребенок — будущий российский гражданин. Вы где прописаны? В Ивановской области? Вот и отправляйтесь туда рожать. Девушка, я вообще не понимаю, чем вы расстроены? Вон сколько бездетных женщин о ребенке мечтают! Это я вам как врач говорю.

Одевшись, пациентка с трудом подавила в себе тяжелый вздох и вышла из кабинета. В коридоре ее ждала подруга — высокая, с волевыми чертами лица и алым шрамом на подбородке.

— Ну что, Натаха? — спросила она.

Та обреченно вздохнула.

…Вот уже вторую неделю Наташа Степанкова жила в московском районе Измайлово. К счастью, подруга Лиля оказалась не только бойкой, ушлой и неглупой, но и понятливой, а главное — душевной: выслушав рассказ землячки, она предложила: мол, поживи пока у меня, все равно я одна тут, а потом что-нибудь придумаем.

Первую неделю приезжая осваивалась в столице. Москва не понравилась провинциалке: шумно, народу много, да и дорого все. А деньги-то кончались.

«Ничего, я тебя на работу устрою, — пообещала Лиля Пономарева. — Торговать на рынок пойдешь? Не торговала никогда, только на вокзале сигаретами? Ничего, невелика премудрость».

За какую-то неделю Наташа решила две главные проблемы: жилья и средств к существованию.

Оставалось решить третью — именно потому подруга и потащила ее сюда, в поликлинику к знакомому гинекологу.

И вот — такой облом.

— Ага, рожать, — всхлипывала обманутая и брошенная. — А потом куда я этого ребенка дену? К родителям отправлюсь? Так ведь я им уже написала, что платье свадебное выбрала. Да и не знают они ничего.

— Ладно, оставайся пока тут, придумаем что-нибудь…

Сколько ни думали подруги, ни к какому решению не пришли. Да и какое может быть решение?

— Слушай, может быть, родишь все-таки? — вздыхала Лиля.

— А потом что? Даже если и тут где-нибудь в общаге приткнусь, жить на что, а? На пособие?

— Ну, живут ведь некоторые…

— Да не в том дело, — всхлипывала будущая мать. — Я этого козла, Леху, ненавижу уже… Понимаешь, ненавижу! Дали б мне автомат — рука бы не дрогнула. И ребенка от него не хочу!

— Ребенок-то твой неродившийся чем виноват? — не понимала подруга.

— А ничем! Ненавижу его, и все! Потому что от него ребенок.

Неизвестно, чем бы закончился этот этап в жизни Наташи Степанковой, если бы вскоре Лиля Пономарева не уехала из Москвы: где-то под Новосибирском скончался ее дядя, по слухам, очень богатый, и подруга, бросив торговлю, помчалась оформлять наследство.

Так Степанкова осталась одна…

А живот все рос, и вскоре она ощутила первые толчки. Ребенок подавал о себе знать, просился на волю, и Наташа, думая о своей горькой участи, заливалась горючими слезами. Она действительно ненавидела свое будущее дитя, она готова была проткнуть себе живот хоть сейчас, лишь бы избавиться от ненавистного бремени.

К девятому месяцу она уже знала, как поступит. Живет одна, свидетелей никаких, во время родов постарается не кричать. Главное, сделать все по науке, правильно тужиться, дышать, и как только малыш появится на свет — придушить к чертовой матери. Тело спрятать, закопать, выбросить, что угодно! Если спрятать труп подальше и не оставить свидетелей, все, может быть, и обойдется. На акушерском учете она не стоит, к гинекологу на консультации не ходит.

Как ни готовилась она к родам, начались они неожиданно. С вечера почувствовала схватки и, поставив рядом с кроватью тазик с водой, улеглась в постель. Рожать оказалось не так страшно, как она думала: чуть больше часа мучений, закушенная зубами подушка, и неожиданный крик младенца:

— Уа-а-а-а-а!

С трудом приподнявшись на мокрой простыне, роженица дрожащими руками взяла ребенка, это был мальчик. Младенец был мокрым, с неестественно большой головой и рельефно-выпуклым животом с нитью пуповины.

Глаза его были зажмурены, и из открытого рта вырывалось лишь это призывное и бесконечное «уа-а-а-а!..». Наверное, он так хотел припасть к материнской груди…

Новорожденный вызывал в молодой маме раздражение и еще больше — брезгливость. Неожиданно в сознании промелькнуло: неужели эту гадость я носила в своем животе целых девять месяцев?

А младенец кричал, кричал, кричал, и от этого крика Наташе становилось жутко и страшно. Да и за стенкой могли услышать. И она решилась…

В половине восьмого утра сосед по лестничной клетке, сухонький старичок-ветеран с мозаикой орденских планок на пиждаке, вывел выгуливать во двор любимого пса. Он видел, как молодая беременная девушка, вот уже пятый месяц жившая у Лили Пономаревой, выбрасывала в мусорный контейнер какой-то целлофановый сверток, а затем, пошатываясь, направилась в сторону дома. Он не придал этому значения: мало ли людей по утрам мусор выносят?! Вывел во двор своего сеттера, отцепил от ошейника поводок… Удивительно, но пес почему-то сразу понесся в сторону мусорки.

— Фу, Чарли, фу! — скомандовал старичок, видя, как собака, поднявшись на задние лапы, пытается забраться в контейнер.

Пес не реагировал.

Приблизившись, старичок заглянул в контейнер и едва не лишился дара речи: из целлофанового пакета выглядывали синеватые ножки младенца. Несомненно, новорожденный был мертв…

ИЗ МАТЕРИАЛОВ УГОЛОВНОГО ДЕЛА

Постановление о заключении под стражу

21 сентября 1999 г. в 7.45 гр. Кирилленко Э.В., позвонив на главный пульт ГОВД, сообщил, что в мусорном контейнере, стоящем по улице 1-я Прядильная, обнаружено мертвое тело новорожденного младенца мужского пола. К месту происшествия выехал милицейский патруль ОВД «Измайлово». Старший патруля, лейтенант Малышев, подтвердил обнаружение мертвого тела новорожденного, с явными следами насильственной смерти, что подтверждается актом последующего патологоанатомического вскрытия.

В результате оперативно-розыскных действий установлено, что новорожденного младенца умертвила мать, гр. Степанкова Н.Н., 1974 г.р., уроженка Ивановской области, нигде не работающая и проживающая по адресу 1-я Прядильная, д. 9, кв. 174 без регистрации.

Судебно-медицинская экспертиза подтвердила, что гр. Степанкова Н.Н. является роженицей.

Деяния гр. Степанковой Н.Н. имеют все признаки преступления, предусмотренные ст. 106 УК РФ.

Учитывая тяжесть совершенного преступления, а также возможность скрыться от следствия, постановляю: избрать в качестве меры пресечения к Н.Н. Степанковой заключение под стражу и направление в сизо 48/6.

Прокурор Измайловской

межрайонной прокуратуры

советник юстиции Кравченко Н.А.

(подпись)

За свою жизнь в милицию Наташа попадала лишь однажды, в родном городке, когда базарные тетки натравили на нее, неожиданную конкурентку, долговязого сержанта. Милиции Наташа боялась и, попав сперва в камеру ИВС, а затем в кабинет следователя, приготовилась к самому худшему.

Впрочем, ничего страшного с ней не произошло. Задержанную не били, не пытали, на нее даже не кричали, хотя в глазах милиционеров читалось ни с чем не сравнимое презрение.

— Ну и зачем же ты это сделала? — стыдил ее следователь, пожилой мужчина с красными от бессонницы глазами. — Твой ведь ребенок, живой человек. Как только у тебя рука поднялась?

— А кормить этого человека ты будешь, что ли? — неожиданно даже для себя вызверилась роженица. — Одевать, ухаживать… Да и не хотела я его, понимаете, не хотела! Его ненавижу, — конечно же, под «ним» подразумевался беглый отец. — И сына от него не хочу!

— А аборт почему не сделала? — укорял следователь.

— Да так, долго рассказывать…

— Вот теперь и расскажешь. Короче, давай по порядку: фамилия, имя, отчество, год рождения, место рождения, у кого в Москве жила…

— А адвоката мне дадут? — осведомилась Наташа, вспомнив голливудскую продукцию и классическую фразу из детективного кинематографа «без адвоката разговаривать не буду».

— Закон предоставляет любому право на защиту. Даже если у вас нет средств оплатить защитника, таковой вам все равно будет предоставлен из городской коллегии адвокатов, — официальным голосом сообщил следователь, непонятно почему перейдя на «вы», и, разложив перед собой чистые листки протокола, вздохнул.

— Итак, слушаю…

ИЗ СТАТИСТИКИ МВД

Только раскрытых случаев детоубийства фиксируется до 150 в год. По всей вероятности, значительная часть подобных преступлений не раскрывается.

В изоляторе временного содержания Наташа Степанкова провела три дня. За это время ей не только предъявили официальное обвинение по 106-й статье Уголовного кодекса, но и нашли адвоката: по закону, окончательное обвинение можно предъявлять лишь в его присутствии.

Степанкова и не думала препираться, выкручиваться, не думала что-либо отрицать: вина была ясной, как божий день.

Она честно отвечала на все вопросы и лишь в конце попросила, чтобы «Леху из Питера», фамилию которого она так и не смогла вспомнить, отыскали и также привлекли к уголовной ответственности как соучастника.

— К сожалению, это невозможно, — вздохнул защитник. — В убийстве новорожденного обвиняетесь лишь вы.

Адвокат понравился Наташе с первого взгляда: молодой, высокий, с густой шевелюрой соломенных волос, в строгом пиджаке, белоснежной рубашке и при галстуке. И плюс ко всему — сотовый телефон из кармана торчит! А какой культурный, какой обходительный!

— Если хотите, могу сообщить вашим родителям, — предложил он.

— Что сообщить? — не поняла девушка.

— Что вы под следствием.

— Ой, только не это!

— Почему?

Наташа не ответила и, выразительно взглянув на адвоката, как бы невзначай поправила бретельку бюстгальтера.

— Как знаете, — поджал губы защитник.

— Извините, а сколько мне дадут?

— Потолок — пять лет. Но будем сражаться. Извините, вы на учете у психиатра никогда не состояли? — неожиданно спросил он.

— Не-ет… — растерялась подследственная. — А что?

— Может быть, вы совершили убийство в состоянии психического расстройства или аффекта? Мне кажется, вас теперь может спасти только это, — категорично заявил защитник.

— Вы что, в психи меня хотите записать? — не поняла девушка.

— Какая разница, в кого! Во всяком случае, я настаиваю на проведении экспертизы. Кстати, в случае убийства эта процедура необходима по закону. Так что?

— Делайте, что хотите…

Экспертиза не помогла: психиатры признали Степанкову Н.Н. абсолютно вменяемой.

«Она отдавала себе отчет в содеянном, — пояснил эксперт. — К тому же налицо подготовка к совершению преступления».

Впрочем, о заключении экспертов сама Наташа узнала лишь спустя несколько дней после того, как сменила тесную камеру ИВС на более просторную «хату» женского следственного изолятора в московском районе Текстильщики.

Камера, куда поместили Наташу, была небольшой и выглядела вполне комфортабельно. Светлые стены, высокие потолки, чистое белье, два цветных телевизора и японский магнитофон — о тюрьме напоминали лишь решетки на окнах. Стены пестрели картинками: тут были и дешевые иконки, и журнальные вырезки с Ван Даммом и Сталлоне, портреты каких-то мужиков, и даже снимки детей… Странно было думать, что у кого-нибудь из сокамерниц есть дети!

Единственным неудобством были духота и накуренность, и арестантки, особо не комплексуя, сидели на застеленных одеялами нарах в нижнем белье, а то и вовсе без него.

Никто не обратил на новенькую внимания, лишь староста камеры, дебелая баба лет сорока с какой-то странной фиолетовой татуировкой на плече, коротко кивнула в сторону нар у двери: мол, тут устраивайся.

Наташа всегда отличалась удивительной приспособляемостью, и потому на новом месте освоилась уже через день. В конце концов, тут было ничем не хуже, чем в больничной палате родного городка, где два года назад она лежала с аппендицитом: чище, просторней, да и питание, называемое тут «пайкой», куда лучше.

Правда, в отличие от больничной палаты, за дверь камеры, естественно, не пускали, но девушка довольно быстро нашла подруг: восемнадцатилетнюю Тамару из Коломны, обвиняемую в краже, и тридцатилетнюю Светку из Чертанова, подозреваемую в соучастии в убийстве собственного мужа…

ИЗ СТАТИСТИКИ МВД РФ

В подавляющем большинстве преступления, совершенные женщинами, носят корыстный характер.

Наиболее часто встречаются: подлог банковских документов, мошенничество, кража государственного и личного имущества, торговля наркотическими средствами, грабеж, разбой.

До 40 % преступлений, совершенных женщинами, направлены против личности: убийство, соучастие в изнасиловании, физические расправы.

За 1996 г. женщинами совершено 5658 убийств, нанесено 3347 умышленных тяжких телесных повреждений.

Преступления, совершаемые женщинами, отличаются обстоятельностью, обдуманностью и жестокостью. Женщины реже, чем мужчины, подвержены эмоциям, злости или ревности. Редки преступления, совершенные во время алкогольного или наркотического опьянения.

Большая часть преступниц до вступления приговора в законную силу была замужем. К концу срока подавляющее большинство из них разводятся.

До 50 % женщин, побывавших в учреждениях пенитенциарной системы (сизо и ИТУ), находятся под наблюдением психоневролога.

15 % женщин-преступниц имеют две судимости, 28 % — три и более 7 % признаны особо опасными рецидивистками.

Товарки по несчастью попались понятливыми — выслушав Наташин монолог о несчастной любви и подлеце Лехе, никто не осудил ее, и лишь Светка понимающе кивнула:

— Вот она, молодость… Нашла кому довериться! Надо было или в Питер его не отпускать, или сразу, как отпустила, аборт делать, или предохраняться. Впрочем, чего уж теперь…

— Да тут тоже люди живут, — вступила в беседу Тамара.

— Скучно только: сама понимаешь — бабы. Правда, месяца два назад куда хуже было: трех цыганок нам сунули. Суки такие — вороватые, грязные, гадкие… Били их всей камерой, за волосы таскали — слава богу, сбагрили. А так — ругаемся, интригуем, деремся даже иногда… А что еще делать — мужиков-то нету.

При упоминании о мужиках Наташа кстати или некстати вспомнила красавца-адвоката; она видела его лишь однажды в жизни, но еще в ИВС поняла, что влюбилась…

— Наталья Николаевна, ваше дело хрестоматийно, вы во всем признались, экспертиза установила вашу вменяемость, и боюсь, что вряд ли я чем-нибудь смогу вам помочь.

Сергей Васильевич, а именно так звали адвоката, вздохнул и, поправив дорогую заколку на галстуке, сочувственно взглянул на клиентку.

Как ждала этого момента Наташа!

Как к нему готовилась!

Ей так хотелось понравиться, так хотелось влюбить в себя этого мужчину, несомненно, порядочного и благородного!

Это не какой-то двадцатичетырехлетний малолетка Леха. Если бы от этого она ребеночка умудрилась забацать, Сергей Васильевич вряд ли бросил бы ее.

За те сорок минут, которые оставались у нее до встречи с защитником, она успела переодеться в самые лучшие шмотки, взятые на время свидания у Тамары и Светы, нанести макияж и даже наскоро помыть голову. Правда, голова еще не высохла, и мокрые пряди липли к шее, холодили лоб.

— Я понимаю… — вздохнула она и неожиданно для собеседника улыбнулась; улыбка была до того некстати, что тот нахмурился.

— Наталья Николаевна, вы осознаете свое положение?

— Да-а, — хлопнув ресницами, произнесла она.

— Но я все равно буду бороться. Я внимательно изучил вашу биографию… Думаю, есть смысл просить смягчения приговора, учитывая вашу личность и социальную среду.

— А мне много дадут?

— Вы уже спрашивали об этом при первой встрече. Потолок — пять, но, думаю, вы получите не больше трех лет. Если суд, конечно, пойдет нам навстречу. А теперь, — Сергей Васильевич подался чуть вперед, и Наташа, ощутив запах дорогого парфюма, едва не застонала, — давайте кое-что уточним.

— Сергей… — на выдохе произнесла она.

— Васильевич, — напомнил защитник.

— Сергей Васильевич… — Девушка долго морщила лоб, как человек, который хочет сказать что-то очень серьезное, но по каким-то причинам не решается этого сделать.

— Вы хотите мне сообщить что-нибудь из того, что касается предстоящего суда или следствия? — в голосе собеседника послышались официальные нотки.

— Да нет. Сергей… Васильевич, простите, а можно один вопрос?

Адвокат приязненно улыбнулся.

— Конечно!

— А вы женаты?

— К нашему с вами делу это не относится, но если так интересно, сообщу: да, женат, и у меня двое детей, два сына.

— А жена ваша кто? — унылым голосом спросила Наташа.

— Это к делу не относится. Впрочем, скажу: журналистка она, в газете работает. Свою жену я очень люблю, она меня тоже. А теперь к делу. Итак, после окончания ПТУ, где вы получили специальность швеи-мотористки, вы пытались устроиться на работу?

— Да, — безучастно кивнула подследственная.

— И что?

— Не взяли.

— Почему?

— Да кому теперь швеи нужны? Вон все рынки китайскими да турецкими шмотками забиты. Брали меня на одно место, да там, как выяснилось, зарплату не платят. Так что мне, за «спасибо» работать? А жить как?

Сергей Васильевич спрашивал, Наташа автоматически отвечала. Мир уже не играл красками, он тускнел, сдувался, как дырявый воздушный шарик.

Оказывается, он был женат. Впрочем, все правильно: такие мужики на дороге не валяются. Их очень быстро к рукам прибирают. Да и не такие девки, как она, швея-мотористка…

— Простите, Сергей Васильевич, — произнесла она, когда беседа подошла к завершению. — А мы с вами еще хоть раз увидимся?

— Боюсь, что только на суде, — сухо кивнул тот. — Ну, всего хорошего…

…Спустя полчаса Наташа уже была в своей камере.

Подследственные женщины, уже знавшие все перипетии «романа с адвокатом», обступили товарку, едва за ней закрылась железная дверь.

— Ну, что он тебе сказал?

— Ой, бабоньки… — выдохнула из себя девушка, не замечая, как из глаз ее покатились крупные слезы, — ой, что было, что было! Ждать, говорит, буду, как из тюрьмы выйдешь, встречаться будем. Только жена у него и детишки малые — жену не любит, да только из-за детей бросить не может.

Подследственная провела в сизо почти полгода с момента ареста; как объясняли ей арестантки, провожая на суд, это было еще по-божески.

Исход судебного заседания был предрешен — подсудимая Степанкова Н.Н., естественно, признавала вину. Впрочем, она и не слушала ни судью, ни обвинителя. Наташин взгляд был прикован к красавцу-адвокату.

— Да, моя подзащитная виновна, — говорил Сергей Васильевич, — но все-таки я хочу попросить уважаемый суд о снисхождении. Да, она выбросила своего ребенка на помойку. Но разве не выбросило наше государство из жизни саму Степанкову? Как знать, если бы она имела работу, если бы ей были гарантированы социальные права и защита со стороны государства, может быть, все сложилось бы иначе.

Адвокат говорил страстно, красиво, жест его был скуп, но выразителен. Наташа слушала молча и трепетно, иногда ей казалось, что речь идет не о ней, а о ком-то другом; казалось, что все это — захватывающая серия латиноамериканского сериала из жизни бедных и богатых.

— Я очень прошу уважаемый суд учесть личность моей подзащитной и ту социальную среду, в которой она выросла, — закончил адвокат.

Наталья Николаевна Степанкова получила по приговору три года лишения свободы. Год она отбыла в Можайской женской колонии. Профессия швеи-мотористки, полученная когда-то в ПТУ, пришлась тут как нельзя кстати: Можайская колония специализируется на пошиве рабочих рукавиц и спецодежды. Таким образом, учреждение пенитенциарной системы оказалось первым в России, востребовавшим Наташин труд по специальности.

Осужденная Степанкова ровна со всеми, приветлива и спокойна, хотя арестантки и не любят ее: «детоубийство» пользуется в глазах зечек не лучшей репутацией, чем «изнасилование» в глазах зеков-мужиков. Правда, несколько подруг у Наташи все-таки есть.

Иногда, по вечерам, она вдохновенно рассказывает, какой очаровательный мужчина защищал ее на суде, какие умные слова говорил. Тюремная и зоновская жизнь обычно приучает к скрытности, но Наташа тем не менее утверждает, что этот адвокат не единожды признавался ей в любви и после окончания срока даже обещает сделать ее своей любовницей. Как ни странно, но некоторые товарки по несчастью верят этим словам. Впрочем, чего уж странного: иногда и самой осужденной кажется, что после окончания срока так оно на самом деле и будет.

Об убитом ребенке за все это время она не вспомнила ни разу: и питерский Леха, и младенец, которого она не успела даже назвать, стали для женщины только досадными эпизодами, которые надо как можно скорее вычеркнуть из жизни.

Конвоир

— Я ведь половину жизни делу государственной важности отдал, — начинает старый вахтер студенческого общежития, помешивая ложечкой дымящийся чай. Как и многие люди его возраста, Иван Алексеевич пьет только из граненого стакана с подстаканником. — Преступников по тюрьмам охранял, убийц, воров и бандитов разных. Служба наша всегда почему-то позорной считалась, контролерами да охранниками нас редко когда называли, все больше «вертухаями», «пупкарями» и «рексами». А по мне, в слове «рекс» ничего зазорного нет. «Рекс» — это вроде сторожевой собаки, умной и преданной хозяину. Да и что в нашей службе позорного может быть? Кому тюрьма, а кому режимный объект. Кому мент поганый, а кому страж правопорядка. Кому «вертухай», а кому верный солдат Отечества…

Сухие прокуренные пальцы тянутся к полусмятой пачке «Беломора», щелкает зажигалка, и рассказчик, на секунду окутавшись едким сизоватым дымом, продолжает повествование. Речь его размеренна и спокойна, как у человека, наперед знающего, что его никогда не перебьют.

— Последние семь лет я в Бутырской тюрьме прослужил. И не в обычных корпусах, а на так называемом «спецу». — В голосе бывшего «рекса» звучит нескрываемая гордость. — В Бутырке, а это мало кто знает, кроме общих корпусов, есть целых два «спеца», большой и малый. Обычный контингент, все эти мелкие жулики, крадуны да хулиганы, на «спец» редко попадают. На «спецу» обычно держат серьезную публику — воров в законе, авторитетов, которые по Москве на «Мерседесах» раскатывают и бандами руководят, да прочих «новых русских». Я-то на них насмотрелся…

Ведешь, бывало, такого на допрос или к адвокату, зная, что у него на воле банда осталась с автоматами, пулеметами, чуть ли не танками, а сам думаешь: взглянешь не так, скажешь не то, он и не сдержится… И пошло-поехало. Вот и думай, кто кого ведет: ты его или он тебя. Да и случалось у нас всякое… Знаешь, как в восемьдесят восьмом на бутырском «спецу» бунт начался? Наши ребята одного черного, Резо его звали, прошмонали, а недозволенные вещи, как и положено, конфисковали. Тот — в амбицию, его — в карцер. Прессанули, конечно… А Резо тот, как потом оказалось, вором в законе был, у зеков вроде бы за главного. Ну как студенческий староста в нашем общежитии. Ну, и начались беспорядки. Это у блатных разморозкой называется. Пришлось омоновцев вызывать.

Иван Алексеевич затягивается, стряхивает пепел в баночку из-под майонеза, которая в каморке используется вместо пепельницы, и от едкого дыма стариковские глаза — незабудковые, выцветшие, с прожилками кровеносных сосудов — немного увлажняются. Воспоминания безвозвратно ушедшего прошлого переполняют душу отставного охранника. И так тянет на прочувствованный монолог…

— А вообще, конечно, работать на «спецу» всегда считалось лучше, чем в обычных корпусах, — продолжает он.

— Почему, Иван Алексеевич? — осторожно интересуется слушатель. — Ведь вы сами только что сказали, что там в основном бандиты да убийцы сидят.

— Публика там побогаче… — Узкие губы старика собираются в одну линию. — У кого денег больше — у обыкновенного работяги или у этого… «нового русского»? Представь: фирмач какой-нибудь в тюрьму первоходом заехал, еще не обвыкся, и все ему в диковинку. На свободе-то небось каждый день в «Метрополе» красную икру столовыми ложками жрал, а тут баланда из рыбных консервов да холодная перловая каша. Такого с непривычки больше ложки не съешь. Передачи продуктовые раньше строго по норме были, да и не у всех брали. До девяносто первого года наши ребята на дорогих сигаретах хорошие деньги делали. Больше, чем на водке и чае.

— Почему на сигаретах?

— По тем временам в «дачках», в передачах то есть, можно было только «Приму» да «Астру» передавать. Считалось, что сигаретным фильтром можно вены себе перерезать, — объясняет вахтер. — Вот смотри…

Рассказчик выбирает из майонезной баночки засохший окурок и, обсыпая брюки пеплом, отламывает фильтр. Щелкает зажигалка, фильтр горит смрадным синим пламенем, медленно плавится, и Иван Алексеевич бросает пузырящееся месиво себе под ноги, затаптывает ботинком.

— Видишь, что получилось? — Старческая рука кладет остывшую оплавившуюся массу с острой режущей кромкой на стол. — Почти что лезвие. Потому и не разрешали. А «Приму» с «Астрой» не все курить могли. Вот и согласны были последнее отдать. — Бывший «рекс» ненадолго замолкает и, пожевав губами, продолжает доверительно: — Такса у нас была: бутылка водки и сигареты в неволе возрастают десятикратно! Внеплановая передача стоит 50 баксов.

Конечно, деньги нам тоже часто давали, но не все-то деньги умели в камеру через шмон проносить! Вещи хорошие предлагали, часы там, украшения золотые, у кого при шмоне не отмели. Лучше всего зимой было: «бобры», то есть богатые зеки, ондатровую шапку на шесть пачек чая меняли, новая дубленка за несколько блоков сигарет и пару бутылок водки могла уйти! Все это потом через комиссионки сдавалось — квитанции, конечно, не на себя оформляли, а на родственников. Само собой, делиться приходилось со многими: как ты дубленку из тюремного блока на волю пронесешь? И делились… Но все равно было выгодно — наши ребята за полгода новые «Жигули» себе покупали…

— А не боитесь мне такое рассказывать, Иван Алексеевич? — осведомляется собеседник.

— А чего мне бояться? И никакого секрета особого я тебе не рассказал. Все это и так знают. Всегда в любой тюрьме охранники брали, берут и будут брать… И бороться с этим бесполезно — мы-то тоже начальству немалые деньги отстегивали. А те тоже со своим начальством делились. Я-то знаю, что говорю…

ИЗ СПРАВКИ МВД

В учреждениях Главного управления исполнения наказаний ежегодно фиксируется в среднем до 4000–5000 внеслужебных, несанкционированных контактов персонала сизо, ИТУ и заключенных. Более 25 процентов сотрудников увольняется, не проработав и года…

За окном холодно, вьюжно, и сквозь обледеневшее стекло видно, как ветер кружит сухой снег под фонарем. Изредка по пустынной улице проносятся машины, унося за собой морковно-красные фонари габаритов. Магнитофон на третьем этаже наконец стих. Половина третьего, видимо, отгуляв положенное, студенты уснули.

Иван Алексеевич неторопливо подливает в граненый стакан остывшей заварки и, отхлебнув, вновь закуривает «беломорину».

— Иногда, конечно, начинался мертвый сезон, когда ни копейки не брали. Видели, что опасно. Потому что среди наших «рексов» случалось немало стукачей — сами не брали и другим не давали. Начальству-то тоже надо было коррупцию в своих рядах разоблачать. А то неправдоподобно получалось: бутырский «спец», хлебное место, и ни единого взяточника. Но мы стукачей быстро вычисляли и выживали потихоньку. А вообще, я лишь два случая помню, когда на наших круто наехали. Оба раза в девяносто четвертом. В ноябре на «спецу» тепло на несколько недель отключили, и грузинские воры, которые у нас сидели, в отместку очередную разморозку устроили.

— А как?

— Да просто! Разослали всем письма, это у них «малявы» называется, чтобы арестанты козлов-«баландеров» гнали в шею, а «дачки» с воли совсем не брали. Прикидываю, что потом на Краснопресненской пересылке да на зонах сделали с теми, кто отказался воров поддерживать. Представляешь, Андрюха, больше четырех тысяч зеков в одно утро от пайки отказались. Мол, объявляем массовую голодовку, пока нам нормальные условия не создадут. По тем временам такое только на Западе было. Приехала комиссия, как водится, нашла недостатки, устроила вздрючку… Ну, несколько человек выгнали. Это — второй раз. А первый раз куда хуже было. Был у нас такой скандал в 1994 году. У нас потом в течение года половину штата сменили. Кого якобы по собственному желанию, кого на пенсию досрочно, как меня. Двоих под суд отдали. А история известная, потом все газеты о ней писали. Кагэбэшный спецназ Бутырку штурмом брал. Неужели не слышал? Короче, сидел когда-то у нас на «спецу» то ли вор, то ли авторитет Сибиряк, — продолжал вспоминать Иван Алексеевич. — Я его как теперь помню. Здоровый такой бугай, важный, плечи — что двое моих. Авторитета этого в Бутырке и теперь добрым словом поминают. Потому что любили его все, и «хозяин» тюрьмы, товарищ Орешкин, бывший музыкант, кстати говоря, и мы, «рексы».

Честный такой, открытый, а главное, не жадный: если кого-нибудь из своих подогреть хотел, никогда на деньги не скупился. Уже потом выяснилось, что он не только зеков подогревал, но и наших «рексов» тоже. Короче, законтачил этот Сибиряк с двумя нашими контролерами: Игорем Савкиным и Колей Ерохиным. Они его на допросы к «следакам» да к адвокату чаще других и водили. И никогда вещи его не трогали. Попробуй обшмонать его!

Потом Сибиряка этого на волю отпустили, а дружки его на «спецу» сидеть остались. Он и с воли связь с ними поддерживал — друзьям да подельникам сигареты, чай, продукты и водку передавал. Был там еще такой грузин, Шакро его звали… Тоже вор в законе. Представляешь, Андрей, лицо забыл, фамилию тоже забыл, а вот глаза его до сих пор забыть не могу. Бывало, посмотрит — жить не хочется. — Иван Алексеевич тяжело вздыхает и, потушив папиросу, продолжает печально: — Не знаю, то ли у Сибиряка к этому Шакро какие-то неотложные вопросы имелись, то ли просто по другу соскучился, но только решил он на бутырский «спец» нелегально наведаться. Меня-то в той смене не было, я вообще на больничном был и, как все произошло, лишь позже узнал.

Иван Алексеевич долго и горестно молчит — видимо, те печально известные события до сих пор волнуют его. В бывшем охраннике борются два чувства. С одной стороны, обида, что после «банкета» в Бутырке он, в числе многих других, был вынужден уволиться с хлебного места. А с другой — благодарность судьбе, что в ту злосчастную ночь с двадцатого на двадцать первое мая его не было на дежурстве. А ведь он, старый и заслуженный человек, вполне мог оказаться на месте кого-нибудь из осужденных коллег.

Чай в граненом стакане, остывая, подергивается асфальтовой паутиной, и бывший охранник, а ныне вахтер студенческого общежития цедит холодный напиток по инерции, не ощущая вкуса.

— Сергей этот, Сибиряк, человек вроде бы неплохой был, но посуди сам: кому он этим своим дурацким банкетом лучше сделал? — наконец подает голос отставной «рекс». — Обидней всего, что из-за этого банкета все наши ребята так или иначе пострадали. Да и не только мы — арестанты в первую очередь. Проверками нас замучили, контролем… Тени собственной боялись, по ночам бессонницей мучились. Первые три месяца после того штурма вообще ничего с зеков не брали, что бы те ни сулили. Следственное управление нас крутило, РУОП, контора… Новых контролеров набрали, а мы их не знаем — что за народ? Может, специально стукачей подобрали…

Иван Алексеевич тяжело поднимается из-за стола, подходит к окну, одергивает занавесочку и невидящим взглядом смотрит на пустынную ночную улицу.

— Да и журналисты эти, щелкоперы гребаные, года полтора на каждом углу трубили: коррупция, взятки… Мол, за деньги в тюрьме все можно купить… Ну и хорошо, что можно. Хуже было бы, если бы нельзя. Кому плохо станет, если я зеку пачку чаю, спичечный коробок анаши или бутылку водки продам? Они там в камере чифирь себе пусть заварят, водки выпьют, папиросу с анашой по кругу пустят — глядишь, и мозги от долгого сидения за решеткой не закипят. И мысли дурные в голову не полезут: бунтовать, вены себе резать да голодовки устраивать. Да и нам хорошо, потому что выгодно… И все довольны. Как и эти лоботрясы студенты, которые у нас с тобой водку по ночам покупают. Зарплата, что ли, у охранников высокая? Или льготы какие-нибудь особенные предусмотрены?

ИЗ СПРАВКИ МВД

Работа контролера следственных изоляторов входит в десятку самых опасных для жизни профессий. По оплате сотрудники следственных изоляторов и ИТУ на одном из последних мест в системе МВД.

На выцветшие, прозрачно-голубые стариковские глаза вновь наворачиваются слезы. Иван Алексеевич неторопливо достает из кармана пиджака скомканный клетчатый платок, разворачивает его и, утерев глаза, долго и обильно сморкается. Слушатель сочувственно смотрит на рассказчика и, понимая, что монолог этот затронул самое больное место бывшего «вертухая», не задает никаких вопросов.

Иван Алексеевич прячет платок в карман и, с шумом отодвигая стул, усаживается на прежнее место.

— Теперь от старых кадров в Бутырке почти никого не осталось. Прежних контролеров потихоньку убрали, новых поставили: думали, молодые брать не будут. Ага, не будут! Куда больше нашего дерут! Да беспредельничают, чего у наших никогда не случалось. Видят, что арестант, который не сегодня-завтра на суд да на пересылку идет, не в авторитете… ну, в смысле, не бандит и не вор. Возьмут у него деньги, а потом еще и кинут. Мол, какие деньги? Мы их у тебя при шмоне отмели, как по закону и положено. При нас такого не было…

А вообще, сам посуди, куда без нас деться? — с неожиданным надрывом вопрошает говорящий. — «Рексам» безработица не грозит, мы везде всегда будем нужны: коммунистам, социалистам, демократам, либералам… Бандиты, воры и убийцы были, есть и будут во все времена. А значит, во все времена будут и тюрьмы. А какая же тюрьма без охраны?! А вообще, если вдуматься, чем мы от арестантов отличаемся? Что они, что мы — за решетками, в вони этой тюремной. Только зеков после суда на пересылку, на этап и на зону. Срок отмотают или амнистии дождутся — и все, вольный человек. А нам по этим коридорам да по лестницам до пенсии топать… Так-то.

Напарник Ивана Алексеевича выразительно смотрит на часы: без четверти пять.

Старик перехватывает его взгляд:

— Ну все, пошел я. Домой заходить не буду, на вокзал пора. Спасибо, Андрюшенька, что подменить согласился.

Андрей снимает со стенда ключ с биркой, идет к выходу. Спустя минуту хлопает дверь, в вестибюль врывается морозный воздух, сквозняк пузырит занавески, шуршит листками приказов на доске объявлений.

Бывший охранник неторопливо одевается, долго не попадая в рукава пальто. Натягивает дешевые нитяные перчатки, поправляет кроличью шапку и, достав из-под стола чемоданчик, направляется к выходу. Андрей предупредительно открывает дверь и, проводив старика до двери, осторожно, словно боясь отказа, спрашивает:

— Иван Алексеевич, а можно у вас об одной вещи узнать?

— Чего ж нельзя? Спрашивай, — поправляя кашне, разрешает тот.

— А почему вы так часто в Питер ездите?

Лицо отставного «рекса» мгновенно тускнеет.

— Скажу я тебе. Другому не сказал бы, а тебе скажу. Только между нами, ладно? Сын у меня там, в Питере. Колькой зовут. На тебя чем-то похож.

— Работает? — уточняет Андрей, немного польщенный сравнением.

— Да какое там! — вздыхает Иван Алексеевич. — Сидит он. В «Крестах» он, есть там такая тюрьма. По дурости своей и попал, но мне от этого не легче. На свадьбе у родственницы по пьяному делу в драку полез, саданул какого-то гостя бутылкой по голове, а тот брык и помер. Вот мой Колька пятый месяц суда и ждет. Все, что у меня накоплено было, все, что за семь лет на бутырском «спецу» заработал, на поездки да на адвокатов ушло. Да и сына-то подогреть надо. — Незаметно для себя Иван Алексеевич вставляет типично тюремное словечко. — Я-то нашего брата «рекса» хорошо знаю. Сколько стоит в хорошей камере остаться, сколько надо сунуть, чтобы нужные лекарства в камеру принесли, сколько заплатить, чтобы на «больничку» попасть… Ладно, спасибо, что подменил. Давай, до встречи…

Андрей прочувствованно кивает и, закрыв глаза, направляется в каморку. Проходя через вестибюль, он невольно оборачивается в сторону окна. Сгорбленная фигура Ивана Алексеевича рельефно выделяется на фоне голубоватых сугробов, подкрашенных неверным светом уличных фонарей. Бывший «рекс» идет тяжело, высоко поднимая ноги, чтобы не набрать в ботинки снега, и придерживая от ветра поношенную кроличью шапку.

Спустя минуту силуэт окончательно растворяется в фиолетовом полумраке декабрьского утра…

Олигарх

В середине июня 2000 года вся страна «стояла на ушах» по поводу задержания медиамагната Владимира Гусинского. Каждый день зритель в напряжении наблюдал остросюжетный триллер — репортажи от стен Бутырской тюрьмы, где сидел олигарх. Владимиру Гусинскому повезло — его выпустили. Он провел в знаменитой Бутырке только четыре дня, но можно предположить, что эти дни в неволе главе «Медиа-Моста» запомнятся надолго.

Моему клиенту — банкиру, хотя и не олигарху, Анатолию Смирнову (имя и фамилия изменены), тоже повезло: он просидел в бутырском аду 2 месяца. Все, что с ним произошло за это время, я записал с его слов.

Анатолий Смирнов выехал из загородного гольф-клуба сразу после игры. В его планы входило заехать к себе в банк, а вечером поужинать с другим банкиром в ресторане и обсудить деловой вопрос.

Но неожиданно в машине Анатолия зазвонил телефон.

— Анатолий Владимирович, вам в кабинет звонит следователь Михайлов, — сказала в трубку его секретарша Катя.

— Переключи его звонок на мой мобильный, — ответил Анатолий.

— Анатолий Владимирович, это следователь Михайлов. Вы не могли бы ко мне подъехать сегодня?

— А что случилось? Что-то срочное? Мы же с вами на завтра договорились. Уже поздно.

— Ничего страшного, я вас подожду, мне формально нужна ваша подпись на одном процессуальном документе.

— Хорошо, я приеду минут через сорок, — сказал Анатолий.

Анатолий сидел на краю стула в кабинете следователя и слушал, как тот зачитывал последние строки прокурорского постановления — взять под стражу и направить в сизо.

— Возьмите ручку и распишитесь вот тут, — следователь протянул Анатолию постановление, — что ознакомлены с документом.

— Вы же говорили, что меня не арестуют! — сказал Анатолий.

Следователь, внимательно взглянув на него, ответил:

— Да, говорил, но обстоятельства изменились, я просил за вас, но прокурор не поддержал и… — И полушепотом добавил: — Ему кто-то сверху насчет вас позвонил…

— Позвоните хотя бы моему адвокату и вызовите его.

— Уже поздно, восемь часов, рабочий день закончился. Завтра, нет завтра выходной, в понедельник мы ему обязательно сообщим, — сказал следователь.

Тюремные коридоры Бутырки низкие и мрачные. С двух сторон располагаются железные двери с массивными засовами. На каждой двери написаны номера камер. В каждой большой двери прорезана маленькая дверка, так называемая «кормушка», через которую в камеру подается пища, над дверью — лампочка вызова конвоира или дежурного. Трудно было представить, что за каждой стеной — камера, в которой сидят по 90–100 человек.

Когда Анатолия подвели к железной двери, у него даже перехватило дыхание, пульс участился. Он очень волновался, невольно зажмурил глаза.

Конвоир повернул ключ в замке, отодвинул засов и открыл дверь. Анатолий увидел темное помещение с тусклыми лампами. Воздух здесь был необыкновенно спертый, насыщенный никотином и влажностью.

На «шконках» лежали люди. Многие спали, но несколько человек смотрели телевизор, который стоял в углу. Еще несколько человек сидели в стороне и разговаривали, а четверо — за столом, играли в нарды.

Конвоир слегка подтолкнул Анатолия, тот вошел в камеру и остановился у порога, оглядывая помещение. Это была комната около 50 квадратных метров. В ней находилось примерно 80 человек, причем, как выяснилось позже, представители многих национальностей, осужденные по всем статьям Уголовного кодекса — от убийства до мелкой кражи из магазина.

Два небольших окна, расположенных наверху, были закрыты решеткой. С правой стороны была параша, недалеко от нее — умывальник. «Шконки» были трехъярусными. Везде были протянуты веревки, на которых сушились рубашки, майки, тельняшки, белье. Некоторые стены были украшены вырезками из журналов, какими-то плакатами, старыми календарями с изображениями японских девушек в купальниках.

Анатолий просидел на краю какой-то «шконки» почти всю ночь. Небольшая тусклая лампочка горела постоянно, и было трудно определить, что сейчас — день или ночь.

Утром, часов в шесть, жизнь в камере возобновилась. Кто-то пошел умываться, кто-то — в туалет.

Некоторые продолжали лежать на «шконках», некоторые люди будили других и менялись с ними местами — подошла их очередь на сон. Некоторых же заключенных, спавших на своих местах, никто не беспокоил. Это были авторитеты, которые имели привилегии, среди них — возможность спать всю ночь.

Из-под некоторых «шконок» утром вылезли люди и тут же начали «шустрить» — кто мыл посуду, кто убирался. Позже он узнал, что это «шныри», а места их жительства назывались «вокзалом». Они попались на «подлянку», на камерную провокацию, за что и были переведены в низший разряд — разряд «шнырей», их постоянно унижали, помыкали ими. Все они, как один, были тихими, испуганными, забитыми.

Завтрак не заставил себя долго ждать. Открылось окошко, и через него стали подавать пищу. Двое заключенных, ответственные за питание, получили хлеб, чайники со слабой заваркой. По мискам была разложена какая-то каша — то ли перловая, то ли пшенная. Многие не обратили на еду никакого внимания.

За стол стали садиться группами. Это были семьи. Каждая камера делилась на несколько семей, в которые входили от четырех до восьми человек, объединенных какими-то общими интересами. Каждая семья имела свой общий стол, состоящий в основном из посылок — по-тюремному «дачек», доставляемых с воли.

Вскоре всю камеру вызвали на прогулку. Заключенных сопровождали несколько конвоиров. Сначала все вышли из камеры, построились лицом к стене. Затем дверь заперли, и заключенных повели по тюремному коридору. Все повторилось — постукивание ключом по решеткам, резкие повороты лицом к стене, когда появлялась другая группа заключенных…

Наконец вышли в тюремный дворик, который находился на крыше корпуса и представлял собой большое пространство, разделенное на небольшие квадраты. Сверху над каждым квадратом находилась решетка, закрывающая небо. Квадраты были 10–12 квадратных метров. Сверху, над решеткой, ходили солдаты с автоматами и конвоиры с дубинками, посматривая на каждую площадку.

Заключенные на прогулке занимались своими делами — кто-то курил, кто-то просто ходил, кто-то занимался на свежем воздухе физическими упражнениями — отжимался, подтягивался… Камера сразу же была разбита на несколько отсеков, и каждый должен был находиться в своем.

Прогулка длилась около 60 минут. Потом раздалась команда конвоира: «Камера, прогулка окончена!» Всех снова сгруппировали и повели обратно.

Когда пришли в камеру, Анатолий заметил, что здесь был шмон. Все вещи были разбросаны, матрасы перевернуты. Каждый поднимал только свои вещи, ворча и проклиная всех конвоиров и ментов.

Анатолия кто-то тронул за плечо.

— Слышь, землячок, тебе нужно представиться «смотрящему», — сказал паренек, наклонившись над ним.

«Смотрящим» был мужчина лет тридцати — тридцати пяти, в дорогом спортивном костюме, с развитыми мускулами, толстой шеей, коротко стриженный. «Смотрящий» был заключенным, у которого была вторая ходка, он сразу завоевал тюремный авторитет, кроме того, он знал сидящих в сизо воров в законе, с которыми поддерживал связь через «малявы».

— Законы хаты знаешь? — спросил Анатолия «смотрящий».

Анатолий знал, что существуют неписаные законы тюрьмы.

— Значит, дальше, мужик, все зависит только от тебя, — закончил «смотрящий». — Каждый выбирает свою дорогу. А через некоторое время мы проверим тебя и увидим, кто ты такой. А пока тебе покажут «шконку». Наши законы и понятия нарушать запрещено. Помни, за каждое слово конкретно придется отвечать. Понял меня?

Анатолий кивнул и отошел от «смотрящего». Тут же к нему подошел все тот же паренек, показал «шконку» и сказал:

— Значит, так. Спать будешь в три смены. Твое время — с двенадцати до трех ночи, затем утром, с десяти до двенадцати, и вечером.

Конечно, время было неудачным. Попробуй засни утром или днем, когда практически все в камере бодрствуют! Но то, что он получил и ночные часы, было для него большой радостью.

…Прошло три дня. Анатолий немного обжился, успокоился.

Жизнь протекала монотонно — подъем, завтрак, прогулка, обед, ужин. На обед обычно давали щи, какую-то мясную подливу с гарниром и чай, на ужин рыба не лучших сортов, пюре и чай.

Досуг в камере не баловал разнообразием — главным развлечением был телевизор, он работал почти целые сутки, выключался только ночью, на три-четыре часа, когда не работала ни одна программа. От него уже просто болела голова. Любимыми у зеков были все передачи, связанные с криминалом, музканал, американские боевики, которые постоянно демонстрировались по НТВ.

Другим развлечением были занятия физкультурой: кто-то из сокамерников качался, отжимался, занимался гимнастикой, кто-то играл, кто-то лепил фигурки из хлеба и раскрашивал, они получались очень красивые, и невозможно было догадаться, что сделано это из обыкновенного хлеба.

Кто-то экспериментировал со своим членом: добиваясь его увеличения, загоняли под кожу вазелин. И хотя после этого член начинал гнить, это никого не останавливало. Местный камерный «лепила» (врач) сказал таким, что необходима операция. Впоследствии двоим ребятам сделали операции, которые помогли мало.

Иногда в камеру заглядывали «прикормленные» конвоиры из других корпусов. Они выполняли роль почтальонов, которые за деньги могли принести не только записку, но и письмо с воли, и даже мобильный телефон.

Расценки были следующие: бутылка водки или сигареты стоили в десятикратном размере, внеплановая передача — 50 долларов, сотовый на ночь — 150 долларов; говорили, что за 300 долларов могут обеспечить на ночь свидание с женщиной.

Однажды ночью в камеру неожиданно ворвались люди в камуфляжной форме и масках и стали избивать заключенных, многие уже валялись, побитые, на каменном полу, часть забралась на верхние «шконки». Потом объяснят, что это было учение спецназа.

Наступил июнь, становилось все жарче. В камере было очень душно, температура достигала 50 градусов. Хотя заключенным и разрешалось пользоваться вентиляторами, которые им передавали с воли, но электрических розеток было только четыре, и иногда они не выдерживали большого напряжения и отключались. Так что работали только два вентилятора, и толку от них не было почти никакого.

Спертый воздух, влажность не позволяли даже высушить выстиранное белье. Стены стали «плакать» — по ним текла вода.

Единственное спасение — так называемый душ. Но во всей тюрьме не было горячей воды — это в новом тысячелетии!

Человек подходил к крану, наполнял водой ведро или любую другую емкость, потом над унитазом выливал воду на себя. Это освежало, но не более чем на десять минут. Иногда казалось, что температура в камере поднимается до сорока градусов даже ночью.

Невыносимая жара сказывалась на самочувствии и на настроении заключенных. Многие из них стали агрессивными, придирались друг к другу, возникали мелкие драки. Но беспредела никто не допускал.

Иногда за конфликты выдергивали на разбор к «смотрящему». Конфликтующие стороны пытались что-то объяснить, размахивали руками. Но «смотрящий» почти ничего не слушал. Почти неуловимыми жестами он показывал, кого как наказать. Моментально два амбала скручивали наказуемого и начинали бить по голове железными кружками. Другие не вмешивались — никто не хотел идти против воровских законов.

Как-то после отбоя дверь камеры неожиданно открылась, вошла группа незнакомых заключенных. Старшими из них, как потом выяснилось, были два вора в законе.

Воры носили крупные православные кресты. Сделанные из какого-то черного материала, они висели на черной веревочке. Веревочка могла послужить удушкой, которая была запрещена режимом следственного изолятора, но ворам в законе их носить не запрещали.

Один из воров был с обнаженной грудью, и Анатолий увидел на его теле татуировку: колокола, эполеты — признак воровской масти — и так далее.

Воры опустились на «шконку» у окна, где сидел «смотрящий», и долго о чем-то говорили вполголоса.

Анатолий примостился около своей «шконки», когда к нему подошли два здоровых бугая из ближнего круга «смотрящего» и, бесцеремонно схватив его за шкирку, толкнули к «смотрящему» и ворам. Один из них, взглянув на Анатолия, спросил:

— Как тебя зовут?

— Анатолий.

— По какой статье сидишь?

— Мошенничество.

— Ты кто, банкир?

— Да, работаю в банке.

— Значит, ты олигарх. С кем на воле из серьезных людей работал? Кому лавэ за «крышу» отсылал?

— У меня не было «крыши», меня сотрудники милиции охраняли по договору.

Воры и «смотрящий» дружно засмеялись.

— Значит, так, Толян, тебе нужно бабки в «общак» прислать на подогрев братвы. Когда сможешь забашлить?

— У меня нет такой возможности, я здесь в сизо, а счета в банке следствием арестованы. Я бы рад, но не имею возможности.

— Братва, да он в тему не врубился, — сказал вдруг один из воров.

— Да он с ментами работал и стучал. Да он крыса, — вдруг вскрикнул один из приближенных воров.

— Тебе, Толя, нужно ответить на такую предъяву, — сказал один из воров, улыбаясь.

Анатолий встал, но неожиданно получил мощный удар от здорового амбала. Анатолий упал на пол, здоровяк нагнулся и нанес еще удар — кулаком по зубам. Его начали бить ногами — по груди, по лицу, по голове.

— Хорош, братва! — сказал «смотрящий».

Анатолий остался лежать на полу, вниз лицом. Никто не подошел к нему и не помог подняться. Кое-как он дополз до своей «шконки» и сел на нее.

Утром в камеру вошел конвоир сделать какое-то объявление. Он увидел окровавленное лицо Анатолия, который стоял возле умывальника и сплевывал кровь из разбитых зубов. Конвоир тут же отвернулся, сделав вид, что ничего не заметил.

Прошло около двух месяцев. Анатолий стал плохо видеть, в ногах от постоянного стояния опухли вены. По телу пошли жуткие язвы. Терпеть больше не было сил, но он терпел. Порой, когда было невыносимо душно, нечем было дышать и ужасно болели ноги, Анатолию даже жить не хотелось…

Наконец Анатолия повезли на суд. Народу в зале не было, кроме родственников и адвоката. Раздалось: «Встать! Суд идет!»

Вошел судья. Перед ним на столе лежали материалы дела. Адвокат начал читать свое ходатайство по изменению меры пресечения.

Суд удалился на совещание.

Судья встал, держа в руках листок бумаги с напечатанным на нем текстом, стал зачитывать решение, суть которого можно было выразить одной фразой — «освободить из-под стражи в зале суда». Лязгнули двери клетки, конвой отомкнул наручники. Наконец свободен!

Впрочем, Анатолию лишь изменили меру пресечения.

Телохранитель

Добравшись до отделения без труда, я поставил машину невдалеке и направился в сторону здания. То, что сотрудники милиции вызвали меня, адвоката, к моему клиенту, было очень подозрительным. Чаще всего, когда мы ищем своих клиентов, то сотрудники милиции стараются, наоборот, их спрятать, особенно если те находятся под следствием, рассчитывая на то, что клиент, лишившийся контакта с адвокатом, может в какой-то мере «расколоться». А тут вдруг сами звонят, да еще и приглашают срочно приехать. А вдруг это провокация?

Я подошел к дежурному, назвал свою фамилию, предъявил удостоверение.

— Мне к Сергееву, — сказал я.

— Поднимитесь на второй этаж, шестнадцатый кабинет, — сказал дежурный.

Я поднялся по лестнице. Проходя мимо кабинетов, я читал надписи на дверях: «Начальник оперативного отдела», «Оперуполномоченные», «Следователи». Наконец — «Начальник следственного отдела». Я постучал, вошел.

В просторном кабинете за большим столом, заваленным бумагами, сидел мужчина лет сорока пяти, с короткими темными волосами. Рядом лежали сумки, рюкзаки, автомат, пистолет без обоймы, традиционные бланки — протоколов допроса, осмотра и другие. Недалеко стоял сейф, небольшой телевизор, стереомагнитола.

Сергеев, услышав мою фамилию, встал и, улыбаясь, протянул мне руку.

— Быстро вы добрались! — сказал он.

— В чем проблема? — поинтересовался я.

— Создалась достаточно щекотливая ситуация…

— Какая же?

— Задержали вашего клиента, как я уже говорил, Александра Циборовского, он ведь ваш клиент?

— Да, мой.

— А по какому делу вы его защищали?

— Это вы и без меня можете узнать. Ведь у вас существует специальный вычислительный центр, там и проверяйте. А я уже и забыл, — улыбаясь, сказал я.

— Понятно, — сказал Сергеев. — Так вот, задержали мы его на Мичуринском проспекте при странных обстоятельствах. Его машину обстреляли из черной «БМВ», как показали свидетели. Он тоже стрелял, правда, оружия мы его не нашли. Мы привезли его в милицию, стали с ним беседовать. И вдруг неожиданно — наши сотрудники ничего ему не делали, просто разговаривали, — уточнил Сергеев, — Циборовский взорвался — разнервничался, стал бросаться на милиционеров, голову себе в камере разбил — на стены бросался. Угрожает покончить жизнь самоубийством, если к нему не вызовут его адвоката, и вашу фамилию назвал. Дал номер вашего пейджера. Вот мы вам и позвонили.

— Да, — вздохнул я, — интересно… Могу я его видеть?

— Конечно, — ответил Сергеев. И неуверенно добавил: — К вам просьба большая — вы постарайтесь его как-то успокоить. Мы ему даже «Скорую» вызвали, но он наотрез отказался. А вообще, он способен выполнить свою угрозу?

— Я не так близко с ним знаком и не так хорошо его знаю. Но если он об этом говорит, то, значит, такая возможность не исключается.

— Вот-вот, — подхватил Сергеев, — а нам этого не нужно. Поэтому, я вас очень прошу, переговорите с ним, пусть он этого не делает. Против него ничего особенного пока нет. Были показания, что он стрелял, но оружие пока не найдено. Вы, как адвокат, разъясните это ему. Мы оружие, конечно, ищем…

— Так отпускайте его, — сказал я.

— Этого мы сделать не можем. Пока он задержан по указу.

Мы спустились на первый этаж.

Я подошел к камере. Она была закрыта на засов. Сергеев отодвинул засов, открыл дверь и встал позади меня.

В темноте ничего не было видно.

— Александр, — позвал я, — это я, твой адвокат.

Какая-то фигура отделилась от темной стены и подошла ближе. Я увидел лицо Александра. Оно было в крови. Вероятно, бился лбом о стену. В крови были и руки. Следов побоев я не обнаружил — синяков не было, только правый рукав пиджака порван.

Александр дрожал.

— Суки, падлы, — говорил он, — они хотят меня завалить!

— Подожди, подожди, — остановил я его, — не торопись! — И, повернувшись к Сергееву, спросил: — Могу я поговорить с ним один на один?

— Да, но только здесь, — сказал Сергеев, отходя немного в сторону. — Мы не можем предоставить вам другие условия…

— Хорошо, меня это вполне устраивает.

Когда Сергеев отошел в сторону, я попросил Александра:

— Что случилось, рассказывай!

— Пусть попить принесут, — попросил Александр.

— Хорошо, только успокойся!

Отпив немного из стакана, он стал говорить:

— Пять дней назад они взорвали Сильвестра, Сергея Ивановича, — поправился он. — Вчера завалили Культика…

— Кого?

— Ну, Культика — это правая рука Сильвестра. А сегодня хотели убить меня!

— Кто это они? — осторожно спросил я.

— Не знаю — то ли братва, то ли погоны.

— В каком смысле?

— Ну, спецслужбы какие-нибудь…

— А ты-то тут при чем? — удивился я. — Сильвестр и ты…

— Как при чем? Ведь когда на Тверской-Ямской машину взорвали, я же рядом был!

— Ну и что? — не понимал я.

— Я же его телохранитель!

— Как телохранитель?

— А вы разве не знали об этом?

— Откуда я мог знать? — ответил я. — Я вообще тебя раза два всего видел, ты же это сам знаешь, ты мне никогда ничего такого не рассказывал…

— Я думал, вы все же общаетесь с нашими, вам говорили…

— Да нет, мне никто ничего не говорил.

— Они хотят меня убить!

— А какова причина этого?

— Я могу знать, кто убил Сергея Ивановича. Я хотел ехать в Солнцево, с братвой встречаться, а мою машину догнала «БМВ» черного цвета, номер 935.

— А модель какая?

— Пятьсот двадцатая. Открыли окно и хотели из автомата меня, но я стрелял в них.

— Кстати, оружие не найдено, — сказал я шепотом, оглянувшись по сторонам.

— Я его там, недалеко, сбросил… Но мне на свободу сейчас никак нельзя. Я лучше тут, в ИВС, посижу.

— А сколько времени ты тут сидеть будешь?

— Пока ситуация не прояснится.

— А ты будешь знать результаты?

— Я узнаю. Вы запишите телефон, позвоните кое-кому… — Он продиктовал мне номер телефона. — Ее Тамара зовут. Скажите, что я здесь, что в меня стреляли. Она знает, что делать дальше. И, кроме нее, никому не говорите, что я здесь.

— А кому я скажу-то?

— Это понятно. Я так сказал… — ответил Александр. — А сейчас не уходите. Пусть они вызовут врача. Я хочу, чтобы врач посмотрел меня при вас. Только чтобы это были настоящие врачи!

— А что, могут и ненастоящие приехать?

— Могут погоны приехать, переодетые врачами, и меня усыпить.

— Саша, — сказал я ему, — а тебе не кажется, что ты чрезмерно «зашифровался»?

— Нет, не кажется. Две смерти подряд случайно не бывают!

— А ты знаешь, что вот тут, в газете, написали… — начал было я. Но Александр прервал меня:

— Давайте вызовем врачей! Я себя плохо чувствую.

Я обратился к Сергееву:

— Можно «Скорую помощь» вызвать?

— Конечно, — ответил он. — Сейчас!

Часа через два я покинул отделение милиции. «Скорая помощь» сделала уколы, успокаивающее. Александра оставили в отделении милиции. Разговаривать с оперативниками или с Сергеевым у меня уже не было ни желания, ни сил — было около часа ночи.

Улицы были пустынны. Но, сев в машину, я неожиданно вспомнил слова Александра, что кто-то может меня «вести». Всю дорогу я смотрел назад, но ничего не заметил. Подъезжая к двору своего дома, я увидел, что около моего подъезда стоит черная «БМВ». Номера я разглядеть не мог. В машине сидели люди. Это показалось мне очень странным.

Я не знал, что делать дальше. Наконец я вошел в подъезд и осторожно поднялся на шестой этаж, к своей квартире. Открыв дверь ключом, я вошел внутрь.

Был второй час ночи. Я заварил себе кофе, сел в кресло и, отпив из чашки, стал раздумывать, что мы имеем. А имеем мы следующее. Пять дней назад убит Сильвестр, лидер ореховской группировки. Через несколько дней убирают его заместителя Культика. Сегодня покушаются на телохранителя Александра. Идет охота на членов ближнего круга Сильвестра. А если Сильвестр жив? Не убирает ли он сам свое окружение, которое может его опознать? Ситуация достаточно опасная. И почему у моего подъезда стоит черная «БМВ»? А может, это случайность?

Что же делать? Прежде всего, нужно прояснить обстановку. Для этого необходимо завтра или послезавтра подробно поговорить с Александром, когда он придет в себя.

Вдруг я услышал за входной дверью какие-то шаги. Осторожно, на цыпочках, подойдя к двери, я прислушался. Казалось, что кто-то стоит за дверью. «Что делать? — подумал я. — Может, вызвать милицию? Нет, паниковать пока не стоит… Все же, кажется, там никого нет… А может, подложили бомбу? А для чего? Что я знаю? Информация, которой я владею, слишком маленькая…» Но внутренний голос говорил иное: «Но они же не знают, что у тебя маленькая информация. Может быть, они думают, что ты многое знаешь!»

Я отошел от двери. «Ладно, не надо паниковать, — успокаивал я сам себя. — Завтра все выясним».

На следующее утро, около десяти часов утра, я переступил порог 138-го отделения милиции. Но тут меня подстерегала неожиданность — ни Александра, ни Сергеева в отделении не было. Александра, как объяснил дежурный по отделению, вывезли еще ночью в неизвестном направлении какие-то оперативники. Сергеев уехал на совещание в округ. Мне ничего не оставалось, как дожидаться возвращения начальника следственного отдела.

Часа через полтора Сергеев появился в отделении. Я сразу поднялся к нему.

— Куда вывезли моего клиента? — спросил я, поздоровавшись.

— Вчера ночью Петровка приезжала, к себе, в ИВС, забрали.

— Но дело-то за вами числится?

— Дело за мной — пока, — сказал он. — Но, возможно, они что-нибудь еще на него накопают.

— А почему он сидит на Петровке? Это так необходимо?

— У нас нет питания, плохие условия содержания. У нас тут одни-двое суток только можно продержать, максимум — трое. Поэтому и направляем их в ИВС.

Все это было очень странно!

— Хорошо, — сказал я, — поскольку вы ведете дело, дайте мне разрешение на встречу с моим клиентом.

— Пожалуйста! — сказал Сергеев и сел за компьютер печатать разрешение.

Вскоре я уже был на Петровке, 38, и через дежурного оформил допуск на встречу с Александром.

ИВС находится внутри двора громадного здания на Петровке, 38, где располагаются и Главное управление внутренних дел, и несколько подразделений, в том числе и уголовный розыск Управления по борьбе с экономическими преступлениями, бывшего ОБХСС.

Я протянул в окошко пропусков свое удостоверение и попросил, чтобы мне выписали пропуск в изолятор временного содержания. Но женщина, сидящая за окном, сказала:

— Вам необходимо было прежде сюда позвонить, узнать, содержится ли тут ваш подопечный. Вдруг его там нет?

— Нет, — сказал я, — мне в отделении в Крылатском сказали, что его сюда вывезли.

— Но вы все равно проверьте!

Я подошел к телефону-автомату внутренней связи, набрал номер изолятора временного содержания. Назвав себя, попросил узнать у дежурного, содержится ли у них подследственный Циборовский Александр.

— Как вы говорите? — переспросил дежурный. — Циборовский? Сейчас проверю… Нет такого.

— Как это нет? — удивился я. — Его же вчера привезли!

— Не знаю. По книге у нас он не проходит.

— А могут его просто без книги…

— Нет, такое исключено, — ответил дежурный.

— Как мне узнать, где мой клиент?

— Обращайтесь к начальнику следственного отдела в отделении.

Я вышел на улицу. Получалось что-то совсем непонятное. Вроде Александра вывезли. И в то же время его тут нет. А может, его и в самом деле убрали по дороге? Ведь не случайно же он говорил о возможном покушении на него! Могла быть инсценирована попытка к бегству… Надо срочно звонить Сергееву.

Дойдя до ближайшего телефона-автомата, я набрал номер начальника следственного отдела.

— Слушаю! — раздался голос.

Я коротко изложил суть дела.

— Вообще-то я этого делать не обязан, но, учитывая то, что вы пошли мне навстречу, когда я вас просил, я постараюсь все узнать через оперативников, которые забирали вашего подопечного, где он. Перезвоните мне минут через десять.

Десять минут показались мне несколькими часами. Я ходил по Петровке взад и вперед. Наконец я снова набрал номер Сергеева.

— Я все узнал! Ваш подопечный там. Просто его зарегистрировать не успели.

— Ну что ж, — сказал я, — спасибо. Сейчас я уточню. Надеюсь, что меня никто не обманул.

— Как можно! — ответил Сергеев.

Набрав номер ИВС, я задал дежурному тот же вопрос.

— Да, да, только что доставили! — ответил на этот раз дежурный.

«Странно, — подумал я, — где же он был все это время?»

Выписав документы, я подошел к ограде. Еще при прежнем начальнике ГУВД была издана инструкция, что все лица, посещающие Петровку, 38, должны непременно сопровождаться сотрудником, который их вызывает или которого они посещают, кроме, конечно, сотрудников милиции, работающих в системе МВД. Поэтому я ждал человека, который должен был проводить меня в ИВС. Скоро этот человек — сержант — появился. Мы молча шли по дворику Петровки, 38. Двор достаточно большой. Вокруг буквой П стоят здания, посередине большая ухоженная цветочная клумба. С левой стороны от желтого здания — большая арка. Пройдя под нее, мы оказались во внутреннем дворе. Здесь уже стояли более скромные здания — с одной стороны гараж, а посередине — четырехэтажное квадратное здание. Это и был ИВС.

Я подошел к дежурному и предъявил свои документы — разрешение, подписанное начальником следственного отдела Сергеевым, и удостоверение. Дежурный выдал металлический жетон и сказал:

— Поднимайтесь на второй этаж. Сейчас вашего подопечного доставят.

Я поднялся на второй этаж, заполнил карточку вызова заключенного и стал ждать.

Вскоре ввели Александра. Он был спокоен. Ничто в нем не напоминало о вчерашнем его поведении в отделении милиции. Лицо чистое, но глаза все же были красными — вероятно, всю ночь Александр не спал.

— Как ты? — спросил я.

— Более-менее нормально, — ответил Александр.

— Тебя не били?

— Нет, не били.

— А почему тебя вывезли сюда?

— Как только вы уехали, приехали опера с Петровки. Сначала допрашивали у Сергеева в кабинете. Затем посадили в машину и вывезли сюда. Всю ночь допрашивали. Записывали…

— Записывали на что?

— На магнитофон и на видео.

— И что, ты в чем-нибудь признался?

— Нет. В чем же мне признаваться? — удивился Александр. — Только какие-то странные все эти допросы…

— В каком смысле странные?

— Они совершенно не касаются меня и того, почему я попал в это отделение милиции, стрелял я или нет. Их это не интересовало.

— А что же их интересовало?

— Тот, кого я охранял.

— Что же они спрашивали?

— Много вопросов задавали, быстро не расскажешь…

— Слушай, — сказал я, — вчера я, может быть, твоих рассказов наслушался и около своего подъезда заметил стоящую черную «БМВ». Как ты думаешь, это не могли быть люди из той же компании?

— А какой номер? — насторожился Александр.

— Да номера я не разглядел…

— Они могут и сменить номера. А дальше что было?

— Да ничего особенного не было…

— Знаете, — продолжил Александр, — тут тоже очень много странного. Камеры все переполнены, но я сижу в одиночке. Понимаете?

— Что же в этом странного?

— Меня же могут повесить или как-то по-другому убить и инсценировать самоубийство!

— Прекрати говорить такие вещи! — прикрикнул на него я. — Чтобы как-то обезопасить тебя, давай-ка пиши заявление на мое имя.

— Какое?

— О том, что ты кончать жизнь самоубийством не собираешься.

Прошло два дня, как Александра задержали после злополучного покушения на него на проспекте, задержания и суток, проведенных в 138-м отделении милиции. Уже вторые сутки он находился в ИВС на Петрах.

Первая встреча с адвокатом вселила в него уверенность. Это была связь с внешним миром. Сидя в камере-одиночке, Александр пытался думать о последних событиях, которые произошли в его жизни.

Неожиданно открылась «кормушка» — небольшое окошко, через которое в камеру подается еда, — конвоир выкрикнул его фамилию и сказал:

— Собирайся на допрос! Зайду через пять минут!

Александр слез с нар, сунул ноги в кроссовки без шнурков, отобранных ранее, и сел ждать конвоира. Вскоре заскрипел засов, дверь отворилась, и Александр вышел в коридор.

— Вперед! Руки за спину!

Заложив руки за спину, Александр медленно пошел вперед. Они оказались на четвертом этаже. Там находились следственные кабинеты. Конвоир медленно позвонил. Дверь открыл другой конвоир.

— Этого — в восьмую комнату, — сказал он, протягивая листок вызова. Конвоир скомандовал Александру:

— Вперед!

Подойдя к двери восьмой комнаты, конвоир открыл ее и сказал:

— Разрешите?

Из комнаты послышался голос:

— Входи!

Конвоир обернулся к Александру и велел ему входить.

Войдя в небольшую комнату, так называемый следственный кабинет, Александр увидел, что комната представляла собой небольшое помещение около 16 квадратных метров, с единственным окошком, закрытым двумя рядами решетки — одна помельче, другая покрупнее. Возле окна стояли стол и две скамейки, намертво прибитые к полу. Вдоль другой стены стояло еще несколько стульев, также прибитых к полу. Вот и вся обстановка.

За столом сидели два человека. Один — лет сорока, светленький, с голубыми глазами, в кожаной куртке, явно оперативник. Другой — в пиджаке, с бородой, помощнее, с темными волосами. Поскольку они были без верхней одежды, Александр понял, что они приехали не из какой-то другой организации, например, прокуратуры, а пришли с Петровки, по внутреннему переходу.

— Заходи, садись! — показал оперативник на стул. — Давай знакомиться. Значит, про тебя мы все знаем, — сразу сказал он. — А мы — оперативники с Петровки, как ты понимаешь.

— Да, я в курсе, — ответил Александр. И, опередив их, сказал: — Никаких показаний я давать не буду, только в присутствии моего адвоката.

— Послушай, Шурик, а кто сказал, что тебя здесь будут допрашивать? Видишь, у нас даже никаких документов нет — ни протокола допроса, ничего. Мы просто хотим с тобой побеседовать, а ты должен знать, что на беседе присутствие твоего адвоката совсем необязательно. К тому же в этой беседе скорее всего заинтересован ты, а не мы, — неожиданно добавил оперативник.

Александр, улыбнувшись, спросил:

— Интересно, в чем же это я заинтересован?

— А в том, что мы раскроем тебе глаза на многие вещи, которых ты не знал.

— Например, какие?

— Например, что тебя приговорили… Ты в курсе?

— Кто?

— Ореховские, курганские и другая братва…

— И за что же они меня приговорили?

— За то, что ты не смог уберечь своего патрона, Сильвестра.

— Ну, — протянул Александр, — это еще надо доказать! В тот день меня не было. Что вы от меня хотите?

— Мы хотим задать тебе несколько вопросов.

— А какой смысл мне отвечать на ваши вопросы? — спросил Александр.

— Очень простой. Ты приговорен и можешь погибнуть в любую минуту. Вот сейчас ты находишься в одиночке. Это наша работа и наша заслуга. И ты должен это оценить. А мы могли бы перевести тебя в общую камеру. А там, как ты понимаешь, внутри камеры ситуацией владеют зеки, «синие», блатные. Как придет «малява» с воли — тебя порешить, — это тут же сделают. Любой зек сочтет за честь это сделать. Как же, ты человек, который не уберег, а может, и сам подстроил смерть Сильвестра!

— А что, и такой базар уже идет?

— Базар идет самый разный, — сказал русый оперативник. — Мы владеем информацией.

— Так если вы владеете информацией, то зачем же меня допрашивать?

— А мы хотим уточнить кое-что, проверить. То, что мы тебя топить в показаниях не будем, — это мы тебе гарантируем.

— Это каким же образом?

— Мы не будем тебя спрашивать о принадлежности к бандформированию, о происхождении твоего оружия, которое у тебя изъяли в ходе перестрелки на Мичуринском проспекте, о твоей деятельности в бригаде Сильвестра, — нас это совершенно не интересует.

— А что же вас интересует? — спросил Александр.

Оперативники, переглянувшись, сказали:

— Нас интересует многое — последние дни Сильвестра перед гибелью. С кем он встречался, куда ездил.

— Этого я вам не скажу.

— Хорошо, — сказал оперативник. — Нас интересуют похороны. Ты же был на похоронах?

— Да, был.

— Вот мы тебя засняли, — и оперативник вытащил фото, где Алексадр стоял рядом с Вадимом. — Нас интересуют вот эти товарищи, — и он вытащил другие фотографии. Александр без труда узнал солнцевских, Андрея, стоящего с ними, курганских… Карточек было очень много.

— А вот этого товарища ты знаешь? — неожиданно вытащил из папки фотографию бородач.

— А кто это? — удивленно спросил Александр.

— Посмотри внимательно!

— Нет, я его не знаю, — покачал головой Александр.

— Как же ты не знаешь своего бывшего шефа?

— Как? Это Сильвестр? Он жив?!

— Это мы у тебя хотим спросить. Давай, Шурик, говори правду! Мы знаем, что он жив, что покушение подстроил он сам.

— А смысл какой?

— Ну, во-первых, спрятаться от басманной группировки, которая его активно искала и приговорила, во-вторых, отойти от дел — ведь у него достаточно недвижимости за границей, в Израиле, в Австрии, да и в России, — ты это знаешь не хуже нас. А в-третьих, есть какие-то еще причины. Может быть, бабки захапал «общаковские» — ведь все сейчас ваш «общак» ищут, а никто найти не может.

— Я не в курсе, — сказал Александр. — И я не верю, что Сильвестр жив.

— А ты знаешь, что его уже видели в Одессе после похорон, причем в обществе Росписи?

— Откуда я могу это знать? Я два дня пил после похорон, потом меня задержали. Я вообще не в курсе, что творится, что делается. У вас же есть возможность проверить, он это или нет, опознание, в конце концов, провести… Ведь у него есть родственники, его брательник приехал…

— Все это мы сделали. Даже больше того, мы очень внимательно описали его зубки, которые он вставлял себе в Штатах, и направили технику, так что сейчас ждем ответа. Зубки точно покажут, он это или не он, — сказал бородач. — Но мы хотим от тебя это узнать. Ты же последние два года работал с ним вплотную, можно сказать, плечом к плечу шли. Он тебе что-то ведь говорил накануне гибели? Давай, Саша, вспоминай, вспоминай!

— Странные вопросы вы задаете! — покачал головой Александр, как бы недоумевая. — Я думал, вы будете интересоваться, кто его убил, кто заказал его убийство, а вы интересуетесь, жив он или не жив, говорил он или нет… Что, неужели действительно Иваныч жив?

Оперативники посмотрели на него внимательно.

— Ты знаешь, — сказал русоволосый, — а я ему верю. Не думаю, что он дурачком прикидывается.

— Хорошо, — сказал бородач, — давай поговорим о тебе. Что тебе известно об ореховской структуре?

— Мне ничего не известно, — сказал Александр. — Я уже сказал, что после похорон два дня сидел пил.

— У кого ты пил?

— У Тамары.

— Кто такая Тамара

— Проститутка одна.

— Адрес, телефон?

Александр назвал адрес и телефон Тамары.

— Дальше что? — продолжил бородач.

— Дальше — встречался со своими ребятами с Дальнего Востока.

— С Вадиком и со Славкой? — перебил русоволосый.

— Да, — нехотя подтвердил Александр.

— О чем говорили?

— Говорили, что разлад в Орехове произошел…

— Это мы знаем, — подтвердил русоволосый. — Ты-то знаешь, что теперь в Орехове двадцать бригад? Как такового Орехова уже нет. Теперь двадцать независимых бригад. И уже началась война между многими. Наследство делят. Структуры, коммерсантов… Значит, — продолжил оперативник, — на сегодняшний день ты информацией не владеешь?

— Нет, — покачал головой Александр.

— К тебе ходит адвокат?

— Да.

— Давай с тобой договоримся. Мы тебе поможем. Но помоги и ты нам. Познакомь нас с информацией, которую тебе даст адвокат в основном по Орехову, кто записки тебе будет присылать, что будут спрашивать, что говорить, а мы тебе…

— А чем вы можете мне помочь? — перебил его Александр. — Выпустите меня отсюда?

— Нет, этого мы тебе не обещаем. У тебя нашли оружие, и за оружие годика два тебе светит. Мы тебе гарантируем жизнь в стенах изолятора. Это в наших силах.

— Это в каком смысле?

— Понимаешь, от нас тоже зависит, в какой камере ты будешь сидеть. Хочешь — до конца будешь сидеть в одиночке, никто тебя не тронет. А не захочешь — значит, как все, сядешь в общую. А там, извини, враги тебя могут достать. А врагов у тебя, Шурик, много. А теперь мы зададим тебе один вопрос, очень важный для нас, по которому мы сразу определим, согласен ты нам помогать или нет, — добавил оперативник, немного помолчав.

Бородач достал фотографию и выложил ее на стол.

— Знаешь ли ты этого человека? И если знаешь, то когда и где видел?

На фото был изображен Александр Солоник. Александр его узнал сразу. Но говорить, что он его знает, никакого желания не было. Он покачал головой:

— Я его не знаю. А кто он?

— Будто не знаешь? — сказал русоволосый оперативник. — Разве Сильвестр не вызывал его из Кургана?

— Не знаю, — упорствовал Александр. — Сильвестр со многими встречался, не упомнишь. И на многих встречах я сидел в машине, не видел, с кем он говорил, и не знаю, о чем.

— Значит, ты не знаешь киллера Александра Солоника, который завалил Глобуса, и Барона, и многих других?

— Нет, я его не знаю.

— Ну вот мы и проверили твою искренность… Ладно, Шурик, иди в тюрьму и думай. Захочешь с нами поговорить — вызовешь. Позвонишь конвоиру, скажешь, чтобы люди с Петровки пришли, из нашего отдела, — оперативник назвал отдел, — и мы придем. Или через следователя это сделаешь. Разочаровал ты нас, Шурик, очень разочаровал! Мы считали, что ты думающий человек, а ты — так, — помолчав, сказал оперативник, показывая, что допрос окончен.

Через минуту Александра забрал конвоир и повел в камеру.

Оказавшись в одиночке, Александр стал анализировать, зачем приходили с Петровки, какую информацию снимать. Неужели действительно Сильвестр жив? Неужели он провернул такой трюк? Неужели он завел двойника? Действительно, в последнее время некоторые встречи, как начал припоминать Александр, проходили в его отсутствие, как будто он умышленно оставлял его в машине, уходил с каким-то человеком, встречался с артистами… Может быть, двойник и был артистом? Может, в самом деле прячется от своих врагов или решил выйти из дела? Трудно сказать… Почему началась война? Кто ее разжег? Неужели все думают, что он имеет отношение к гибели Сильвестра? Неужели все думают, что он знает, где «общак»? А может, на него хотят все списать? Все эти мысли роились у него в голове, и ни на одну он не мог найти ответа.

Практически всю ночь Александр не сомкнул глаз. Он сидел и думал обо всех событиях, о разговорах, которые велись с ним все это время.

На следующее утро его снова выдернули на допрос. На этот раз к следователю. Приехал и адвокат. Допрос был неинтересным, так как следователя совершенно ничего не интересовало — ни Сильвестр, ни его местонахождение, ни роль Александра как телохранителя. Его интересовало только оружие — где купил, кто стрелял… Было видно, что следователь работал по узкой теме, выявлял то, что было связано с конкретным уголовным делом: незаконное ношение оружия.

— А что мне светит? — обратился Александр к адвокату.

— По твоей статье — до трех лет, — сказал следователь. — Кстати, вот, — он показал листок, — предъявляю санкцию прокурора на твой арест в связи с обвинением в незаконном хранении и перевозке оружия. Сейчас твое оружие направлено на экспертизу. И мы узнаем, стреляли ли из него и есть ли у этого ствола определенная биография. А поскольку санкция прокурора получена сегодня, то сегодня тебя переведут в тюрьму.

— В какую? — спросил Александр.

— Не знаю, — ответил следователь. — Это не в моей компетенции. Какая будет свободна.

— А что, есть свободные тюрьмы?

— Я имею в виду свободные места в камерах, — сухо объяснил следователь.

В этот же вечер Александра перевели в Бутырку. Его поместили в автозак. Там были еще какие-то заключенные. Долго ехали по каким-то улицам. От Петровки до Бутырки рукой подать, но везли почему-то очень долго, останавливались — видимо, забирали еще клиентов в других отделениях милиции. Наконец машина въехала во дворик. Александр это почувствовал, так как стали медленно открываться ворота тюрьмы, похожие на шлюзы.

Сначала Александра поместили на «сборку». Это что-то вроде карантина, где находятся люди до направления их в конкретные камеры.

На «сборке» Александр пробыл около недели. Здесь сидел народ разный. Поскольку почти все попали в следственный изолятор впервые, то был какой-то своеобразный обмен информацией — кто что знает, как надо вести себя в камерах, как войти, какие правила и законы тюремной жизни существуют. Александр молча слушал, не вникая особо в разговоры. Скоро он знал, что существует так называемая общая камера, где содержится большая часть заключенных, и «спецы» — спецкамеры, где содержится криминальная элита — воры в законе, авторитеты. Эти камеры малонаселены — не более чем на 10–16 человек. В них более-менее сносные условия. Иногда в эти камеры может попасть и рядовой человек, не принадлежащий к элите криминального мира.

Боязнь не адаптироваться к тюремным законам у Александра была. Вскоре его, выражаясь тюремным языком, выдернули. Прокричав вечером перед отбоем несколько фамилий, конвоир сказал:

— С вещами на выход!

Это означало, что названных людей переводят в камеры. Они долго шли по коридорам. Время от времени открывались двери камеры и кого-то запускали. Наконец у конвоира остался только один Александр. Он вопросительно посмотрел на конвоира. Это был молодой парень, лет двадцати трех.

— А меня куда?

— Как куда? В камеру.

— В какую? В общую?

— А ты что, хотел на «спец», что ли? — с иронией спросил конвоир. — Что-то ты на крутого не тянешь, чтобы тебя на «спец» тащить! В общей будешь сидеть! Камера нормальная, не волнуйся!

— Сколько человек-то?

— Тридцать, по стандарту.

Вскоре они остановились у металлической двери, на которой были цифры 162.

— Давай, заходи! — сказал ему конвоир, проталкивая вперед Александра.

Он вошел внутрь. Камера была действительно небольшая, рассчитанная на тридцать человек, только там было человек восемьдесят, а то и девяносто. Кто из них спал, кто ходил, кто разговаривал. Многие смотрели телевизоры. Их в камере было несколько.

Александр стоял у входа, не зная, что делать дальше. Никто на него не обратил внимания. Вдруг какой-то паренек, сидящий недалеко, подошел к нему и сказал:

— Чего, новенький, что ли?

Александр молча кивнул.

— Давай садись пока ко мне на нары, посидишь у меня. Тебе повезло, братуха, завтра будет этап, многие места в камере освободятся, так что, может, повезет и какая-нибудь «шконка» тебе перепадет.

Всю ночь Александр просидел с этим парнем, не разговаривая. Воздух был очень спертый.

Утро в камере началось с восьми часов, по обычному тюремному распорядку. Вошли несколько конвоиров и оперативники. Всех выстроили в одну шеренгу. Началась перекличка. У оперативника был список. Он называл фамилию, человек повторял фамилию, имя, отчество, говорил номер статьи, по какой сидит. После проверки Александр сделал вывод, что москвичей в камере было процентов шестьдесят, остальные — иногородние. Больше всего здесь было людей в возрасте от двадцати до тридцати пяти лет. Несколько человек совсем молодых — до восемнадцати лет, и несколько — около сорока. Это были бомжи, какие-то доходяги. Основная братва тусовалась вместе. Братва была ухоженная, их было видно издалека. Они были в дорогих костюмах, красивых кроссовках.

Криминальных программ по телевизору показывали достаточно много, но самой любимой была оперативная программа, идущая по ТВ-6, — «Дорожный патруль». Здесь узнавали последние новости об убийствах и крупных преступлениях в Москве.

Однажды прошел сюжет о том, как был убит один предприниматель с Дальнего Востока. Он посмотрел и с ужасом увидел, как у подъезда собственного дома лежал с простреленной головой Вадик. Через день показали задержание и арест предполагаемого убийцы. Александр узнал в нем Славку. Нет, этого не могло быть! Значит, кто-то дал команду на отстрел и ликвидацию дальневосточной бригады…

4 октября произошло сенсационное событие. Все телевизионные программы показали, что в районе рынка на Петровско-Разумовской произошла перестрелка, в результате которой погибли милиционеры. Но самое интересное — был схвачен киллер. Александр с удивлением увидел по телевизору фотографию Александра Солоника. «Ну вот, — подумал он, — и этот попался!»

В камере только и говорили об этом случае. Принялись живо обсуждать, кто такой Солоник, а когда прошла новая информация о его причастности к убийству ряда авторитетов, в том числе Глобуса и Барона, Александр с ужасом узнал, что в камере сидят три человека из басманной группировки, которые стали активно доказывать, что правильнее и честнее вора, чем Глобус, и круче авторитета, чем Барон, в Москве не было и нет. Теперь у Александра была одна мысль — только бы они его не узнали!

Через два дня — новое событие. Неожиданно Александра выдернули на допрос. Время было около восьми вечера. В это время адвокатов на беседы с подзащитными уже не допускали. Значит, его будут допрашивать или следователь, или оперативники… И наверняка по какому-то срочному делу. Не будут же они тревожить его в такое время из-за оружия!

Еще очень странным было то, что вел Александра на допрос не обычный конвоир-«вертухай», и даже не корпусной, который постоянно дежурил на этаже, где находились камеры, а какой-то оперативный работник в накинутом бушлате без погон, должность и звание которого были скрыты. Оперативник шел молча, открывая ключом-«вездеходом» двери и отсеки.

Наконец они вошли в большой овальный коридор. Потолок смотрелся дугой. Здесь были следственные кабинеты Бутырки. Но дежурного за столом, который обычно сидел и вызывал заключенных к следователям или адвокатам, не было. Более того, практически все следственные кабинеты были открыты и тщательно вымыты «шнырями» — зеками, которые остались для работы. Они подошли к одной двери. Оперативник приоткрыл ее и слегка подтолкнул Александра.

Александр вошел. В следственном кабинете горела тусклая лампочка. За столом сидел мужчина в пальто, в темной водолазке, в черной кепке. Александр всмотрелся в его лицо и с удивлением сказал:

— Андрей, ты?! Какими судьбами! Что ты здесь делаешь? — Он подошел к человеку, который был правой рукой Сильвестра.

Андрей медленно поднялся.

— Садись, Санек, — сказал он, — базар есть.

Александр понял, что что-то произошло.

— Как ты попал сюда? — спросил он.

— А чего ты лохом прикидываешься? — сказал Андрей. — Ты что, не знаешь, что за бабки можно все? Дал лавэ, вот и провели меня к тебе на свидание. Поговорить надо. Ты в курсе, что творится?

— Я по ящику слышал — Вадика грохнули… Каким образом? Славку арестовали… Он же наверняка не имеет никакого отношения к убийству Вадика!

— Обычное дело — внутриструктурные разборки, — сказал Андрей. — Отстрел ваших пошел. Да и наших тоже. Ты в курсе, что завалили Культика, Дракона, Двоечника, еще нескольких ребят?

— А кто, кто это сделал?

— Вот я и пришел поговорить с тобой об этом. Итак, прежде всего я хочу знать, что тебе накануне взрыва говорил Иваныч, куда вы ездили, кого посещали?

— Встречались с коммерсантами, с одним жуликом, — сказал Александр. — Потом он должен был в банк подъехать, что-то там с деньгами. Вот у банка его и взорвали.

— А что он тебе про этот банк говорил? Зачем он туда поехал?

— Я не в курсе, Андрюха, — ответил Александр, — совершенно не в курсе.

— А где бабки? Ты же знаешь, где бабки! Говори!

— Какие бабки?

— «Общаковские»! Все ищут «общаковские» деньги!

— Я не знаю, где они.

— Послушай, — Андрей поднялся во весь рост, — ты знаешь, что ты приговорен? Приговорен всеми.

— Я? Приговорен всеми?

— Тебя объявили крысой.

— Меня крысой? За что? Почему?

— Ясно за что. За «общак». Говорят, ты «общак» взял.

— Зачем? Какой смысл? Я не знаю, где «общак»! Неужели ты думаешь, что Иваныч мне говорил, где «общак»?

— В то, что он тебе это говорил, я тоже не верю, — спокойно сказал Андрей, — но подсмотреть, где находится «общак», ты мог на сто процентов, конкретно. Так что, Шурик, давай по-хорошему, говори, где бабки, и мы тебя выпускаем.

— Выпускаете?

— Ну, выкупаем, — поправился Андрей. — Какое это имеет значение? Выйдешь на свободу. А иначе — тебе кранты. Теперь вся твоя жизнь, твоя судьба зависит только от тебя, Шурик. Думай, Шурик, думай, принимай решение! Говори, где бабки? — повторял Андрей.

— Андрюха, — пытался объяснить Александр, — я не в курсе, я ничего не знаю! Я не знаю, где бабки! Более того, со мной в камере три хмыря из басманной группировки сидят.

— Я в курсе, — сказал Андрей.

Александр понял, что Андрей владел полной информацией о его нахождении в сизо. А может быть, не случайно он оказался именно в той камере, где находятся его враги? Александр вспомнил разговор с ментами насчет того, что Сильвестр мог остаться в живых.

— Послушай, — сказал Александр, — я хочу сказать тебе одну вещь. Ко мне приходили менты, опера. Они говорят, что Иваныч жив, что двойника завалили, что видели его то ли в Одессе с Росписью, то ли в Вене…

— Ты что? — перебил его Андрей. — Веришь этой пурге? Нет Иваныча больше. В земле он лежит. Экспертиза по зубам показала, что это он…

— Кто мог это сделать? — спросил Александр.

— Разные слухи ходят… Может, чеченцы, может, воры за смерть Отарика, может, курганцы…

— За что?

— За то, что не рассчитался с ними, коммерческие структуры под себя взяли. Кстати, они многие структуры взяли под себя. Может, «Белая стрела»…

— Что еще за «Белая стрела»?

— Секретная организация ментов, которая истребляет уголовных авторитетов. Кто знает? Жизнь покажет, — сказал Андрей. — Но дело не в этом. Где «общак», Шурик? У тебя осталось две минуты, две минуты твоей жизни.

— Ты что?! Как ты можешь говорить такие вещи?

— Потому что через две минуты я уйду, и больше тебе на этом свете никто помочь не сможет.

Александр сказал:

— Теперь я все понимаю. Вы все «стрелки» на меня скинули и хотите меня крайним поставить. Кто-то из вас «общак» пригрел, а меня списать хотите по этому делу. Не выйдет! Я «маляву» на волю напишу братве!

— Ладно, с тобой все ясно, — сказал Андрей. — Разговор окончен.

Но после этих слов, как ни странно, Андрей не стал вызывать конвоира, чтобы Александра вернули обратно в камеру. Он сел за стол, вырвал из блокнота листок и стал писать какую-то записку. Потом свернул эту записку, написал сверху имя, вытащил пачку сигарет и, сняв с нее целлофановую обложку, вложил в нее записку, концы тщательно зажег зажигалкой. Таким образом, получалась тюремная «торпеда» — запаянная записка, «малява», которую может прочесть только адресат. Потом Андрей встал, не обращая никакого внимания на Александра, приоткрыл дверь. В комнату тут же вошел конвоир, который привел Александра. От него уже немного попахивало спиртным. Андрей положил записку в боковой карман конвоиру и сказал:

— Все, спасибо тебе, Митрич, веди его обратно.

Конвоир молча кивнул. Александр вышел из кабинета, не прощаясь. Когда они подошли к камере, конвоир приоткрыл дверь и сказал:

— Входи.

Александр вошел. Но конвоир дверь не закрывал, а лишь прикрыл и через «кормушку» назвал фамилию одного из сокамерников Александра. Тот подошел к «кормушке». Александр увидел, как конвоир приоткрыл дверь и сказал:

— Выйди.

Тот вышел. Они общались минуты три-четыре. Наконец здоровый детина, сокамерник Александра, вернулся в камеру. Он молча подошел к окну, сел и, достав сигарету, закурил. Александр продолжал на него смотреть. Очень странным показался ему такой резкий вызов сокамерника именно тем конвоиром, который только что сопровождал его. И вдруг он увидел, как здоровяк достает «маляву», написанную Андреем, распечатывает ее и начинает читать. «Все ясно, — подумал Александр, — значит, у него есть связь. Кто этот здоровяк, откуда он? Почему Андрей написал ему «маляву»? Сто процентов, что она касается меня… Значит, вот от кого ждать первого удара…»

Почти всю ночь он не спал, только и думал о возможной провокации.

Следующее утро для Александра началось как обычно. В восемь проверка, затем завтрак — через тюремное окошко подавали миски, наполненные тюремной бурдой. На сей раз бурда состояла из гречневой каши, разведенной водой, и куска рыбы. Слабо заваренный чай напоминал помои. Многие сокамерники Александра давно отказались от тюремной баланды и предпочитали жить семьями. Объединение людей в группу от четырех до двенадцати человек, питающихся за счет «дачек» — передач, получаемых с воли. Семьи имели свой четкий распорядок. Сначала садилась за стол первая смена, вторая, третья и так далее. Никто никогда этого порядка не нарушал, посторонний за стол к чужой семье не садился.

Александр не принадлежал ни к какой семье и ни с кем не сближался, поэтому каждый раз, когда садилась люберецкая, долгопрудненская братва, подогреваемая с воли шикарными деликатесами, у него текли слюнки.

Сегодня должна была быть баня. К обеду всех вывели. Александр знал, что когда людей выводят на прогулку или в баню, то частенько в камере устраивают шмон. Врываются конвоиры и переворачивают матрасы, подушки, личные вещи осужденных.

Баня представляла собой достаточно большое помещение — помывочную с многочисленными душевыми воронками, из которых текла холодная вода. В бане всегда можно было определить, кто когда сидел, за что. У так называемых «синих», то есть людей, которые были в колониях и следственных изоляторах уже не первый раз, обычно вся биография и криминальный путь был нанесен на груди, на руках и на спине. Изредка Александр наблюдал за здоровяком. Как ни странно, у него были две неприметные татуировки, не относящиеся к тюремной символике. Скорее всего одну он сделал за границей; судя по ее восточному характеру, эта татуировка была сделана где-то в Таиланде.

Вначале все было нормально, но затем неожиданно началась драка. Трудно сказать, из-за чего — то ли кто-то к кому-то стал приставать, то ли мыло не поднял, то ли, наоборот, уронил… В нее было вовлечено несколько человек. Александр, уже помывшись, сидел на деревянной скамейке, медленно надевая тюремную одежду, как вдруг к нему подлетели здоровяк и еще один парень и, не говоря ни слова, с кулаками набросились на него. В один миг Александр оказался на полу. Здоровяк и парень били его ногами. Здоровяк не говорил ни слова, только бил. Вступать в разговоры и спрашивать, за что, у Александра не было времени. Он каким-то образом извернулся и ударил здоровяка, но тот в последний момент отпрянул, и удар пришелся на его напарника. Парень отлетел в сторону и ударился головой о стену.

Здоровяк свистнул. Из другого отделения выскочили еще несколько человек. Драка продолжалась несколько минут. Точнее, это уже было избиение. Александр уже не мог оказывать сопротивление. Он только лежал, закрыв голову руками. Били везде, молча. Наконец Александр потерял сознание…

На следующее утро Александр проснулся, лежа на белоснежной кровати, стены были также белые, но на окнах — такие же решетки. Это была «больничка». Сюда помещали на излечение заключенных, получивших травмы в драках. Александр осмотрелся.

Палата была небольшая. Койки стояли в один ряд, двухъярусных не было. В углу, около окна, была ухоженная койка с двумя тумбочками. Александр и раньше знал о существовании «больничек», что туда часто попадают воры в законе и авторитеты, чтобы отлежаться в более-менее хороших условиях. Безусловно, на той койке лежал авторитет, может быть, даже «смотрящий» по блоку.

Рядом лежал такой же парень с обвязанной головой. Александр пытался приподняться, но сильная боль в грудной клетке и спине заставила его отказаться от этой попытки.

К обеду пришел человек в военной форме, с наброшенным на плечи халатом. Это, вероятно, был оперативник.

— Ну что можешь сказать, — наклонившись к нему, спросил он, — по факту своего избиения? Ты запомнил, кто тебя бил в бане?

Что мог ему ответить Александр? По тюремным законам, выдавать товарища являлось западло. Он это прекрасно знал.

— Меня никто не бил. Упал, поскользнулся…

Оперативник, видимо, часто получавший стандартный ответ, не удивился.

— Ну-ну, — сказал он, — выбирай, парень, свою судьбу сам. Как дальше-то жить будешь?

— Молча, — выдавил из себя Александр.

— Ладно, — похлопал его по плечу оперативник, — в камеру мы тебя другую определим. Туда уже больше не вернешься. А поскольку ты претензий не имеешь, тогда подпиши, — и он протянул листок. Александр прочел: «Я, такой-то, претензий к тюремной администрации по факту своего избиения в бане не имею». Он расписался.

Пролежав на «больничке» три недели, Александр был переведен в другую камеру.

Через два дня его ждал большой сюрприз. Как-то в камере выкрикнули его фамилию:

— На свидание!

Александр вышел. Первый раз в жизни он шел на тюремное свидание.

Собрав группу людей примерно из шестнадцати человек, конвоиры вели их по коридору. Приведя их в комнату для свиданий, всех поместили в специальные камеры — так называемые «стаканы». Наконец очередь дошла до Александра. Он знал, что свидание продолжается не более 50–60 минут.

Его ввели в комнату. Комната была небольшая, метров 18–20, разделенная вдоль каменной стеной. В нее были вмонтированы телефонные аппараты. Их было семь штук. Телефонные будки, в свою очередь, были разделены на две половины. С одной стороны стоял небольшой столик, чтобы можно было положить руки, сбоку привинчена телефонная трубка на металлическом шнуре, какие были в 50–60-х годах. Разделяла их то ли пластмасса, то ли стекло, внутри которой находилась мелкая сетка. На другой стороне было то же самое — такая же трубка, такая же скамеечка, столик. Будка была разделена на две части. В одной находился осужденный, в другой — человек, пришедший к нему на свидание. За осужденным тут же закрывалась дверь на шпингалет с внешней стороны, и он уже не мог выйти, а у человека, пришедшего на свидание с воли, такого шпингалетика не было.

Наконец раздался звонок, дверь открылась, и около восьми человек, пришедших на свидание, вошли в зал. Там были и женщины, и мужчины. Александр увидел знакомое лицо. Да это Тамара! Она заулыбалась, открыла дверь, подошла, села и чмокнула через стекло Александра, взяла трубку.

— Шурик, как ты, дорогой? — тихо спросила она.

— Ничего, нормально.

— Ты удивлен?

— Конечно. Как ты меня нашла?

— Ребята подсказали. Все тебе кланяются.

— Как они? — сразу спросил Александр.

— Вадик… Вадика убили, — сказала Тамара. — А вчера убили Славку. Но он тебе письмо оставил. Когда выйдешь, я тебе его передам. Письмо очень важное.

— Кто его убил?

— Его выпустили в связи с недоказанностью обвинения в убийстве Вадика, и через три дня приехали с Дальнего Востока какие-то то ли кровники, то ли крестники — как там, по-вашему… в общем, какие-то уголовники приехали, ужасно страшные! Я их видела. Они его и убили…

— Откуда знаешь? — недоверчиво спросил Александр.

— Ребята приходили — Макс, Олег, — все рассказали. И они мне твой адрес сказали, просили передать тебе, что часть бригады уехала, а часть в Москве осталась. Кто куда примкнул, к разным структурам. Тебе все большой привет передают. В отношении тебя, как они сказали, волна вроде улеглась. Ходят странные слухи… Говорят, что твой бывший шеф жив…

— С чего это вдруг? — спросил Александр.

— А помнишь, Сережа Борода, в начале года… Труп его в Яузе нашли…

— Ну? — сказал Александр, вспомнив Сережу Бороду, одного из хороших товарищей Сильвестра, который таинственно исчез из «Метрополя».

— Так вот, он оказался жив. И теперь по Москве поползли слухи, что и твой… тоже жив.

«Вот так новость! — подумал Александр. — А ведь это прекрасно!»

— А как это точно узнать, жив он или нет?

— Ну как я могу тебе это сказать? Откуда я знаю? Даже ребята ничего толком сказать не могут. Ходят слухи, и все.

Александр был совершенно ошарашен. Выходит, то, что говорили менты и что говорит сейчас Тамара… Нет, она не могла быть прислана ментами, этого не может быть!

Свидание произвело на Александра большое впечатление. Он почти не спал ночью, вспоминая каждую деталь свидания.

Через два дня его ждал новый сюрприз. Пришел адвокат и сказал, чтобы он готовился к судебному процессу, но не по его уголовному делу, а на предмет изменения меры пресечения. Такой суд вскоре и состоялся.

На автозаке Александра и других людей, видимо, тоже участников таких процессов об изменении меры пресечения, повезли куда-то в центр. Ехали недолго. Приехали в Тверской суд, находящийся на Цветном бульваре. Тверской суд рассматривал все дела, связанные с содержанием, а также с преступлениями, совершаемыми на территории Бутырки.

Судья, парень лет тридцати, безразлично взял его уголовное дело, стал пролистывать. Слово предоставили адвокату. Тот стал говорить, что никакого оружия у Александра не было, что до сих пор экспертиза по этому оружию ничего не показала, что Александр ранее к уголовной ответственности не привлекался, и наконец самое главное — адвокат специально сделал большую паузу, чтобы привлечь внимание участников судебного заседания, — что сроки содержания Александра под стражей нарушены, прошло два месяца.

А по закону нельзя этого делать, нужна санкция прокурора о продлении срока.

Судья стал снова пролистывать бумаги, ища какие-то документы, обосновывающие просрочку содержания Александра под стражей. Но не нашел. Он раздраженно сказал:

— Суд удаляется на совещание.

Минут через сорок, вернувшись, судья сказал, что все домыслы защитника относительно хранения оружия признаются необоснованными, что следствие действовало в соответствии с процессуальными нормами, никаких нарушений с его стороны нет. Что же касается нарушения сроков содержания под стражей, то здесь действительно есть нарушения. И, исходя из этого, суд постановляет: изменить меру пресечения в отношении Александра — освободить его из-под стражи и перевести на подписку о невыезде.

Александр не верил своим ушам. Неужели?!

Его снова вернули в камеру. Адвокат оформлял какие-то бумаги. Наконец засов открылся, и сержант как бы с грустью сказал:

— Александр… на выход!

Выведя его из камеры, он выдал ему листок и сказал:

— Вот подписка о невыезде. Подпиши.

Александр быстро подписал бумагу.

— Будешь являться на допрос по требованию следователя. За тебя поступило поручительство от гражданки…

Александр увидел, что недалеко стоит Тамара.

— Повезло тебе, парень, что у твоей бабы московская прописка. Теперь она за тебя отвечает. Давай, гуляй! — хлопнул его по плечу конвоир.

Александр вышел, радостный и счастливый. Неужели все кончилось?

— Нет, дело не закончено, — сказал подошедший адвокат. — Все зависит от результатов экспертизы.

— В каком смысле?

— Вдруг не подтвердят, что из этого оружия можно стрелять. Но пока ты свободен.

Секретный клиент

КАК ВСЕ БЫЛО НА САМОМ ДЕЛЕ.

(Новые подробности по делу Солоника)

В следственном изоляторе номер один, в просторечии именуемом «Матросская тишина», есть специальный корпус. До недавнего времени он назывался корпусом номер девять. Сейчас он получил другое название. Но об этом немного позже.

До 1991 года корпус № 9 был спецтюрьмой, подчиненной КГБ СССР. Было странно и непонятно, почему КГБ, имеющий свою штатную тюрьму в Лефортове, вдруг заимел специальный корпус на территории тюрьмы подчинения МВД. Это было странным и потому, что всем было известно: в последние годы правления Леонида Брежнева обострился конфликт между конкурирующими ведомствами — КГБ, который возглавлял тогда Юрий Андропов, и МВД, которым руководил Николай Щелоков.

Конфликт обострился настолько, что даже поговаривали — каждый из руководителей этих ведомств разрабатывал план ареста своего конкурента, вплоть до его физического устранения. И почему вдруг в тот период на территории тюрьмы МВД свою специальную тюрьму создает КГБ — было непонятно.

Надо сказать, что специальная тюрьма КГБ, конечно, ничем внешне не отличалась от тюрьмы МВД. Никакого отдельного здания у нее не было, просто она занимала корпус на территории тюрьмы МВД. Но в то же время аппарат следственного корпуса № 9 состоял в штате КГБ, поэтому и режим был более строгим, и порядок был образцовым.

В 1991 году, после известных августовских событий, когда КГБ приказал долго жить, в этом некогда всемогущем ведомстве сразу произошли реформы. Следственное управление КГБ было ликвидировано. С потерей следственного управления, естественно, КГБ, тогда уже переименованный, потерял свой следственный изолятор Лефортово и, естественно, корпус № 9.

Этот корпус перешел в распоряжение МВД, хотя персонал сохранился. И наверное, не случайно, что участники событий августа девяносто первого, члены ГКЧП-1, были помещены именно в следственный изолятор № 9 и там содержались.

Трудно объяснить, какие причины побудили руководителей следственной бригады по делу ГКЧП-1 к этому. Может быть, недоверие к следственному изолятору Лефортово, сотрудники которого могли оказать содействие своему бывшему начальнику — шефу КГБ Владимиру Крючкову, может быть, иные причины, но члены ГКЧП оказались именно в спецкорпусе № 9 и просидели там почти год.

Итак, кто же работал и кто сидел в этом спецкорпусе? Прежде всего нужно рассказать о персонале. Конечно, работая над одним из самых громких дел за последнее десятилетие криминальной истории России, о котором подробно расскажу чуть позже, я, посещая спецкорпус, сразу обратил внимание на то, что его персонал значительно отличается от обычного персонала следственного изолятора № 1, хотя расположены они в одном здании.

Главное отличие заключалось в жесткой дисциплине. Конвоиры, выводившие ко мне клиентов, находившихся в спецкорпусе, были более строги, более сдержанны в отношениях с адвокатами. Казалось, что они находились в специальной внутренней оболочке, надетой на них и не позволявшей сделать лишнего шага, сказать лишнего слова.

Не раз я, работая со своими клиентами, пытался заговорить с конвоирами из спецкорпуса на какие-либо отвлеченные темы, но всегда получал формальные, сдержанные ответы. Я сделал вывод, что, вероятно, существует внутренняя инструкция, которой строго придерживаются все сотрудники следственного изолятора спецтюрьмы — не вступать в разговоры и контакты с адвокатами, не говоря уже об их подследственных.

Начальник тюрьмы спецкорпуса № 9 в ту пору непосредственно подчинялся начальнику следственного изолятора № 1 и, в отличие от начальников других корпусов, не был под началом у заместителей начальника тюрьмы.

Кроме того, он, находясь в звании майора, позволял себе ходить в гражданской одежде. Было странно видеть, как по коридору тюрьмы идет худощавый мужчина лет тридцати пяти — сорока, в свитере и джинсах, в то время как любой сотрудник тюрьмы был обязан ходить только в форме внутренних войск. Это лишний раз подчеркивало то, что у него особый статус.

Камеры спецкорпуса отличались от обычных камер изолятора. Прежде всего они были малочисленны. Количество заключенных никогда не превышало регламент, в то время как в следственном изоляторе № 1 в одной камере могло содержаться 100–130 человек.

В спецкорпусе были и отдельные камеры. Одиночками, правда, назвать их нельзя. Они были рассчитаны на двух-четырех человек — имели от двух до четырех «шконок». Но в каждой чаще всего содержался один узник.

В настоящее время корпус № 9, или, точнее, следственный изолятор № 4, имеет отдельную картотеку, отдельный вход в следственные кабинеты, где работают следователи и адвокаты, вызывая своих клиентов.

Кто сидит в так называемой спецтюрьме? Как уже говорилось, там сидят люди, нуждающиеся в особом режиме. Это люди, обвиняемые в особо опасных преступлениях или относящиеся к элите уголовного мира — воры в законе, крупные уголовные авторитеты, а также ряд бывших сотрудников правоохранительных органов — прокуроров, сотрудников милиции, ГАИ, РУОП.

Поэтому именно в корпусе № 9 существовало несколько милицейских камер, где содержались именно бывшие сотрудники правоохранительных органов, находящиеся под следствием.

Кроме этого, в спецкорпусе содержались и финансовые воротилы — такие, как Сергей Мавроди, известный создатель финансовой пирамиды, другие финансисты, находящиеся под следствием в связи с мошенничеством и хищениями крупных денежных средств.

Кроме того, в следственном изоляторе, как ни странно, в определенный период содержались бывшие работники ФСК и ФСБ, которые обвинялись в совершении таких уголовных преступлений, как вымогательство, похищение людей, злоупотребление служебным положением.

В спецкорпусе № 9, в камере 938, с середины июня 1994 года сидел один из моих клиентов, участник громкого дела в истории российского криминала — суперкиллер.

Тогда я еще не знал, что мой будущий клиент станет не только загадкой и легендой криминального мира, он распорядится жизнью определенной части уголовной элиты и испортит карьеру многих крупных милицейских чинов. Кроме этого, он внесет изменения и в мою судьбу — судьбу адвоката.

Когда я приехал в Московскую городскую прокуратуру, стал знакомиться с уголовным делом Александра Солоника, своего будущего клиента, и мне сказали, в убийствах каких уголовных авторитетов он обвиняется и сознался, мне стало нехорошо.

Это были Валерий Длугач — вор в законе, больше известный под кличкой Глобус, главарь бауманской группировки, пользовавшийся колоссальным авторитетом в преступном мире; Анатолий Семенов, по кличке Рэмбо, Владислав Ваннер, по кличке Бобон, продолжатель дела Глобуса, а также известный вор в законе Виктор Никифоров, по кличке Калина, который, по слухам, был чуть ли не сыном самого Вячеслава Иванькова — Япончика.

Кроме этого, Солоник признался в убийствах Николая Причинина, лидера ишимской группировки из Тюмени, и ряда других известных людей из уголовной элиты. Тогда-то следователи мне и намекнули, что, возможно, моему клиенту грозит серьезная опасность: ему могут отомстить. Конечно, эта опасность была не иллюзорной, а вполне реальной.

— Кроме того, — сказал мне один из оперативников, — ваш клиент совершил два побега — один из зала суда, второй из колонии. Так что по совокупности — убийство уголовных авторитетов, милиционеров — ему как минимум грозит смертная казнь. Поэтому имейте в виду, что ему терять нечего, он может захватить вас в заложники и попытаться вновь совершить побег.

После такого предостережения мне стало не по себе. Всю дорогу к «Матросской тишине» перед глазами стояла картина захвата заложника, ОМОН, отстрел, снайперы…

Я подъехал к следственному изолятору, поднялся на второй этаж, взял карточку вызова заключенного и стал заполнять ее. Затем стал ждать вызова.

Я пытался мысленно представить себе своего нового клиента. Почему-то он представлялся мне двухметровым детиной, с мощной, мускулистой шеей, коротко стриженными волосами — типичный представитель уголовного мира, каких часто показывают в фильмах. Слова следователя о возможности совершения побега Солоником и захвата им заложника продолжали преследовать меня. Я нащупал в левом кармане пиджака газовый баллончик, который купил в одном из киосков накануне.

Наконец я услышал свою фамилию. Мне протянули листок, который был перечеркнут красным карандашом. Я знал, что такое перечеркивание предписывает осторожность: заключенный склонен к побегу. Сверху я прочел: «Обязательны наручники». Я поднялся на пятый этаж, в кабинет 76. На пятом этаже находилось шесть кабинетов, в которых адвокаты и следователи работали с подследственными, содержащимися в спецкорпусе № 9.

Я вошел в кабинет, внимательно осмотрел его. Это была комната площадью около 14 квадратных метров. Стены окрашены в зеленый цвет. В комнате находились стол и две скамейки, намертво прикрепленные железными скобами к деревянному полу. У входа висел крючок для одежды. Напротив стола находилось небольшое окно, закрытое двумя решетками — одна потоньше, другая массивная.

Я подошел к окну. Оно выходило в тюремный двор. Напротив я увидел другой корпус, в котором находились обычные тюремные камеры. Об этом можно было догадаться по протянутым между окон веревкам, по которым шли тюремные «малявы». В одной из камер играла музыка. В другом окне я увидел ладонь. Видимо, кто-то из зеков дотянулся до решетки и выставил под солнечные лучи руку, чтобы погреться.

Дверь в кабинет открылась, вошел огромный детина в камуфляжной форме. Это был конвоир. Он подошел ко мне, спросил мою фамилию и листок вызова заключенного. Я протянул ему свою часть листка. Он взял свою, совместил их, сверил данные. Коротко спросил:

— Ничего лишнего не имеете?

— Нет, ничего, только ручка, блокнот.

Конвоир осмотрел кабинет. Ничего постороннего он не увидел. Даже портфель с документами и различными бумагами, который я постоянно возил с собой, я сдал в камеру хранения изолятора. После осмотра конвоир подошел к двери и кивнул кому-то.

Дверь вновь открылась, и в кабинет вошел человек невысокого роста, около 165 сантиметров, в наручниках, в китайском пуховике. На ногах у него были кроссовки. Конвоир подвел его к столу, расстегнул наручники, быстрым движением один наручник пристегнул к железной ножке стола и спросил у Солоника:

— Левую или правую?

Я неуверенно спросил:

— А вообще без наручников нельзя?

— Не положено, — угрюмо ответил старший конвоир.

Солоник сказал:

— Левую.

Конвоир защелкнул наручник на левой руке Солоника. Таким образом, одной рукой мой клиент был намертво прикован к столу.

После этого конвоир показал мне кнопку вызова и кнопку тревоги и вышел. Мы остались наедине с клиентом.

Я смотрел на Солоника. Александру Солонику на вид было около тридцати пяти лет. Русоволосый, с голубыми глазами, невысок, крепкого телосложения, с круглым лицом. Он смотрел на меня и улыбался. Это было очень странным для меня: человек, который обвиняется в стольких серьезных убийствах, которому грозит смертная казнь по приговору суда — и улыбается. Почему?

Я вытащил из кармана взятый накануне у Наташи, гражданской жены Солоника, брелок, являвшийся условным знаком, и положил его на стол. Солоник кивнул и сказал:

— А я ждал вас завтра… — Взял свободной рукой брелок, повертел его и спросил: — Ну как она там? Небось гоняет на машине с большой скоростью?

«Странно, — подумал я, — откуда он узнал, что я должен был прийти именно завтра?»

Я представился, сказал, что буду вести его дело. Он же продолжал осматривать кабинет. Взгляд его остановился на окне, выходящем на тюремный двор. Он спросил:

— Как там, на воле? Как погода?

Не успел я ответить, как он быстро оглянулся, вытащил из кармана спортивных брюк шпильку и ловким движением расстегнул наручник. Я оторопел. Солоник встал, разминая ноги, и двинулся в мою сторону. Я машинально потянулся к правому карману, где находился газовый баллончик, и сжал его, ожидая, что сейчас Солоник подойдет к окну, резко обернется, схватит меня за горло, и я окажусь заложником. Руки у меня словно окаменели, сердце выскакивало из груди, голову сжали тиски…

Но Солоник подошел к окну, стал смотреть на тюремный двор. Поднял голову вверх, увидел, что небо чистое. Пройдя несколько шагов по кабинету, вновь сел за стол. Продолжая улыбаться, спросил у меня:

— Ну что, будем каждый день встречаться?

— Да, — ответил я, — меня об этом предупредили. Хотя, честно говоря, я не вижу необходимости в таких частых встречах.

— Необходимость есть, — сказал Солоник. — Дело в том, что моей жизни угрожает опасность. Я разработал собственную систему личной безопасности. И ваши ежедневные визиты — один из элементов этой системы. К тому же люди будут знать, что я жив и со мной ничего не случилось, — продолжил он, глядя в потолок, обращаясь к глазкам видеокамер, которые фиксировали нашу встречу. — Да, если сегодня вы увидите Наташу, то обязательно передайте ей, чтобы она написала заявление на имя администрации следственного изолятора — пусть мне привезут японский телевизор, и непременно с пультом, вентилятор, холодильник… В общем, она все знает, я ей написал. Пусть не тянет с этим.

Мне было непонятно, почему он дублирует распоряжение, которое он уже передал через кого-то. И через кого он его передал? Значит, существует какая-то связь с волей…

— А с кем ты сидишь? — спросил я, не зная, как обращаться к нему — на «ты» или на «вы».

— Я — в одиночной камере. Точнее, камера рассчитана на четверых, там четыре «шконки», но я там один. Условия, в общем, нормальные.

— Может быть, принести что-нибудь из еды, сигареты? — поинтересовался я.

— Ничего не нужно.

— А как же ты питаешься, тюремной пищей, что ли?

— Зачем же? — ответил с улыбкой Солоник. — Мне пищу доставляют по другим каналам, вполне нормальную.

Я знал, что ходили слухи о попытке отравления известного авторитета Бурлака в одном из подмосковных изоляторов. Вероятно, по этой причине Солоник отказывался от тюремной пищи.

— Сигареты можно приносить, но только очень хорошие, — подумав немного, сказал Солоник. — Я буду дарить их конвоирам, которые водят меня. Сам-то я не курю.

Затем неожиданно он спросил меня:

— А у вас есть ручка и листок бумаги?

— Да, конечно, — ответил я, доставая из бокового кармана ручку и блокнот.

Он взял ручку и блокнот и написал: «Заявление. Я, Александр Викторович Солоник, находясь под следствием в спецкорпусе № 9 следственного изолятора «Матросской тишины», в камере № 938, обвиняемый в ряде убийств сотрудников милиции, а также нескольких уголовных авторитетов, заявляю, что намерения покончить жизнь самоубийством каким-либо способом не имею. Собираюсь в ближайшее время активно готовиться к будущему суду и намерен доказывать свою невиновность по обвинению в ряде преступлений».

Расписался, поставил число и протянул мне листок.

— Зачем? — удивленно спросил я.

— На всякий случай. Мало ли что, — сказал он, опять поглядывая наверх, — мало ли что может случиться… У вас в этом случае будет мое заявление, которое вы отнесете в газеты и журналы для публикации.

От таких слов мне снова стало не по себе.

— Ну что же, завтра я вас жду, — сказал Солоник, вставая и вновь пристегивая левую руку к столу. — В какое время придете?

— Я не знаю точно, сейчас это сложно сказать… Попробую с утра.

— Хорошо. Вызывайте конвоиров.

Через несколько минут вошли конвоиры. Один из них протянул мне листок, на котором я проставил время нашего разговора — около 50 минут, расписался. Другой конвоир отстегнул наручники, заставил Солоника поднять руки и тщательно обыскал его. Ничего не найдя, он снова застегнул наручники и спросил меня:

— Всё?

Я кивнул.

— До завтра, — сказал Солоник и, улыбнувшись мне, вышел.

Всю обратную дорогу я думал о нашей первой встрече. В первую очередь я пытался понять, почему было решено поместить Солоника в следственный изолятор «Матросской тишины», в корпус № 9? Наверное, другого выхода не было. Помещать его в общую камеру Бутырки не имело смысла — там он прожил бы не больше недели. Малый или большой «спец» той же Бутырки, где сидят воры в законе, даже одиночная камера жизнь Солонику также не гарантировали, так как практически все там контролировалось законниками, и никто не мог поручиться, что в одну из ночей дверь его камеры не была бы открыта и Солоник не был бы удушен. Поместить Солоника в Лефортово, вероятно, не было возможности, так как Лефортово было закреплено за Генеральной прокуратурой и Следственным комитетом Российской Федерации. А поскольку дело Солоника вела Московская городская прокуратура, то его можно было держать только в спецкорпусе «Матросской тишины».

Нахождение его в одиночной камере имело свои плюсы и минусы. С одной стороны, это была какая-то гарантия безопасности — он был полностью изолирован от уголовной среды и, следовательно, от выполнения приказа воров в законе или соратников убитых им криминальных авторитетов. С другой же стороны, нахождение в одиночке облегчало инсценировку его самоубийства. Ведь в одиночке не было сокамерников, следовательно, не было свидетелей, которые могли бы подтвердить, как Солоник повесился — добровольно или нет.

Я понял, что не случайно его поместили в одиночную камеру. Скорее всего, с ним попытаются свести счеты — правоохранительные органы не простят ему убийства милиционеров при исполнении ими служебных обязанностей. И действительно, чуть позже, когда мне довелось быть у одного из милицейских начальников — я подписывал какое-то очередное ходатайство по делу Солоника, — он удивленно посмотрел на меня и спросил:

— А что, разве он еще жив?

Это меня ошарашило. Неужели гибель Солоника и в самом деле запрограммирована правоохранительными органами?! И они даже не хотят этого скрывать!..

…Встречаться мы стали каждый день, за исключением выходных, когда следственные изоляторы закрывались для посещения следователей и адвокатов. Вообще, посещать следственный изолятор адвокату очень тяжело. Во-первых, были колоссальные очереди. Адвокаты приезжали к шести-семи часам утра, записывались, часа полтора стояли на улице, дожидаясь половины девятого, когда открывались двери служебного входа. Тогда все старались получить первые двадцать кабинетов. А кто не успел — сиди и жди два-три часа, пока твои коллеги работают с подследственными.

А иногда у адвокатов бывает по три-четыре подследственных, они вызывают их по очереди в течение нескольких часов. Поэтому для меня было большой проблемой, как попасть именно в первую двадцатку.

Не буду раскрывать своего секрета, но система мной была продумана четко уже на второй день посещения Солоника. Я постоянно был в первой пятерке.

Посещение тюрьмы всегда оставляло тяжелый осадок. Убогая обстановка, мрачные стены, решетки на окнах, помещения, давно требующие ремонта, заключенные, которых время от времени встречаешь в коридорах…

Наконец, самое неприятное для людей с воли — это возможность заразиться инфекционными болезнями. Это, прежде всего, туберкулез и целый букет других, которые очень распространены в следственных изоляторах из-за отсутствия нормальных условий содержания заключенных.

Как бы то ни было, но мы встречались с Солоником каждый день. Я немного стал привыкать к нему, он — ко мне. Разговаривали мы на отвлеченные темы, по делам работу не начинали, поскольку, кроме обвинения и пары допросов, никаких следственных действий в отношении Солоника не проводилось.

Солоник обустраивал камеру. У него уже был телевизор с пультом, небольшой холодильник, электротермос, вентилятор, небольшая компьютерная игра, книги и журналы, которые он тоже получал с воли по заявлениям, которые подписывались администрацией изолятора. Надо сказать, что администрация относилась к нему достаточно гуманно.

Когда конвоиры выводили Солоника, то я обратил внимание, что они относятся к нему с симпатией и уважением. Вероятно, оттого, что Солоник был все-таки неординарным заключенным. Нетрудно было догадаться, что это был обеспеченный человек. Он носил хорошую одежду, дорогие кроссовки, его ежедневно посещал адвокат. Да и обстановка в камере… Александр держался с конвоирами просто, никогда не грубил, всегда был приветлив.

Я обратил внимание, что Солоник всегда старался говорить с конвоирами. Кому-то он пытался всучить сигареты. Многие отказывались и сигареты не брали, вероятно, понимая, что все они находятся «под колпаком» у оперативников следственного изолятора.

Почти всегда нам предоставляли один и тот же кабинет, хотя вообще сказать, что кабинеты никто ни за кем не закреплял. А кабинетов в следственном изоляторе было немало. На третьем — около двадцати, на четвертом — около пятнадцати, и на пятом — с десяток. Так что не было гарантии, что попадешь в один и тот же кабинет. Я же получал один и тот же — 78-й. Это натолкнуло меня на мысль, что он оборудован прослушивающей аппаратурой, хотя это было грубое нарушение закона.

Поскольку к тому времени у меня было еще несколько уголовных дел, иногда приходилось вызывать и других клиентов, то эти клиенты также доставлялись в 78-й кабинет.

Однажды я договорился со следователем о встрече для подписания заключения по уголовному делу на основании статьи 201 УПК РФ. Статья констатировала окончание следствия. Мы решили встретиться в «Матросской тишине» с двенадцати до часу дня.

— А как я вас найду там? — спросил следователь.

— Спросите у дежурного, в каком кабинете я работаю, он вам скажет.

Действительно, на следующий день следователь пришел. Глаза у него были удивленные. Я спросил, в чем дело.

— Представляете, — объяснил следователь, — я захожу в дежурную часть, называю вашу фамилию, спрашиваю, в каком кабинете работаете. И тут человек отвечает, называя вас по имени-отчеству, что вы работаете в своем постоянном кабинете номер 78. Ничего себе, думаю, адвокат свой постоянный кабинет имеет в следственном изоляторе!

Для меня это не было такой неожиданностью. Я уже давно понял, что этот кабинет «заряжен» под моего особо опасного клиента. Я знал, что и Генеральная прокуратура, и Следственный комитет имели свои резервные кабинеты, которые никто не занимал.

В «Матросской тишине» было два таких кабинета, которые постоянно были закрыты, кроме случаев приезда начальства или следователя по особо важным делам. Для моего же клиента было сделано исключение — постоянно выделялся определенный кабинет.

Все беседы записывались и прослушивались. Уже после побега Солоника все мои догадки полностью подтвердились.

Но время побега еще не пришло, пока происходили только небольшие ЧП. Первое было мелким, но навело меня на определенные мысли.

Как-то, придя на встречу с Солоником, я спокойно сидел и беседовал с ним в кабинете. Вдруг в дверь постучали. Вошел сотрудник тюрьмы, одетый в обычную форму, с погонами старшего лейтенанта. Он обратился ко мне по имени-отчеству и сказал:

— Вы поставили машину перед тюрьмой, сработала сигнализация. Спуститесь вниз.

Я хотел выскочить, но, перехватив удивленный взгляд Солоника, спросил:

— Я могу сейчас выйти?

— Конечно, — сказал старший лейтенант. — Я пока побуду с вашим клиентом.

Я попытался быстро выйти из тюрьмы. Но это было не так просто. Нужно было пройти несколько дверей, проходных, каждый раз предъявляя документы. Наконец я вышел на улицу. Действительно, на моей машине, стоявшей недалеко от входа в следственный изолятор, работала сигнализация.

Там уже собрались уличные зеваки. Кто-то из них ждал адвокатов, кто-то пытался увидеть в окнах родственников и передать им сообщения — все они столпились возле моей машины. Я попытался отключить сигнализацию, но безуспешно. Тогда, открыв капот, я сбросил клемму аккумулятора.

Это у меня получилось, однако сигнализация продолжала работать. Я попробовал отвернуть звуковой колокол от основного механизма сигнализации, но она не замолкала. Пришлось отсоединить колокол, завернуть его в куртку, бросить в багажник машины. Но даже тогда, когда я, уже простившись с Солоником, ехал по улицам Москвы в автосервис, из моего багажника доносился вой сирены.

Я заехал в небольшую мастерскую, где работали знакомые автослесари, и оставил им машину для восстановления сигнализации. Как выяснилось после, необходим был специальный ключ, который отключал сигнализацию. Я его не взял с собой в тот день.

Но результат ремонта моего автомобиля превзошел все мои ожидания. Когда я через пару часов зашел за машиной, я увидел растерянные лица автослесарей.

— В чем дело? — спросил я.

Один из них ответил:

— Вы знаете о том, что ваша машина «заряжена»?

— Как? В каком смысле?

— Посмотрите сюда. — И они показали мне, что под дверью со стороны водителя была пристроена черная коробочка с мигающим сигналом.

— Что это такое? — поинтересовался я.

— Мы не специалисты, но это либо подслушивающее устройство, либо маячок для отслеживания местонахождения вашего автомобиля. Так что вы под колпаком, это уж точно.

Позже, после побега Солоника, когда все пресс-службы стали отслеживать адвоката, я узнал, что с моей скромной персоной работала служба безопасности президента, ФСБ, РУОП, а впоследствии вплотную занялась Петровка.

Вероятно, кто-то из них и подложил мне маячок, чтобы знать, куда, по какому маршруту ездит адвокат, о чем говорит по телефону из машины, и тем самым выйти на след сообщников Солоника.

Посещая Солоника каждый день, я старался внушить ему психологическую уверенность в том, что к нему не будет применена смертная казнь. В те дни Россия должна была быть принята в Совет Европы, и одним из условий проведения этой процедуры была отмена смертной казни.

Поэтому я старался приносить ему газеты и журналы, где освещались дискуссии по поводу отмены или сохранения смертной казни. Я убеждал его, что если нас примут в Совет Европы — а Россия стремится к этому, — то смертная казнь должна быть отменена автоматически.

Поэтому я был уверен, что смертная казнь в отношении Солоника не будет применена, так как не рассчитывал, что следствие закончится в ближайшее время. И Солоник поверил в это. Он стал прикидывать, в какой из лагерей его могут отправить. Он решил, что скорее всего его отправят в знаменитый «Белый лебедь» — тюрьму строгого режима для особо опасных преступников-рецидивистов.

Настроение его и психологическое состояние были стабильными и ровными. Он всегда держался ровно, с лица не сходила улыбка. Ничто не предвещало каких-либо переломов в его поведении.

Но наступил день, когда его размеренная жизнь и душевное равновесие были нарушены. Первый гром раздался 10 января 1995 года, когда в «Известиях» появилась статья под названием «Наемный убийца. Штрихи к портрету легендарного киллера».

Спустя неделю газета «Куранты» опубликовала статью «Курганский Рэмбо». Автором ее был Николай Модестов, будущий автор книги «Москва бандитская». Эти публикации резко изменили психологическое состояние Солоника.

Когда я впервые прочел эти статьи, я был в шоке. Во-первых, после той памятной перестрелки на Петровско-Разумовском рынке в октябре 1994 года про Солоника уже стали забывать. Более того, вся информация о нем была засекречена. С меня взяли подписку о неразглашении следственных действий. Любая утечка информации через следователей была практически невозможна.

Вдруг ни с того ни с сего появляются две статьи с подробным описанием не только его биографии, но и перечнем заказных убийств, в которых он обвинялся. Да еще такие имена, фамилии, клички представителей элиты уголовного мира… Зачем были нужны эти публикации? Затем, чтобы уголовный мир свел счеты с Солоником. Или для того, чтобы подготовить почву для будущего суда — мол, посмотрите, кого вы будете судить!

Скорее всего верной была первая версия — чтобы уголовный мир самостоятельно свел счеты с убийцей.

Мы с Наташей долго думали, знакомить Солоника со статьями или нет. Все же решили показать — пусть знает правду.

Я принес ему статьи. Солоник был в бешенстве. Я никогда его не видел в таком состоянии.

— Как же так?! Ведь они даже не пришли ко мне, не спросили ни о чем! Не зная меня, писать такое… такую чушь…

Я выждал, пока он выговорится и его гнев утихнет, и сказал:

— Дело не в этом. Главное в том, что эти статьи опубликованы не случайно. Единственное, что они не указали, это в каком следственном изоляторе ты находишься. Но опытному человеку нетрудно вычислить. Так что ты понимаешь, что может быть после этих статей?

— Да, — ответил Солоник. — Значит, нужно выработать новую систему поведения…

Спустя два дня — прокол, который произошел совершенно случайно и прогнозировать который было невозможно. Нужно сказать, одним из главных условий моего контракта работы с Солоником было то, что я не должен был никому называть фамилию моего клиента.

Особенно это касалось братвы уголовного мира, так как ясно было, что Солоником многие интересуются, чтобы свести с ним счеты. Поэтому я никому никогда не говорил, что я работаю с Солоником. Он также никому не говорил о своем адвокате, так как сидел в одиночке и ни с кем не был связан. Я, конечно, знал, что он переписывался с соседними камерами, посылая «малявы», но что именно он и есть Солоник, он никому никогда не писал.

И тут, через два-три дня после выхода злополучных статей, я приехал в следственный изолятор, вызвал Солоника и еще одного заключенного — достаточно известного авторитета уголовного мира, который находился в общей камере «Матросской тишины».

Беседуем с Солоником, и вдруг в кабинет вводят второго моего клиента. Видимо, конвоир, приведший авторитета, посчитал, что я работаю с таким же обычным уголовником и никакой опасности в их встрече нет. Хотя инструкция категорически запрещает работать одновременно с двумя клиентами, исполнение этой инструкции лежит не на адвокате, а на работнике следственного изолятора. А он и запустил ко мне нового.

Второго клиента звали Рафик К., и он принадлежал к одной из московских группировок. Войдя в кабинет, он поздоровался и сел за стол. В то время Солоник читал газету. Подняв глаза, он внимательно посмотрел на Рафика. Рафик также взглянул на Солоника. Затем между ними начался обычный разговор: где сидишь, откуда, из какого района… Спрашивали друг друга по очереди.

Потом нашли общих знакомых среди авторитетов. Когда разговор заканчивался и я нажал кнопку вызова конвоира, чтобы Солоника забрали, неожиданно тот спросил:

— А ты знаешь, кто я?

Рафик ответил:

— Нет.

— Слышал о Петровско-Разумовском рынке?

— Конечно.

— Так вот, я — Солоник.

— Как Солоник?! — обалдело переспросил Рафик.

Солоник, улыбнувшись, вышел из кабинета. На следующий день я спросил у него:

— Зачем ты раскрыл себя? У нас же было условие полной секретности твоего пребывания тут.

— Да ладно! Ничего. Кому надо — тот уже и так все знает.

Я стал забывать об этом случае, когда через несколько дней снова вызвал Рафика К. для беседы.

Тогда мы уже были в кабинете один на один. После вопросов, которые мы выясняли с ним в отношении его дела, он неожиданно наклонился ко мне и произнес:

— А в какой камере сидит Солоник?

Я оторопел от неожиданности.

— А зачем тебе это знать?

— Да так… Серьезные люди интересуются…

Я понял, что этот прокол может иметь весьма неприятные последствия, если серьезные люди из заключенных уже заинтересовались местонахождением Солоника. Среди них могут быть и представители группировок, лидеров которых убрал Солоник, и другие враги. Я начал убеждать Рафа не ввязываться в это дело:

— Зачем тебе это нужно? И так над тобой 103-я статья висит (а это — умышленное убийство без отягчающих обстоятельств)!

Через несколько дней — новая беда. То ли статья сделала свое дело, то ли еще что, но на очередной встрече Солоник, пригнувшись ко мне, прошептал на ухо:

— Стремная ситуация! Надо что-то делать!

— Что случилось?

— С воли пришла «малява» от воров с моим смертным приговором. Подписали его четырнадцать воров в законе, двенадцать из которых — кавказцы. У вас есть связи с ворами?

У меня были три клиента из воров в законе, но они сидели не в «Матросской тишине»: один — в Бутырке, двое — в Лефортове.

— Да, — ответил я, — есть. Но откуда ты знаешь про эту «маляву»? Ты ее читал?

— Я знаю, — сказал он, — и из проверенных источников. — Он намекал на то, что его информирует кто-то из оперативных работников изолятора либо конвоиры. — Я уже написал ответную «маляву» Якутенку.

К тому времени в «Матроске», в камере над Солоником, сидел вор в законе Якутенок, с которым Солоник и затеял переписку. Они обменивались «малявами», обменивались информацией. Я знаю, что потом Солоник внес свою долю в тюремный «общак».

С Якутенком у него были нормальные отношения. Но надо было устанавливать их и с другими ворами.

Поняв, что моему клиенту угрожает очень серьезная и реальная опасность, я начал обдумывать дальнейшие свои действия. Выходить на воров в законе, которые находятся на воле, я пока не решился, поэтому стал действовать через тех, кто находится в других изоляторах.

Среди людей, которые могли влиять на обстановку в воровской среде следственных изоляторов, был Павел Захаров, по кличке Паша Цируль. Он находился тогда в следственном изоляторе Лефортова под усиленным режимом.

Цируль был одним из авторитетнейших воров в законе — можно сказать, архиепископом воровского мира. Он входил в первую пятерку воров в законе и считал себя выше Япончика, поскольку свой воровской сан получил гораздо раньше, чем был «крещен» Вячеслав Иваньков.

Попасть к Цирулю мне было не сложно, поскольку, находясь в Лефортове, Паша стал вести себя достаточно неадекватно. Он сменил около двадцати адвокатов, писал странные письма и заявления, имел стычки с конвоирами, что было совершенно непонятно.

Воспользовавшись приглашением участвовать в защите Паши, я решил встретиться с ним и убедить Пашу, что расправу с Солоником в стенах изолятора допустить нельзя.

Не буду рассказывать подробно, как я попал в Лефортово, но через несколько дней я уже сидел в следственном кабинете вместе с адвокатом, который постоянно работал с Цирулем, и ждал своего клиента.

Когда ввели Пашу, я увидел, что это был человек, не похожий на стандартного вора в законе. Он был больше похож на музыканта. На вид ему было около шестидесяти лет. Он был в темных роговых очках, в спортивной куртке. Лицо тонкое, усталое. Он сухо поздоровался, присел.

Адвокат стал задавать ему какие-то вопросы, представил меня. Паша согласился, чтобы я работал с его делом. Тогда я, наклонившись к нему, прошептал на ухо, зная, что кабинеты Лефортова прослушиваются, что у меня есть клиент, которого зовут Солоник, он подозревается в убийстве воров в законе и я хотел бы принять участие в снятии напряжения в этом деле… Неожиданно Цируль сказал, что про Солоника он слышал, но ему совершенно по фигу, будет он убит или нет — ему своих проблем хватает. Мол, хочешь работать со мной — работай, а о посторонних говорить не надо.

В какой-то мере я был доволен результатом. Раз такой человек, как Паша Цируль, ревностный блюститель воровских законов и понятий, отмахнулся от Солоника, наверное, все не так уж опасно, как кажется.

Второй мой визит был в Бутырку. Там сидел авторитетнейший вор в законе, также входивший в пятерку, — Дато П. С Дато работал мой знакомый адвокат, который, по его словам, в последнее время обслуживал все воровское «политбюро». Попасть к Дато было нетрудно. Его адвокат каждый день ходил в Бутырку. Я пошел туда к одному из клиентов. Узнав, в каком кабинете работает мой знакомый, я вошел к нему. Коротко изложил свою проблему и сказал, что мне нужно поговорить с Дато.

— Я не против, — сказал адвокат. — Но согласится ли он говорить?

— А вы можете об этом его попросить?

— Конечно.

Через несколько минут я увидел, как по коридору провели Дато П. Это был пятидесятилетний мужчина, небольшого роста, крепкого телосложения, в черной куртке, напоминавшей тюремную. На мощной шее висел массивный крест из черного материала, похожего на пластмассу, на черной веревочке.

Я обратил внимание, как его вели. Рядом с ним шел конвоир, который больше напоминал телохранителя. Дато шел уверенной, спокойной походкой. Он вошел в кабинет к моему знакомому адвокату. Вскоре дверь приоткрылась, и адвокат махнул мне рукой — заходи.

Я вошел, поздоровался. Дато посмотрел на меня взглядом, от которого мурашки побежали по коже.

Я рассказал суть дела. Когда я назвал фамилию Солоника, Дато тут же сказал, почти в точности повторяя слова работника правоохранительных органов:

— А что, он еще жив?

Я понял, что союзника в лице Дато мне не найти. Мне надо было аккуратно ретироваться. Я так и сделал.

Более ясно обстановка была разъяснена третьим «законником», которого я посетил вскоре после того. Он объяснил мне, что вопрос о моем подзащитном практически решен ворами в законе на воле, а воры, находящиеся в следственных изоляторах, ничего не могут сделать, поскольку исполнять этот приказ будут люди, относящие себя к кровникам, или те, кто стоит близко к ворам, находящимся на воле и вынесшим Солонику приговор.

— Пусть он придумает какую-то более серьезную систему безопасности, — посоветовал мой клиент. Сделав паузу, добавил: — Хотя… что он может придумать…

Ситуация была тупиковой. Что же делать? Писать докладную записку тюремной администрации, что на моего подзащитного возможно покушение со стороны криминального мира? Они ответят мне: да у нас такого быть не может! Хотя убийства в камерах следственного изолятора случались нередко…

Я нервничал, нервничал и Солоник. Приходя в следственный изолятор по понедельникам, после двух выходных, я все время ждал, что мне сейчас скажут: «Ваш клиент повесился» или что-то в этом роде.

А дальше — экспертиза. Как-то, уже ближе к весне, пришел следователь с результатами экспертизы по перестрелке на Петровско-Разумовском рынке. Он долго знакомил Солоника со статьями Уголовно-процессуального кодекса, разъяснявшими его права, а затем прочел результат: экспертиза признала, что именно из его пистолета «глок» были убиты милиционеры на Петровско-Разумовском рынке.

Солоник закричал:

— Я этого не делал! Я не завалил троих! Одного — да, но не троих!

Он схватил чистый листок бумаги, лежавший в папке следователя, выхватил у меня из рук ручку и стал рисовать:

— Вот тут стояли они, тут — я. Как я мог в течение пятнадцати секунд выстрелить и попасть сюда, сюда и сюда? Смотрите сами!

Следователь сидел в недоумении. Действительно, получалось, что в течение пятнадцати секунд Солоник должен был прицельными выстрелами, развернувшись на 180 градусов, поразить сразу три мишени. Это было практически невозможно, поскольку и в Солоника стреляли с разных сторон. Но результат экспертизы показывал другое…

— Да ваша экспертиза… — выругался Солоник.

Второй раз я видел Солоника в таком состоянии. Он знал, что результаты подложные, знал, что сделано все специально. Я тоже верил ему, что он не мог за столь короткое время убить сразу троих. Один, от силы два… Но баллистическая экспертиза, как говорилось в заключении, показала, что наконечники патронов были сточены, чтобы выстрел был смертельным. Солоник возмутился, пытался доказать, что экспертиза проведена неправильно, что результаты не соответствуют действительности, на что следователь ответил:

— Будете доказывать все это в суде. У вас же опытный адвокат.

— Суд?! Представляю, что это будет за суд! Если вы провели такую фальшивую экспертизу… На что теперь мне надеяться?

Солоник еще долго спорил со следователем. Я отлучился в коридор. Но не прошло и пяти минут, как из дверей выскочил следователь и подбежал ко мне.

— Что случилось? Он пытался напасть на вас? — спросил я.

— Нет. Он просто предложил мне деньги, причем крупную сумму. — Следователь вытащил из кармана сигареты и нервно прикурил.

— И сколько же? — поинтересовался я.

— Миллион долларов.

— И что же вы?

— Конечно, отказался! Теперь нужно писать докладную записку.

— А стоит ли? — спросил я.

— Я обязан написать, — твердо ответил следователь.

Я понял, что, видимо, наши беседы прослушивались полностью.

После экспертизы настроение Солоника изменилось. Он замкнулся в себе, стал задумчив, не всегда был расположен к разговору.

Позже, когда я знакомился с надиктованными им аудиокассетами, я понял, что заключение экспертизы полностью укрепило решимость Солоника совершить побег.

В двадцатых числах мая у одного из моих знакомых адвокатов намечалась стажировка за границей, и он хотел распределить некоторые свои дела между коллегами. Он позвонил мне и предложил взять клиента. Это был некий Леня Сагомонов, находящийся в Лефортове и проходящий по делу о производстве и распространении наркотиков вместе со своим подельником, известным авторитетом Марком Мильготиным.

Леня был видной фигурой в криминальном мире и обладал в нем большим авторитетом. На вид ему было около тридцати пяти лет. Он отличался интеллигентной внешностью и острым умом. Вскоре после начала нашего знакомства он стал просить, чтобы его перевели из Лефортова в «Матросскую тишину». Я стал хлопотать о переводе. Неожиданно нам пошли навстречу. Следствие по делу Лени закончилось, и следственные органы не возражали, чтобы Леня был переведен в «Матросскую тишину». Оформление перевода заняло около двух недель.

Перевод должен был состояться в начале июня.

Я позволил себе небольшой отпуск и вместе с семьей отправился на неделю за границу. Время летело быстро.

По возвращении в Москву 5 июня 1995 года я, как обычно, подъехал к «Матросской тишине». Поставил машину недалеко от следственного изолятора, вышел и увидел среди людей, стоявших около входа, Ирину, жену Лени. Она также заметила меня. Я был рад, что Леню перевели в «Матросскую тишину». Мои клиенты находились теперь в двух местах — в «Матросской тишине» и в Бутырке, теперь не надо было мотаться в Лефортово.

Я внимательно выслушал Ирину, запомнил все пожелания и просьбы, которые должен был передать ее мужу, взял несколько пачек сигарет и поднялся на второй этаж, чтобы заполнить документы на вызов Солоника и Лени.

Там я заполнил листки вызова. Дежурный по картотеке удивленно посмотрел на меня. Тут же ко мне подошли двое. Назвав меня по имени-отчеству, попросили меня пройти с ними и сказали, что им надо побеседовать со мной. Мы остановились у двери кабинета, на которой висела табличка «Заместитель начальника следственного изолятора по режиму». Я сразу понял — что-то случилось.

В кабинете сидело четверо. Я поздоровался. Заметил, что вид у заместителя начальника был невеселый. Рядом с ним сидел капитан, чуть дальше — двое в штатском. Молчание нарушили мои сопровождающие.

— Вот его адвокат, — сказали они, назвав меня по фамилии.

Мне предложили сесть за стол.

— Когда вы в последний раз видели Солоника? — задали мне первый вопрос.

Он показался мне странным. Зачем меня об этом спрашивать, если все визиты любого адвоката записываются в журнал, если в кабинетах установлены видеокамеры и прослушивающие устройства?

— В последний раз я видел его, по-моему, в пятницу, — ответил я. — А потом я не был у него неделю, так как уезжал отдыхать.

— А вы ничего подозрительного не заметили? Не показалось вам странным поведение Солоника в последнее время?

— А что значит в последнее время?

— Что, например, он говорил вам накануне?

— Накануне чего?

Мои собеседники замолчали. Первое, что пришло мне в голову, — Солоника убили, письмо воров в законе сработало. А может быть, он сам кого-то убил в разборке? А может быть, это самоубийство?

— А что случилось-то? — волнуясь, проговорил я.

Вероятно, собеседники проверяли мою реакцию, чтобы понять, насколько я посвящен в происшедшее.

Майор молча посмотрел на людей в штатском. Те кивнули утвердительно. Он произнес:

— Ваш клиент сегодня ночью бежал.

— Как бежал?! — вырвалось у меня. — Не может быть! Разве отсюда можно убежать?

Майор пожал плечами и нехотя ответил:

— Выходит, можно…

Вскоре я вышел из кабинета, меня повели в девятый корпус к каким-то начальникам, я побеседовал и с ними. Потом снова водили по каким-то кабинетам… Я узнал, что создана специальная следственная группа по факту побега Солоника. Им вплотную занялись Служба безопасности президента, ФСБ, РУОП. Потом я узнал от своих клиентов, что следователи и оперативные работники стали приходить в следственный изолятор, в камеры, беседовать с моими клиентами, наводя справки обо мне, интересовались моими отношениями с ними. Беседовали также и с обитателями соседних камер, собирали информацию буквально по крупицам.

У меня начались серьезные неприятности. За мной была установлена тотальная слежка, прослушивание телефонных разговоров. Несколько раз меня вызывали на допросы в различные компетентные организации.

В «Матросскую тишину» я не ходил больше года после побега Солоника — душа не лежала. Я не брал дела, если узнавал о том, что мои потенциальные клиенты находятся в «Матросской тишине».

Прошло полтора года. Дело Солоника постепенно отошло на второй план. Правда, время от времени, после очередного громкого заказного убийства, журналисты вспоминали про Солоника и начинали писать о нем. Через свои источники я узнал, что в следственном изоляторе было проведено служебное расследование, которое многих коснулось.

Так, дежурного по следственному изолятору и старшего по корпусу отправили на пенсию, заместителю дежурного объявили строгий выговор, начальник сизо и его заместитель были предупреждены о несоответствии занимаемой должности. Девятый спецкорпус переименовали в сизо № 4 и создали спецтюрьму.

На следующий день после побега, как я узнал позже, в изолятор приехала уйма начальства. Следователи установили, что шнур был длиной около 25 метров и спускался на крышу одного из вагончиков-бытовок на улице Матросская Тишина. Стали делать обыски. В камере беглеца нашли коробку из-под патронов к пистолету Макарова. В комнате, где сотрудник тюрьмы Сергей Меньшиков хранил свои личные вещи, обнаружили несколько веревок. Стало ясно, что Сергей Меньшиков сделал слепки с ключей, пронес пистолет и веревку и таким образом помог Солонику бежать. Объявили розыск. Дальше — следствие, которое установило, что Меньшиков пришел работать в следственный изолятор из коммерческой структуры, хотя имел там неплохой заработок. Были сделаны выводы, что его наняли специально для того, чтобы он помог бежать Солонику. (Чуть позже после гибели Солоника мертвым нашли в Греции и Меньшикова.)

2 февраля 1996 года пришло сообщение из Греции, что в предместье Афин обнаружен труп Солоника (он же Александр Македонский). Через несколько дней я вылетел в командировку в Афины. Там я познакомился с Костей Г., который был телохранителем Солоника. Он передал мне ключ от банковской ячейки, в которой находился пакет для меня.

Я приехал в банк. Когда я открыл ячейку, то увидел, что в пакете находилось несколько аудиокассет. Придя в номер, я отключил телефон, включил магнитофон и стал слушать запись.

Побег

(Подлинная история побега, записанная на магнитофонной кассете среди других воспоминаний Солоника)

Идея побега пришла мне в голову еще весной. Я эту идею вынашивал постоянно, но чуть ли не с первого дня, как попал в сизо. Но поначалу я не был готов к побегу. Ранение, удаление почки, слишком большая потеря крови и сил не давали мне такой возможности. Кроме того, мне нужна была поддержка работников следственного изолятора.

Весной, когда следователь принес результаты экспертизы и на меня стали вешать всех троих ментов, я был взбешен такой несправедливостью, и это была одна из главных причин моего решения бежать. Вторая причина — я узнал, что пришла «малява» от воров, которые вынесли мне смертный приговор. Подписали его то ли 11, то ли 12 воров. Для сизо или для зоны это было приказом, требующим беспрекословного исполнения. Мало-мальски уважающий себя зек, мечтающий о близости к ворам, посчитает за честь выполнить такой приказ.

Наконец, мой адвокат постоянно говорил мне, что приговором суда в отношении меня вряд ли будет смертная казнь, и даже если все-таки смертная казнь, то она будет впоследствии отменена, так как Россия готовится вступить в Совет Европы, а требования Совета предусматривают неприменение смертной казни в качестве наказания. Но даже, допустим, если меня не расстреляют, то какой срок по приговору я могу получить? 15–20 лет будут вычеркнуты из жизни. И смогу ли я провести все эти годы в неволе? Конечно, нет. И нет никакой гарантии, что когда я попаду в зону, то проживу там больше недели — туда тут же придет «малява» с приговором воров в отношении меня. У меня уже были подобные истории — в Пермской зоне, в Ульяновской.

Так что идея побега сформировалась окончательно и бесповоротно.

Я стал думать, как мне это лучше осуществить. Вариантов было несколько. Первый — захватить заложника: кого-нибудь из «вертухаев» или оперов следственного изолятора. Но это было бы очень опасным, и для этого было необходимо оружие или хотя бы заточка. Второе — вызванный спецназ или ОМОН наверняка изрешетит меня и заложника не задумываясь.

Захватить в заложники адвоката, даже пускай постороннего, будет западло.

Второй вариант — перепилить решетку в камере. Это тоже нереально. Сколько мне придется ее пилить? И нет гарантии, что это не будет раскрыто.

Третий вариант, которым я воспользовался, пришел мне в голову неожиданно. Я прекрасно помню этот день. В апреле месяце, когда солнце уже было по-весеннему теплым, я совершал прогулку по крыше следственного изолятора. Я обратил внимание, что крыша огорожена тонкой стальной сеткой, опоясанной сверху рядом колючей проволоки. Я очень внимательно осмотрел проволоку и увидел, что никакого подключения к электрической сети не было. Оставалось только определить, куда выходит крыша, в какую сторону.

Один скат ее выходил на внутренний двор тюрьмы, а другой — на улицу. Об этом было нетрудно догадаться: оттуда время от времени доносились голоса людей и звуки идущего транспорта.

Нужно было выяснить, на какой высоте находилась крыша здания. Но этого я сделать не мог, поскольку не видел тюрьмы снаружи.

После этого у меня родилась, на первый взгляд, фантастическая идея — сбежать через крышу с помощью альпинистского шнура. Я вернулся в камеру взволнованным, ничего не ел, не пил, только думал о побеге. В тот момент мне казалось, что все это нереально.

Прошло два-три дня. Я все еще считал, что мой план провалится на первом же шагу, что я буду либо убит при попытке к бегству, либо просто ничего не получится. Но — выхода не было.

Целыми днями я обдумывал план побега. Постоянно чертил схемы на листках бумаги, вычерчивал примерный метраж, рассчитывал время, указывал места, на которые нужно обратить особое внимание. Каждый раз, когда меня выводили на прогулку, я внимательно вглядывался в каждый предмет. Я уже определил, что в коридоре, через который меня водят, стоят два или три монитора. Оставалась проблема — как их отключить? Надо было как-то себя спасать.

Каждый день в камере я продолжал разрабатывать планы и схемы побега. Потом, когда я приходил к какому-то определенному варианту, я сжигал их, чтобы не оставлять никаких следов.

Вскоре я посвятил в свои планы своего коридорного конвоира Сергея[3]. Он был ошарашен и удивлен. Но, поскольку он уже был мною завербован, отступать ему было некуда. Его задачей было согласовать все с нашими людьми на воле. Вскоре мне принесли рацию, от друзей (Нелюбина. — Авт.) я узнал, что высота здания примерно 25–30 метров.

Следовательно, нужен шнур соответствующей длины. Напротив здания находится жилой дом, состоящий из пяти или шести этажей, с металлической крышей, которая значительно ниже крыши следственного изолятора.

Для побега я заказал следующее оборудование: альпинистский шнур из очень прочной капроновой нити, не меньше 25 метров, хорошие кожаные легкие перчатки, несколько карабинов. Заказал ствол типа «глока» 17-зарядный, мой любимый. Но впоследствии мне заменили его на «макарова», объяснив это тем, что конвоиру легче пронести «макарова», сославшись на то, что это его оружие. Заказал миниатюрную радиостанцию, чтобы переговариваться со своими людьми из организации. По выходным они подъезжали на машине к стенам тюрьмы, и мы вели переговоры.

Кроме этого, я заказал быстродействующий яд, чтобы в случае, если меня задержат, умереть сразу, чем подвергнуться пыткам, избиениям и дальнейшей каторге и мучениям. Так я решил.

Все это я потом получил через Сергея. Единственное, что он «волыну» занес мне только в день побега, остальное у меня было спрятано в разных местах, например, в холодильнике, который я по ночам разобрал и сделал в нем что-то вроде тайника.

Для побега я выбрал ночь с субботы на воскресенье. Получилось так, что Сергей дежурил по графику в ближайшее время только в ночь с пятого на шестое июня, то есть с воскресенья на понедельник. Это было не очень благоприятное время. Лучше всего было бежать с субботы на воскресенье, так как люди находятся на отдыхе и будет трудно меня выследить. Но пришлось подстраиваться.

Если Сергею затевать обмен с кем-нибудь, это может вызвать подозрения, поэтому мы решили: пусть это произойдет в ночь с воскресенья на понедельник.

К этому времени к побегу было подготовлено практически все. Было оборудование, тщательно вычерчен план, рассчитано время.

Я стал замечать, что в последнее время Сергей, приходя на дежурство, заходит ко мне все чаще и чаще в нетрезвом состоянии. От него постоянно разило спиртным. У меня стали возникать сомнения — а вдруг он в назначенный день также придет нетрезвым?

Я много думал накануне побега. Лежал и не спал совершенно. Мне стали чудиться кошмары — как меня подстреливают при побеге, как потом меня ведут на расстрел и расстреливают в тюрьме. Утром даже мелькнула мысль: а вдруг органы действительно готовят против меня провокацию, подставляя Сергея?

Мол, будет убит при попытке к бегству. Но я уже к тому времени старался гнать от себя подобные мысли. У меня был единственный шанс, и нужно было его обязательно попытаться использовать.

Тот субботний день я буду помнить всю жизнь. Утро было солнечным и тихим. В тюрьме было спокойно, никого не вызывали к следователям и адвокатам, громко играла музыка — в последнее время почему-то стали транслировать музыку, вероятно, для того, чтобы затруднить перекрикивание между зеками. Все было спокойно.

Утром мне, как обычно, постучали, открылась «кормушка», и мне протянули завтрак, от которого я отказался, так как практически никогда не употреблял тюремную еду. Я посмотрел в маленькое окошко и увидел, что на улице теплая и солнечная погода; у меня даже сердце защемило при мысли, что я поздним вечером уже могу быть на свободе.

Сверху кто-то стучал кружкой. Я подумал: «Это, наверное, Якутенок». Между мной и вором в законе Якутенком, камера которого находилась надо мной, в последнее время установились довольно хорошие отношения. Мы постоянно обменивались «малявами», где вели разные разговоры «за жизнь». Но в последние дни «малявы», которые приходили от Якутенка, были наполнены какой-то навязчивой идеей, что жизнь не вечна, что мы все равно все будем в земле.

Не знаю, почему он писал мне такое. Может быть, он уже знал, что мне вынесен приговор, и как-то по-своему хотел меня успокоить.

Но неожиданно пришла «малява». Я ее внимательно прочел: «Сашок, браток, когда к тебе придет адвокат, закажи еще что-нибудь для меня, чтобы мне передали почитать. Книги кончились. А ты, кстати, что читаешь? Отпиши мне, братишка!» Внизу была приписка: «Напиши, если вечером есть что-то по ящику интересного». Я написал ему короткий ответ и тут же отослал его по веревочке обратно.

Я посмотрел на часы. До начала дежурства Сергея оставалось еще немного времени. Я включил телевизор, стал смотреть. Шла какая-то передача, даже не помню какая — «Клуб путешественников», что ли. Мне захотелось на улицу. Мысль о том, что, возможно, скоро я буду на свободе, не давала мне покоя. Я задергался, начал ходить по камере. Улучив момент, когда я был около «кормушки», через которую было слышно, что по коридору никто не ходит, я быстро подошел к холодильнику и проверил, все ли на месте. Шнур и другие приспособления, заранее принесенные мне, лежали наготове.

Времени до начала дежурства Сергея оставалось не более часа. Примерно в девять часов должен быть первый сеанс радиосвязи, который будут проводить со мной люди из нашей организации, заранее подъехавшие к тюрьме и наблюдающие за обстановкой. Но время шло необыкновенно медленно.

Вскоре стали стучать из соседней камеры. Там с группой грабителей и вымогателей сидел доходяга Мишка. С ним у меня тоже сложились достаточно теплые отношения, от которых, правда, в последнее время я стал уставать, потому что он все время лез со своими просьбами, начиная от мелочевки и кончая тем, что стал даже просить, чтобы я посоветовал ему адвоката.

Впоследствии я уговорил своего адвоката взять защиту этого Мишки, который тут же стал доставать его различными просьбами.

Я взял кружку и поднес к стене, чтобы послушать его сообщение. Это был наш местный телефон, по которому мы переговаривались. Он в очередной раз спрашивал меня, нет ли у меня немножко кофейку — у них кончился кофе. Я повернул кружку другой стороной и ответил, что есть, готовь контейнер, сейчас зашлю. После этого я взял коробок спичек, тонкую бумажку, скатал что-то типа сигаретки, отсыпал ему туда кофе и стал ждать, когда эта веревочка придет ко мне в камеру. Вскоре это произошло.

Когда я отправил «контейнер», мне в голову неожиданно пришла мысль: как же так получилось, что в спецкорпусе, где содержатся особо опасные преступники, ни с того ни с сего в камере с грабителями и убийцами, которым грозят большие сроки, мог оказаться Мишка — наркоман, угонщик машин, которому могут дать не более трех лет? Зачем он там оказался, и случайно ли это? И вообще, почему он лезет ко мне со своей дружбой?

Наверное, произошел какой-то психологический надлом накануне побега, и я уже стал подозревать даже собственную тень. Но опять с помощью своих специально разработанных аутотренинговых упражнений я стал отгонять эти мысли. Я взял журнал и стал рассматривать его.

За последнее время у меня скопилось много журналов по автомобилям, по путешествиям. С обложек на меня смотрели полуобнаженные красавицы в купальниках. Я вспомнил Наталью, и у меня возникло желание. Но я взял себя в руки — надо сидеть и ждать. До побега осталось совсем немножко.

Началось дежурство Сергея. Он обычно приходит ко мне через минут 30–40 после начала. Я стал смотреть на часы. Прошел уже час, а Сергея все не было. Полтора часа — Сергея нет. В голову стали лезть разные мысли: а вдруг его раскрыли, а вдруг он испугался и не пришел, а вдруг явился с повинной, а вдруг, в конце концов?.. Нет, не надо об этом думать. Надо чем-то отвлечься.

Я опять включил телевизор. Передавали какой-то концерт. И тут я услышал знакомые шаги. Двери соседней камеры открылись — видимо, кого-то выводили на прогулку. Через тридцать минут должна подойти моя очередь. И точно, через полчаса открылся засов, и Сергей грозно закричал:

— Заключенный, на прогулку!

— Да, конечно, гражданин начальник, — ответил я ему.

Дверь открылась, я вышел. Внимательно посмотрел на Сергея.

Слава богу, он был совершенно трезв, но лицо его было взволнованным. Видимо, он тоже боялся. Я посмотрел внимательно на его одежду, пытаясь понять и вычислить его намерения. Одет он был обычно — в традиционную форму службы внутренних войск: зеленые брюки, зеленая рубашка без галстука, погоны прапорщика и хорошие белые кроссовки. Так, кроссовки — это интересно. Значит, все остается в силе.

Сергей подал мне знак, что все идет по плану. Мы пошли по коридору. Притормозив возле первой железной двери, я кивнул ему на видеокамеру, просматривающую коридор. Когда мы прошли ее, Сергей подал мне знак, что все схвачено. Потом, уже после побега, мне рассказали, что заранее в этот день Сергей получил специальный прибор, который при подключении к электрической сети с помощью «крокодильчиков» вывел из строя сразу три монитора на третьем этаже спецкорпуса № 9 и на лестнице.

Постепенно мы поднимались по лестнице, ведущей на крышу. По дороге встретился прапорщик, знакомый Сергея. Они постояли и поговорили о чем-то. Я в это время стоял лицом к стене. Потом Сергей повел меня дальше, время от времени перестукиваясь большим ключом-«вездеходом», который мог открывать любые двери, кроме последней, предупреждая, что ведет заключенного.

Наконец мы подошли к последней двери. Я посмотрел на замок. Замок остался тот же, никто его не менял. Теперь меня интересовала каждая деталь. Мы вышли на крышу. Я внимательно осмотрелся кругом. Все было по-старому: металлическая сетка так же опоясывала тюремный дворик, сверху — колючая проволока.

На прогулке я был минут двадцать. Не хотелось расходовать свои силы. Я вернулся в камеру. Нужно было немножко отдохнуть и поужинать. Я прилег на «шконку». Лежал и думал. Снова в голову полезли разные мысли. Я старался отделаться от них и включил телевизор. Шел какой-то фильм, детектив. Я пытался мысленно подготовить себя к побегу.

Приближалось время сеанса радиосвязи. Я достал из холодильника миниатюрную рацию, включил настроенную волну. Связь, как всегда, была лаконичной. Я услышал знакомый голос человека из организации:

— У меня все нормально. Как настроение?

Потом тот же голос сказал, что все контролируется, на крыше поставили своего человека, он контролирует обстановку. После я узнал, что на крыше специально были посажены два снайпера: один следил за воротами тюрьмы, чтобы видеть, как я буду спускаться. Он будет меня подстраховывать, если выскочит кто-нибудь из охранников, он должен уложить его на месте. На самом деле, я думаю, он должен был уложить меня, чтобы я не достался ментам живым.

Второй, как они говорили, подстраховывал другую сторону тюрьмы, где находились другие ворота. На другой стороне улицы стояла «БМВ» с тонированными стеклами, поджидающая меня.

В камеру снова зашел Сергей. Бесшумно открыв дверь, он тихо вошел, ничего не говоря, показал на отворот военной рубашки. Я увидел ствол «макарова». Он кивнул головой, спрашивая, куда его положить. Я взял «макаров» и спрятал в холодильник. Сергей вышел, похлопав меня по плечу.

Когда он ушел, я стал прислушиваться к звукам в коридоре. Там все было тихо, никто не ходил. Я подошел к унитазу, развернул «макаров» и проверил патроны. Все они были на месте. Загнать патроны в ствол я пока еще не решался. Теперь надежда была и на него. Хотя, с другой стороны, я не хотел бы, чтобы он мне пригодился. Но если что-то случится, я использую все до последнего патрона.

Десять часов вечера. До побега оставалось каких-то два часа. Вновь появился Сергей, как бы проверяя, все ли со мной в порядке. Наклонился ко мне, и я почувствовал, что от него пахнуло спиртным. Я спросил его:

— Зачем?

Он ответил:

— Я специально принес бутылку водки, чтобы напоить своего напарника и как-то изолировать его.

— Только ты сам не набирайся, — сказал я ему на ухо.

— Все будет нормально! Отдыхай пока!

Я остался один. Лежал, смотрел на стрелки часов. Было 22.30. Примерно через час я должен буду достать все свое снаряжение — альпинистский шнур, ствол, перчатки — и быть готовым к побегу. Но тут неожиданно я услышал, как из соседней камеры, что находится напротив моей, раздался крик и сильный стук в дверь.

Кто-то звал конвоира. У меня сердце чуть не остановилось — неужели что-то случилось?!

Вскоре появился Сергей. Он вошел в камеру, что-то говорил, послышались шаги. Потом Сергей вышел и побежал по коридору. Минут через десять появились несколько человек, и в камере началось какое-то движение. Я с волнением думал: что же там такое? Вдруг все сейчас сорвется?!

Наконец звуки стихли, дверь в камеру закрылась. Ко мне заглянул Сергей, показал жестом, что все о’кей. Я вопросительно посмотрел на него: что случилось?

— Там одному плохо стало.

Потом я узнал, что у кого-то из соседней камеры начался приступ то ли аппендицита, то ли язвы, и вызвали врачей. Я немножко успокоился, стал снова думать о побеге.

Время шло. Я открыл холодильник, вытащил ствол, загнал патроны. Обмотал себя альпинистским шнуром, в карманы положил карабины, приготовился… И вдруг — опять крики, опять стук из соседней камеры. «О господи, опять началось! Наверное, не судьба», — подумал я.

Опять беготня, опять пришли врачи. На сей раз врачи пробыли в камере около пятнадцати минут. Была уже полночь. Меня ждали. Наступило время побега. Что же делать? А Сергей все еще в соседней камере.

Я услышал, как кого-то выносят из камеры. Вероятно, решили госпитализировать больного. А вдруг вместе с ним придется ехать Сергею?! Опять в голову полезли кошмарные мысли. У меня уже появилось желание — если кто-то войдет ко мне в камеру, прикончить его, а потом и себя. Нервы были на пределе.

Я посмотрел на часы. Было уже пятнадцать минут первого. Люди ждут и волнуются. Но уходить сейчас было нельзя.

Медленно, практически без звука, открылась дверь камеры. Но в камеру никто не входил. Что же это может быть?! Я выглянул — стоит Сергей, кивает, весь трясется. Наверное, и я выглядел не лучше. Мы молча вышли. Он хлопнул меня по плечу, как бы показывая — вперед! Закрыл камеру. Я ударил себя по лбу и сказал:

— Постой, нужно вернуться.

— Зачем?

— Нужно!

Я вернулся в камеру, взял скомканную одежду, положил ее на «шконку», укрыл одеялом — создал видимость, что я лежу и отдыхаю. Ведь наверняка через тридцать-сорок минут после ухода из тюрьмы Сергея его хватятся, поднимется тревога, будет полный шмон по всем камерам. А у нас будет хоть несколько выигранных минут.

Мы снова вышли в коридор. Там никого не было. Мы пошли спокойно, но быстро. Сергей открыл первую дверь своим «вездеходом». Она открылась легко. Мы вошли в следующий отсек. Я смотрел на видеоглазок. Было невозможно определить, работает он или нет. Я кивнул Сергею и указал на глазок. Тот показал, что все нормально, все отключено.

Следующая дверь. Перед тем как ступить на лестницу, ведущую на крышу, Сергей вышел вперед и посмотрел, нет ли кого впереди. Я потянулся к пистолету. Но тут Сергей кивнул: все в порядке. Мы быстро поднялись на лестницу.

Осталась последняя дверь, где был спецключ. Ключ отбирался у всех конвоиров после окончания прогулки и находился у дежурного по корпусу, в опечатанном шкафу. Но Сергей заранее сделал дубликат ключа. Теперь я с волнением ждал, подойдет ли дубликат к замку. Сергей быстрым движением повернул ключ. Дверь не поддалась. Он еще раз повернул ключ — все, дверь открыта!

Осталась площадка. Была полная темнота. На вышке никого не было. Мы быстро подошли к проволоке, специальными щипцами, принесенными Сергеем, быстро перерезали металлическую сетку, а затем — и проволоку.

Быстро прикрепив к крыше шнур, я взглянул на Сергея. Он кивнул — давай! Сам же пошел обратно. По нашему плану, Сергей должен был выйти через служебную дверь.

Я подошел к краю крыши. Подо мной была улица. Ехала какая-то машина, слева стояла большая группа людей, которые жгли костер. Впоследствии я узнал, что это были родственники заключенных, которые собрались к понедельнику на свидания и на передачу посылок. Там было человек тридцать или сорок. А вдруг кто-то из них вызовет милицию?! Но что делать — чему быть, того не миновать! Я увидел голубую «БМВ», стоящую в стороне. Меня ждали. Я посмотрел на противоположную крышу. Там я никого не увидел.

Быстрым движением я сбросил альпинистский шнур. Он стал спускаться вниз. Я все время боялся, как бы он не зацепился за проволоку, которая была протянута возле некоторых камер. Я обратил внимание, что земли шнур не коснулся. Значит, придется прыгать.

Я подошел к краю крыши, зажмурил глаза, взялся за шнур руками в надетых заранее перчатках и стал постепенно спускаться. Спускался я альпинистским способом, тормозя движение ногами. Примерно на полпути я услышал крики со стороны людей, греющихся у костра. Меня заметили. Слава богу, никто не бежал. «Ну все, — подумал я, — теперь меня могут точно выдать», — и стал торопиться.

Отпустив ноги, я стал стремительно спускаться вниз. Тут я заметил, как с другой стороны тротуара медленно отъехала «БМВ». Все, до свободы осталось чуть-чуть. Но нужно было прыгать, а высота — примерно два с половиной метра. Канат кончился. Я прыгнул, упал на тротуар. И тут я услышал со стороны костра одобрительные крики и аплодисменты. Я быстро подскочил к «БМВ», открыл заднюю дверь и заскочил внутрь. В машине были Пашка и Женька (Павел Зелянин и Евгений П.)[4]. Впереди сидел незнакомый парень. Обернувшись ко мне, он улыбнулся и подмигнул мне:

— Ну, теперь держись!

И мы рванули по ночным улицам. Дальше, по инструкции, в любой ситуации, даже если бы нас задержал патруль или ГАИ, мы стали бы без промедления стрелять. Времени у нас было очень немного. До того, как обнаружат пропажу Сергея, у нас оставалось около тридцати минут. За это время мы должны успеть добраться до укромного места и спрятаться.

Я обрел свободу, но меня ждало теперь новое испытание — надо было покинуть страну, оказаться за границей. Это тоже было очень сложно.

Сначала я отсиживался около недели на одной квартире, которую мне сняли в Москве. Затем, немного изменив внешность, перебрался в купленный нами дом под Владимиром, там я прожил несколько месяцев, а когда мне сделали новые документы, мой путь лежал по маршруту Грузия — Турция — Греция…

Убийство авторитета

От ненужного человека можно избавиться множеством способов: удушить капроновым шнуром, взорвать в автомобиле радиоуправляемой бомбой, закопать живьем где-нибудь в леске на Рижском шоссе, в конце концов, банально пристрелить в подъезде…

Убить-то не сложно, но главное — не оставить при этом никаких зацепок или, что еще лучше, пустить оперативников по ложному следу. Грамотно просчитанное и изящно исполненное убийство — величайшее из искусств.

Кто-кто, а Олег Нелюбин, один из лидеров самой беспредельной в Москве курганской оргпреступной группировки, знал это наверняка.

Бывает часто: хочешь стать астрономом, а становишься фрезеровщиком; мечтаешь смотреть на жизнь из-под лакированного козырька милицейской фуражки, а наблюдаешь за людьми сквозь оптический прицел киллерского карабина; пытаешься писать книги, чтобы стать богатым и знаменитым, а в итоге стоишь на колхозном рынке и продаешь населению червивую картошку…

В детстве Нелюбин мечтал стать большим ученым в области теоретической математики. Он хорошо успевал в точных науках, блестяще решал уравнения любой сложности, занимал призовые места на городских и областных олимпиадах, и его фотография украшала стенд «Ими гордится школа». Холодная магия чисел, точный расчет погрешностей, вдумчивый анализ уравнений со многими неизвестными, в ходе которого тупиковые варианты постепенно отбрасываются, оставляя единственно верное решение, — все это приносило ему почти физическое удовлетворение.

Олег чувствовал призвание: хотелось заниматься интегралами, дифференциалами, искать и находить стройные закономерности в хаотичных на первый взгляд нагромождениях знаков и цифр. Он пытался поступить на математический в столичный университет, но, завалив сочинение, был вынужден стать студентом факультета физвоспитания в педагогическом институте родного Кургана. Спорт был запасным вариантом: еще в юношеской секции по борьбе тренер предрекал молодому человеку блестящую карьеру на борцовском ковре. Беззаботные годы студенчества пролетели как один день, и в 1988 году молодой специалист Олег Николаевич Нелюбин получил направление на должность преподавателя физвоспитания в одну из курганских средних школ, где и отработал положенные по распределению два года.

Как ни странно, но будущий лидер одной из самых беспредельных столичных структур немало почерпнул из рутинной работы школьного учителя. Став классным руководителем в одном из старших классов, Олег Николаевич быстро усвоил нелегкую науку манипулирования мнением коллектива — вовремя направлять внимание на себя, подыгрывать самолюбию лидеров, незаметно внедрять нужные для себя идеи. Научился быть жестким, когда это необходимо, и мягким, когда это выгодно, но всегда, во всех ситуациях, сохранял безоговорочный авторитет и репутацию справедливого и порядочного педагога.

Однако любовь к точному анализу осталась. Умение математически точно просчитать любую ситуацию возвысило Нелюбина, сделав его одним из некоронованных королей бандитской Москвы. Но ошибки в решениях криминальных уравнений столицы, где практически все величины отрицательны, числа условны, в конце концов низвергли его в общую камеру 115 корпуса номер 1 столичного следственного изолятора 48/1 «Матросская тишина».

До подъема оставалось еще часа полтора, и арестант, проснувшись внезапно, словно от толчка, открыл глаза и понял: этим утром он уже наверняка не заснет.

Он знал: жить ему осталось не больше суток. Сегодня, максимум завтра, его должны убить. Ситуация была просчитана им, как обычное линейное уравнение с тремя неизвестными, и единственно известной величиной был только он, Олег Нелюбин…

В зарешеченные окна тюремной камеры розоватым светом втекало раннее январское утро. Полумрак, еще недавно висевший над рядами «шконок», словно густой полупрозрачный газ, уже стелился внизу, по выщербленному полу, между трехэтажными нарами со сбитым бельем, над грязными шлепанцами со стоптанными задниками, над буреющими комками несвежих носков обитателей «хаты».

Арестант был уверен: будущий убийца наверняка тут, в камере номер сто пятнадцать. Один из семидесяти пяти. Хотя убийц может быть двое или трое… Впрочем, так же, как и заказчиков.

Перевернувшись на спину, заключенный уставился в потолок. Выхода не было никакого. Арестант ощущал в себе запредельное состояние изнеможения, пассивного смирения перед неизбежной гибелью. Это было подобно смертельному наркозу засыпающего на морозе: истрачены вера и воля, и в мозгу обреченного лишь слабо пульсирует: «Будь что будет».

Но ведь еще несколько дней назад Нелюбин твердо знал, что именно может его спасти, и он сделал для своего спасения все, что можно, пообещав следователю рассказать, кто же незримо стоял все эти годы за курганской оргпреступной структурой. Но результат оказался прямо противоположным ожидаемому: сразу же после беседы со «следаком» арестанта перевели со «спеца» режимного корпуса номер 9, некогда принадлежавшего КГБ, сюда, в эмвэдэшный корпус номер 1. Перевели, чтобы он уже никогда никому ничего не сказал.

Арестант тупо смотрел в причудливо изогнутую трещину потолка, вспоминал, воскрешая в памяти давно забытое, пытался отыскать хоть какую-нибудь зацепку, которая могла бы его спасти. Искал — и не находил…

Криминальные сливки провинций всегда стекались в Москву. Так было всегда, и так будет впредь — большинство теневых хозяев столицы, бывших и нынешних, не имеют столичных корней. Почитаемый традиционным криминалитетом законник Шурик Захар, он же Захаров, родился в Белоруссии, в небольшом курортном поселке Сосновка, что на Витебщине. Еще один законник, Сергей Шевкуненко, известный как Шеф и Артист (в юности он сыграл главные роли в фильмах «Кортик», «Бронзовая птица» и «Золотая речка»), приехал в столицу с Украины. Известный жулик Сергей Липчанский, по кличке Сибиряк, родился на рабочей окраине Братска. Один из создателей солнцевско-ореховской империи, Сергей Иванович Тимофеев (он же Сильвестр, Серж Новгородский и Иваныч), — уроженец небольшой деревушки Клин, что на Новгородчине.

Именно с Сильвестром и связывают появление в Москве курганских. Такого мнения придерживается и ореховская братва, ставшая ревностным свидетелем приближения к Тимофееву никому тогда не известных пацанов из маленького провинциального городка и их неожиданного взлета. Так считают и извечные оппоненты братвы — Генпрокуратура, РУОП, МУР и ФСБ. Устойчивая связка Сильвестр — курганские и ныне воспринимается как данность, как сухая строка служебно-аналитического документа, но почему-то никто не задавал себе естественных вопросов: как? почему? кому выгодно?

А вопросы эти лежат на поверхности…

В конце восьмидесятых — начале девяностых в столице, наверное, не осталось ни единого человека, который не слышал бы о Серже Новгородском. За короткое время бывшему колхозному бульдозеристу, обладавшему несгибаемой волей и выдающимися организаторскими способностями, удалось сколотить одну из сильнейших оргпреступных структур, ореховскую, о которой вскоре заговорила вся Москва. В то время в распоряжении Тимофеева была огромная, отлично организованная и хорошо разветвленная структура: почти весь Юго-Запад столицы находился в его безраздельном подчинении. Не было недостатка и в исполнителях: для решения серьезных проблем Иваныч прибегал к помощи других группировок. Плюс огромные, фантастические суммы, которые умный Сильвестр потихоньку запускал в легальный бизнес, плюс связи в Генпрокуратуре, среди генералитета МВД и, что немаловажно, среди генералитета СБР (так в то время называлась ФСБ).

Зачем, для какой цели ему понадобились провинциальные отмороженные ребята, готовые за сравнительно небольшие деньги воевать с кем угодно и сколько угодно?

Курганские не имели устойчивых связей среди столичного криминалитета и потому выглядели легко управляемыми?

Возможно. Но тогда почему выбор Тимофеева пал именно на эту небольшую бригаду качков, а не какую-нибудь другую? В то время в столицу слетелось немало представителей «организованной спортивности» с периферии: красноярцы, воркутинцы, хабаровчане, архангелогородцы, нижнетагильцы…

Кто, зачем, под каким предлогом свел всемогущего Иваныча с доселе никому не известными отморозками, занимавшимися в Москве мелким вымогательством да выбиванием долгов?

Почему он сразу же доверился этим людям?

Уже после смерти Сильвестра в криминальных кругах смутно муссировались слухи о его контактах с представителями правоохранительных органов и прокуратуры, и в частности, со спецслужбами.

Быть может, «контора» предложила Тимофееву какую-то свою игру, в которой некоронованному королю столицы отводилась роль ударной пешки? Возможно, ничего не подозревавший Сильвестр согласился, а когда все понял, было уже поздно? И тогда пешкой пришлось пожертвовать…

…Нелюбин отлично помнит свою первую встречу с Сергеем Тимофеевым. На дворе шумел бурный 1991 год: попытка государственного переворота, отставка Горбачева, распад Союза… Мир бандитской Москвы также претерпел немало потрясений: криминальный передел столичной собственности только-только набирал обороты, и первые соискатели роли крестных отцов уже сошли с дистанции, став жертвами киллерских отстрелов, междоусобиц и милицейских репрессий.

Та «стрелка» с Сильвестром была назначена в ресторане «Орехово», который с конца семидесятых вплотную опекался юго-западной братвой.

Нелюбин, стыдясь своего провинциального вида и мятых брюк, явился на встречу чуть раньше, чтобы высокопоставленный мафиози не видел, что гость приехал не на собственной машине, а на такси. Вместе с Олегом в «Орехово» отправились двое качков: не ради охраны и престижа, а исключительно для моральной поддержки — с мафиози калибра Тимофеева сталкиваться Олегу еще не приходилось.

Тогда Сильвестр только что «откинулся» из Бутырки, куда попал вместе с другими солнцевскими по подозрению в незаконном хранении оружия и вымогательстве. Из всех задержанных серьезно пострадал лишь Тимофеев — суд приговорил его к трем годам лишения свободы на усиленном режиме. Но время, проведенное в следственном изоляторе, было зачтено в отбытый срок.

В «Орехове» Тимофеев держался с молодым провинциалом приветливо и доброжелательно, но дистанцию тем не менее определил сразу. После неизбежных общих фраз Сильвестр, отослав охрану, предложил Нелюбину переговорить с глазу на глаз.

Мафиози был краток и деловит.

Мол, за то время, что он находился под следствием, в Москве слишком многое изменилось. Во-первых, появились чужаки, которых в столицу никто не звал, в частности, слишком много кавказцев. Во-вторых, солнцевско-ореховские структуры постепенно расширяют сферу деятельности, переходя к легальному бизнесу. И это естественно: теперь можно неплохо зарабатывать, не обращаясь к криминалу напрямую.

«Но, действуя легально, мы иногда сталкиваемся с откровенными негодяями. И воевать с ними нам не всегда с руки», — заключил Тимофеев и внимательно, испытующе взглянул на собеседника — правильно ли тот воспринял последние слова?

Нелюбин, аналитик по натуре, все понял правильно, а поняв, предугадал следующий вопрос.

Воевать с конкурентами собственными силами ореховским было невыгодно. Во-первых, в случае войны с соперничающей структурой любой бизнес (а легальный особенно!) мгновенно сворачивается. Все доходы, все силы идут только на войну. Во-вторых, на войне, как известно, иногда стреляют — массовый завал на «стрелках» рядовых исполнителей чреват глухим брожением. И брожение это рано или поздно выльется в предъяву: «Чего ради старшие столько пацанов завалили?», а это чревато внутриклановым расколом. В-третьих, война двух структур неминуемо привлекает к себе внимание правоохранительных органов, и ответные репрессии не заставят себя ждать.

Слова Сильвестра «воевать с ними нам не всегда с руки» таили в себе скрытый смысл: курганцам было предложено стать наемниками, пушечным мясом. Лидер ореховских нуждался в бригаде послушных исполнителей, готовых по команде «фас» порвать на части кого угодно. И чем «беспредельней» были эти исполнители, чем большего страху они нагоняли, тем было лучше для Иваныча.

«Мы внимательно следили за вашими пацанами, — продолжал Сильвестр. — Вы нам понравились. К тому же в Москве о вас никому ничего не известно, в ментовских картотеках вы еще не засвечены. И не будете засвечены, если по дурости не запалитесь. Чем вы теперь занимаетесь? На барыг наезжаете, за должниками гоняетесь, мелких лохов на части рвете? — Тимофеев внимательно, испытующе взглянул на собеседника и, помедлив, сделал конкретное предложение: — Если бы мы работали вместе, это было бы выгодно и для нас, и для вас. Давай договоримся: ты сейчас мне не отвечай, подумай над моим предложением. Через пару дней еще раз встретимся, и тогда дашь ответ. Если скажешь «нет» — расходимся краями: на наши дальнейшие отношения твой ответ не повлияет, в любой момент обращайся. Если «да» — поговорим более детально. Увидишь — ни ты, ни твои пацаны не пожалеют».

Олег отлично понимал: предложение Сильвестра влиться в ореховско-солнцевскую империю структурно давало курганцам шанс окончательно закрепиться в столице. К тому же сам факт сотрудничества с крупнейшим столичным мафиози существенно поднимал акции провинциалов. Это был шанс, который грешно было бы не использовать.

Они встретились через три дня, и Нелюбин сказал «да».

И вскоре в столице вовсю заговорили о курганских. Говорили все больше шепотом и с оглядкой — такой ужас наводила эта группировка.

С самого начала за провинциальными бандитами закрепилась стойкая репутация беспредельщиков и отморозков, притом не только у ментов и бизнесменов, но и у столичной братвы.

Курганские охотно подряжались на самую грязную работу: вооруженные разборки, наезды со стрельбой и убийствами, похищения бизнесменов с целью последующего выкупа, завалы впавших в немилость авторитетов уровня ниже среднего, заказные убийства… Работали они нагло и дерзко, и потому даже столичная братва быстро поняла, что с этими людьми следует считаться. Нелюбин, выполнявший у курганцев роль аналитика, грамотно просчитывал возможные последствия, планировал акции по ликвидации, умело маскировался, часто направлял ментов по ложному следу, и потому курганцы долгое время не воспринимались серьезно ни МУРом, ни вновь созданным РУОПом.

Это была первая в России структура, действующая по гангстерскому принципу. Воровская идея, блатные «понятия» — на такие вещи беспредельщики смотрели как на нечто отжившее.

«Все эти синие блатюки — эпоха ретро, — объявил своим пацанам Нелюбин. — Эпоха татуированной России закончилась, теперь наступили другие времена…»

Бандиты не считались ни с какими авторитетами. Им было все равно, кто перед ними: патентованный вор в законе или обыкновенный «пехотинец», владелец крупного банка или хозяин привокзального ларька, не в меру дотошный оперативник МУРа или беременная женщина… Автомат Калашникова, противопехотная граната, взрывное устройство уравнивали шансы всех.

Подвиги провинциальных беспредельщиков быстро обрастали домыслами и легендами. Цель была достигнута: вскоре при одном лишь упоминании об этой ОПГ у недругов кровь стыла в жилах.

Неожиданно у курганских появился сильный козырь: к структуре примкнул бежавший из Ульяновского лагеря Александр Викторович Солоник, также уроженец Кургана, бывший милиционер, бывший гробокопатель, осужденный за изнасилование. Солоник, умевший фантастически метко стрелять, снискал репутацию настоящего виртуоза заказухи. Уже в те времена ходили смутные слухи о якобы причастности российских спецслужб к появлению на криминальной арене этой загадочной фигуры, но никто, в том числе и сам Нелюбин, не мог ни подтвердить это, ни опровергнуть. Как бы то ни было, но Саша Македонский (тогдашняя кличка Солоника) поднял акции курганских на несколько порядков. Классическое по исполнению убийство Солоником законника Валерия Длугача (Глобуса), расстрел бауманского авторитета Бобона и его телохранителя Глодина (бригады Глобуса и союзные с ними бауманцы, которыми руководил Бобон, «крыли» ночной клуб «Арлекино», на который вроде бы претендовал Сильвестр) красноречиво свидетельствовали: с выходом на арену курганских в истории криминальной Москвы началась новая, кровавая, эпоха, характеризуемая выражением «полный беспредел».

Однако роль «карманной бригады» явно не устраивала лидеров курганских. Олег Нелюбин, детально проанализировав ситуацию, понял, что беспредельщиков, погрязших в кровавых разборках, рано или поздно сдадут в качестве козлов отпущения. И сдаст, скорее всего, не сам Тимофеев, а те, кто все это время находились за кадром и организовали связку Сильвестр — курганские.

Наверняка понимал это не он один. И потому в сентябре 1994 года произошло то, что и должно было произойти: на паркинге рядом с акционерным коммерческим банком «Барн» был взорван «шестисотый» «мерс» Сильвестра вместе с владельцем. Заряд был эквивалентен пятистам граммам тротила, и от некоронованного короля Москвы остался лишь бесформенный обугленный остов — труп идентифицировали лишь по зубным протезам.

Уже потом стало известно, каким образом в тщательно охраняемый «мерс» некоронованного короля столичного криминалитета подложили радиоуправляемое устройство. Это сделали за день до убийства, на автомойке. Ни милиция, ни спецслужбы, которые занимались расследованием независимо друг от друга, естественно, не обнаружили никаких следов — как, собственно, и планировал Олег Нелюбин.

Как бы то ни было, но смерть Сильвестра полностью развязала курганским руки. У них больше не было номинального хозяина, и ниша, которую провинциалы заняли в криминальной структуре столицы, оказалась настолько стабильной, что бригада принялась за собственные дела без оглядки на кого бы то ни было.

Впрочем, лишь лидеры группировки — Олег Нелюбин, Павел Зелянин, Андрей К., Виктор К. (фамилии последних не указываются по просьбе органов МВД, ведущих следствие) и, может быть, еще Александр Солоник — знали: стабильность определяется не только имиджем на все готовых беспредельщиков, не только принадлежностью к группировке великого и ужасного Саши Македонского, одно имя которого внушало страх всем — от последнего «быка» до заслуженного вора в законе (кстати, бывало часто: достаточно было привести на «стрелку» с оппонентами Солоника и представить его конкурирующей братве, чтобы все спорные вопросы завершились в пользу курганских). Стабильность достигалась факторами, о которых лидеры группировки предпочитали не распространяться. Свидетелей контактов курганских бандитов со спецслужбами не было, и Сильвестр — единственный человек, могущий пролить свет на ситуацию, — давно уже покоился под роскошным памятником на Новохованском кладбище Москвы.

На сам факт существования оргпреступной группировки по-прежнему сознательно закрывали глаза, их не трогали, тогда как репрессии вновь созданного РУОПа постоянно прореживали ряды конкурентов, порождая у соперничающей братвы естественное недоумение.

Относительно стабильное положение и отсутствие широкомасштабного прессинга со стороны РУОПа позволило лидерам заняться проблемами реорганизации.

Реорганизация началась с кадровых вопросов: под знамена курганских рекрутировалось немало новых «быков». В 1995 году бригада оставалась курганской лишь номинально: большую половину «пехоты», как ни странно, составляли уроженцы Архангельска. Вообще, архангельская братва протоптала дорожку в столицу еще в 1993 году, когда Сильвестр вызвал с Севера братьев Браунов — их прочили в столичные авторитеты. Однако уже спустя месяц братишек покрошили в мелкую капусту из автоматов Калашникова. Произошло это в лифте дома на Мосфильмовской (по слухам, это сделал Бобон в отместку за смерть своего компаньона Глобуса).

Курировать новобранцев с Севера Нелюбин предусмотрительно поручил Павлу Зелянину. Олег, который брал в расчет удельный вес каждого, понимал: лучше Зелянина, кстати, уроженца Архангельска, этого не сделает никто.

Порядки в структуре значительно отличались от тех, что устоялись в большинстве московских и подмосковных ОПГ с конца восьмидесятых. Рядовые исполнители, именуемые обычно «пехотинцами» или «быками», сидели на твердом окладе — от тысячи до полутора тысяч долларов в месяц. «Звеньевые» имели чуть больше, «бригадиры» — еще больше… О доходах же лидеров не знал никто.

Ощущение собственного всемогущества, способность внушать страх, безнаказанность, а главное, большие деньги неузнаваемо изменили Нелюбина. Теперь вряд ли кто-нибудь из курганских знакомых узнал бы в этом крепко сбитом мужчине недавнего скромного учителя физкультуры. Костюмы от Версаче, туфли от Кардена, несколько роскошных навороченных тачек, среди которых «Мерседес-500» под свет серебряного металика, длинный белоснежный «Линкольн таун-кар» считался «рабочей» машиной, красивые длинноногие девушки, которых Олег менял как перчатки, — все это, так же как и неравномерное распределение доходов, вызывало среди рядовых «быков», этих пролетариев от криминала, глухое брожение. Впрочем, любое недовольство гасилось в зародыше: несколько «пехотинцев», высказавших неудовольствие, были приглашены в лес, якобы пострелять; несколько других получили приглашение порыбачить; кто-то был срочно вызван якобы на «терку» с несговорчивым бизнесменом или на «стрелку» с конкурентами…

Подмосковные карьеры, глухой лесок в районе Рижского шоссе да заброшенные ямы для гашения извести стали для таких местом последнего пристанища. Зачастую Нелюбин приказывал провести экзекуцию самым близким друзьям впавшего в немилость «пехотинца» — бывший классный руководитель отлично понимал, что такое круговая порука.

Дисциплине в группировке наверняка позавидовал бы командир любой элитной войсковой части. Неисполнение приказа, крысятничество, наркомания, даже обычное пьянство карались безжалостно и жестоко. Ослушание расценивалось как предательство. Приказ никогда не повторялся дважды: или быстрое и точное исполнение, или столь же быстрая смерть.

По выходным лидеры выбирались на подмосковный стадион, поиграть с пацанами в футбол. После игры старшие, как правило, устраивали нечто вроде производственного совещания, корректируя планы на будущее. Неприглашение «на футбол» было для «пехотинцев» дурным знаком, означавшим, что человек попал в немилость.

В отличие от традиционных московских группировок, которые постепенно отходят от открытого криминала, легализуя теневой капитал, курганских не прельщала репутация честных и порядочных бизнесменов. Расценки на наемнические услуги поднимались, и потому «наезды» на неугодных, выбивание долгов, заказные убийства становились основным профилем бригады.

Особенно последнее: число неуступчивых коммерсантов, уголовных авторитетов, не в меру принципиальных сотрудников МВД и даже воров в законе, ликвидированных курганскими с 1993 года, перевалило за сорок. И это только известные эпизоды. Наверняка, если бы все жертвы курганцев были похоронены в одном месте, могло бы получиться небольшое кладбище.

Исполнение «заказухи» планировалось и просчитывалось Нелюбиным. Обычно Олег намечал основной вариант ликвидации и несколько запасных, которые вводились в случае необходимости. Некоторые, особенно ответственные, заказы проигрывались, подобно сложной шахматной партии. За будущей жертвой устанавливалось круглосуточное наблюдение, проводилась скрытая видеосъемка, а прослушка телефонов и помещений стала обычным явлением. Зачастую готовилась и дезинформация, которую курганцы грамотно запускали в криминальные круги.

И — удивительное дело! — все чаще и чаще Нелюбин ловил себя на ощущении: удовлетворение приносила не смерть жертвы и даже не деньги, получаемые за убийство. Удовольствие приносил подготовительный процесс: холодный расчет возможных действий объекта, отсечение нежелательных контактов, провокация на необдуманные решения. Это была холодная радость профессионального прозектора, который в каждом живом еще человеке видит лишь исходный материал для патологоанатомических упражнений. И очень часто, вглядываясь в лицо любого незнакомого человека, Нелюбин невольно задавался вопросом: как было бы сподручней его ликвидировать? Умение объекта грамотно «шифроваться», профессионализм охраны — все это лишь подстегивало: неужели бы я не придумал, как его вальнуть?

Вот лишь некоторые жертвы курганцев…

(По просьбе органов МВД автор не приводит фамилии других жертв курганской оргпреступной группировки.)

Бывший чемпион Европы по боксу, очень уважаемый в криминальных кругах Олег Коротаев спешно покинул Россию после того, как бандиты из группировки Курдюмова убили в Екатеринбурге его друга, предпринимателя Олега Вагина, одного из богатейших людей Урала. (Кстати, Вагина убили во дворе дома, где теперь живет губернатор Россель.) Однако пуля неизвестного киллера настигла Коротаева в далекой Америке.

Известный столичный бизнесмен Анатолий Гусев, владелец ночного клуба «Арлекино» и торгового дома «Садко-Аркада», был расстрелян летом 1997 года в собственном «Мерседесе» из автомата Калашникова — не помогли и вооруженные охранники, бывшие сотрудники КГБ.

На авторитетного вора в законе Росписного, известного в миру как Андрей Викторович Исаев, было совершено три покушения, и все неудачные. Исаев тщательно «шифровался», часто менял место жительства: в Москве он никогда не жил в одной квартире больше месяца. Однако в июне 1997 года он среди бела дня был убит в автомобиле «БМВ» в центре польского города Познань. Вместе с ним погиб и водитель, поляк по имени Рышард; оба получили по пять пуль…

Несмотря на грамотно организованную дезинформацию, по Москве поползли смутные слухи о причастности ко всем этим убийствам курганских беспредельщиков. Эмиссары столичного криминалитета аккуратно вышли на Нелюбина с вопросом: вы, мол?

Но Олег, видимо, уже окончательно уверовал в собственное всемогущество; те, кто стоял за курганцами, уверяли: ничего не бойся, в случае неприятностей можешь рассчитывать на нашу поддержку.

А потому эмиссары воров были посланы подальше: мол, не вашего ума дело. Хотите войны — будет вам война. Все равно проиграете: все козыри оказались у нас еще до сдачи колоды, а у вас на руках — лишь голимые шестерки да семерки…

И война началась.

Впрочем, первый тревожный звонок прозвучал еще в конце осени 1995 года, когда у торгового дома «Садко-Аркада» было совершено покушение на самого Нелюбина и Виктора К. Огонь велся из «АКСов» с близкого расстояния, и уже спустя минуту после начала стрельбы шикарный «Линкольн» Олега походил на решето. К счастью для курганских, ни один из выстрелов не достиг цели — лишь в конце перестрелки шальную пулю получил случайный прохожий.

Олег Нелюбин быстро выяснил, чьих рук это дело. Эта небольшая, но мобильная криминальная структура до недавнего времени числилась в союзниках курганцев. Но вскоре недавние друзья разругались вдрызг, после чего началась широкомасштабная война на тотальное взаимоистребление…

ИЗ ОПЕРАТИВНОЙ СВОДКИ МОСКОВСКОГО УГОЛОВНОГО РОЗЫСКА

25 января 1996 г. приблизительно в 19.00 к магазину «Джип» на ул. Алабяна подъехал автомобиль «БМВ-525», в котором находились Пересадило, Суринов и Кузнецов (водитель). Пересадило и Суринов зашли в магазин, а Кузнецов остался в салоне. По свидетельству очевидцев, спустя несколько минут к «БМВ» подошли трое мужчин, по виду кавказцев. Один из них вытащил револьвер и через боковое стекло выстрелил в Кузнецова. Убедившись в его смерти, преступники вошли в магазин, где расстреляли Пересадило и Суринова. Покупатели и продавцы не пострадали. После убийства неизвестные вышли из магазина, выбросили оружие в снег и скрылись на автомобиле «Мерседес-500». Оперативная группа обнаружила на месте преступления револьвер «таурус» и девять отстрелянных гильз калибра 9 мм. План «Перехват», введенный сразу же после выезда опергруппы, ничего не дал.

Чуть позже произошли новые убийства: сперва киллеры безжалостно расправились со старшим Наумовым — Александром, который вроде бы отошел от криминала, занявшись законным бизнесом. В начале 1997 года настала очередь младшего, Василия.

Василий Наумов был человеком неглупым и потому, бросая вызов курганским, понимал, чего следует опасаться. Именно поэтому он нанял для своей охраны бойцов спецназа ГУИНа МВД «Сатурн» — это подразделение специализировалось на подавлении бунтов в следственных изоляторах и на зонах. Однако от смерти не спас даже спецназ.

Наумова хладнокровно расстреляли вечером 23 января в собственной «БМВ» — произошло это в двух шагах от здания ГУВД Москвы на Петровке, 38. Курганцев было трое: один сидел за рулем, другой, Дмитрий М., вел отвлекающий огонь, а третий и стал главным действующим лицом.

Для участия лиц в этой акции суперкиллер вроде бы специально прилетел из Греции, где после знаменитого бегства из сизо «Матросская тишина» жил по подложным документам репатрианта из грузинского города Рустави Владимироса Кесова.

Дальнейшие события развивались с калейдоскопической быстротой. Уже через неделю труп знаменитого ликвидатора с грубыми странгуляционными бороздами на шее был найден в Варибоби — пригороде Афин. Способ ликвидации Македонского — удушение — красноречиво свидетельствовал о мотивах: месть.

Через несколько дней Нелюбину стало известно: Солоника убили в отместку за братьев Наумовых. Конечно, Олег, обладавший куда большей информацией, чем вконец зарвавшийся Македонский, вполне мог спасти ликвидатора, загодя предупредив об опасности, однако элементарная логика подсказывала, что делать этого не стоит.

Солоник, при всех своих замечательных достоинствах, давно превратился в отыгранную карту. Эта величина в уравнении стала слишком известной, слишком скандальной, и потому киллером пришлось пожертвовать. Да и другим группировкам надо было дать возможность удовлетворить естественную жажду крови за гибель своих лидеров, и участь Солоника была решена.

Однако принесение на жертвенный алтарь Солоника не спасло курганских: ими заинтересовались не только конкуренты. Видимо, те, кто все это время незримо стоял за ОПГ, посчитали, что группировка выполнила свою роль и теперь ею надо пожертвовать.

По указанию самого тогдашнего премьер-министра Виктора Черномырдина в Главном управлении по борьбе с организованной преступностью, что на Шаболовке, был создан штаб по ликвидации курганской оргпреступной группировки. Курировали операцию тогдашний министр МВД Куликов и прокурор Москвы Герасимов. В оперативное распоряжение РУОПа были переданы работники ОМОНа, МУРа и ФСБ, в частности, был задействован Антитеррористический центр «конторы».

Конечно же, сыщики давно уже знали о курганских все или почти все. Вычислили группировку банально просто — еще в сентябре 1996 года, до скандального убийства Наумова и Гусева, в руки руоповцев попала подружка одного из лидеров группировки. При личном досмотре у девушки обнаружили записную книжку с номерами мобильников почти всех курганцев. Как известно, мобильный телефон хорош всем, кроме одного: в режиме ожидания звонка он является радиопередатчиком, который несложно запеленговать. И потому «пробить» постоянные явки Нелюбина, Зелянина, Колигова и других авторитетов было лишь делом техники. Ничего не стоило переловить членов бригады с помощью пеленгов и СОБРа в течение недели.

Но ведь тогда команды «фас» еще не было…

Как бы то ни было, но после все-таки полученной отмашки «сверху» первые репрессии не заставили себя долго ждать: 30 января в международном аэропорту Шереметьево-2 был арестован вернувшийся из Германии Андрей Колигов. Не имея законной возможности упрятать авторитета в сизо, оперативники, памятуя, что в средствах они не ограничены, грамотно подбросили ему наркотики. Уже на следующий день сыщики бросились по всем явочным квартирам, где мог находиться Нелюбин. На Шаболовке и на Петровке понимали: если лишить курганцев мозга, каковым и являлся бывший учитель, ОПГ будет разгромлена в несколько дней. Однако по всем адресам оперов ждало разочарование: видимо, разыскиваемого кто-то предупредил об опасности.

Как бы то ни было, но Олег понял: это конец. Курганская группировка сделала свое дело, до конца отыграв роль, отводившуюся ей в крапленой колоде бандитской Москвы, и теперь от вышедших из-под контроля отморозков следовало избавиться как можно быстрей. Да и оставлять ненужных свидетелей игр спецслужб с криминалитетом было как-то не с руки…

Ответный шаг выглядел на первый взгляд странным и алогичным: Нелюбин принял решение ликвидировать большую часть собственных «быков». Впрочем, это решение казалось странным лишь на первый взгляд: смерть подавляющего большинства исполнителей можно было списать на межклановые разборки, на месть коптевских, например. Или на ореховско-солнцевскую братву, которая по итогам собственных расследований приговорила беспредельщиков к смерти. И все были довольны: и конкурирующие бандиты, и законники, давно приговорившие верхушку курганцев к смерти, и, естественно, РУОП, которое могло бы отрапортовать о разгроме самой опасной столичной банды.

«Мы останемся только восьмером, — заявил Нелюбин наиболее доверенным после очередного футбольного матча. — Никаких свидетелей, никаких ненужных показаний. Свалим за границу и растворимся по одному…»

И уже с весны 1997 года курганская ОПГ занялась самоликвидацией — криминальное сообщество деятельно пожирало самое себя. Времени оставалось в обрез, и потому методы ликвидации не отличались разнообразием: прогулки в лес «пострелять по мишеням», «выезд» к несговорчивому бизнесмену, «рыбалка на Истринском водохранилище»…

Дорожные строители, реконструирующие Рижское шоссе, наверняка не раз и не два будут натыкаться на человеческие останки с аккуратными пулевыми отверстиями в черепе.

Тех, кого не успели ликвидировать старшие, брали едва ли не каждый день в кафе, в собственных автомобилях на многолюдных московских улицах, в квартирах и офисах. Многие «быки» даже не оказывали сопротивления — арест стал для них единственным шансом выжить.

К лету 1997 года от курганской оргпреступной структуры осталось одно название: практически все оставшиеся в живых «пехотинцы», числом более пятидесяти, были «закрыты» или в «Матросскую тишину», или в изолятор временного содержания на Петровке, 38, «Петры». Старшие поспешили скрыться за рубеж. Следом за ними полетели руоповские ориентировки: информация о лидерах курганцев попала в компьютерные сети Интерпола.

Вместе с оставшимися на свободе Владимиром Сильвестровым и Максимом Тернопольским Нелюбин благополучно скрылся в Голландии, намереваясь осесть на окраине Амстердама, в тихой стране каналов, тюльпанов и легализованных наркотиков. У них было все: чистые документы на другие фамилии, огромные деньги, возможность беспрепятственно пересечь нидерландскую границу.

Однако на свою беду беглецы случайно встретили Виктора Баулиса, латышского авторитета по кличке Энимал, в свое время дружившего с братьями Наумовыми.

Уже потом, через несколько месяцев, ожидая смерти на «шконках» «Матроски», Олег не раз задавал себе вопрос: какого черта они вообще решили связаться с этим Баулисом? Ведь его ликвидация ровным счетом ничего не решала!

Быть может, к убийству недруга подталкивала инерция безнаказанности?

Но ведь лимит беспредела, выданный курганским, закончился — это Нелюбин понимал много лучше других.

Энимал стал ненужным свидетелем пребывания тройки курганцев в нидерландской столице?

Но ведь Амстердам был не единственным городом, где беглецы могли укрыться!

А может быть, желание отомстить союзнику смертельного недруга оказалось сильнее естественного чувства самосохранения?

Решение уничтожить Энимала стало роковой ошибкой Нелюбина — спустя несколько часов после покушения подозрительных русских, почему-то решивших покинуть свой гостиничный номер, задержала местная полиция.

Конечно же, законопослушным голландским полицейским далеко до профессионалов из московского РУОПа, которые при случае могут и «мокрый» ствол подбросить, и наркотики в карман сунуть или как минимум хорошенько «попрессовать».

Следствие продолжалось более четырех месяцев, но доказать причастность Нелюбина, Тернопольского и Сильвестрова к убийству Баулиса не удалось. Тем временем РУОП через интерполовские каналы все настойчивее и настойчивее требовало выдачи курганцев, и голландцам ничего не осталось, как удовлетворить эту просьбу.

Курганских бандитов этапировали из Нидерландов по отдельности. Олег не знал, как переправят в Россию подельников. Сидя на заднем сиденье полицейского «Форда», он уныло смотрел в затылок плечистого охранника впереди себя. Двое других полицейских, одетых в гражданское, теснили пленника справа и слева. В аэропорту его усадили в салон «Боинга» и, чтобы не волновать пассажиров, прикрыли скованные наручниками кисти плащом. И уже через три часа арестант оказался в Москве.

Родина встретила Нелюбина на редкость неласково: шестеро мордоворотов из отряда милиции специального назначения, распугивая даже ко всему привыкшую московскую публику видом касок, бронежилетов и короткоствольных автоматов, висевших на шеях, взяли пленника в кольцо прямо у трапа и, усадив в микроавтобус, отправили на Петровку. Спереди и сзади катила охрана — руоповцы опасались, что кортеж может быть обстрелян.

Контраст голландского и российского следствия впечатлял: сперва арестанта как следует «попрессовали», видимо, для профилактики, затем пообещали, что это цветочки, а ягодки, мол, впереди… И только после этого предъявили обвинение по статье 209 (бандитизм), предусматривающей срок от восьми до пятнадцати лет.

«Все ваши бандиты арестованы, — цедил следователь прокуратуры, — большинство из них дали показания… Ну, будешь говорить?»

И вновь Нелюбин ошибся. То ли он до последнего надеялся на заступничество тех, кто незримо стоял за курганскими, то ли решил пойти ва-банк, но тогда, в следовательском кабинете на Петровке, он дал волю эмоциям.

«Всех не закроете, — произнес он, утирая кровь с разбитого лица, — стволы на вас тоже найдутся… И на тебя, мусорская харя, тоже…»

Менты и прокуратура восприняли эту в сердцах высказанную угрозу более чем серьезно — через несколько дней в «Комсомольской правде» появилась статья «Петровка, 38 уходит в подполье». «Самая отмороженная бандитская группировка объявляет муровцам войну на уничтожение» — гласил подзаголовок.

Суть газетного опуса сводилась к следующему: курганцы, донельзя обозленные успешными действиями МВД, вызвали в столицу оставшихся на свободе архангельских братков, и вскоре Москву непременно захлестнет волна кровавого беспредела. Назывались даже потенциальные жертвы: особо ретивые оперативники и следователи МУРа и РУОПа, работники прокуратуры…

Знал бы журналист, писавший эту статью, что Нелюбин рассчитывал вовсе не на архангелогородцев!

Первые суды над лидерами курганской ОПГ внушили Нелюбину некоторый оптимизм: он ожидал куда худшего исхода. Задержанный в Шереметьеве-2 Андрей Колигов получил шесть лет общего режима по «наркоманской» статье; учитывая послужной список Колигова, приговор выглядел слишком мягко. Правда, суд над Колиговым состоялся не в здании суда, как это принято, а в следственном изоляторе — видимо, в прокуратуре всерьез поверили в возможность «архангельского десанта».

В ожидании окончания следствия Олега определили в «Матроску», но не в обычный корпус, а в сизо № 4, бывшую кагэбэшную «девятку». Ту самую, из которой в июле 1995 года бежал Александр Солоник. К Нелюбину вернулись привычные хладнокровие и расчетливость: минимальный срок, данный подельнику, можно было бы расценить как плату за молчание. Ведь Андрей не назвал никаких громких фамилий.

Может быть, высокие покровители не оставят и его? Круговая порука, особенно если она повязана кровью, обязывает ко многому…

Впрочем, дальнейшие события разрушили эти надежды как карточный домик: спустя неделю после суда над Колиговым при весьма загадочных обстоятельствах погиб адвокат одного из курганских «звеньевых» Дмитрия М., участника знаменитого расстрела Наума Коптевского на Петровке.

Узнав об этом, Нелюбин помрачнел. Он понял: видимо, М. рассказал адвокату то, что тому знать не полагалось.

А поняв, сам напросился на встречу со следователем — только чистосердечное признание могло сохранить ему жизнь.

«Я готов дать любые показания, — с ходу сообщил он «следаку». — И о том, как мы появились в Москве, и о том, почему нам протежировал Тимофеев, и о том, почему власти так долго закрывали на курганских глаза…»

Следователь выказал живую заинтересованность. Предложив закурить, налил арестанту чаю и, разложив перед собой чистые листы протоколов допросов, приготовился слушать и записывать.

Однако уже через десять минут несколько фамилий, походя названных арестантом, заставили следователя измениться в лице. Отложив авторучку, он поспешно вызвал в кабинет конвоиров, распорядившись отвести подследственного в камеру. А сам, закрыв поплотней двери и придвинув к себе телефон, принялся накручивать какой-то номер. Следователь волновался: пальцы не попадали в лунки наборного диска, голос предательски срывался, а услышав с той стороны провода голос секретаря референтуры, он и совсем растерялся…

Больше Нелюбина к следователю не вызывали.

Спустя несколько дней лидера одной из самых беспредельных оргпреступных группировок перевели со «спеца» сюда, в эмвэдэшный корпус № 1. Перевели, чтобы он уже никогда никому ничего не сказал…

В камере сто пятнадцать, рассчитанной на двадцать шесть заключенных, содержались семьдесят шесть человек. Вонь параши, миазмы давно не мытых тел, испарения свежепостиранной одежды и особенно сон по очереди — ко всему этому Олег, не бывавший прежде даже на «хате» ИВС, так и не смог привыкнуть.

Сокамерники приняли его настороженно. Безусловно, слава отморозка и беспредельщика достигла сто пятнадцатой «хаты». Новичка не подвергли «прописке» — то ли потому, что он был не первоходом, то ли потому, что такие развлечения выглядели по отношению к курганцу как минимум глупо.

Однако вскоре все изменилось. Арестанта несколько раз провоцировали на необдуманные шаги — он стерпел. Дважды к нему обращались не слишком уважительно — Нелюбин не поддался и на это.

Особенно усердствовал некто Вячеслав Лесцов, сидевший в «Матроске» по обвинению в двойном убийстве с отягчающими обстоятельствами. Несколько дней назад в бане Лесцов во всеуслышание заявил авторитету, что Нелюбин — гондон, штопанный колючей проволокой, и таких беспредельщиков, как курганские, надо рвать на части. После чего пообещал его опетушить.

Опасно трогать человека в состоянии ожидания неопределенно отодвинутой гибели, и Олег впервые не выдержал.

Завязалась жуткая драка.

Сперва верх одерживал Нелюбин — все-таки навыки борьбы, он, мастер спорта, еще не утерял. Грамотно проведенный захват — и спустя секунду борец уже сидел на обидчике. Пальцы Нелюбина уже тянулись к трепетавшему кадыку Лесцова. Еще мгновение — и он хрустнул бы, как яйцо, но как раз этого мгновения и хватило сокамерникам, чтобы оттащить курганца от жертвы. Несколько беспорядочных ударов, незаметная подсечка — и Олег, поскользнувшись на скользком кафеле пола, ударился головой о стену.

Били его человек пять. Били с наслаждением, с упоением, отталкивая друг друга от тела.

Так бьют лишь тогда, когда хотят убить. Но его не убили — помешали оказавшиеся поблизости «вертухаи».

Лежа на «шконке» сто пятнадцатой камеры, Нелюбин понял: его не оставят в покое.

Ведь и Лесцов, и остальные арестанты наверняка действуют не от себя лично. Наверняка они исполняют чью-то волю.

Когда-то, давным-давно, в другой жизни, он, Олег Николаевич Нелюбин, отдавал приказ: убрать, уничтожить, ликвидировать. Он планировал, заказывал убийства, он просчитывал все плюсы и минусы.

А теперь кто-то заказал его самого.

Заказать его могли и те теневые структуры, которые сперва способствовали возвышению курганских, а затем долгое время закрывали глаза на существование ОПГ. Зачем им лишний свидетель, готовый купить жизнь ценой скандальных разоблачений!

Заказать его могли и «законники». И может быть, «дороги» — эти кровеносные сосуды любой тюрьмы — уже доставили в камеру сто пятнадцать «маляву» воров с коротким приказом: расправиться с беспредельщиком!

Заказать его могли и коптевские, чьим кровником он оставался. Вальнуть убийц братьев Наумовых было для коптевских делом чести. Живой Нелюбин был бы для них укором — мол, какие же вы пацаны, если убийцу своих старших без наказания оставили! Это несомненный удар по авторитету и репутации.

…После драки в бане прошло почти две недели. Олега пока не трогали, но от этого ему было не легче. Чувство страха и обреченности преследовало его каждый час, каждую минуту. И теперь, ранним январским утром, за полтора часа до подъема, он, лежа на нарах «Матроски», вспоминал, рассчитывал, воскрешая давно забытое, пытаясь отыскать хоть какую-нибудь зацепку, которая могла бы его спасти. Искал — и не находил.

Нелюбин твердо знал лишь одно: жить ему осталось не больше суток. Сегодня, максимум завтра его должны убить…

То памятное для многих утро шестнадцатого января 1997 года началось в камере сто пятнадцать «Матросской тишины», как и обычно.

Появление «баландера», раздача «пайки» — едва подогретой перловой каши, видимо, оставшейся с ужина, и ржавой чернушки хлеба. Нелюбин так и не смог привыкнуть к изыскам тюремной кулинарии и потому не притронулся к каше. Он очень рассчитывал на «дачку», которую должны были передать оставшиеся на воле пацаны, но ее сегодня почему-то не принесли.

После завтрака арестанты, не спавшие ночь, забрались на «шконки» — пришла их очередь отдыхать. Оставшиеся бодрствовать обратились к привычным занятиям — просмотру телевизионных «сеансов», игре в домино и нарды, в карты, чтению переданных с воли газет.

На Нелюбина никто не обращал внимания, и это вселило пусть крохотную, но все-таки надежду: может быть, ему удастся прожить и этот день? Может быть, это чувство обреченности лишь плод его воспаленного воображения?

Теперь Олегу больше всего хотелось раствориться в воздухе, стать невидимым, неосязаемым для сокамерников. Он держался тихо, стараясь не обращать на себя внимания, но взгляды арестантов, то и дело бросаемые в сторону его «шконки», подтверждали самые худшие опасения. И надежда прожить еще хоть сутки, появившаяся с утра, таяла, словно песчаный замок под ударами волн.

Говорят, многие люди предчувствуют свою смерть. Говорят, в тюрьме это предчувствие, как правило, обостряется. Нелюбин понял: э т о должно произойти сегодня. А поняв, ожесточился — уж если ему суждено умереть в этих постылых стенах, то он утащит с собой в могилу двух, трех, четырех… Сколько получится.

Такое в минуты отчаяния случается даже с самыми робкими и безответными людьми — необъятная волна гнева затмевает разум, слепая злоба поднимается из самого нутра, и уже не думаешь о каре и не страшишься мести, и нет большей радости, чем выбитый глаз или порванный рот противника, и нет большего счастья, чем кровь, хлещущая из его артерии.

Аналитик курганских был далеко не робкого десятка.

В тот день, шестнадцатого января, Нелюбина не трогали до самого отбоя. И лишь после окончания последнего выпуска теленовостей, когда телевизоры были выключены и на «хате» воцарился фиолетовый полумрак, к его «шконке» наконец подошли.

Их было человек шесть. Все как на подбор рослые, крепкие, с рельефной мускулатурой. Предводительствовал Лесцов — чего, впрочем, и следовало ожидать.

— Че, бля, копыта разбросал, падла гребаная, — уже накручивая себя на предстоящую драку, произнес один из подошедших. — Поднимайся, маромойка. Базар к тебе один небольшой есть.

Олег уже знал, что ударить надо первым и обязательно неожиданно — это внесет растерянность в ряды исполнителей приговора. А дальше как получится. Он будет бить, душить, кусаться, выдавливать глаза, ломать кости, пока не умрет.

Короткий прямой хук — и стоявший впереди Лесцов, не ожидая такого начала, резиново отлетел в сторону. Нелюбин пружинисто вскочил с нар и, оттолкнув локтем стоявшего слева уголовника, впечатал кулак в челюсть второго. Но следующего удара нанести не успел: некто, прятавшийся за спинами, с животным рычанием бросился ему в ноги, и Олег, потеряв равновесие, тяжело и неуклюже свалился на пол.

И тут же на Нелюбина посыпался град ударов.

Треск, глухое гудение в голове, беспорядочные пинки ногами, и уже не остается сил отвечать. После удара ногой в затылок перед глазами поплыли огромные фиолетовые круги. Олег попытался подняться, он даже встал на четвереньки, но тут же получил жуткий удар по почкам. Еще один удар — в переносицу. Еще один — в промежность…

Ни Лесцов, ни другие сокамерники, принимавшие участие в убийстве, наверняка не сразу заметили, что они бьют уже мертвое тело. Коротко стриженная голова безжизненно моталась в темно-красной лужице, переломанные руки нелепо подворачивались под туловище, а спортивный костюм почти весь пропитался кровью.

А его продолжали бить…

Наконец спустя минут двадцать Лесцов сделал знак прекратить избиение. Наклонился, брезгливо отвернул веко, пощупал пульс.

— Кажись, сдох, — резюмировал он и, нехорошо хмыкнув, добавил: — Как говорится, собаке — собачья смерть. Братва, давайте его на ту «шконку» перетащим. «Шнырей» разбудите, пусть кровь затрут. А насчет ментов не менжуйтесь — я с ними сам тереть буду. Как и договорились.

Семнадцатого января 1997 года, в 10.52, во время планового обхода режимного корпуса № 1, дежурный наряд режимной части остановился у двери камеры № 115 первого корпуса. Во время осмотра в камере был обнаружен обезображенный до неузнаваемости труп подследственного Нелюбина О.Н., 1965 года рождения, уроженца города Кургана, обвиняемого по статье 209 (бандитизм).

В тот же день по факту убийства было возбуждено уголовное дело. Тщательный обыск в камере ничего не дал. Судебно-медицинская экспертиза установила, что смерть Нелюбина О.Н. наступила вследствие множества черепно-мозговых травм. Были допрошены все семьдесят пять человек, находившихся в тот момент в камере. Как и следовало ожидать, большинство арестантов ушли в глухой «отказ»: мол, ничего не видели, ничего не знаем. Вроде бы после отбоя была какая-то потасовка, но больно уж спать хотелось, чтобы отвлекаться на такие мелочи.

Правда, подследственный Лесцов А.В., обвиняемый по статье 105 (убийство), охотно признался, что именно он убил Нелюбина. Мол, понимаешь, гражданин начальник, эта гнида себя слишком крутым посчитала, традиций и законов наших не признавала да еще какие-то свои права начала качать. Да и не хотелось его валить, просто думали проучить, да только случайность вышла: я ему кулаком в челюсть приложился, а он своей поганой переносицей о перегородку «шконок» ударился и враз отрубился. Так что давайте возбуждайте уголовное дело, как и положено. На мне и так два трупа, все равно «вышак» светит с автоматической заменой на пожизненное заключение на острове Огненный (искусственный остров на озере в Белозерском районе Вологодской области. Здесь содержатся преступники, приговоренные к смертной казни, которая заменена на пожизненное заключение. — Авт.), так что одной «мокрухой» больше, одной меньше… Не прибудет, не убудет.

В тот же день, 17 января 1997 года, в санчасти «Матроски» скоропостижно скончался еще один лидер курганской группировки, Павел Зелянин. По утверждению врачей, Зелянин умер от сердечного приступа — медицина была бессильна. Даже беглый просмотр медицинской карточки подследственного свидетельствовал, что покойный никогда не жаловался на сердце.

После обязательного вскрытия тела были переданы родственникам покойных. После выполнения всех формальностей труп Нелюбина, помещенный в цинковый гроб, отбыл в родной Курган, где авторитета и похоронили на лучшем городском кладбище. Тело Зелянина для похорон перевезли в Архангельск.

Рядовые исполнители, так называемые «пехотинцы», не подозревали о том, кто же способствовал стремительному взлету и столь же стремительному краху курганской группировки. Им грозят сроки от пяти до пятнадцати лет лишения свободы — преимущественно по 209-й (бандитизм) и 105-й (убийство) статьям Уголовного кодекса. По утверждению некоторых очевидцев, недавно освободившихся из тех сизо, где находятся курганские, им приходится там очень несладко.

А «компетентные органы» с чувством глубокого удовлетворения отрапортовали о разгроме самой беспредельной и кровавой оргпреступной группировки в истории столичного региона.

И столичная братва, и муровцы, и руоповцы, и работники прокуратуры единодушны во мнении: еще ни одна бандитская бригада не наводила в Москве такого ужаса, как курганская.

Однако никто до сих пор не может вразумительно объяснить: почему обыкновенные провинциальные ребята так быстро превратились в Москве в «королей беспредела»? Почему эту группировку так долго терпели в столице? И наконец, главное: почему и Солоник, и Зелянин, и Нелюбин так и не дожили до суда?

Ответа на эти вопросы нет и, видимо, не будет.

Подлянка

Александр сидел на краю стула в кабинете следователя и слушал, как тот зачитывал последние строки прокурорского постановления — взять под стражу и направить в сизо 48/1.

— Возьми ручку и распишись вот тут, — следователь протянул Александру постановление, — что ознакомлен с документом.

— Вы же обещали, что меня не арестуют! Я же вам поверил, признался во всем! Вы же гарантировали, что до суда я буду под подпиской! — сказал Александр.

Следователь, внимательно взглянув на него, ответил:

— Да, обещал. Я ходатайствовал за тебя, но прокурор не поддержал… Я его уговаривал, но он — ни в какую. Говорит: «Раньше привлекался, на путь исправления не встал — значит, арест!» Что я мог сделать? К тому же он сейчас как никогда зол на угонщиков, к нему недавно кто-то в машину залез. Он прокурор, ему и решать.

Я всего лишь следователь… Но не волнуйся, может быть, на суде получишь минимальный срок — суд должен учесть, что у тебя молодая жена и годовалый ребенок. Обязательно учтет!

— Поймите, я ведь никогда в тюрьме не был! Я не выдержу там. Меня убьют, изнасилуют… — говорил Александр.

Но следователь его не слушал. Он нажал на кнопку вызова, в комнату вошли конвоиры.

— Лазарев, пошли! — обратились они к Александру.

Следователь опустил глаза и начал внимательно изучать какие-то бумаги, лежащие перед ним на столе.

Александра вывели в коридор. Он спустился со второго этажа отделения милиции на первый. Конвоир подвел его к железной двери, открыл засов.

Александр вошел внутрь. Это было что-то вроде милицейского ИВС[5] — комнатка площадью метров шесть. Окна в ней не было, горела тусклая матовая электрическая лампа, закрытая металлической сеткой. Стены были окрашены в темно-зеленый цвет. В комнатке не было никакой мебели. Александр заметил небольшое возвышение, на котором арестованный мог сидеть или лежать. Он тут же опустился на него и обессиленно прислонил голову к холодной каменной стене…

… — Ну вот и приехали, — сказал конвоир, вталкивая Александра в камеру, где уже находилось около шестидесяти человек.

Александр молча вошел внутрь.

— О-о, какой хорошенький, — произнес здоровенный парень, слезая с верхних нар. — Что ты так скромно входишь — не здороваешься с братками?

— Здравствуйте, — медленно произнес Александр.

— Нет, так никто не входит, — продолжил парень, подойдя к Александру вплотную. — Как зовут-то?

— Александр.

— Шурочка, значит? — обрадовался здоровяк. — Судя по тому, как в камеру входишь, ты в первый раз к нам приехал?

— В первый, — неохотно подтвердил Александр.

— А за что?

— Машину угнал.

— Какую? — заинтересовался еще один, совершенно лысый.

— «Девяносто девятую».

— А цвет, цвет какой?

— Мокрый асфальт.

— Так ты же мою тачку угнал, сука! — вдруг рявкнул лысый и, подмигнув первому, сказал: — Придется тебе за это отвечать, сучонок!

— Почему же вашу? — запротестовал Александр.

— Ты еще и спорить, падла, с нами будешь?! Ко всему прочему, ты еще и очень плохо воспитан, — сказал здоровяк и занес кулак над головой Александра, намереваясь ударить его.

— Подожди, браток! — С нар неожиданно вскочил хлипкий заключенный небольшого роста. — Чего ты на него наехал? Не видишь — музыкант он хороший!

Все заулыбались.

— Сашенька, Шурик, ты музыкант? Скажи нам!

— Конечно, музыкант, — ответил за Александра третий заключенный и, подойдя к нему, взял его рукой за голову, наклонив ее как бы в знак согласия. — Вот видите, он кивнул. Он на саксофоне хорошо играет… Вот сейчас он нам и сыграет, — продолжал третий, расстегивая ширинку своих брюк и показывая Александру предмет, который он назвал «саксофоном».

— Пустите, не надо, прошу вас! — закричал Александр.

Но это было бесполезно. Двое схватили его за голову и стали пригибать ее к «саксофону». Александр крепко схватил его зубами и сжал.

— Сука, падла! — закричал маленький, морщась от боли. — Завалю козла! — Быстрым движением он выхватил из правой штанины тоненькую заточку и поднес ее к глазу Александра. — Шнифты повыкалываю, падла!..

Но тут раздался скрежет ключа в замочной скважине. Дверь открылась, и в камеру вошел все тот же сержант милиции.

— Лазарев, хорош кемарить! Собирайся, в следственный изолятор поедешь.

Александр открыл глаза и вытер пот со лба. Это был всего лишь кошмарный сон.

Александр вышел в коридор отделения милиции и попал в большую комнату, где с одной стороны находится «обезьянник», а с другой — окно дежурного по отделению милиции. Он хотел было направиться к выходу, но услышал грозный окрик дежурного.

— Подними этого злодея к следователю, он что-то хочет ему сказать перед отправкой в сизо, — скомандовал конвоиру дежурный.

Александр вновь поднялся на второй этаж. Возле кабинета следователя сидели его мать и жена Ирина, обе с заплаканными глазами. Он растерянно и виновато улыбнулся им, открыл дверь и вошел в кабинет.

— Пока машина не пришла, я хочу сказать тебе, что я не хотел тебя арестовывать, поверь. Но на этом настоял прокурор. Там твои мать и жена. Если хочешь с ними попрощаться, то я не против… Кого тебе вызвать в кабинет?

— Жену, — сказал Александр.

— Даю тебе пять минут, — произнес следователь, открывая дверь и впуская в кабинет Ирину. Сам он вышел в коридор.

— Ир, меня повезут в тюрьму… — сказал жене Александр.

— Я знаю, милый, — ответила она, обняв его и поцеловав. — Ничего не бойся, мы наймем хорошего адвоката, он освободит тебя обязательно! Он изменит меру пресечения!

— Подожди, Ира, у нас всего пять минут. Сколько я пробуду там — не знаю… — Он автоматически поднял ее платье и начал снимать трусики, вжимаясь в ее тело как в последний раз перед долгой разлукой. Как знать, сколько времени он не увидит жену, женское тело.

Все произошло в течение трех минут…

Ира аккуратно одернула короткое платье, подошла к окну, поправила прическу.

— Твоя мать купила тебе кое-что съестное, мыло, щетку, расческу… Возьмешь? — спросила она у мужа.

— Конечно, — ответил Александр, застегивая брюки.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Александр.

Вошел следователь, спросил:

— Ну что, попрощались?

Александр кивнул головой.

— Машина пришла раньше, чем мы рассчитывали.

— Куда меня повезут?

— В 48/1 — это «Матроска», в районе Сокольников находится, — пояснил следователь, обращаясь к Ирине.

— А вы свидание дадите? — с надеждой спросила та.

— Свидание до суда не полагается, но, может быть, в порядке исключения… дам одно свидание.

— А когда? — быстро спросил Александр.

— Ну, парень, ты даешь — еще заехать не успел, а уже о свидании беспокоишься! — усмехнулся следователь.

В коридоре к Александру подошла мать.

— Сашенька, миленький, не волнуйся! Вот, возьми это с собой…

Следователь указал на сумку и сказал:

— Да отсюда больше половины отметут… Ну, да это не мое дело, делай как знаешь.

Через несколько минут Александра вывели во двор отделения милиции. Там стоял зеленый «воронок» — машина для перевозки заключенных. Сотрудник отделения милиции открыл дверь «воронка» и сказал:

— Заходи, Лазарев!

В кабинке крытого фургона находилась небольшая лавочка, видимо, для конвоиров. За ней виднелись две двери в небольшие камеры с решеткой, разделенные тонкой перегородкой. В одной из камер Александр увидел Диму.

— Вот твоя клетка, — сказал милиционер, открывая дверь соседней камеры. — В течение поездки разговаривать категорически запрещено. За неисполнение — наказание.

Александр сел на лавочку. На ней уже сидел какой-то парень и держал в руках сумку. Вероятно, машина собирала арестованных по разным отделениям милиции, чтобы отвезти их в следственный изолятор.

Паренек с сумкой обратился к Александру шепотом:

— Это какое отделение милиции?

— Сто двадцать шестое, — ответил Александр, усаживаясь поудобнее.

— Где?

— На «Войковской». А ты из какого?

— Из Фили-Давыдково.

— За что?

— Ствол перевозил. А ты?

— Угон машины.

— Первый раз на «хату» заезжаешь? — продолжил разговор парень.

— Первый. Как там?

— Ну, по первому-то разу трудно будет. Ты смотри, обживайся, осматривайся. Главное — на подлянку не налететь.

— Это как?

— Это типа провокации. На подлянку налетишь — все, петухом станешь.

— Петухом? — не понял Александр.

Парень широко улыбнулся:

— Ну, опущенным. Слышал о таком?

— Слышал, — ответил Александр.

— Или, вообще, «шнырем». — И, не дожидаясь вопроса, парень разъяснил: — Это уборщик, слуга… В общем, смотри внимательно, особо не дергайся, больше слушай да запоминай. Законов наших не знаешь?

— Нет, — покачал головой Александр.

— Присматривайся. Может, повезет — семью хорошую найдешь…

Александр снова вопросительно взглянул на незнакомца:

— Что значит семью? Спать, что ли, с кем-то надо?

Парень засмеялся:

— Ты, пацан, даешь! При чем здесь спать? Семья — дружбаны, кенты по-нашему. Лавэ есть? — спросил он.

— А что это такое?

— Деньги. А «дурь» на карман — наркотик — имеешь?

— Нет.

— Это помогло бы тебе «прописаться». Сейчас главное — правильно войти и правильно себя поставить. Слушай внимательно…

Но тут раздался командный голос милиционера:

— Разговорчики! Еще одно слово — тут же в карцер пойдешь! — закричал тот на парня с сумкой.

Машина медленно развернулась и выехала из небольшого уютного дворика отделения милиции на улицу.

Александр чувствовал каждую кочку, каждую ямку — он то падал со скамейки, то стукался об угол, о стенки камеры.

Вскоре машина стала заполняться другими заключенными, которые забирались из других отделений милиции.

Наконец, когда камера была полностью забита и люди в ней сидели кто как — некоторые даже на полу, — машина направилась в сторону Сокольников, к улице Матросская Тишина, на которой и находился следственный изолятор.

Через некоторое время машина остановилась и водитель посигналил кому-то. Александр понял, что подъехали к зданию следственного изолятора. Машина въехала в массивные железные ворота и направилась к специальному отсеку, находящемуся внутри большого здания. Там она остановилась. Послышались рычание и лай собак.

Дверца открылась. В закрытом со всех сторон тюремном дворе находились несколько солдат с автоматами и конвоиры, одетые в камуфляжную форму, с резиновыми дубинками. Всем прибывшим приказали бегом выйти из машины и направиться в специально отведенные комнаты.

Сначала всех завели в большое помещение и поместили в клетку — что-то вроде стакана. Потом стали вызывать каждого в отдельности и заполнять тюремные документы: вписывали имя, фамилию, год рождения, домашний адрес, за каким следственным отделом числишься. Данные в эти документы обычно вписывали из сопроводительного письма. Потом фотографировали, снимали отпечатки пальцев. Вся процедура заняла много времени. Затем, после окончания регистрации, всех заставили раздеться и направили на медосмотр. Врач тщательно осматривал каждого, выяснял, нет ли каких-либо заболеваний, ушибов. Многие арестованные, доставленные из других отделений милиции, были тут же зарегистрированы как имеющие побои — тюрьма не хотела брать на себя ответственность за чужую «работу». Затем снятую одежду погрузили на каталку и повезли прожаривать, а заключенных повели в баню.

Баня — это слишком громко сказано. Так называлось небольшое помещение в подвале, на потолке — трубы с сетками, откуда лилась холодная вода. Сюда загоняли сразу по двадцать человек, давали на всех пару кусков стирального мыла — и мойся как хочешь. Через пять минут — на выход.

После бани всех загнали в другое помещение, где на полу была разбросана горячая одежда. Каждый начал рыться и выискивать свое. Кто находил, кто не находил… Надевать теплую и влажную одежду было неприятно, но выхода не было — время ограничено.

Затем прибывших повели в так называемую «сборку» — специальную камеру для новичков-первоходов. Обычно в такой камере содержалось 15, 20, а иногда и до 30 человек.

Камера представляла собой квадратное помещение не более 30 квадратных метров, с двумя зарешеченными в два ряда узенькими окнами, через которые был виден лишь клочок голубого неба. В углу помещалась параша — унитаз, рядом — умывальник с холодной водой. Недалеко стояли кровати — «шконки».

Все разместились. Каждый понимал, что это временная камера, «сборка», карантин, где люди находятся недолго, а потом их расселяют по «хатам» — камерам.

Через несколько дней более-менее освоились. Александр обратил внимание, что в основном все вели замкнутый образ жизни — никто ни с кем не разговаривал. Некоторые стали хорохориться, строить из себя «крутых», но всех без исключения ждала тюремная проверка, или «прокладка», как ее называют.

Никакого радио, телевизора в камере не было, но постоянно была слышна музыка, доносящаяся откуда-то со двора. Это в основном были радиопередачи станции «Европа плюс». Музыка была слышна целый день и замолкала только ночью, причем в вечернее время, когда администрация уходила и оставались только дежурные, звук, казалось, специально усиливали, чтобы заключенные не переговаривались с соседними камерами. Но это не так уж и мешало общению.

Вечерами делать было нечего, и некоторые все же стали собираться группами. Безусловно, всех волновал переход — «заезд» в общую камеру, поэтому главной темой разговоров было то, что кто-то слышал от своих знакомых, ранее сидевших, приводили разные примеры подлянок, проверок, прокладок, которые чаще всего применяются к первоходкам.

Вскоре Александр уже знал, что ни в коем случае нельзя ничего поднимать с пола, никогда нельзя подходить к петухам — опущенным, садиться с ними рядом, разговаривать. Нельзя оправляться, когда кто-то ест. За это можно быть очень серьезно наказанным — серьезно избитым или даже опущенным. Говорили и о многих других провокациях. Но, конечно же, всех подлянок знать нельзя. Иногда опытные заключенные специально проводят испытания — как новичок поведет себя, как выдержит в «специальных» условиях.

Так прошла неделя карантина. Александра за это время никто не беспокоил, никуда не вызывали, хотя других его сокамерников часто «дергали» на допросы или на беседы с адвокатами.

Мысль о том, что скоро придется переходить в общую камеру, все больше волновала Александра. Ему постоянно мерещились провокации — либо его жестоко избивают, либо опускают… Наконец, день перевода пришел. В камеру вошел конвоир со списком, назвал несколько фамилий и приказал выходить с вещами.

Пятеро названных выстроились в шеренгу, конвоир еще раз проверил список. Каждый назвал свои имя и фамилию, год рождения. Затем конвоир приказал повернуться и цепочкой идти за ним. В коридоре Александр увидел еще одного конвоира, с дубинкой и небольшим баллончиком со слезоточивым газом, больше похожим на флакон с дезодорантом. Он ударял большим ключом-«вездеходом», открывающим почти все двери, по стальным решеткам. Каждый раз, когда пятерка заключенных проходила один отсек, конвоир открывал дверь другого отсека, их заставляли поворачиваться лицом к стене. Так же делали, если навстречу шла другая группа заключенных.

Тюремные коридоры были просторными, арочного типа. С одной стороны располагались железные двери с массивными засовами. На дверях были написаны номера камер — 158, 160. На другой стороне соответственно 157, 159 и так далее.

Пока пятерка шла по коридору, никаких звуков из камер слышно не было — то ли изоляция была очень хорошей, то ли многие уже спали — была полночь.

Наконец они подошли к последнему отсеку, где располагалась камера, в которой должен был сидеть Александр. К этому времени двоих из их группы уже определили на постоянное место.

Конвоиры постучали ключом по решетке. Неожиданно из правой двери вышли еще два конвоира и мужчина в форме капитана внутренних войск с красной нарукавной повязкой. Это был корпусной. Он о чем-то поговорил с конвоиром, сопровождавшим оставшихся заключенных, потом взял документы и стал читать. Заключенных заставили повернуться лицом к стене и расставить ноги, стали обыскивать. После короткого обыска, ничего не найдя, повели в камеру.

Когда Александра подвели к железной двери с № 168, у него даже перехватило дыхание, пульс участился. Он очень волновался, невольно зажмурил глаза.

Конвоир повернул ключ в замке, отодвинул засов и открыл дверь. Александр увидел темное помещение с тусклыми лампами. Воздух здесь был необыкновенно спертый. На «шконках» лежали люди. Многие спали, но несколько человек смотрели телевизоры. В камере их стояло два — цветной в одном углу и черно-белый в другом. Еще несколько человек сидели в стороне и разговаривали между собой, а четверо — за столом, играя то ли в нарды, то ли в домино.

Конвоир слегка подтолкнул Александра, тот вошел в камеру и остановился у порога, оглядывая помещение. Это была комната около 50 квадратных метров. В ней находилось 70–80 человек. Почти все «шконки» были заняты. Два небольших окна, расположенных наверху, были закрыты решеткой. С правой стороны была параша, недалеко от нее — умывальник. «Шконки» были трехъярусными. Многие «шконки» были закрыты чем-то напоминающим ширмы. Везде были протянуты веревки, на которых сушились рубашки, майки, тельняшки, белье. Некоторые «шконки» были украшены вырезками из журналов, какими-то плакатами, старыми календарями с изображениями японских девушек в купальниках.

Александр в растерянности остановился, никто не обращал на него внимания — каждый занимался своим делом. Вдруг со «шконки» в противоположном углу встал паренек небольшого роста, стриженый, в спортивном костюме, не спеша подошел к Александру и спросил:

— Как тебя зовут?

Александр назвался.

— Откуда?

— Из Москвы.

— По какой статье?

Александр назвал статью.

— Первый раз?

— Первый.

— Вижу. Ладно, проходи, не тушуйся. Присядь пока на эту «шконку», — парень махнул рукой. — Как видишь, у нас со спальными местами проблема, так что спать будешь в три смены. Тебе потом все объяснят. Давно с воли?

— Три недели.

— Все это время на карантине сидел?

— В ментовке, потом на карантине.

— Все ясно. Ладно, проходи, садись.

Александр просидел на «шконке» почти всю ночь. К нему никто не подошел, никто им не интересовался.

Утром, часов в шесть, жизнь в камере возобновилась. Кто-то пошел умываться, кто-то — в туалет. Зазвучала «Европа плюс». Некоторые продолжали лежать на «шконках».

Вскоре в воздухе запахло едой — видимо, заработала кухня.

Завтрак не заставил себя долго ждать. Открылось окошко, затем — дверь, и в камеру въехала небольшая тележка, на которой стояло несколько кастрюль.

После завтрака всю камеру вызвали на прогулку. Заключенных сопровождали несколько конвоиров.

На свежем воздухе занимались кто чем: кто-то курил, кто-то просто ходил, кто-то занимался физическими упражнениями — отжимался, подтягивался… Камера сразу же была разбита на несколько отсеков, и каждый должен был находиться в своем.

Накрапывал мелкий дождик, но Александр был рад тому, что он в какой-то степени был на воле.

Прогулка длилась около сорока минут. Потом раздалась команда конвоира: «Камера, прогулка окончена!» Всех снова сгруппировали и повели обратно в камеру.

Когда пришли в камеру, Александр заметил, что в камере был шмон. Все вещи были разбросаны, матрасы перевернуты. Каждый поднимал только свои вещи, ворча и проклиная всех ментов.

Затем кто-то сказал:

— Аэробика начинается!

Почти все обитатели камеры прилипли к экранам телевизоров. Там началась утренняя гимнастика. Женщины, одетые в спортивные облегающие купальники, настолько привлекали заключенных, что каждый из них старался обсудить какую-либо из них.

Александр не стал смотреть телевизор, а сел немного в стороне, продолжая осматриваться и наблюдать за заключенными.

Когда передача закончилась, к нему подошел невысокий парень и сказал:

— Ну, здорово, браток, давай знакомиться.

Александр назвал свое имя.

— А я — Васек, — сказал парень. — Первый раз?

— Первый.

— Не тушуйся! Здесь тоже жить можно. Главное — правильно себя поставить, — шепотом добавил Васек. — Сейчас «смотрящий» придет, тебе надо ему представиться.

Действительно, минут через пятнадцать пришел «смотрящий». Дверь в камеру открылась, вошел мужчина лет тридцати — тридцати пяти, в дорогом спортивном костюме, с развитыми мускулами, толстой шеей, коротко стриженный. Спокойной, уверенной походкой он подошел к столу и опустился на скамью. К нему тут же подсели несколько человек и стали что-то шептать на ухо. Время от времени он кивал, иногда переспрашивал.

«Смотрящий» был заключенным, получившим девять лет, и готовился отправиться на этап. У него это была вторая ходка. Бригадир то ли одинцовской, то ли подольской преступной группировки, он сразу завоевал тюремный авторитет. Кроме того, он знал сидящих в сизо воров, с которыми поддерживал связь через «малявы». Ими он и был поставлен «смотрящим» на камеру.

К Александру подошли ребята и сказали:

— Поговори со «смотрящим».

Александр встал, подошел, поздоровался и представился. «Смотрящий», равнодушно посмотрев на него, переспросил, как зовут, откуда.

— Из Москвы, — ответил Александр.

— Где живешь?

Александр назвал район.

— Кого знаешь в своем районе?

Александр пожал плечами:

— В каком смысле?

— В прямом — из братвы кого знаешь? С кем работаешь?

Александр ответил, что слышал некоторые имена авторитетов, и назвал их.

— Первый раз? — спросил «смотрящий».

— Первый, — ответил Александр.

— Законы «хаты» знаешь?

Александр знал, что существуют неписаные законы тюрьмы. Практически со всеми он уже был ознакомлен, поэтому кивнул головой.

— Значит, дальше, парень, все зависит только от тебя, — закончил «смотрящий». — Каждый выбирает свою дорогу. Через некоторое время мы проверим тебя и увидим, кто ты такой. А пока тебе покажут «шконку». Наши законы нарушать запрещено. За каждое нарушение придется отвечать. Понял меня?

Александр утвердительно кивнул и отошел от «смотрящего».

Вскоре к нему подошел Васек.

— Пора тебе определяться, в какую семью входить. Хочешь в нашу? Я переговорил с ребятами, они не против.

Ужинал Александр уже со своей новой семьей. Она состояла из семи человек. В основном это были молодые ребята. Они старались не давать друг друга в обиду.

…Прошло три дня. Александр немного обжился, успокоился. Он уже знал распорядок жизни в камере — подъем, просмотр телевизора, — впрочем, телевизор работал почти целые сутки, выключался только ночью, на три-четыре часа, когда не работала ни одна программа, — кто-то качался, отжимался, занимался гимнастикой, кто-то играл, кто-то лепил фигурки из хлеба и раскрашивал их потом фломастерами (так называемый тюремный «китч»).

В течение всего дня между камерами шел обмен информацией — через «дороги» и «малявы».

Большая часть обитателей тюрьмы переписывалась с друзьями. Обычно это были или подельники, или просто знакомые.

В камере Александра стояло два телевизора. Все они настраивались на разные программы, но иногда, когда начинались спортивные соревнования, то все показывали одно и то же. Любимыми у зеков были все передачи, связанные с криминальной темой, аэробика, американские детективы, которые постоянно демонстрировались по НТВ. Но самое интересное открытие Александр сделал чуть позже. Оказывается, есть на ТВ-6 передача «Партийная зона», где показываются репортажи из дискотек. Так вот, в камере, где сидел Александр, сидели два наркомана, которые были арестованы за распространение наркотиков. Часто эти наркоманы получали с воли через передачи «Партийной зоны» приветы от своих друзей. Неизвестно, знали ли ведущие передачи об этом или нет, но в объектив попадали знакомые этих ребят. По глазам многих, находящихся в камере, Александр видел, как они хотели бы оказаться на этой дискотеке…

Все чаще его мысли возвращались домой, к жене, к ребенку. Он старался меньше думать об этом, но все равно, особенно вечерами, было трудно настроить себя на что-то другое….

Еще одним популярным видом досуга были разговоры о воле. Часто люди собирались небольшими группами, по два-три человека, и каждый начинал рассказывать, кем был на воле, кого знал, чем занимался, какие рестораны и ночные клубы посещал… Такие рассказы сопровождались показом фотографий девушек, знакомых, родных. Однажды фотография привела к очень серьезному инциденту — к крупной драке в камере.

Первая крупная драка на памяти Александра началась с пустяка. Постепенная смена людей в камере — вывоз и заселение новичков — приводила к тому, что в камере появились две группировки — славянская и кавказская. Кавказцы — в основном грузины, чеченцы, армяне. Они держались вместе. Славянские же заключенные были разобщены между собой. Как-то один из парней славянской национальности показал фотографию своей девушки другому парню. Неожиданно эту фотографию увидел проходивший мимо чеченец, выхватил ее из рук парня и сказал что-то оскорбительное в адрес девушки. Парень не выдержал и с размаху ударил чеченца. Тут же со всех «шконок», где сидели кавказцы, слетели заключенные и подбежали к дерущимся. Началась свалка. К парню подтянулась его семья — семь или восемь человек.

Силы были неравными — кавказцев значительно больше. Они одержали верх, так как больше никто не вмешивался. Александр очень удивился, что ни «смотрящий», ни другие авторитетные заключенные — ребята крепкого телосложения — не обращали внимания на дерущихся.

Наконец в камеру ворвались несколько «вертухаев» и начали раздавать удары направо и налево. На этом все закончилось. Все стало на свои места, никто не вспоминал о драке, все делали вид, что ничего не произошло, и не обращали друг на друга внимания.

Но на следующий день начался «разбор полетов». После обеда неожиданно четыре человека из близкого окружения «смотрящего» стали выдергивать со «шконок» кавказцев на разборку к «смотрящему». Те пытались что-то объяснить, размахивали руками. Но «смотрящий» почти ничего не говорил и только неуловимыми жестами — воровскими символами — показывал, кого как наказать. Моментально двое могучих заключенных скручивали наказуемого и начинали бить по голове железными прутьями. Другие кавказцы не вмешивались — никто не хотел идти против воровских законов. В течение двух часов все участники вчерашней драки были «разобраны». Больше всего досталось, естественно, кавказцам. Они были жестоко избиты авторитетами камеры. Таким образом была предотвращена попытка беспредела. А может, «смотрящий» посчитал, что если кавказцы начали такую заваруху, то это было посягательством на его власть, поэтому и показал всем, кто в камере хозяин.

Однажды Александра — единственный раз за все время пребывания в этой камере — вытаскивали так называемые «воспитатели». Конвоир проводил его в отдельный кабинет, где сидел капитан, который вел с ним задушевную беседу — почему попал в тюрьму, что произошло, что думаешь делать после выхода на волю, — даже задал такой глупый вопрос: что бы ты сейчас стал делать, если бы тебя выпустили на свободу? Александр язвительно заметил:

— А что, вы меня уже выпускаете?

— Да нет, что ты, — ответил капитан.

— А чего тогда зря молоть-то? Если нет ничего конкретного, так и разговаривать не о чем.

Но к одному из оперативных работников следственного изолятора Александр проникся доверием. Дело в том, что этот старший лейтенант, работавший в следственном изоляторе, жил на одной улице с родителями Александра. Осторожно Александр спросил у него:

— А не могли бы вы позвонить моим родителям и сказать, что у меня все нормально?

Старший лейтенант, немного подумав, ответил:

— Почему же нет? Позвоню. Давай номер телефона.

Через два дня оперативник снова вызвал к себе Александра. Когда тот вошел в кабинет, лейтенант протянул ему сверток:

— Тебе мать передала.

В свертке были конфеты, печенье, другие сладости. Там же Александр нашел записку. Мать сообщала, что встретилась с одним товарищем — так она назвала работника сизо, — договорилась с ним и надеется, что теперь Александру будет полегче.

Действительно, оперативник сказал:

— Завтра запишешься к врачу, скажешь, что у тебя болит печень. Тебя положат на «больничку».

— Кто же меня положит и почему? — удивился Александр.

Оперативник улыбнулся и подмигнул:

— Положат, не волнуйся.

Александр написал заявление о том, что просит, чтобы его вызвали к врачу, и передал его через конвоира. В сизо такие заявления могут лежать месяцами без ответа. Но Александра уже на следующий день вызвали к врачу.

Конвоир провел Александра через несколько коридоров в медицинскую часть. Врач — мужчина сорока — сорока пяти лет, в белом халате, из-под которого выглядывал зеленый галстук военнослужащего, — внимательно осмотрел Александра.

— На что жалуетесь? — спросил он.

— Да вот, печень побаливает…

Врач положил ладони на живот Александра и несильно нажал.

— Да, действительно, печень у вас не в порядке, — сказал он. — Что ж, отправим вас в «больничку». Полежите там, полечитесь.

Александр вернулся в камеру, собрал вещи. Тут же конвоир отвел его в «больничку».

«Больничка» — это, в представлении Александра, было что-то вроде санатория — один большой корпус, где находились отделения, а также операционные. Больные находились в палатах, все равно эти палаты, по существу, оставались камерами. Но комфорта там было больше: кровати стояли в один ряд, все они были застелены чистым бельем, около каждой стояла небольшая тумбочка.

В «больничке» народу было немного. Там находились два вора в законе, уголовный авторитет, а также какие-то избитые, раненые люди, видимо, пострадавшие в тюремных драках и разборках.

Пребывание в «больничке» для Александра было самым приятным временем за весь период содержания в изоляторе. Он ничего не делал, только целый день лежал на кровати, читал книги и журналы. Никто к нему не подходил, ничего от него не требовал. Обстановка была тихой и спокойной, питание — неплохим. Единственные неприятные моменты — днем приходили лечащие врачи, начинались процедуры и операции. Александр слышал доносящиеся через коридор крики заключенных.

Побитых и травмированных заключенных привозили в «больничку» практически каждый день. Чаще всего это были люди с воли, которые уже были доставлены в изолятор избитыми или в отделениях милиции, либо на своих разборках. Иногда поступали люди, избитые уже тут, в «Матросской тишине», в драках.

В «больничке» лежали два вора в законе. Один из них — по кличке Петруха, другой — Якут-Воркутинский. Воры вели замкнутый образ жизни. Они практически ни с кем из обитателей «больнички» не разговаривали, только постоянно отправляли «малявы» и читали ответы на них. Казалось, что они являются какими-то начальниками штабов, постоянно отдают приказы, рассылают инструкции, указания, как себя вести и что делать.

В то время одним из главных событий в тюремной жизни был арест еще одного вора в законе, которого признавали не все «законники», и мнения тюремной «верхушки» разделились: кто-то признавал его авторитет, кто-то — нет, поэтому и велась такая активная переписка по этому вопросу.

Александр видел, что к ворам и законникам в «больничке» было совсем другое отношение. Никто никогда не кричал на них, никогда не делали даже лишнего жеста в их присутствии. Отношение было очень вежливым, уважительным.

Однажды, проходя мимо кровати, на которой лежал вор в законе Петруха, Александр почувствовал на себе холодный, пронизывающий взгляд, от которого ему стало не по себе.

Но все хорошее когда-то должно закончиться. Закончилось и пребывание Александра в «больничке». Официально считалось, что Александр прошел курс лечения. Он был выписан в камеру.

Контраст между больничной палатой и камерой был огромным. За это время состав камеры изменился. «Смотрящий», который собирался на зону, был этапирован, и его место занял другой, из грузин, — молодой вор в законе, который ранее, как ни странно, не сидел ни в тюрьме, ни в зоне и считался «апельсином», то есть звание вора в законе было им куплено.

Через два дня после возвращения в камеру Александра вновь вызвал к себе оперативник. Он поинтересовался самочувствием, настроением. Александр ответил:

— Да какое в камере может быть настроение! — И тут же, беря быка за рога, спросил: — А никак нельзя снова в «больничку»?

Лейтенант пожал плечами:

— Почему нельзя? Можно. А ты опять хочешь?

— Да, конечно. Если можно, то встретьтесь с моей мамой, — Александр намекал на то, что услуги будут оплачены.

— Хорошо, я постараюсь, — ответил опер.

Александр вернулся в камеру в хорошем настроении. Но там неожиданно возникли неприятности. После ужина, когда он примостился возле телевизора, чтобы посмотреть детектив, к нему подошли два здоровых бугая из ближнего круга нового «смотрящего», тоже кавказцы, и, бесцеремонно схватив его за шкирку, толкнули к «смотрящему». Тот, взглянув на Александра, спросил:

— Как тебя зовут?

— Александр.

— По какой статье сидишь?

Александр назвал статью.

— Послушай, нам кажется, что ты частенько стал к «куму» захаживать. Может, ты стукачок? — спросил «смотрящий».

Александр не успел ничего ответить, как получил мощный удар кулаком по зубам. Он упал на пол, и его тут же начали бить ногами. Избиение продолжалось около пяти минут. Били по груди, по лицу, по голове. Наконец «смотрящий» сказал:

— Хорош, братва!

Александр остался лежать на полу, вниз лицом. Кто-то подошел к нему и помог подняться. Кое-как он дополз до своей «шконки» и сел на нее.

Примерно через полчаса в камеру вошел конвоир сделать какое-то объявление. Он увидел окровавленное лицо Александра, который в этот момент стоял возле умывальника и сплевывал кровь из разбитых зубов, и спросил:

— Что случилось? Подрался с кем-то?

Александр выплюнул кровавый сгусток и сказал:

— Да нет, со «шконки» упал, начальник.

— Ты смотри у меня, — почему-то пригрозил дубинкой Александру «вертухай» и вышел из камеры.

На следующий день Александра вызвали из камеры и сказали, что он вновь направляется в «больничку».

Когда он собирал вещи в камере, к нему вплотную подошел один из «горилл» «смотрящего» и сказал:

— Я смотрю, падла, ты никаких правильных выводов не сделал. Значит, так. Придешь из «больнички» — за все нам ответишь!

Александр понял, что ему практически подписан смертный приговор. Когда он пришел в «больничку», радости от нахождения в этом оазисе спокойствия и комфорта он не испытывал. Напротив, он сидел и думал о предстоящем возвращении в камеру, о том, как с ним поступят.

На второй день он через конвоира, который привел его сюда, попросил, чтобы тот вызвал знакомого оперативника. Но прождал его напрасно. Уже потом выяснилось, что в этот день у оперативника был выходной.

На следующий день Александр повторил свою просьбу. Оперативник вскоре пришел.

— Что случилось? — сухо спросил он, показывая своим видом, что он его не знает и их отношения носят официальный характер.

Александр подал ему знак, что им необходимо поговорить без посторонних.

— Пойдем-ка, выйдем, — сказал оперативник.

Когда они остались один на один, Александр рассказал о проблемах, возникших со «смотрящим» камеры. Оперативник, выслушав его, сказал:

— Да, серьезная ситуация… И неуправляемая. Могут сильно покалечить. Я могу перевести тебя в другую «хату». Хочешь? Но это может быть понято еще хуже. Они могут признать тебя стукачом, а это тебе грозит сам понимаешь чем…

Немного помолчав, оперативник продолжил:

— Тебе нужен хороший адвокат. Я постараюсь связаться с твоей матерью и сказать, чтобы она нашла такого. Может быть, он тебе и поможет.

Родители Александра подыскали адвоката. Они коротко изложили проблему: над парнем, который за деньги попадал в «больничку», теперь нависла угроза расправы, так как его посчитали стукачом. Необходимо что-то придумать, чтобы помочь ему выйти из этого положения.

— Но что я могу сделать? — сказал адвокат. — Поговорить со «смотрящим» или с ворами — не в моей компетенции, да и возможности у меня такой нет. Единственное, что можно сделать — посмотреть дело, может, найдем зацепку.

— Была бы зацепка, — ответила мать, — если бы он не был ранее судим. И именно за угон автомобиля. На основании этого, как нам объяснил следователь, его и арестовали.

— Хорошо, — сказал адвокат, — я поеду к следователю и внимательно посмотрю дело. Может быть, что-то мы найдем.

На следующий день он был в отделении милиции. Следователь встретил адвоката с удивлением — то ли лицо было ему знакомо, но он поинтересовался, почему адвокат ни с того ни с сего вошел в это вроде бы простое, обыденное дело.

Адвокат ответил ему, что клиентов мы не выбираем, и по существующим законам адвокатской практики он не вправе отказать клиенту, который обратился за помощью, если в это время он не занят в процессе или не болен.

Неожиданно в дверь кабинета постучали. Вошла мать Александра. Она стала просить у следователя разрешения на свидание с сыном. Следователь сухо сказал:

— Свидание не положено, мы можем дать его только в конце следствия, перед заседанием суда.

Но мать стала убеждать его, что свидание необходимо сейчас.

— Я понимаю, — ответил следователь, — и попробую вам помочь. Но у меня к вам один вопрос, — обратился он уже к адвокату, — я не могу в нем разобраться. Подследственный сказал, что он ранее судим. Я запросил ЦАП, а там судимость не подтвердилась.

Адвокат увидел, как мать хотела было сказать что-то, и моментально остановил ее, чувствуя, что ее ответ может нанести большой вред. Он сказал:

— Для вас, наверное, это не открытие, что часто подследственные специально берут на себя лишнюю судимость для того, чтобы правильно поставить себя в тюрьме, показать себя бывалым.

Следователь понимающе кивнул головой:

— Да, бывает такое.

— Вот это именно такой случай. Мой клиент специально взял на себя судимость, хотя судим ранее не был, что подтверждают ваши справки, для того, чтобы показать себя в тюрьме бывалым, — сказал адвокат.

Адвокату показалось, что следователь поверил ему. Другого выхода не было, так как по всем документам проверок Александр действительно оказался несудимым ранее. Для адвоката это также было неожиданностью.

Когда все вышли в коридор, адвокат спросил мать, почему так получилось. Она сказала, что Александр, женившись на Ирине, взял ее фамилию. Вероятно, когда проходила проверка, по его новой фамилии судимости не обнаружили.

Это был совершенно новый поворот дела.

— Теперь, если по всем документам оказывается, что Александр ранее не судим, мы вправе настаивать на изменении меры пресечения. Надо немедленно бежать в суд и ставить вопрос об изменении меры пресечения! — сказал адвокат.

Это он и сделал в ближайшие два дня — написал жалобу на имя председателя районного народного суда, сам отнес ее и оставил в канцелярии.

Теперь адвокату нужно было срочно встретиться с Александром и передать ему, чтобы он не спутал карты. В тот же день, когда он подал жалобу в суд, адвокат поехал в следственный изолятор.

В комнату ввели Александра. Вид у него был помятый и испуганный. Ссадины на лице говорили о том, что он пережил недавно. Александр рассказал, что ему конец, в камере его или убьют, или сильно изувечат, так как приговор уже вынесен. Конечно, у адвоката была возможность что-то сделать, так как он услышал, что в «больничке» находится вор в законе Петруха, которого он хорошо знал. Адвокат мог выйти на него и объяснить ему всю нелепость сложившейся ситуации. Но он посчитал, что можно все сделать гораздо проще.

Действительно, Александр подтвердил, что при вступлении в брак изменил фамилию, чтобы скрыть свою судимость.

— А что ты будешь отвечать, если тебя спросят на суде, судим ты или нет? — задал адвокат вопрос Александру.

— Конечно, не судим!

— Так и договоримся. Скоро тебя повезут в суд.

Как потом рассказывал Александр, эта встреча его сильно приободрила. Он вернулся в «больничку», чувствуя, что у него появилась возможность избежать серьезной разборки.

Через три дня его вызвали в суд — так же посадили в «воронок», где уже сидели около десяти человек, и повезли в Головинский народный суд. Он находился в районе метро «Водный стадион», и дорога заняла около полутора часов. Автозак время от времени попадал в «пробки», а один раз машина заглохла. Александр подумал, что в этот момент может произойти нападение — захотят кого-то отбить из тех, кто находился рядом с ним. Он знал, что с ним едут достаточно серьезные люди, обвиняемые в убийстве.

Но ничего не произошло, и вскоре машина подъехала к зданию суда. Всех вывели. Их уже ждала милицейская охрана. Приехавших запустили в караульные помещения.

До начала суда оставалось около часа. Александр сидел в душном помещении, где горела одна тусклая лампочка, не было окон, вдоль стен — наглухо привинченные скамейки. Наконец дверь открылась, и милиционер назвал его фамилию. Александра повели на суд.

Александра ввели в зал. Народу в зале не было, кроме родителей и адвоката.

Раздалось: «Встать! Суд идет!» Вошел судья. Перед ним на столе лежали материалы дела. Адвокат начал читать свою жалобу, в которой говорилось о том, что Александр ранее не судим. На основании этого он просил изменить меру пресечения, так как к этому моменту тяжело заболел годовалый ребенок Александра. Об этом была предоставлена справка.

— Кроме того, — сказал адвокат, — мой подзащитный дважды попадал в больничное отделение тюрьмы по поводу болезни печени. Об этом также имеется справка из следственного изолятора. Так как мой подзащитный ранее не судим, намерений скрыться от следствия не имеет, я прошу изменить меру пресечения на подписку о невыезде и на денежный залог.

Суд удалился на совещание.

Трудно передать чувства Александра, которые он испытывал в это время.

Минуты казались часами. «Скорее всего все раскроется, — думал Александр. — Меня накажут за обман. Скорее всего приговор вынесут суровый и в камере, когда я появлюсь там вновь… Могут и убить…» Он уже почти не верил, что все может кончиться благополучно.

Вскоре появился суд. Судья, встав, держа в руках листок бумаги с напечатанным на нем текстом, стал зачитывать суть обвинения Александра, потом перешел к фактической части, где сказал, что Александр ранее к ответственности не привлекался, что серьезной опасности для общества не представляет, намерений скрыться не имеет.

Суд, также руководствуясь тем, что пропущены процессуальные сроки нахождения Александра под стражей — выяснилось, что следователь не продлил срок его нахождения под стражей, скорее всего забыв об этом, — принял решение, что дальнейшее пребывание Александра под стражей в следственном изоляторе является незаконным, и постановляет освободить его с внесением денежного залога.

Судья назвал сумму залога и спросил у матери Александра:

— Если вы успеете сегодня собрать деньги, сегодня и выпустим.

— Успеем, успеем, — поспешно ответила мать. — Конечно!

— В вашем распоряжении три часа, — продолжил судья. — Подойдете к секретарю, она выпишет вам квитанцию и назовет расчетный счет, куда перевести деньги.

Александр вышел обрадованный.

— Что будем делать? — обратился конвоир к судье. — Отправлять его в изолятор?

— Ладно, подожди три часа. Если родственники успеют собрать деньги, то выпустим его. Если же нет, то поедет обратно.

Александр знал, что сумма не такая уж и большая и мать сможет найти ее. Три часа, которые он провел в той же комнате, что и перед судом, были для него невыносимыми. Неужели он сейчас выйдет на свободу?! Неужели кошмар заканчивается?!

Вскоре дверь открылась. Конвоир сказал:

— Выходи!

— Что, принесли? — спросил в надежде Александр.

— Идем к судье, — ответил конвоир.

Они поднялись на третий этаж. Судья делал какие-то записи в документах. Как потом оказалось, это было постановление об освобождении под залог. Закончив оформление, судья сказал:

— Все, ты свободен.

Александр вышел из зала, до конца не веря в случившееся. Мать обняла его. Тут же стояла жена Ирина. Рядом с ними был и адвокат. Все вместе спустились на первый этаж. Но тут дверь караульного помещения неожиданно открылась, и оттуда вышел старший лейтенант милиции. Он обратился к Александру, назвав его по фамилии:

— Поехали за вещами в следственный изолятор!

— То есть как в следственный изолятор? — забеспокоился Александр. — Какие вещи? Мне ничего не надо!

— Вы обязаны забрать вещи и оформить все документы.

Тогда в разговор вступил адвокат и сказал, обращаясь к милиционеру:

— Моего подзащитного выпустили под залог, значит, он свободен. А приехать в следственный изолятор он может и завтра. Не обязательно это делать сейчас. И уж тем более ему не нужно сопровождение конвоиров — он уже свободен, залог внесен.

Старший лейтенант пробурчал что-то себе под нос, но, так как адвокат был полностью прав, ничего не сказал и, повернувшись, вошел обратно в караульное помещение.

На следующий день Александр решил отправить передачу членам своей бывшей тюремной семьи. Он поехал в следственный изолятор. Там он понял, что послать передачу — дело непростое. Зайдя в душную комнату, которая была заполнена родственниками осужденных, он увидел перечень продуктов, разрешенных для передачи в тюрьму. Он переписал его, тут же поехал в магазин, закупил продукты. Но, вернувшись обратно в изолятор, он узнал: чтобы отправить передачу — «дачку», необходимо отстоять большую очередь.

Сначала надо записаться, потом несколько раз ночью отметиться, как во времена социализма при остром дефиците товаров. На следующий день нужно приехать к семи утра, чтобы попасть в первую группу тех, у кого принимают передачи, отстоять очередь в душной комнате. Потом передачу «прошмонают» — половину отметут. После этого, наконец, возьмут. Но все это Александр выполнил.

Вскоре был суд. Он приговорил Александра к двум годам лишения свободы с отсрочкой исполнения наказания.

Александр остался на свободе. Был выпущен и его подельник Денис, которого к тому времени в тюрьме здорово покалечили.

Он был там на правах «шныря» и, ночуя на «вокзале», то есть под «шконками», постоянно был дежурным, исполнял всю грязную работу, пройдя все стадии унижения.

«Тайная миссия»

Особое место в криминальном мире по-прежнему занимает каста, или, как они сами любят называть себя, «масть» воров в законе. Еще в недалеком прошлом эта часть криминального общества жила по своим неписаным правилам. Вору в законе запрещалось иметь личную собственность, семью, иные материальные блага. Он должен был жить только для криминального сообщества, братства, как они любят выражаться, их интересами, то есть той жизнью, которую он сам выбрал в свое время.

Но время шло. И одним из первых, кто в открытую заявил о несогласии с прежними традициями, понятиями и законами, был Виктор Никифоров, известный в криминальном мире под кличкой Калина. Он первым заявил: что я, дурак, сидеть за чердак? Вероятно, слово «чердак» означало символ прошлого криминального мира, где проходили воровские тусовки, или малины.

Сейчас, конечно, ситуация резко изменилась. Те лица, которые относятся к ворам в законе, в основном живут по иным законам, иным меркам. Прежде всего это выражается в том, что они стали бизнесменами. Теперь у них есть квартиры, коттеджи в ближнем Подмосковье, а также виллы за границей, парк «Мерседесов» и джипов. Многие из них имеют семьи. Большинство их жен — гражданские.

За свою адвокатскую карьеру мне довелось работать с несколькими ворами в законе, точнее, защищать их интересы на следствии и в суде. Все они, конечно, очень разные люди.

Вора в законе звали Георгий. Как-то ко мне подошел коллега-адвокат и предложил быть четвертым адвокатом у этого «законника». Я еще удивился: почему четвертый, для усиления? Нет, ответил мой коллега. Дело в том, что наш подзащитный обвиняется в нарушении ряда серьезных статей Уголовного кодекса, среди которых — и похищение человека, и вымогательство, и бандитизм, незаконное ношение оружия, сопротивление работникам милиции при задержании, еще пара статей. Поэтому к суду необходимо распределить между адвокатами работу постатейно, иными словами, каждый защитник берет по две статьи и в судебном заседании работает только с ними.

Действительно, это было, на мой взгляд, разумное предложение — распределить обязанности по столь серьезному обвинению. Ведь достаточно заглянуть в УК и увидеть, что максимальный срок наказания, который ему грозил, — от 15 до 20 лет. Естественно, человек, обеспокоенный своей судьбой, сделает все от него зависящее, чтобы получить срок поменьше или часть статей просто «отбить».

Я знал, что существует, к сожалению, у правоохранительных органов определенная практика, когда на подозреваемого вешают как можно больше статей. Следователи объясняют это тем, что, мол, суд все равно частично статьи отведет, — лучше больше, чем меньше, говорят они, ссылаясь на то, что за больше их не ругают, а за меньше — могут быть неприятности. Поэтому, когда мы узнавали о большом числе предъявленных статей, это не означало, что все статьи УК в итоге будут работать и будут отражены в приговоре суда. Большую часть из них адвокатам удавалось отмести, нейтрализовать.

Через пару дней мы с моим коллегой пошли в следственный изолятор знакомиться с законником. Вор в законе Георгий был уроженцем Грузии. Ему было тридцать два года. Высокого роста, с темными волосами немного в рыжину, голубые глаза. Парень был достаточно крепкий, очень симпатичный.

Георгий был одет в дорогой спортивный костюм и дорогие кроссовки. Все это говорило о том, что он и в следственном изоляторе принадлежал к элите криминального мира.

В первый день знакомства мы разговаривали на общие темы, можно сказать, ни о чем, начиная погодой и заканчивая тем, что творится в Москве. Потом Георгий попросил меня прийти на следующий день, но уже без моего коллеги, поговорить один на один для более близкого знакомства перед судом. В ближайшее время нам предстояло ознакомиться с обвинительным заключением по результатам следствия, так как оно должно было через несколько дней закончиться, и мы должны были избрать тактику защиты, согласовать с подзащитным позицию, которой следовало придерживаться в суде.

Но поскольку мы еще не распределили между адвокатами, кто какие статьи берет, вероятно, Георгий хотел с каждым из нас поговорить и присмотреться к возможностям каждого, какие кому статьи можно поручить.

На следующий день в назначенное время я был в следственном изоляторе. Георгий приветливо поздоровался со мной, сел, и мы начали разговор. Мы определились следующим образом. Каждый адвокат берет одну тяжелую статью и в качестве довеска одну менее сложную. Мне достались, по инициативе Георгия, обе статьи не очень сложные — статья о незаконном ношении оружия и о сопротивлении работникам милиции.

Мы стали разговаривать. Вскоре я выяснил, что жертвой Георгия был также уроженец Грузии, который занимал высокий пост в прежнем правительстве Гамсахурдиа, затем он перешел на высокие должности в коммерческих структурах. По словам Георгия, он обобрал практически половину Грузии, беря деньги, кредиты под различные коммерческие сделки, а потом просто-напросто «кидал» всех.

Забегая вперед, скажу, что потом через правоохранительные органы удалось выяснить, что на самом деле на потерпевшего «наезжало» несколько грузинских бригад во главе с другими ворами в законе, которых, в свою очередь, нанимали кредиторы, кому потерпевший был должен крупные суммы денег. Не знаю, что произошло, но, когда Георгий со своими людьми «наехал» на потерпевшего, маховик правосудия закрутился.

Потерпевший тут же поехал в РУОП, написал заявление, дал показания. Георгий и его люди были арестованы.

Таким образом, мне отводилась роль далеко не первой скрипки в будущем уголовном процессе, как я думал тогда. Однако последующие события стали складываться очень странным образом. Георгий стал просить меня чаще приходить к нему, практически через день. Мне это было непонятно. Ведь я был далеко не ведущим адвокатом, и статьи, которыми я занимался, особой погоды ему не делали.

При встречах Георгий старался изучить меня, постоянно расспрашивал. Кроме этого, он рассказывал мне о разных случаях из своей жизни и спрашивал мое мнение. Я понимал, что это была какая-то примерка, моя подготовка к непонятной пока для меня миссии.

Наконец, совершенно неожиданным был для меня его вопрос, каковы мои взаимоотношения с коллегами-адвокатами, которые участвуют в его деле. Я был ошарашен.

— В каком смысле? — переспросил я. — Нормальные отношения.

Тогда он сказал:

— А как с точки зрения нераспространения информации?

— Что ты имеешь в виду?

— Не делитесь ли вы информацией со своими коллегами?

— В отношении дела я обязан делиться, — объяснил я. — А в отношении наших с тобой разговоров — я не вижу причин для того, чтобы я пересказывал их кому-то, поскольку они не имеют никакого значения для будущего уголовного процесса.

Но Георгий не унимался. Он спросил, не могу ли я выполнить одно поручение личного характера. Я пожал плечами и ответил:

— Это смотря какое поручение. Если оно не очень опасное… — Конечно, я пошутил, но мне было немного странно, что за поручение может быть мне дано и к чему такая длительная подготовка и проверка со стороны клиента.

Георгий сказал:

— Дело в том, что мне нужно передать записку одному человеку, вернее, одной женщине. Но сделать это так, чтобы никто из адвокатов, ваших коллег, не узнал об этом.

— В этом нет никакой проблемы, — сказал я. — Этим никто интересоваться не будет.

— Напрасно вы так думаете! — перебил меня Георгий.

— Хорошо, — кивнул я, — это можно сделать. Но как я найду эту женщину?

— Сейчас я все вам дам. — И Георгий тут же сел писать записку. Писал ее он минут сорок. Потом он сделал так, как обычно делают в следственных изоляторах и тюрьмах: скатал записку в тоненькую трубочку, напоминающую сигарету, потом взял целлофановый пакетик, принесенный им, тщательно запечатал его с помощью зажигалки. Таким образом, получилось что-то вроде сигареты в футлярчике. В тюрьмах это называют «малявой». Сверху был написан телефон и имя. Я прочел — Майя.

— Вот по этому телефону вы позвоните, — сказал Георгий, — скажете, что вы от меня, и она с вами встретится. Передайте ей, пожалуйста, записку. Но еще раз прошу, чтобы вы об этом никому не говорили.

— Да нет, конечно! — заверил я Георгия. — Не понимаю, кому до этого дело есть!

Получив записку, я вышел из следственного изолятора. Для меня было очень странным, почему Георгий передал эту записку мне и почему потребовал, чтобы я скрывал от других такое поручение. Это было очень непонятно.

В этот же вечер я набрал номер телефона Майи. На другом конце провода сняли трубку. Женский голос с явным грузинским акцентом ответил:

— Алло!

— Мне, пожалуйста, Майю, — попросил я.

— Я слушаю.

Я коротко сообщил, что я адвокат, звоню от Георгия.

Майя очень обрадовалась.

— Как мне с вами встретиться? — спросила она тут же.

— Это проще простого, — ответил я. — Только давайте сделаем это завтра…

— Нет, сегодня! Пожалуйста! Я приеду, куда вы скажете!

Мне стало жаль ее.

Мы назначили место встречи, и я выехал. Всю дорогу я ругал себя: выдался свободный вечер, который можно провести в семье, отдохнуть, а тут опять срывайся с места и выполняй поручения. Вот уж действительно — инициатива наказуема! Наказал сам себя — позвонил бы завтра утром, и встреча была бы совершенно обычной, в рамках рабочего графика. Но теперь отступать было некуда…

Встреча состоялась через несколько минут на Калининском проспекте. Я ждал Майю в одном из уютных кафе. Вскоре она появилась. Это была женщина лет двадцати пяти — двадцати восьми, высокая, темноволосая грузинка, симпатичная. Она подошла ко мне и поздоровалась, назвав меня по имени-отчеству.

— Да, это я, — кивнул я головой.

Майя стала внимательно вглядываться в мое лицо, как бы изучая его. Не зная, с чего начать разговор, я быстро вытащил записку и протянул ей, как в шпионских фильмах, прикрыв ее ладонью руки. Майя взяла записку и быстро положила ее в карман. Я, как заправский разведчик, быстро оглянулся по сторонам — не видит ли кто. Майя даже улыбнулась, вероятно, от комичности ситуации.

— Ну как он там? — спросила она.

— Ничего, держится неплохо.

— Наконец-то вы вошли в дело! — сказала Майя. — Я так долго этого ждала!

Я опешил от неожиданности такого заявления. Чего она так долго ждала? Почему именно я должен был войти в дело? Я, адвокат, не являющийся ведущим в этом уголовном деле, а так, стоящий где-то сбоку… Почему делается ставка именно на меня?

— А когда вы в следующий раз к нему пойдете? — продолжала тем временем Майя.

— Когда вы напишете ответ, — сказал я. И мы условились, что встретимся завтра в два часа у следственного изолятора. Она сама вызвалась туда подъехать.

Я сел в машину и направился к дому. Всю дорогу меня не покидала мысль о том, почему мне отводится такая роль в этом деле? Я не связан с будущим судебным процессом серьезно. И почему я не должен говорить об этой встрече своим коллегам? Кто такая Майя?

Наконец, я решил, что завтра я постараюсь выяснить свое положение в этом деле.

На следующий день ровно в два часа дня мы встретились с Майей возле следственного изолятора. Майя была одета в дорогую норковую шубу. Она приехала на иномарке. Она быстро протянула мне сложенную и запечатанную записку, но на сей раз не в форме трубочки, а конвертиком, заклеенным скотчем, сверху было написано «Георгию, лично».

— Сколько вы будете у него находиться? — спросила она.

Я пожал плечами.

— Я подожду вас — хочу сразу же получить ответ.

Я сказал, что, кроме Георгия, я должен встретиться сегодня с другими клиентами, что меня не будет примерно три часа.

— Ничего, я подожду. Впрочем, я пока к подруге заеду, — уточнила Майя, — а часа через два вернусь и буду ждать вас.

Через несколько минут я встретился с Георгием. Я протянул ему записку. Он тут же распечатал ее и стал жадно вчитываться в написанное. Затем он еще раз перечитал записку и положил ее в карман, взглянув на меня вопросительно.

Тут я решил, что настало время задать ему те вопросы, которые меня мучили.

— Послушайте, Георгий, — начал я издалека, даже перейдя на «вы», — складывается немного странное впечатление. Я хотел бы уяснить кое-что для себя, если это возможно…

— А в чем проблема? — удивленно посмотрел на меня Георгий.

— Проблема в том, что моя миссия очень странная. Почему я должен скрывать от своих коллег встречи с вашей Майей, почему между нами какие-то недомолвки и загадки? Если у вас нет ничего такого уж секретного, я хотел бы, чтобы вы мне это разъяснили.

Георгий улыбнулся. Но мне было далеко не весело, тем более с такой клиентурой, в таких условиях. Тут не до смеха, всякие ситуации могут быть… Это я знал неплохо из собственного опыта.

— Да нет, ничего особенного тут нет, — сказал Георгий.

— Да как же нет, если я чуть ли не секретную миссию выполняю!

— Нет, просто дело в том… Я хочу вам сказать вот что: вы — единственное доверенное лицо между мной и Майей.

— А Майя — ваша жена? — спросил я.

— Это моя будущая жена. Дело в том, что сейчас я женат. Но со своей прежней женой практически уже не живу долгое время. А Майя — это та женщина, с которой я был последнее время. И если все удастся, — он посмотрел на потолок кабинета, — то я первым делом, как только выйду на свободу, сразу женюсь на Майе. Но ситуация складывается так, что, к сожалению, по всем нашим обычаям и законам, я не имею права — «масть» обязывает, — уточнил он, — официально с ней сейчас контактировать. Поэтому мы и привлекли именно вас к осуществлению этой связи.

— Значит, я выполняю роль почтальона?

— Нет, почему же! Наоборот. Вы будете участвовать в процессе. Поймите меня правильно, Майя для меня — как глоток воздуха в этой клетке, в этом каменном мешке. Я поэтому очень прошу вас не отказываться от той миссии, которую вы выполняете! Вам же это ничего не стоит! В конце концов, мы вам за это будем платить. Давайте я буду платить вам сам, деньги у меня есть.

Я прекрасно понимал, на что намекал Георгий. Существует так называемый тюремный воровской «общак», который обычно хранили воры в законе. Действительно, Георгий тут же достал из одного потайного места несколько стодолларовых банкнот и протянул их мне.

— Нет, ничего мне не надо! — замотал я головой. — За письма деньги брать — за кого вы меня принимаете!

— Нет, возьмите, я вас очень прошу! — начал настаивать Георгий.

— Я деньги брать не буду. Если нужно — пожалуйста, я готов дальше выполнять эту работу. Просто мне многое было непонятно, а теперь вы все объяснили.

— Извините, пожалуйста, — сказал Георгий, — если что-то не так, если мы вас чем-то обидели…

— Нет, все в порядке, — сказал я, улыбнувшись.

Тут Георгий убрал деньги и неожиданно решил уточнить:

— У нас очень строгие обычаи, почти как в Италии. — Он усмехнулся. — Консервативное отношение к браку в грузинских семьях. Хотя я не живу с женой, но она числится моей законной супругой. Кроме этого, у нее есть родители, сестра, которые тоже наблюдают за этой ситуацией. Поэтому мы вас и не стали представлять семье как моего адвоката, тогда как другие адвокаты, ваши коллеги по моему делу, с моей семьей контактируют.

Теперь мне было ясно, что я предназначен для тайной, секретной миссии, для связи с Майей.

Георгий написал ответ, запечатал и протянул мне записку.

Вскоре я покинул следственный изолятор и вышел на улицу. Но Майи пока не было. Минут пятнадцать я стоял и высматривал ее машину. Наконец она подъехала, мигая мне фарами.

Я сел в машину и протянул ей записку. Она развернула ее. Я бросил взгляд на листок. Написано на грузинском языке. Я улыбнулся — зачем нужно было запечатывать так тщательно этот листок, зачем такая конспирация?

Майя прочла несколько строк, потом сунула листок в карман шубы, посмотрела на меня и улыбнулась.

— Знаете, что я хочу вам сказать? — произнесла она.

— Нет, не знаю.

— Давайте пообедаем с вами сегодня в каком-нибудь ресторане! Я бы хотела с вами поближе познакомиться…

Я пожал плечами. Было около пяти часов вечера, и я пропустил время обеда.

— Давайте, — сказал я. — А где?

— Я знаю недалеко уютный ресторан, с латиноамериканской кухней. Там и поговорим.

Вскоре мы уже сидели за столиком этого ресторана. Майя снова начала расспрашивать меня, как там Георгий, как он вошел, как сидел, что говорил. Я не спеша все ей рассказал. Потом она стала расспрашивать про меня — откуда я, чем занимался, какие дела вел. Наконец я решил, что настало время моих вопросов.

— Извините, — обратился я к Майе, — конечно, это не мое дело, но если уж мы с вами сегодня близко знакомимся, как вы сами сказали, то мне бы хотелось прояснить свое странное положение…

— Да, Георгий пишет об этом, — Майя кивнула головой. — Дело в том, что, как он вам, наверное, уже объяснил, у него другая семья. А мы с ним друг друга любим, и очень сильно.

— Об этом нетрудно догадаться, — улыбнулся я.

— Поэтому вы — наше единственное связующее звено. Другого варианта связи со мной у него нет. И, я надеюсь, вы нас не бросите…

— Нет, конечно, до суда я дотяну….

Тут я решил спросить ее:

— А вы что, в Грузии жили?

— В Абхазии, — поправила Майя.

Майя начала рассказывать свою историю. Оказывается, несколько лет назад она жила в Сухуми, столице Абхазской Республики, входившей в недалеком прошлом в состав Грузии. Отец Майи был видным государственным деятелем, министром, и она жила в полном достатке. Затем она познакомилась со своим будущим мужем. Его звали Давид. Он был сыном очень известного грузинского скульптора. Часто Давид и его отец приезжали отдыхать в Абхазию и останавливались в их особняке.

— Не знаю, как получилось, но мне понравился Давид, я — ему, и мы вскоре поженились. Свадьба была шикарная — сначала в Абхазии, а затем она переместилась в Тбилиси. Жили мы нормально. Затем началась война между Грузией и Абхазией…

Семья Майи была вынуждена покинуть Сухуми, бросить все — имущество, дом — и переехать в Тбилиси. Естественно, отец потерял работу и положение. В Тбилиси жизнь не сложилась. Они затерялись в большом потоке беженцев-грузин из Абхазии, который переполнил город. К тому же Грузия в это время испытывала большие экономические трудности, жить там было нелегко. Проблемы с электроэнергией, с продовольствием, бедность… Политические интриги сопровождали борьбу за власть. Начался разгул преступности. Все это заставило семью Майи покинуть пределы Грузии, и они переехали в Москву.

В Москве, куда она с мужем переехала, жизнь тоже не сложилась. Тут существует своя грузинская диаспора, и, конечно, все знают друг друга. Но Давид имел очень специфический характер, он был высокомерным и непросто сходился с людьми, часто восстанавливал их против себя.

Прожив в Москве некоторое время на съемных квартирах, Давид пришел к выводу, что ему в России делать нечего, и стал готовиться к эмиграции. Сначала это была Канада, потом через каких-то знакомых он решил поехать в Англию и стал настаивать, чтобы Майя ехала с ним. Но у нее тут оставалась семья, младшая сестра и младший брат, родители, которые нуждались в ней. И Майя ехать отказалась.

Стали возникать скандалы. Давид даже поколачивал ее. Наконец решили, что Давид поедет в Англию на некоторое время, а потом пришлет вызов ей, и она последует за ним.

— После того как Давид уехал, мне стало очень одиноко, — рассказывала Майя. — Я сидела в квартире целыми днями и уже начала чувствовать, что постепенно схожу с ума. Но у меня были подруги в Москве, и я стала часто ездить к ним в гости. И однажды, на одной из таких встреч, я увидела Георгия, а Георгий — меня… — Майя сделала паузу. — Затем мы стали с ним разговаривать. Как-то неожиданно выяснилось, что у нас похожие судьбы. Георгий к тому времени перестал жить с женой, а мой муж был в Англии. Мы были одинокими. Он напросился ко мне в гости. Конечно, по нашим обычаям и законам, такая встреча должна проходить не наедине, поэтому мы взяли с собой пару моих подруг.

Тут я не вытерпел и спросил ее:

— А вы знали, чем занимается Георгий?

— О том, что он вор в законе? Конечно, знала. Но я ведь не предполагала тогда, что наш роман зайдет так далеко.

Прошло время, и мы с Георгием стали жить вместе. Я поняла, что люблю его, а он — меня. Все было бы хорошо, если бы…

— Если бы не арест? — уточнил я.

— Да. Неожиданно Георгий и несколько его товарищей были задержаны. И тут началось! Я жду ребенка… — смущенно сказала Майя, посмотрев на свой живот. Я тоже бросил взгляд на него. Действительно, было видно, что она в положении. — И тут этот страшный арест! Все смешалось. Я попала в нелепую ситуацию. У меня не было никакой возможности получить весточку от Георгия. Вот тогда и родилась эта идея — привлечь вас в качестве связующего звена. Теперь вы понимаете, в чем дело?

— Да, теперь я все понял, — кивнул я.

— А как вы думаете, что ему грозит? Можно будет его спасти?

Я пожал плечами:

— Не знаю, трудно сказать. Все зависит от суда. Шансов, конечно, очень мало. Единственная возможность — это апеллировать к потерпевшему. У меня есть полная уверенность в том, что он мошенник. Нужно собрать документы, показывающие, что он всех «кидал», иными словами, занимался мошенничеством, и, может быть, это учтет суд.

— А другие адвокаты знают об этом?

— Я думаю, что знают. А что касается моих статей — сопротивление работникам милиции и незаконное хранение оружия, то у меня позиция четкая. Думаю, мне удастся убедить суд, что никакого сопротивления в здании РУОПа Георгий не оказывал, да и возможности для этого никакой не имел.

Майя посмотрела на меня с надеждой.

— Но вся беда в том, — продолжил я, — что по моим статьям Георгию грозит от силы три года. А это для него погоды не делает, как вы понимаете, по сравнению с другими статьями, где сроки от пятнадцати до двадцати лет…

— Да, — Майя тяжело вздохнула. — Но, может быть, как-то все же удастся что-то сделать? Все же такая сильная команда адвокатов…

— Да, команда действительно сильная, — подтвердил я. — Ведущие адвокаты Москвы! Они как раз специализируются на таких серьезных статьях. Но все зависит от суда и от удачи, которая может выпасть нам и Георгию. В ближайшее время ожидается предъявление ему обвинения — 201-я статья.

— А что это такое? — поинтересовалась Майя.

— Это когда следствие закончено, когда приходит следователь, приносит тома дела, предъявляет окончательное обвинение и дает возможность всем нам — подзащитному и адвокатам — знакомиться с материалами дела, то есть с тем объемом, который до этого момента от нас скрывался.

— А что имеется в виду?

— Показания свидетелей, очевидцев, потерпевшего, справки по делу, иными словами, вся эта тягомотина.

— И когда это будет?

— В ближайшее время.

— А мы с вами встретимся после этой 201-й? — переспросила с надеждой Майя.

— Конечно!

Вскоре наступила 201-я. Тут начались «непонятки». Во-первых, нас, как ни странно, предупредили по телефону, хотя формально обычно засылают телефонограммы в юридические консультации. Но нам почему-то позвонил следователь и назначил день и время, когда мы должны прийти на окончательное предъявление обвинения.

Как я помню, был выбран четверг, два часа дня. Я подъехал к изолятору. Заранее зная, что все будет происходить в кабинете номер 50, я открыл дверь и удивился, увидев там множество людей. Кроме двух следователей, которые вели дело Георгия, там был сам районный прокурор, сотрудник РУОПа из знаменитого отдела, который занимался ворами в законе и крупными уголовными авторитетами, и еще грузин, который называл себя переводчиком. Но я почувствовал, что что-то тут не то. Уж больно много внимания уделяют этому переводчику и прокурор, и следователь, и руоповец — постоянно что-то говорили, советовались.

Что такое переводчик? Вспомогательное звено, человек, который выполняет технические функции. Ему говорят — он переводит. А тут все не так. Создавалось впечатление, что этот человек являлся главным в этом деле.

Я осторожно подошел к своему коллеге и прошептал ему на ухо:

— Послушай, а тебе не кажется, что переводчик какой-то странный?

Коллега кивнул головой, подтверждая, что его посетили такие же мысли.

Улучив момент, когда люди вышли покурить, а в их числе — переводчик и следователь, мы остались с Георгием практически наедине — я и мой коллега. Георгий сразу сказал нам:

— Это не переводчик. Это фээсбэшник.

— Откуда ты это знаешь? — спросили мы.

— Знаю. Он участвовал в моем первом допросе в РУОПе, когда меня задержали. А сейчас выдает себя за переводчика.

— Да, но если он фээсбэшник, — не унимался я, — что он тут делает? Какое отношение имеет ФСБ к твоему делу?

Георгий засмеялся и сказал:

— Представьте, он пытается мне, — тут Георгий взглянул на потолок, намекнув нам на то, что в кабинете может быть установлена прослушка, — доказать, что я являюсь офицером секретной службы грузинского спецназа! Может быть, вы слышали про секретный террористический отряд «Мхедриони», которым командовал Иоселиани, бывший министр обороны и одновременно вор в законе? Так вот, мои ребята якобы боевики этого подразделения.

От этой информации у меня глаза полезли на лоб. Первая мысль была — а вдруг это так и есть? Ну вот, мы влипли в политику…

Мне стало не по себе. Тайное террористическое подразделение «Мхедриони», по моим данным, после окончания гражданской войны в Грузии было расформировано, и часть его людей переместилась в разные города России, в том числе и в Москву. А что, может быть, они действительно принадлежат к этому отряду?

Мне уже казалось, что Георгий — никакой не уголовный авторитет. Слишком уж он интеллигентен, начитан. Может, он и вправду офицер того секретного подразделения?!

Не знаю, как получилось, но я тоже вышел в коридор. Тут-то я и поймал на себе взгляд этого «переводчика», который смотрел на меня удивленно. Неожиданно он подошел ко мне и спросил:

— Скажите, мне очень знакомо ваше лицо…

— Да? — напрягся я.

— Вы в Грузии никогда не были? В Сухуми?

— В Сухуми я был давно, еще в детстве, а в Тбилиси никогда не был.

— Очень уж мне лицо ваше знакомо, — повторил «переводчик».

— Мне тоже знакомо ваше лицо, — решил я подколоть его.

— Да? Вы где-то меня видели?

— Если только в районе Лубянской площади…

Он понял, что мы его раскусили. Да и скрывать свою принадлежность к этой организации он уже не мог, так как у него были вопросы к нам.

— Может быть… Я обслуживаю многие организации — прокуратуру, следственные органы и Лубянку тоже, — стал выкручиваться «переводчик». — Здесь надо, кстати, выяснить несколько вопросов. Оказывается, вы у нас известная личность, — он посмотрел на меня пристально.

— В каком смысле?

— Вы участвовали в ряде скандальных процессов. И клиентура у вас известная… — Он быстрым движением достал из бокового кармана пиджака записную книжку и показал мне листок. Там были выписаны все мои клиенты, которые находились в следственных изоляторах. Я опешил.

— Видите, какие у вас, у «переводчиков», возможности — все знаете! — ехидно произнес я. — Только очень странно получается — все мои клиенты, тщательно выписанные вами, никакого отношения к грузинской национальности не имеют, все они русские.

«Переводчик», улыбнувшись, сказал:

— Поэтому и возник вопрос — как вы в это дело попали?

— Случайно, — ответил я. — Совершенно случайно.

— Что нас и удивляет…

— В каком смысле удивляет?

— В прямом.

Мы еще минут десять переговаривались с ним, разговор был не очень дружелюбный.

Вскоре закончилась эта 201-я статья, нашему клиенту было предъявлено обвинение по полной программе, и мы, заполнив все документы, расписавшись во всех протоколах, стали знакомиться с делами.

Мои коллеги заявили ходатайство о сборе документов, касающихся криминального прошлого потерпевшего, намекая на его мошеннические действия. Я сделал соответствующее ходатайство в отношении будущего судебного процесса по поводу своих статей, пригласив в зал суда не только дежурных оперативников, которым Георгий якобы оказывал сопротивление, но и тех работников, которые стояли на дверях РУОПа. Было видно, что все это вызвало большое недовольство, особенно со стороны «переводчика» и руоповца.

Вскоре началось то, чего мы, собственно, и ждали. Первой ласточкой того, что я попал «под колпак», был обыкновенный телефонный звонок. Звонил мой знакомый, который занимался установкой телефонной связи. Не помню, о чем мы говорили, просто позвонил поинтересоваться, как дела. Неожиданно он сказал:

— А ты знаешь, что тебя слушают?

— Естественно, — парировал я, хотя ничего естественного в этом я не видел. — Работа у меня такая.

— Имей в виду, — сказал мой знакомый.

— Конечно, спасибо.

Затем — еще одно событие, которое меня потрясло.

Был обычный день, ничего особенного. Майя подъехала к изолятору Бутырки и передала мне очередную записку, предназначавшуюся Георгию. Помимо этой записки она протянула мне пачку сигарет. Сигареты были грузинские — на них была надпись на грузинском языке. Я внимательно рассмотрел пачку. Она была запечатана. Я знал, что многие грузинские воры в законе являлись наркоманами. И я знал, что им часто передают наркотики. Я осторожно спросил Майю:

— А это нормальные сигареты?

— Не волнуйтесь, они абсолютно нормальные! Ничего в них нет! Просто он хочет покурить свои родные сигареты, из Тбилиси.

— Хорошо, я передам. Вы будете меня ждать или домой поедете?

— Нет, я поеду домой, слишком много дел накопилось.

Поднявшись на второй этаж и заполнив карточки вызова клиентов, я решил Георгия вызвать последним, а вначале поработать еще с двумя клиентами.

Мне отвели кабинет. Когда я увидел его номер, мне стало не по себе. Кабинет был тот самый, где буквально несколько дней назад был задержан при передаче наркотиков один из адвокатов, который принес их с воли знаменитому вору в законе Дато Ташкентскому. Эту сцену несколько раз показывали по телевизору.

Таким образом, было сильное подозрение, что это так называемый «пишущий» кабинет, где тебя записывают на видеокамеру. Меня охватило волнение. И тут я вспомнил про злополучную пачку сигарет. А вдруг это подстава? Что же мне теперь делать? Выбросить пачку — могут найти, на ней есть мои отпечатки пальцев. Я растерялся.

Ко мне стали приводить моих клиентов. Но мои мысли были далеко. Поработав с каждым по полчаса, я отпустил их и вышел из кабинета, решив пройтись по коридору. Пройдя немного, я встретил у одной из дверей знакомого. Мы разговорились, я зашел к нему в кабинет, постоял, о чем-то поговорил, отогнав неприятные мысли. И когда я уже возвращался в кабинет, я увидел, что около двери моего кабинета стоят люди с видеокамерой, а один — с овчаркой на поводке. Ну все, думаю, настала очередь Георгия, сейчас его приведут, меня сразу заснимут и проводят в соседнюю с ним камеру… Что же делать?

Одна рука автоматически полезла в карман, сжимая лежащую там пачку сигарет. Зачем я взял ее?! Теперь будут неприятности… Но, в конце концов, если началась прослушка и если я, не дай бог, попал в разработку, какое имеет значение, есть у меня пачка сигарет или нет? Что-то все равно найдут. Георгий может с собой из камеры принести какой-то наркотик. Попробуй потом докажи, что ты ничего ему не передавал!

А люди все стояли около двери и будто ждали меня. Я быстро подошел к дежурному по этажу, который ведал распределением следственных кабинетов и выдачей заключенных, и стал интересоваться, на каком основании у моего кабинета, в котором я буду сейчас работать, стоят люди с видеокамерой и с собакой. Дежурный стал говорить, что это с киностудии ГУВД пришли люди, они какой-то фильм снимают…

— Так почему они стоят около моего кабинета?

— Да по чистой случайности.

Смотрю — по коридору уже ведут Георгия. Он идет и улыбается мне. Сзади идут конвоиры. Я специально, чтобы привлечь его внимание, стал громко говорить:

— Значит, так, пока эти люди не уйдут, я клиента принимать не буду, так как чувствую, что возможна какая-то провокация.

Я увидел, что улыбка тут же исчезла с лица Георгия.

Неожиданно появился какой-то офицер, который тоже стал интересоваться, что за претензии я предъявляю ни с того ни с сего. Я стал настаивать:

— Я не буду принимать клиента, пока люди не уйдут от двери моего кабинета!

— Нет, что вы, все в порядке, не беспокойтесь! — стал уверять меня дежурный снова. — Все будет нормально!

К тому времени Георгия уже поместили в «стакан» — небольшое помещение, куда отправляют заключенных и клиентов, когда им необходимо ждать появления следователя либо просто нет конвоиров, которые могут препроводить их в камеры. Но обычно такой процедуре воров в законе не подвергают. Есть свои тюремные традиции. А тут Георгия неожиданно помещают в «стакан»! Теперь я еще могу вызвать своей акцией недовольство Георгия. Ведь помещение в «стакан» вора в законе — это унижение его достоинства!

Наконец, минут через десять, конфликт был улажен — люди с видеокамерой и собакой исчезли. В кабинет привели Георгия. Я уже сам разволновался и начал курить, хотя не курю. Я высказал Георгию все свои опасения — наклонившись к нему, прошептал:

— Мне тут передали пачку сигарет. А вдруг она «заряжена»?

— Да что вы! — засмеялся Георгий. — Это нормальные сигареты! Я не употребляю наркотики. Даже не думайте об этом! Доставайте пачку.

Он быстро распечатал пачку и стал показывать мне сигареты с фильтром. Действительно, внешне они выглядели обыкновенно. Но кто знает, как это все можно мастерски сделать! С другой стороны, меня успокаивало то, что я предупредил Георгия. И если эта пачка «заряжена», он не будет вешать на себя еще одну статью — наркотики. Но что ему эти два-три года по сравнению с тем, что он уже имеет!

Наконец мы закончили беседу. Естественно, я никаких записок у Георгия брать не стал. Более того, я потребовал, чтобы все, что я принес, было немедленно уничтожено.

Как только мы закончили, я выглянул в коридор, чтобы вызвать конвоира, и увидел, что у моих дверей стоят два человека в камуфляжной форме. Видимо, это были оперативники следственного изолятора. Я громко сказал дежурному:

— Заберите, пожалуйста!

— Одну минуточку, — сказал оперативник и быстро вошел в мой кабинет.

— А что случилось? — поинтересовался я.

— Ничего особенного. Мы сами сейчас вашего клиента заберем. Давайте листок!

Я протянул им листок.

— Мне нужно его заполнить?

— Да, заполните, — сказал оперативник, — и обязательно распишитесь.

Я сел и стал заполнять листок — когда я вызвал Георгия, когда я закончил беседу. Тем временем другой оперативник подошел к Георгию и сказал, чтобы тот поднял руки. Георгий поднял руки. Оперативник стал его обыскивать. Мне стало не по себе. Я закончил заполнять листок и смотрел, как происходит обыск.

— Что же вы стоите? — спросил оперативник. — Идемте, я вас провожу.

— А зачем вы будете меня провожать? Я дорогу хорошо знаю.

— Нет, я провожу вас.

Я медленно вышел из кабинета. Ноги мои были ватными. Я не знал, нужно ли мне побыстрее выйти из кабинета и покинуть Бутырку, или, наоборот, делать вид, что я полностью уверен в себе и в том, что ничего предосудительного я не совершил.

Я шел по коридору, оперативник — за мной. Рация у него была включена, я постоянно слышал шипение и переговоры. Было ясно, что идет обыск, а меня сопровождают для того, что если у Георгия что-то найдут, то тут же меня и задержат. Сердце часто билось. Но успокаивало одно — если они меня сопровождают, то ясно, что ничего подбрасывать ему не будут, иначе тогда меня сразу бы задержали.

Но расслабляться нельзя. Другая мысль пришла мне в голову: почему, когда раньше я приходил, ничего подобного не случалось? А тут и видеокамера с собакой, и оперативники после окончания беседы появились неожиданно… Что это значит? Может быть, они уже имеют оперативную информацию, что Георгий «заряжен» — имеет при себе наркотики, которые он мог принести из камеры? Не случайно же они появились именно сегодня! Мне нужно думать о своей собственной безопасности. И тут я увидел знакомого адвоката, выходящего из кабинета. Я быстро подошел к нему. Оперативник остался стоять сзади.

Я обратился к нему:

— Тут такая проблема может возникнуть… Ты знаешь мой домашний телефон?

— Да, у меня есть твой телефон, — ответил он.

— Если я не позвоню тебе через два часа, я очень прошу тебя — сообщи таким-то, что меня задержали.

Мой коллега сделал большие глаза:

— С чего ты это решил?

— Да вот, видишь, — и я кивнул в сторону оперативника. — То, что произошло недавно с нашим коллегой, — я намекнул на Андрея Чивилева, — может произойти и со мной. Я ничего никому не приносил, но очень странно, что сегодня проявляется большой интерес к моей персоне.

Коллега сказал:

— Не волнуйся, если что — я готов быть твоим адвокатом.

— Спасибо, конечно, за доверие, — улыбнулся я, — но лучше бы, чтобы до этого не дошло.

Мы пожали друг другу руки, и я пошел дальше. У оперативника зашипела рация, и он поднес ее к уху. Нам оставалось до выхода несколько ступенек.

Я протягиваю алюминиевый жетончик, чтобы получить свой пропуск, а оперативник слушает рацию, где ему что-то говорят. Ну, думаю, сейчас мне скажут — стоп! Наконец женщина, сидевшая на входе, выдала мне мое адвокатское удостоверение взамен жетончика, нажала на кнопку, и автоматическая дверь стала медленно открываться.

Я вышел из изолятора. Но чтобы выйти на улицу, нужно было пройти еще несколько ступенек вниз по лестнице… Я иду, а оперативник продолжает идти за мной. Странно. Я опять заволновался. Как же так? Если он сейчас получил информацию, что все чисто, то зачем он меня сопровождает? А может, меня арестуют на улице и повезут на Шаболовку или на Лубянку? Я почему-то сразу вспомнил улыбку и недобрый взгляд «переводчика» — фээсбэшника, с которым встречался несколько дней назад, его список моих клиентов. Может, какая-то провокация?

Наконец я вышел на улицу. Перед каменным забором, который отделял следственный изолятор и двор, примыкающий к нему, стоял еще один оперативник, тоже в камуфляже и тоже с рацией. И когда я стал спускаться, он вопросительно взглянул на меня и перевел взгляд на сопровождающего меня оперативника. Но тот сделал отрицательный жест.

— Чистый, — коротко сказал он.

Все! Я глубоко вздохнул. Слава богу! Не случилось того, что могло случиться!

Целый вечер я находился в взбудораженном состоянии. Зачем я ищу себе головную боль?! Зачем я беру эти сигареты, эти записки?! Хотя, с другой стороны, во всем цивилизованном мире заключенные имеют возможность общаться со своими близкими по телефону. Я это видел в кинофильмах, которые часто показывают у нас. Даже факсы из тюрем можно посылать! У нас же до сих пор в тюрьмах строгости сталинского времени — никаких контактов! Даже с женщиной, которую он любит! Они же не подельники, в конце концов!

Прошло две недели, а я не получал никаких известий от Майи. Она куда-то исчезла. Для меня это было очень странным. Может быть, думаю, в Тбилиси уехала, может, решила отдохнуть… Появится.

Она позвонила через полмесяца, попросила о срочной встрече. Но почему-то попросила приехать к ней домой, назвав адрес.

Я приехал к ней. Квартира, которую снимала Майя, была небольшая, с евроремонтом, очень чистая.

На небольшой кухне, которая была оборудована современной бытовой техникой, я заметил коляску с погремушками.

— Что, можно вас поздравить? — спросил я.

— Да, у Георгия родилась девочка. Поэтому я и не звонила вам. Только вчера из роддома выписалась, — сказал Майя.

Она выглядела очень счастливой.

— Я прошу вас пойти завтра к нему и передать мою записку, а также фотографию его дочери. — И она вытащила из столика пачку цветных фотографий, на которых была изображена новорожденная девочка. Она стала отбирать фотографии для Георгия. Но я сказал, что существует тюремная традиция, по которой фотографии лучше в камеру не передавать.

— Почему? — удивилась Майя.

— Я не знаю. Может быть, я просто покажу ему фотографии и унесу их обратно?

— Хорошо. Георгий сам решит, как лучше сделать, — сказала Майя.

Я взял записку, фотографии и вышел.

Приближался Новый год. Это был последний рабочий день, когда работали следственные изоляторы, так как дальше наступали праздники, и изоляторы закрывались для посещения на полторы недели.

Я ехал в изолятор с хорошим чувством, ведь я вез Георгию радостную новость — о рождении дочери.

Я заполнил необходимые карточки, поднялся на второй этаж. Но когда получил карточку обратно, то заметил, что номер камеры, где сидел Георгий, был перечеркнут. Георгий сидел на «спецу», где находился спецконтингент — особо выдающиеся личности криминального мира. Номер был зачеркнут красным и сверху подписано: «Карцер».

Вскоре Георгия привели. Сразу было видно, что он из карцера. Во-первых, он был небритый, заспанный. Он вяло поздоровался со мной.

— Что случилось? — сразу же спросил я. — Почему в карцер попал?

— Да так… — нехотя ответил Георгий. — Поругался с корпусным.

— Зачем же ты это сделал?

— Так получилось.

— А у тебя радостное событие, Георгий.

— Что, Майя родила?

— Да. — И я протянул ему записку и фотографии. Георгий сразу схватил фотографии и стал рассматривать. Он улыбался. Потом сказал:

— Как думаешь, на меня похожа?

— Конечно, похожа! — улыбнулся я. — Вылитый ты!

Он несколько раз просмотрел фотографии, потом прочел записку.

— Надо же, какие хорошие события! — улыбнулся он.

— Действительно — у тебя дочка родилась, Новый год наступает, а ты сидишь в карцере.

— Да уж, такова наша жизнь! — вздохнул Георгий.

— Слушай, Георгий, — сказал я, — давай я схожу к начальнику по режиму, к начальнику изолятора, поговорю с ними, покажу эти фотографии… В конце концов, можно сделать исключение?

— Нет, — запротестовал Георгий, — ни в коем случае этого делать не надо! «Масть» обязывает никогда к ним на поклон не идти! Я должен досидеть до конца. «Масть» обязывает! — снова повторил он.

Я понимал, что существуют понятия и традиции воров в законе — они никогда не должны ничего просить у администрации. Раз попался — значит, попался, должен до конца досидеть. Вот она, участь вора в законе — всегда нужно поддерживать свой престиж, свой авторитет перед теми, кто находится рядом с тобой!

Прошли новогодние праздники, прошла зима. Наступил март. Суд пока еще не назначали. Он должен был состояться где-то в начале апреля.

Однажды мне позвонила корреспондентка из газеты, которая откуда-то узнала мой домашний телефон. Она просила дать интервью по поводу причастности моего клиента Георгия к террористическому отряду «Мхедриони».

— С чего вы это взяли? — спросил ее я.

— Я получила информацию.

— От кого?

— Мы не раскрываем свои источники.

Мне стало очень интересно. Я почувствовал какой-то подвох. Я согласился встретиться с ней, в надежде что вытащу из нее кое-какую информацию. Почему она интересуется якобы причастностью моего клиента к террористической организации? И с чего она взяла, что это так?

Вскоре новые события захватили меня с головой. Мне позвонила Майя и попросила приехать к ней для подготовки очередного письма для Георгия. Когда я приехал, в квартире находились двое грузин. Один из них был представлен мне как отец Майи — пожилой седой мужчина лет пятидесяти пяти. Другой был помоложе, лет сорока пяти, черноволосый.

Отец Майи только что приехал из-за границы. Второй, видимо, был другом их семьи.

Майя попросила меня рассказать, какова ситуация с судебным делом — отец Майи и его друг, по имени Томаз, очень волновались о судьбе Георгия. Я описал им возможные перспективы. Человек, который назвался Томазом, стал интересоваться, каково настроение Георгия, что он думает о дальнейшей своей жизни, если будет осужден на длительный срок. Я сказал, что мне трудно об этом говорить, но, кажется, он относится к этому философски.

Вскоре мне позвонили из прокуратуры, которая вела это дело, и прокурор попросил меня приехать подписать какие-то документы по делу. Он сказал, что необходима именно моя подпись.

Я был очень удивлен и сказал, что я все документы подписал, но спорить не стал и поехал, тем более что у меня были неплохие отношения с прокурором.

Прокурор приветливо встретил меня. Я подписал две страницы, которые, на мой взгляд, никакого существенного значения не имели, и уже хотел уйти, когда неожиданно прокурор остановил меня и стал говорить на довольно отвлеченные темы.

Я догадывался, что он зачем-то тянет время. Действительно, неожиданно дверь открылась и вошел «переводчик»-фээсбэшник. Он сделал удивленное лицо, как будто не ожидал встретить меня здесь, и поздоровался. Я понял, что вызов в прокуратуру был предлогом…

Фээсбэшник стал интересоваться, как идут дела, какая у нас позиция в ведении этого дела. Я стал давать ему уклончивые ответы, не открывая нашу позицию. Вдруг фээсбэшник сказал:

— А у вас что, проблемы недавно возникли с украденными документами?

Я был очень удивлен. Действительно у меня недавно вытащили из кармана бумажник. Естественно, я понимал, что если мой телефон прослушивается, то фээсбэшник знал об этой пропаже. А может быть, это его люди незаконно изъяли у меня документы?

Фээсбэшник поинтересовался, каким образом я собираюсь восстанавливать свое водительское удостоверение. Я посетовал, что это трудно, что нужно заново сдавать экзамены. Тогда он предложил мне свою помощь.

— Хотите, мы вам поможем восстановить документы?

— Каким образом?

— Подключим к какому-нибудь уголовному делу, и вам документы будут восстановлены автоматом.

Немного помолчав, я сказал:

— Тогда, вероятно, вам нужна какая-то информация от меня? Не просто же так вы будете какому-то адвокату документы восстанавливать?

Фээсбэшник улыбнулся и сказал:

— Да, действительно, нам нужна кое-какая информация, чистые пустяки.

Мне стало любопытно, что же им от меня нужно.

— Мы вам только одну фотографию покажем, а вы нам скажете, он это или не он.

— Что за фотография?

— А вот, — и он вытащил несколько фотографий. На всех были изображены незнакомые грузины, но на одной я увидел президента Гамсахурдиа, а рядом с ним стоял Томаз.

Фээсбэшник спросил:

— Скажите, вот с этими людьми вы никогда не встречались, особенно в обществе Майи или ее отца?

Неужели действительно за мной следят? Да нет, наверное, просто телефоны прослушиваются, и они знают, что мне звонит Майя, что я с ней контактирую.

Я отрицательно покачал головой.

— Нет, ни с кем из них я не встречался. — И тут же поинтересовался: — А что, эти мужчины представляют какую-то угрозу для России?

— Да нет, — улыбнулся фээсбэшник, — никакой угрозы они не представляют. Это бывшее окружение Гамсахурдиа. Их наши грузинские коллеги разыскивают.

— Да? — удивился я.

— Особенно этого, — и он показал на Томаза. — Это бывший заместитель руководителя «Мхедриони». У нас есть данные, что он в России, точнее, в Москве.

Но я снова покачал головой и сказал, что ничем помочь не могу.

— Ну ничего, ничего! — сказал фээсбэшник.

— Ну что, — улыбнулся я, — теперь, наверное, у вас ко мне интерес пропал? Вы не поможете мне восстановить водительское удостоверение?

— Нет, напротив, раз мы обещали, мы все выполним.

Действительно, вскоре я получил водительское удостоверение.

Приближался суд. Перед судом мне позвонила Майя и попросила о встрече. Я встретился с ней. Она сказала, что на суд прийти не может, но хотела бы подъехать и посмотреть издалека, как повезут Георгия. Я стал убеждать ее, что она не увидит его, так как машина, на которой привозят заключенных, заезжает во внутренний двор суда, куда не пускают посторонних, и никто никогда не видит, как людей выводят из машины.

Но Майя настаивала, что она подъедет за полчаса до начала суда.

В тот день, когда должен был состояться суд, я приехал на полчаса раньше. Я обратил внимание, что уже приехали практически все адвокаты, многочисленное семейство Георгия почти в полном составе и чуть позже — потерпевший. Его привезли под усиленной охраной на черной «Волге» руоповцы. Вероятно, угроза для потерпевшего была реальной, поэтому правоохранительные органы и приняли такие серьезные меры предосторожности.

Когда я подъехал к зданию суда, то обратил внимание, что Майи около здания не было. Вдруг я заметил, что черный «шестисотый» «Мерседес» с двумя мощными антеннами помигал мне фарами. Я подъехал ближе. Из «Мерседеса» вышла Майя. Я увидел, что в машине сидели еще какие-то люди, но стекла были тонированными, и через них не было видно, сколько человек сидит в салоне и кто это. Я вопросительно взглянул на Майю, как бы спрашивая, что это за люди.

— Это мои близкие друзья, — ответила она и стала говорить, как она сильно волнуется, что ей очень хочется пойти на судебное заседание, но она не может этого сделать — на суд приехали не только близкие, но и дальние родственники Георгия.

Неожиданно она сказала:

— А вы бы не могли взять вот эту ручку и положить ее в нагрудный карман?

— Для чего? — поинтересовался я.

— Просто Георгий знает эту ручку, и мы с ним заранее договорились, что это будет условным знаком, что я нахожусь рядом.

Я прекрасно понимал, что скорее всего это никакой не условный знак, а ручка является радиопередатчиком, с помощью которого будет осуществляться трансляция в «Мерседес», стоящий недалеко от суда. В конце концов, заседание открытое, и любой человек может свободно пройти в зал и слушать. Поэтому я сказал:

— Хорошо, я это сделаю.

— Вот так прикрепите ее, — Майя прикрепила ручку сама.

Издалека Георгий никак не мог разглядеть, есть у меня в кармане ручка или нет. Ясно было, что это просто предлог. Но я сделал вид, что ничего не понял.

Затем начался суд. Действительно, родственники Георгия приехали почти в полном составе — человек тридцать. Я сразу поймал на себе враждебные взгляды. Ко мне подошел дядя Георгия и стал интересоваться, кто пригласил меня в дело. Я хотел было сослаться на своего коллегу-адвоката, но с удивлением заметил, что того нет в зале, и понял, что он не будет принимать участие в процессе. Другие адвокаты не были знакомы со мной, как и я с ними. Я попал в странное положение. Если я скажу, что меня пригласила Майя, я подведу ее. Тогда я решил ответить просто.

— Вы спросите самого Георгия, — сказал я, прекрасно зная, что они не имеют такой возможности, так как он находится под охраной конвоя.

Дядя понял, что от меня ничего не добьешься, и недовольный отошел.

— Собственно, если хотите, я могу и не принимать участие в этом процессе, — сказал я ему вслед.

Дядя повернулся и сказал:

— Это было бы лучше.

— Только сначала я должен спросить согласия у своего клиента. Если он велит мне не участвовать в процессе — ради бога, я готов.

Я понял, что произошла утечка информации. А может быть, родственники Георгия догадывались, с кем я связан, потому что единственной причиной препятствия их моему участию в процессе было, конечно, то, что я связан с Майей.

Вначале суд проходил в достаточно плохом для нас варианте, то есть обвинение выдвинуло все козыри против Георгия, что он являлся бандитом, руководителем преступного сообщества, что его цель — незаконное похищение людей с последующим вымогательством крупных сумм денег и так далее. Затем стали выступать свидетели, Георгий и его защита.

Георгий стал говорить, что как вор в законе он не имеет права сам исполнять преступления, носить оружие, пытать или похищать людей. Он может только давать указания или являться кем-то вроде арбитра, но сам, по всем понятиям воровской жизни, совершать такие преступления не может. Я видел, что Георгий выбрал правильную позицию. Она была наиболее реальной. Зачем говорить, что он не осуществлял этого преступления, когда проще сделать так, что он не мог совершить этого преступления в принципе.

Когда очередь дошла до моих статей, то я без труда сумел убедить суд в том, что Георгий не мог в помещении московского РУОПа, находясь в наручниках, под непрестанным наблюдением оперативных работников, оказать им какое-то сопротивление. К тому же милиционер, который был тогда дежурным на проходной, дал желательные для нас показания.

Наконец наступил заключительный, четвертый, день суда. Судья зашел в тупик. После совещания суд вынес такое постановление: в связи с тем, что образовались многие процессуальные «дырки», а также обвинение не представило в полном объеме всех доказательств причастности Георгия к преступлениям, дело направить на доследование. Но все ходатайства защиты о том, чтобы изменить Георгию меру пресечения, были судом полностью отвергнуты.

Но это для нас все же была победа.

Прошло немного времени. Я продолжал выполнять поручения Майи. Суд собрался на второе заседание. Тогда нам удалось многое. Во-первых, мы сумели вывести из-под обвинения и добиться прекращения дела в отношении знакомых и друзей Георгия, доказать их непричастность к факту хищения, поскольку двое имели железное алиби — один в это время находился в институте, а другой был в другом городе.

Наконец, свершилось самое главное — мы смогли перевести стрелки на потерпевшего. Мы доказали, что он мошенник, что должен крупные суммы денег и что одна из его уловок, чтобы не платить ничего, — это спровоцировать свое собственное похищение, или «наезд», что люди приходили просто с просьбой вернуть деньги, никакого физического насилия не было.

Суд удалился на совещание. Каково же было наше удивление — мы, честно скажу, не ожидали такого, — когда суд удовлетворил все наши ходатайства, и дело снова было направлено на доследование. Но поскольку по существующему законодательству Георгия не могли больше держать под стражей, суд выпустил его под крупный залог, который был моментально собран.

Как только Георгий вышел на свободу, он, как я узнал позже, тут же женился на Майе. Дальнейшую судьбу Георгия я не знаю, так как больше участия в этом деле не принимал. Но скорее всего, в отношении его дело было прекращено.

Вот так закончилась моя работа по этому уголовному делу. После этого я больше никогда не встречал ни «переводчика», ни Майю, ни Георгия. Я продолжал заниматься своей адвокатской практикой. Мне стали звонить новые клиенты. Жизнь продолжалась…

Законник

Москва, сизо 48-1, март 1995 г.

Павла Захарова перевозить из следственного изолятора на Бутырке в «Матросскую тишину» стали в полночь, в обстановке строжайшей секретности. Даже сам Цируль не знал, что в этот день его перевезут. Его просто выдернули из карцера, быстро прошманали, погрузили в тюремный автозак и в сопровождении дюжины автоматчиков в камуфляжной форме из особого отряда тихими ночными улицами повезли в сторону Сокольников, где на улице Матросская Тишина находился одноименный следственный изолятор № 1.

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА. В 1775 году императрица Екатерина II повелела переоборудовать бывший Карантинный дом за Сухаревой башней в «смирительный дом для предерзостных». Екатерина считала, что в Москве развелось множество «ленивцев великовозрастных, приобвыкших милостыню просить, нежели добывать пропитание работой».

В «смирительном доме» арестанты занимались распилкой камня для мостовых. Таким образом московские власти боролись с «развратом и праздностью». В 1807 году тюрьма переводится на Преображенку и переименовывается в Московскую исправительную, а в 1856 году в тюрьме происходит пожар, после чего власти воздвигли новые корпуса.

Комплекс тюремных сооружений неоднократно перестраивался. Последняя реконструкция производилась в 30-е годы нынешнего столетия.

Сизо № 1 имеет среди столичного криминалитета репутацию более правильной тюрьмы, нежели Бутырка. Камеры здесь также переполнены, однако не так, как в Бутырке.

Следственный изолятор № 1 представляет со стороны улицы длинное желтое здание, этажей пять или шесть. На самом же деле это настоящий тюремный островок, который отгорожен от города массивной стеной из красного кирпича. За ней находится несколько тюремных блоков.

Тюремная администрация не была извещена о прибытии Цируля заранее. Точнее, они знали, что привезут какого-то важного арестанта, но кого именно, им не сказали. Поэтому когда тюремный автозак медленно въехал через тюремные ворота во дворик, то практически все дежурные офицеры вышли посмотреть на загадочную личность, которую перевозили в таком секретном режиме.

Как только нога Цируля коснулась асфальта тюремного дворика, он сразу же поднял голову и оглядел присутствующих. Их было, помимо охраны, сопровождающей его, человек двенадцать. Все они, кроме одного, были в военной форме. Цируль опытным глазом тут же вычислил, кто тут главный, кто музыку заказывает.

Главным оказался полный мужчина в бушлате, с погонами майора. Вероятно, это был дежурный по следственному изолятору. Рядом с ним стоял капитан, мужчина лет тридцати. Судя по всему, это был корпусной. Затем — еще два лейтенанта, старший лейтенант и люди с погонами прапорщиков — конвоиры, «вертухаи».

Цируль обратил внимание, что недалеко от начальника стоял человек лет тридцати пяти — сорока, худощавый, высокий, в джинсах и коричневом свитере, на ногах кроссовки.

Когда Цируля вывели из машины, его сразу стали обыскивать. Обыскивали его несколько омоновцев, заставив поднять руки, широко расставить ноги и облокотиться на стенку тюремного дворика. Пока его обыскивали, Цируль обратил внимание, что один из собровцев передал дежурному по следственному изолятору тонкую папку. Вероятно, это было тюремное дело Цируля. Дежурный открыл ее, улыбнулся и, подозвав мужчину в джинсах, стал что-то ему показывать.

Цируль сделал вывод, что этот гражданский — тоже какая-то тюремная шишка. И не ошибся. Этот человек был начальником спецблока, так называемого 9-го корпуса «Матросской тишины». Он был в звании майора, должность — заместитель начальника следственного изолятора.

Несмотря на столь поздний час — тюрьма уже находилась в режиме отбоя, — человек в гражданском специально приехал из дома, он был вызван дежурным. Цируль сразу понял, что будет направлен на «спец», в этот 9-й корпус.

Однако он прекрасно знал, что по существующему распорядку он должен пройти так называемую карантинную сборку, а это никак не входило в его планы.

— Слышь, гражданин начальник, — обратился он к дежурному по следственному изолятору, — неужели меня, как молодого, на «сборку» погонят? Как-никак, все же законник, и в годах я…

Майор переглянулся с гражданским, они улыбнулись.

— Да нет, Павел Васильевич, в отделение пойдешь, — сказал дежурный, — прямо в камеру, отдыхать.

Майор протянул папку мужчине в гражданском и сказал:

— Ну что же, принимайте.

Цируль сразу понял, что эти двое находятся в сугубо официальных отношениях. «Наверное, этот гражданский — крутой, — подумал Цируль, — раз так поставил себя: на работу ходит в джинсах, свитере, подчиняется только начальнику следственного изолятора… Или у него какие-то большие связи в ведомстве МВД».

Вскоре его еще раз обыскали. Затем в сопровождении нескольких конвоиров и почему-то немецкой овчарки он стал подниматься по железной лестнице, минуя один отсек за другим.

Почти у каждой двери его останавливали, заставляли поворачиваться лицом к стене. Затем его привели в баню. Она представляла собой несколько душевых кабинок, выложенных белым кафелем. Рядом находилась специальная прожарочная — помещение, где дезинфицировали одежду.

Но поскольку Цируль прибыл из следственного изолятора, а не с воли, в прожарочную его не повели, но помыться заставили. Цируль помылся, отмыв себя от карцера, вытерся насухо дырявой серой простыней, надел на себя свою одежду.

— Куда теперь, начальник? — обратился он к лейтенанту, стоящему неподалеку.

— На «спец» пойдешь, — ответил тот.

Цируль нехотя двинулся вперед, заложив руки за спину.

Поднявшись то ли на четвертый, то ли на пятый этаж, Цируль увидел длинный коридор. Это и был «спец», разделенный металлическими дверями с двойными решетками на отсеки. В каждом находилась тумбочка с телефоном, рядом сидел дежурный.

Около тумбочки стоял еще стул, где, вероятно, сидел надзиратель, конвоир, или по-блатному — «вертухай».

Когда они вошли в этот отсек, Цирулю приказали остановиться.

— В чем заминка, начальник? — спросил он.

— Камеру тебе подбираем, — ответил дежурный офицер, сидящий у тумбочки.

Цируль напрягся и стал соображать, какую же ему камеру подберут.

Спецкорпус являлся тюрьмой в тюрьме и имел особый статус. В 1991 году здесь сидели члены ГКЧП, затем в этом спецкорпусе время от времени стали появляться уголовные авторитеты, воры в законе и особо опасные преступники.

Кроме того, в корпусе находились также и крупные чиновники, сотрудники правоохранительных органов, прокуроры, офицеры и даже офицеры ФСБ.

На «спецу» общих камер не было, а были несколько одиночек, камеры на четыре, шесть, восемь, десять, двенадцать, несколько камер на шестнадцать человек, не более. Часть из них были даже не полностью заполнены, хотя следственный изолятор «Матросская тишина» был переполнен.

Вскоре появился знакомый уже Цирулю мужчина в джинсах и свитере. Это и был начальник корпуса. Он открыл своим ключом-«вездеходом» последний отсек и, подойдя к дежурному, сидевшему у тумбочки, склонился над журналом, водя пальцем по строчкам. Цируль догадался, что он ищет ему камеру.

Цируль попробовал пошутить:

— Гражданин начальник, мне бы с видом на море…

Но начальник никак не отреагировал на шутку, а внимательно продолжал читать список заключенных камер спецкорпуса.

Наконец он ткнул пальцем в строчку.

— В триста восьмую, — сказал он негромко сидящему офицеру. Тот быстро записал фамилию Цируля в журнал.

Цируль вгляделся повнимательнее. Все фамилии в журнале были записаны карандашом, на тумбочке лежал ластик. Он понял, что время от времени обитателей камер меняют местами. Сколько человек в камере, он не разглядел. Ясно одно — это не одиночка.

Цируль опять попробовал начать разговор с начальником:

— Как-то не по-людски получается, гражданин начальник. Даже не познакомились.

Тогда мужчина в свитере и джинсах, подняв глаза, спокойно, серьезным тоном сказал:

— Время уже позднее, вам отдыхать надо. Познакомиться еще успеем. Впереди много времени.

Цируля повели по коридору. Он видел номера камер на дверях: 322, 320, 310… Вот и 308-я. Остановившись у массивной металлической двери с окошком, так называемой «кормушкой», конвоир снова сказал:

— Стоять. Лицом к стене!

Вставив ключ в скважину, он повернул его два раза, затем рукой отодвинул массивную задвижку и приоткрыл дверь. Цируль вошел в камеру. Тут же конвоир закрыл за ним дверь.

Войдя в камеру с комплектом чистого белья под мышкой, Цируль осмотрелся. Камера представляла собой небольшое помещение, метров восемнадцать-двадцать.

По количеству «шконок» — нар, расположенных в два ряда, Цируль понял, что камера была рассчитана на шестнадцать человек. Две «шконки» были свободны. Одна находилась у дальняка — тюремного туалета, другая возле дверей.

Но Цируль прекрасно понимал, что ему, вору в законе союзного значения, никак не подобает спать у дальняка или у дверей, поэтому медленно направился к окну. По всем воровским законам он должен занять лучшую «шконку». А лучшей всегда и везде считалась «шконка» у окна.

Хотя окно и было высоко, и до него добраться было практически невозможно, но это место считалось привилегированным.

Цируль осмотрелся. Все в камере спали. Лампочка над дверью, заключенная в специальную металлическую решетку, горела тускло. Телевизора в камере не было. Цируль медленно подошел к деревянной лавке, стоящей у стола, присел, достал из бокового кармана пачку сигарет, чиркнул спичкой, закурил. Кашлянул в надежде на то, что кто-то проснется.

Двое-трое заключенных повернулись на другой бок. Кто-то громко храпел. Один приподнял голову. Цируль поманил его пальцем. Заключенный нехотя спустил ноги с кровати, передернул плечами, показывая, что ему холодно, и медленно подошел к Цирулю.

— Тебе чего, дед? — спросил заключенный. Цируль посмотрел на него внимательно. У парня на руке синела наколка, которую Цируль так и не разглядел. Цируль представился:

— Здорово, бродяга. Я — Паша Цируль.

Парень заморгал глазами от неожиданного сообщения. Цируль кивнул головой в сторону лучшей койки, расположенной у окна, и сказал:

— Иди, разбуди этого бродягу или фраера… Пусть на другую «шконку» перейдет! — Цируль отвернулся и затянулся сигаретой.

Парень стоял молча. Цируль понял, что тот оценивает ситуацию, прикидывает, действительно ли перед ним сам Паша или кто-то другой… «А может, он и вообще меня не знает», — подумал Цируль.

Тогда он снова повернулся к парню и для большей убедительности и доказательства своей принадлежности к воровскому званию выдал ему пару предложений на самом крутом воровском языке.

Парень быстро направился к койке и стал расталкивать лежавшего на ней здоровяка. Тот проснулся, недовольно приподнял голову. Парень быстро наклонился к его уху и шепотом стал что-то говорить. Здоровяк несколько раз кивнул головой. Затем он собрал свои вещи, одеяло, простыню и медленно пошел в сторону другой «шконки», прогонять другого сокамерника.

Вероятно, тому, кого Цируль снял со «шконки», тоже было западло ложиться у туалета или у двери.

Цируль взял свои вещи, быстро застелил «шконку», не раздеваясь, лег на спину. Он не стал закрывать глаза, лежал и думал: «Ну вот я на новом месте, в новом следственном изоляторе с новыми законами…» Почему-то ему вспомнилась его первая отсидка, когда он молодым пацаном попал в следственный изолятор, где сидели матерые уголовники, воры в законе.

Тогда у него было много страха, как с ним поступят, как он себя сможет поставить. Но потом, когда пошли отсидки, когда он получил воровское звание, для него следственный изолятор, да и любая тюрьма были как дом родной.

Цируль долго ворочался с одного бока на другой. Время от времени он засыпал. Иногда ему снился улыбающийся Япончик.

Это было странным. Цируль будто бы сидел в тюрьме, смотрел в камере телевизор. Неожиданно на телеэкране появляется статуя Свободы, американские небоскребы и улыбающееся лицо Япончика.

— Привет тебе, Паша, — говорит с телеэкрана Япончик — Вячеслав Иваньков.

Цируль оглядывается по сторонам, пытается выяснить, что это такое, почему Япончик по телевизору обращается с нему, он что, его видит?

Цируль проснулся в холодном поту. Затем, еще немного поворочавшись, опять заснул.

Под утро Цируль пробудился от резкого крика. Он открыл глаза и увидел, как в углу камеры, у самого туалета, стоит, наклонив голову, какой-то толстый мужчина. Рядом с ним — парень лет тридцати двух, сухощавый, высокий, с короткими волосами, и держит этого толстяка за шиворот, наклонив его почти к самому унитазу, пытаясь опустить его лицо в воду.

Мужчина же упирался и кричал. Худощавый парень только улыбался, поддразнивая этого мужчину:

— Ну что, лох, нравится тебе? Попей, попей водички из дальняка! Будешь знать, падла! — говорил парень.

Цирулю не понравилась эта сцена. По всем воровским законам и понятиям, это был беспредел. И он должен был положить ему конец. Цируль поднялся со своей «шконки» и направился в сторону этих двоих.

С равнодушным видом Цируль подошел к ним, будто бы мыть руки, посмотрел по сторонам. Никто из присутствующих не обратил на него внимания, хотя все уже проснулись и с любопытством наблюдали за сценой у туалета. Цируль медленно подошел к парню. Тот тоже не обратил внимания на Пашу.

Затем Цируль неожиданно левой рукой схватил парня за короткую челку так крепко, что он сразу выпустил толстяка. Затем той же левой рукой быстро прижал голову парня к каменной стене камеры, а правую руку с растопыренными двумя пальцами поднес к его глазам.

Таким образом, только два этих пальца держали парня у стены. Тот никак не мог отойти, так как Цируль мог проткнуть ему глаза. Это был старый излюбленный прием, которым пользовались зеки в лагерях.

Сквозь зубы Цируль произнес:

— Ты что творишь, махновец? — И добавил: — Беспределу в «хате» не бывать! Шнифты выколю! — Цируль сделал резкое движение. Парень, испугавшись, ударился головой о стенку. Затем Цируль для убедительности добавил еще несколько слов из лагерного лексикона, которые знал достаточно узкий круг авторитетнейших воров в законе.

Парень тут же понял, с кем имеет дело. Он сразу поднял руку, показывая, что он сдается.

— А я что? Я ничего, — начал оправдываться парень. — Он западло сделал. Мы харчеваться сели, а он мочиться пошел! А это же западло!

Но Цируль его уже не слушал. Он оторвал руку от его лица и легонько похлопал его по щеке…

Цируль подошел к унитазу, отстранил от него толстяка и помочился. Потом сделал большую паузу.

Обитатели камеры все смотрели на Цируля. Он встал на середину камеры и спросил:

— Ну что, блатные есть?

Ему никто не ответил. Здоровяк, который лежал накануне на «шконке» у окна, как-то сжался. Чуть позже, когда Цируль уже познакомился со всеми обитателями камеры, он узнал, что в камере сидели половина коммерсантов, которые находились под следствием за экономические преступления, а также за мошенничество.

Другие находились под следствием за рэкет и разбой — так называемые «спортсмены», которые раньше никаких ходок не имели. Они отрицали свою приверженность к уголовным традициям. Однако, попав в неволю, они весь свой гонор сразу теряли и тут же подчинялись тем воровским законам и понятиям, по которым жила тюрьма.

Под утро вся тюрьма уже будет знать, что в 308-ю камеру заехал авторитетнейший вор в законе Паша Цируль, и Цируль будет получать послания от воров и авторитетов. Первым такое послание ему прислали Якутенок и Труба.

Уже к обеду Цируль ввел свой порядок. Он назначил старшего, «смотрящего», который должен был прежде всего следить за чистотой. Тот в свою очередь выделил дежурных. Цируль даже показал сам, как нужно мыть полы.

Все сокамерники были в шоке. Еще бы — они сидели с легендой воровского мира, с Пашей Цирулем! Паша это прекрасно понимал и чувствовал.

Уже к вечеру, когда в камере спало напряжение и шок от появления Цируля прошел, к нему неожиданно подсел тот самый толстяк, которого утром Паша спас от купания в унитазе. Толстяк подошел к его «шконке» и, заглядывая Паше в глаза, спросил:

— Можно мне к вам присесть, поговорить?

Цируль кивнул головой. Толстяк сел. Он прошептал:

— Я хочу поблагодарить вас за то, что вы избавили меня…

— Ты кто? — громко перебил его Цируль.

— Я? — вздрогнул от неожиданности толстяк. — Я коммерсант, — быстро ответил он, показывая, что к преступному миру отношения не имеет.

Цируль продолжил:

— Погоняло какое носишь?

Толстяк удивленно посмотрел на него, не понимая.

— Зовут тебя как? — уточнил Цируль.

— Дмитрий Марченко, — представился толстяк.

— Кто ты?

— Банкир, банк имею.

— А здесь за что?

— 147-я, третья часть…

— Мошенничество в особо крупном или в сговоре? — уточнил Цируль.

Парень кивнул головой — и то, и другое.

Через несколько минут Цируль уже знал его историю. Он был не кто иной, как пирамидчик, создавший по образу Сергея Мавроди пирамиду-однодневку, которая собирала деньги. Затем, по его словам, что-то произошло у него с банковским механизмом, и вся пирамида рухнула. Вначале он скрывался от своих вкладчиков, затем — от «крыши», которая его преследовала, а затем — от следственных органов, которые уже возбудили уголовное дело в отношении его.

Взяли же его за границей, по наводке Интерпола. Затем этапировали в Москву, и вот он сидит в следственном изоляторе.

В следственном изоляторе его ждала школа испытаний. Естественно, не зная никаких тюремных законов и правил, он сразу их нарушил, чем и воспользовались «спортсмены», сидящие в камере. Они стали играть на этом, иными словами, разводить его.

Ему тут же установили штраф в высоком размере, который он должен был платить с помощью «дачек», которые приходили ему с воли, а также денег. Кроме этого, его постоянно унижали и грозили даже опустить.

Цируль похлопал его по плечу и сказал:

— Ничего, Дима, все будет нормально, все будет правильно! Я беру тебя под свою защиту.

Первые два дня пребывания Цируля в «Матроске» пролетели быстро. Эти дни совпали с выходными.

Наступил понедельник, первый будничный день. И сразу же после утреннего подъема Цируль был вызван к начальнику корпуса.

Войдя в кабинет начальника 9-го корпуса, Цируль сразу оценил ситуацию. Кабинет был небольшой, чуть больше его камеры. Стол, кресло, еще один небольшой стол с несколькими стульями рядом, в углу — большой кожаный диван. Все это было типичным тюремным интерьером.

Майор сидел в кресле и читал тюремное дело Цируля. Паша взглянул на него. Начальник был по-прежнему в гражданской одежде. Тот же коричневый свитер, синие джинсы.

Однако мундир с майорскими погонами висел в углу кабинета на плечиках. Начальник, бросив на Пашу взгляд, молча показал ему на стул — садитесь. Цируль сел. Закончив читать его дело, начальник, уставившись в какую-то бумагу, неожиданно произнес:

— Павел Васильевич, я вас пригласил не на формальную беседу. Хотя, согласно инструкции, которую вы, наверное, знаете не хуже меня, я обязан с вами познакомиться и провести так называемую профилактическую беседу. Но я — человек реальных взглядов и понимаю, что вас, вора в законе, перевоспитывать уже бесполезно. Просто я хочу предупредить вас, где вы находитесь.

— А где я нахожусь? — переспросил Цируль. — На «Матросской тишине».

— Мне известно, что вы заезжали сюда неоднократно, — майор специально подчеркнул слово «заезжали», — но в 9-м корпусе вы еще не были.

— На «спецу», что ли? — сказал Цируль.

— Нет, это не «спец», это отдельный 9-й корпус. Вы, наверное, не знаете, что до 1991 года этот корпус принадлежал КГБ. Однако после известных вам событий, когда Комитет госбезопасности был расформирован, следственную часть передали МВД, соответственно и тюрьма перешла в ведение МВД. Но тем не менее все основные традиции этого спецкорпуса сохранены. Поэтому я и хочу вас предупредить, что он, спецкорпус, в значительной степени отличается от общих камер «Матросской тишины» и тем более — от Бутырки.

Цируль знал, что между «Матросской тишиной» и Бутыркой существует конкуренция. Сотрудники этих изоляторов — офицеры, «вертухаи» — говорят, что их тюрьма лучше, а в другой — беспредел. Цируль всегда с пренебрежением следил за этой конкуренцией.

Цируль спросил:

— К чему клонишь, начальник? Я тебя не пойму, говори конкретнее.

— К чему клоню? — повторил начальник. — К тому, что помимо «больнички» и карцера, у нас существуют еще глаза и уши. Мы в курсе всей вашей тюремной жизни.

Цируль понял, на что намекал начальник. Вероятно, в камере поставлены прослушивающие или видеозаписывающие устройства.

— А то, что вы боретесь с беспределом, — продолжил начальник, — это хорошо.

Понятное дело: начальник уже в курсе произошедшего в камере. Наверняка это стало известно ему благодаря этим техническим средствам, потому что из камеры — а Цируль прекрасно помнил это — никто не выходил. Следовательно, настучать никто не мог.

— Понял тебя, начальник, — кивнул головой Цируль. — О чем разговор-то будет?

— Да разговора, собственно, никакого и не будет, — неожиданно произнес начальник. — Я позвал вас для того, чтобы с вами побеседовали одни товарищи…

— Какие еще товарищи? — удивился Цируль.

— Товарищи с Лубянки, из ФСБ. Они сейчас должны подъехать. Вам придется немного их подождать. Или вы торопитесь?

Цируль внимательно взглянул на начальника. Тот даже не улыбался, хотя было ясно, что он шутил.

— Куда же мне торопиться? — сказал Цируль.

Солнцевский

Постепенно нахождение в общей камере стало для Алексея невыносимым. Если раньше он не обращал внимания на то, что в камере одновременно работало три-четыре телевизора, настроенных на разные каналы, то сейчас это почти круглосуточное, оголтелое телевещание стало выводить его из себя.

Он ненавидел многие передачи. Больше всего его раздражала любимая передача зеков — аэробика, когда заключенные смотрели на танцующих в спортивных купальниках девушек. Эта передача не только многих возбуждала, но и злила. Алексей понимал нелепость своего положения. Если бы сейчас он был на воле, то мог бы иметь каждую из этих девушек.

А здесь, в этих стенах, он был в заточении, бессилен что-нибудь сделать. Его молодой организм, требующий женской ласки, не мог смириться с этим положением.

Наступали теплые дни. В камере становилось душно и жарко. Все заключенные стали ходить в семейных трусах, обнажая торс. Жара была такой сильной, что со стен начала капать влага. Многие стали придираться друг к другу по всяким пустякам. От мелочей, на которые зимой никто не обращал внимания, сейчас все начинали «шизеть», заключенные то и дело бросались друг на друга, без всякой видимой причины возникали драки и конфликты.

Очень часто во время прогулки конвоиры устраивали в камерах шмон. Однажды, возвратившись с прогулки, многие заключенные недосчитались личных вещей. Это было списано на конвоиров. Но как-то случилось ЧП.

Двое заключенных решили поменяться местами — один семейник хотел расположиться поближе к своим. Перенося пожитки с одной «шконки» на другую, они случайно зацепили матрас молодого паренька, из-под матраса упали зажигалка и ручка. Зажигалка принадлежала одному подследственному из Подольского района, который очень расстроился, потеряв ее при очередном, как думали, шмоне. Увидев зажигалку, зеки удивленно посмотрели на парня. Тот опустил глаза.

— Ах ты, падла! Крысятничать стал? — неожиданно спрыгнул со «шконки» подольский, хватая свою зажигалку. — У братвы крысятничать?! — И он нанес парню сильнейший удар по голове. Тот упал. Потом подскочили семейники подольского, и началась драка. Парня били человек шесть. Потом подключилось еще десять. Тело уже было практически бездыханным. Время от времени его поднимали на «шконку» и тут же сбрасывали обратно. Затем несколько заключенных стали прыгать со «шконки» на этого заключенного. Вдруг все отшатнулись. Парень был мертв. Он лежал с открытыми глазами, и тоненькая струйка крови медленно бежала из носа.

Подольский встал и сказал:

— Значит, так — он упал с кровати и разбился. Чтобы все так сказали!

Каждый отошел к своему месту, делая вид, что не замечает распростертого на полу тела. Все сидели молча.

Конвоиры, войдя в камеру во время обеда, вызвали тюремное начальство. Составили акт. Затем каждого заключенного стали «выдергивать» на допрос. Но никто не раскололся…

Однажды, когда всю камеру вели в баню, Алексей натолкнулся на Розенфельда. Он едва узнал Григория — такой он был осунувшийся, похудевший и подавленный. Он медленно шел, сопровождаемый двумя конвоирами, держа в руке пакет со своими личными вещами. Алексей хотел было подать ему знак, но Розенфельд шел, низко опустив голову, не глядя по сторонам, не желая никого видеть.

Вернувшись в камеру, Алексей начал размышлять, куда вели Розенфельда. С одной стороны, его могли направить в другой изолятор, а могли и выпустить…

Вечером дверь в камеру открылась, и «вертухай» выкрикнул:

— Синицын, с вещами на выход!

Сокамерники удивленно посмотрели на Алексея — неужели выпускают?! Алексей вышел в коридор. «Вертухай» обыскал его, еще раз спросил фамилию, посмотрел в документы и сказал:

— Вперед!

Они миновали два отсека и вошли в небольшое помещение, с каждой из сторон которого находилось по нескольку камер. Они имели странную нумерацию. Алексея подвели ко второй. «Вертухай» открыл дверь и сказал:

— Заходи.

Алексей вошел. Здесь на полу сидели человек шестнадцать, каждый из них держал в руках вещи. «Значит, «сборка», — понял Алексей. Здесь заключенные ожидали направления либо в другие камеры, либо в другой следственный изолятор, либо в колонию.

Никто не разговаривал, только трое шептались между собой. Горела тусклая электрическая лампочка, закрытая металлической сеткой.

Алексей сел и стал осматривать присутствующих. Вдруг он заметил, что в углу, низко опустив голову, сидит мужчина, очень похожий на Розенфельда. Алексей всмотрелся. Да, это был он.

Алексей встал и начал ходить, как бы разминая затекшие ноги и все время посматривая в сторону Григория. Но тот головы не поднимал. Наконец Алексей подошел к нему и как бы случайно опустился рядом. Тот оставался безучастен. Тогда Алексей толкнул его ногой. Только тогда Григорий медленно, с испугом поднял голову. Глаза его расширились. Но он продолжал молчать.

— Гриша, ты что, не узнаешь меня? — спросил Алексей тихо.

— Узнаю, — медленно, как бы через силу, проговорил Розенфельд.

— Как ты?

— Жив пока…

— Что с тобой сделали?

Розенфельд поднял голову и застонал. Алексей понял, что ему здорово досталось за это время. Он старался говорить коротко и очень тихо:

— Так что же с тобой?

— Меня били каждый день…

— Кто?

— Сокамерники, требовали деньги…

Алексей легко представил, как Розенфельда специально бросили в общую камеру к матерым уголовникам, каждый из которых норовил выбить из коммерсанта деньги.

— Угрожают пресс-хатой, — еле слышно проговорил Розенфельд.

Алексей тяжело вздохнул.

— Что они хотят?

— Говорят — ты обвиняемый, тебе грозит большой срок за хищение и контрабанду. Но если дашь показания на «крышу», — Розенфельд сглотнул слюну и сделал паузу, — о вымогательстве машин, то будешь свидетелем, и мы тебя выпустим.

— Обманут! — уверенно сказал Алексей.

Розенфельд опять тяжело вздохнул.

— Сейчас хотят в другую камеру отправить.

— В какую?

— На «спец», к ворам…

Алексей легко хлопнул Григория по плечу:

— Не бойся. Я знал многих воров и сидел с ними в зоне. Они народ справедливый. Да и народу в камере пять-шесть человек, это лучше. У нас в «хате» об этом базарили. Так что, может, кто тебя под свое покровительство возьмет.

— Я больше так не могу!! Я не выдержу! — сказал Розенфельд.

Вдруг залязгал замок, дверь открылась, и «вертухай» выкрикнул:

— Розенфельд, с вещами на выход!

— Держись! — тихо сказал Алексей на прощание.

Сидя на «сборке», Алексей ясно представлял себе картину, как в камере издеваются над беззащитным евреем…

На следующий день пришла и его очередь. Все тот же конвоир открыл дверь и назвал его фамилию. Алексей взял вещи и медленно вышел в коридор.

— Куда? — спросил он.

— В новую камеру, — коротко сказал «вертухай».

Алексей молча пошел вперед.

Практика переброски заключенных из камеры в камеру существовала в стенах следственного изолятора давно. Это был один из тактических приемов администрации. Во-первых, заключенному не давали возможности существовать в определенном коллективе. Каждый раз в новой камере заключенный начинал с нуля. А если перед этим у него что-то было не так, тюремная почта работала оперативно. Заключенный не успевал прибыть на новое место, как все здесь уже знали, кто он и что.

Алексей вошел в новую камеру. В ней было человек тридцать — мощные, крепкие ребята, многие в наколках. Определенно, это был «малый спец», среднее звено между общими камерами и «большим спецом».

Никто не обратил на Алексея внимания. В углу работал телевизор, шла передача «Клуб путешественников».

«Малый спец» выгодно отличался от «общака» заполненностью камер. В общей камере сидело 90 человек вместо 30 положенных, то есть, правильнее сказать, стояло — спали они в три смены. Алексей, в силу своего авторитета, спал в обычном режиме, то есть с 23 до 6 утра, и никто его в это время не беспокоил, а у молодых и впервые попавших на нары не было такой возможности. Они спали по два-три часа утром, столько же днем и немного — ночью.

Большинство населения камеры — русские по национальности — занимались спортом. В основном это были долгопрудненские, люберецкие, несколько человек из Подольска. Все они постоянно отжимались, подтягивались…

Однажды вспыхнула серьезная драка. Причина ее была банальной. Время от времени в камере появлялись молодые пацаны, которые впервые попадали в сизо. Среди таких был парень лет девятнадцати, угонщик автомашин. Не зная законов и понятий, он попал в положение «шныря». Он спал под нарами, постоянно был уборщиком и слугой уголовных авторитетов. В обеденный перерыв, когда одна из семей села за стол и начала «харчеваться», пацаненок сорвался с нар и нырнул к параше, огороженной одеялами. Раздался громкий звук выходящего из его кишечника воздуха. У парня явно было сильнейшее расстройство желудка, и он не смог сдержаться. Когда он вышел из дальняка, с нар слезли двое здоровых бугаев с множеством наколок, говоривших о том, что они уже не первый раз «парятся» в заключении, и учинили экзекуцию.

— Ты что сделал? Крыса! Ты нарушаешь основные законы и понятия! — кричали они. Потом налетели на парня и стали бить его ногами и руками. Алексей знал, что ходить в туалет, когда кто-то ест, было великое западло. Но тут можно было бы сделать исключение: парень был не в силах терпеть.

Алексей никогда не вмешивался в драки и конфликты, которые возникали в камере. Но тут он не смог сдержаться. Он встал и сказал:

— Ребята, хорош молодого трогать! Его можно наказать и по-другому.

— А тебе чего, братан? — отреагировал один из «быков» и резко направил кулак в его сторону.

Алексей быстрым движением перехватил руку нападавшего, отвел ее в сторону и сильно, с размаха, ударил ногой в живот. Тот моментально рухнул на кровать. Увидев это, с нар поднялись еще несколько человек такой же наружности, видимо, входящие в одну семью. Началась потасовка. Алексей был один против пятерых, но он выстоял. Хотя ему тоже досталось, тем не менее свой авторитет сильного бойца и справедливого человека он укрепил.

После этой драки никто уже не придирался к Алексею и старался с ним не связываться.

В камере сидели представители разных народов: грузины, арестованные за карманные и квартирные кражи, азербайджанцы — за торговлю наркотиками, армяне — за угон автомобилей, украинцы — за грабежи, совершенные по одной схеме: выпил — вышел на улицу — кого-то ограбил или пытался ограбить — получил свои пять-шесть лет, и другие. Конфликтов на национальной почве практически не было, но тем не менее все, кроме славян, держались вместе. Попробуй побить какого-нибудь азербайджанца, назвать его хачиком или черным — моментально вся тюремная диаспора встанет за него стеной.

Первые дни Алексей вел себя спокойно. Грузин и чеченцев старался не замечать, что делали, собственно, и те, как бы сохраняя дипломатические отношения.

Алексей стал наслаждаться своей спокойной жизнью, но в один из дней это спокойствие было резко нарушено. Возвращаясь с прогулки, он увидел, как в соседнюю камеру заводят новичка. Алексей всмотрелся в его лицо, и сердце его резко забилось, а голову будто сжали в тисках. Это был Гоги Пицундский. Тот бросил свой колючий взгляд на Алексея и тут же узнал его. «Все! — подумал Алексей. — Попал я!»

Гоги Пицундский был заслуженным уголовным авторитетом, и его влияние было непоколебимым.

Вернувшись в камеру, Алексей стал размышлять о возможной мести и разборке Гоги Пицундского с ним. Все варианты были один хуже другого и ничего хорошего ему не сулили.

На следующий день к Алексею подсел сокамерник, Слава Люберецкий. В прошлом он тоже был спортсменом. Он был арестован за вымогательство. Они с Алексеем быстро нашли общий язык — говорили о спорте и держались почти все время вместе.

Слава прошептал на ухо Алексею:

— Леха, базар про тебя пошел… На «спецу» воры хотят тебе предъяву сделать. Кого-то из блатных ты, что ли, завалил? Будь начеку.

На следующий день Алексей почувствовал вокруг себя какой-то вакуум. Почему-то сокамерники стали сторониться его. Вероятно, сработал тюремный телеграф или появилась специальная постановочная «малява», дающая заключенным определенные инструкции.

Ночью, когда все заснули, Алексей осторожно подкрался к одному из сокамерников-грузин и вытащил у него из кармана такую «маляву». Там корявым почерком на блатном жаргоне было написано, что Алексею Синицыну, по кличке Синица, воры вынесли смертный приговор за убийство уголовного авторитета Гвоздя.

Алексею стало не по себе. Он прекрасно знал, как в изоляторах приводятся в исполнение такие приговоры. Его могут вызвать на одну из «разборок» и убить, или просто затоптать ногами — каждому заключенному приказывают прыгать на него с нар, или разбить голову массивными кружками, из которых пьют заключенные, или просто повесить на крючок, инсценировав самоубийство. Тюрьма все спишет!

Алексей подошел к «шконке», где лежал Славка Люберецкий, и разбудил его.

— Слышь, поговорить надо. Проснись!

— Что случилось, Леха?

— Иди умойся, базар серьезный есть.

Алексей рассказал ему историю с Гвоздем и спросил про «предъяву», которую он прочел. Славка сказал:

— Да, ситуация очень серьезная. Считай, что ты покойник.

— Спасибо, дружбан, успокоил ты меня! — невесело улыбнулся Алексей.

— Ничего, выход можно найти. Скоро наступает жара — май месяц. В камерах будет душно. Стены будут «плакать». Народ начнет «шизеть», вспыхнут драки. Вот тогда они могут тебя и убрать — в момент драки или бунта.

Почти ежегодно весной в Бутырке происходили бунты, возмущения заключенных, которые жаловались либо на плохое питание, либо на недостаточное получение медицинских передач, либо на плохую вентиляцию, а лучше сказать, на полное ее отсутствие.

— Тебе нужно драку «замутить», — предложил Славка. — Ты должен выступить зачинщиком, чтобы тебя после драки сразу в карцер направили. Понял? Давай завтра с тобой «помахаемся». Придумай какой-нибудь повод и ударь меня. А я тебе сдачи дам. Начнется драка, кто-нибудь вызовет дежурного, ты признайся, что ты первым на меня полез. Вот и основание для карцера!

— Спасибо, друг! — хлопнул его по плечу Алексей.

— Только ты не очень усердствуй! — попросил его Славка.

— Не волнуйся, все сделаю как надо! — успокоил Славку Алексей.

Алексей так и не заснул до утра. Он думал над предложением Славки о драке. Через некоторое время он решил, что это не подойдет, так как в драку могут ввязаться и другие сокамерники, а тогда приговор, вынесенный ворами, может быть приведен в исполнение именно в этой драке. Поэтому Алексей стал обдумывать другие варианты. Вскоре он остановился на одном из них.

На следующий день в камеру, в предвкушении очередного шмона, вошел самый неприятный «вертухай» по кличке Фуражка. Его прозвали так за то, что он никогда не снимал своей форменной фуражки, в отличие от других.

Войдя в камеру, похлопывая по руке дубинкой, он стал осматривать присутствующих. Некоторые заключенные стали нехотя слезать со своих «шконок». По неписаным законам, конвоиры давали для этого некоторое время. Поэтому конвоир стоял и выжидал, как бы отсчитывая про себя секунды. Вскоре все освободили «шконки». Только Алексей продолжал лежать на «шконке».

Фуражка посмотрел на него и рявкнул:

— А тебя что, не касается? Быстро встать!

Алексей понял, что это и есть та самая возможность…

— Да пошел ты!.. — сказал он лениво.

— Что, падла?! — заорал конвоир и тут же резко сдернул Алексея. Замахнувшись дубинкой, он хотел дать ему по голове, но Алексей одной рукой отодвинул дубинку, а другой слегка толкнул «вертухая». Тот отлетел к соседним «шконкам».

Все в камере замерли, наблюдая за развитием событий. Алексей видел их лица. Кто-то сочувствовал, кто-то зло улыбался, кто-то глядел испуганно… Конвоир быстро встал и крикнул, вызывая помощь.

Через несколько мгновений в камеру вбежали еще двое охранников. Фуражка указал на Алексея, и они тотчас же набросились на него с ударами. Алексей прикрывал лицо руками. Удары сыпались один за другим. Наконец двое охранников схватили его под руки и выволокли из камеры. Когда они тащили его к дежурному по корпусу, Фуражка нанес Алексею еще несколько ударов.

— Ты у меня в карцере сгниешь, сука! — зло прошипел он. — Сейчас мы тебя по полной программе оформим, за нападение на конвоира!

Вскоре Алексея подвели к дежурному по корпусу. Фуражка сел и стал писать рапорт о нападении заключенного Синицына на сотрудника сизо.

Алексею влепили десять суток карцера. Он понял, что после карцера в эту камеру скорее всего он не вернется. Значит, исполнение его смертного приговора отодвигается на неопределенное время.

Карцер представлял собой крохотную каморку на первом этаже (два на два метра). Кровать и окна отсутствовали. Слабая электрическая лампочка, закрытая металлической сеткой, еле светила где-то под потолком круглые сутки. Было очень холодно и влажно. Кое-где на полу стояла вода.

«Да, невеселое местечко! — подумал Алексей. — Но все же лучше, чем лежать в деревянном ящике!»

Питание давалось только два раза в день: рыбные консервы, разогретые в котелке, и кусок черного хлеба с водой — весь рацион людей, находящихся в карцере.

Дня через четыре в карцер заглянул «вертухай», занесший Алексею очередную порцию баланды, и, поманив его пальцем, наклонился к нему и сказал:

— Слышь, Синица, здесь указание получено — вернуть тебя в ту же «хату», где конфликт у тебя был… Там тебя один блатной ждет, твой кровник. Наверное, кто-то начальникам лавэ дал… В общем, я тебя предупредил.

«Вот тебе и спрятался! — подумал Алексей. — Через три дня срок кончается, и я, совершенно обессиленный, попадаю в лапы к этим сучарам, которые разберутся со мной за две минуты… Ладно, чему быть, того не миновать! Если суждено в земле лежать в тридцать лет, значит, так тому и быть».

Примечания

1

Шакро Какачия, пятидесятитрехлетний вор в законе, контролировавший Щукинский рынок и практически все Тушино.

2

Быть судьей в спорных ситуациях. — Авт.

3

Меньшикова. — Авт.

4

В данный момент находится под следствием. Авт.

5

ИВС — изолятор временного содержания, где находятся подследственные до отправки их в следственные изоляторы.

Content

Валерий Карышев
Современные тюрьмы: от авторитета до олигарха

«Банкет в Бутырке»

Новичок

«Апельсиновый» вор

Опущенный

Тюремное казино

Женский вопрос

Конвоир

Олигарх

Телохранитель

Секретный клиент

Побег

Убийство авторитета

Подлянка

«Тайная миссия»

Законник

Солнцевский

Примечания