Ф. К. Каст и Кристин Каст

Обет Ленобии

Над переводом работали:

Переводчики: Goteka, Kithiara

Корректировка: Искандра

Перевод сайта http://house-of-night.ru/

Глава 1

Февраль 1788, Франция

— Она мертва!

Мир Ленобии был взорван благодаря прозвучащему крику и двум небольшим словам.

— Она умерла? — Жанна, горничная, работающая рядом с ней, прекратила месить пухлое, ароматное тесто для хлеба.

— Да, да помилует Богородица душу Сесиль.

Ленобия подняла взгляд и увидела свою мать, стоящую в дверной арке кухни. Ее хорошенькое личико было необычайно бледным, а руки теребили четки, всегда охватывающие петлей ее шею.

Ленобия недоуменно покачала головой:

— Но всего несколько дней назад она смеялась и пела. Я слышала ее. Я видела ее!

— Она была красива, но не сильна, бедная девочка, — сказала Жанна, печально качая головой. — Всегда такая бледная… Половина поместья подхватила ту же лихорадку, включая мою сестру с братом, но они легко выздоровели.

— Смерть поражает быстро и ужасно, — сказала мать Ленобии. — Неважно господин или слуга, она, в конце концов, приходит к каждому из нас.

После этого, дрожжевой запах свежего хлеба всегда будет напоминать Ленобии о смерти и вызывать боль в животе.

Жанна вздрогнула и перекрестилась побелевшими от муки пальцами, оставляя на лбу след в виде полумесяца:

— Пусть Богородица защитит нас.

Рефлекторно, Ленобия преклонила колено, по-прежнему всматриваясь в лицо матери.

— Пойдем, Ленобия. Мне твоя помощь нужна больше, чем Жанне.

Ленобия никогда не забудет то чувство страха, охватившее ее после слов матери.

— Но ведь будут гости — похороны — и у нас должен быть хлеб, — запнулась Ленобия.

Серые глаза ее матери, такие же, как и ее собственные, обратились в грозовые облака.

— Это была не просьба, — сказала она, плавно переходя с французского на английский.

— Когда твоя мать говорит на варварском английском, ты знаешь, что должна подчиниться, — Жанна пожала плечами, возвращаясь к замесу теста.

Ленобия вытерла руки о льняное полотенце и заставила себя поспешить к матери. Элизабет Уайтхол кивнула дочери и повернулась, жестом веля дочери следовать за ней.

Они быстро миновали широкие, изящные залы Шато де Наварра.

Конечно, были дворяне намного богаче барона Буилона, который не являлся одним из приближенных Короля Луи или придворных, но он действительно мог похвастать семьей, чья история прослеживалась на сотни лет и усадьбой, бывшей предметом зависти для многих более богатых, но не столь хорошо воспитанных лордов.

Сегодня залы замка были молчаливы и спокойны. Многочисленные окна, обычно позволяющие потокам солнечного света разливаться по чистому мраморному полу, уже драпировались тяжелым черным бархатом легионом тихих горничных. Ленобия думала, что сам дом казался приглушенным от горя и шока.

Затем Ленобия поняла, что они спешат прочь из центральной части замка к одной из задних дверей, выходящей к конюшням.

— Maman, où allons-nous?

— На английском языке! Ты знаешь, как я ненавижу звук французского! — отрезала ее мать.

Ленобия подавила вздох раздражения и переключилась на родной язык матери:

— Куда мы идем?

Ее мать огляделась, схватила руку дочери и низким, грудным голосом сказала:

— Ты должна доверять мне и делать так, как я говорю.

— Конечно, я верю тебе, мама, — сказала Ленобия, напуганная диким взглядом матери.

Выражение лица Элизабет смягчилось, и она коснулась щеки дочери.

— Ты хорошая девочка. Всегда ей была. Эти обстоятельства — моя вина, только мой грех.

Ленобия затрясла головой:

— Нет, это не твой грех! Барон берет кого хочет. Ты была слишком красива, чтобы он не обратил на тебя внимание! Это не твоя вина!

Элизабет улыбнулась, позволяя проявиться части былого очарования.

— Но я не была достаточно красива, чтобы удержать его внимания. К тому же я всего лишь дочь простого английского фермера и потому барон отверг меня. Хотя, думаю, я должна быть благодарна, что он нашел для нас место в своем доме.

Ленобия почувствовала старую горечь, горевшую внутри нее.

— Он взял тебя из Англии, украл из семьи. И я его дочь. Он должен найти место для меня и моей матери.

— Ты его незаконнорожденная дочь, — поправила ее Элизабет. — И всего лишь одна из многих, хотя, безусловно, самая привлекательная. Настолько же, насколько его законная дочь, несчастная, умершая Сесиль.

Ленобия отвела взгляд от матери. Это был неприятный факт, что она и ее сводная сестра были достаточно похожи, чтобы после того, как они превратились в красивых молодых женщин, поползли слухи и шепотки. За последние два года Ленобия поняла, что ей лучше избегать сестры и остальной части семьи барона, которые, казалось, не переносили самого ее вида. Она решила, что легче сбежать в конюшни, куда Сесиль, баронесса и три ее брата редко заходили. В голову пришла мысль, что теперь, когда ее сестра, столь похожая на нее, но не признающая этого, мертва, ее жизнь станет легче, или же, темные взгляды и резкие слова от баронессы и ее мальчиков станут еще хуже.

— Мне жаль, что Сесиль умерла, — громко сказала Ленобия, пытаясь рассуждать сквозь беспорядок собственных мыслей.

— Я не желала ей болезни, но если она была обречена на смерть, я благодарна, что это произошло сейчас. — Элизабет взяла дочь за подбородок, заставляя встретиться с ней взглядами. — Смерть Сесиль означает жизнь для тебя.

— Жизнь? Для меня? Но у меня уже есть жизнь.

— Да, жизнь слуги-бастарда в доме, где презирают то, что их господин разбрасывает свое семя бесцельно, а затем щеголяет плодами своих преступлений, как будто доказывая свою мужественность снова и снова. Это не та жизнь, которую я бы хотела своему единственному ребенку.

— Но я не по…

— Идем, и ты поймешь, — прервала ее мать, снова взяв за руку и потащив по коридору, пока они не пришли в маленькую комнатку возле одной из задних дверей замка.

Элизабет открыла дверь и привела Ленобию в плохо освещенную комнату. Она целенаправленно подошла к большой корзине, как те, что использовались для стирки или белья. Поверх нее был кусок драпировки, содрав который, ее мать достала платье, мерцающее синим, серым и цветом слоновой кости даже в тусклом свете.

Ленобия смотрела, как ее мать следом за платьем достает из корзины дорогое белье, встряхивает его, разглаживает складки, отряхивает тонкие бархатные тапочки.

Элизабет поглядела на свою дочь:

— Ты должна поторопиться. Если мы хотим чтобы все удалось, у нас очень мало времени.

— Мама? Я…

— Ты собираешься надеть эту одежду, а вместе с ней и другую личность. Сегодня ты станешь Сесиль де Марсон Ла Тур д’Аверне, законной дочерью барона Буиллона.

Ленобия задалась вопросом, не сошла ли ее мать с ума.

— Мама, все знают, что Сесиль мертва.

— Нет, дитя мое. Все в Шато де Наварра знают, что она мертва. Ни в экипаже, который будет здесь в течение часа для перевозки Сесиль в порт Гавр, ни на корабле, где ее ждут, никто не знает, что она мертва. И они не узнают, потому что Сесиль собирается дождаться экипажа, а потом отправится на корабле в Новый Свет, к новому мужу и новой жизни, которая ждет ее в Новом Орлеане, в качестве законной дочери французского барона.

— Я не могу!

Ее мать отбросила платье и схватила дочь за руки так крепко, что Ленобия вскрикнула бы, не будь она столь потрясена.

— Ты должна! Знаешь, что тебя здесь ждет? Тебе уже почти шестнадцать! За два лета ты стала настоящей женщиной. Ты прячешься в конюшне, на кухне, но ты не можешь скрыть себя навсегда! Я видела, как Маркиз смотрел на тебя в прошлом месяце, а затем еще раз, на прошлой неделе. — Ее мать покачала головой, и Ленобия была потрясена пониманием, что она сопротивлялась слезам, в то время как она продолжала говорить. — Мы с тобой не говорили об этом, но ты должна знать, что истинная причина, почему мы пропускали мессу у Эври прошлые недели это не переутомление из-за моих обязанностей.

— Мне было интересно…но я не хочу знать! — Ленобия сжала дрожащие губы, боясь того, чего еще она могла услышать.

— Ты должна посмотреть правде в лицо.

Ленобия глубоко вздохнула, до сих пор содрогаясь от страха, сотрясающего ее тело.

— Епископ Эври, я почти чувствовала жар его глаз, когда он смотрел на меня.

— Я слышала, что он делает гораздо больше, чем просто смотрит на молоденьких девушек, — сказала мать. — Существует в этом человеке нечто более нечестивое, чем грех его плотских желаний. Ленобия, дочь моя, я не смогу защитить тебя от него или от любого другого мужчины, потому что Барон не защитит тебя. Стать кем-то другим, избежать пожизненного заключения это единственное решение для бастарда.

Ленобия накрыла руки матери своими и посмотрела ей в глаза, словно глядя в свои собственные.

«Мама права. Я знаю, она права.»

— Я должна быть достаточно смелой, чтобы сделать это, — высказала Ленобия мысль вслух.

— Ты достаточно смела для этого. Кровь мужественных англичан течет в твоих венах. Помни это, и оно укрепит тебя.

— Я буду помнить.

— Очень хорошо, — ее мать решительно кивнула. — Сними эти тряпки служанки, и мы оденем тебя снова. — Она сжала руки дочери, прежде чем высвободить их и вернуться к груде мерцающей ткани.

Когда и без того дрожащие руки Ленобии затряслись, ее мать сама принялась за дело, стремительно лишая ее такой простой и знакомой одежды. Элизабет не оставила на ней даже домотканую рубашку, и на какой-то головокружительный момент Ленобии показалось, что она меняет свою старую кожу на новую. Мать не остановилась, пока Ленобия не оказалась полностью обнаженной. Затем, в полной тишине, Элизабет бережно, слой за слоем, принялась наряжать Ленобию: рубашка, карманы, кринолины под юбку, на юбку, корсет, корсаж и прекрасный шелковый халат а-ля полонез. И только после того, как она помогла ей с тапочками, прической и меховой накидкой, расположив ту вокруг плеч и пристроив капюшон, то, наконец, сделала шаг назад и присела в глубоком реверансе и сказала:

— Добрый день, мадмуазель Сесиль, ваша карета ждет.

— Мама, нет! Я понимаю этот план, почему ты должна отослать меня, но как ты можешь это вынести? — Ленобия зажала рот рукой, пытаясь сдержать скопившиеся рыдания.

Элизабет Уайтхолл просто поднялась, взяла дочь за плечи и сказала:

— Я могу вытерпеть это благодаря той любви, которую питаю к тебе. — Медленно она повернула Ленобию, чтобы та смогла увидеть свое отражение целиком в потрескавшемся зеркале, упирающемся в пол за ними и ожидающем замены. — Посмотри, дитя.

Ленобия выдохнула и потянулась к отражению взглядом, слишком пораженная, чтобы сделать еще что-то.

— За исключением глаз и яркости волос, ты — ее полная копия. Знай это. Верь в это. Стань ей.

Взгляд Ленобии вернулся от зеркала к матери.

— Нет! Я не могу быть ей. Царство ей небесное, но Сесиль была плохим человеком. Мама, ты знаешь, она проклинала меня каждый раз, как видела, хотя мы с ней одной крови. Пожалуйста, мама, не заставляй меня делать это, не заставляй меня стать ей.

Элизабет коснулась щеки дочери:

— Моя милая, сильная девочка. Ты никогда не станешь такой, как Сесиль, и я никогда не потребую этого. Возьми только ее имя. Внутри, вот здесь, — она провела от лица Ленобии к груди, туда, где трепетно билось сердце. — Вот здесь ты всегда будешь Ленобией Уайтхолл. Знай это. Верь. И это сделает тебя большим, чем она.

Ленобия проглотила сухой ком в горле и ужасный стук собственного сердца:

— Я слышу и верю. Я возьму имя, но не стану ей.

— Хорошо. С этим улажено. — Ее мать вернулась к корзине и выудила из нее маленькую коробочку. — Вот, возьми. Остальную часть ее вещей отправили в порт еще несколько дней назад.

— Шкатулка Сесиль, — нерешительно приняла коробочку Ленобия.

— Не используй для этого вульгарное французское слово. Они заставляют это походить на шкатулку. Она на случай путешествия. Вот и все. Это означает начало новой жизни — не конец старой.

— Внутри нее драгоценности. Я слышала, как об этом говорили Николь и Анна.

Другие слуги постоянно сплетничали о том, как в течение шестнадцати лет Барон игнорировал Сесиль, а теперь, когда она отсылалась, уделял ей внимание и тратился на драгоценности, потому что баронесса плакала о потере своей единственной дочери.

— Почему Барон согласился послать Сесиль в Новый Свет?

Ее мать презрительно фыркнула:

— Его последняя любовница, та оперная певичка, почти разорила его. Король щедро платит за титул и добродетель дочерей, желающих заключить союз с кем-либо из дворянства Нового Орлеана.

— Барон продал свою дочь?

— Да. Его транжирство подарило тебе новую жизнь. Теперь пойдем, чтобы ты могла претендовать на нее, — ее мать открыла дверь и выглянула в коридор, а затем повернулась к Ленобии: — Никого нет. Накинь на голову капюшон и следуй за мной. Быстро.

— Но экипаж остановят лакеи. Они расскажут извозчику о Сесиль.

— Да, если экипажу будет позволено въехать на территорию поместья. Вот почему мы должны встретить их возле больших ворот. Ты сядешь там.

Не было времени на споры с матерью. Сейчас была середина утра и служащие, ремесленники, посетители сновали по поместью, приходили и уходили, оживляя его. Но сегодня на все падала тень. Даже солнечный диск был скрыт туманом и темными низкими облаками, крутящимися над поместьем.

Она была уверена, что их остановят, выяснят цель прогулки, но еще раньше впереди, в тумане, обрисовались железные ворота. Ее мать ступила на маленькую дорожку, и они поспешили на улицу.

— Скажешь извозчику, что в замке лихорадка, и что Барон послал тебя сюда, чтобы больше никого не заразить. Помни, что ты дочь дворянина. Необходимо быть терпеливой.

— Да, мама.

— Хорошо. Ты всегда казалась мне старше своего возраста, и теперь я понимаю, почему. Ты больше не можешь оставаться ребенком, моя прекрасная, храбрая дочь. Ты должна стать женщиной.

— Но мама, я… — начала было Ленобия, но мать прервала ее.

— Слушай меня и знай, что я говорю тебе правду. Я верю в тебя. Верю в твои силы, Ленобия. И я так же верю в твою доброту. — Элизабет остановилась, а затем сняла свои старые четки и надела их на шею дочери, пряча от посторонних взглядов под кружевным воротником. — Возьми это. Помни, что я верю в тебя, и знай, что хотя мы будем далеко друг от друга, я всегда буду частью тебя.

И только тогда на Ленобию обрушилась истинная правда. Она больше никогда не увидится со своей матерью.

— Нет. — Ее голос звучал странно, высоко и как-то торопливо, она с трудом переводила дыхание. — Мама! Ты должна пойти со мной.

Элизабет Уайтхолл взяла дочь за руки:

— Я не могу. Слуг туда не допускают. На корабле слишком мало места. — Она крепко обняла Ленобию, но быстро отстранилась, так как в тумане послышался скрип экипажа. — Я знаю, это трудно для тебя, но это то, для чего ты выросла такой сильной и смелой. Я всегда любила тебя, Ленобия. Ты самое лучшее, самое прекрасное, что есть в моей жизни. Я буду думать о тебе, и скучать каждый день, пока живу.

— Нет, мама, — зарыдала Ленобия. — Я не могу попрощаться с тобой. Не могу.

— Ты сделаешь это для меня. Будешь жить той жизнью, которую я не смогла тебе дать. Будь храброй, мое прекрасное дитя. Помни кто ты.

— Как я смогу помнить, кто я, если я буду выдавать себя за кого-то другого? — плакала Ленобия.

Элизабет отступила и нежно вытерла со щеки дочери слезу.

— Ты будешь помнить здесь, — снова она прикоснулась к груди Ленобии, чуть выше сердца. — Ты должна остаться верной себе, для меня и для себя, здесь. В своем сердце ты всегда будешь знать, и помнить это. Как и в своем, я всегда буду знать, и помнить тебя.

В этот момент, рядом с ними, на дороге резко возник экипаж, заставляя мать и дочь отпрянуть назад.

— Хо! — выкрикнул извозчик команду и переключился на Ленобию с матерью. — Что вы там делаете, женщины? Хотите быть убитыми?

— Ты не будешь говорить с мадемуазель Сесиль де Марсон Ла Тур д’Аверне в таком тоне! — рявкнула мать на извозчика.

Тот перевел взгляд на Ленобию, которая тыльной стороной ладони вытирала слезы с щек.

— Мадемуазель д’Аверне? Но почему вы здесь?

— В поместье болезнь. Мой отец, Барон, поселил меня отдельно, так что я не заразна. — Ленобия прижала руки к груди так, что четки ее матери, спрятанные под кружевной тканью, чуть впились в кожу, придавая сил. Но все же она не могла не цепляться за руку матери, чувствуя себя, таким образом, в безопасности.

— Ты в своем уме? Разве не видишь, что мадмуазель ждала тебя здесь итак уже слишком долго. Помоги ей забраться в экипаж, пока она не заболела от этой ужасной сырости, — оборвала мать извозчика.

Он сразу же успокоился, открыл дверь экипажа и подал руку. Ленобия чувствовала, как будто из тела вышел весь воздух. Она дико посмотрела на мать.

Слезы заливали лицо матери, но она просто присела в глубоком реверансе и сказала:

— Счастливого пути, дитя.

Ленобия, игнорируя наблюдающего кучера, подтянула мать вверх и прижала к себе так сильно, что четки до боли впились в кожу.

— Скажи маме, что я люблю ее, помню и буду скучать каждый день моей жизни, — сказала она дрожащим голосом.

— Я буду молиться Богородице за всех нас, чтобы этот грех был приписан ко мне. Пусть это будет проклятие на мою голову, а не на твою, — прошептала Элизабет в щеку дочери.

После этого она выскользнула из объятий Ленобии, снова присела и, повернувшись, без колебаний пошла туда, откуда они пришли.

— Мадемуазель д’Аверне? — Ленобия посмотрела на кучера. — Должен ли я взять вашу шкатулку?

— Нет, — деревянным голосом сказала Ленобия, удивляясь, что он не пропал. — Я сама буду держать свою шкатулку.

Он наградил ее странным взглядом, но протянул руку. Она отметила, как ее рука утопает в его, а затем села в карету. Кучер поклонился и вернулся на свое место. Как только экипаж тронулся, Ленобия оглянулась назад и увидела, как у ворот Шато де Наварра ее мать рухнула на землю плача и закрывая рот обеими руками, что бы заглушить вопли скорби.

Руки прижались к дорогому оконному стеклу кареты, Ленобия рыдала, наблюдая, как ее мать и ее мир исчезают в тумане и памяти.

Глава 2

Низко хрипло смеясь, Летиция исчезла в вихре юбок, возле мраморной стены с резными изображениями святых, оставляя после себя только аромат духов и неудовлетворенное желание.

— Черт возьми! — ругнулся Чарльз, пытаясь привести в порядок свою бархатную мантию.

— Отец? — повторился помощник, зовя вниз, во внутреннюю прихожую, расположенную за алтарем собора. — Вы слышали меня? Это Архиепископ! Он здесь и просит вас!

— Я тебя слышал! — Отец Чарльз впился взглядом в мальчика. Подойдя к нему, священник поднял руку в отгоняющем движении. Чарльз отметил, что ребенок вздрогнул, как пугливый жеребенок, что вызвало у него улыбку.

Улыбка Чарльза не была приятным зрелищем, и, повернувшись, мальчик быстро спустился по ступенькам, ведшим к алтарю.

— Где де Жюин? — спросил Чарльз.

— Недалеко отсюда, возле главного входа в собор, Отец.

— Я надеюсь, он ждет недолго?

— Не слишком долго, Отец. Но вы были… — мальчик замолк, смутившись.

— Я был погружен в молитву, и ты не хотел беспокоить меня, — закончил Чарльз за него, жестко глядя на юношу.

— Д-да, Отец.

Мальчик не мог отвести от него взгляда. Он начал потеть, а лицо его приобрело тревожный розовый оттенок. Чарльз не мог сказать, собирается ли ребенок заплакать или взорваться. Любой вариант насмешил бы священника.

— Ах, но у нас нет времени на развлечения, — громко размышлял он вслух, пригвоздив мальчика пристальным взглядом и быстро проходя мимо него. — У нас нежданный гость.

Наслаждаясь тем, что мальчик практически распластался по стене так, что теперь его рясе требовалась щетка, Чарльз почувствовал, как его настроение поднимается. Он не должен позволять мелочам огорчать его. Он просто позовет Летицию как только освободится от Архиепископа, и она продолжит с того, на чем остановилась — направит на него все свое усердие и стремление.

Чарльз думал о красивом голом заде Летиции, когда приветствовал старого священника:

— Как приятно видеть вас, Отец Антуан. Для меня большая честь приветствовать вас в Соборе Нотер-Дам д’ Эври, — гладко лгал Чарльз де Бомон, епископ Эври.

— Благодарю, Отец Чарльз, — Архиепископ Парижа, Антуан ле Клерк де Жюин целомудренно поцеловал его в щеки.

Чарльз подумал, что губы старого дурака чувствуются сухими и мертвыми.

— Чем мой собор обязан удовольствию вашего посещения?

— Ваш собор, Отец? Думаю, правильней сказать, что это дом Божий.

Гнев Чарльза начал расти. Автоматически его длинные пальцы потянулись к рубиновому кресту, всегда свисавшему с массивной цепи вокруг его шеи. Пламя, от зажжённых к обету свечей в ногах соседней статуи казненного Сен-Дени, затрепетало.

— Говоря «мой собор», я просто использую ласковое прозвище, не претендуя на владение, — сказал Чарльз. — Желаете ли уединиться в моих покоях, дабы разделить вино и преломить хлеб?

— Действительно, моя поездка была долгой, хотя, полагаю, учитывая, что это февраль, я должен быть благодарен, что идет дождь, а не снег, падающий с серых небес. Сырая погода сильно утомляет.

— Принесите вина и приличный обед сразу в мои покои, — Чарльз нетерпеливым жестом указал на одного из помощников, который нервно подпрыгнул, прежде чем побежать дальше выполнять приказ. Взгляд Чарльза вернулся к старому священнику, и он заметил, что де Жюин изучает удаляющегося послушника с выражением, которое епископ воспринял как первое предупреждение, что что-то не так с этим визитом.

— Идем, Антуан, вы выглядите усталым. Мои покои теплы и гостеприимны. Вам будет комфортно.

Чарльз провел Архиепископа от нефа напротив собора через приятный садик, а так же роскошные покои, примыкающие к его просторным комнатам. Все это время старый священник, созерцая, молча смотрел вокруг

Он молчал до тех пор, пока они, наконец, не остановились перед мраморным камином Чарльза с бокалом превосходного красного вина в руке за роскошной трапезой.

— Климат в мире меняется, Отец Чарльз, — изволил сказать де Жюин.

Чарльз приподнял брови и подумал, что со стороны старика было глупо приезжать сюда. Он проделал весь путь от Парижа, чтобы поразмышлять о погоде?

— Действительно, этой зимой теплее и влажнее, чем когда-либо было, — сказал Чарльз, надеясь, что этот разговор скоро прекратится.

Синие, водянистые глаза Антуана ле Кларка де Жюина до того не сфокусированные в миг обострились. Его пристальный взгляд пронизывал Чарльза насквозь.

— Идиот! Почему бы мне говорить о погоде? Я говорю об обстановке с людьми, затрагивающей меня.

— Ах, конечно. — Чарльз был слишком удивлен резкостью старого священника, чтобы злиться. — Народ.

— Они поговаривают о революции.

— Разговоры о революции существовали всегда, — сказал Чарльз, выбирая сочный кусок свинины к козьему сыру, нарезанному на хлеб.

— Это больше, чем простые разговоры, — возразил старый священник.

— Может быть, — ответил Чарльз с набитым ртом.

— Мир меняется вокруг нас. Мы приближаемся к новому веку, хотя я перейду в милость Божью до его прибытия, и молодые люди, мужчины, как вы, останутся руководить церковью в смятенье, что подходит.

Чарльз горячо пожелал старому священнику, чтобы его срок истек прежде, чем он совершил этот визит, но он скрыл свои чувства, жуя и мудро кивая.

— Я буду молиться, чтобы оказаться достойным такой ответственности.

— Я рад, что вы согласны с необходимостью взять на себя ответственность за ваши действия, — сказал де Жюин.

Чарльз прищурился:

— Мои действия? Мы говорили о народе и волнениях в нем.

— Да, и поэтому ваши действия попадают в поле зрения Его Святейшества.

Во рту Чарльза пересохло, и он не мог сделать и глотка вина. Епископ попытался заговорить, но де Жюин продолжил, ничего не дав ему сказать.

— В эти нестабильные времена, особенно, касательно популярности буржуазных убеждений, для церкви как никогда важно не утонуть в волне перемен, — священник остановился, чтобы изящно отпить вина.

— Прости меня, Отец. Я не понимаю тебя.

— О, я сильно сомневаюсь в этом. Не думали же вы, что ваше поведение будет игнорироваться всегда? Вы ослабили церковь действиями, которые не могут быть проигнорированы.

— Мое поведение? Ослабило церковь? — Чарльз был слишком поражен, чтобы по-настоящему разозлиться. Епископ схватился ухоженными руками за голову. — Разве моя церковь ослабила вас? Я любим своими прихожанами. Они показывают свою преданность щедрой десятиной, благодаря которой накрыт этот стол.

— Вы запугиваете ваших прихожан. Они заполняют десятину и вашу казну, потому что больше боятся огня вашего гнева, чем своих пустых желудков.

Желудок самого Чарльза сжался. Как старый ублюдок узнал? И если он знает, то что предпримет Папа? Чарльз заставил себя сохранить спокойствие. Ему даже удался сухой смешок.

— Абсурд! Если это огонь их страха, то вызван он тяжестью их собственных грехов и возможностью вечного проклятия. Они щедры со мной, чтобы успокоить эти страхи, и я помогаю им должным образом.

Архиепископ продолжил, будто бы Чарльз ничего не говорил:

— Вы умалчиваете о блудницах. Никто не знает, что с ними происходит. Изабель Ворлот была дочерью маркиза.

Желудок Чарльза продолжал сжиматься:

— Эта девушка — жертва ужасной трагедии. Она прошла слишком близко от горелки. Платье загорелось от одной искры. Она сгорела прежде, чем кто-то смог спасти ее.

— Она сгорела после того, как отвергла вас.

— Это просто смешно! Я не…

— Вы должны держать себя и свою жестокость под контролем, — прервал его Архиепископ. — Слишком много послушников приходит из благородных семей. Они поговаривают.

— Поговаривают? — вспылил Чарльз.

— Да, поговаривают о шрамах после ожогов. Жан дю Белле вернулся в баронства отца без одежд священника, зато со шрамами, изуродовавшими его до конца жизни.

— Это позор, что его вера не была столь велика, как его неуклюжесть. Он чуть не сжег мои конюшни. Причина, по которой он оставил назначение в нашем храме после травмы и предпочел вернуться к богатству своей семьи, не имеет ко мне никакого отношения.

— Жан рассказывает совсем другую историю. Он говорит, что противостоял вашему жестокому обращению с ним и другими послушниками, и ваш гнев был столь велик, что его и конюшни вокруг охватило пламя.

Чарльз чувствовал, как в нем разгорается гнев и пока он говорил, пламя свечей, стоявших в декоративных серебряных подсвечниках на концах стола, с каждым словом становилось все ярче.

— Вы не можете приходить в мою церковь и обвинять меня.

Глаза старого священника расширились, едва он увидел растущий огонь.

— Это правда, что они говорили о вас. До сих пор я не верил в это.

Но вместо ожидаемой Чарльзом реакции отступления или испуга, де Жюин полез в одежду и вытащил сложенный пергамент, держа его перед собой, как воин щит.

Чарльз погладил на груди рубиновый крест, ставший горячим и тяжелым, и собирался щелкнуть пальцами пламеню ближайшей свечи, извивающейся все ярче и ярче, будто притягивающемуся к нему, но толстая свинцовая печать на пергаменте направила в его жилы лед.

— Папская булла! — Чарльз почувствовал, что дыхание оставляет его, ведь если печать была действительной, то она словно щит, наброшенный на его тело.

— Да, Святейший послал меня. Его Святейшество знает, как вы можете прочесть сами, что я здесь, и если со мной или моими сторонники случится что-то, связанное с огнем, Его Милость обратится к возмездию и кара быстро настигнет вас. Если бы вы не были так увлечены осквернением алтаря, то заметили бы, что мой эскорт составляют не только священники. Папа послал со мной своего личного охранника.

Дрожащими руками Чарльз взял буллу и сломал печать. Пока он читал, голос Архиепископа заполнял пространстве вокруг него, будто повествуя о гибели молодого священника.

— Мы внимательно следили за вами почти год. Обо всем докладывалось Его Святейшеству, который пришел к решению, что ваше пристрастие к огню не может быть проявлением демонического влияния, хотя многие из нас в это верят. Его Святейшество готов дать вам возможность использовать вашу необычную способность в служении церкви, защищая тех, кто наиболее уязвим. А нигде нет церкви уязвимей, чем в Новой Франции.

Чарльз закончил чтение буллы и посмотрел на Архиепископа:

— Папа направляет меня в Новый Орлеан.

— Да.

— Я не поеду. Я не оставлю мой собор.

— Это ваше решение, Отец Чарльз. Но знаете, что если вы отказываетесь подчиниться, Его Святейшество велел, чтобы вы были схвачены его охранниками, отлучены от церкви, признаны виновным в колдовстве, и тогда мы все увидим, насколько велика ваша любовь к огню.

— Тогда у меня нет выбора.

Архиепископ пожал плечами:

— Это больше чем то, что я советовал вам предоставить.

— Когда мне отправляться?

— Вы должны отправляться немедленно. Сначала двухдневная поездка на карете до Гавра. Через три дня «Минерва» отправляется в плаванье. Его Святейшество объявил, что ваша защита католической церкви начнется в тот момент, как вы ступите на землю Нового Света, где займете место епископа кафедрального собора Сент-Луиса, — улыбка Антуана была пренебрежительна. — Вы не найдете в Новом Орлеане той щедрости, что в Эври, но можете обнаружить, что прихожане Нового Света больше спускают такие, скажем так, странности, как у вас.

Архиепископ засеменил к двери, но остановился и обернулся на Чарльза:

— Что ты такое? Скажи честно, я не передам Его Святейшеству что бы это ни было.

— Я покорный слуга церкви. Все остальное было преувеличено ревностью и предрассудками других людей.

Архиепископ покачал головой и, ничего не сказав, покинул комнату. Едва дверь закрылась, как Чарльз ударил обоими кулаками по столу, в результате чего вся посуда и столовые приборы задрожали, а пламя свечей стало корчиться и разливать воск во все стороны, будто плача от боли.

***

За два дня пути от Шато де Наварра в порт Гавр туман и дождь завернули экипаж Ленобии в густую непроницаемую серую завесу, которая, как казалось Ленобии, уносила ее от знакомого мира и любимой матери к бесконечному чистилищу. Она не говорила ни с кем в течение дня. Кучер останавливался ненадолго для того, чтобы она смогла удовлетворить основные потребности организма, а затем они продолжали путь до самой темноты. В каждую из двух ночей извозчик останавливался у прекрасных придорожных гостиниц, где дамы, работающие в заведении, готовы были взять на себя ответственность за Сесиль де Марсон Ла Тур д’Аверне, кудахча о ее молодости, отсутствии сопровождающего и, почти не слушая ее, сплетничали со служанками о том, какой ужасный и страшный путь ей придется пройти, чтобы выйти замуж за незнакомца из другого мира.

— Ужасно…пугающе… — повторяла Ленобия. Затем она брала четки своей матери и начинала молиться. — Радуйся, Мария, благодати полная. Господь с тобою, благословенна ты между женами, — снова и снова, совсем как ее мать, повторяла она, пока шепотки служащих не тонули в памяти о голосе матери.

На третий день они прибыли в портовый город Гавр, и за мгновение дождь прекратился и туман растаял. Все вокруг пропитал запах рыбы и моря. Когда извозчик, наконец, остановился, и Ленобия сошла с экипажа в док, оживленный, прохладный бриз прогнал последнее облако, и солнце засияло, как будто приветствуя, искрясь на богато отделанном фрегате, беспокойно покачивающемся на якоре в заливе.

На нем была филигранная надпись, напомнившая ей о цветах и плюще. Так же она могла видеть оранжевые, черные и желтые украшения других частей корпуса и палубы. Снаружи была фигура богини с распростертыми руками и резным платьем, словно захваченным в плен ветром. Она была в шлеме, будто на войне. Ленобия не понимала почему, но вид богини заставил ее затаить дыхание, а сердце затрепетать.

— Мадемуазель д’Аверне? Мадмуазель? Простите, вы Сесиль де Марсон Ла Тур д’Аверне?

Взмахи монахини, облаченной в коричневые одеяния, привлекли внимание Ленобии прежде, чем ее слова были действительно поняты. Я Сесиль? Встряхнувшись, Ленобия поняла, что Сестра взывала к ней со всех концов дока и, не получив никакого ответа, монахиня отделилась от группы богато одетых молодых женщин и приблизилась к ней. Беспокойство явно сквозило в ее глазах, как и в голосе.

— Это… Это так красиво! — сболтнула Ленобия первую сформировавшуюся мысль.

Монахиня улыбнулась:

— Да, действительно. И если вы Сесиль де Марсон Ла Тур д’Аверне, то вам будет приятно узнать, что это намного больше, чем просто красиво. Это то, на чем вы вступите в свою новую жизнь.

Ленобия глубоко вздохнула и прижала руку к груди так, чтобы чувствовать давление бусинок четок матери, и сказала:

— Да, я Сесиль де Марсон Ла Тур д’Аверне.

— О, я так рада! Я Сестра Мария Магдалина Хэчард, и вы последняя из мадмуазелей. Теперь, когда вы здесь, мы все можем подняться на борт, — карие глаза монахини светились добротой. — Разве это не прекрасный знак, что солнце выглянуло с вашим прибытием?

— Я надеюсь на это, Сестра Мария Магдалина, — сказала Ленобия, а затем быстро, подбирая платье, пошла за монахиней, направляющейся к ожидающей их группе девушек.

— Это мадмуазель д’Аверне, и теперь мы все в сборе, — монахиня властно указала на матросов, стоящих неподалеку и тайком с любопытством поглядывающих на девушек.

— Отправляемся! Переправьте нас на «Минерву» осторожно и побыстрей. Капитан Корнваллис хочет отплыть с отливом.

Пока мужчины договаривались о цене и брали гребные шлюпки, чтобы доплыть на них до судна, монахиня повернулась к девушкам.

Взмахнув рукой, она сказала:

— Мадмуазели, давайте сделаем шаг в будущее!

Ленобия присоединилась к группе, вглядываясь в лица девушек затаив дыхание и надеясь, что ни одно из них не будет ей знакомо. Она испустила долгий вздох облегчения, когда все, что она увидела, оказалось схожими испуганными выражениями. Тем не менее, она сознательно осталась с краю группы, сконцентрировав внимание на корабле и лодке, на которой их доставят к нему.

— Добрый день, Сесиль, — мягко и застенчиво заговорила с ней девушка, выглядевшая не старше тринадцати. — Меня зовут Симонетта ЛаВин.

— Добрый день, — сказала Ленобия, пытаясь улыбнуться.

Девушка приблизилась к ней:

— Вы очень боитесь?

Ленобия изучила ее. Она была красива, с длинными темными волосами, вьющимися по ее плечам и гладким, бесхитростным лицом цвета топленых сливок, которое портили только два ярко-розовых пятна на щеках. Она в ужасе, поняла Ленобия.

Ленобия взглянула на остальных девушек в группе, на этот раз, увидев их по-настоящему. Все они были привлекательны, хорошо одеты и ее возраста. Они так же смотрели широко-раскрытыми глазами и дрожали. Некоторые тихо плакали. Одна маленькая блондинка качала головой снова и снова, сжимая инкрустированный бриллиантами крест, висевший у нее на шее на толстой золотой цепочке. Они все боятся, подумала Ленобия.

Она улыбнулась Симонетте и на этот раз это действительно была улыбка, а не гримаса.

— Нет, я не боюсь, — Ленобия сама слышала, что ее голос звучит гораздо сильнее чем то, что она чувствовала. — Я думаю, что корабль прекрасен.

— Н-но я не умею плавать! — пробормотала маленькая блондинка, задрожав.

Плавать? Я беспокоюсь о том, чтобы никто не понял, что я самозванка, что никогда не увижу свою мать, что впереди меня ждет чужая жизнь на чужой земле. Как она могла бояться плаванья? Взрыв хохота, которого Ленобии не удалось избежать, привлек внимание всех девушек и Сестры Марии Магдалины.

— Вы смеялись надо мной, мадемуазель? — спросила ее девушка.

Ленобия откашлялась и сказала:

— Нет, конечно, нет. Я только думаю, как смешно мы все с нетерпением пытаемся попасть в Новый Свет. Мы будем как плавающие цветы, — она засмеялась на этот раз менее истерично. — Но разве не лучше, что у нас есть этот великолепный корабль, а?

— Что за разговоры о плаванье? — сказала Сестра Мария Магдалина. — Никому из нас не нужно знать, как плавать. Мадмуазель Сесиль права, смеясь над этой мыслью. — Монахиня подошла к краю пристани, где моряки с нетерпением ожидали начала посадки девушек. — Теперь идем. Нам нужно устроиться в наших каютах, чтобы «Минерва», наконец, смогла отплыть.

Даже не оглядываясь, Сестра Мария Магдалина подала руку ближайшему матросу и неловко, но с энтузиазмом шагнула в покачивающуюся лодку. Она опустилась на место и расправила своё коричневое одеяние, прежде чем заметила, что ни одна из девушек не последовала за ней.

Ленобия отметила, что некоторые из мадмуазелей отступили назад, а плач по группе распространяется словно чума.

Это не так страшно, как оставить мать, сказала себе Ленобия твердо. И это не так страшно, как быть дочерью-бастардом, безразличной своему отцу. Без колебаний Ленобия подошла к краю причала. Она протянула моряку руку, как будто привыкла, что слуги всегда помогают ей и прежде, чем она успела переосмыслить свою смелость, она была в маленькой лодке, усаживаясь рядом с Сестрой Марией Магдалиной. Монахиня протянула ей руку в кратком, но крепком пожатии.

— Хорошо проделано, — сказала монахиня.

Ленобия подняла голову и встретилась взглядом с Симонеттой:

— Давай, маленький цветок! Тебе нечего бояться!

— Да, — согласилась Симонетта, подбирая юбки и спеша, чтобы подать моряку руку. — Если можешь ты, то могу и я.

И это сломало плотину сопротивления. Вскоре все девушки были в лодке. Слезы превратились в улыбки, а уверенность прогнала страх, сменив его облегчением и даже смехом у некоторых.

Ленобия не была уверена, когда ее собственная улыбка сменилась с чего-то неподлинного на настоящее удовольствие, но как только последняя девушка взобралась на борт, она осознала, что стеснение в груди ослабло, а боль вполне может стать терпимой.

Матросы гребли весь путь до корабля, и Симонетта болтала о том, что, не смотря на свои шестнадцать, она никогда не видела океан и просто немного взволнована, когда подъехал позолоченный экипаж и из него вышел высокий человек в пурпурных одеждах. Он подошел к краю пристани и посмотрел на группу девушек, ожидающих корабля. Все в нем, от позы до темного взгляда казалось злым, агрессивным и знакомым. До тошноты знакомым…

Ленобия смотрела на него с растущим чувством недоверия и растерянности. «Нет, пожалуйста, пусть это будет не он!»

— Его лицо пугает меня, — тихо проговорила Симонетта. Она тоже смотрела на человека на далекой пристани.

Сестра Мария Магдалина похлопала ее по руке и успокаивающе сказала:

— Я была осведомлена только сегодня утром, что у прекрасного собора Сент-Луиса будет новый епископ. Должно быть это он, — монахиня любезно улыбнулась Симонетте. — Нет никаких оснований для испуга. Это благословение, что хороший епископ будет путешествовать с нами в Новый Орлеан.

— Вы знаете из какого он прихода? — спросила Ленобия, понимая, что ответ Сестры только укрепит ее страх.

— Да, Сесиль. Это Чарльз де Бомон, епископ Эври. Но разве ты не узнала его? Мне казалось, что этот собор недалеко от вашего дома, не так ли?

Чувствуя, будто сильно заболела, Ленобия ответила:

— Да, Сестра. Это так.

Глава 3

Только ступив на «Минерву», Ленобия натянула на голову толстый капюшон своей меховой накидки. Заставляя себя не обращать внимания на ярко-окрашенную палубу и суету рядом с ящиками муки, мешками соли, бочонками вяленого мяса и погрузкой лошадей, Ленобия пригнула подбородок, пытаясь спрятаться. Лошади! Лошади тоже поплывут с нами? Она хотела поглазеть вокруг, но лодка уже поплыла обратно в порт, чтобы забрать их попутчика, епископа Эври. «Нужно спуститься ниже. Нельзя, чтобы епископ меня увидел. Прежде всего, я должна быть храброй… быть храброй… быть храброй…».

— Сесиль? С вами все хорошо? — Симонетта всматривалась в ее лицо под капюшоном, говоря столь обеспокоенно, что это привлекло внимание Марии Магдалины.

— Мадемуазель Сесиль, это…

— Я чувствую себя немного больной, Сестра, — прервала ее Ленобия, стараясь говорить как можно тише, чтобы не привлекать к себе еще больше внимания.

— Оу! Знакомо. Некоторые люди заболевают, как только оказываются на палубе.

У человека, шагающего к ним был громкий голос, бочкообразная грудь и цветущее мясистое лицо, резко контрастирующее с его синим кителем и золотыми эполетами.

— Извините, что говорю это, но ваша реакция не предвещает ничего хорошего вашему дальнейшему путешествию, мадемуазель. Я могу вам сказать, что терял пассажиров в море, но никогда из-за морской болезни.

— Я… Я думаю будет лучше, если я смогу спуститься, — быстро сказала Ленобия, понимая, что с каждой секундой Епископ все ближе и ближе к тому, чтобы подняться на борт.

— Ах, бедная Сесиль, — пробормотала Сестра Мария Магдалина. Затем добавила: — Девочки, это наш Командор Вильям Корнваллис. Он большой патриот и будет оберегать нас на протяжении всего путешествия.

— Это очень любезно с вашей стороны, Сестра, — четким жестом Командор указал на молодого мулата. — Мартин, покажи леди их каюты.

— Благодарю, Командор, — сказала Сестра Мария Магдалина.

— Я надеюсь увидеть всех вас сегодня вечером за ужином, — большой человек подмигнул Ленобии. — По крайней мере, тех из вас, кто не будет занят своим животом! Прошу меня извинить, дамы! — Он зашагал прочь, крича на членов экипажа, пытавшихся неуклюже втащить широкий ящик.

— Мадмуазели, мадам, следуйте за мной, — сказал Мартин.

Ленобия была первая в очереди позади широкоплечей фигуры Мартина, когда он ловко провел их через дверь в задней части палубы вниз, на предательски узкую лестницу, которая привела их почти в такой же узкий коридор, разветвляющийся вправо и влево. Мартин дернул подбородком влево, и Ленобия мельком уловила его решительное молодое лицо.

— Этот коридор к каютам экипажа.

Пока он говорил, в том направлении, куда указал его подбородок, раздался громкий треск и пронзительный вопль.

— Экипажа? — подняв одну бровь. Ленобия не смогла не спросить, но знакомый всхрап раздраженной лошади заставил ее забыть о необходимости быть немой и невидимой.

Мартин посмотрел на нее. Улыбка изогнула уголки его губ и необычно светлые оливково-зеленые глаза заблестели. Ленобия не могла сказать, говорил ли этот блеск об юморе, сарказме или озорстве.

Он сказал:

— Внизу, под палубой, ниже, чем каюты членов экипажа, груз — пара серых, купленная Винсентом Рилье.

— Серые? — спросила Симонетта, не заглядывая дальше по коридору, с откровенным любопытством глядя на Мартина.

— Лошади, — пояснила Ленобия.

— Ниже перевозят меринов, — исправился Мартин. — Гигантские звери. Не для дам. Они в темном сыром грузовом отсеке. Месте не для дам и господ, — сказал он, прежде чем повернуть направо и продолжить говорить, встречаясь откровенным взглядом с Ленобией, чем удивил ее. — Этот коридор к вашим каютам. Там четыре комнаты, которые вы можете разделить. Командор и остальные мужчины над вами.

Симонетта обняла Ленобию и в спешке прошептала:

— Я никогда раньше не видела мулатов. Интересно, все они такие красивые, как этот?

— Шшш! — тихо шикнула Ленобия, как и Мартин, останавливаясь перед первой комнатой, открытой справа от узкого коридора.

— Это все. Спасибо, Мартин. — Сестра Мария Магдалина догнала их и одарила Симонетту тяжелым взглядом, намекая на ее распущенность и интерес к мулату.

— Да, Сестра, — сказал он, кланяясь монахине и отступая обратно в коридор.

— Простите, Мартин. Где и когда мы ужинаем с Командором? — спросила Сестра Мария Магдалина.

Мартин притормозил, чтобы ответить:

— Стол Командора, где вы будете ужинать, накрывают каждый вечер в семь часов. Подскажу, мадам. Командор настаивает на вечерних платьях. Для вас будут другие блюда. — Хотя тон Мартина стал грубее, когда его взгляд прошелся по Ленобии, она подумала, что выражение его лица означает скорее застенчивое любопытство, чем серьезность.

— Мы будем единственными гостями на ужине Командора? — спросила Ленобия.

— Уверена, он пригласит Епископа, — бодро сказала Мария Магдалина.

— О, да, Епископ будет присутствовать. Он также проведет мессу. Командор истинный католик, как и экипаж, мадам, — заверил ее Мартин, прежде чем исчезнуть из поля зрения в коридор.

На этот раз, Ленобии не нужно было делать вид, что она чувствует себя плохо.

***

— Нет, нет, действительно. Идите без меня. Немного хлеба, сыра, разбавленное водой вино все, что мне нужно, — уверяла Ленобия сестру Марию Магдалину.

— Мадмуазель Сесиль, может быть компания Командора и Епископа поможет вам отвлечься от расстройства желудка? — нахмурилась монахиня, колеблясь в дверях с другими девочками уже одетыми и готовыми к своему первому ужину за столом Командора.

— Нет! — Думая о том, что случилось бы, если Епископ вдруг узнал бы ее, Ленобия совсем побледнела. Она зажала рот рукой, будто сдерживая болезнь. — Я даже не могу вынести мысли о еде. Я, конечно, только опозорюсь со своей болезнью.

Мария Магдалина тяжело вздохнула:

— Очень хорошо. Отдыхай этим вечером. Я принесу тебе немного хлеба и сыра.

— Спасибо, Сестра.

— Я совершенно уверена, что завтра тебе будет лучше, — высказалась Симонетта, мягко претворяя, следом за собой и Сестрой Марией Магдалиной, дверь.

Ленобия испустила глубокий вздох и отбросила назад капюшон плаща вместе со своими серебристо-светлыми волосами. Не тратя драгоценного времени своего одиночества, она вытащила большой сундук с выгравированным на нем золотом «Сесиль де Марсон Ла Тур д’Аверне» на отдаленную сторону комнаты к тюфяку, который выбрала для себя. Ленобия подтащила сундук к одному из круглых иллюминаторов, поднялась на него, вытащила маленький латунный крючок, удерживающий стекло, и глубоко вздохнула прохладного влажного воздуха.

Крепкий сундук был достаточно высок, чтобы смотреть в окно. В страхе Ленобия смотрела на бескрайние просторы вод. Уже смеркалось, но небо было еще достаточно светлым, чтобы показать огромные волны. Ленобия не думала, что когда-либо видела что-то более завораживающее, чем океан в ночное время. Ее тело грациозно покачивалось с движениями корабля. Больна? Абсолютно нет!

— Но я буду претворяться, — вслух прошептала Ленобия ночи и океану. — Даже если придется придерживаться обмана все восемь недель плаванья.

Восемь недель! Помыслить о таком было страшно. Она едва не задохнулась от потрясения, когда сквозь непрерывную болтовню Симонетта заметила, как трудно поверить, что им плыть на корабле восемь недель. Сестра Мария Магдалина одарила ее странным взглядом, и Ленобия быстро застонала, схватившись за живот.

— Я должна быть еще осторожней, — сказала она себе. — Конечно, реальная Сесиль знала, что путешествие продлится восемь недель. Я должна быть умнее и храбрее, и, самое главное, я должна избегать Епископа.

Она неохотно закрыла маленькое окошко, спустилась и открыла сундук. Когда в своем поиске она натолкнулась на дорогой шелк и кружева ночной сорочки, она нашла сложенный лист бумаги поверх сверкающей груды. Имя Сесиль было написано характерным четким почерком ее матери. Руки Ленобии немного тряслись, когда она открыла письмо и прочла:

Моя дочь,

Ты обручена с Тентоном де Силене, младшим сыном герцога Силене. Он — владелец большой плантации, что в одном дне пути к северу от Нового Орлеана. Я не знаю, добр он или красив, только то, что он молод, богат и происходит из хорошей семьи. Я буду молиться с каждым восходом солнца, чтобы ты нашла счастье, и твои дети узнали бы, как им повезло, что их мать такая храбрая женщина.

Твоя мама.

Ленобия закрыла глаза, вытерла слезы со щек и сжала письмо матери. Это был знак того, что все будет хорошо! Она собиралась выйти замуж за человека, который жил в дне пути на север от того места, где будет Епископ. Конечно, у большой богатой плантации должна была быть своя часовня. Если это не так, Ленобия была вполне уверена, что скоро будет. Все, что ей нужно было, это избежать ареста, пока она не покинет Новый Орлеан.

«Это не должно быть так сложно», — сказала она себе. — «За последние два года я избегала любопытных взглядов людей. По сравнению с этим, восемь недель не так уж долго»…

***

Много позже, когда Ленобия позволила себе вспомнить то роковое путешествие, она рассматривала странность времени, как восемь недель могли пройти на таких разных скоростях.

Первые два дня казались бесконечными. Сестра Мария Магдалина суетилась вокруг нее, пытаясь заставить поесть, что было пыткой, потому как Ленобия была абсолютно голодна и хотела вонзить зубы в бисквит и горячую нарезанную свинину, которую добрая монахиня предлагала ей. Вместо этого она грызла немного сухарей и пила разбавленное водой вино, пока щекам не становилось жарко, и не начинала кружиться голова.

Сразу после рассвета третьего дня, до того спокойный океан совершенно изменился, превращаясь в злую серую сущность, швыряющую «Минерву» взад вперед, словно ветку. Командор устроил грандиозное шоу, придя к ним в комнаты и уверяя, что шквал сравнительно мягок и, действительно, везение, что он толкает их в сторону Нового Орлеана гораздо быстрее, что не характерно для этого времени года.

Ленобия была довольна этим, но еще большим везением она считала, что бурные моря заставили больше, чем половину ее товарищей по плаванью, включая бедного, невезучего Епископа, заболеть и держаться своих кают. Ленобия чувствовала себя плохо за то, что испытывает облегчение, когда другие болеют, но следующие десять дней прошли для нее спокойно. К тому времени, как океан стал спокоен снова, предпочтение Ленобии держаться себя было хорошо известно. За исключением всплесков неудержимой болтовни Симонетты, другие девушки оставили Ленобию в покое.

Сначала она думала, что будет одинока. Ленобия действительно ужасно скучала по матери, но для нее стало настоящим удивлением, насколько она наслаждалась одиночеством наедине со своими мыслями. Но это был лишь первый сюрприз. По правде говоря, до тех пор, пока ее секрет не был раскрыт, она нашла счастье в трех вещах: восходе солнца, лошадях и молодом человеке, на которого она случайно наткнулась из-за них.

Она нашла способ находиться наверху, и так же обнаружила, что лучше делать это в наиболее спокойные и приватные предрассветные часы до и во время восхода солнца, на менее посещаемом людьми участке палубы.

Ни одна из девушек не оставляла своего тюфяка раньше, чем солнце взойдет в небо. Сестра Мария Магдалина просыпалась первой. Она поднималась, когда свет зари менялся от розового к желтому, и сразу же отправлялась в маленький храм, созданный ей для Девы Марии, жгла одну драгоценную свечу и начинала молиться. Монахиня так же приходила к алтарю в середине утра для литаний, и цитировала Маленький Долг Богородицы перед тем, как лечь в кровать, заставляя девочек молиться вместе с ней. На самом деле, каждое утро, набожная Сестра молилась так горячо, с закрытыми глазами, перебирая четки, что зайти или выйти из комнаты не потревожив ее, было просто.

Вот как все это началось: Ленобия, проснувшись раньше других, тихо бродила по кораблю, всюду находя одиночество и красоты больше, чем когда-либо могла вообразить. Она сходила с ума, оставаясь в одной комнате, скрываясь от Епископа и притворяясь больной. Одним ранним утром, когда все девочки и даже Сестра Мария Магдалина еще спали, она рискнула и на цыпочках вышла из каюты в прихожую. Океан еще был неспокоен, шквал только утих, но у Ленобии не было проблем с равновесием. Она наслаждалась наклонами и вращениями «Минервы». Кроме того она наслаждалась тем, что плохая погода удерживала в своих каютах даже многих членов экипажа.

Прислушиваясь так сильно, как могла, Ленобия двигалась из тени в тень, продолжая свой путь вплоть до темного угла палубы. Там она встала у перил и вздохнула большой глоток свежего воздуха, смотря на воду, небо и пустое пространство вокруг. Она ни о чем не думала — просто чувствовала свободу.

А потом произошло нечто удивительное.

Небо сменило цвета с угольно-серого на персиковый, бледно-желтый и шафрановый. Кристально-чистая вода усилила эти цвета, и Ленобия была очарована открывшимся ей величием. Да, конечно, она часто не спала в поместье на рассвете, но всегда была занята. У нее никогда не было времени на то, чтобы смотреть на молнии в небе или волшебные восходы солнца из-за горизонта.

С этого утра он стал частью собственного религиозного ритуала, и Ленобия по-своему была столь же благочестива, как Сестра Мария Магдалина. Каждый рассвет она будет проскальзывать на палубу, из тени и в одиночестве смотреть на небо, приветствуя солнце.

И каждый раз пока она так делала, Ленобия благодарила за ту красоту, что ей позволено было наблюдать. Сжимая бусинки материнских четок, она горячо молилась, чтобы ей было позволено встретить следующий рассвет в безопасности и с нераскрытой тайной. Она оставалась на палубе до тех пор, пока гул бодрствующих членов экипажа не загонял ее обратно в каюту, к притворной болезни и одиночеству.

Это было после ее третьего рассвета, когда, возвращаясь в свою комнату знакомой дорогой, Ленобия нашла лошадей, а потом его. Она услышала приближение мужчин, как раз, когда собиралась войти в коридор с лестничной клетки, и была уверена, что голос одного из них принадлежит Епископу. Ее реакция была незамедлительной. Подняв юбку, Ленобия побежала в противоположном направлении так быстро и бесшумно, как только могла. Она порхала от тени к тени, прочь от голосов. Она не остановилась и, когда обнаружила небольшой арочный проем, узкий и уходящий далеко вниз, как лестница. Она просто спускалась, пока не достигла низа.

Ленобия почуяла их прежде, чем увидела. Ароматы лошадей, сена и навоза быль настолько знакомы, насколько утешительны. Она остановилась только на миг, будучи совершенно уверенной, что ни одна девушек не заплатит тем же вниманием, что и лошади. Но Ленобия была не похожа на других девушек. Она всегда любила животных, всех их виды, но особенно лошадей.

Их звуки и запахи привлекали ее, как луна влечет прилив. Из больших прямоугольных отверстий палубы проникало достаточно света, так что Ленобии не составило труда обойти ящики, мешки и множество бочек, пока она не остановилась возле импровизированного стойла. Две огромные серые головы свесились на пол стены, держа ухо востро в ее направлении.

— Оох! Только посмотрите на себя! Вы прелесть! — Ленобия осторожно подошла к ним, не делая резких глупых движений, которые могли бы их испугать. Но ей не нужно было беспокоиться об этом. Паре меринов, казалось, было так же любопытно, как и ей. Она протянула к ним руки, и оба начали дуть в ее ладони. Она потерла их широкие лбы и поцеловала мягкие морды, хихикая, когда они коснулись ее волос.

Хихиканье было тем, что заставило Ленобию осознать истину — она чувствовала пузырь счастья. И это было то, во что она не верила, чего никогда не надеялась почувствовать снова. О, она конечно чувствовала бы удовлетворение и безопасность, которую могла бы принести ей жизнь в качестве законной дочери барона. Она надеялась, что могла бы чувствовать удовлетворение, если не любовь к Тентону де Селине, человеку с которым была обречена на брак вместо Сесиль. Но счастье? Ленобия не ожидала почувствовать счастье.

Она улыбнулась, когда одна из лошадей причмокнула кружево на рукаве ее платья.

— Лошади и счастье — они идут вместе, — сказала она мерину.

Пока она стояла между двумя мерина, чувствуя неожиданный пузырь счастья, огромный черно-белый кот спрыгнул с ящика, приземляясь с чудовищным грохотом возле ее ног. Ленобия и лошади испуганно вздрогнули. Мерины изогнули шеи и настороженно посмотрели на кота.

— Я знаю, — сказала им Ленобия. — И я с вами согласна. Это самый большой кот, которого я когда-либо видела.

Как будто по команде, кот плюхнулся на спину, и, свернувшись вокруг головы, посмотрел вверх, на Ленобию, невинными зелеными глазами, издавая странное низкое «ррроу».

Ленобия смотрела на меринов. Они смотрели на нее. Она пожала плечами и сказала:

— Да, кажется, он хочет, чтобы ему почесали живот, — она улыбнулась, наклоняясь вниз.

— Я бы этого не делал.

Ленобия отдернула руку и замерла. Сердце колотилось, она чувствовала себя в ловушке и виновной, пока человек не вышел из тени. Узнав Мартина, мулата, всего за несколько дней до этого, показавшего им каюты, Ленобия выдохнула с небольшим облегчением и попыталась выглядеть менее виноватой и более леди.

— Кажется, она хочет, чтобы ей почесали живот, — сказала Ленобия.

— Ему, — исправил Мартин с усмешкой. — Одиссей использует на вас свою любимую уловку, мадмуазель.

Он вытянул длинный кусок сена из одного из близлежащих тюков люцерны и пощекотал им пухлый живот кота. Одиссей немедленно закрылся от сена, захватил его и полностью искусал прежде, чем исчезнуть среди груза.

— Это его игра. Он выглядит безвредным, заманивает вас, а потом атакует.

— Он это в самом деле?

Мартин пожал широкими плечами:

— Я думаю, нет, просто озорничает. Но что я могу знать, я не сведущий джентльмен или знатная дама.

Ленобия почти рефлекторно ответила «Я тоже!». К счастью, Мартин продолжил:

— Мадмуазель, это место не для леди. Вы можете испачкать одежду и испортить прическу.

Она думала, что хотя Мартин говорил уважительно, соответствующим образом, было что-то в его взгляде и тоне покровительственное и пренебрежительное. И это раздражало ее. Не потому, что она должна была быть выше своего класса. Ленобию задевало это, потому что она не была одной из тех богатых, избалованных, снобистских мадмуазелей, принижающих других и ничего не знающих о тяжелой работе. Она не была Сесиль де Марсон Ла Тур д’Аверне.

Ленобия прищурилась на него:

— Я люблю лошадей. — Чтобы акцентировать свою точку зрения, она отступила к двум серым и погладила их толстые шеи. — Я так же люблю кошек, даже озорных. И я не против, если это испачкает мою одежду и испортит прическу.

Ленобия увидела удивление в его выразительных зеленых глазах, но прежде, чем он смог ответить, сверху донеслись мужские голоса.

— Я должна вернуться. Я не могу попасться… — Ленобия остановила себя прежде, чем ляпнуть «епископу», вместо этого наспех закончив: — …блуждающей по кораблю. Я должна быть в своей каюте. Мне не очень хорошо.

— Я помню, — сказал Мартин. — Вы выглядели больной, как только взошли на борт. Но сейчас вы так не выглядите, хотя сегодня штормовое море.

— Прогулка заставила меня почувствовать себя лучше, но Сестра Мария Магдалина не считает это таковым.

На самом деле добрая Сестра не делала на этом акцента. Ей не пришлось. Всем девушкам казалось содержательным сидеть и вышивать или сплетничать, или играть на одном из двух драгоценных клавесинах, перевозимых вместе с ними. Никто из них не проявлял никакого интереса к изучению корабля.

— Сестра — сильная женщина. Я думаю, даже Командор немного боится ее, — сказал он.

— Я знаю, я знаю, но, хорошо, я просто… мне нравится осматривать остальное судно, — Ленобия пыталась подобрать нужные слова, которые не выдавали бы слишком многого.

Мартин кивнул:

— Другие мадмуазели редко покидают свои каюты. Некоторые из нас думают, что они не могут оставить свои шкатулки, — он сказал фразу на французском, а затем на английском, зловеще повторяя слова ее матери в тот день, когда она покинула поместье. Он склонил голову, изучая ее и с излишней сосредоточенностью потирая подбородок. — Вы не выглядите, как девушка, думающая только о своих шкатулках.

— Точно! Это то, что я пытаюсь сказать вам. Я не похожа на других девушек.

Мужские голоса были все ближе и ближе, Ленобия погладила каждого серого на прощание, а затем, проглотив страх, повернулась к молодому человеку.

— Пожалуйста, Мартин, вы покажите мне, как вернуться, не проходя через это, — она показала на подобную лестнице лестничную клетку по которой спустилась, — и не пересекая всю палубу?

— Да, — сказал он, лишь немного заколебавшись.

— И вы обещаете никому не говорить, что я была здесь? Пожалуйста?

— Да, — повторился он. — Пойдемте.

Мартин быстро провел ее, срезая путь через горы груза и низ судна, пока они не оказались возле более широкого и доступного прохода.

— Там, — объяснил Мартин. — Продолжайте идти вверх. Он приведет вас к коридору возле вашей каюты.

— Он ведет мимо кают экипажа тоже, не так ли?

— Да. Если вы увидите людей, то поднимете подбородок таким образом. — Мартин задрал подбородок. — Потом вы одарите их взглядом, которым наградили меня, когда говорили о том, что вам нравятся лошади и озорные кошки. Они не будут вас беспокоить.

— Спасибо, Мартин. Спасибо вам большое, — сказала Ленобия.

— Вы знаете, почему я вам помогаю?

Вопрос Мартина заставил ее оглянуться.

— Я полагаю потому, что вы человек с добрым сердцем.

Мартин покачал головой:

— Нет, потому что вы были достаточно храбры попросить меня об этом.

Сорвавшееся хихиканье, которое Ленобия не успела сдержать, было полу истеричным.

— Храброй? Нет, я боюсь всего!

Он улыбнулся:

— Кроме лошадей и кошек.

Она вернула улыбку, чувствуя, как загорелись щеки, а в животе запорхала дрожь, потому что его улыбка сделала его еще более красивым.

— Да, — Ленобия попыталась сделать вид, что не задыхается. — Кроме лошадей и кошек. Спасибо еще раз, Мартин.

Она была почти в дверях, когда он добавил:

— Я кормлю лошадей. Каждое утро, сразу после рассвета.

Щеки разгорелись еще больше, Ленобия оглянулась на него:

— Может быть, я увижу вас снова.

Его зеленые глаза сверкнули, и он отсалютовал воображаемой шляпой.

— Может быть, дорогая, может быть.

Глава 4

Следующие четыре недели Ленобия пребывала в странном состоянии, где-то между мирами тревоги, отчаянья и радости. Время играло с ней. Часы, что она сидела в своей каюте, ожидая сначала сумерек, затем ночи, а затем предрассветных сумерек, казалось, тянулись вечность. Но как только корабль засыпал, и она могла ходить в пределах своей добровольной тюрьмы, последующие время проносились мимо, заставляя ее затаить дыхание и тосковать еще больше.

Она бродила по судну, впитывая свободу вместе с соленым воздухом, наблюдала, как из-за водянистого горизонта прорывается солнце, а затем ускользала вниз, к той радости, которая ждала ее ниже палубы.

На некоторое время она убедила себя, что это серые — делают ее счастливой настолько, что хотелось мчаться в грузовой отсек, и печалиться, когда время пролетало слишком быстро; судно просыпалось, и она должна была возвращаться в свои каюты.

Это не могло иметь никакого отношения к широким плечам Мартина, или к его улыбке, или к блеску его оливкового цвета глаз, или тем, как он дразнил ее, вызывая смех.

— Серые не едят тот хлеб, который вы им принесли. Никто не будет есть эту дрянь, — сказал он, посмеиваясь, в первое утро, когда она пришла.

Она нахмурилась:

— Они должны есть его, потому что он соленый. Лошади любят соленое.

Она разломила твердый ломоть хлеба, оставляя по куску в каждой руке, и предложила его меринам. Они понюхали, а затем с удивительной, для таких крупных животных, бережностью, взяли хлеб и удивленно начали жевать его, покачивая головами, что рассмешило Ленобию и Мартина.

— Вы были правы, дорогая, — сказал Мартин. — Откуда леди, вроде вас, знают, что любят есть лошади?

— У моего отца было много лошадей. Я говорила вам, что люблю их. Я много времени проводила в конюшнях, — уклончиво ответила Ленобия.

— А ваш отец, он не был против, что его дочь ошивается в конюшнях?

— Мой отец не обращал внимания на то, где я нахожусь, — сказала она, думая, что по крайне мере, хотя бы это было правдой. — А что насчет вас? Где вы узнали, как обращаться с лошадьми? — сменила Ленобия тему.

— Плантация Рилье, недалеко от Нового Орлеана.

— Имя этого человека вы назвали, когда сказали, чьи эти серые. Значит, господин Рилье сильно доверяет вам, раз послал сопровождать своих лошадей от Франции до Нового Орлеана.

— Да. Господин Рилье — мой отец.

— Ваш отец? Но я думала… — Ленобия оборвалась, чувствуя, как к щекам приливает жар.

— Вы думали, что раз моя кожа коричневая, мой отец не может быть белым?

Ленобия подумала, что он казался скорее позабавленным, чем обиженным, так что она решила рискнуть и сказать то, что думала:

— Нет, я знаю, что один из ваших родителей белый. Командор назвал вас мулатом, и ваша кожа не такая коричневая. Она светлее. Больше похожа на крем, смешенный с маленьким кусочком шоколада.

Про себя Ленобия подумала, что его кожа более красива, чем могла бы быть белая, и ее щеки снова загорелись.

— Квартерон, дорогая, — улыбнулся глазами Мартин.

(примеч. переводчика: квартерон — человек с четвертью негритянской крови.)

— Квартерон?

— Да, это я. Моя мама была первым приобретением Рилье. Она была мулаткой.

— Приобретением? Я не понимаю.

— Богатые белые мужчины вступают с цветными женщинами в леворукий брак.

— Леворукий брак?

— Не признаваемый законом, но реальный в Новом Орлеане. Так было и с моемой мамой, только она умерла после моего рождения. Рилье держал меня рядом и отдал своим рабам на воспитание.

— Ты раб?

— Нет. Я креол. Свободный цветной человек. И я работаю на Рилье.

Когда Ленобия посмотрела на него, пытаясь взять в толк все, что только что узнала, он улыбнулся:

— Касательно вас, вы останетесь здесь, помогать мне ухаживать за серыми, или побежите назад, в свою каюту, как надлежит леди?

Ленобия задрала подбородок:

— Так как я здесь, я остаюсь. И я помогу вам.

Следующий час пролетел быстро. Мерины требовали серьезного ухода, поэтому Ленобия была очень занята, работая с Мартином и ни о чем кроме лошадей не разговаривая, обсуждая плюсы и минусы стыковок хвоста, хотя ее мысли все это время вертелись вокруг «приобретения» и леворуких браков.

И когда эти мысли уже стали оставлять Ленобию, она набралась мужества задать вопрос, давно кружившейся в ее голове:

— Приобретение…Есть у женщин возможность выбора, с кем они хотят быть, или это решают за них?

— Как много разных людей, дорогая, так много рзных соглашений, но исходя из того, что я видел, могу сказать, что скорее это выбор по любви или нет.

— Хорошо, — сказала Ленобия. — Я рада за них.

— У вас не было выбора, не так ли, дорогая? — спросил Мартин, пристально глядя на нее.

— Я сделала то, что сказала мне моя мать, — правдиво ответила она, а затем покинула грузовой отсек, унося с собой аромат лошадей и память об оливковых глазах, сопровождающих ее весь этот долгий день.

***

То, что началось, случайностью, что переросла в привычку и то, что она объясняла это — лошадьми, стало ее радостью, тем, что было ей необходимо, чтобы пройти через это бесконечное путешествие. Ленобия не могла дождаться, когда увидит Мартина, услышит, что он скажет, поговорит с ним о своих мечтах и даже страхах. Она не хотела доверять ему, любить его, заботится о нем во всем, но она так и делала. Как иначе? Мартин был смешным, умным и красивым — очень красивым.

— Вы выглядите отощавшей, — сказал он ей на пятый день.

— Что говорить? Я всегда была маленькой. — Ленобия сделала паузу, пока расчесывала запутанную гриву одного из меринов, и взглянула под его дугообразной шеей на Мартина.

— Я не худая, — твердо сказала она.

— Отощавшая, дорогая. Вот какая ты. — Он нырнул под шею мерина и вдруг оказался там, рядом с ней, близкий, теплый и крепкий. Он аккуратно взял ее запястье и легко обхватил его большим и указательным пальцами. — Видишь? Ты — одни кости.

Его прикосновение шокировало ее. Он был высоким и мускулистым, но нежным. Его движения были медленными, устойчивыми, почти гипнотическими. Это было, как если бы каждое его движение было заранее просчитанным, чтобы не пугать ее. Неожиданно он напомнил ей мерина. Его большой палец погладил ее запястье в точке пульса.

— Я должна претворяться, что не хочу есть, — услышала она себя с стороны.

— Почему, дорогая?

— Лучше, если я буду в стороне ото всех, а моя болезнь дает на это повод.

— Всех? Почему ты не хочешь быть подальше от меня? — смело спросил он.

Хотя ее сердце готово было выпрыгнуть из груди, она вытянула запястье из хватки и одарила его строгим взглядом:

— Я прихожу сюда к лошадям, а не к тебе.

— Ах, к лошадям. Конечно. — Он гладил шею мерина, но не улыбался, как она могла ожидать, и не шутил в ответ. Вместо этого он просто смотрел на нее, словно мог видеть ее сердце за жестким фасадом. Он больше ничего не сказал и вместо этого вручил ей одну из толстых щеток из соседнего ведра. — Ему больше всего нравится эта.

— Спасибо, — сказала она, начиная работать щеткой на широкой спине мерина.

Короткое неуютное безмолвие, а затем голос Мартина донесся из-за мерина, за которым он ухаживал:

— Итак, дорогая, какую историю тебе рассказать сегодня? О том, как все, что вы растите в черной грязи Новой Франции, становится больше, как эта маленькая лошадь или о жемчугах и женщинах-приобретениях, о том, как они прогуливаются по площади?

— Расскажи мне о женщинах-приобретениях, — попросила Ленобия, а затем жадно слушала, пока Мартин рисовал в ее воображении великолепных женщин, которые были достаточно свободными, чтобы выбирать, кого любить, и в тоже время недостаточно для того, чтобы сделать их союз законным.

На следующее утро, когда она бросилась в грузовой отсек, то нашла его уже ухаживающим за лошадьми. На чистой ткани, у бочки с овсом лежали ломоть сыра и кусок горячей свинины между двумя толстыми ломтями свежего хлеба.

Не глядя на нее, Мартин сказал:

— Ешь, дорогая. Тебе не нужно притворяться рядом со мной.

Возможно, этим утром все и изменилось для Ленобии, и она стала думать скорее о встрече с Мартином, чем о посещении лошадей на рассвете. Или, точнее, именно тогда она начала признавать в себе перемены.

И вот однажды для нее изменилось все, и Ленобия стала искать у Мартина признаки того, что она для него больше, чем просто друг, больше, чем дорогая, девушка, которой он приносил пищу и которой рассказывал о Новой Франции. Но она находила в его взгляде только доброту. А в голосе слышала только терпение и юмор. Раз или два она думала, что поймала проблеск большего, особенно, когда они вместе смеялись, и его зелено-оливковые глаза сверкали золотисто-коричневыми крапинами, но он всегда отворачивался, если она смотрела ему в глаза слишком долго, и у него всегда был готов веселый рассказ, если молчание между ними сгущалось.

Ее небольшой мирок покоя и счастья, что она нашла, разрушился и взорвался, наконец, Ленобия нашла в себе мужество задать вопрос, не дающей ей спать по ночам.

Это случилось, когда она отряхивала юбку, ласково шепча ближайшему мерину. Глубоко вздохнув, она сказала:

— Мартин, я должна кое-что спросить.

— Что такое, дорогая? — рассеяно отозвался он, собирая щетки и льняные тряпки, которыми они протирали меринов.

— Ты рассказываешь мне о женщинах, как твоя мама, — цветных женщинах, ставших приобретенными и живущих, как жены белых. Но что насчет цветных мужчин и белых женщин? Что насчет мужчин-приобретений?

Его пристальный взгляд от конюшни нашел ее, и она, увидев, что он удивлен и позабавлен, поняла, что он собирается дразнить и смеяться над ней. Тогда он действительно смотрел ей в глаза, и его ответ был не дразнящим, а мрачным. Он медленно покачал головой из стороны в сторону. Его голос звучал устало, а широкие плечи резко опустились.

— Нет, дорогая. Нет никаких мужчин-приобретений. Единственный способ для цветного человека быть с белой женщиной, это оставить Новую Францию и быть признанным белым.

— Признанным белым? — Ленобия чувствовала смелость в своем дыхании. — Ты имеешь ввиду…будто ты белый?

— Да, но не я, дорогая, — Мартин протянул ей руку. Она была длинной, мускулистой и в свете, проникающем с палубы, выглядела больше бронзовой, чем коричневой. — Эта кожа слишком коричневая, чтобы быть признанной, и я не думаю, что я нечто большее или меньшее, чем есть. Нет, дорогая. Я счастлив в своей собственной шкуре.

Они все еще пристально смотрели друг на друга, и Ленобия взглядом пыталась показать все, чего начинала желать и хотеть.

— Я вижу бурю в твоих серых глазах. Ты хочешь, чтобы она была. Ты сильна. Но не достаточно, чтобы сдвинуть мир с пути разума на путь веры.

Ленобия не ответила, пока не вышла из стойла меринов. Она подошла к Мартину, одернула юбку и посмотрела ему в глаза:

— Даже в Новом Свете? — ее голос опустился до шепота.

— Дорогая, мы не говорим об этом, но я знаю, что ты одна из дочерей с приданным. Ты обещана великому человеку. Правда, дорогая?

— Правда. Его зовут Тентон де Селине, — ответила она. — Он всего лишь имя, без лица, без тела, без сердца.

— Он имя с землей, дорогая. Я знаю его имя и его земли. Его плантация словно рай.

— Не рая я хочу, Мартин. Только те…

— Нет! — он остановил ее, прижав палец к ее губам. — Ты не можешь говорить этого. Мое сердце…оно достаточно сильное, но не настолько, чтобы бороться с твоими словами.

Ленобия сняла его руку со своих губ и провела по ней. Чувство тепла и грубости, как будто не было ничего, отчего она не смогла бы защитить или чего не могла бы победить.

— Я только прошу тебя слушать свое сердце.

— Ах, дорогая. Мое сердце, оно уже услышало твои слова. Твое сердце говорит с моим. Но тихий разговор это все, что мы можем позволить себе.

— Но я хочу большего.

— Да, моя маленькая душка, я тоже хочу большего. Но этого не может быть. Сесиль, нас не может быть.

За все визиты на рассвете, это был первый раз, когда он назвал ее этим именем, и его звучание застало ее врасплох так, что она сбросила его руку и отошла.

Он думает, что я Сесиль, законная дочь барона. Могу я сказать ему? Имеет ли это значение?

— Я… Я должна идти, — она споткнулась на этих словах, полностью поглощённая противоречивыми мыслями о своей жизни.

Мартин сказал ей вслед:

— Ты больше сюда не вернешься, дорогая.

Ленобия посмотрела на него через плечо:

— Ты говоришь, что не хочешь, чтобы я вернулась сюда?

— Я не могу сказать тебе эту ложь, — ответил он.

Ленобия долго выдохнула, дрожащий вздох облегчения, прежде чем сказать:

— Тогда, если это был вопрос, мой ответ да. Я вернусь сюда снова. На рассвете. Ничего не изменилось.

Ленобия уходила, когда эхом услышала его голос:

— Все изменилось, моя дорогая.

Мысли Ленобии были в смятении. Действительно ли все изменилось между ними?

Да. Мартин сказал, что его сердце слышит мои слова. Но что это значит?

Она поднялась по узкой лестнице и вышла в коридор, ведший из грузового отсека к каютам экипажа, с доступом на палубу, а затем кончающийся отведенными для женской четверти каютами. Она поспешило мимо дверей экипажа. Было позднее, чем обычно она возвращалась, и она услышала звуки и шелест — члены команды готовились начать свой день. Она должна была остановиться и прислушаться, но все что Ленобия слышала — собственные мысли, отвечающие на ее вопрос «Что это значит, что сердце Мартина услышало мои слова? Это значило, что он знает, что я люблю его».

Я люблю его. Я люблю Мартина.

И когда она призналась в этом самой себе, Епископ в пурпурном халате, закрученном вокруг его ног, вышел в коридор в двух шагах позади нее.

— Добрый день, мадемуазель, — сказал он.

Если бы Ленобия меньше отвлекалась, она бы сразу же наклонила голову, сделала бы реверанс и прыгнула бы обратно, в безопасность своих комнат. Вместо этого она сделала ужасную ошибку. Ленобия посмотрела на него.

Их взгляды встретились.

— Ах, вы та мадемуазель, что проболела все путешествие, — он сделал паузу, и она увидела смятение в его темных глазах. Он даже склонил голову и наморщил лоб, изучая ее. — Но я думал, что вы дочь барона д’Аверне… — Его голос затих от понимания и узнавания.

— Добрый день, Отец, — быстро проговорила она, склоняя голову и делая реверанс в попытке отступить. Но было слишком поздно. Рука Епископа изогнулась и схватила ее за руку.

— Я знаю твое милое личико, и оно не принадлежит Сесиль де Марсон Ла Тур д’Аверне, дочери барона д’Аверне.

— Нет, пожалуйста. Позвольте мне идти, Отец, — Ленобия попыталась отстраниться, но его горячая хватка была стальной.

— Я знаю твое милое симпатичное личико, — повторил он. Его удивление превратилось в жестокую улыбку. — Ты дочь барона, но ты его бастард. Каждый в Шато де Наварра знает маленький сочный плод, упавший с другой стороны дерева барона.

Его дочь бастард… сочный маленький плод… с другой стороны…

Слова задели ее, наполняя ужасом. Ленобия затрясла головой взад-вперед, взад-вперед.

— Нет, я должна вернуться в свою каюту. Сестра Мария Магдалина будет скучать по мне.

— Это действительно так.

Епископ и Ленобия были поражены звуком командного голоса сестры Марии Магдалины — он достаточно, чтобы Ленобия смогла вытянуть свою руку и отступить назад, в комнату, к монахине.

— Что здесь, Отец? — спросила Мария Магдалина. Прежде, чем епископ успел ответить, монахиня коснулась щеки Ленобии. — Сесиль, почему ты так дрожишь? Снова заболела?

— Вы называете ее Сесиль? Вы участвуете в этом нечестивом маскараде? — Епископ, казалось, заполонил весь коридор, нависая над двумя женщинами.

Не испугавшись, сестра Мария Магдалина шагнула вперед, становясь между епископом и Ленобией.

— Понятия не имею, о чем вы говорите, но вы пугаете это дитя.

— Это дитя бастард и самозванка! — проревел епископ.

— Отец! Вы сошли с ума? — спросила монахиня, отступая, словно он ударил ее.

— Вы знаете? Вот почему вы прятали ее все путешествие? — продолжал бушевать епископ.

Ленобия могла слышать звук открывающихся дверей, и она знала, что другие девушки вышли в коридор. Она не могла смотреть на них, она не будет смотреть на них.

— Это двойник! Я отлучу вас обеих! Святой Отец услышит об этом!

Ленобия видела любопытные взгляды экипажа, тирада епископа привлекла много внимания. А потом, далеко по коридору, за епископом, Ленобия увидела испуганное лицо Мартина, направляющегося к ней.

Это было ужасно уже потому, что сестра Мария Магдалина стояла здесь, защищая и веря в нее. Она не могла вынести, чтобы еще и Мартин ввязался в беспорядок, в который она превратила свою жизнь.

— Нет! — заплакала Ленобия, обходя сестру Марию Магдалину. — Я сделала это одна. Никто не знал, никто! Тем более, добрая сестра.

— Что это дитя сделало? — спросил Командор, выйдя в коридор и морщась с епископа на Ленобию.

Епископ открыл рот, чтобы возвестить о ее грехе, но прежде, чем он смог что-то сказать, Ленобия призналась:

— Я не Сесиль де Марсон Ла Тур д’Аверне. Сесиль умерла в то утро, когда за ней приехал экипаж, чтобы отвезти ее в Гавр. Я другая дочь барона д’Аверне — его дочь бастард. Я заняла место Сесиль, без чьего бы то ни было ведома в замке, потому что хотела лучшей жизни для себя. — Ленобия все это время смотрела на монахиню. — Я сожалею, что солгала тебе, Сестра. Пожалуйста, прости меня.

Глава 5

— Нет, джентльмены, я настаиваю, чтобы вы оставили девочку мне. Она все еще невеста с приданным, и таким образом находится под защитой урсулинских монахинь, — Сестра Мария Магдалина остановилась в дверях своих комнат, держа дверь полузакрытой перед собой.

Она сказала Ленобии немедленно пойти к ее алтарю, а затем смело встретила Епископа и Командора, толпившихся в прихожей. Епископ все еще был с красным лицом и бушевал. Командор, казалось, не знал, как себя вести и, похоже, колебался между гневом и юмором.

Поскольку монахиня говорила, военный пожал плечами и сказал:

— Да хорошо, она на вашем попечении, Сестра.

— Она бастард и самозванка! — рявкнул Епископ.

— Бастард — да, но больше не самозванка, — твердо сказала монахиня. — Она признала свой грех и попросила прощения. Разве сейчас наша задача не в том, чтобы, как добрым католикам, простить и помочь ребенку найти свой истинный путь в жизни?

— Не рассчитывайте, что я позволю вам выдать замуж за дворянина этого бастарда! — сказал Епископ.

— А вы не рассчитывайте, что я позволю вовлечь себя в обман и нарушить обет честности, — противопоставила монахиня.

Ленобия подумала, что она могла почувствовать высокую температуру гнева Епископа через всю комнату.

— Тогда что вы собираетесь с ней сделать? — спросил он.

— Я собираюсь закончить свои обвинения и быть уверенной, что она доберется до Нового Орлеана в безопасности и целомудренности. Оттуда мы отправимся к Урсулинскому Совету, где, конечно, ребенок решит свое будущее.

— Это звучит разумно, — сказал Командор. — Ну, Чарльз, оставим женщинам женские дела. У меня на этот случай есть превосходный непочатый портвейн. Давайте попробуем его и убедимся, что он пережил путешествие до сегодняшнего дня.

Наградив сестру поклоном, он похлопал Епископа по плечу, намекая, что пора уходить.

Человек в пурпурных одеждах не сразу последовал за Командором. Вместо этого он посмотрел мимо сестры Марии Магдалины, туда, где сидела Ленобия, обнимая себя руками.

— Божественный священный огонь сжигает лгунов, — проговорил он.

— Я думаю, что все же, священный огонь не карат детей. Хорошего вам дня, Отец, — сказала Мария Магдалина и закрыла дверь пред лицом священника.

В комнате было тихо, что Ленобия могла слышать взволнованные короткие вздохи Симонетты. Она встретила пристальный взгляд Сестры Марии Магдалины.

— Я сожалею.

Монахиня подняла руку:

— Давайте начнем с вашего имени. Вашего настоящего имени.

— Ленобия Уайтхолл, — на мгновение волна облегчения оттого, что она может вернуть свое имя из тени страха и стыда, позволила сделать глубокий, укрепляющий вздох. — Это мое настоящее имя.

— Как ты могла это сделать? Прикинуться бедной мертвой девочкой? — спросила Симонетта.

Она уставилась на Ленобию большими глазами, как будто та была необычной и пугающей разновидностью недавно обнаруженного существа.

Ленобия взглянула на монахиню. Сестра кивнула, сказав:

— Они все хотят знать. Ответь и пройди через это сейчас.

— Я не притворялась Сесиль, скорее просто сохраняла спокойствие, — Ленобия посмотрела на Симонетту, одетую в шелка, отделанные соболем, жемчугом и гранатами, мерцающими вокруг ее тонкой белой шеи. — Вы не знаете, что это такое, не иметь ничего, никакой защиты и будущего. Я не хочу быть Сесиль. Просто быть в безопасности и счастливой.

— Но ты — бастард, — сказала Авелин де Лафайетт, красивая белокурая младшая дочь маркиза де Лафаэтта. — Ты не заслуживаешь жизни законной дочери.

— Как можно верить такой ерунде? — удивилась Ленобия. — Почему несчастный случай рождения должен решать ценность человека?

— Бог решает нашу ценность, — вмешалась Сестра Мария Магдалина.

— В последний раз, как я проверяла, вы не были Богом, мадемуазель, — сказала Ленобия молодой де Лафаэтт.

— Это дочь шлюхи не будет говорить со мной в таком тоне! — ахнула Авелина.

— Моя мать не шлюха! Она женщина, которая была слишком красива и слишком доверчива!

— Конечно, ты так и скажешь, но мы уже знаем, что ты лгунья! — Авелин де Лафаэтт подняла юбки и пронеслась мимо Ленобии. — Сестра, я не буду жить в комнате с бастардом.

— Довольно! — резкость голоса монахини пересилила даже высокомерие де Лафаэтт. — Авелина, в женском монастыре Урсулины мы обучаем женщин. Мы не делаем различия между классами или расами. Важно то, что мы относимся ко всем с честностью и уважением. Ленобия дала нам честность. Мы вернем это с уважением. — Монахиня перевела пристальный взгляд на Ленобию. — Я могу услышать твои признания о грехе, но не смогу освободить тебя от него. Для этого необходим священник.

Ленобия содрогнулась:

— Я не буду каяться Епископу.

Выражение лица Марии Магдалины смягчилось:

— Начните каяться Богу, дитя. Тогда наш хороший отец Пьер выслушает ваше покаяние, когда мы прибудем.

Ее пристальный взгляд скользнул с Ленобии по каждой девушке в комнате.

— Отец Пьер выслушал покаяние каждой из вас, потому что все мы несовершенны и нуждаемся в отпущении грехов. — Она повернулась к Ленобии. — Дитя, вы не присоединитесь ко мне на палубе?

Ленобия молча кивнула и последовала за Сестрой наверх. Они шли коротким путем к кормовой части судна и остановились возле перил и витиеватых резных фигур херувимов, украшавших заднюю часть «Минервы». Обе молчали в течение нескольких минут, каждая думала о своем, смотря на океан. Ленобия знала, что ее раскрытие самозванки изменит ее жизнь и, наверное, в худшую сторону, но не могла избавиться от ощущения свободы от лжи, преследовавшей ее.

— Я ненавижу лгать, — услышала она, как говорит мысль вслух.

— Я рада это слышать. Вы не похожи на лживую девушку. — Мария Магдалина пристально посмотрела на Ленобию. — Скажи мне, действительно никто больше не знал о твоей уловке?

Ленобия отвела взгляд, не ожидая такого вопроса и не в состоянии сказать правду, но и не желая заменять ее ложью.

— Ах, вижу. Ваша маман знала, — мягко сказала Мария Магдалина. — Независимо от того, что сделано, э то уже нельзя отменить. Я не буду спрашивать тебя об этом снова.

— Спасибо, сестра, — тихо поблагодарила Ленобия.

Монахиня выдержала паузу, а затем резким тоном продолжила:

— Ты должна была прийти ко мне, когда впервые увидела Епископа, а не делать вид, что больна.

— Я не знала, что вы могли сделать, — честно сказала Ленобия.

— Не уверена, но знаю, что сделала бы все от меня зависящее, чтобы предотвратить отвратительно противостояние с Епископом, какое вышло у нас сегодня. — Взгляд монахини был четким и ясным. — Что происходит между вами двумя?

— С моей стороны ничего! — быстро сказала Ленобия, а потом, вздохнув, добавила: — Некоторое время назад моя мама, набожный человек, сказала, что мы больше не будим посещать мессу. Вместо этого она держала меня дома. Но это не помешало Епископу приезжать в поместье и искать взглядом меня.

— Епископ забрал твою девственность?

— Нет! Он не прикасался ко мне. Я до сих пор девушка.

Мария Магдалина перекрестилась:

— Благодарите за это Матерь Божью. — Монахиня протяжно выдохнула. — Епископ беспокоит меня. Он человек не такого типажа, какого я хотела бы видеть в Сент-Луисе. Но пути Господни неисповедимы. Путешествие закончится через несколько недель, и как только мы окажемся в Новом Орлеане, у Епископа будет много обязанностей, которые займут его и помешают думать о тебе. Только за эти недели мы должны держать вас подальше от глаз Епископа.

— Мы?

Мария Магдалина приподняла брови:

— Урсулинские монахини — слуги Божьей Матери, и Она не хотела бы, чтобы я праздно стояла в то время как одна из Ее дочерей оскорблена — пусть и Епископом. — Она отмахнулась от благодарностей Ленобии. — Теперь, когда ты узнана, тебя будут ожидать на обеде. Этого нельзя избежать, не навлекая на себя еще больше насмешек и презрения.

— Привлечь насмешки и презрение лучше, чем внимание Епископа, — сказала Ленобия.

— Нет, они сделают тебя более уязвимой для него. Ты будешь обедать с нами. Просто попробуйте быть незаметной. Даже он ничего не сможет сделать в нашем присутствии.

Кроме этого, хотя я уверена, ты устала симулировать болезнь и сидеть в своей каюте, но ты должна оставаться вне поля зрения.

Ленобия откашлялась, подняла голову и сделала решительный шаг:

— Сестра, в течение нескольких недель, я покидала наши каюте на рассвете и возвращалась прежде, чем большая часть судна проснется.

Монахиня улыбнулась:

— Да, дитя, я знаю.

— О. Я думала, вы молитесь.

— Ленобия, полагаю, ты откроешь для себя, что многие из моих добрых сестер в состоянии думать и молиться одновременно. Я действительно ценю твою честность. Где ты гуляла?

— Здесь. Ну, на самом деле, там, — Ленобия указала на темную часть палубы, где хранились спасательные шлюпки. — Я смотрю на восход солнца, немного прогуливаюсь, а потом спускаюсь в трюм.

Мария Магдалина удивленно моргнула:

— Грузовой отсек? Зачем?

— Лошади, — сказала Ленобия, а затем пояснила. — Я говорю правду, туда меня привлекли лошади. Пара першеронов. Я очень люблю лошадей и хорошо лажу с ними. Могу ли я продолжить посещать их?

— Ты когда-нибудь видела Епископа на своей рассветной прогулке?

— Нет, это было впервые, и то только потому, что я задержалась после рассвета.

Монахиня пожала плечами:

— До тех пор, пока ты осторожна, я не вижу причин оставлять тебя в ловушке собственной каюты. Но, действительно, будь осторожна, дитя.

— Я буду, благодарю вас, Сестра.

Ленобия порывисто обняла монахиню. Всего лишь мгновение ее окружало материнское объятие, а затем, отстранившись, монахиня похлопала ее по плечу.

— Не волнуйся, дитя, — утешительно пробормотала Мария Магдалина. — В Новом Орлеане большой дефецит хороших католичек. Не бойся, мы найдем тебе мужа.

Стараясь не думать о Мартине, Ленобия прошептала:

— Я предпочла бы, чтобы вы нашли мне способ зарабатывать на жизнь.

Монахиня все еще хихикала, пока они возвращались в женские каюты.

***

В частной гостиной Командора, непосредственно ниже того, где еще так недавно говорили Ленобия и Мария Магдалина, епископ Чарльз де Бомон стоял у открытого окна, тихий, как смерть, неподвижный, как статуя.

Когда Командор вернулся из камбуза с двумя пыльными бутылками портвейна в мускулистых руках, Чарльз сделал вид, что его заинтересовал год и виноградник. Он притворился, что наслаждается богатым вином, но вместо этого пил запоем и без дегустации, хотя оно должно было погасить пламя его гнева, горящее внутри него, в то время как его вскипяченный ум подслушал обрывки беседы. «Что это между вами двумя? Епископ взял вашу девственность? Насмешки и презрения не так страшны, как внимание Епископа. Действительно, будь осторожна дитя…»

Командор бушевал по поводу приливов, боевой стратегии и о других таких же банальных предметах, и гнев Чарльза, расхоложенный вином, кипел медленно и тщательно, готовясь в соках ненависти, вожделения и приправленный огнем.

***

Ужин был бы катастрофой, не будь сестры Марии Магдалины. Симонетта оказалась единственной девушкой, разговаривающей с Ленобией, и она заговаривала в неловких паузах и неуклюжих моментах, словно пятнадцатилетняя забыла, что ей, как полагается, Ленобия больше не должна ей нравиться.

Ленобия сосредоточилась на еде. Она думала, что это все равно что оказаться на небесах, чтобы быть в состоянии плотно поужинать, но пристальный взгляд Епископа заставил почувствовать ее себя настолько плохо и испугал, что она отодвинула от себя большую часть восхитительного морского окуня и гоняла вокруг него по тарелке маслянистый картофель.

Сестра Мария Магдалина выполняла свою работу. Она заняла Командора дискуссий об этике войны, которая затрагивала и Епископа с его духовным мнением. Он не мог проигнорировать монахиню, когда она проявляла такой очевидный интерес к его мнению. И намного раньше, чем Ленобия могла себе представить, Сестра попросила извинить их.

— Так скоро, мадам? — Командор мутно мигнул, обратив на нее красное от портвейна лицо. — Я весьма наслаждался нашей беседой!

— Дествительно простите меня, Командор, но мне бы хотелось пойти, пока вечернее небо еще дает немного света. Мне и мадмуазелям очень хотелось бы совершить несколько кругов по палубе.

Мадмуазели, явно потрясенные предложением монахини, смотрели на нес с той или иной степенью ужаса и удивления.

— Прогулка? По палубе? И зачем вам это, Сестра? — резким тоном осведомился Епископ.

Монахиня спокойно улыбнулась Епископу:

— Да, я думаю, что мы слишком долго сидели взаперти в наших каютах, — она посмотрела на Командора. — Разве не вы много раз говорили о преимуществах морского воздуха? И только посмотрите, господин, какой вы крепкий сильный селовек. Мы хотели бы подражать вашим привычкам.

— Ах, да, да. — И без того массивная грудь Командора увеличилась еще больше.

— Отлично! Тогда с вашего позволения, я собираюсь рекомендовать девушкам частые прогулки по кораблю в разное время дня. Мы все должны помнить о нашем здоровье, и теперь, когда последняя из морских болезней распалась, нет ничего, чтобы держать нас в наших каютах. — Мария Магдалина сказала последнее, бросив быстрый знающий взгляд на Ленобию, сопровождаемый примерительным взглядом Командору, словно делясь с ним досадой на поведение девушки. Ленобия подумала, что сестра Мария Магдалина совершенно блестяща.

— Очень хорошо, мадам. Первоклассная идея, действительно, первоклассная. Вы так не думаете, Чарльз?

— Я думаю, что Сестра очень мудрая женщина, — лукаво ответил Епископ.

— Это любезно с вашей стороны, — сказала Мария Магдалина. — И не позволяйте нам пугать вас, поскольку теперь вы не будете знать, где может быть любая из нас!

— Я буду помнить. Я буду помнить. — Вдруг строгое выражение лица епископа изменилось, и он моргнул как будто с удивлением. — Сестра, я только подумал и совершенно уверен, что у вас с этой амбициозной идеей, появилась мысль захватить корабль.

— Но, Отец, я не хотела…

Епископ отмахнулся от ее протестов:

— О, я знаю, вы не имеете ввиду ничего плохого, сестра. Как я уже говорил, я думаю, что было бы неплохо, если бы вы переместили свою святыню к Пресвятой Богородице на палубу, может быть, чуть выше нас, в кормовую часть, которая хорошо защищена. Возможно, экипаж хотел бы присоединиться к вашей ежедневной молитве. — Он поклонился Командору и добавил: — Если, конечно, это позволяют их время и обязанности.

— Конечно-конечно, — бессмысленно повторял Клмандор.

— Конечно, я могу сделать это. Пока погода остается ясной, — сказала Мария Магдалина.

— Спасибо, сестра. Считайте, что это личное одолжение мне.

— Очень хорошо. Я чувствую, что сегодня мы достигли многого, — сказала монахиня с энтузиазмом. — До свиданья, господа. Мадмуазели, за мной, — заключила она, а потом вывела своих подопечных из комнаты.

Ленобия чувствовала пристальный взгляд Епископа, пока дверь не закрылась, отгораживая ее.

— Ну что же, прогуляемся немного? — не дожидаясь ответа, Мария Магдалина целенаправленно зашагала по короткой лестнице, приведшей их на палубу, где она глубоко вздохнула и призвала девушек «походить — размять молодые ноги».

Поскольку Ленобия прохаживалась рядом с монахиней, она тихо спросила:

— Чего он хочет этой просьбой о Пресвятой Богородице?

— Понятия не имею, — сказала Мария Магдалина. — Но это, конечно, не сможет причинить Пресвятой Деве вреда — стоять на палубе. — Она сделала паузу, улыбнулась Ленобии, и добавила: — Подобно тому, как это не повредит всем нам.

— Спасибо за все, что вы сделали сегодня, сестра.

— Все для тебя, Ленобия.

***

Епископ высказал свои извенения и покинул Командора с его портвейном. Он удалился в свою маленькую спальню, сел за единственным столом, зажег длинную тонкую свечу. Пока пальцы ласкали пламя, он думал о девушке-бастарде.

Сначала он был разгневан и потрясен ее обманом. Но пока он наблюдал за нею, гнев и удивление соединились, формируя более глубокое чувство. Чарльз забыл красоту девушки, хотя несколько недель принудительного целибата на борту этого проклятого корабля, могут иметь какое-то отношение к ее влиянию на него.

— Нет, — обратился он к пламени. — Желанной для меня ее делает нечто большее, чем мое воздержание.

Она была еще прекрасней, чем он помнил, хотя и похудела. Это было позорно, но легко исправимо. Ему понравилась ее мягкость, округлости и сочность. Он будет следить поела она или нет, независимо от ее желаний.

— Нет, — повторил он. — Дело в большем.

Это были глаза. Волосы. Глаза тлели, как дым. Он видел, как они призывали к нему, даже при том, что она пыталась отрицать это. Волосы были серебристыми, как металл, проверенный и укрепленный огнем, а затем смешенный с чем-то большим.

— И она не является истинной девушкой с приданным. Она никогда не станет невестой французского господина. Ей, на самом деле повезло, что она привлекла мое внимание. Стать моей любовницей это больше, гораздо больше, чем она должна ожидать от своего будущего.

«Насмешки и презрение лучше, чем внимание Епископа». Ее слова снова всплыли в его памяти, но он не позволил себе разозлиться.

— Она упряма. Неважно. Мне больше нравится, когда у них есть некоторый характер.

Пальцы проходили через пламя, снова и снова, поглощая тепло, но не горя.

Было бы хорошо, чтобы девушка стала его любовницей до того, как они достигнут Нового Орлеана.

Тогда у этих напыщенных урсулинок не было бы ничего, за что можно бороться. О невинной девушке они могли бы заботиться, но не о лишенной девственности бастарде, ставшей любовницей епископа, ставшей бы вне их заботы и досягаемости.

Но сначала он должен сделать ее своей собственностью, и для того, чтобы сделать это, ему нужно заставить замолчать ту проклятую монахиню.

Свободная рука сжалась в кулак вокруг креста с рубином, висевшего на груди и дико мерцающего из-за пламени.

Монахиня была единственной защитой, препятствовавшей ему сделать бастарда своей игрушкой до конца пути и за его пределами, только она, способная обратить на него гнев церкви. Другие девушки были несущественны. Они не станут противостоять ему. Командора не заботило ничего, кроме гладкого путешествия и его вина. До тех пор, пока он не изнасилует девушка перед ним, он проявил бы только умеренный интерес, хотя, возможно, он мог бы сам ее использовать.

Та рука, которая поглаживала пламя, сжалась в кулак. Он не разделял свое имущество.

— Да, должен буду избавиться от монахини, — Чарльз улыбнулся и расслабил руку, позволяя ей играться с пламенем снова. — И я уже предпринял шаги, чтобы ускорить ее безвременную кончину. Это так печально, что то, что она носит так объемно и так легко воспламеняется… Я чувствую, с ней может произойти ужасный несчастный случай…

Глава 6

Для Ленобии рассвет наступил недостаточно быстро. Когда небо в ее иллюминаторе, наконец-то, начало краснеть, она больше не могла ждать. Она бросилась к двери, помедлив только из-за предупреждения Марии Магдалины:

— Будь осторожна, дитя. Не задерживайся у лошадей слишком долго. Оставаясь вне поля зрения Епископа, ты остаешься и вне его мыслей.

— Я буду осторожна, сестра, — заверила ее Ленобия, прежде чем исчезнуть в коридоре.

Она действительно наблюдала за восходом солнца, хотя мысли ее уже были в трюме, и прежде, чем оранжевый диск полностью освободился от водного горизонта, Ленобия поспешила вниз по лестнице.

Мартин уже был там, сидя на тюке сена лицом к входу, из которого обычно она приходила в грузовой отсек. Увидев ее, серые заржали, вызывая улыбку, но стоило посмотреть на Мартина, и улыбка исчезла.

Первое, что она заметила, это то, что он не принес ей бекон и бутерброд с сыром. Следующее, что она заметила — отсутствующее выражение его лица. Даже глаза казались темными и тусклыми. Вдруг он стал чужим.

— Как мне тебя называть? — голос его был столь же бесчувственным, как и лицо.

Она проигнорировала эту странность и ужасное чувство, поселившееся в животе, заговорив с ним так, как будто он спрашивал какую кисть использовать для чистки лошадей, и между ними все было хорошо.

— Меня зовут Ленобия, но мне нравится, когда ты называешь меня дорогой.

— Ты лгала мне, — его тон остановил ее, и первый холодок отстранения прошел через ее тело.

— Не нарочно. Я не лгала тебе нарочно. — Она умоляюще посмотрела на него, чтобы он понял.

— Ложь, все еще ложь, — сказал он.

— Хорошо. Ты хочешь знать правду?

— Ты можешь ее сказать?

Она почувствовала себя так, словно он ударил ее.

— Я думала, ты меня знаешь.

— Я тоже так думал. И я думал, ты доверяешь мне. Может быть, я ошибся дважды.

— Я доверяю тебе. Причина, по которой я не призналась, я притворялась Сесиль, но когда мы были вместе, я была собой. Между нами не было никакого притворства. Только ты, я и лошади.

Она сморгнула слезы и сделала несколько шагов к нему.

— Я не лгала тебе, Мартин. Вчера, когда ты впервые назвал меня Сесиль… Помнишь, как быстро я ушла? — он кивнул. — Так получилось, потому что я не знала, что делать. Я вспомнила, что должна претворяться кем-то другим, даже перед тобой.

После долгого молчания, он спросил:

— Ты бы когда-нибудь сказала мне?

Ленобия не колебалась. Она говорила от своего сердца прямо в его..

— Да. Я бы рассказала тебе свой секрет, после того как призналась бы, что люблю тебя.

Его лицо ожило, и он покрыл несколько метров, разделяющих их.

— Нет, дорогая. Ты не можешь любить меня.

— Не могу? Уже люблю.

— Это невозможно. — Мартин притянулся, мягко взял ее руку и осторожно поднял ее. Затем он прижал свою руку к ее, бок о бок, плоть к плоти. — Видишь разницу?

— Нет, — тихо сказала она, пристально глядя вниз на их руки — их тела. — Все что я вижу, это тебя.

— Посмотри глазами, а не сердцем. Увидь то, что будут видеть другие!

— Другие? Разве не все равно, что они увидят?

— Причин больше, чем ты можешь осознать, дорогая.

Она встретилась с ним взглядом:

— Таким образом, тебя больше заботит, что подумают другие, чем то, что мы чувствуем, ты и я?

— Ты не понимаешь.

— Я понимаю достаточно! Я понимаю, как я чувствуя себя, когда мы вместе! Что еще здесь понимать?

— Много, много больше. — Он выпустил ее руку и повернулся, отходя к стойлу, чтобы встать рядом с одним серым.

Она проговорила ему в спину:

— Я сказала, что не буду лгать тебе. Можешь ты сказать мне то же самое?

— Я не буду лгать тебе, — сказал он, не оборачиваясь.

— Ты меня любишь? Пожалуйста, скажи мне правду, Мартин.

— Правду? Какое значение имеет правда в таком мире, как этот?

— Она имеет большое значение для меня, — сказала она.

Он повернулся, и она увидела, что его щеки влажные от тихих слез.

— Я люблю тебя, дорогая. Я чувствую, что это убьет меня, но я люблю тебя.

Ее сердце чувствовало полет, она двинула к нему и взяла его за руку.

— Я уже не невеста де Силене, — сказала она, стирая его слезы.

Он положил руки поверх ее и прижал к своим щекам:

— Но они найдут для тебя кого-то еще. Того, кто больше заботится о своей красоте, чем о имени, — он поморщился, пока говорил, как будто от боли.

— Ты! Почему это не можешь быть ты? Я бастард — уверенна, бастард может выйти замуж за креола.

Мартин шутливо засмеялся:

— Да, дорогая. Бастард может быть с креолом, если бастард черный. Если она белая, они не могут вступить в брак.

— Тогда я не забочусь о том, чтобы выйти замуж. Главное, быть с тобой.

— Ты так молода, — тихо сказал он.

— Как и ты. Тебе не может быть больше двадцати.

— Мне будет двадцать один в следующем месяце. Но внутри я стар и знаю, что даже любовь не может изменить мир — по крайней мере, не в наше время.

— Я собираюсь изменить это.

— Ты знаешь, что с тобой сделает этот мир, думаешь, любовь может его изменить? Они узнают, что ты любишь и отдаешь себя мне, они повесят тебя или еще хуже. Они изнасилуют тебя, а потом повесят.

— Я буду бороться с ними. Чтобы быть с тобой, я буду противостоять миру.

— Я не хочу для тебя такого! Милая, я не хочу быть тем, из-за кого тебе причинят вред!

Ленобия отстранилась от его прикосновения.

— Моя мама сказала мне, что я должна быть храброй. Что я должна выдать себя за девушку, которая мертва, чтобы жить без страха. И я сделала эту ужасную вещь, хотя и была против, лгала и пыталась взять имя и жизнь кого-то другого. — Она говорила так, словно мудрая мать шептала эти слова ей на ушко. — Я боялась, так боялась, Мартин. Но я знала, что должна быть храброй для нее, а затем, каким-то образом, я стала храброй для себя. Теперь я хочу быть смелой для тебя, для нас.

— Это не смелость, дорогая, — сказал он, и его оливковые глаза наполнились грустью, а плечи резко опустились. — Это просто молодость. Ты и я, наша любовь, принадлежат другому времени и месту.

— Ты отрицаешь нас?

— Мое сердце не может, но разум — он твердит «охраняй, не позволь миру уничтожить ее». — Он шагнул к ней, но Ленобия обняла себя руками и отстранилась. Парень грустно качнул головой. — У тебя должны быть дети, дорогая. Дети, которым не нужно будет претендовать на белую кожу. Я думаю, ты знаешь слишком мало об этом, не так ли?

— Я знаю, что предпочла бы делать вид тысячи раз, чем отрицать любовь к тебе. Да, я молода, но достаточно взрослая, чтобы знать, что любовь только с одной стороны не сработает. — Когда он ничего не сказал, она сердито стерла с лица слезы и продолжила: — Я должна уйти и больше не приходить, проводя остаток путешествия где угодно, только не здесь.

— Да, дорогая. Должна.

— И это то, чего ты хочешь?

— Глупость. Это не то, чего я хочу.

— Ну, мы оба дураки. — Она прошла мимо него и взяла щетку. — Я собираюсь почистить серого. Потом я вернусь в свою каюту и буду ждать завтрашнего утра. Тогда я буду делать то же самое. Снова и снова. — Она перешла в стойло и начала чистить ближайшего серого.

Оставаясь за пределами стойла, он смотрел на нее оливковыми глазами, выглядя, как она подумала, печально и очень, очень взросло.

— Ты храбрая, Ленобия. И сильная. И хорошая. Когда ты вырастишь в женщину, то будешь противостоять тьме в мире. Я знаю это, когда смотрю в твои глаза, цвета штормовых туч. Но, красавица моя, выбирай сражения, в которых можешь выиграть, не потеряв при этом сердце или душу.

— Мартин, я перестала быть девушкой в тот момент, когда ступила в обувь Сесиль. Я уже выросла в женщину. Мне жаль, что ты не понял этого.

Он вздохнул и кивнул.

— Ты права. Я знаю, что ты женщина, но я не единственный, кто понимает это. Дорогая, сегодня я слышал разговор слуг Командора. Этот Епископ, он не спускал с тебя глаз на протяжении всего обеда.

— Мы с сестрой Марией Магдалиной уже говорили об этом. Я собираюсь оставаться вне поля его зрения так долго, как это возможно. Не стоит беспокоиться обо мне. Я избегала епископа и таких мужчин, как он, в течение последних двух лет.

— Из того, что я видел, таких людей, как Епископ, не так уж и много. Я чувствую, за ним следует что-то плохое. Думаю, его Бакас против него.

— Бакас? Что это? — Ленобия прекратила чистку мерина и прислонилась к его боку, слушая Мартина.

— Думай о Бакас, как о ловце души, следящем за двумя ее сторонами. В каждом из нас есть хорошее и плохое, дорогая. Но если владелец вне гармонии, если он творит зло, то Бакас оборачивается против него, выпуская на свободу ужасную тьму.

— Откуда ты все это знаешь?

— Моя мама, как и многие рабы моего отца, с Гаити. Они следуют старой религии. На ней воспитан и я. — Он пожал плечами и улыбнулся наивному выражению в ее глазах. — Я думаю, что все мы приходим из одного места — и все когда-нибудь туда возвращаемся. У этого места много различных названий, потому и так много разных людей.

— Но Епископ католический священник. Откуда он знает о древней религии Гаити?

— Дорогая, не нужно знать, чтобы чувствовать. Бакасы реальны, и иногда они находят владельца. Тот рубин, который он носит на шее — бакас.

— Рубин на кресте, Мартин.

— Это так же бакас, обратившийся во тьму, дорогая.

Ленобия вздрогнула:

— Он пугает меня, Мартин. Он всегда получает то, что хочет.

Мартин шагнул к ней, залез себе под рубашку и вытянул за синий, сапфирового цвета мешочек на тонком кожаном шнурке. Он снял его со своей шеи и надел на нее.

— Это грис-грис, он защитит тебя, дорогая.

Ленобия потерла пальцами мешочек:

— Что в нем?

— Я ношу его большую часть своей жизни и не знаю наверняка. Я знаю, что в нем тринадцать маленьких вещей. Перед смертью мама отдала его мне для защиты.

Мартин взял мешочек из ее пальцев. Глядя в глубину ее глаз, он поднял его к губам и поцеловал.

— Теперь он станет защитой для тебя.

Затем медленно, не спеша, зацепив пальцами ткань у ее лифа, не задев кожи, уронил мешочек ей на грудь, где тот лег чуть выше четок ее матери.

— Носи его близко к сердцу, дорогая, и сила народа моей матери всегда будет рядом.

Его близость затруднила ее дыхание, и когда он отстранился, Ленобия подумала, что чувствует тепло его поцелуя через мешочек цвета драгоценного камня.

— Если ты даешь мне защиту своей матери, то я заменю ее на защиту моей.

Она взяла четки и протянула их ему. Он улыбнулся и наклонился, чтобы он могла повесить их на него. Мартин поднял одну бусинку, изучая.

— Вырезанные деревянные розы. Ты знаешь, для чего народ моей матери использует масло розы, дорогая?

— Нет, — она стояла все еще затаив дыхание от его близости и пристальных взглядов.

— Масло розы усиливает любовные заклинания, — сказал он, приподнимая уголки губ. — Ты пытаешься приворожить меня, дорогая?

— Возможно, — ответила Ленобия, столкнувшись с ним взглядом.

Тут мерин игриво боднул ее, нетерпеливо переступая с копыта на копыто, напоминая, что его чистка не закончена.

Смех Мартина разбил сгустившееся между ними напряжение.

— Я думаю, у меня появилась конкуренция за твое внимание. Серые тобой не делятся.

— Ревнивый мальчик, — пробормотала Ленобия, оборачиваясь, чтобы обнять мерина за шею и отряхнуть щетку от опилок.

Все еще тихонько посмеиваясь, Мартин принес деревянный гребень и принялся расчесывать гриву и хвост.

— Что рассказать тебе сегодня, дорогая?

— Расскажи о лошадях на плантации своего отца, — ответила она. — Ты начал несколько дней назад и не закончил.

Пока Мартин рассказывал о лошадях, способных пробегать четыре мили с такой скоростью, что Пегасу и не снилась, Ленобия отстраненно размышляла.

Он уже любит меня. Она прижала руку к груди, чувствуя тепло оберега его матери.

Если мы вместе, нам хватит храбрости противостоять миру.

***

Окрыленная надеждой, Ленобия поднялась из грузового отсека по лестнице, выведшей ее к каютам. Мартин заполнил ее голову рассказами о чудесных лошадях его отца, и где-то в середине истории, ее посетила замечательная идея: может быть, они с Мартином могли бы остаться в Новом Орлеане до тех пор, пока не заработали бы достаточно денег на покупку молодого жеребца. Тогда они, взяв своего бескрылого Пегаса, могли бы пойти на запад и найти место, где о них не судили бы по цвету кожи, и можно было бы остаться жить и разводить лошадей. И дети, шепнули ей мысли, много маленьких детей, столь же красивых, как Мартин.

Она просила Марию Магдалину помочь найти ей работу, может быть, что-то на кухне урсулинских монахинь. Каждый нуждается в кухарке, умеющей испечь вкусный хлеб, рецепт которого Ленобия знала от французских поваров Барона.

— Ваша улыбка делает вас еще более прекрасной, Ленобия.

Она не слышала, как он вошел в коридор, но вот внезапно он оказался здесь, загораживая ей дорогу. Рука потянулась к кожаному мешочку-оберегу, спрятанному под сорочкой. Думая о Мартине и силе защиты его матери, она вздернула подбородок, встречаясь взглядом с епископом.

— Прошу меня извинить, Отец, — холодно сказала она. — Я должна вернуться к сестре Марии Магдалине. Я бы хотела присоединиться к ее утренней молитве.

— Разумеется, не сердитесь на меня за вчерашнее. Это был шок, вызванный вашим обманом, — говоря, епископ поглаживал красный рубин на кресте.

Внимательно наблюдая за ним, Ленобия подумала, что то, что он светится и мигает в темном проходе, странно.

— Я не смею сердиться на вас, Отец. Только хочу пройти к Сестре.

Он шагнул к ней:

— У меня есть к вам предложение, услышав которое, вы будете знать, насколько я щедр и что вы можете заслужить нечто большее, чем мой гнев.

— Мне жаль, Отец. Не понимаю о чем вы, — сказала она, пытаясь протиснуться бочком.

— Разве вы не маленький бастард? Смотря в ваши глаза, я вижу многое.

Гнев Ленобии на то, как он назвал ее, отбросил страх.

— Меня зовут Ленобия Уайтхолл. Я вам не ублюдок! — швырнула она ему.

Его улыбка была ужасна. Руки взметнулись по обе стороны от Ленобии, прижав ее к стене. Рукава его пурпурных одежд походили на занавески, скрывающие ее от реального мира. Он был настолько высок, что рубиновый крест свисал перед ее глазами, и на мгновение она подумала, что видела в его глубине огонь.

Когда он заговорил, мир сузился до зловония его дыхания и тепла тела.

— Когда я закончу с тобой, ты будешь всем, чем я скажу: ублюдком, шлюхой, любовницей, дочерью. Всем, чем угодно. Но не сдавайся слишком быстро, мой маленький бастард. Мне нравится борьба.

— Отец, вот вы где! Какая удача, что я нашла вас так близко от наших кают. Не могли бы вы помочь мне? Я думала перенести статую Божьей Матери будет просто, но либо недооценила ее веса, либо переоценила собственные силы.

Епископ сделал шаг назад, выпуская Ленобию. Она побежала по коридору к монахине, вовсе не смотревшей на них. Вместо этого она изо всех сил тащила высокую каменную статую Девы Марии с порога своей комнаты в коридор. Когда Ленобия достигла ее, монахиня посмотрела на девушку и сказала:

— Ленобия, хорошо. Пожалуйста, возьми свечи для алтаря и жаровню с ладаном. Мы будем молиться на палубе оставшиеся несколько дней, пока не достигнем порта в Новом Орлеане.

— Несколько дней? Вы ошибаетесь, Сестра, — снисходительно сказал епископ. — У нас есть еще, по крайней мере, недели две путешествия.

Мария Магдалина выпрямилась от борьбы со статуей и потерла поясницу, одарив епископа холодным взглядом, полностью противоречащему ее поведению, но соответствуя намеренному вмешательству в ранний инцидент в коридоре.

— Дни, — серьезно сказала она. — Я только что разговаривала с Командором. Шквал помог нам опередить график. Мы будем в Новом Орлеане через три-четыре дня. Это прекрасная новость, что скоро мы все снова будем стоять на земле, не так ли? Я буду рада представить вас нашей игуменьи и рассказать, что это путешествие было приятным и безопасным, благодаря вашей защите. Вы знаете, как она влиятельна в городе, не так ли, епископ де Бомон?

После затяжного молчания епископ сказал:

— О да, Сестра. Я знаю это и многое, многое другое.

Затем священник нагнулся, поднял тяжелую статую, словно она была из перьев и пуха, а не из камня, и понес на палубу.

— Он причинил вам вред? — быстро прошептала Мария Магдалина, как только он скрылся из виду.

— Нет, — ответила Ленобия дрожащим голосом. — Но он хочет.

Монахиня мрачно кивнула:

— Возьми свечи и ладан. Разбуди остальных девушек и скажи им подняться на молитву. После этого оставайся близко ко мне. Тебе придется отказаться от своих прогулок на рассвете. Это просто не безопасно. К счастью, осталось всего несколько дней. Потом ты будешь в женском монастыре, недосягаемая для него.

Монахиня сжала ее руку, прежде чем подняться на палубу следом за епископом, оставляя Ленобию совершенно разбитой.

— Молитесь за нас…

Мартин! Как я собираюсь поклясться ему? Я должна увидеть его снова, даже если это означает еще одну встречу с епископом.

— Мать Пречистая…

— Молись за нас…

Взгляд Ленобии остановился на группе мужчин и человеке в пурпурных одеждах, становящегося на колени перед ними. Ее глаза расширились от удивления. Он не опустил голову и не закрыл глаза. Он смотрел на статую, перед которой стояла на коленях монахиня. Его руки не были сложены. Вместо этого одной он гладил рубин на распятии, а другой делал небольшие, странные пассы, только трепетание пальцев, словно притягивая к себе что-то.

— Матерь Божия.

— Молись за нас…

Растерянно наблюдая за епископом, Ленобия поняла, что священник смотрит вовсе не на статую, а на единственную массивную свечу, зажженную в ногах Марии, прямо перед монахиней. В этот самый миг пламя усилилось, засветившись так интенсивно, что свеча, казалось, плакала воском. Воск и пламя соединились, и огонь, взорванной от тонкой свечи, хлынул каскадом на льняную одежду Марии Магдалины.

— Сестра! Огонь! — плача, Ленобия вскочила на ноги, чтобы побежать к монахине, но странный огонь уже обратился бушующим пламенем.

Сестра вскрикнула и попыталась подняться, но оказалась дезориентирована огнем, окружившим ее. Вместо того, чтобы отойти от горящего столба, Мария Магдалина покачнулась вперед, прямо в лужицу горящего воска.

Девочки вокруг Ленобии кричали и наталкивались на нее, мешая пробраться к монахине.

— Назад! Я спасу ее! — крикнул Епископ, побежав вперед с ведром так, что фиолетовые одежды развивались за ним как пламя.

— Нет! — закричала Ленобия, вспомнив знания, полученные на кухне о воске, жире и воде. — Лучше набросьте одеяло, только не водой!

Епископ опрокинул ведро на горящую монахиню, и огонь взорвался пылающим дождем воска в толпу, вызывая у девушек еще большую панику и истерику.

Мир стал огнем и жаром. Ленобия пыталась добраться до Марии Магдалины, но сильные руки обхватили ее за талию и утянули обратно.

— Нет! — закричала девушка, пытаясь вырваться.

— Дорогая, ты не можешь ей помочь.

Голос Мартина был оазисом спокойствия в этом хаосе, и Ленобия обмякла. Она позволила оттащить себя от огня, ближе к кормовой части. Но в пламени она видела, что Мария Магдалина прекратила бороться. Полностью охваченная огнем, она подошла к перилам, повернулась, и на мгновение взгляд ее нашел Ленобию. Девушка никогда не забудет этого момента. То, что она увидела в глазах монахини, не было болью, ужасом или страхом. Она увидела покой. И в голове ее эхом прозвучал голос Марии Магдалины, смешанный с более сильным и наполненным красотой «Следуй за своим сердцем, дитя. Святая Мать всегда будет защищать тебя».

После этого Мария Магдалина перешагнула за ограждение и прыгнула за борт в приветствующее ее холодное море.

Следующим, что помнила Ленобия, это Мартина, сорвавшего с себя рубашку и сбивающего ей пламя, начавшее лизать ее юбку.

— Ты останешься здесь! — крикнул он. — Ни шагу с этого места, слышишь?

Ленобия задеревенело кивнула, и Мартин присоединился к остальным членам экипажа, уже использующих одежду и часть парусов, чтобы сбить оставшийся огонь.

Командор был там, выкрикивая четкие приказы и сбивая пламя, потушить которое теперь оказалось неестественно легко, собственным синим пиджаком.

— Я пытался помочь! Я не знал! — привлек внимание Ленобии Епископ, стоящий у перил и смотрящий в море.

— Чарльз! Вы не обгорели? Ранены? — Командор направился к Епископу столь стремительно, что тот покачнулся и упал бы за борт, если бы Командор не успел его обхватить.

— Нет, нет, — потряс его Епископ. — Я должен сделать…Должен…

Он поднял руку и начертал крест в воздухе, после чего принялся читать молитву последнего обряда. Никогда в своей жизни Ленобия ненавидела кого-то настолько сильно.

Симонетта взмахнула розовыми, задетыми горящим воском руками и зарыдала:

— Что же нам теперь делать? Что делать?

Ленобия цеплялась за нее, но что ответить не знала.

— Мадмуазели, вы не пострадали? — голос Командора нарастал по мере того, как он оказывался ближе, пробираясь через группу плачущих девушек, отодвигая тех, кто стоял к огню слишком близко и подзывая судового врача. — Если вы не пострадали, то спускайтесь в каюты. Смените одежды и отдыхайте. Огонь потушен, судно исправно. Вы в безопасности.

Мартин потерялся в дыму и хаосе, и у Ленобии не было выбора, кроме как спуститься с дрожащей перепуганной Симонеттой, крепко держа ее за руку.

— Вы тоже ее слышали? — прошептала она, когда дрожа, они спустились в узкий коридор к каютам.

— Я слышала крик Сестры… Это было ужасно, — прорыдала Симонетта.

— И больше ничего? Вы не слышали, что она кричала? — упорствовала Ленобия.

— Она ничего не говорила. Только кричала. — Симонетта смотрела на нее широко-раскрытыми глазами, полными слез. — Ты с ума сошла, Ленобия?

— Нет, нет, — быстро сказала Ленобия, утешающе обняв ее за плечи. — Я почти сожалею, что не сошла с ума. Лишь бы не помнить того, что только что произошло.

Симонетта зарыдала снова:

— Да-да. Я не покину каюту, пока мы не достигнем земли. Даже на ужин ходить не буду! Они не смогут меня заставить!

Ленобия крепко обняла ее, больше ничего не сказав.

***

Ленобия не оставляла ее четыре последующих дня. Симонетте не нужно было беспокоиться о том, чтобы ходить на ужин. Еду приносили в каюты.

Смерть Марии Магдалины заворожила всех, и привычная жизнь на корабле рухнула. Громких и иногда похабных песен, которые пела команда, больше не было. Не было смеха. Не было криков. Само судно казалось неестественно тихим.

Через несколько часов после смерти монахини, паруса наполнил сильный ветер, словно дыхание Бога гнало их дальше от места насилия.

Девушки пребывали в шоке в своих комнатах. Симонетта и некоторые другие по-прежнему плакали. В основном все они ютились на своих кроватях и тихо разговаривали или молились. Прислуга, приносившая им еду, убеждала, что все будет хорошо и скоро они достигнут земли. Это вызывало только мрачные взгляды и слезы.

Все это время Ленобия думала и помнила.

Она помнила доброту Марии Магдалины. Помнила силу веры монахини. Она помнила покой, смотревший на нее из умирающих глаз и слова, магическим эхом прозвучавшие в ее голове.

«Следуй за своим сердцем, дитя. Святая Мать всегда будет защищать тебя».

Ленобия помнила о Марии Магдалине, но думала о Мартине. А еще о будущем. Наступал рассвет третьего дня, когда приняв решение, Ленобия тихо прокралась из комнаты, в которой начинала себя чувствовать, как в мавзолее.

Она не встречала рассвет. Сразу направилась в грузовой отсек. Одиссей, черно-белый гигантский кот, потерся о ее ноги, когда она подошла к отсеку вплотную. Лошади увидели ее первыми и радостно заржали, возвещая о ее приходе Мартина, тут же покрывшего расстояние между ними в три больших шага и крепко прижавшего девушку к себе.

— Дорогая, ты пришла! Я думал…думал… Думал, что больше не увижу тебя!

Ленобия положила голову ему на грудь и глубоко вздохнула его запах: лошади, сено и честный пот человека, работающего помногу каждый день.

— Я должна была подумать, прежде чем прийти. Я должна была решить.

— Что это ты решила, дорогая?

Она подняла голову и посмотрела в его глаза, любя эту легкую маслину и коричневые искрящиеся пятна в них, походившие на янтарь.

— Во-первых, я должна спросить… Ты видел ее прыжок в воду?

Мартин серьезно кивнул:

— Да, дорогая. Это было ужасно.

— Ты слышал что-нибудь?

— Только ее крики.

Ленобия глубоко вздохнула:

— Просто прежде, чем прыгнуть, она посмотрела на меня, Мартин. Ее глаза были полны покоя, а не страха или боли. И я не слышала ее криков. Вместо них я слышала ее голос, смешанный с другим, говоривший мне следовать за моим сердцем и что Святая Мать всегда будет защищать меня.

— Монахиня была святой женщиной, обладающей сильной верой и большой добротой. Ее дух был силен. Она могла говорить с тобой. Возможно, она могла говорить с тобой вместе со Святой Девой Марией…

Ленобия почувствовала слабость вперемешку с облегчением:

— Ты веришь мне!

— Да, дорогая. Я знаю, что есть нечто большее, чем то, что можно увидеть или коснуться.

— Я думаю так же. — она глубоко вздохнула, расправила плечи и взрослым голосом, какого и сама от себя не ожидала, объявила: — По крайней мере, теперь. Вот что я хочу тебе сказать. Я люблю тебя, Мартин, и хочу быть с тобой. Всегда. Неважно как. Неважно где. Смерть Марии Магдалины изменила меня. Если самое худшее, что может случиться со мной, то, что я умру, любя тебя, то я выбираю все счастье, которое мы сможем найти в этом мире.

— Дорогая, я…

— Нет. Не отвечай мне сейчас. Возьми на размышления два дня, так же, как это сделала я. Но так или иначе, ты должен знать, Мартин. Если ты скажешь «нет», то я не захочу видеть тебя когда-либо снова. Если ты скажешь «да», то я буду с тобой и рожу тебе детей. Я буду любить до самой смерти, Мартин. Всегда только тебя, клянусь.

Тогда, прежде чем дрогнуть и начать умолять его или плакать, Ленобия вырвалась из рук Мартина, подхватила с пола щетку и отвернулась к лошадям, лаская их, шепча приветствия и нежные словечки.

Мартин медленно прошел за ней ко второй лошади, ничего не говоря и не смотря на девушку, принимаясь расчесывать гриву мерина. Таким образом, он был скрыт от глаз Епископа, когда тот зашел в грузовой отсек.

— Уход за животными — работа не для леди. Но ты ведь и не леди, маленькая бастард?

Ленобия почувствовала неприятное ощущение в животе, но все же обернулась лицом к священнику, о котором думала больше как о монстре, чем как о человеке.

— Я говорила не называть меня так, — Ленобия гордилась тем, что голос ее не дрожал.

— А я говорил, что мне нравится борьба, — он растянул губы в змеиной улыбке. — Но с ней или без нее, в любом случае, когда я с тобой закончу, ты будешь тем, кем я захочу — любовницей, шлюхой, дочерью, бастардом. Кем угодно. — Он шагнул вперед, и свет скользнул по рубину на кресте, словно оживляя его. — Кто защитит тебя теперь, маленькая бастард? Теперь, когда монахиня мертва? — Епископ достиг края стойла, и Ленобия в страхе прижалась к боку мерина. — Время быстротечно, моя маленькая бастард. Ты станешь моей до того, как мы достигнем Нового Орлеана, и тогда никакие урсулинские монашки тебя не спасут.

Священник положил руку на створку стойла, чтобы открыть его.

Мартин вышел из тени, становясь между Ленобией и Епископом. Юноша говорил спокойно, однако размахивая зажатым в руке скребком для копыт, который отблеск фонаря сделал его похожим на нож.

— Я думаю, не тебе претендовать на эту леди. Она не хочет тебя, Лоа. Оставь ее в покое и уходи.

Глаза Епископа опасно сузились, и пальцы стали поглаживать рубин на кресте.

— Ты смеешь говорить со мной подобным тоном, мальчишка? Ты должен знать, кто я такой. И насчет Лоа ты ошибаешься. Я Епископ, человек божий. Уходи сейчас, и я забуду, что ты когда-либо что-то говорил мне.

— Лоа — дух. Я вижу его в тебе. Вижу тебя. Бакас поглотил тебя. Ты — зло. Ты — тьма. И тебе не место здесь.

— Как ты смеешь мне перечить? — взревел Епископ.

На его возросший гнев откликнулось пламя фонарей, висевших по краям стойла.

— Мартин! Огонь! — отчаянно шепнула Ленобия.

Епископ сделал шаг вперед, словно хотел напасть на Мартина голыми руками. Все произошло стремительно. Мартин взмахнул скребком, но священника не ударил. Вместо этого юноша обратил его против себя. Ленобия шумно вздохнула, поскольку Мартин порезал скребком себя, после чего махнул порезанной рукой в сторону онемевшего Епископа и окропил кровью его рубин, оттолкнув того ударом в грудь.

— Она принадлежит мне, а я ей, — властно сказал Мартин. — Верностью и правдой, и эта кровь тому доказательство. Все твои попытки напрасны. Все тобой сделанное обратится против тебя же десятикратно.

Священник застыл в стороне, словно кровь действительно его ударила. Мерины прижали уши к своим большим головам и злобно зафыркали на него, обнажая квадратные зубы.

Чарльз де Бомон отпрянул назад, спотыкаясь и хватаясь за грудь. Отклонившись, он внимательно посмотрел на Мартина.

Парень поднял руку окровавленной ладонью вперед, держа ее так, словно щит.

— Ты спрашивал, кто защищает эту девушку? Я. Вызов брошен. Я заклинаю его своей кровью. Здесь у тебя нет никакой власти.

Глаза священника налились ненавистью, и он зло выговорил:

— Твое заклинание крови может дать тебе власть здесь, но не там, куда мы направляемся. Там ты будешь всего лишь чернокожим, противостоящим белому. Я выиграю… выиграю… выиграю… — он продолжал бормотать это, покидая грузовой отсек, по-прежнему держась за грудь.

Как только он ушел, Мартин притянул Ленобию к себе и держал ее все время, пока она дрожала. Он гладил ее по волосам, шепча разную бессмыслицу, успокаивая. Едва страх достаточно ослабел, Ленобия оторвала от своей рубашки полосу, чтобы перевязать его руку. Перевязывая ее, девушка молчала. Только когда с перевязкой было покончено, она обхватила его раненную руку ладонями и посмотрела в глаза:

— То, что ты сделал, это правда? Это действительно сработает?

— О да, дорогая, — ответил он. — Сработает достаточно, чтобы держать его подальше от тебя на этом судне. Но этот человек — зло. Ты знаешь, что это он вызвал огонь, убивший монахиню?

— Да, знаю, — кивнула Ленобия.

— Его бакас силен, чистейшее зло. Я связал его десятикратной болью, но придет время, когда он решит, что быть с тобой этого стоит. И он прав. Туда, куда мы плывем, власть у него, не у меня.

— Но ты его остановил!

— Я могу бороться с ним магией моей матери, — кивнул Мартин. — Но я не могу бороться против законов, принятых белыми, которыми он воспользуется против меня.

— Тогда ты должен будешь уехать из Нового Орлеана! Туда, где он не сможет добраться до тебя!

— Да, дорогая, — улыбнулся Мартин. — С тобой.

— Со мной? — уставилась на него Ленобия, из-за беспокойства с первого раза не понявшая смысл сказанного. Но едва к ней пришло понимание, девушка словно почувствовала внутри себя восход солнца. — Со мной! Мы будем вместе.

Мартин снова притянул ее в свое объятье.

— То, что сделало заклинание таким сильным… Это моя любовь к тебе. Она заполняет мою кровь и заставляет сердце биться. Теперь у тебя есть моя клятва. Я буду всегда любить тебя, только тебя, Ленобия.

Ленобия спрятала лицо на его груди, но на этот раз, причиной ее слез было счастье.

Глава 7

Вечером 21 марта 1788 года, когда солнце оранжевым шаром опускалось в воду, «Минерва» вошла в порт Нового Орлеана.

Еще в этот вечер Ленобия начала кашлять.

Она почувствовала себя плохо сразу после того, как вернулась в свою каюту. Сначала она подумала, что это из-за того, что она ненавидела расставаться с Мартином, и что в комнате, казавшейся убежищем, когда там находилась сестра Мария Магдалина, она теперь чувствовала себя узницей. Ленобия не смогла заставить себя съесть свой завтрак. К тому моменту, когда над кораблем разнесся взволнованный крик:

— Земля! Вижу землю! — а девушки начали робко покидать свои каюты, собираясь на палубе и глядя на вырастающую перед ними сушу, на Ленобию напал приступ кашля, и чтобы его приглушить, ей пришлось уткнуться в рукав.

— Мадемуазели, я бы вряд ли позволил вам сойти на берег в темноте, но из-за недавней трагедией с сестрой Марией Магдалиной я думаю, что лучше всего для вас будет оказаться в монастыре урсулинок как можно скорее, — сообщил Командор девушкам на палубе. — Я знаком с Матерью-настоятельницей. Я немедленно отправлюсь к ней, расскажу о гибели Сестры и предупрежу, что вы прибудете вечером. Пожалуйста, возьмите с собой только маленькие сундучки. Я позабочусь, чтобы остальные ваши вещи доставили в монастырь, — он поклонился и направился к краю палубы, с которого спускали шлюпки.

Ленобии в ее лихорадочном состоянии показалось, что она снова слышит голос матери, советующей ей не произносить это слово, звучащее так похоже на «гроб».Ленобия медленно спускалась с палубы с остальными девушками, с жутким ощущением, как будто голос из прошлого был предзнаменованием будущего.

— Нет! — Она стряхнула с себя меланхолию. — Меня просто немного знобит. Я буду думать о Мартине. Он строит планы уехать из Нового Орлеана на Запад, где мы сможем быть вместе навсегда.

Эта мысль подтолкнула ее, и она, дрожа и кашляя, устроилась в маленькой шлюпке с другими девушками. Усевшись между Симонеттой и Колетт, юной девушкой с длинными темными волосами, Ленобия равнодушно огляделась по сторонам, пытаясь набраться сил, чтобы закончить путешествие. Ее взгляд скользнул над гребцами и встретился с оливковыми глазами, излучающими силу и любовь.

Должно быть, у нее вырвался вскрик радостного удивления, потому что Симонетта спросила:

— Что такое, Ленобия?

Чувствуя себя обновленной, Ленобия улыбнулась девушке.

— Я счастлива, что наше долгое путешествие закончилось, и готова начать новую главу моей жизни.

— Звучит, как будто ты уверена, что она будет хорошей, — сказала Симонетта.

— Да. Думаю, что следующая глава моей жизни будет самой лучшей, — ответила Ленобия достаточно громко, чтобы ее голос донесся до Мартина.

Шлюпка качнулась, когда последний пассажир присоединился к ним со словами:

— Полностью уверен, что так и будет.

Сила, которую она почерпнула из присутствия Мартина, сменилась страхом и отвращением, когда епископ опустился на скамью так близко к ней, что его пурпурная мантия, развевавшаяся от теплого, влажного воздуха, почти касалась ее юбок. Он сидел молча и пристально смотрел.

Ленобия поплотнее завернулась в плащ и отвернулась, игнорируя епископа и сосредоточившись на том, чтобы не позволить себе встретиться с Мартином взглядом. Когда река соединилась с морем, она глубоко вдохнула тинисто-землистые ароматы порта, надеясь, что теплый влажный воздух и запах земли облегчат ее кашель.

Это не помогло.

Настоятельница, сестра Мария Тереза, была высокой худой женщиной. Ленобия подумала, что в своем развевающемся черным одеянии она странным образом похожа на ворону, сидящую на причале. Пока Командор помогал епископу выбраться из шлюпки, настоятельница и две монахини с бледными и словно заплаканными лицами, помогали членам экипажа проводить девушек на причал со словами:

— Пойдемте, мадемуазели. Вы нуждаетесь в отдыхе и покое после кошмара, случившегося с нашей доброй сестрой. И то, и другое ждет вас в монастыре.

Когда подошла ее очередь подняться на причал, Ленобия ощутила прикосновение знакомых сильных рук, и он прошептал:

— Держись, милая. Я приду за тобой, — контакт Ленобии и Мартина продлился так долго, как только она осмелилась, а затем она взяла за руку монахиню. Она не оглядывалась на Мартина, пытаясь вместо этого приглушить свой кашель и не выделяться среди группы девушек.

Когда все оказались на суше, настоятельница слегка кивнула епископу и Командору и сказала:

— Благодарю, что доставили ко мне моих подопечных. Я заберу их отсюда и как можно скорее в полной сохранности передам в руки их мужей.

— Не все они, — голос епископа был словно удар кнутом, но брови настоятельницы сурово приподнялись, когда она ответила:

— Нет, епископ, все. Командор уже объяснил мне прискорбную ошибку, связанную с личностью одной из девушек. Это не делает ее в меньшей степени моей подопечной — просто влияет на выбор для нее мужа.

Ленобия не смогла справиться с душившим ее влажным кашлем. Епископ бросил на нее резкий взгляд, но, когда он заговорил, его тон был мягким и любезным. Он не выражал ни гнева, ни угрозы — одно лишь беспокойство.

— Боюсь, что эта заблудшая девушка заражена чем-то помимо грехов своей матери. Вы действительно хотите, чтобы ее инфекция распространилась в вашем монастыре?

Настоятельница подошла к Ленобии, дотронулась до ее лица, подняла ее подбородок и заглянула ей в глаза. Ленобия попыталась ей улыбнуться, но почувствовала себя слишком больной и подавленной. И она отчаянно и безуспешно старалась не кашлять. Монахиня убрала серебристо-пепельные волосы со влажного лба Ленобии и тихо сказала:

— Это было трудное для тебя путешествие, не так ли, девочка? — затем она повернулась к епископу. — И как же мне следует поступить, епископ? Отказать ей в христианском милосердии и оставить ее на пристани?

Ленобия заметила, что его глаза вспыхнули яростью, но он сдержал свой гнев и ответил:

— Конечно же нет, сестра. Конечно же нет. Я просто забочусь о благе монастыря.

— Это так великодушно с вашей стороны, святой отец. Поскольку Командор должен вернуться на корабль, возможно, вы проявите еще некоторое великодушие, сопроводив нашу маленькую группу в монастырь. Я бы хотела сказать, что мы в полной безопасности на улицах нашего прекрасного города, но это было бы не совсем честно.

Епископ склонил голову и улыбнулся.

— Для меня большая честь сопровождать вас.

— Большое спасибо, святой отец, — сказала настоятельница. Затем она жестом велела девушкам следовать за ней со словами: — Идемте, дети, идемте.

Ленобия пошла вместе с группой, стараясь держаться в середине стайки девушек, хотя она все еще чувствовала взгляд епископа: следующий за ней, жаждущий ее. Ей хотелось взглянуть на Мартина, но она боялась привлечь к нему внимание. Когда они отошли от причала, она услышала звук ударов веслами по воде и поняла, что он, должно быть, возвращался на «Минерву».

— Пожалуйста, Мартин, поскорее приходи за мной! Пожалуйста! — полетела в ночь беззвучная мольба Ленобии. Затем она повернулась и полностью сконцентрировалась на том, чтобы делать шаг за шагом и стараться дышать между приступами кашля.

Путь пешком в монастырь был словно кошмарным зеркальным отражением поездки Ленобии в экипаже из замка в Эври. Тумана не было, но было темно, а запахи и звуки казались странно знакомыми — голоса на французском, прекрасные галереи с оградами, украшенными ажурной филигранью, хрустальные люстры, мерцающие сквозь развевающиеся портьеры смешивались со звуками английской речи, напомнившей ей о музыкальном акценте Мартина. К незнакомым запахам специй и илистой земли примешивался сладкий маслянистый аромат жарившихся пончиков.

С каждым шагом Ленобия чувствовала, что все больше и больше слабеет.

— Давай, Ленобия, не отставай! — Ленобия моргнула и сквозь пот, бегущий по ее лбу прямо в глаза, увидела, что Симонетта остановилась в хвосте группы, чтобы позвать ее.

— Как я так сильно от них отстала? — Ленобия попыталась идти быстрее. Попыталась догнать их, но прямо перед ней оказалось нечто маленькое и пушистое, обо что она споткнулась, почти упав на булыжную мостовую.

Кто-то сильным и уверенным движением взял ее под локоть, подняв, и Ленобия увидела синие, словно весеннее небо, глаза, и прекрасное лицо, показавшееся ей неземным, особенно потому что его украшал сложный узор татуировки, напоминавший перья.

— Прими мои извинения, дочь моя, — сказала женщина, виновато улыбнувшись. — Мой кот часто ходит туда, куда хочет. Об него многие спотыкались, даже люди сильнее и здоровее, чем ты.

— Я сильнее, чем кажусь, — услышала собственный хриплый голос Ленобия.

— Рада это слышать, — сказала женщина, и, отпустив локоть Ленобии, ушла. За ней следом шел большой полосатый серый кот, словно в раздражении помахивавший хвостом.

Проходя мимо группы девушек, она посмотрела на стоявшую впереди монахиню и почтительно склонила голову, сказав:

— Здравствуйте, мать-настоятельница.

— Здравствуйте, жрица, — вежливо ответила монахиня.

— Это существо — вампир! — воскликнул епископ, когда прекрасная женщина накинула капюшон своего черного бархатного плаща и растворилась в тени.

— Да, разумеется, — ответила настоятельница.

Даже несмотря на недомогание, Ленобия удивилась. Она, конечно же, слышала о вампирах, и знала, что их замок находился недалеко от Парижа, но никто из них не жил в деревне Овернье, впрочем, они никогда и не гостили в Шато де Наварра, как иногда делала самоуверенная и богатая знать. Ленобии сразу же захотелось подольше посмотреть на вампира. И тут в ее желания вторгся голос епископа.

— Вы позволяете им разгуливать среди вас?

Выражение лица настоятельницы осталось спокойным.

— Святой отец, множество самых разных людей приезжает в Новый Орлеан или бывает здесь проездом. Это ворота в огромный новый мир. Со временем вы привыкнете к нашему образу жизни. Что касается вампиров, я слышала, они собираются учредить здесь Дом Ночи.

— Конечно же, город ничего подобного не допустит, — сказал епископ.

— Хорошо известно, что там, где Дом Ночи, также присутствуют красота и цивилизация. Так что за это отцы города будут весьма признательны.

— Вы говорите так, словно одобряете это.

— Я одобряю образование. Сердце каждого Дома Ночи — школа.

— Откуда вы знаете так много о вампирах, мать-настоятельница? — спросила Симонетта. И, словно удивившись своему вопросу, добавила: — Я не хотела проявить неуважение, спрашивая про это.

— Это обычное любопытство, — с мягкой улыбкой ответила настоятельница. — Моя старшая сестра была Отмечена и Превратилась в вампира, когда я была еще маленькой. Она до сих пор навещает наших родителей в их доме недалеко от Парижа.

— Не богохульствуйте, — мрачно проворчал епископ.

— Некоторые считают так, некоторые иначе, — ответила мать-настоятельница, небрежно пожав плечами. Очередной приступ кашля у Ленобии отвлек внимание монахини от епископа. — Дитя, я не думаю, что ты достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы пройти оставшийся путь до монастыря.

— Простите, сестра. Мне станет лучше, если я минутку передохну. — Тут неожиданно ноги Ленобии стали словно вода, и она села прямо посреди улицы.

— Святой отец! Несите ее сюда, скорее, — велела монахиня.

Ленобия съежилась от прикосновения епископа, но он лишь улыбнулся, и одним сильным движением поднял ее на руки, словно ребенка. Затем он следом за монахиней прошел в длинное, узкое здание конюшни, пристроенное к двум домам, покрашенным в яркие цвета, соединенным замысловатой галереей, которая простиралась во всю длину их второго этажа.

— Сюда, святой отец. Она сможет спокойно отдохнуть на этих тюках сена.

Ленобия почувствовала колебания епископа, словно он не хотел ее отпускать, но настоятельница повторила:

— Сюда, святой отец. Вы можете положить ее сюда.

Она, наконец, освободилась из клетки его объятий, и отодвинулась еще дальше, потянув за собой свой плащ, чтобы не дотрагиваться до священника, все еще стоявшего слишком близко.

Ленобия сделала глубокий вдох, и, словно по волшебству, звуки и запахи лошадей наполнили и успокоили ее, оставив лишь небольшое жжение в груди.

— Дитя мое, — сказала настоятельница, склонившись над ней и снова убрав волосы с ее лба. — Я собираюсь пойти в монастырь. Я сразу же пришлю за тобой экипаж из нашей лечебницы. Не бойся, это не будет слишком долго, — она выпрямилась и обратилась к священнику: — Святой отец, не могли бы вы оказать мне милость остаться с этой девочкой?

— Нет! — воскликнула Ленобия в то же мгновение, как епископ ответил:

— Да, конечно.

Настоятельница снова дотронулась до лба Ленобии и успокоила ее:

— Дитя, я скоро вернусь. А пока за тобой присмотрит епископ.

— Нет, сестра. Пожалуйста. Мне уже намного лучше. Я могу ид… - протесты Ленобии утонули в новом приступе кашля.

Мать-настоятельница печально кивнула.

— Да, будет лучше, если я пришлю экипаж. Я скоро вернусь, — Она повернулась и опоспешила обратно на улицу, к ожидавшим ее девушкам, оставив Ленобию наедине с епископом.

Глава 8

— Тебе нет нужды выглядеть такой напуганной. Мне кажется, что возбуждает сопротивляющаяся девушка, а не слабая, — заглянув в конюшню, он разговаривал с ней, хотя и не заходил в проход, разделявший два ряда стойл. — Снова лошади. Они становятся твоей темой. Быть может, когда ты станешь моей любовницей, и если будешь очень хороша, я куплю одну для тебя, — Он отвернулся от темных внутренних помещения конюшни и приглушенных звуков, издаваемых сонными лошадьми, чтобы подойти к одному из двух факелов, горевших рядом со входом в постройку. Их пламя горело ровно, хотя от них и шел густой серый дым.

Ленобия смотрела, как он подошел совсем близко к одному из факелов. Он смотрел на пламя откровенно любящим взглядом. Он поднял руку, и его пальцы ласково прошли сквозь пламя, заставляя дым клубиться вокруг него неясными волнами.

— Вот что привлекало меня к тебе — дым твоих глаз, — он повернулся, чтобы посмотреть на нее, пламя обрамляло его. — Но ты уже знаешь об этом. Такие женщины, как ты, намеренно привлекают к себе людей, как пламя притягивает мотыльков. Ты завлекла меня и того раба на корабле.

̶ Я вас не завлекала, — сказала Ленобия, не желая говорить с ним о Мартине.

— Ах, но очевидно, завлекала, раз я здесь, — он развел руками. — И вот что я хочу для тебя прояснить. Я не делюсь тем, что принадлежит мне. Ты моя. Я не стану тобой делиться. Так что, маленький огонек, не привлекай к себе других мотыльков, а то мне, видимо, придется, уничтожить тебя — или их.

— Вы совершенно обезумели. Я не ваша. Я никогда не буду вашей.

Священник нахмурился.

— Ну тогда я тебе обещаю, что ты не станешь ничьей — не в этой жизни, — с угрозой он шагнул к ней, но тут черный бархат взметнулся вокруг него, и словно из теней, дыма и ночи материализовалась фигура. Капюшон плаща упал на спину, и Ленобия ахнула, увидев лицо прекрасной вампирши. Она улыбнулась, подняла руку, указала длинным пальцем на Ленобию, и произнесла:

— Ленобия Уайтхолл! Ночь избрала тебя; да будет смерть твоя твоим рождением. Ночь зовет тебя, прислушайся к ее сладкому голосу. Твоя судьба ждет тебя в Доме Ночи.

Лоб Ленобии взорвался болью, и она прижала к лицу обе руки. Ей хотелось сидеть вот так, считая, что эта ночь была кошмаром — длинным, бесконечным и жутким сном, но следующие слова вампирши заставили ее приподнять голову, и моргнув, прогнать мерцающие пятна из поля зрения.

— Прекратите, епископ. У вас нет власти над этой дочерью Ночи. Отныне она принадлежит нашей Матери, Богине Никс.

Лицо епископа вспыхнуло тем же багрянцем, что и тяжелый крест, покачивавшийся на цепи на его шее.

— Ты все испортила! — крикнул он, брызгая на вампиршу слюной.

— Прочь, Тьма! — вампирша не повышала голоса, но в ее приказе звучало могущество. — Я узнала тебя. Не думай, что можешь скрыться от тех, кто способен видеть больше, чем глаза людей. Прочь! — как только она повторила приказ, огонь факелов рассыпался искрами и почти полностью погас.

Покрасневшее лицо священника вновь стало бледным, и, бросив последний долгий взгляд на Ленобию, он вышел из конюшни и скрылся в ночи. Ленобия перевела дух и с трудом вздохнула.

— Он ушел? Правда?

Вампирша улыбнулась ей.

— Правда. Теперь ни у него, ни у любого другого человека нет над тобой власти, когда сама Никс отметила тебя.

Ленобия подняла руку к центру лба, болевшего, как от ушиба.

— Я — вампир?

Ищейка рассмеялась.

— Еще нет, дочь моя. Сейчас ты — недолетка. Надеюсь, что скоро наступит день, когда ты станешь вампиром.

Звук чьего-то бега заставил их обернуться и встать в оборонительную позицию, но это был не епископ. В конюшню ворвался Мартин.

— Милая, я пошел следом за девушками, но держался сзади — так что они меня не видели — я не знал, что ты от них ушла. Ты такая бледная? Ты… — он замолчал, как будто вдруг осознал то, что увидел. Он перевел взгляд с Ленобии на вампиршу, и тут же опять на Ленобию. Его взгляд остановился на контуре только что появившегося полумесяца в центре ее лба. — Боже правый! Вампир!

На мгновение Ленобии показалось, что ее сердце сейчас разорвется, и она ждала, что Мартин ее отвергнет.

Он глубоко вздохнул с явным облегчением. Он улыбнулся, обращаясь к вампирше, и сказал, отвесив роскошный поклон:

— Я — Мартин. Если то, во что я верю, действительно правда, то я — Супруг Ленобии, — брови вампирши изогнулись, а на губах появился намек на улыбку. Она прижала к сердцу сжатую в кулак правую руку и ответила:

— Я — Медуза, ищейка Дома Ночи в Саванне. И хотя я вижу, что ваши намерения благородны, вы не можете официально стать ее Супругом, пока не завершилось ее Превращение в вампира.

Мартин склонил голову в знак признательности.

— Тогда я подожду, — когда он повернулся к Ленобии, его улыбка сияла искренностью и пониманием.

— Мы с Мартином сможем быть вместе? Мы сможем пожениться? — Ленобия посмотрела на Медузу.

Высокая вампирша улыбнулась.

— В Доме Ночи женщина вольна выбирать — Супруг или Спутник, черный или белый — это вопрос ее собственного выбора, — она улыбнулась и Мартину. — И я вижу, что вы его сделали. Хотя, поскольку в Новом Орлеане нет Дома Ночи, возможно, будет лучше всего, если Мартин присоединится к тебе в Саванне.

— Это возможно? В самом деле? — спросила Ленобия, обнимая подошедшего к ней Мартина.

— Да, — заверила ее Медуза. — И теперь, когда я вижу, что у тебя есть настоящий защитник, я дам вам немного времени, чтобы побыть вдвоем. Но не задерживайся надолго. Скорее возвращайся на пристань и найди корабль с драконом на мачте. Я буду ждать тебя там, и с отливом мы отправимся.

Вампирше нужно было уходить, но Ленобия смотрела только на Мартина и чувствовала только его присутствие. Он взял ее руки в свои.

— Что это между тобой и лошадьми, cherie? Я опять нашел тебя рядом с ними.

Она не могла перестать улыбаться.

— По крайней мере, ты всегда будешь знать, где меня искать.

— Хорошо, cherie, — сказал он.

Она скользнула руками по его мускулистой груди, поднявшись к широким плечам.

— Эй, постарайся меня не потерять, — сказала она, подражая его акценту.

— Никогда, — пообещал он.

Затем Мартин наклонился и поцеловал ее, и весь ее мир сузился до него единственного. Ее чувства запечатлели его вкус, смешивавшийся с его чудесным запахом, проникновенным и мужским, принадлежавшим только Мартину. Когда ее руки сжали его в объятиях, он издал тихий звук удовлетворения. Поцелуй стал более глубоким, и Ленобия растворилась в нем, не зная, где заканчивается ее счастье, и начинается — Мартина.

— Шлюха! — прозвучавшее проклятие разрушило радость Ленобии. Мартин среагировал мгновенно. Он повернулся и толкнул ее себе за спину.

Епископ вернулся. Он стоял у входа в конюшню между двумя факелами. Он раскинул руки, и рубиновый крест на его груди засверкал мгновенно разгорающимся все сильнее и сильнее пламенем.

— Эй, давай, убирайся! — Сказал Мартин. — Эта девушка тебя не выберет. Она под моей защитой — это подтверждено обетом — скрепленным кровью.

— Нет, ты не понял. Моей ее делают ее глаза. Моей ее делают ее волосы. Но, более всего, могущество, которым я обладаю, делает ее моей! — Епископ поднял руки к обоим факелам. Пламя вспыхнуло, дым заклубился волнами, становясь все гуще, и вот они начали лизать его руки. А затем, смеясь жутким смехом, он бросил пригоршню пламени на сено, сложенное вокруг них рыхлыми сухими охапками.

Со свистящим звуком огонь вспыхнул, пожирая и насыщаясь. В один ужасный момент Ленобию охватили жар и боль. Она ощутила запах своих горящих волос. Она открыла рот, чтобы закричать, но жар и дым наполнили ее легкие.

Потом она почувствовала обнимающие ее руки — Мартин собственным телом защищал ее от пламени. Он поднял ее и бесстрашно вынес из пылающей конюшни.

Теплый, влажный воздух снаружи охладил обожженную кожу Ленобии, когда Мартин пошатнувшись, выпустил ее из объятий, и она вывалилась на улицу. Она взглянула на него. Его тело так сильно обгорело, что узнаваемыми остались только его оливково-янтарные глаза.

— О, нет! Мартин! Нет!

— Слишком поздно, милая. Слишком поздно для нас в этом мире. Хотя мы снова встретимся. Моя любовь к тебе не заканчивается здесь. Моя любовь к тебе не закончится никогда.

— Она попыталась встать, чтобы дотянуться до него, но ее тело было странно слабым, а от движения в спине поднималась резкая боль.

— Умри наконец, и оставь мне мою малышку! — Сзади Мартина, на фоне горящей конюшни появился силуэт идущего к ним епископа. Мартин встретился взглядом с Ленобией. — Я не останусь здесь и сейчас, как бы мне не хотелось. Все равно, я не потеряю тебя. Я найду тебя снова, милая. Вот мой обет.

— Пожалуйста, Мартин. Я не хочу жить без тебя, — всхлипнула она.

— Ты должна. Я найду тебя снова, милая, — повторил он. — Прежде чем я уйду, я должен еще кое-что исправить. Скоро, милая. Я буду всегда любить тебя.

Мартин повернулся, чтобы ответить епископу, издевавшемуся над ним:

— Еще жив? Ненадолго! — Мартин нетвердой походкой пошел к священнику, медленно и отчетливо произнося:

Она мне принадлежит — как и мне ее лишь быть!

Верность и правду мои

Пусть эта кровь подтвердит.

Боль, что ей причинил ты напрасно,

И твое колдовство вернутся к тебе десятикратно!

Как только он добрался до епископа, его движения изменились. На мгновение он снова стал быстрым и сильным, как раньше, но Мартину хватило и этого мгновения. Его руки обвились вокруг Чарльза де Бомона, словно в жутком зеркале отразив объятия, спасшие Ленобии жизнь. Мартин поднял кричащего, сопротивляющегося епископа и понес его в горящий ад, который когда-то был конюшней.

— Мартин! — вырвавшийся у Ленобии крик агонии заглушили ужасные звуки паники горящих заживо лошадей и крики людей, спешащих из соседних домов в поисках воды и помощи. Среди всех этих звуков и безумия, Ленобия сидела, сжавшись в комок посреди улицы, всхлипывая. Когда пламя стало распространяться дальше, и мир вокруг нее запылал, она опустила голову и стала ждать конца.

— Ленобия! Ленобия Уайтхолл! — она не обернулась на звук ее имени. Только действующий на нервы стук лошадиных копыт по булыжнику совсем рядом заставил ее реагировать. Медуза спрыгнула с лошади и встала на колени рядом с ней.

— Ты умеешь ездить верхом? У нас мало времени. Город горит.

— Оставьте меня. Я хочу сгореть вместе с ним. Я хочу сгореть вместе с ним.

Глаза Медузы наполнились слезами.

— Твой Мартин мертв?

— И я тоже, — ответила Ленобия. — Его смерть убила и меня тоже, — говоря, Ленобия ощутила всю нахлынувшую на нее глубину потери Мартина.

Это было слишком — боли были больше, чем могло вместить ее тело, и скорбно рыдая, словно вдова, она рухнула вперед. Ткань платья на спине лопнула по швам, и боль пронзила ее обожженную кожу.

— Дочь моя! — Медуза опустилась рядом на колени и потянулась к ней, пытаясь ее утешить. — Твоя спина. Я должна доставить тебя на корабль.

— Оставьте меня здесь, — повторила Ленобия. — Я поклялась никогда не любить другого человека, и не буду.

— Будь верна своей клятве, дочь моя, но живи. Проживи жизнь, которую он не смог прожить.

Ленобия отказывалась, но тут кобыла потянулась к ней мягкой мордой, подула на ее опаленные волосы, и уткнулась носом ей в лицо.

И сквозь свою боль и отчаяние, Ленобия почувствовала это… почувствовала, как кобыла беспокоится, а также ее страх распространявшегося огня.

— Я чувствую ее, — Ленобия подняла ослабевшую, дрожащую руку, чтобы погладить лошадь. — Она волнуется и боится.

— Ваша близость — это твой дар. Он редко проявляется так скоро. Послушай меня, Ленобия. Наша Богиня, Никс, наградила тебя этим великим даром. Не отказывайся от него, и он принесет тебе покой, и возможно, даже счастье.

Лошади и счастье…

Второй этаж дома рядом с конюшней рухнул, и искры взметнулись вокруг него, поджигая шелковые занавески в доме через улицу.

Страх словно колол кобылу шипами, — и этот ужас, испытываемый лошадью заставил Ленобию двигаться.

— Я могу ехать верхом, — сказала она, позволив Медузе помочь ей встать на ноги, а затем поднять ее в седло.

Медуза открыла рот.

— Твоя спина! Это — это плохо. Это будет болезненно, но когда мы окажемся на борту корабля, я могу помочь тебе и исцелить ее, хотя следы от этой ночи останутся у тебя навсегда, — вампирша взобралась на кобылу, указала ей в сторону доков, и отпустила поводья. Как только они галопом понеслись к безопасности и таинству новой жизни, Ленобия закрыла глаза и начала повторять про себя:

«Я буду любить тебя до того дня, когда умру, — но только тебя, Мартин. Всегда только тебя, клянусь.»

Content

Ф. К. Каст и Кристин Каст
Обет Ленобии

Над переводом работали:

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8