Ф. К. Каст и Кристин Каст

Проклятие Неферет

Над переводом работали:

Переводчики: Kithara, Jersi, Kaia

Корректировка: _Anastasiya_

Перевод сайта http://house-of-night.ru/

15 января, 1893 год

Личный Дневник Эмили Вейлор

Запись первая

Это не совсем дневник. Мне ненавистна мысль о том, чтобы хранить свои поступки и мысли в закрытой книге, словно драгоценные камни.

Я знаю, что мои мысли — не драгоценности.

И я начинаю подозревать, что они совершенно безумны.

Именно поэтому я почувствовала, что должна записать их. Может быть, когда-нибудь в будущем, перечитав эти записи, я узнаю, почему со мной случился весь этот кошмар.

Или пойму, что действительно сошла с ума.

Если это так, в них будет зафиксировано, с чего началось мое параноидальное безумие, и это станет отправной точкой для поиска способа исцеления.

Хочу ли я вылечиться?

Наверное, на некоторое время решение этого вопроса стоит отложить.

Во-первых, позвольте мне начать с того момента, когда все изменилось. Не с этой, первой записи в моем дневнике. Это произошло два с половиной месяца назад, в первый день ноября, тысяча восемьсот девяносто второго года. В то утро, когда умерла моя мама.

Даже здесь, на безмолвных страницах этого дневника, я не решаюсь вспоминать то кошмарное утро. Моя мама умерла от потери крови, хлынувшей из ее тела вслед за появлением на свет тела моего маленького безжизненного брата, Баррета, названного в честь отца. И тогда, и сейчас мне казалось, что мама просто сдалась, увидев, что Баррет не дышит. Словно ее жизненной силы не хватило, чтобы пережить потерю ее драгоценного единственного сыночка.

Или правда заключалась в том, что она не могла смотреть отцу в лицо, потеряв единственного, драгоценного сыночка?

До того самого утра этот вопрос не приходил мне в голову. До того утра, когда не стало моей матери, чаще всего мои мысли сосредотачивались на том, как бы убедить её позволить мне купить еще один новый велосипедный костюм — из тех, что на пике моды, или как бы уложить волосы так, чтобы они выглядели в точности, как у «девушек Гибсона».

До этого утра, когда не стало моей матери, я думала об отце так же, как и большинство моих подруг — как о неприветливом и слегка пугающем главе семьи. Что обо мне, то отец хвалил меня только после замечания матери. На самом деле, до маминой смерти, мне казалось, что он меня вообще не замечает.

Отца не было в комнате, когда мама умерла. Доктор заявил, что процесс родов слишком вульгарен для присутствия мужчины, особенно мужчины такого статуса, как Баррет Х. Вейлор, президент Первого Национального Банка Чикаго.

А как же я? Дочь Баррета и Алисы? Доктор не говорил о вульгарности родов для меня. Он даже не заметил меня, до того момента, как умерла мама, а отец не удостоил меня вниманием.

―Не уходи, Эмили. Ты останешься со мной до прихода доктора, а потом посидишь вон там, на подоконнике. Ты должна узнать, что значит быть женой и матерью. Ты не должна идти вслепую, как я,― приказала мне мама своим нежным голосом, который заставлял всех недостаточно хорошо ее знавших людей поверить, что она не более чем прекрасное и бесполезное украшение на руке отца.

―Хорошо, мама, ― кивнула я и сделала все, как она велела.

Я помню, как сидела, неподвижно, словно тень, в темном оконном проеме напротив кровати в роскошной маминой спальне. Я видела все. Ей не потребовалось много времени, чтобы умереть.

Крови было очень много. Баррет родился в ней — маленькое, неподвижное, покрытое запекшейся кровью создание. Он был похож на нелепую сломанную куклу. После схваток, вытолкнувших его между ног матери, кровотечение не остановилось. Оно становилось все сильнее и сильнее, пока мама плакала, так же безмолвно, каким был ее сын. Я знаю, что она плакала, потому что она отвернулась от доктора, который завернул мертвого младенца в льняную простыню. Тогда мама встретилась со мной взглядом.

Я не могла оставаться на подоконнике. Я бросилась к ее кровати, и пока доктор с сиделкой тщетно пытались остановить хлынувшую из нее алую реку, я схватила ее за руку и откинула влажные волосы с ее лба. Сквозь слезы и страх, я пыталась шептать ей слова утешения, что все будет хорошо, что ей просто нужно отдохнуть.

Мама сжала мою руку и прошептала:

―Я так рада, что ты здесь, со мной, до конца…

―Нет! Мама, ты поправишься! ―запротестовала я.

―Тшш, ―успокоила она меня. ―Просто держи меня за руку. ―Тут ее голос ослаб, но мама не отрывала от меня взгляда своих глаз изумрудного цвета (все говорили, что у меня такие же), до тех пор пока ее покрасневшее лицо не стало ослепительно белым, а дыхание чуть слышным и прерывистым, и затем совсем прекратилось.

Я поцеловала ей руку, а потом побрела обратно к своему подоконнику, где плакала, никем не замеченная, пока сиделка выполняла свою нелегкую работу, меняя промокшее постельное белье и приводя маму в приемлемый для глаз отца вид. Но отец не стал ждать, пока маму для него подготовят. Он ворвался в комнату, игнорируя протесты доктора.

―Так вы говорите, сын? ― Отец даже не взглянул на кровать. Вместо этого он поспешил к плетеной колыбельке, где лежало завёрнутое в пелёнки тельце Баррета.

―Это действительно был мальчик, ―мрачно ответил доктор. ―Он родился слишком рано, как я уже говорил вам, сэр. Ничего нельзя было поделать. Его легкие были слишком слабыми. Он не мог как следует дышать и не издал ни единого звука.

―Мертвый… безмолвный… ―Отец устало провел рукой по лицу. ―Знаете ли вы, что когда родилась Эмили, она кричала так громко, что я услышал ее снизу из гостиной и подумал, что у меня сын?

―Мистер Вейлор, я знаю, что это слабое утешение, когда вы потеряли сына и жену, но у вас же есть дочь, а благодаря ей — и возможность появления наследников.

―Она обещала мне наследников! ―закричал отец, наконец повернувшись и посмотрев на маму.

Я, наверное, издала какой-то слабый сдавленный звук, потому что взгляд отца переключился на мой подоконник. Его глаза сузились, и на секунду мне показалось, что он не узнал меня. Затем он дернулся, словно пытаясь стряхнуть с себя нечто неприятное.

―Эмили, почему ты здесь? ― Голос отца звучал так сердито, словно его вопрос подразумевал гораздо большее, чем просто почему я оказалась в этой комнате именно в это время.

―М-мама велела мне ос-статься, ― заикаясь произнесла я.

―Твоя мать мертва, ―сказал он, сглаживая гневом бескомпромиссную правду.

―Но здесь не место для юной леди. ― Лицо доктора вспыхнуло, когда он посмотрел на отца. ―Прошу прощения, мистер Вейлор, я был так занят родами, что не заметил девочку.

―Это не ваша вина, доктор Фишер. Моя жена часто делала и говорила вещи, ставившие меня в тупик. Это была последняя из них. ―Отец пренебрежительно махнул рукой в сторону доктора, горничных и меня. ―А теперь оставьте меня с миссис Вейлор, все вы.

Мне хотелось выбежать прочь из комнаты как можно быстрее, но мои ноги затекли от долгого неподвижного сидения, поэтому, проходя мимо отца, я споткнулась. Он схватил меня за локоть. Удивившись, я подняла голову.

Выражение его лица вдруг стало мягким, когда он сверху вниз посмотрел на меня.

―У тебя глаза твоей матери.

―Да, ― единственное, что я сумела выговорить, задыхаясь и испытывая головокружение.

―Так и должно быть. Теперь ты — хозяйка Дома Вейлоров.

Тут отец отпустил меня и медленными, тяжелыми шагами пошел к окровавленной кровати.

Когда я закрыла за собой дверь, то услышала, как он плачет.

Вот так начался мой странный и одинокий период траура. На похоронах я шла молча, а затем совершенно упала духом. Я была словно в плену у сна. Я не могла от него освободиться. Целых два месяца я почти не выходила из своей спальни. Меня не волновало то, что я стала худой и бледной.

Мне не было дела до того, что звонки с соболезнованиями от маминых подруг и их дочерей остались без ответа. Я не заметила, как прошли Рождество и Новый год. Мэри, мамина горничная, ставшая теперь моей «по наследству», умоляла, упрашивала и ругала. Мне было совершенно наплевать.

Пятого января отец освободил меня из сонного плена. В моей комнате было холодно, так холодно, что я проснулась оттого, что дрожала. Огонь в моем камине погас и не разгорался заново, поэтому я потянула за шнурок колокольчика, чтобы вызвать Мэри. Он звенел так, что было слышно в комнатах слуг, находившихся где-то в глубине дома, но она не отвечала. Я помню, что надела свой халат и мельком подумала, каким большим он мне показался, я в нем просто утонула. Дрожа, я медленно спускалась по широкой деревянной лестнице из моей спальни на третьем этаже.

Я отправилась искать Мэри. Отец вышел из своего кабинета, когда я дошла до нижней ступеньки. В первый момент, когда он посмотрел на меня, его глаза были пустыми, затем его лицо приобрело удивленное выражение. Я почти уверена, что за удивлением последовало недовольство.

―Эмили, ты выглядишь несчастной! Худой и бледной! Ты больна? ― прежде, чем я успела ответить, появилась Мэри, спешащая к нам через фойе. ―Я уже вам говорила, мистер Вейлор. Она ничего не ест. Я бы сказала, что она не делает ничего, только спит. Чахнет, вот что она делает. ― Мэри говорила быстро, и ее легкий ирландский акцент был заметнее, чем обычно.

―Нет, нужно прекратить так себя вести, ― твердо сказал отец.

―Эмили, ты встанешь с постели. Ты будешь есть. Ты каждый день будешь гулять в саду. Я просто не позволю тебе выглядеть истощенной. В конце концов, ты хозяйка Дома Вейлоров, а моя хозяйка не может быть похожа на нищую подзаборную бродяжку.

Его взгляд был жестким. Его гнев пугал, особенно, когда я поняла, что мама не выйдет из своей гостиной, отвлекая своей энергичной болтовней, и не прогонит меня из комнаты, успокоив отца улыбкой и прикосновением.

Я непроизвольно шагнула от него назад, из-за чего его лицо стало еще мрачнее.

―Ты выглядишь, как твоя мать, но у тебя нет ее смелости. Сколько раз это раздражало, и сколько раз я восхищался ее храбростью. Я скучаю по ней.

―Я- я тоже скучаю по маме, ―услышала я свой голос.

―Ну конечно, милая, ―ласково произнесла Мэри. ―Прошло всего чуть больше двух месяцев.

―Значит, у нас все же есть нечто общее. ― Отец совершенно проигнорировал Мэри, и разговаривал, как будто ее, нервно дотрагивающейся до моих волос и поправляющей на мне халат, вообще здесь не было. ― Потеря Алисы Вейлор объединила нас. ―Тут он наклонил голову, изучая меня. ―У тебя ее глаза. ― Отец погладил свою жесткую темную бороду, и его взгляд перестал быть пугающе жестким. ― Знаешь, нам нужно сделать всё для того, чтобы она гордилась нами.

―Да, отец. ―Его мягкий голос принес мне облегчение.

―Отлично. Итак, я надеюсь, ты станешь ужинать со мной каждый вечер, как обычно это делали вы с мамой. Больше никаких пряток в своей комнате и никаких голодовок. ―Тут я улыбнулась, действительно улыбнулась.

―Мне нравится эта идея, ― ответила я. Он хмыкнул, хлопнул по газете, перекинутой через его руку, и кивнул.

―Значит, за ужином, ― сказал он и, пройдя мимо меня, исчез в западном крыле дома.

―Может быть, я к вечеру даже слегка проголодаюсь, ― сказала я Мэри, пока она кудахтала надо мной и помогала мне подняться по лестнице.

―Как приятно видеть, что он проявляет к вам интерес, ― радостно прошептала Мэри.

Я почти не обращала на нее внимания. Я думала только о том, что впервые за этот месяц меня ждали не только сон и печаль. Мы с отцом нашли общий язык!

В тот вечер я одевалась к ужину очень тщательно, впервые осознав, как сильно я похудела, когда мое черное траурное платье пришлось ушивать, чтобы оно не висело некрасивым мешком. Мэри расчесала мне волосы, собрав их в тугой низко уложенный пучок, из-за чего, как мне стало казаться, что мое осунувшееся лицо стало выглядеть гораздо старше, чем на мои пятнадцать лет.

Я никогда не забуду, с чего все началось, когда я вошла в столовую и увидела два места за столом: для отца, как всегда во главе стола, и мое, там, где раньше было мамино, по правую руку от отца.

Он встал и отодвинул для меня мамин стул. Я была уверена, что до сих пор чувствую запах ее шампуня с розовой воды и лимонными нотками, который она использовала для ополаскивания волос, чтобы роскошные огненные волосы сияли еще ярче.

Джордж — негр, прислуживавший нам за ужином, начал разливать суп. Я боялась, что молчание будет ужасным, но тут отец начал есть, и я услышала знакомые слова:

― Комитет по организации Колумбовской выставки[1] единогласно высказался за Бернхэма, мы его полностью поддерживаем. Я сначала подумал, что возможно, этот человек сошел с ума — ведь он пытается создать нечто недостижимое, но его видение Чикагской Всемирной Колумбовской выставки вполне способно затмить великолепие Парижской. По крайней мере, его замысел обоснован — пусть экстравагантен, но обоснован. ― Он прервался, чтобы взять приличный кусок стейка с картофелем взамен опустевшей суповой тарелки, и в этой паузе мне послышался мамин голос.

― Разве не всем нужна подобная экстравагантность? ― Мне сложно было понять, я ли произнесла это, или и в самом деле, мамин призрак, пока отец не посмотрел на меня. Я замерла под острым, испытующим взглядом его темных глаз, и мне хотелось молчать и думать только о еде, как это было раньше так часто.

― А откуда ты знаешь, что нужно всем? ― Его проницательные темные глаза были строгими, но уголки губ слегка приподнялись в почти улыбке, обычно обращенной к маме.

Я помню, что почувствовала облегчение и от всей души улыбнулась ему в ответ. Такие вопросы он задавал маме столько раз, что я бы точно сбилась со счета. Я ответила ее словами.

― Я знаю, ты думаешь, что женщины только говорят, но они умеют и слушать. ― Я сказала это гораздо быстрее и тише, чем мама, но отец прищурился, выражая свое одобрение и изумление.

― В самом деле… ― произнес он, отрезав себе большой кусок стейка с кровью и жадно поглощая его, запивая большим количеством вина — такого же темно-красного, как сочащаяся из мяса жидкость. ― Но я должен не спускать глаз с Бернхэма и его своры архитекторов, действительно не спускать глаз. Они просто до абсурда раздули наш бюджет, а их рабочие… Вечные проблемы… Вечные проблемы… ― Говорил отец, продолжая жевать, роняя кусочки еды и капли вина в бороду. Мама ненавидела эту его привычку и часто делала ему замечания.

Я не стала делать замечаний, но мне и не была ненавистна эта давно укоренившаяся привычка. Я просто заставила себя поесть, издавая звуки, словно я понимаю, о чем речь, когда он все говорил и говорил о важности финансовых обязательств и беспокойстве всего Совета за хрупкое здоровье одного из ведущих архитекторов. В довершение всего, мистер Рут стал жертвой воспаления легких. Кое-кто считал, что он и являлся движущей силой всего проекта, а вовсе не Бернхэм.

Обед прошел быстро, и наконец отец наелся и наговорился. Затем он встал и произнес то, что говорил маме несчетное количество раз:

― Я должен уединиться в библиотеке с виски и сигарами. Приятного вечера, дорогая, скоро увидимся.

Помню, какую теплоту я почувствовала, подумав, что он относится ко мне как к взрослой женщине — настоящей хозяйке дома!

―Эмили, продолжил он, хотя довольно сильно пошатывался, и похоже, что был уже изрядно пьян, — давай договоримся, что недавно наступивший новый год станет началом для нас обоих. Давай попробуем идти вперед вместе?

Слезы навернулись мне на глаза, и я робко ему улыбнулась.

―Хорошо, отец. Мне бы очень этого хотелось.

Тут совершенно неожиданно он взял мою тонкую руку своей большой, наклонился и поцеловал ее — точно так же, как обычно целовал на прощание руку маме. Хотя его губы и борода были мокрыми от вина и еды, я продолжала улыбаться и ощущала себя настоящей леди, когда он встретился со мной взглядом, удерживая мою руку.

Тогда я в первый раз увидела взгляд, который можно было назвать горящим. Он смотрел на меня так пристально и неистово, что мне стало страшно, словно я могу воспламениться.

―У тебя глаза твоей матери, ― сказал он. Его слова звучали невнятно, и я чувствовала резкий запах его дыхания с сильной примесью вина.

Я не нашлась, что ответить. Просто задрожала и кивнула.

Отец отпустил мою руку и не твердой походкой вышел из комнаты. Не дожидаясь, пока Джордж начнет убирать со стола, я взяла льняную салфетку и вытерла тыльную сторону ладони. Стирая оставшуюся там влагу, я удивилась, откуда у меня где-то глубоко в желудке появилось это неприятное ощущение.

***

Маделайн Элкотт и ее дочь, Камилла, были первыми, позвавшими меня на светский визит, приглашение на который я получила два дня спустя. Мистер Элкотт был членом управления в банке отца, а госпожа Элкотт была хорошей подругой моей матери, хотя я действительно никогда не понимала почему. Мать была красива и очаровательна, и являлась известной хозяйкой. В сравнении с ней госпожа Элкотт казалась мне язвительной, сплетничающей и скупой. Когда она и мать сидели вместе на званых обедах, я раньше думала, что госпожа Элкотт была похожа на кудахчущего цыпленка рядом с голубем, но у нее была способность заставить мать смеяться, и смех матери был, таким волшебным что, это сделало причину ее дружбы с Маделайн незначительной. Я как-то подслушала отца, говорящего с матерью о том, что тут было, не очень интересно, потому что на званых обедах в особняке Элкотт было мало алкоголя, но за то много разговоров.

Если бы кто-нибудь спросил мое мнение на счет этого места — хотя вряд ли кто-нибудь сделал это — я бы искренне согласилась с отцом. Особняк Элкотов находился меньше чем в миле от нашего дома, и смотрелся величественно и красиво снаружи, но внутри был довольно мрачным, оформленным в спартанском стиле. Неудивительно, что Камилла так любила приходить ко мне!

Камилла была моей лучшей подругой. Мы были одного приблизительно возраста — она была всего на шесть месяцев младше. Камилла много говорила, но не сплетничала, как ее мать. Из-за близости наших родителей, Камилла и я выросли вместе, и мы были скорее сестрами, чем лучшими подругами.

― О, моя бедная, грустная Эмили! Какой худой и бледной ты выглядишь, ― воскликнула Камилла, когда зашла в комнату матери и обняла меня.

―Ну, конечно, она выглядит худой и бледной! — Миссис Элкотт отодвинула свою дочь в сторону и неуклюже взяла мои руки в свои, прежде чем сняла свои белые, кожаные перчатки. Вспоминая ее прикосновение, я почувствовала, что ее кожа была холодной как у рептилии. ― Эмили потеряла мать, Камилла. Подумай о том, какой несчастной была бы твоя жизнь, если бы ты потеряла меня. Я думаю, что ты выглядела бы так же ужасно, как и бедная Эмили. Я уверена, что дорогая Алиса сейчас смотрит с небес на свою дочь с пониманием и благодарностью.

Я не ожидала, что она будет говорить так легко про смерть моей матери, и была шокирована от таких слов госпожи Элкотт. Я попыталась поймать взгляд Камиллы, как только мы отошли друг от друга, и устроились на диване. Я хотела поговорить с ней и поделиться секретами как в тот раз, когда наши матери говорили ужасно стеснительные вещи, но Камилла, казалось, смотрела куда угодно, но только не на меня.

― Да, мама, конечно. Я прошу прощения, ― пробормотала она смущенно.

Пытаясь нащупать свой путь в этом новом социальном мире, который вдруг стал чужим, я испустила долгий вздох облегчения, когда горничная принесла чай с пирожными. Я налила себе чай. Миссис Элкотт и Камилла внимательно смотрели на меня.

― Ты действительно сильно похудела, ― произнесла, наконец, Камилла.

― Я скоро буду выглядеть лучше, ― сказала я, посылая ей одобряющую улыбку. ― Сначала я только спала, но отец настоял на том, чтобы я выздоровела. Он напомнил мне, что я теперь хозяйка Дома Вейлор.

Взгляд Камиллы быстро метнулся к матери. Я не смогла прочитать что-либо во взгляде госпожи Элкотт, но он заставил ее дочь замолчать.

― Это очень смело с твоей стороны, Эмили, ― в наступившей тишине произнесла госпожа Элкот. ― Я уверенна, что ты очень много значишь для своего отца.

― Мы пытались повидаться с тобой в течение двух целых месяцев, но ты не принимала нас, даже во время праздников. Было похоже на то, что ты просто взяла и исчезла! — Тараторила Камилла, когда я налила ей чай.―Я думала, что ты тоже умерла.

― Извини. ― Сначала, я подумала, что она раскаивается. ― Я не хотела расстраивать тебя.

― Конечно, ты не могла нас принять, ― нахмурившись, сказала госпожа Элкотт, глядя на свою дочь. ― Камилла, Эмили не исчезала, она была в трауре.

― Я до сих пор остаюсь в трауре, — тихо произнесла я. Камилла услышала меня, и кивнула, вытирая глаза от слез, ее мать была слишком занята, она отрезала себе кусок торта, и не обратила на кого-либо из нас внимание.

Пока мы пили чай, а я доедала торт, в комнате стояла тишина, но затем высоким, взволнованным голосом, госпожа Элкотт спросила:

― Эмили, ты действительно была там? В комнате с ней, когда Алиса умерла?

Я посмотрела на Камиллу, желая, чтобы та на мгновение, успокоила свою мать, но, конечно, это было глупым, бесполезным желанием. Лицо моей подруги отразило мой собственный дискомфорт, хотя она была не потрясена тем, что ее мать игнорировала конфиденциальность событий. Я поняла тогда, что Камилла знала о том, что ее мать собиралась расспросить меня, именно так, перед всеми. Я глубоко вздохнула, и правдиво ответила, хотя нерешительно:

― Да, я была там.

― Наверное, это было ужасно, ― быстро произнесла Камилла.

― Да, ― сказала я. Я поместила свою чайную чашку обратно на блюдце, до того, как кто-нибудь увидел то, что моя рука дрожит.

― Я уверена, что там было много крови, ― продолжила госпожа Элкотт, медленно кивая, как будто она согласилась с моим предварительным ответом.

― Было. ― Я плотно прижала руки к коленям.

― Когда мы узнали, что ты была в комнате во время ее смерти, нам всем стало очень жалко тебя, ― тихо и нерешительно сказала Камилла.

― Я была потрясена и сидела молча, я почти услышала имя матери, когда служащие сплетничали. Я была обижена, что смерть матери была темой для сплетен, но я бы также хотела поговорить с Камиллой, чтобы рассказать ей, как я была напугана.

Но прежде, чем я смогла взять себя в руки, достаточно для того, чтобы говорить, всё нарушил резкий голос ее матери.

― На самом деле, многие разговаривали об этом неделями. Твоя бедная матушка удивилась бы. На рождественском балу, на который ты не пришла, все говорили только о том, что ты присутствовала при смерти своей матери. ― Госпожа Элкотт вздрогнула. — Думаю, Алиса не подозревала тогда, что это будет так ужасно.

Мои щеки разгорячились и запылали. Я совершенно забыла о Рождественском бале, и моем шестнадцатом дне рождения. Оба этих события были в декабре, когда я провела несколько месяцев во сне.

― Все говорили обо мне на балу? ― Я хотела убежать обратно к себе в комнату и никогда не появляться.

Вдруг резко послышались быстрые слова Камиллы, она сделала неопределенное движение рукой, как будто поняла, какой трудной стала для меня эта беседа и попыталась отложить в сторону эту тему.

― Нэнси, Эвелин и Элизабет волновались за тебя. Мы все волновались за тебя и все еще волнуемся.

― Ты забыла про одного человека, который был особенно взволнован: Артур Симптон. Помнишь, как ты сказала о том, что он не мог говорить ни о чем, кроме того, насколько ужасно все это, должно быть, было для Эмили, даже в то время как он вальсировал с тобой. ― Госпожа Элкотт больше не казалась взволнованной. Она казалась, скорее всего, сердитой.

Я моргнула и почувствовала, как будто плыву вверх через глубокие, мутные воды.

― Артур Симптон? Он говорил обо мне?

― Да, в то время когда он танцевал с Камиллой. ― Тон госпожи Элкотт был жестким и раздраженным, и я внезапно поняла почему. Артур Симптон был старшим сыном богатой семьи владеющей железной дорогой, которая недавно переехала из Нью-Йорка в Чикаго из-за близких деловых связей с мистером Пулманом. Помимо того, что он богат, соответствующим образом воспитан, так же он очень красив. Камилла и я шептались о нем, когда его семья переехала в особняк на Южной Прери-Авеню. Мы наблюдали за ним, когда он катался на велосипеде вверх и вниз по улице.

Именно из-за Артура нам так хотелось получить свои собственные велосипеды для того, чтобы вступить в его клуб велосипедистов.

И именно из-за него наши матери докучали отцам, чтобы те позволили нам покататься на велосипедах, хотя Камилла рассказала мне, что она слышала, как ее отец говорил матери о том, что велосипедные панталоны могли привести молодую женщину в «жизнь пагубной похотливости».

Я хорошо помню, как Камилла заставила меня смеяться, поскольку она была под впечатлении от высказывания своего отца. Как только я засмеялась, она сказала, что была бы готова войти в «жизнь пагубной похотливости», если бы это значило то, что она войдет в неё с Артуром Симптоном.

Я ничего тогда не ответила. Это не казалось мне необходимым. Артур, довольно часто, смотрел на нас, но мы обе знали, когда мы впервые встретились, он посмотрел мне в глаза, снял свою шляпу и поздоровался со мной:

― Доброе утро, мисс Эмили.

Я медленно покачала головой, чувствуя себя дурно. Я повернулась к Камилле.

― Артур Симптон? Он танцевал с тобой?

― Большую часть вечера, ― ответила госпожа Элкотт вместо дочери, кивая головой так быстро, что перья на шляпке развевались с тревожным видом насилия, ее взгляд стал более похож, на взгляд курицы. ― По правде говоря, Камилла и я считаем, что Артур Симптон скоро подойдет ко мне и спросит разрешения на то, чтобы официально ухаживать за Камиллой.

Мой желудок чувствовал себя ужасно переполненным. Как он мог ухаживать за Камиллой? Всего более двух месяцев назад он, пожелал мне доброго утра. Может ли за такой короткий промежуток времени все так резко измениться?

Да, молча и быстро решила я. Да, за короткий промежуток времени все может кардинально измениться. Ведь, даже у меня все изменилось за короткий срок.

Я открыла рот, чтобы заговорить, хотя еще не была уверена в том, что именно собиралась сказать, и тут в комнату ворвался отец, он был без пиджака и выглядел уставшим.

― Ах, Эмили, ты здесь. ― Он кивнул рассеянно госпоже Элкотт и Камилле. ― Добрый день, леди. ― Затем он снова обратил свое внимание на меня. ― Эмили, какой жилет мне одеть этим вечером? Черный или бордовый? Мне снова нужно встретиться с этими адскими архитекторами, и я должен выглядеть солидно. Цвет должен быть подобран правильно. Их бюджет вышел из под контроля, и у нас слишком мало времени. Ярмарка должна открыться первого мая. А они не подготовлены. Они делают всё слишком медленно!

Я моргнула, пытаясь сосредоточить свое внимание на странной сцене. Имя Артура Симптона, связавшегося с Камиллой все еще чувствовалось в воздухе и витало вокруг нас, а мой отец стоял там, и его рубашка была не заправлена, и лишь частично застегнута. Он стоял и размахивал жилетом как развернутым флагом. Госпожа Элкотт и Камилла смотрели на него так, как будто он сошел с ума.

Я вдруг рассердилась, и автоматически перешла на защиту отца.

―Мама всегда говорила, что у черного цвета более официальный характер, но бордовый смотрится богаче. Надень бордовый, отец. Архитекторы должны видеть, что ты достаточно богат, чтобы управлять деньгами и, следовательно, их будущим. ―Я старалась изо всех сил, говорить тихо, чтобы сымитировать успокаивающий тон моей матери.

Отец кивнул.

― Да, да, это так, как говорила твоя мать. То, что выглядит богаче — намного лучше. Да, хорошо. ― Он быстро поклонился, двум другим женщинам, пожелав им хорошего дня, и после, поспешно вышел. Прежде чем дверь закрылась, я смогла увидеть его камердинера, Карсона, который присоединился к нему в коридоре и быстро забрал черный жилет.

Когда я повернулась к женщинам семьи Элкотт, я гордо подняла подбородок.

― Как видите, отец полностью зависит от меня.

Госпожа Элкотт приподняла бровь и фыркнула.

―Я действительно вижу. Что твой отец — удачливый человек, и думаю, что удачливым человеком будет тот, за которого ты, в конечном счете, выйдешь замуж, иметь такую хорошо опытную жену как ты просто везение.

Ее взгляд вернулся к дочери, а потом она вкрадчиво улыбнулась, и продолжала:

―Однако я полагаю, что ваш отец не захочет расставаться с вами в течение нескольких лет, так что о браке не может быть и речи в вашем обозримом будущем.

― Брак? ― Это слово было для меня потрясением. Конечно, мы с Камиллой разговаривали об этом, но, в основном, говорили об ухаживаниях, помолвке, роскошной свадьбе, а не о самом бракосочетании. Голос матери вдруг эхом раздался в моей памяти: Эмили, ты не оставишь меня… Ты должна знать, что это такое быть женой и матерью. Ты не должна идти слепо в это как я. ― Почувствовав приступ паники, я добавила: ― О, конечно я не могу думать о браке сейчас!

― Разумеется, ты не можешь думать о браке прямо сейчас! Никто из нас не должен. Нам шестнадцать. Мы еще слишком молоды. Разве не об этом ты всегда говорила, мама? Голос Камиллы уже звучал напряженно, почти испуганно.

― Вести беседы на эту тему и подготавливаться к свадьбе это разные вещи, Камилла. Возможность не должна быть упущена. Именно это я всегда говорила. ― Госпожа Элкотт смотрела на меня через свой длинный нос, и говорила с презрением.

― Ну, я думаю, что это хорошо, что я преданна своему отцу, ― ответила я, чувствуя себя ужасно неловко и не зная, что еще добавить.

― О-о, мы все согласны с этим! ― произнесла госпожа Элкотт.

Они не остались здесь надолго после прихорашивания отца. Госпожа Элкотт срочно отправила Камиллу прочь, не дав нам даже поговорить друг с другом наедине. Это было так, как будто она услышала то, для чего пришла и видимо, осталась удовлетворенной.

А я? Что получила я?

Я надеялась, что это была проверка. Даже, несмотря на привязанность к красивому, молодому Артур Симптону, который перешел от меня к моей подруге, я считала, что моей обязанностью дочери, было ухаживать за отцом. Я почувствовала, что Камилла и ее мать увидели, что я делала все, чтобы продолжать жить после смерти моей матери, что в течение двух месяцев я выросла из девочки в женщину. Я думаю, что каким-то образом смогу пережить потерю матери.

Но в те долгие, тихие часы после их посещения, мой ум начал переигрывать прошедшие события и рассматривать их по-другому, и в размышлениях о прошлом я чувствовала свою вторую точку зрения, которая была более настоящей, чем моя первая. Госпожа Элкотт хотела обосновать сплетни; она получила желаемое. Она также хотела открыть мне глаза на то, что Артур Симптон теперь не будет частью моего будущего и что никакой другой человек кроме отца не будет частью моего обозримого будущего. Она выполнила обе задачи.

Я сидела той ночью и ждала возвращения отца. Даже сейчас, когда я записываю то, что произошло дальше, я не могу винить себя за эти действия. Как хозяйка Дома Вейлор, моей обязанностью стала забота об отце, я должна была ждать его прихода с чашкой чая, или же с бокалом бренди, как раньше это часто делала мать, когда отец возвращался с работы.

Я ожидала, что отец придет усталый. Я ожидала, что он будет собой: отчужденным, грубым, и властным, но все же вежливым и благодарным мне за мою преданность.

Я не ожидала того, что он будет пьян.

Я видела отца, опьяненного вином. Я видела его красный нос и щедрую на похвалы красоту матери, когда они уходили по вечерам, формально одетые и, волочившие за собой запах лаванды, лимона, и каберне. Я не помню того, как они возвращались. Если я не спала в своей постели, я расчесывала свои волосы или вышивала небольшие узоры на лифе моего нового платья.

Теперь я понимаю, что отец и мать были для меня далеки как луна, потому что я была полностью поглощена своей юностью.

Той ночью отец вернулся поздно.

Он покачнулся в холле, громко призывая своего камердинера, Карсона. Я была в комнате матери, и не отрывала своих глаз от готического романа Эмили Бронте «Грозовой перевал». При звуке его голоса я отложила книгу и поспешила к нему.

Его запах дошел до меня прежде, чем я увидела его. Я помню, что прижала руку к носу, нервируемому чрезмерным запахом бренди, пота и сигар. Поскольку я пишу это, я боюсь, что те три запаха навсегда останутся для меня запахами человека и кошмаров.

Я бросилась в его сторону, поджав свои губы, от густого смрада его дыхания, думая, что это просто ужасно.

― Отец, ты не заболел? Мне вызвать врача?

― Врача? Нет, нет, нет! Как дождь. Я как дождь. Просто нуждаюсь в некоторой помощи, чтобы добраться до комнаты Алисы. Я не столь молод, как раньше. Но я все еще смогу выполнить свой долг. Я заберу ее с сыном!― Говоря это, отец запинался, и затем опустил свою тяжелую руку мне на плечо, чтобы не упасть.

Шатаясь под тяжестью его тела, я направляла его к широкой лестнице, и сильно переживала, что он болен, и совсем не понимала, о чем он говорил.

― Я здесь. Я помогу тебе, ― это то, что я снова и снова шептала ему. Он навалился на меня еще сильнее, пока мы неуклюже поднимались на второй этаж и, наконец, остановились возле его спальни.

Он покачал головой взад и вперед, бормоча себе под нос:

― Это не ее комната.

― Это твоя спальня, ― сказала я, желая, чтобы его камердинер, или кто-нибудь еще появился.

Он смотрел искоса на меня, как будто испытывал затруднение, сосредотачиваясь. Тогда его слабое, пьяное выражение изменилось.

― Алиса? Так, ты готова нарушить свои холодные правила и присоединиться к моей постели сегодня вечером.

Его рука была горячей и влажной на плече моей длинной ночной рубашки тонкого белья.

― Отец, это — я, Эмили.

― Отец? ― Он мигнул и приблизил лицо ближе к моему.

Его дыхание почти заставило меня вырвать.

― Эмили. Действительно. Это — ты. Да, ты. Теперь я узнал тебя. Ты не можешь быть Алисой, она мертва.―Его лицо все еще было очень близко к моему, он добавил, ― Ты слишком худая, но у тебя действительно ее глаза.

Он вытянул и поднял прядь моих густых, темно-рыжих волос, которые вылезли из-под ночной шапочки.

― И ее волосы. У тебя ее волосы. — Он потрогал мои волосы и нечленораздельно произнес: ― Ты должна, больше есть, и не должна быть настолько худой. ― Затем, отец проревел имя Карсона для того, чтобы тот сопроводил его, и, выпустив мои волосы, пихнул меня в сторону и, шатаясь, ушел к себе в комнату.

Я должна была вернуться в свою кровать. Мне было ужасно неловко, и я бежала, позволяя своим ногам нести меня, куда они пожелают.

Когда я, наконец, остановилась, хватая ртом воздух, чтобы отдышаться, я увидела, что бег в слепую привел меня в сад, который простирался более чем на пять акров в задней части нашего дома. Там я рухнула на каменную скамью и села, под скрытым занавесом огромной ивы, прижимая к лицу руки, и заплакала.

Потом произошла что-то магическое. Теплый ночной ветерок приподнял ветви ивы и облака рассеялись, открыв Луну. Хотя там виднелся только тонкий полумесяц, но он был почти серебряным в своем блеске, и, казалось, излучал металлический свет, освещая огромный белый мраморный фонтан.

В фонтане, извергая воду из своего открытого рта, была статуя греческого бога Зевса, в форме быка, который обманул и затем похитил деву, Европу. Фонтан был свадебным подарком отца для матери и стоял в центре обширного сада, начиная с моих самых ранних воспоминаний.

Возможно, это было потому, что фонтан был подарком матери, или, может быть, это было из-за музыкальности бурлящей воды, но мои слезы остановились, когда я изучала его.

В конце концов, сердцебиение замедлилось, и мое дыхание стало нормальным.

И, даже когда луна снова скрылась под облаками, я все так же сидела под деревом, слушая воду и позволяя ей, так же как тени ивы скрыться, чтобы успокоить меня, пока я не могла спать. Затем я медленно добралась до третьего этажа и пошла в свою спальню.

Той ночью я мечтала, быть Европой, чтобы белый бык унес меня к красивому лугу, где никто никогда не умирал, и где я была бы, вечно, молода и беззаботна.

15 апреля, 1893 год

Личный Дневник Эмили Вейлор

Я должна была сделать запись в свой дневник, раньше, но с момента моей последней записи я чувствовала себя странно, мне было так трудно, что я была сама не своя. По-детски, я думала, что, если я не буду писать о произошедших событиях, развернувшихся ранее, я смогу заставить себя поверить в то, что все это не произошло на самом деле, и больше не произойдёт.

Я ошиблась.

Все изменилось, и я должна использовать этот дневник в качестве доказательств.

Даже если я сойду с ума, он будет разгадкой моего безумия и, как я первоначально надеялась, укажет путь к моему исцелению. И пока я не сошла с ума, мне нужно записать все события так, как, возможно, каким-то образом, они смогут помочь мне выбрать новое будущее.

Позвольте мне начать заново.

После той холодной ночи в январе, когда отец вернулся домой пьяный, я никогда больше не дожидалась его прихода с работы. Я пыталась не думать о нем, пыталась не вспоминать его дыхание, его горячую, тяжелую руку и те слова, которые он сказал.

Вместо этого, когда он отправлялся на позднюю встречу, я желала ему приятного вечера, и говорила, что уверена в том, что по возвращении домой Карсон ему поможет.

Сначала это останавливало его пламенный взгляд. Я была так занята управлением Дома Вейлоров, что за исключением наших ужинов вместе, видела отца очень редко.

Но за последние месяцы ужины изменились. Хотя, нет, ужины не изменились, а изменилось количество вина, которое пил отец. Чем больше он выпивал, тем чаще его глаза прожигали меня, когда он желал мне спокойной ночи.

Я начала выливать его вино. Он еще не заметил.

И затем я полностью уделила все свое внимание Дому Вейлоров.

Да, конечно, Мэри и Карсон помогали мне… точнее давали советы.

Повар составлял список продуктов, но именно я одобряла меню. Как когда-то сказала Мэри, это было похоже на то, как будто дух моей матери вселился в меня — я больше не была девочкой.

Я пыталась убедить себя в том, что это был прекрасный комплимент.

По правде говоря, я думаю, что, начав выполнять свой долг сейчас, и продолжать выполнять его дальше, это не лучшая идея.

Не только работа хозяйки Дома Вейлоров так изменила меня. Люди тоже изменили своё отношение ко мне.

Да-да, поначалу я была охвачена, обязанностями, принадлежавшими матери. Я и понятия не имела, что она не только управляла домашним хозяйством и слугами, помогала разобраться отцу в его рутине, контролировала меня и вызвалась добровольцем два раза в неделю в Общей Федерации Женского Клуба кормить и заботиться о бездомных женщинах и детях Чикаго. Мать умерла пять месяцев назад, и за это время я полностью посвятила себя её работе. Таким образом, когда Эвелин Филд и Камилла обратились ко мне в середине утра, в начале прошлого месяца, и спросили, не хотела бы я присоединиться к их поездке на велосипедах к берегу и устроить пикник, я была действительно поражена радостью к свободе, тем более, зная то, что отец уже уехал в банк.

― О, да! ― радостно ответила я, убирая свою авторучку и отодвигая список продуктов, который я просматривала. Я помню, какими счастливыми были Эвелин и Камилла, когда я согласилась. Мы внезапно засмеялись.

― Эмили, я так довольна, что ты поедешь с нами. ― Камилла обняла меня. ― И ты выглядишь так хорошо — не бледная и вообще не худая.

― Так и есть, совсем не бледная! ― согласилась Эвелин. ― Ты так же красива, как и всегда.

― Спасибо, Эвелин. Я так по всем скучала. ― Я колебалась, чувствуя потребность разделить уверенность хоть с кем-то, кто не был слугой — или моим отцом.

― Было очень трудно, когда твоя мама умерла. Действительно трудно. ― Камилла закусила губу. Эвелин выглядела так, как будто сейчас расплачется. Я быстро вытерла щеки тыльной стороной руки и снова улыбнулась. ― Теперь, когда вы обе здесь, я чувствую себя намного свободнее, чем в течение многих дней и недель.

― Именно об этом мы и подумали. Моя мать пыталась сказать мне, что ты слишком занята, чтобы отвлекаться по поводу велосипедной езды, но я поклялась не слушать ее и позвать тебя в любом случае, ― сказала Камилла.

―Твоя мама всегда слишком серьезна, ― сказала Эвелин, закатив глаза к небу. ― Мы все знаем, об этом.

― Я не могу представить, что она хоть когда-нибудь была молода, ― сказала Камилла, заставляя нас рассмеяться.

Все еще хихикая, я выбежала из гостиной, намереваясь броситься вверх по лестнице, и надеть как можно быстрее, свой велосипедный костюм, и тут же врезалась прямо в отца.

Из меня вышибло, и мои глаза слезились.

― Эмили, почему ты выбежала из гостиной таким нецивилизованным образом?

Отец казался мне надвигающейся бурей.

― П-прости меня, отец, ― запнулась я. ― Камилла Элкотт и Эвелин Филд пришли ко мне и спросили, смогу ли я прокатится с ними на велосипедах до озера чтобы устроить пикник. Я спешила, чтобы переодеться.

― Велосипедный спорт превосходен для укрепления сердца. Он помогает держать себя в форме, хотя я не одобряю, когда дети ездят на велосипедах без присмотра взрослых.

Я не заметила, высокую женщину, стоящую в фойе за отцом, пока она не заговорила. Она застала меня врасплох, и я, потеряв дар речи, уставилась на неё.

В своем темно-синем платье, и в украшенной павлиньими перьями шляпе, она выглядела довольно величественно, хотя она мне не понравилось, и мне захотелось сказать, что не одобряю пожилых женщин, одетых в дикие шляпы с плюмажами, я придержала язык.

― Эмили, разве ты не помнишь госпожу Армур? Она — председатель Общей Федерации Женского Клуба, ― отвлекая меня от размышлений, произнес отец.

― О, да. Госпожа Армур, я приношу свои извинения за то, что не узнала вас. ― Я вспомнила ее имя только теперь, когда отец назвал его, но я не помнила, как выглядит сама женщина. ― И я также приношу извинения за этот бег, ― торопливо продолжила я. ― Я не хочу показаться невежливой, ― Я повернулась и указала жестом, на Эвелин и Камиллу, которые сидели в гостиной и с явным любопытством наблюдали за мной. ― Но, как вы видите, мои друзья ждут меня.

― Отец, я прикажу Мэри принести чай, пока ты будешь говорить с госпожой Армур.

― Вы неправильно поняли меня, мисс Вейлор. Я желаю поговорить с вами, а не с вашим отцом.

Я была смущена, и думаю, что тогда, тупо уставилась на старуху.

Отец же не был смущен.

― Эмили, госпожа Армур хочет поговорить с тобой, о твоем унаследованном месте в ОФЖК. Твоей матери очень это нравилось. Надеюсь, что и тебе понравится.

Наконец-то я поняла, почему имя Армур было знакомо. Филип Армур был одним из самых богатых мужчин в Чикаго, и он держал большую часть своих денег в банке отца. Я повернулась к госпоже Армур, и улыбнулась, пытаясь говорить мягким и успокаивающим голосом, так же, как раньше говорила мать.

― Для меня будет большой честью унаследовать место матери в ОФЖК. Возможно, мы могли бы назначить время и место встречи для того…

Внезапно рука отца схватила мой локоть, и он сказал:

― Эмили, ты поговоришь с госпожой Армур прямо сейчас. ― По сравнению с моей мягкостью, голос отца был очень строг. Я слышала, как Эвелин и Камилла аж задохнулись от силы его голоса.

Тогда Камилла встала на мою сторону и сказала:

― Мы можем легко позвонить тебе снова, Эмили. Пожалуй, работа твоей матери более важна, чем наш глупый пикник.

― Да, действительно, — добавила Эвелин, когда мои подруги, торопливо продвигались к двери. ― Мы позвоним тебе снова.

Звук двери, закрывающейся позади них, показался для меня звуком закрывающегося гроба.

― Ах, хорошо, так будет лучше. Хватит глупостей, ― произнес отец, и выпустил мой локоть.

― Госпожа Армур, пожалуйста, присоединяйтесь ко мне в комнате, я скажу Мэри, чтобы она принесла нам чай, ― сказал я.

― Хорошо. Иди по своим делам, Эмили. Я увижу тебя за обедом. Хорошая девочка, хорошая девочка, ― хрипло сказал отец. Он поклонился госпоже Армур, а потом оставил нас наедине в фойе.

― Я могу сказать, что вы — девушка с превосходным характером, — сказала мне госпожа Армур, когда я привела ее в комнату матери. ― Я уверена, что мы во многом преуспеем, как было раньше с вашей матерью.

Я кивнула и согласилась, позволяя старухе говорить о важности женщин, посвятивших себя улучшению общества вызываясь добровольцами.

Во время тех недель, я поняла, насколько было нелепо то, что госпожа Армур, которая бесконечно читала лекции о важности единства женщин, стала одним из главных инструментов, который изолировал меня, от других девушек моего возраста. Как видите, Эвелин и Камилла не позвонили снова, чтобы попросить меня съездить с ними на пикник. Эвелин вообще не приходила ко мне с того утра. Камилла, ну, в общем, Камилла была другой. Чтобы потерять дружбу, понадобится гораздо больше времени.

***

Март прошел, в апреле, зимний холод был смягчен весной, которая пришла с возрождением души. Моя жизнь вернулась в норму.

Я управляю домашним хозяйством. Я добровольно вызываюсь кормить нищих и постоянно киваю и соглашаюсь со старухами, которые окружают меня, всё время разговаривая о том, что вскоре будет всемирная выставка, и что мы должны использовать все силы для того, чтобы огородить Чикаго от варварского сброда. Я ужинаю с отцом. Я смотрю, и я учусь.

Я научилась не перебивать отца. Ему нравилось говорить, пока мы ужинали. Говори — не говори. Мы с отцом не общаемся. Он говорил, а я слушала. Я полагаю, что мое место матери в домашнем хозяйстве, и на обеде соблюдалось, как память, и я действительно верила в это. Но скоро я начала замечать, что я вообще нечего не делала, кроме того, что исполняла роль сосуда, в который отец выливал свое ядовитое мнение о мире. Наши ужины превратились в его гневные монологи и претензии.

Я по-прежнему тайно разбавляю вино отца водой. Трезвый, он был резким, властным хамом. Пьяный, он был страшным. Он не бил меня, он никогда не бил меня, хотя я почти хочу, чтобы он это сделал. По крайней мере, это было бы верным и внешним признаком его злоупотребления. Что делает отец вместо этого, прожигает меня своими глазами. Я начала ненавидеть его горячий, проницательный взгляд.

Хотя, как это может быть? И, лучше спросить, почему? Почему мне не нравится его простой взгляд? Ответ на этот вопрос, я надеюсь, будет найден здесь, на страницах этого дневника.

***

Камилла посещала меня, хотя все реже и реже. Проблема была не в том, что наша дружба закончилась. Несколько! Мы все еще были близки, как сестры.

Проблема состояла в том, что мы все меньше и меньше времени могли проводить вместе. Госпожа Армур и отец решили, что я должна продолжить работу матери. Таким образом, я разливала суп несчастным голодающим и раздавала одежду бездомным, которые плохо пахли, три дня в неделю. Оставалось всего два дня из пяти для Камиллы, именно в те дни она приходила ко мне в гости, когда отец был на работе. Мне хотелось убежать, хотя было очевидно, что спастись невозможно.

Я попыталась убежать из Дома Вейлоров и поговорить с Камиллой — как я хотела сделать это раньше, до смерти матери. Я пыталась это сделать четыре раза; и отец каждый раз мешал мне. Первый раз, уезжая поздно по своим банковским обязанностям, отец увидел, как я спешно уезжала на своем велосипеде. Он не вышел на улицу, чтобы позвать меня назад. Нет. Он послал Карсона за мной. Бедный, пожилой камердинер покраснел и стал похож на спелое яблоко, пока бежал вдоль Южной-Прери-авеню, догоняя меня.

― Ездить на велосипеде не женственно! — бушевал отец, когда я неохотно последовала домой за Карсоном.

―Но мать никогда не сердилась, когда я ездила на велосипеде. Она даже позволяла мне присоединяться к велосипедному клубу «Гермес» с Камиллой и остальными девушками! ― запротестовала я.

― Твоя мать умерла, и ты больше не одна из остальных девушек. ― Он скользил по мне взглядом, сначала вниз по моему телу, рассматривая мои скромные велосипедные панталоны и мои кожаные туфли. ― Твоя одежда непристойна.

― Отец, но велосипедные панталоны носят все девочки.

Его прожигающие глаза продолжали смотреть на меня, начиная от талии и спускаясь ниже. Мне пришлось прижать руки к бокам, чтобы удержаться от желания прикрыть своё тело.

― Я вижу форму твоего тела — твои ноги. ― Его голос звучал странно, с придыханием.

Мой желудок взбунтовался.

― Я-я не буду больше надевать их, ― услышала я свои слова.

― Надеюсь, что это так. Это не правильно — вообще не правильно. ― Его горячий пристальный взгляд, наконец, оставил меня. Он снял шляпу и насмешливо поклонился мне. ― Я буду рад видеть тебя на ужине, где ты будешь вести себя и будешь, одета, как цивилизованная леди, достойная звания хозяйки моего дома. Ты понимаешь меня?

― Да, отец.

― Карсон!

― Да, сэр! ― Его бедный камердинер, который нервно топтался в углу холла, услышал стальной голос отца и понесся к нему, напоминая мне большого, старого жука.

― Смотри, чтобы мисс Вейлор осталась сегодня дома, где она и должна быть. И избавься от этого адского велосипеда!

― Очень хорошо, сэр. Я сделаю так, как вы говорите… ― старик загадочно улыбнулся и поклонился, когда отец вышел из дома.

Когда я осталась одна с ним, глаза Карсона метнулись от меня к гобелену, висевшему на стене позади нас, затем к люстре, затем на пол, он глядел повсюду, лишь бы не встречаться с моим пристальным взглядом. ― Пожалуйста, мисс. Вы знаете, что я не могу позволить вам уехать.

― Да, я знаю.― Я закусила губу, и, помедлив, добавила: ― Карсон, не могли бы вы не избавляться от моего велосипеда, а перевезти его из флигеля в садовый сарай в самом дальнем углу участка? Отец никогда туда не заходит, и он не узнает. Я уверена, что скоро он образумится и позволит мне вернуться в мой клуб.

― Я был бы рад, мисс, был бы рад. Но я не могу ослушаться мистера Вейлора. Никогда.

Я повернулась на каблуках и захлопнула дверь в гостиную, теперь ставшую моей. На самом деле я не сердилась на Карсона и не винила его. Я слишком хорошо понимала, каково это — быть марионеткой отца.

Тем вечером я старательно оделась к ужину в мое самое скромное платье. Отец едва взглянул на меня, без конца говоря о банке, об угрожающем состоянии городских финансов и грядущей Всемирной выставке. Я редко что-то говорила. Я скромно кивала и издавала звуки согласия, когда он прерывался. Он пил бокал за бокалом тайком разбавленного водой вина и съел массу бараньих стейков с кровью.

Его взгляд ни разу не задержался на мне, пока он не встал и не пожелал мне спокойной ночи. Я видела, что даже разбавленного вина было достаточно, чтобы его щеки запылали.

― Спокойной ночи, отец, ― быстро сказала я.

Его обжигающий взгляд переместился с моих глаз на губы. Я сжала их, желая, чтобы они были не такими полными, не такими розовыми.

Потом он поднял взгляд от моих губ к высокому лифу платья. И затем, совершенно неожиданно, он снова посмотрел мне в глаза.

― Прикажи кухарке чаще готовить баранину. И пусть прожарка в следующий раз будет точно такой же, как сегодня. Сегодня было очень вкусно, ― произнес он.

― Да, Отец. ― Мой голос оставался мягким и тихим. ― Спокойной ночи, ― повторила я.

― Ты знаешь, что у тебя глаза матери.

Меня чуть не вывернуло наизнанку.

― Да. Я знаю. Спокойной ночи, отец, ― сказала я в третий раз.

Наконец, больше не произнеся ни слова, он покинул комнату.

Я пошла в свою спальню и села на свое место у окна, аккуратно сложенные велосипедные панталоны лежали у меня на коленях. Я смотрела, как восходит луна, и, начиная свой путь, поднимается по небу, и, когда стемнело окончательно, я тихо и осторожно спустилась по лестнице и вышла через заднюю дверь, ведущую в наш сложный сад. Когда я проходила мимо большого фонтана в виде быка, я сделала вид, что я просто являюсь одной из теней, окружающих его — не живое существо… не девушка, которая может быть обнаружена.

Я подошла к сараю и нашла там лопату. Позади сарая, на краю нашей собственности, я подошла к груде гниющего компоста, который рабочие использовали в качестве удобрения. Не обращая внимания на запах, я копала, углубляясь, пока я не стала уверена, что они будут надежно спрятаны. И я зарыла туда свои панталоны.

Потом я вернулась с лопатой и вымыла руки в бочке с дождевой водой. Затем я подошла к каменной скамье под ивой. Я сидела в пределах ее темного, утешительного занавеса и ждала, пока живот успокоится. Потом я посидела еще немного, позволяя теням и темноте ночи успокоить меня.

***

Пусть и не на велосипеде, я ходила к Камилле в три раза чаще, чем раньше. Мы совершали небольшие прогулки по Южной Прэри-Авеню в особняк Элкотт. В два из этих трех раз ей и мне удалось прогуляться к озеру, желая мельком увидеть волшебный мир, созданный из воды и песка.

Иногда горничная госпожи Элкотт передавала мне срочные сообщения о том, что я была необходима дома. Когда я возвращалась домой, там всегда было что-нибудь обычное, а не что-то срочное. И каждый вечер отец пил запоем, его горячий пристальный взгляд, сосредотачивался на мне все чаще.

Итак, как вы видите, для меня было безумием пойти к Камилле в третий раз. Разве это не безумие делать снова и снова что-то, и ожидать другого исхода? Разве это не делает меня сумасшедшей?

Но я не чувствую себя безумной. Я чувствую себя очень хорошо. Мой ум ясен. Мои мысли — мои собственные. Я скучаю по матери, и оцепенение от траура до сих пор осталось у меня. На смену ожиданию приходит страх. Из-за этого страха мне очень хотелось вернуть свою прежнюю, нормальную жизнь. Я так отчаянно хотела этого, но это оставалось за пределами моих возможностей, я не могла воплотить эту мечту в реальность.

Возможно, у меня приступ истерики.

Но у меня не перехватило дыхание, я не ощущаю слабости, и горячие слезы меня не душат. Итак, холодность моего темперамента еще больше доказывает, что я сумасшедшая? Или может быть, я чувствую себя так же, как любая девушка после безвременной смерти матери? Пылающий взгляд отца — просто симптом горя вдовца? У меня ведь и в самом деле глаза матери.

Правдой было то, что я не могла не общаться с Камиллой и то, что я так много упустила в жизни. В этот день я опять навестила Камиллу. В этот раз мы не пытались уйти куда-нибудь из дома Элкоттов. По молчаливому соглашению между нами, мы знали, что визит внезапно закончится, когда придет Карсон, чтобы сопроводить меня домой. Камилла обняла меня и велела подать чай в бывшей детской, теперь переделанной в гостиную для дочерей Элкоттов, оклеенную розовыми обоями. Когда мы остались одни, Камилла схватила меня за руку.

― Эмили, я так рада тебя видеть! Когда я пришла к тебе в среду, слуга твоего отца сказал мне, что тебя нет дома. То же самое он мне сказал и в прошлую пятницу.

― Я отсутствовала. ― Я скривила губы и прочувствовала это слово. ― В оба этих дня я была в унылом Маркет Холле, прислуживая чикагским бездомным.

Ровные брови Камиллы нахмурились:

― Но ты не была больна?

Я фыркнула.

― Больна, но не телом, а разумом и сердцем. Отец словно ждет от меня, что я займу мамино место во всех смыслах.

Камилла взмахнула своими нежными пальцами.

― Я так счастлива! Я думала, что у тебя воспаление лёгких. Знаешь, Эвелин умерла от него на прошлой неделе.

Я почувствовала, как содрогнулась от шока.

― Я не знала. Мне никто не сказал. Какой ужас… это так ужасно.

― Не бойся. Ты выглядишь такой же сильной и красивой, как всегда.

Я покачала головой.

― Красивой и сильной? Я чувствую себя так, как будто мне одна тысяча лет, и что весь мир прошел мимо меня. Я скучаю по тебе, я так сильно скучаю по моей прежней жизни!

― Мама говорит, что ты делаешь то, что является более важным, чем просто игры девочек, и я знаю что, она, должно быть, права, — быть хозяйкой великого дома это очень важно.

― Но я не хозяйка великого дома! Я, скорее всего, раб, чем кто-либо ещё. ― Я чувствовала себя так, как будто была готова взорваться. ― Мне даже не дозволено иметь чуточку свободы.

Камилла попыталась подбодрить меня своим радостным лицом.

― Сейчас — середина апреля. Через две недели будет уже шесть месяцев со дня смерти твоей матери. Тогда ты будешь свободна от траура и будешь в состоянии воссоединиться с обществом.

― Я даже не знаю, смогу ли выдержать еще две недели всего этого очень тоскливого и очень скучного. ― Я закусила губу, увидела удивленный взгляд Камиллы, и поспешила объяснить. ― Работа хозяйки дома Вейлоров — очень серьезна. Все должно быть именно так, как этого хочет отец, как это делала мать. Я не понимала, что значило быть женой. ― Я глубоко вздохнула и сказала: ― Она пыталась мне об этом сказать. В тот день. Тот день, когда она умерла. Вот почему я была в родильной комнате вместе с ней. Мать сказала, что она хотела, чтобы я поняла, что значит быть женой. Именно поэтому я видела, Камилла, я наблюдала, как она умерла в крови без любви мужа, держащего ее руку и носящего траур о ней. То есть, быть женой означает — одиночество и смерть. Камилла, мы никогда не должны выходить замуж!

Камилла размешивала свой чай, когда я стремилась поделиться своими мыслями хоть с кем-то. На мое восклицание она уронила ложку. Я увидела, как ее взгляд нервно метнулся к закрытой гостиной двери, а потом снова ко мне.

― Эмили, я думаю, тебе не стоит так сильно зацикливаться на мысли о смерти своей матери. Это плохо.

Сейчас, делая запись нашей беседы, я понимаю, что сказала намного больше, чем Камилла могла бы вынести, но мне нужно было прекратить держать свои мысли в себе — мысли, которые навсегда останутся в моем дневнике. Но тогда все, чего я хотела, это поговорить с кем-то — поделиться своими страхами и тревогами, и именно поэтому я продолжала.

― Мои мысли должны задержаться на ее смерти. Сама мама желала бы этого. Именно она настояла на том, чтобы я была там. Она хотела, чтобы я знала правду. Я думаю, что, возможно, мать знала, что ее смерть была близка, и она пыталась предупредить меня, — она старалась показать мне, что я должна выбрать иной путь, чем путь жены и матери.

― Иной путь? Что ты имеешь в виду? Уход в монастырь?

Мы сидели лицом друг к другу и мыслили совершенно одинаково по этому поводу.

― Это неправильно! Ты ведь видела старых дев из церкви, которые добровольно вызываются в ОФЖК. Они такие жалкие, как воробьи подбирающие крошки жизни. Нет, я думала о прекрасных небольших магазинах, которые открылись вокруг Петли. Если я могу управлять Домом Вейлоров, значит, я могу управлять и простым магазином по продаже головных уборов.

― Твой отец никогда не допустит этого!

― Если я могла бы выбрать свой собственный путь, я не нуждалась бы в его разрешении, ― твердо сказала я.

― Эмили, ― Камилла говорила, обеспокоенно и немного испуганно. ― Ты не можешь думать о побеге из дома. С девушками, живущими без семьи и без денег, происходят ужасные вещи. ― Она понизила голос и придвинулась ко мне. ― Ты ведь знаешь, вампиры только что переехали в свой дворец. Они купили весь Грант Парк для своей ужасной школы!

Я безразлично пожала плечами.

― Да, да, банк отца предлагал им сделку. Он без остановки говорил о них и их деньгах. Они называют школу Домом Ночи. Отец говорит, что школа полностью отгорожена от остальной части города и постоянно охраняется их собственными воинами.

― Но они пьют кровь! Они вампиры!

Я была в крайнем раздражении из-за того, что тема о плачевном состоянии моей жизни была омрачена одним из клиентов отца.

― Камилла, вампиры богаты. Каждый знает, что их школы находятся, во многих американских городах, а также и в столицах Европы. Они даже помогали финансировать строительство Эйфелевой Башни в Париже на Всемирной выставке.

― Я слышала, как мать говорила, что женщины вампиры отвечают за свое общество, ― прошептала Камилла, снова поглядывая на дверь комнаты.

― Если это действительно так, то это хорошо для них! Если бы я была вампиром, отец не запер бы меня дома, и мне не пришлось бы притворяться своей матерью.

Глаза Камиллы расширились. Я определенно нашла способ вернуть беседу к моим проблемам.

― Эмили, твой отец не может желать того, чтобы ты была своей матерью. Это не имеет никакого смысла.

― Есть смысл или нет, но мне так кажется.

― Ты должна посмотреть на него другими глазами, Эмили. Твой бедный отец, просто нуждается в твоей помощи в это трудное время.

Я почувствовала, как во мне начинает закипать злость, и я не смогла остановить слова.

― Я ненавижу его, Камилла. Я ненавижу то, что пытаюсь занять мамино место.

― Конечно, было бы неприятно то чувство, как будто бы ты являешься заменой своей матери. Я с трудом могу представить себе все, что ты должна делать, ― кивая, сказала Камилла. ― Но когда ты — хозяйка дома, у тебя есть и драгоценности, на которые ты можешь купить себе платья, и блестящая репутация. ― Она улыбнулась снова, и налила чая в мою чашку. ― Как только ты выйдешь из траура, то все это так же будет взвалено на тебя. ― Она хихикала, и я уставилась на нее, осознавая то, что она не понимала того, что я пыталась сказать ей. Когда я молчала, она продолжала счастливо болтать, как будто мы обе были беззаботными девочками. ― Колумбийская Выставка открывается через две недели — ты как раз выйдешь из траура. Подумай об этом! Твой отец будет, вероятно, нуждаться в твоей помощи, чтобы устроить званые обеды для всех видов иностранных государств.

― Камилла, отец не позволяет мне ездить на велосипеде. Он сокращает мое общение с тобой. Я не могу представить то, что он разрешит мне устроить званые обеды для иностранцев, ― попыталась объяснить я, попыталась заставить ее понять.

―Но именно это твоя мать и сделала бы, и как ты сказала, он же сам сказал, что ты унаследовала ее место в домашнем хозяйстве.

―Он прояснил то, что я поймана в ловушку, что я его раба и воображаемая жена! ― выкрикнула я. ― Единственное свободное время, которым я могу распоряжаться, это те несколько минут, которые я провожу с тобой и в саду матери. В течение дневных часов он заставляет слуг шпионить за мной, и если он недоволен тем, куда я иду и что я делаю, то посылает их вернуть меня. И ты знаешь это! Они приходят даже сюда и забирают меня, как будто я — сбежавший заключенный. Быть хозяйкой большого дома не значит, что всё мечты осуществляются. Это — просто кошмар.

―О, Эмили! Я действительно очень не хочу видеть тебя настолько обезумевшей. Помни то, что моя мать сказала месяцы назад — забота, которую ты проявляешь к своему отцу, сделает человека, который станет твоим мужем, очень счастливым. Я завидую тебе, Эмили.

― Не завидуй мне. ―Я видела, что неприветливость моего голоса причинила ей боль, но я не могла остановиться. ― У меня нет матери, и я поймана в ловушку с человеком, глаза которого прожигают меня! ― Я прервала свои слова, зажав себе рот ладонью.

Я видела, как меняется выражение её лица — от беспокойства до шока, и потом к недоверию, и поняла, что совершила страшную ошибку, сказав правду.

― Эмили, независимо от того, что я услышала, что ты подразумеваешь под этим?

― Ничего, ― заверила ее я. ― Я устала, вот и все. Я не так выразилась. И я не должна, все время, которое мы проводим вместе, тратить на разговоры обо мне. Я хочу услышать о тебе!!! Итак, расскажи мне, Артур Симптон уже ухаживает за тобой?

Я знала, что упоминание об Артуре уберет все другие мысли из головы Камиллы. Хотя он еще не говорил с ее отцом, Камилла, несколько раз, ездила бок о бок с ним во время велосипедных поездок. Он даже разговаривал с ней накануне, о том, как он был заинтригован гигантским колесом обозрения, которое возводилось для Выставки.

Я собиралась сказать Камилле, что была счастлива за нее, и что я желала ей всего самого наилучшего с Артуром, но слова не могла вымолвить ни слова. Я не была эгоистична, я не завидовала ей. Просто, я не могла прекратить думать о неизменном факте, который должен был случиться после свадьбы Артура и Камиллы. Не могла прекратить думать о том, что однажды моя подруга окажется в его рабстве, и умрет в одиночестве о потери крови …

― Прошу прощения, мисс Элкотт. Камердинер господина Вейлора должен забрать мисс Вейлор. ― Когда горничная прервала Камиллу, я поняла, что не слушала то, что Камилла говорила в течение нескольких минут.

― Спасибо, ― вставая, быстро сказала я. ― Я действительно должна вернуться.

― Мисс Вейлор, камердинер попросил меня, чтобы я отправилась к мисс Элкотт и передала ей вот эту записку.

― Записка? Для меня? Как здорово! ― воскликнула Камилла. С желудком, полным страха, я передала ее в жадные пальцы. Она открыла ее очень быстро, прочитала ее, дважды моргнула, и затем на её лице появилась улыбка. ― О, Эмили, это от твоего отца. Вместо того, чтобы всякий раз, когда у тебя есть время, мчаться сюда, он приглашает меня к вам в гости. ― Она радостно сжала мои руки. ― Тебе вообще не придется выходить из дома. Видишь, это значит, что ты знатная дама! Я приду сразу на следующей неделе. Может быть, Элизабет Райерсон присоединится ко мне.

― Это было бы здорово, ― сказала я, прежде, чем последовала за Карсоном к черной карете, ждавшей меня снаружи. Когда он закрыл дверь кареты, я чувствовала, что не могла отдышаться. Всю обратную поездку в Дом Вейлоров, я потратила, хватая воздух, как это делает рыба, которую держат без воды.

Когда я закончила запись в своем дневнике, я напомнила себе, что никогда не должна забывать ответ Камиллы на мои слова. Она отреагировала с шоком и беспокойством, а затем вернулась к нашим девичьим мечтам.

Если я безумна, я должна держать свои мысли при себе, боясь того, что никто не сможет понять их.

Если я не сошла с ума, но, действительно, являюсь узником, как я думаю, то, я должна держать свои мысли при себе, боясь того, что никто не сможет их понять.

В любом сценарии есть одна константа — я могу положиться только на себя и на свой ум для того, чтобы придумать путь для своего спасения, если конечно этот путь спасения вообще существует.

Нет! Я не впала в тоску. Я живу в современном мире. Молодые женщины могут уйти из дома и найти новую жизнь, выбрать другое будущее. Я должна использовать свой ум. Я найду способ, распоряжаться своей собственной жизнью! Найду!

Еще раз я делаю запись своих самых сокровенных мыслей, поскольку я жду восхода луны и наступления непроглядной темноты, чтобы я смогла пойти в свое истинное спасение — тень сада и спокойствие, которое я нахожу там. Ночь стала моим спасением, моим щитом, моим утешением, и надеюсь станет моей защитой…

19 апреля, 1893 год

Личный Дневник Эмили Вейлор

Я пишу, и мои руки дрожат.

Я должна успокоиться! Должна точно описать все случившееся. Если я подробно напишу об этом, то когда мой разум успокоится, станет более рациональным, я смогу вернуться к событиям последних дней и заново прожить каждый миг чудесного открытия, и не потому, что думаю, что сошла с ума! Нет, вовсе нет! У моего желания записывать свои воспоминания есть другой, более радостный повод. Я нашла путь к новому будущему! Или, вернее, он нашел меня! Знаю, когда-нибудь мне захочется тщательно проанализировать эти события, накрывшие меня волной удивления и радости. И признаюсь, возможно, это даже любовь! Когда-нибудь, когда мои собственные дети станут взрослыми, — да, я действительно собираюсь выбрать путь жены и матери — я смогу это перечитать и рассказать им историю моего романа с их любимым отцом и о том, как он спас меня от плена и страха.

Артур Симптон заполнил моё сердце и разум. Заполнил настолько, что даже мое отвращение к ненавистному отцу не может лишить меня радости от того, что я нашла свой путь. Нашла способ быть свободной от рабской зависимости от отца и Дома Вейлоров.

Но я забегаю вперед. Я должна вернуться назад и рассказать, как кусочки мозаики сложились в прекрасную сцену, ставшую кульминацией той ночи. О, счастливой, прекрасной ночи!

* * *

Днем я вернулась от Камиллы. Отец ждал меня в маминой гостиной.

―Эмили, я хочу с тобой поговорить! ― заорал он, когда я попыталась взбежать по лестнице, чтобы укрыться в своей спальне на третьем этаже.

Мои руки задрожали, и я почувствовала, что мне плохо, но тем не менее пошла к нему. Я вошла в гостиную и встала перед ним, прижав руки, сжатые в кулаки, по бокам, выражение моего лица было спокойным и непоколебимым. Я знала, что важнее всего: отец не должен почувствовать глубину моего страха и отвращения к нему. Ему нужна была покорная дочь. Я снова решила позволить ему поверить, что у него есть то, что он хочет. Я подразумевала, что с этого момента начнется мой первый шаг к свободе. Отец не хотел, чтобы я общалась со своими старыми друзьями, поэтому я капитулирую и подожду, и, становясь все более и более уверенным в том, что я покорно выполняю его требования, он перестанет обращать на меня внимание. Тогда я стану планировать и осуществлять свой возможный побег.

―Отец, я больше не стану видеться с Камиллой, ― сказала я, подражая нежным, мягким маминым интонациям. ― Если тебе это неприятно.

Он отмахнулся от моих слов резким пренебрежительным жестом.

―Эта девушка — не наша забота. Если ты настаиваешь, можешь видеться с ней здесь, так же, как твоя мать, принимавшая частные визиты. Нам нужно обсудить более важные вопросы. ― Он указал на диван и велел: ― Садись! ― Потом он приказал принести чай и бренди.

― Бренди в такой час? ― я в ту же минуту пожалела, что сказала это. Какая же я дура! Я должна научиться контролировать свои слова, свое выражение лица, свое поведение.

― Как ты смеешь меня спрашивать? ― он заговорил только после того, как горничная вышла из комнаты. Он не повышал голоса, но от опасности его тихого гнева по моей коже пробежала дрожь.

― Нет! Я просто спросила о времени. Сейчас только три часа Не так ли, отец? Я думала, что бренди — вечерний напиток.

Его плечи расслабились, он усмехнулся и сделал глоток из широкого хрустального бокала.

―Ах, я забыл, ты еще так молода, и тебе так много предстоит узнать. Эмили, бренди — мужской напиток, который настоящие мужчины пьют, когда им будет угодно. Тебе нужно понимать, что женщины должны вести себя определенным образом — так, как диктует общество. Это потому, что вы — слабый пол, и должны быть защищены традицией и теми, кто умнее и практичнее. Что до меня? Я человек, который никогда не был рабом общественных условностей. ― Он сделал еще один глоток из бокала и снова наполнил его, а затем продолжил. ― И это подводит меня к моей точке зрения. Общественные условности диктуют нам провести, по крайней мере, шесть месяцев в трауре по твоей матери, и этот срок для нас почти завершился. Если кто-то спросит нас, я скажу в лицо Всемирной Колумбовской выставке и общественным условностям: идите вы к черту!

Я непонимающе уставилась на него.

Отец громко рассмеялся.

―Ты выглядишь в точности как твоя мать, когда я в первый раз ее поцеловал. Это было в первый вечер, когда мы встретились. Тогда я тоже пошел против общественных условностей!

― Прости, отец. Я не понимаю.

― С сегодняшнего дня я прекращаю наш траур. ― Когда я тихо ахнула, он молча махнул рукой, словно стирая сажу с окна. ― О-о, некоторые будут шокированы, но большинство поймет, что открытие Всемирной Колумбовской выставке является чрезвычайной ситуацией. Президент банка, управляющего средствами выставочного комитета должен вернуться в общество. Продолжить жить, как раньше. Отделиться от нашего сообщества и мира, который присоединился к нам, означает просто не придерживаться современного мышления. И Чикаго превратится в современный город! ― Он постучал кулаком по столу. ― Теперь ты понимаешь?

― Мне очень жаль, отец. Нет. Тебе придется объяснить мне ещё раз, ― искренне сказала я.

Он, казалось, был доволен моим признанием.

―Ты, конечно, ничего не могла понять. Мне нужно так много тебе объяснить. ― Он наклонился и неловко потрепал мои руки, сжавшиеся на моих коленях. Слишком долго его горячая, тяжелая рука сжимала мои, пока его взгляд прожигал меня. ― К счастью, я готов тебе помочь. Знаешь, не все отцы станут это делать.

― Да, отец, ― повторила я свой заученный ответ, и попыталась успокоить безумное биение моего сердца. ― Могу я налить тебе еще бренди?

Он отпустил мою руку и кивнул.

―Да, конечно. Вот видишь, ты можешь учиться!

Я сосредоточилась на том, чтобы не пролить бренди, но мои руки дрожали, и хрустальный графин звякнул о край его бокала, из-за чего жидкость янтарного цвета чуть было не вылилась. Я быстро поставила бутылку на стол.

―Извини, отец. Я такая неловкая.

―Неважно! Уверенность приобретается с практикой. ― Он сел на бархатный диван, потягивая свой напиток и изучая меня. ― Я точно знаю, что тебе нужно. Я читал об этом только сегодня утром в " Трибюн». Кажется, растет количество случаев женской истерии, и совершенно очевидно, что ты страдаешь этой болезнью.

Прежде, чем я успела сформулировать свой протест, который бы не разозлил его, он встал и пошел, слегка покачиваясь, к маминому маленькому шведскому столику, стоявшему у стены, и налил из графина красного вина, которое я, как раз в то утро, тайком разбавила. Он принес хрустальный бокал и небрежно сунул его мне в руки, сказав:

― Пей. В статье, написанной известным доктором Вайнштейном, говорится, что один или два стакана в день, должны служить средством для женщин от «истерии».

Я хотела сказать ему, что я не была истеричкой, — что я была одинока, растеряна и напугана и, да, я сердилась! Вместо этого я сделала глоток вина, контролируя выражение своего лица, и спокойно кивнула, повторив, словно попугай свой ответ:

―Хорошо, отец.

― Видишь, так лучше. Больше никаких глупо дрожащих рук, ― он сказал это так, словно совершил чудо исцеления.

Я пила разбавленное вино и, наблюдая за ним, самодовольно посмеивавшимся, представляла себе, как выплесну вино в его порозовевшее лицо и убегу из комнаты, из дома, и из жизни, к которой он пытался меня подтолкнуть.

Его следующие слова остановили мою разгулявшуюся фантазию.

― Через два дня, вечер в среду, ровно в восемь часов, станет сигналом о начале возрождения дома Вейлоров. Я уже разослал приглашения и получили подтверждения, что все будут присутствовать.

Я почувствовала, что моя голова сейчас взорвется.

― Присутствовать? Возрождение дома?

―Да, да, ты должна обратить особое внимание, Эмили. Это конечно, не полноценный ужин. Такого не будет до субботы. В среду мы начнем с близкого круга. Только несколько близких друзей-мужчин, заинтересованных в банке и инвестициях во Всемирную Колумбовскую выставку: Бернхэм, Элкотт, Олмстед, Пуллман и Симптон. Я пригласил на легкий ужин пять человек. Это отличный способ, чтобы плавно ввести тебя в твою новую роль в обществе, и, на самом деле, очень скромно по стандартам твоей матери.

―Через два дня? В эту среду? ― Я старалась держаться спокойно.

― Конечно! Мы потратили слишком много времени, и уже оторвались от водоворота окружающих нас событий. Выставка откроется через две недели. Дом Вейлоров должен стать осью в центре колеса нового Чикаго!

― Но-но я понятия не имею, как …

― О, это не так уж трудно. И ты женщина, хотя и молодая. Рестораны и развлечения — для женщин это естественно, а особенно для тебя.

Мое лицо запылало.

― Особенно для меня?

― Конечно. Ты так похожа на свою мать.

― Что прикажешь подать? Надеть? Как же я…

― Посоветуйся с поваром. Это же не полный обед. Я уже говорил тебе, что мне удалось отложить это до субботы. Трех блюд для среды будет достаточно, но убедись, что у нас есть лучшие французские вина, а также пусть принесут из погреба портвейн, и отправь Карсона купить еще моих сигар. Пуллман имеет особое пристрастие к моим сигарам, хотя он предпочитает курить мои, чем купить собственные! Ха! Миллионер-скупердяй! ― Он допил свой бренди и хлопнул себя мясистыми ладонями по бедрам. ― Ох, и о том, что тебе следует надеть. Ты — хозяйка дома Вейлоров, и имеешь доступ к гардеробу своей матери. Найди ему хорошее применение. ― Он поднял свое громоздкое тело с дивана, и, выходя из комнаты, добавил: ― Надень одно из платьев Алисы из изумрудно-зеленого бархата. Это подчеркнет твои глаза.

* * *

Мне бы хотелось снова вернуться в тот день и успокоить себя объяснением, что все случившиеся события были недостающими кусочками в завершенной картине моей будущей жизни. Мне не стоит быть такой напуганной и сбитой с толку. Все будет хорошо — все будет намного лучше, чем просто хорошо.

Но в тот вечер я не подозревала, что это незначительное возвращение в общество сразу и полностью изменит мою жизнь — я просто терялась в своем страхе и одиночестве.

Два дня для меня прошли как в тумане. Мы с поваром планировали приготовить суп из омара со сливками, жареные утиные грудки со спаржей, которую в начале сезона было очень трудно найти, и на десерт замороженные ванильные пирожные — отец их очень любил.

Мэри принесла мне мамину коллекцию платьев из изумрудно-зеленого бархата. Их было более дюжины. Она положила их на мою кровать, словно зеленый водопад из ткани. Я выбрала самое консервативное из них — скромное вечернее платье без всяких украшений, за исключением лифа и рукавов, расшитых жемчугом. Мэри неодобрительно пробормотала, что платье с золотой отделкой смотрелось бы более впечатляюще. Я проигнорировала ее и настояла на своем выборе, так что ей пришлось согласиться.

Затем обнаружились различия. Я ниже, чем мама, но ненамного, а моя талия тоньше. Однако грудь у меня больше, и, когда Мэри наконец помогла мне надеть платье, и я встала перед своим зеркалом в полный рост, Мэри сразу же начала кудахтать и суетиться, распарывая швы, пытаясь вместить мое тело.

― Все ее платья придется переделывать, все, ― сказала Мэри с полным ртом булавок.

― Я не хочу носить мамины платья, ― услышала я собственные слова, и это было правдой.

― А почему бы и нет? Они прекрасны, а вы с ней так похожи, так что на вас они будут выглядеть также красиво. Многие даже лучше, чем это. ― Она заколебалась, задумавшись, а потом, посмотрев на мою грудь и туго натянувшуюся на ней ткань, добавила: ― Конечно, в том виде, как есть, они не подходят, но я могу найти кружева или шелк, чтобы добавить здесь вот здесь.

Пока она закалывала булавками и шила, я перевела взгляд с зеркала на свое платье, небрежно скомканное и валявшееся на моей кровати. Оно было кремового цвета, с кружевами и алыми розовыми бутонами, и так же сильно отличалось от прекрасных маминых бархатных платьев, как коричневая льняная униформа Мэри от туалетов леди Астор.

Да, конечно, и тогда и сейчас я знала, что должна была быть в восторге от потрясающего пополнения моего гардероба. Мама была одной из одевавшихся лучше всех женщин Чикаго. Но когда мой взгляд вернулся обратно к зеркалу, смотревшая на меня девушка в мамином платье показалась мне чужой, и я — Эмили — как будто совершенно потерялась где-то в ее незнакомом отражении.

Когда я не разговаривала с поваром или стояла во время перешивания платьев или пыталась вспомнить нескончаемые подробности мероприятий, к которым мама, казалось, не прилагала вообще никаких усилий, я молча бродила по нашему огромному особняку, стараясь избегать отца и ни к кому не обращаться. Странно, я не думала, как огромен наш дом, пока мама наполняла его своим присутствием. Но когда ее не стало, он превратился в огромную клетку, заполненную всеми прекрасные вещами, которые коллекционировала эта женщина, включая ее единственного живого ребенка.

Живого ребенка? До вечера этой среды, я начала верить, что я перестала жить, а существовала просто как оболочка, ожидающая, когда мое тело поймает меня саму и поймет, что я уже мертва.

Чудесным образом Артур Симптон вернул меня к жизни!

***

― Ваш отец, внимательный человек, ― говорила Мэри. ― Мне согревает сердце то, что он делает, как он с заботой и вниманием относится к вам.

Я ничего не сказала. А что я могла ей сказать? Что она легко смотрит своими глазами на меня, и на отца. Конечно, он казался осторожным и внимательным по отношению ко мне и ко всему внешнему миру — она никогда не видела его горящего взгляда или чувствовала невыносимый жар его руки!

Когда моя прическа была сделана, Мэри отступила. Я встала с кресла и подошла к своему зеркалу в полный рост. Я никогда не забуду, что, впервые увидела себя как вполне взрослую женщину. Мои щеки раскраснелись от вина, это мне далось легко, поскольку моя кожа настолько красива и прекрасна, как у моей матери. Платье подошло мне, как будто оно всегда было моим. Оно было точного цвета наших глаз.

Я смотрела и безнадежно думала, я — копия матери… в тот же самый момент Мэри прошептала:

―Вы так похожи на нее. Я как будто вижу ее призрак, ― сказала она и перекрестилась.

Раздался стук в дверь моей гардеробной и голос Карсона объявил,

― Мисс Вейлор, ваш отец передает, что джентльмены уже начали прибывать.

― Хорошо. Все в порядке. Я спущусь через минуту. Хотя я не сдвинулась с места. Я не думала, что я смогла бы ступить и шагу, но Мэри нежно сжала мою руку и сказала:

―Теперь я понимаю, что выразилась глупо. Я увидела не призрак вашей матери, я увидела вас. Вы — прелестная девочка, которая напоминает мне ее. Я зажгу свечу, для вас сегодня вечером, и попрошу ее дух присматривать за вами и придавать вам силы. ― Затем она открыла мне дверь, и мне ничего не оставалось, как покинуть комнату, и оставить позади свое детство.

Путь от моей спальни и личной комнаты, которая началась как просторная детская и никогда не использовалась, был долгим, но казалось, что мне потребовался только момент, чтобы дойти до лестницы, ведущей на первый этаж, в фойе. Там я остановилась. Грубые мужские голоса, которые я услышала, казались странными и неуместными в доме, который был так тих в течение нескольких месяцев.

―Ах, это ты, Эмили. Отец закрыл собой дверь и сделал несколько шагов, присоединяясь ко мне на лестничной площадке. Формально, он поклонился и потом, как я видела это несколько раз, протянул свою руку для меня, как это он делал для матери, чтобы я взяла её. Я автоматически сделала это и прошла оставшуюся часть лестницы вместе с ним. Я чувствовала на себе его взгляд. ― Ты как изображение на картинке, моя дорогая. Я посмотрела на него, удивившись, услышав знакомый комплимент, который он говорил матери так много раз.

Я ненавидела то, как он смотрел на меня. Даже после того, когда вечер принес мне радость, ненависть все еще была свежей в моей памяти. Он изучал меня. Наверное так он изучает отбивные за ужином.

Я все еще задаюсь вопросом, заметил ли какой-либо из ждущих мужчин тем вечером ужасный пристальный взгляд отца, и мне становится плохо от одной мысли об этом.

Его взгляд покинул меня, и он приветливо улыбнулся мужчинам, стоявшим ниже нас.

― Ты видишь, Симптон. Беспокоиться не о чем вообще. Эмили появляется вовремя, как дождь — прямо как дождь.

Я посмотрела вниз, ожидая увидеть седоватого мужчину со слезящимися глазами, густыми моржовыми усами, и грудью колесом, но я встретилась с ясным голубоглазым взглядом лихо красивого молодого человека, который добродушно улыбался мне.

― Артур! ― Его имя соскочило с моих уст, прежде чем я смогла управлять своими словами.

Его блестящие голубые глаза сощурились в уголках, когда он улыбнулся, но прежде, чем он смог ответить, отец вмешался грубо.

― Эмили, не будет никакого панибратства сегодня вечером, особенно когда Симптон здесь помогает своему отцу.

Я почувствовала, как мое лицо вспыхнуло от ярости.

― Мистер Вейлор, я уверен, что лишь удивление заставило вашу дочь говорить по-дружески. Я, увы, не такой человек, как мой отец, ― пошутил он, надувая свои щеки и раздувая грудь, чтобы подражать обхвату своего отца. ― Или по крайней мере пока!

Человек, которого я легко признала, мистер Пуллман, похлопал Артура по спине и сердечно засмеялся.

― У вашего отца действительно есть любовь к хорошей еде. Но можно сказать, что я виновен в том же самом. ― Он погладил свой внушительный живот.

Карсон принял решение, и затем ступил с арочного дверного проема и сказал:

― Обед подан, мисс Вейлор.

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что Карсон, собственно говоря, подал мне знак. Я сглотнула от сухости в горле и сказала:

― Господа, для нас будет честью если ваша компания последует за мной в столовую, для нашего скромного пиршества. ― Отец одобрительно кивнул мне, и мы пошли в столовую, я не могла остановиться и постоянно оглядывалась назад через плечо, чтобы еще раз взглянуть на Артура Симптона.

И я наткнулась на впечатляющий живот мистера Пуллмана.

― Алиса, смотри куда ты идешь! ― отрезал отец.

Когда он заговорил, я уже собиралась извиниться перед мистером Пуллменом, таким образом, я увидела лицо пожилого человека, и поняла, что он заметил то, что мой отец только что назвал меня именем моей мертвой матери. Его беспокойство было ощутимо.

― О, Барретт, не переживайте об этом! Ваша прекрасная и талантливая дочь может натыкаться на меня по своему желанию, когда захочет. ― Дорогой человек поместил свою руку на плечо отца, мягко ведя его передо мной, все время вовлекая его в беседу и ведя его в столовую так, чтобы я смогла сделать паузу и взять себя в руки.

― Ну, давайте обсуждать мою идею, которая касается добавления электрического освещения на Центральной Станции. Я считаю, что ночной трафик, который будет сгенерирован в колумбийской экспозиции, оправдывает расходы, которые мы можем более чем компенсировать в дополнительной продаже проездных билетов. Вы знаете, я держу контрольный пакет акций станции. Я буду готов…

Голос мистера Пуллмана затих, когда он и отец зашли в столовую. Я стояла, как вкопанная, как камень, выражение: Алиса, смотри, куда ты идешь! звучало со всех сторон.

― Могу я сопроводить вас на ужин, Мисс Вейлор?

Я посмотрела в добрые, голубые глаза Артура Симптона.

― Д-да, пожалуйста, сэр, ― ответила я.

Он предложил руку, и я положила свою руку на его. В отличие от моего отца, предплечье Артура было опрятным, и не было темных выпирающих волос из-под его манжетой рубашки. И он был так восхитительно высок!

― Не волнуйтесь, ― прошептал он, когда мы вели остальные небольшие группы в столовую. ― Никто, кроме Пуллмана, и меня не услышали, что он назвал вас Алисой.

Мой пристальный взгляд метнулся к нему.

― Понятно, что это было ошибкой, ― продолжал он, говоря быстро и тихо, чтобы слышала только я. ― Но я знаю, что это, должно быть болезненно для вас.

Для меня было трудно, что-либо сказать ему, поэтому я только кивнула.

― Тогда я попытаюсь отвлечь вас от этого.

Случилась поразительная вещь — Артур устроился рядом со мной на ужине! Я сидела, конечно, справа от отца, но на этот раз его внимание не было обращено ко мне, мистер Пуллман сидел слева от него, а мистер Бернэм, сидел рядом с мистером Пуллманом. Когда их обсуждение отвернулось от электроэнергии на Центральной Станции для освещения пространства экспозиций, архитектор, мистер Фредерик Лав Олмстед, вступил в разговор, с наибольшей страстью. Большую часть времени Артур оставался вне разговора. Сначала мужчины шутили, что его отец мучился от подагры, засмеявшись, он согласился, а потом, когда все вернулись к разговору, Артур обратил свое внимание на меня.

Никто не обращал на это внимания, даже отец, по крайней мере, не после того, как я призвала в пятый раз нашего слугу, чтобы тот открыл бутылку нашего доброго Каберне и щедро налил его всем, хотя отец и послал мне острый взгляд, когда я засмеялась один раз над шуткой Артура. Я училась быстро, сдерживать свой смех, и вместо этого улыбалась, застенчиво опуская глаза на свою тарелку.

Я делала вид, что не смотрю на него. Хотя хотела, посмотреть в его красивые голубые глаза и увидеть блеск и доброту, с которой он наблюдал за мной.

Но я не хочу, чтобы отец это увидел, и я не хочу чтобы, мистер Элкотт это увидел.

У пристального взгляда мистера Элкотта не было такой интенсивности как моего отца, но я действительно видела, что он наблюдал за мной той ночью. Это напомнило мне, что миссис Элкотт, так же как и Камилла, ожидали, что Артур Симптон был близок к объявлению о серьезных отношениях с их дочерью, хотя в полной честности я признаю, что тогда я не нуждалась в напоминании.

Поскольку я пишу это, я действительно чувствую печаль, или возможно искренне жалею, бедную Камиллу. Но она не должна была вводить себя в заблуждение. Правда — правдой. Той ночью я никого не отбивала у нее, того, кого она не попыталась отбить у меня.

Я также не брала нечего, что не было свободно, учитывая это с радостью.

Ужин, которого я боялась, казалось, пролетел быстро. Слишком быстро, лицо отца покраснело, и он нечленораздельно произнес:

― Давайте удалимся в мою библиотеку для бренди и сигар.

Я стояла, когда отец, и другие пять человек мгновенно вскочили на ноги.

― Давайте сначала тост, ― сказал мистер Пуллман. Он поднял свой почти пустой бокал, и остальные последовали его примеру. ― За вас, мисс Эмили Вейлор, за восхитительный ужин. Вы копия вашей матери.

― За Мисс Вейлор! ― произнесли мужчины, поднимая свои бокалы.

Мне не стыдно признаться, что я почувствовала прилив гордости и счастья.

―Благодарю вас, джентльмены. Вы все очень любезны.― Когда они все мне поклонились мне удалось украдкой взглянуть на Артура, тот подмигнул, и я увидела быстро промелькнувшую красивую, белозубую улыбку на его лице.

― Моя дорогая, сегодня ты была словно изображение с картины, ― нечленораздельно произнес отец. ― Прикажи принести бренди и сигары в мой кабинет.

― Спасибо, отец, ― мягко сказала я. ― И я уже послала Джорджа в твой кабинет. Он ждёт вас там с бренди и сигарами.

Он взял мою руку в свою. Его рука была большой и влажной, как это всегда было, и он прижал свои губы к моей руке.

― Сегодня вечером ты преуспела. Я желаю тебе доброй ночи, моя дорогая.

Другие мужчины повторили его пожелания доброй ночи, когда я спешила из комнаты, вытирая тыльную сторону моей руки об свою пышную юбку. Я чувствовала, что пристальный взгляд моего отца жег меня весь мой путь, и я не смела оглянуться назад, даже для одного последнего взгляда на Артура Симптона.

Я направилась к лестнице, намереваясь скрыться у себя в спальне, так что бы уйти из виду отца, который был основательно пьян и, спотыкаясь, направлялся в свой кабинет. Я даже попросила Мэри, без остановки болтавшую о том, какой я имела успех, оставить меня на несколько минут одну, а позже я буду готова позвать ее к себе в комнату, чтобы помочь мне выбраться из маминого платья и переодеться ко сну в свою ночную рубашку.

Я полагаю, сегодня вечером мне казалось, как будто мое тело полностью контролировало мои действия, и мой ум не мог сделать ничего кроме как следовать за ним.

Мои ноги двигались по широкой лестнице, и я тихонько проскользнула вниз холла из задней двери, мои руки подняли юбку маминого платья, и я почти полетела к тихой скамье под ивой, которую я успела сделать личным уголком.

Как только я достигла темной безопасности, мой ум начал рассуждать заново. Отец должен курить и пить с другими мужчинами в течение многих часов, таким образом, было логично, что я могла благополучно скрываться тут в течение большей части ночи. Но я поняла, что оставаться здесь надолго опасно. Что, если в тот момент когда я решу ускользнуть наверх к себе, наткнусь на отца который выйдет из своего кабинета, чтобы проорать имя повара, для того чтобы он принес ему что-нибудь, из того что удовлетворит его жадный аппетит? Нет. Я не рискнула бы. И, конечно, там была Мэри. Она начала бы искать меня, и если бы не нашла меня в моей спальне, то пришла бы сюда, но я не хочу, чтобы даже она узнала о моем убежище.

Однако, я вдохнула глубоко, удовлетворенная прохладным ночным воздухом, и чувствуя комфорт, предоставленный мне тенью скрывавшей меня. Я хотела уделить всего несколько минут для себя несколько минут провести здесь, в моем специальном месте, и подумать об Артуре Симптоне.

Он показал мне такую искреннюю доброту! Я давно так не смеялась, и даже должна была придушить свой смех, который чувствовала до сих пор! Артур Симптон украсил вечер, из пугающего сделав его волшебным.

Я не хотела, чтобы он закончился. И до сих пор не хочу этого.

Я помню, что я не смогла сдержаться. Я встала и, широко раскинув свои руки, начала кружиться, в тени ивы, под ее ветвями и радостно смеялась, пока меня переполнял утомленный, непривычный пик эмоций, и я рухнула на молодую траву, тяжело дыша и убирая с лица, выпавшие из причёски волосы.

― Вы никогда не должны переставать смеяться. Когда вы это делаете, вы становитесь божественно красивой и выглядите подобно богине, сошедшей на землю, искушающей нас своей неприкосновенной красотой.

Я встала на ноги, более взволнованная, чем потрясенная, из-за того, что Артур Симптон раздвинул ветви ивы и шагнул внутрь.

― Мистер Симптон! Я-я не понимаю, разве вы не должны быть…

― Мистер Симптон? ― он перебил меня теплой, заразительной улыбкой. ― Я уверен, что даже ваш отец согласился бы, что здесь мы не должны быть настолько формальны.

Мое сердце колотилось так громко и, мне казалось, заглушило звук мой здравый смысл, который кричал мне, чтобы я сдержала свои слова, улыбку, и быстро вернулась внутрь. Но вместо того, чтобы сделать любую из этих трех разумных вещей, я выболтала:

― Мой отец не будет согласен с тем, что мы с вами вдвоем наедине сейчас находимся в саду, независимо от того как я к вам обращаюсь.

Улыбка Артура немедленно потускнела.

― Я не нравлюсь вашему отцу?

Я покачала головой.

― Нет, нет, ничего подобного — или, по крайней мере, я так не считаю. Просто после смерти матери отец ко всему относится неодобрительно.

― Я уверен, что это всё из-за тогго, что она недавно потерял жену.

― Как и я совсем недавно потеряла свою мать! ― С меня было достаточно здравого смысла, я сжала свои губы в тонкую линию, и остановила свою вспышку радости. Я начала нервничать, и невероятно неуклюжим образом, я подошла к мраморной скамье и села, стараясь, привести в порядок свои волосы, и продолжила: ― Простите меня, мистер Симптон. Я не должна была говорить с вами таким образом.

― Почему бы и нет! Разве мы не можем быть друзьями, Эмили? ― Он последовал за мной к скамье, но не сел около меня.

― Да, ― сказала я мягко, довольная тем, что мои непослушные волосы скрыли мое лицо. ― Я хотела бы, чтобы мы были друзьями.

― Тогда ты должна называть меня Артуром и не стесняться говорить со мной, поскольку ты будешь моим другом, и я должен буду быть уверен, что твой отец не относится неодобрительно ко мне. Я не буду даже говорить ему, что обнаружил тебя в саду.

Мои руки мгновенно замерли и упали с моих волос.

― Пожалуйста, Артур. Если ты мой друг, обещай мне, что ты не скажешь, что ты видел меня, когда я вышла из столовой.

Я думаю, что увидела то, что, возможно, было удивлением в его глубоких голубых глазах, но оно было заменено слишком скоро улыбкой, чтобы уверить меня.

― Эмили, я ничего не скажу сегодня вечером твоему отцу кроме того, какой прекрасной хозяйкой является его дочь.

― Спасибо, Артур.

Затем он присел на скамью рядом со мной. Не близко, но я почувствовала запах сигар, исходящий от него, и чего-то ещё, что было почти сладким. Вспоминая я понимаю, что это было глупо. Как человек мог пахнуть сладостью? Но я знала, достаточно хорошо это понимая, что отсутствие сильного запаха алкоголя и сигар на его дыхании казалось сладким после грязного аромата отца.

― Ты часто пробираешься сюда? ― На его вопрос было легко ответить.

― Да, довольно часто.

― И твой отец, не знает, что ты бываешь здесь?

Я колебалась только момент. Его глаза были так добры, его пристальный взгляд, настолько искренен, и он сказал, что хотел бы быть моим другом. Конечно, я могла довериться ему, но возможно я должна подбирать слова тщательно. Я беспечно пожала плечами и нашла ответ, который был так же правдив, как это было нужно.

― О, отец так занят бизнесом, что он очень редко ходит в саду.

― Но тебе здесь нравится?

Я кивнула.

― Да, конечно. Здесь очень красиво.

― Ночью? Но ведь тут так темно, и ты тут совершенно одна.

― Ну, поскольку ты теперь — мой друг, я чувствую, что могу рассказать тебе тайну, даже при том, что это не подобает настоящим леди. ― Я застенчиво улыбнулась ему.

Артур озорно усмехнулся.

― Так это твоя тайна не подобает настоящим леди или же разговор со мной?

― Я боюсь, что это относится и к тому и к другому. ―Моя застенчивость начала испаряться, и я даже смела кокетливо отвести взгляд.

― Нуу, я заинтригован. Как твой друг, я настаиваю, чтобы ты рассказала мне. ― Он наклонился немного ко мне.

Я посмотрела на него и рассказала всё как есть.

― Мне нравится темнота. Она — мой друг. Она утешает меня.

Его улыбка потускнела, и я боялась, что я действительно рассказала ему слишком много. Но когда он заговорил, его голос не потерял своей милости.

― Бедная Эмили, я могу только представить, как ты нуждалась в утешении за последние месяцы, и, если этот сад утешает тебя, днем или ночью, то я говорю, что это удивительное место!

Я почувствовала порыв облегчения, и радости в его сочувствии.

― Да, ты видишь, это — мое спасение, мой оазис. Закрой глаза и дыши глубоко. И ты забудешь, что это — ночь.

― Ну, хорошо. Я закрою. ― Он закрыл глаза и потянул глубокий вздох. ― Что за, прекрасный аромат? Я не замечал его до сих пор.

― Это — лилии. Они только что начали цвести, ― объяснила я счастливо. ― Нет, не открывай глаза. Теперь послушай. Скажи мне, что ты слышишь.

― Твой голос, который кажется мне столь же сладким как запах лилий.

Его комплимент сделал меня счастливой, но я ругала его с ложной серьезностью.

― Не я, Артур. Слушай тишину и скажи мне, что ты слышишь в ее пределах.

Он не открывал своих закрытых глаз, наклонил свою голову и сказал:

― Вода. Я слышу фонтан.

― Точно! Мне особенно нравится сидеть здесь, под этой ивой. Как будто это — мой собственный мир, где я могу слышать звук воды, текущей в фонтане, и представить, что снова езжу на своем велосипеде около озера, ветер треплет мои волосы, и здесь спокойно, меня никто и ничто не потревожит.

Артур открыл глаза и встретил мой пристальный взгляд.

― Никто? Никто вообще? Даже лучший друг?

Мне показалось, что все мое тело покраснело от стеснения, и я ответила:

― Возможно, теперь я могу вообразить друга, присоединяющегося ко мне, и я действительно помню, как ты любишь ездить на велосипеде.

Он удивил меня, хлопнув себя по лбу.

― Велосипед! Это напоминает мне, как я увидел тебя здесь, в саду. Я ушел, извинившись, пораньше, чтобы вернуться домой, и поговорить с отцом, прежде чем он ляжет в постель. Я в одиночку ехал на велосипеде, возвращаясь домой, когда услышал смех. ― Он помолчал, и в его голос усилился. ― Это был самый прекрасный смех, который я когда-либо слышал в своей жизни. Он, похоже, доносился из сада позади дома. Я увидел, открытую садовую калитку, и пошел на звук твоего голоса.

― Ох. ― Я выдохнула это слово, и счастливо вздохнула, у меня на душе стало еще теплее. И я сказала:

― Я очень рада, что мой смех, привел тебя ко мне.

― Эмили, твой смех не просто привел меня к тебе — он привлек меня к тебе.

― У меня есть другая тайна, которую я могу рассказать тебе, ― услышала я свой голос.

― Тогда это — еще одна тайна, которую я буду скрывать и дорожить ей как своей собственной, ― произнес он.

― Когда я смеялась, я думала о том, как я счастлива, что ты был там на ужине. Я так ужасно нервничала, пока ты сидел рядом со мной. ― Я затаила дыхание, надеясь, что не была, как бы это сказала мать, слишком торопливой в своих признаниях.

― Ну, тогда, я очень, очень рад объявить, что я буду присутствовать в твоем доме на званном обеде в субботу, и что я буду сопровождать прекрасную женщину, с которой я надеюсь, вы также станете верными друзьями.

Мое сердце, уже настолько разбитое и ушибленное, сжалось от его слов. Но я хорошо научилась скрывать свои чувства, так что я сделала заинтересованное выражение лица и сказала мягким голосом, который я использовала при разговоре с отцом:

― Ох, как мило. Я буду рада, увидеть Камиллу снова. Думаю ты уже знаешь, что она и я, подруги.

― Камилла? ― Он выглядел крайне сбитым с толку. И затем я увидела, что его выражение лица пришло к пониманию. ― О, ты имеешь в виду дочь Сэмюэля Элкотта, Камиллу.

― Ну, да, конечно, ― сказала я, но мое оскорбленное сердце стало биться легче.

― Конечно? Почему ты говоришь, конечно?

― Просто я думала, что ты ухаживаешь за ней, ― сказала я, а потом почувствовала, как моему сердцу становится легче и легче после того, как он покачал головой и ответил с сопереживанием:

― Я не знаю, почему ты так подумала.

Я чувствовала себя так, как будто должна была сказать что-то в защиту того, что я знала, это будет большим замешательством для бедной Камиллы, когда она услышит слова Артура.

― Я полагаю, что подумала так из — за того, что миссис Элкотт на это надеется.

Темные брови Артура поднялись вместе с уголками его губ.

― Ну, тогда позволь мне ясно объяснить тебе. Я буду сопровождать свою мать на твоем званном ужине в субботу. Моего отца беспокоит артрит, но мать очень хочет прийти и поддержать тебя на твоём первом вечере. Камилла же — очень хорошая подруга.

― То есть, ты не будешь ухаживать за Камиллой? ― смело спросила я, затаив дыхание.

Затем Артур встал и, улыбаясь, поклонился мне. Голосом, полным тепла и доброты, он объявил:

― Мисс Эмили Вейлор, я могу заверить вас, что это не за Камиллой Элкотт я буду ухаживать. И теперь я должен, неохотно, пожелать вам доброй ночи до субботы.

Он повернулся и оставил меня, затаившую дыхание от счастья и ожидания. Мне показалось, что даже тени вокруг меня отразили мою радость своей красивой, скрывающей мантией темноты.

Но я не провела много времени, упиваясь волшебными событиями ночи. Хотя мое сердце было заполнено Артуром Симптоном и мне хотелось думать только о нашей поразительной беседе и о том, что он фактически оставил меня с обещанием того, что в будущем он будет ухаживать за мной, мой ум думал и о другой, менее романтичной информации, которую Артур только что предоставил мне. Мои руки до сих пор дрожат от радости, когда я вновь читаю эту запись в дневнике связанную со встречей с Артуром и начинаю воображать то, что, может быть, в будущем буду с ним, но я должна не забывать быть очень тихой, когда нахожусь в тени сада.

Я больше никогда не должна привлекать к себе внимание, когда нахожусь в саду.

Ничьё внимание.

27 апреля, 1893 год

Личный Дневник Эмили Вейлор

Я с трепетом начинаю эту запись в дневнике. Я чувствую, что меняюсь. Надеюсь, что эти изменения к лучшему, но, признаюсь, я не уверена, что это так. На самом деле, если писать абсолютно откровенно, я должна признать, что даже само значение слова «надежда» для меня изменилось.

Я так растеряна! И очень, очень боюсь.

Я уверена только в одном — я должна покинуть дом Вейлоров любым способом. Артур Симтон предоставил мне логичную и безопасную возможность бегства, и я с ним согласилась.

Я не тот легкомысленный ребенок, каким была восемь дней назад, после той первой ночи, когда мы разговаривали с Артуром. Я все так же считаю его добрым и очаровательным и, конечно же, красивым. Мне кажется, я могла бы полюбить его. В моих руках прекрасное будущее, так почему же я чувствую растущую внутри себя холодность? Неужели страх и отвращение к отцу начали меня портить?

Я содрогаюсь от этой мысли.

Возможно, рассмотрев события последних дней, я найду ответы на свои вопросы.

Встреча с Артуром в саду действительно изменила мой мир. Неожиданно, субботний торжественный ужин перестал быть чем-то, чего я боялась — теперь я считала оставшиеся до него часы. Я полностью погрузилась в меню, в украшения, в каждую крошечную деталь моего платья.

Планировавшийся ужин из пяти блюд, которые я неосмотрительно приказала повару воспроизвести из старых маминых книг о приемах, совершенно изменился. Вместо этого, я лихорадочно рылась в своих воспоминаниях, жалея, что не уделила больше внимания- на самом деле никакого внимания-, тем моментам, когда мама с отцом обсуждали особенно роскошные ужины, на которых они присутствовали в течение года, прежде чем ей пришлось оставить общество из-за беременности. Наконец, я вспомнила, что даже отец похвалил исключительный ужин в Клубе университета, организованный в честь архитектурной выставки, который спонсировал его банк. Я послала Мэри, чья сестра была одной из множества поваров университетского Клуба, чтобы взять копию меню. И я была приятно удивлена, когда она вернулась не просто со списком блюд, но и вин, которые должны к ним подаваться. Повар, который, как мне казалось, до тех пор в основном считал мои попытки составить меню жалкими и смешными, начал смотреть на меня с уважением.

Затем, я изменила оформление и украшение. Мне хотелось принести в дом сад, чтобы напомнить Артуру о проведенном вместе времени, поэтому я руководила садовниками, срезавшими охапки ароматных лилий- старгейзер[2], хотя и не тех, что росли вокруг фонтана. Я также приказала им собрать камыши и занавеси плюща с болотистого берега озера. Потом я начала заполнять вазы лилиями, камышом и вьющимся плющом, надеясь, что Артур все это заметит.

И, находясь в центре вихря своей творческой деятельности, я поняла нечто невероятно интересное: чем более требовательной я становилась, тем больше людей со мной считалось. Раньше я ходила по дому Вейлоров на цыпочках, словно робкий призрак девушки, теперь я шла решительной походкой, уверенно отдавая приказания.

Я продолжаю учиться. Этот урок я считаю одним из наиболее важных. Возможно, этот способ управления миром вокруг меня лучше, чем мамин. Она использовала свою красоту и свой нежный приятный голос, чтобы уговаривать и упрашивать — таким был ее метод. Я поняла, что предпочитаю более властный подход.

Что было со мной не так? Что это за холод, который, как я чувствовала, распространялся внутри? Как может быть неправильным обретение уверенности и контроля?

Правильно или нет, я использовала это вновь открывшееся мне знание, когда выбирала платье. Отец, разумеется, приказал мне снова надеть одно из маминых платьев из зеленого бархата.

Я отказалась.

О, я была не настолько глупа, чтобы отказать ему напрямую. Я просто отвергла все мамины зеленые бархатные платья, которые предложила мне Мэри. Там, где раньше она настояла бы, а я уступила, моя новая позиция вызвала у нее недоумение.

―Но, девочка, вы должны надеть одно из платьев вашей матери. Ваш отец на этом настаивал, ― запротестовала она в последний раз.

―Я выполню просьбу отца, но на моих собственных условиях. Я — хозяйка дома Вейлоров, а не кукла, которую можно одевать. ―Я подошла к своему шкафу и вытащила из дальнего угла платье, которое планировала надеть на свой дебютный бал. Оно было из кремового шелка, с юбкой, украшенной каскадами вышивки в виде плюща. Лиф, хотя и скромный, был в складку, так же, как юбка, а тонкость талии подчеркивалась, так что моя фигура приобретала совершенную форму песочных часов. А мои руки оставались соблазнительно открытыми, но это было к месту. Я протянула платье Мэри. ― Возьми зеленый бархатный пояс и бант от одного из маминых платьев. Я оберну этот пояс вокруг талии, а бант пришью на лифе. И принеси мне одну из ее зеленых бархатных лент для волос. Я надену ее на шею. Если отец станет возражать, я смогу честно ответить, если он спросит, что я ношу мамин зеленый бархат.

Мэри нахмурилась и пробормотала что-то, но сделала так, как я велела. Все было сделано, как я велела. Даже отец смирился, когда я отказалась идти в ОФЖК в пятницу, сказав, что слишком занята.

―Ладно, Эмили, завтра все должно быть как положено. Пропуск на этой неделе волонтерских обязанностей, конечно, понятен. Приятно видеть, как ты исполняешь обязанности хозяйки дома Вейлоров.

―Спасибо, отец. ― Я ответила ему теми же словами, что и много раз до этого, но не смягчила свой тон и не опустила голову. Напротив, я посмотрела ему прямо в глаза и добавила: ― И я не смогу поужинать с вами сегодня вечером. У меня слишком много дел, а времени слишком мало.

― Конечно, ну конечно. Будь уверена, что правильно распоряжаешься своим временем, Эмили.

― Не беспокойтесь, отец. Я уверена.

Кивнув самому себе, отец не заметил, что я вышла из комнаты прежде, чем он отпустил меня.

Восхитительной роскошью было приказать Джорджу принести поднос в мою гостиную в пятницу вечером. Я ела в совершенной гармонии, выпила небольшой бокал вина и пересчитала карточки с золотым тиснением ответов на приглашения — все двадцать приглашений были приняты.

Я положила карточку с ответом Симптонов на самый верх стопки.

Затем я улеглась на свою кушетку рядом, и пока не сгорели шесть свечей в подсвечнике, листала последний каталог Монтгомери Уорд. Впервые я поверила, что могу наслаждаться тем, что я — хозяйка дома Вейлоров.

* * *

Волнение не удержало меня от нервного головокружения, когда Карсон объявил в субботу вечером, что гости уже начали прибывать. Я бросила последний взгляд в зеркало, пока Мария повязывала бархатную ленту вокруг моей шеи.

―Вы так прекрасны, девочка, ― сказала мне Мария. ― Сегодня вы будете лучше всех.

Я приподняла подбородок и сказала своему отражению, прогоняя призрак моей матери.

―Да, буду.

Когда я дошла до лестничной площадки, отец стоял ко мне спиной. Он уже включился в оживленный разговор с мистером Пуллманом и мистером Райерсоном. Карсон открывал дверь для нескольких пар. Две женщины — одна, довольно пухленькая, в которой я узнала миссис Пуллман, и другая, выше нее и красивее — любовались большой центральной композицией из лилий, камыша и занавесей плюща, на которую я потратила столько часов. Я легко услышала их донесшиеся до меня, повысившиеся от удовольствия голоса.

― О, это так красиво и необычно, ― сказала миссис Пуллман..

Высокая женщина с одобрением кивнула.

― Какой прекрасный ход — использовать эти лилии. Они наполнили холл изысканным ароматом. Словно мы вошли в благоухающий сад внутри дома.

Я не двигалась. Мне хотелось испытать собственный момент наслаждения, поэтому я представила, всего на мгновение, что вернулась на скамейку в саду, укрытую ивой, окруженную темнотой, и сижу рядом с Артуром Симптоном. Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох, наполняясь спокойствием, и тут поняла, что его голос доносится до меня, словно его принесла сила моего воображения.

― Вот и сама мисс Вейлор. Мама, я думаю, что композиция, которой ты любуешься — ее собственное произведение.

Я открыла глаза, чтобы посмотреть на Артура, стоявшего рядом с красивой женщиной, которую я не узнала. Я улыбнулась, произнесла:

― Добрый вечер, мистер Симптон, ― и начала спускаться по последнему пролету. Отец проскользнул мимо них и поспешил мне навстречу, двигаясь так быстро, что натужно сопел, когда предложил мне свою руку.

― Эмили, мне не верится, что ты познакомилась с матерью Артура, ― сказал отец, представив меня ей.

― Мисс Вейлор, вы даже прекрасней, чем описал мой сын, ― произнесла миссис Симптон. ― А эта центральная композиция впечатляет. ― Вы сами ее создали, как и предположил мой сын?

― Да, миссис Симптон, сама. И я польщена, что вы ею восхищаетесь. ― Я не смогла удержаться, чтобы не улыбнуться Артуру, пока говорила это. Его добрые глаза светились от его собственной улыбки — той, которая была мне уже знакома и становилась мне все дороже.

― А как вы узнали, что композицию создала Эмили? ― Я была ошеломлена грубым тоном отца, уверенная, что все окружающие могли расслышать в нем собственничество.

Сбитый с толку, Артур добродушно рассмеялся.

― Ну, я узнаю лилии-старгейзер из… — посреди своего объяснения он, должно быть, увидел ужас в моих глазах, потому что прервал его, преувеличенно закашлявшись.

― Сын, с тобой все в порядке? ― Его мать с беспокойством коснулась его руки.

Артур откашлялся и снова улыбнулся.

― О, все хорошо, мама. Просто першит в горле.

― Что это вы там говорили о цветах Эмили? ― Отец был похож на жирного старого пса с костью.

Артур не пропустил удара, но продолжил уже спокойней:

― А это цветы Эмили? Значит, моя догадка была удачной, потому что они сразу же напомнили мне о ней. Они тоже очень красивые и такие же милые.

― О, Артур, ты все чаще и чаще говоришь, как твой отец, каждый день. ― Мать Артура сжала его руку с явной любовью.

― Артур! О боже мой. Я надеялась, что ты будешь здесь. ― Камилла бросилась к нам, обогнав мать, хотя миссис Элкотт шла за дочерью по пятам так близко, что показалось, будто она вытолкнула ее вперед.

― Мисс Элкотт, ― Артур сухо и официально поклонился. ― Миссис Элкотт, добрый вечер. Я сопровождаю свою мать, так как мой отец все еще болен.

― Какое совпадение! Моя Камилла присоединилась ко мне в этот вечер, потому что мистеру Элкотту кажется, что его лихорадит. И, конечно, я так хотела быть здесь, чтобы поддержать Эмили на ее первом официальном ужине, в качестве хозяйки дома Вейлоров, что я не могла его пропустить, ― объяснила миссис Элкотт, медовым тоном, но ее болезненное выражение лица, когда она перевела взгляд с Артура на меня, опровергало ее слова. ― Хотя, к сожалению, у меня только дочери и нет такого любящего сына. Вы счастливая мать, миссис Симптон.

― О, я вполне согласна с вами, миссис Элкотт, ― с довольной улыбкой сказала мать Артура. ― Он — очень любящий и внимательный сын. Мы только что обсуждали, что именно он догадался, что эти прекрасные украшения были созданы самой мисс Вейлор.

― Эмили? Их сделала ты?

Слова Камиллы прозвучали с таким потрясением, что мне внезапно захотелось дать ей пощечину. Вместо этого я подняла подбородок и не стала смягчать свой голос и умалять свои достижения, как сделала бы мама.

― Привет, Камилла, какой сюрприз увидеть тебя здесь. И, да, я сделала эту композицию сама. Я также создала все украшения на обеденном столе и в отцовской библиотеке.

― Я горжусь тобой, дорогая, ― произнёс отец.

Я проигнорировал его, и обратив все свое внимание на Камиллу, очень строго сказала:

― Как и ты, и твоя мать могли видеть во время вашего последнего визита, я быстро учусь и узнаю, что такое — быть хозяйкой великого дома. ― Я не добавила остального, сказанного миссис Элкотт, что мой будущий муж будет доволен. Мне это не было нужно. Мне нужно было просто перевести свой взгляд с Камиллы на Артура, а затем вернуть ему его теплую, лучезарную улыбку.

― Да, именно так я и сказал. Я горжусь тобой. ― Отец снова протянул мне руку. Мне пришлось ее принять. Он кивнул на Симптонов и Элкоттов, сказав: ― А теперь мы должны поприветствовать остальных гостей. Эмили, я не вижу на столе шампанского.

― Потому, что сегодня я решила следовать меню Университетского Клуба. Джордж подаст амонтильядо вместо шампанского к первому блюду. Со свежими устрицами оно будет сочетаться гораздо лучше.

― Очень хорошо, очень хорошо. Пусть будет это амонтильядо, моя дорогая. О, я вижу, что пришел Айерс. Речь идет о постоянной коллекции произведений искусства — его индейских реликвий, в чем Банк будет очень заинтересован…

Я перестала слушать, однако позволила отцу увлечь меня за собой. Весь вечер, пока я играла роль хозяйки и леди дома Вейлоров, Артур Симптон наблюдал за мной, и каждый раз, когда мне удавалось украдкой на него взглянуть, наши глаза встречались. По его улыбке казалось, что он еще и оценивает меня.

Пока вечер продолжался, я поняла, что мужчины, как всегда, после ужина оставят нас и уединятся в отцовской библиотеке с бренди и сигарами. Женщины отправятся в мамину парадную гостиную, потягивать вино со льдом, поклевать поданных к чаю пирожных, и, разумеется, посплетничать. Меня пугало это разделение, не только потому, что рядом не будет Артура, а потому, что у меня не было опыта общения с дамами маминого возраста. Только Камилла была не старше меня более чем на десять лет. Я поняла, что мне придется выбирать. Я могу сесть рядом с Камиллой и болтать, как будто я не более чем обычная девушка, или и в самом деле попытаться быть хозяйкой дома Вейлоров. Я знала, что ко мне возможно, отнесутся снисходительно.

Там, в конце концов, присутствовали такие важные дамы, как миссис Райерсон, миссис Пуллман и миссис Айер, а я была всего лишь шестнадцатилетней девчонкой. Но, проводив дам в мамину гостиную и ощутив знакомый и успокаивающий аромат лилий, которые я так тщательно собирала в букеты, я сделала свой выбор. Я не стала отзывать Камиллу к подоконнику и цепляться за свое детство. Вместо этого я заняла мамино место на диване в центре комнаты, проследила, чтобы Мэри подлила дамам вина, и попыталась высоко держать подбородок и подумать о чем-нибудь умном, что можно было бы сказать, чтобы нарушить тишину.

Мать Артура стала моим спасением.

― Мисс Вейлор, меня заинтересовали эти необычные букеты, которые вы так красиво разместили во всех комнатах. Вы не поделитесь со мной своим вдохновением? ― спросила она с теплой улыбкой, которая так сильно напомнила мне о ее сыне.

― Да, дорогая. ― Я с изумлением услышала слова миссис Айер. ― Украшения действительно очаровательные. Вы должны поделиться с нами своим секретом.

― Моим вдохновением были наш сад и его сердце — фонтан. Мне хотелось принести в дом сегодня вечером аромат лилий, образ воды и мое любимое дерево — иву.

― Понятно! Камыши создают ощущение присутствия воды, ― сказала миссис Симптон.

―А вьющийся плющ оформлен так, что очень похож на листья ивы. ― Кивнула с заметным удовлетворением миссис Айер. ― Это была прекрасная идея.

― Эмили, я не знала, что ты так любишь сад. Я думала, что вы с Камиллой гораздо больше интересуетесь велосипедами и новейшими прическами девушек Гибсона, чем садоводством, ― явно снисходительным тоном сказала миссис Элкотт, чего я и боялась.

Мгновение я не говорила ничего. Тишина в комнате словно затаила дыхание, как будто сам дом ждал моего ответа. Была ли я девчонкой или женщиной?

Я выпрямила спину, подняла подбородок и свысока посмотрела на миссис Элкотт.

― Безусловно, миссис Элкотт, мне нравились велосипедные прогулки и прически девушек Гибсона, на тогда моя мать, ваша лучшая подруга, была хозяйкой Дома Вейлоров. Она умерла. Мне пришлось взять ее роль себе, и я поняла, что мои интересы должны стать менее детскими. ― Я услышала сочувственное кудахтание, а несколько женщин прошептали:

― Бедняжка. ― Это еще больше придало мне смелости, и я поняла, как можно обернуть высокомерие миссис Элкотт в свою пользу. Я продолжила:

― Знаю, что не могу даже надеяться стать такой же леди, какой была мама, но я решила делать все как можно лучше. Я надеюсь только, что мама смотрит на меня с гордостью. ―Я тихонько шмыгнула носом и промокнула уголки глаз своим кружевным платочком.

―Милая девочка. ― Погладила меня по плечу миссис Симптон. ― Как уже сказал твой отец, ты — гордость своей семьи. Мы с твоей матерью не были близко знакомы, но как мать, у которой есть собственные дочери, я могу с уверенностью сказать, что она гордилась бы тобой, конечно же, очень гордилась!

Затем все дамы по очереди утешали меня и уверяли в своем восхищении. Все, кроме миссис и мисс Элкотт. Камилла и ее мать мало разговаривали в течение вечера и ушли первыми из всех моих гостей.

Через час или около того, когда мужчины присоединились к своим дамам, беседа потекла в моей гостиной так же свободно, как бренди, видимо, тек в отцовской библиотеке. Наши гости желали нам доброй ночи, бурно расхваливая каждую деталь вечера.

Артур с матерью ушли последними.

―Мистер Вейлор, у меня уже давно не было такого приятного вечера, ― сказала миссис Симптон отцу, когда он ей поклонился. ― И я так ценю это, поскольку необычайно волнуюсь о здоровье моего мужа. Но ваша дочь была такой заботливой хозяйкой, так что я чувствую, как мои силы восстановились.

― Приятно слышать, приятно слышать, ― невнятно бормотал, слегка пошатываясь, отец, стоявший рядом со мной в холле.

― Мадам, пожалуйста, передайте мистеру Симптону мои пожелания скорейшего выздоровления, ― сказала я затаив дыхание и с надеждой ожидая ее ответа.

―Ты должна сама позвонить мистеру Симптону! — воскликнула мать Артура, в точности как я и хотела. ― Это стало бы для него таким приятным времяпровождением, особенно сейчас, когда он так скучает по нашим двум дочерям. Они обе замужем и остались в Нью-Йорке вместе с семьями своих мужей.

―Я с огромным удовольствием вам позвоню, ― сказала я, дотронувшись до руки отца, и добавила: ― Отец, как вам кажется, было бы хорошо навестить мистера и миссис Симптон, когда он будет чувствовать себя лучше?

―Да-да, конечно, ― небрежно кивнув, ответил отец.

―Замечательно. Тогда я пришлю Артура с нашим экипажем в понедельник после обеда.

―Артур? Экипаж? Я не… ― начал отец, но миссис Симтон перебила его, кивнув, словно она соглашалась со всем, что он собирался заявить. ― Мне тоже не нравится нынешнее увлечение молодых людей ездить повсюду на велосипеде. А эти шаровары, которые надевают девушки, просто отвратительны! ― Миссис Симптон перевела взгляд на сына. ―Артур, я знаю, ты тоже любитель велосипеда, но мы с мистером Вейлором настаиваем, что его дочь ездила более цивилизованным способом. Не так ли, мистер Вейлор?

―Разумеется, ― согласился отец. ― Велосипеды неприемлемы для дам.

― Вот именно! Поэтому Артур приедет за мисс Вейлор с экипажем в понедельник после обеда. Это отличное решение. Доброй ночи! ― Миссис Симптон взяла сына под руку. Артур официально поклонился отцу, пожелав ему доброй ночи. Когда он повернулся ко мне, его поклон был таким же официальным, но его взгляд встретился с моим, и он быстро мне подмигнул.

Как только дверь закрылась, я начала действовать. Я заметила, что отец пошатывается и невнятно бормочет. Мое сердце было слишком переполнено успехом вечера и явным вниманием, оказанным мне Артуром и его матерью. Я не хотела отцу давать ни единого шанса разрушить мое счастье своими алкогольным дыханием, тяжелыми руками и горящим взглядом.

―А теперь я пожелаю вам доброй ночи, отец, ― быстро сделав реверанс, произнесла я. ― Я должна убедиться, что сегодня все вернется к надлежащему порядку, а уже так поздно. Карсон! ― позвала я и издала глубокий вздох облегчения, увидев, что отцовский камердинер спешит в холл. ― Пожалуйста, проводите отца в его спальню.

Тут я повернулась, и целеустремленным, уверенным шагом вышла из комнаты.

И отец меня не окликнул!

Я была так опьянена победой, что я практически протанцевала в столовую, где, как я уже распорядилась, Джордж приводил все в порядок.

― Джордж, оставь цветочные украшения, ― велела я. ― Аромат действительно впечатляющий.

―Хорошо, мисс.

Мэри убирала в гостиной.

―Ты можете оставить все как есть. Лучше помоги мне выбраться из этого платья. Я устала.

―Хорошо, мисс, ― ее ответ был таким же.

Если бы вечер для меня действительно завершился, когда Мэри помогла мне надеть ночную рубашку, я бы написала, что это самый прекрасный вечер в моей жизни. К сожалению, я была слишком взволнована, чтобы спать — слишком возбуждена, даже для того, чтобы записать в дневнике события вечера. Меня притягивал комфорт любимого, знакомого сада и расслабляющее прикосновение темноты, которое приносило мне особенное ощущение покоя.

Я завернулась в свой ночной халат, надела шлепанцы и потихоньку быстро спустилась по широкой лестнице. Я слышала, как шумят на кухне слуги, но никто из них не видел, как я выскользнула из дома в сад.

Было поздно, очень поздно. В обычный день я бы не рискнула выйти на улицу в такое время, даже не смотря на то, что луна взошла более чем наполовину, а мои ноги знали дорогу. Моя ива ждала меня. Под ее темными занавесями я свернулась калачиком на мраморной скамье, глядя на фонтан, и поскольку каждое воспоминание было драгоценно, стала перебирать события вечера.

Мать Артура Симптона дала понять, что благоволит ко мне! Казалось даже, что она была в сговоре со своим сыном, и они вместе старались избежать собственнического неодобрения отца.

Мне хотелось вскочить, танцевать и смеяться от радости, но Артур преподал мне ценный урок. Я не собиралась никому, даже слугам открывать свое особенное место, поэтому я осталась тихо сидеть на скамейке, представляя себе, как танцую и радостно смеюсь у моей ивы, и пообещала себе, что однажды стану леди и хозяйкой собственного большого дома, а у моего господина и мужа будут добрые голубые глаза и теплая улыбка.

Как я уже писала, вспоминая этот вечер, я не верила, что мои действия приносили вред. Артур и его мать оказали мне особое внимание. Было ли неправильным то, что я хотела использовать их чувства, чтобы избежать ситуации, которую мне становилось все труднее и труднее выносить?

Нет. Это был тот ответ, к которому я пришла. Я буду добра к Артуру. Я буду ближе к его матери. Я не делаю ничего дурного, поощряя Симптонов.

Но я отвлеклась. Мне нужно продолжить рассказ об ужасных событиях, последовавших далее.

В тот вечер уютная тень моей ивы сотворила свою привычную магию. В голове перестали жужжать мысли, и я почувствовала, как ко мне подступает прекрасный сон. Почти как во сне, я медленно и расслабленно вышла из сада и направилась в темный, безмолвный дом. Дойдя до площадки второго этажа, я широко зевнула. Я прикрыла рот рукой, чтобы заглушить звук, и тут из неосвещенного коридора вышел отец.

― Что ты тут делаешь? ― Его слова были грубыми, а от него несло перегаром.

― Прежде чем идти спать, я хотела убедиться, что все привели в порядок. Все хорошо, так что спокойной ночи, отец. ― Я повернулась и попыталась продолжить свой путь вверх по лестнице, когда он схватил меня за руку.

― Ты должна выпить со мной. Помогает от истерики.

Я остановилась сразу же, как только он до меня дотронулся, боясь, что если начну ему сопротивляться, он только сильнее вцепится в мою руку.

― Отец, но у меня нет истерики. Я просто устала. Торжественный ужин утомил меня и мне нужно отоспаться.

Даже при тусклом свете на площадке я видела с какой силой его горящий взгляд упал на мой развязавшийся ночной халат и свободно спадавшие волосы.

― На тебе халат Алисы?

― Нет. Это мой халат, отец.

―Ты не надела ни одно из платьев матери сегодня вечером. ― Его рука сильнее сжала мое предплечье, и я знала, что завтра там появятся болезненные синяки.

― Я переделала одно из маминых платьев, чтобы оно подошло мне. Возможно, поэтому вы его не узнали, ― быстро сказала я, жалея, что была такой упрямой и что дала ему повод сосредоточить на мне свое внимание.

― Хотя ваши фигуры так похожи. ― Он рванулся ко мне, сократив пространство между нами, ставшее вязким от перегара и пота.

Паника придала моему голосу сил, и я сказала, более резко, чем любая из говоривших с ним женщин, которых я когда-либо слышала:

― Похожи, но не одинаковы! Я ваша дочь. Не ваша жена. Прошу вас помнить об этом, отец.

Он перестал приближаться ко мне и моргнул, словно не мог сконцентрировать на мне внимание. Я использовала его колебания, чтобы вырвать свою руку из его ослабевшей хватки.

― Что ты такое говоришь?

― Я говорю спокойной ночи, отец. ― И прежде чем он успел схватить меня снова, я повернулась, подобрала юбки и помчалась вверх по лестнице через две ступеньки. Я не остановилась, пока не закрыла дверь своей спальни и не прислонилась к ней. Мое дыхание было прерывистым, а сердце отчаянно билось. Я был уверена, совершенно уверена, что слышала сзади его тяжелые шаги, и стояла, дрожа, боясь пошевелиться, даже когда все звуки за дверью моей комнаты стихли.

Моя паника, наконец, прекратилась, и я легла в свою постель, натянув на себя покрывало, стараясь утихомирить свои мысли и снова обрести внутреннее спокойствие. Мои веки только начали опускаться, когда за дверью моей комнаты раздались тяжелые шаги. Я поглубже зарылась в свои простыни и широко открывшимися глазами смотрела, как медленно, бесшумно повернулась дверная ручка. Дверь приоткрылась, и я закрыла глаза, задержала дыхание и представила со всей силой своего воображения, что я снова свернулась клубочком под своей ивой, надежно укрытая ее уютной тенью.

Я знала, что он вошел в мою комнату. Я была в этом уверена. Я чувствовала его запах. Но я не двигалась, воображая, что полностью скрыта темнотой. Казалось, что прошло очень много времени, но я все же услышала, как закрылась моя дверь. Я открыла глаза, чтобы увидеть свою комнату пустой, хотя и пропахшей бренди, потом и моим страхом. Я поспешно вскочила с кровати. Босиком, я изо всех сил отодвинула и перетащила свой тяжелый комод к двери, закрыв вход.

И я так и не позволила себе заснуть, пока небо не окрасилось рассветом, и я не услышала, как начали возиться слуги.

* * *

Проснувшись в воскресенье, я сделала то, что могло бы стать моим утренним ритуалом: отодвинула комод от двери. Весь день я избегала отца. Я сказала Мэри, что волнение из-за праздничного ужина меня утомило, и что я бы хотела остаться в своей комнате и отдохнуть. Я была вполне убедительна, и Мэри не стала задавать мне вопросов. Она оставила меня одну, за что я была ей благодарна. Я спала и строила планы.

Я не сумасшедшая. Я не истеричка. Я не знаю точно, что именно вижу во взгляде отца, но знаю, что это нездоровое вожделение, и это только укрепляет мою решимость в ближайшее время покинуть дом Вейлоров.

Я подошла к зеркалу, сняла повседневное платье и стала изучать свое обнаженное тело, отмечая свои особенности. У меня высокая, упругая грудь, тонкая талия и пышные бедра без склонности к полноте. Мои волосы густые и спадают мне почти до талии. Как и у моей матери, их цвет необычный: темный, но с золотисто-рыжим оттенком. Мои губы полные. Мои глаза, опять же, как и мамины, без сомнения, яркие. Правильнее всего будет назвать их цвет изумрудным.

Совершенно без тщеславия и каких-либо эмоций я признала, что красива, даже красивей своей матери, а ее часто называли самой привлекательной женщиной города. Я также поняла, что, хотя это и мерзко, отец желал моего тела, моей красоты.

Мои разум и сердце все еще были наполнены Артуром Симптоном, но их наполняло еще и ощущение безысходности, которое меня пугало. Мне нужна была любовь Артура, не только потому, что он был красивым и добрым и занимал высокое положение в обществе. Мне нужна была любовь Артура, потому что это было для меня бегством. В понедельник я нанесу визит в его дом. Глядя в зеркало, я решила, что сделаю все, чтобы с ним обручиться.

Если я хочу спасти свою жизнь, он должен стать моим.

* * *

Вечером в воскресенье я ждала, что Мэри принесет мне поднос с ужином. Вместо этого в мою дверь постучался Карсон.

―Простите, мисс Вейлор. Ваш отец просит вас присоединиться к нему за ужином.

―Передайте отцу, что я все еще плохо себя чувствую, ― ответила я.

― Простите, мисс, но ваш отец приказал повару приготовить полезное для здоровья рагу. Он сказал, что либо вы придете в столовую, либо он будет ужинать с вами в вашей комнате.

Я ощутила жуткую слабость и мне пришлось сложить ладони вместе, чтобы не было видно, как они дрожат.

― Ну тогда ладно. Скажите отцу, что я присоединюсь к нему за ужином.

Когда я шла в столовую, мои ноги были как будто наполнены свинцом. Отец уже сидел на своем месте с разложенной воскресной газетой, поднося ко рту бокал красного вина. Он увидел, как я вошла в комнату.

― Эмили! Вот и ты. Джордж! ― крикнул он. ― Налей Эмили этого прекрасного вина. Оно и рагу нашего повара тут же помогут ей стать как огурчик.

Ничего не сказав, я села. Отец, казалось, не заметил моего молчания.

― Итак, ты конечно же, знаешь, что Колумбовская выставка открывается ровно через неделю, начиная с завтрашнего дня, первого мая. После успеха твоего вчерашнего торжественного ужина миссис Айер и миссис Бенрхэм очень тобой заинтересовались. Дамы пригласили тебя участвовать в торжественной церемонии открытия, кульминацией которой станет ужин в клубе университета.

Я удивленно уставилась на него, не в силах скрыть своего изумления. Университетский клуб был эксклюзивным и шикарным местом, и туда не приглашали молодых незамужних девушек. Там вообще редко позволялось быть дамам, а тех, кому позволялось, сопровождали их мужья.

― Ну, почему ты ничего не говоришь? Так и будешь сидеть с открытым ртом, словно рыба?

Я закрыла рот и приподняла подбородок. Он не был пьян, а трезвый отец был гораздо менее страшен.

― Я польщена их вниманием.

― Ну конечно. Ты будешь там. Так что ты должна тщательно обдумать, что наденешь. Сперва мы отправимся на Мидвэй, а затем в клуб. Тебе нужно выбрать одно из самых изысканных платьев твоей матери, а не какое-нибудь в упадочном стиле, совершенно неуместное на церемонии открытия.

Одна крохотная мысль молнией сверкнула в моем сердце, и я мрачно кивнула.

― Да, отец. Я согласна, что платье очень важно. Когда я завтра позвоню миссис Симптон, я попрошу ее помочь мне с выбором, а возможно, даже и с перешиванием. Миссис Симптон — леди с безупречным вкусом, и я уверена, что она…

Он махнул рукой, перебив меня:

― Я уже велел Карсону отправить записку портнихе твоей матери, чтобы она пришла к нам завтра. У тебя нет времени на эти глупости. Я отправил Симптонам твои извинения и заверил их, что им нет необходимости присылать за тобой своего сына. Вместо этого я хочу пригласить мистера Симптона после ужина в понедельник на бренди, чтобы обсудить деловые вопросы. Из-за этой подагры его слишком долго не было на заседаниях совета. Если Симптон не идет к правлению, председатель правления пойдет к Симптону.

― Что? ― Я прижала пальцы ко лбу, пытаясь унять пульсацию в висках. ― Вы отменили мой визит в дом Симптонов? Зачем вы это сделали?

Жесткий взгляд отца встретился с моим.

― Ты плохо себя чувствовала весь день, прячась в своей комнате. Слишком много волнений плохо влияют на твое состояние, Эмили. Ты будешь оставаться дома всю следующую неделю, чтобы быть в прядке к следующему понедельнику и университетскому клубу.

― Отец, я просто устала из-за приема. Завтра все будет в порядке. Я уже чувствую себя гораздо лучше.

― Возможно, если бы ты раньше почувствовала себя намного лучше, я бы поверил твоим словам, но сейчас я считаю, что этот визит будет лучше отложить до следующего понедельника. Я ясно выразился, Эмили?

Я я посмотрела на него, мысленно вложив в свой взгляд всю глубину своего отвращения.

― Да, вы выразились ясно. ― Мой голос был словно камень.

Улыбка отца была самодовольной и жестокой.

― Прекрасно. Даже твоя мать подчинялась моей воле.

― Да, отец, я знаю. ― Мне следовало бы остановиться, но мой гнев позволил этим словам вылететь. ― Но я не моя мать, и не имею никакого желания становиться ею.

― Ты не смогла бы добиться в жизни ничего лучше, чем стать, такой, как твоя мать.

Я позволила растекавшемуся внутри меня холоду отразиться в моем голосе:

― Вы когда-нибудь задумывались, отец, что сказала бы мама, если бы могла сейчас нас увидеть?

Его глаза сузились.

― Твоя мать никогда не покидает моих мыслей.

Тут Джордж начал подавать рагу, и отец аккуратно сменил тему, погрузившись в монолог о нелепых расходах на выставку: таких, как доставка на Мидуэй целого племени африканских пигмеев, а я сидела молча, планируя, раздумывая, замышляя, и прежде всего, его ненавидя.

* * *

Я не осмелилась в тот вечер пойти в свой сад. Я оправдала себя перед отцом, разливая бренди, спокойно использовав против него его же слова, сказав, что, наконец, поняла, что он был прав: я действительно совершенно устала и должна отдохнуть и быть готовой к вечеру понедельника.

Я придвинула к двери тяжелый комод и сидела на нем, прижавшись ухом к холодному дереву, прислушиваясь. Даже после восхода луны я слышала, как он ходит туда-сюда по лестничной площадке.

Весь день в понедельник я была полна разочарования. Мне было так необходимо позвонить Артуру и его родителям! Единственным утешением мне служила моя уверенность в том, что Артур разгадает отцовскую уловку. Я уже его предупреждала о собственничестве моего отца. Это послужит еще одним доказательством правдивости моих слов.

Конечно же, Симптоны будут присутствовать, по крайней мере, на открытии выставки, если даже и не на ужине в Клубе Университета. Я снова увижу Артура в следующий понедельник. Я должна снова увидеть Артура. Я использую все свои хитрости, чтобы найти возможность с ним поговорить. С моей стороны это будет навязчиво, но мои обстоятельства требовали решительных действий. Артур был добрым и разумным. Он и его мать питали ко мне особый интерес. Конечно, мы втроем найдем способ обойти драконовское поведение отца.

Драконовское поведение. В течение многих часов я думала, чем можно объяснить неестественное собственничество отца. Я знала реакцию Камиллы, когда я совсем чуть-чуть попыталась довериться ей в своем затруднительном положении с отцом. Она была в совершенном шоке, но потом нашла оправдание моим страхам. Даже Артур, в тот вечер под ивой, не обратил внимания на поведение отца: понятно, что скорбящий вдовец, оплакивающий потерю жены, заботится о своей дочери. Я знала больше. Я знала правду. Его повышенное внимание ко мне было не просто властным и собственническим, оно становилось ужасающе неуместным.

Это было омерзительно, но я подозревала, что мой отец хотел, чтобы я заняла место своей матери во всех смыслах. Я также пришла к выводу, что о моих подозрениях не должны узнать. Так что вместо правды я нарисую образ грубого и деспотичного отца, внушавшего страх моим нежным чувствам. Я обращусь к Артуру, как к джентльмену, за спасением.

Со стороны отца было бы нелепо пренебречь лестным предложением о браке от семьи с таким богатством и положением в обществе, как у Симптонов. Альянс с их деньгами и влиянием был слишком заманчив. Все, что мне требовалось сделать — добиться чувств Артура и убедить его в том, что мой страх перед отцовским деспотизмом настолько велик, что может нанести вред моему здоровью, так что нам надо сократить период помолвки. Отец сам говорил мне, что мужчинам хочется верить в хрупкость и истеричность женщин. Хотя Артур и был хорошим и добрым, он был мужчиной.

Портниха приехала в понедельник ближе к вечеру. Было решено перешить по моей фигуре самое элегантное мамино платье из изумрудно-зеленого шелка. Его еще подгоняли и закалывали булавками, когда отец без всякого предупреждения вломился в мою гостиную на третьем этаже.

Я увидела в глазах портнихи шок. Мне пришлось поднять руки, чтобы прикрыть полуобнаженную грудь, потому что лиф платья был заколот еще не до конца.

Взгляд отца обжег мое тело.

― Шелк — прекрасный выбор. ― Одобрительно кивнул он, обойдя меня вокруг.

― Да, сэр. Я согласна. Он будет прекрасно смотреться на вашей дочери, ― сказала портниха, опустив глаза.

― Однако золотое кружево слишком вульгарно для такого юного создания, как моя Эмили, ― заявил отец. ― Уберите его.

― Я могу это сделать, сэр, но тогда на платье вообще не будет никаких украшений, а с вашего, позволения, сэр, обстоятельства требуют чего-нибудь особенного.

― Я не согласен. ― Отец погладил бороду, продолжая изучать меня и говорить так, словно это не я находилась в комнате, а просто бездушный манекен. ― Сделайте покрой простым, но привлекательным. Шелк-это самое роскошное из того, что можно приобрести в этом полушарии, а невинность Эмили послужит для платья достаточным украшением. Я посмотрю драгоценности ее покойной матери, и возможно, найду что-нибудь подходящее для этого вечера.

― Прекрасно, сэр, как пожелаете.

Портниха подгибала и закрепляла ткань, поэтому не видела, как горели глаза отца, когда он ответил:

― Да. Разумеется, будет, как я пожелаю.

Я ничего не сказала.

― Эмили, я надеюсь, ты скоро выйдешь к ужину. Потом я буду звонить Симптонам, так что ты можешь отправиться в свою постель и отдохнуть. Я хочу, чтобы к следующему понедельнику ты была в добром здравии.

― Конечно, отец.

* * *

Я молчала в течение всего ужина, за исключением одной небольшой перепалки. Посреди своих последних рассуждений об излишествах выставки и беспокойстве, что если он окажется прав, то банк снова потеряет деньги, отец вдруг резко сменил тему.

― Эмили, тебе нравится быть каждую неделю волонтером в ОФЖК?

Я не знаю, что на меня нашло. Возможно, это было из-за того, что меня совершенно измучили уловки, необходимые, чтобы продолжать жить этой жизнью, играя роль послушной дочери для человека, недостойного звания отца. Возможно, из-за растущей внутри меня холодности, но я решила не лгать и не уклоняться от вопроса отца. Я встретилась с ним взглядом и сказала правду.

― Нет. Миссис Армур — старая лицемерка. Чикагские нищие и бездомные воняют и отвратительно себя ведут. Даже немного странно, что они должны жить подаяниями. Нет, отец. Мне не нравится быть волонтером в ОФЖК. Это фарс и пустая трата моего времени.

― Хм! ― Вслед за шумным фырканьем раздался раскат хохота. ― Ты только что произнесла почти те же самые слова, которые я сказал твоей матери, когда она обратилась в банк за благотворительной помощью для ОФЖК. Прекрасно, что ты так быстро поняла то, что не понимала твоя мать, будучи на двадцать лет старше.

Я удержалась, чтобы ничего не сказать. Я не променяю свою душу на союз с чудовищем. Я молча продолжила размазывать еду по своей тарелке. Отец наблюдал за мной и пил большими глотками вино, которое я не имела возможности разбавить.

― Но пожертвования на благотворительность имеют первостепенное значение для нашего социального и финансового статуса. Давай представим на минутку, что ты можешь начать сама заниматься благотворительностью. Скажи мне, Эмили, что это будет?

Я слегка поколебалась, раздумывая, возможны ли негативные последствия, если я честно ему отвечу, и быстро решила, что могу высказать свое мнение. Очевидно, что я — его игрушка, его кукла, его развлечение. Ничего из того, что я говорила, не имело для него хоть какого-то значения.

―Я бы не стала поддерживать низшие слои общества. Я бы помогала подняться тем, кто стремиться выйти за рамки обыденности. Я слышала, ка мистер Айер говорил о своей коллекции искусства коренных народов. Я слышала, как мистер Пуллман обсуждал дополнительное электрическое освещение для Центрального вокзала и еще свои эксклюзивные автомобили. Если бы это было в моей власти, я бы создала Дворец Изящных Искусств, а возможно даже и Музей Науки и промышленности, и я бы давала пищу совершенству а не лени.

―Ха! ― Отец с такой силой стукнул кулаком по столу, что его вино выплеснулось из бокала через край, и, словно, кровь, потекло по тонкой льняной скатерти. ― Отлично сказано! Отлично сказано! Я полностью согласен. Я заявляю, что ты больше не будешь волонтером в ОФЖК. ― Тут он наклонился вперед и поймал мой взгляд. ― Знаешь, Алиса, мы могли бы добиться многого вместе.

Все мое тело заледенело.

― Отец, меня зовут Эмили. Алиса, твоя жена, моя мать, умерла. ― Прежде чем он успел ответить, я встала и, как только Джордж вошел в комнату с десертом, я поднесла руку ко лбу и, пошатнулась, почти потеряв сознание.

― Мисс, вам нехорошо? ― спросил негр, обеспокоенно нахмурившись.

―Как вчера сказал отец, я все еще чувствую усталость после субботнего вечера. Не могли бы вы позвать Мэри, чтобы она проводила меня в мою комнату? ― Я посмотрела на отца и добавила: ― Отец, вы извините меня? Я бы не хотела, чтобы моя слабость помешала вашему звонку Симптонам сегодня вечером.

― Все в порядке. Джордж, позови Мэри. Эмили, я надеюсь, что к завтрашнему дню тебе станет лучше.

― Да, отец.

―Карсон! ― заорал он, отпихивая оставленный для него Джорджем десерт. ― Сейчас же подготовь экипаж! ― Больше ни разу не взглянув на меня, он вышел из комнаты.

Сразу же после этого пришла Мэри, бормоча о хрупкости моего здоровья и опекая меня по дороге в спальню, словно она была курицей, а я — ее цыпленком. Я позволила ей помочь мне снять мое дневное платье и надеть ночную рубашку, а затем свернулась в постели, уверяя ее, что мне будет лучше, если я просто отдохну. Она быстро ушла, но я видела, что она искренне за меня беспокоится.

Что я могла бы ей сказать? Она видела, как пылали глаза отца, когда он на меня смотрел. Она, и Джордж, и Карсон, и, наверное, даже повар, должны были знать, как он преследовал меня и лишал свободы. Однако ни один из них не сказал бы против него ни единого слова. Никто из них не предложил бы своей помощи в планировании моего побега.

Но это не имеет значения. Я должна найти способ обрести спасение.

Но в этот вечер, хотя бы на час или два, я могу устроить побег, пусть даже и совсем маленький.

Отец собирался ехать в дом Симптонов, подлизываясь к их семье и стараясь изобразить из себя главу семьи, беспокоящегося за свою бедную, хрупкую дочь.

Опять же, не имеет значения. Это означает только то, что я могу убежать в свой сад!

Неслышными шагами, я на цыпочках спустилась по лестнице, прошла через холл, и вышла на улицу через дверь для слуг. Меня не заметили. Дом был, как я и предпочитала, темным и тихим.

Апрельский вечер был таким же темным. И я почувствовала огромное облегчение среди скрывающих меня теней. В задней части дома свет вообще не горел, а луна еще не взошла, так что казалось, что тени полностью укрыли дорожки и приглашающе ласкали мои ноги. Спеша к своей иве, я представила, что тени собрались вокруг меня, полностью укрыв мое тело тьмой так, что никто, никогда и ни за что не смог бы меня обнаружить.

Следуя за музыкой фонтана, я подошла к своей иве, раздвинула ветви, и села на свою скамейку, подобрав под себя ноги и закрыв глаза, дыша равномерно и глубоко в поисках умиротворения, которое всегда здесь обретала.

Не помню, сколько я в действительности там находилась. Я старалась помнить о времени. Я знала, что должна покинуть свое безопасное место прежде, чем может вернуться отец, но я была глубоко опьянена ночью. Мне не хотелось с ней расставаться.

Щеколда боковой калитки в сад не была смазана, и ее протестующий звук заставил мою голову подняться, а тело задрожать.

Спустя мгновение на соседней дорожке хрустнула ветка, и я была уверена, что могу различить шарканье шагов по гравию.

Это не мог быть отец! Я напомнила себе, он не знает, что я прихожу в сад.

Или знает? Мои мысли отчаянно метнулись к разговорам субботним вечером — дамы делают комплименты моим цветочным композициям; сарказм миссис Элкотт по поводу моего отношения к саду.

Нет. О том, что я провожу время в саду, не упоминалось. Нет! Отец не мог этого знать. Знал только Артур. Он был единственным человеком, который…

― Эмили? Ты здесь? Пожалуйста, будь здесь.

Словно в ответ на мою мольбу, вслед за нежным голосом Артура Симптона, он сам развел ветви в стороны и шагнул под крону ивы.

― Артур! Да, я здесь! ― Не дав себе времени подумать, я инстинктивно бросилась в его изумленные объятия, смеясь и плача одновременно.

― Боже мой, Эмили! Ты и в самом деле так больна, как говорит твой отец? ― Артур отстранился от меня, с беспокойством меня разглядывая.

― Нет-нет-нет! О, Артур, я сейчас совершенно здорова! ― Я не вернулась в его объятия, меня удержала его нерешительность. Я не должна выглядеть слишком отчаянной — слишком навязчивой. Поэтому я быстро вытерла лицо и пригладила волосы, снова радуясь скрывающей темноте. ― Прости меня. Мне ужасно неловко. ― Я отвернулась от него и поспешила обратно к безопасности своей скамейки.

― Не думай об этом. Мы оба были удивлены. Тут нечего прощать, ― заверил он меня своим спокойным, добрым голосом.

― Благодарю тебя, Артур. Не присядешь рядом со мной на минутку, не расскажешь как оказался здесь? Я так рада!

Я была не в состоянии остановиться и перестать говорить.

― От мысли, что не смогу навестить тебя и твою семью, я была так расстроена.

Артур сел рядом со мной.

― В этот самый момент твой отец, покуривая сигары и обмениваясь банковскими историями, потягивает бренди вместе с моим отцом. Я пришел сюда, потому что беспокоюсь о тебе. Мы с матерью ужасно волновались с того самого момента, как твой отец сказал, что ты слишком нездорова для того, чтобы уделять внимание светским визитам в течение всей этой недели. На самом деле, это была идея матери, чтобы сегодня вечером я выскользнул из дома и проверил как ты.

― Ты рассказал ей про сад? ― От страха мой голос стал резким и холодным.

Было достаточно света для того, чтобы я увидела, как он нахмурился.

― Нет, конечно, нет. Я не предам твое доверие, Эмили. Мама всего лишь предложила, чтобы я проведал о тебе. И если бы ты действительно не могла принимать посетителей, я бы должен был оставить записку с соболезнованиями твоей горничной. Именно это я и сделал.

― Ты разговаривал с Мери?

― Нет, думаю, к двери подошел камердинер твоего отца.

― Да, Карсон. Что он сказал? ― нетерпеливо кивнула я.

― Я попросил сообщить тебе о моем приходе. Он ответил, что ты нездорова. Я сказал, что мы с моими родителями были очень огорчены узнать об этом и попросил чтобы он завтра передал тебе наши сожаления по этому поводу, ― он сделал паузу и его бровь изогнулась вверх, придавая ему выражение, которое уже давно было любимо мной. ― Затем он провел меня до самого крыльца и стоял, наблюдая как я уезжаю на велосипеде вниз по улице. Когда я был окончательно уверен, что он больше не смотрит, я развернулся обратно и, как уже делал это раньше, вошел через калитку, надеясь, что смогу найти тебя здесь.

― И ты нашел! Артур, ты такой умный! ― Я положила руку на его и сжала ее. Он улыбнулся и сжал мою руку в ответ. Понимая, что я не должна предлагать ему слишком много и слишком скоро, я медленно отпустила ее.

― Значит, ты выздоровела? Ты в порядке?

Я глубоко вдохнула. Я знала, что должна действовать осторожно. Мое будущее, моя безопасность, мое спасение зависели от него.

― О, Артур, мне так тяжело говорить тебе об этом. С-словно я предаю отца, признавая правду.

― Ты? Предаешь? С трудом могу это представить.

―Но я боюсь, что если скажу правду, это прозвучит, как будто предаю, ― тихо сказала я.

―Эмили, я верю в правду. Сказать ее — значит доказать свою верность Богу, а это превыше верности любому из людей. Кроме того, мы друзья, а поделиться с другом чем-то личным — это не предательство.

―Если ты мой друг, не возьмешь ли ты меня за руку, пока я говорю? Мне так страшно и одиноко? ― вдобавок я тихо всхлипнула.

―Конечно, милая Эмили! ― Он взял мою руку в свою. Помню, как прекрасно было чувствовать его силу и уверенность, резко контрастировавшие с горячими тяжелыми прикосновениями отца.

―Тогда вот тебе правда. Кажется, отец как будто сходит с ума. Он хочет контролировать каждый мой шаг. После субботней ночи я не была нездорова, но он неожиданно отказал мне в разрешении пригласить твоих родителей. Также он запретил мне продолжать заниматься волонтерской работой, которую я выполняла каждую неделю в ОФЖК, а ведь это дело было так важно для моей матери! ― Я подавила новый всхлип и прижалась к руке Артура. ― Он сказал, чтобы до следующего понедельника я не смела покидать имения Вейлор, а затем он мне позволил посетить только открытие Колумбовской Выставки и ужин, который состоится в университетском клубе после нее, и то только потому, что несколько влиятельных дам спрашивали о моем присутствии. Я знаю, ты уже говорил об этом раньше, что это потому, что отец оплакивает потерю своей жены, но он стал настолько одержим контролем, что это пугает! Ах, Артур, сегодня за ужином, когда я пыталась настоять на продолжении маминой волонтерской работы с ОФЖК, я подумала, что он собирается ударить меня! ― Я по-настоящему разрыдалась. И Артур, наконец-то, притянул меня к себе.

― Эмили, Эмили, не плачь, пожалуйста, ― успокаивающе сказал он, поглаживая меня по спине.

Я крепко прижалась к нему, тихо плача на его плече, все больше осознавая, что на мне больше не было ничего, кроме тонкой ночной рубашки и сбившегося домашнего халата. Мне не стыдно сознаться, что когда я прижалась к нему, то подумала о красоте и совершенстве своего тела.

Его рука перестала меня поглаживать, и начала свое путешествие по моей спине вверх и вниз, так тепло, интимно. Когда его дыхание начало становится все глубже, а прикосновения перешли от утешения к ласке, я поняла, что его тело начало реагировать на скудное количество ткани, отделяющие его руку и мою обнаженную плоть. Я отдалась на волю инстинктам. Я плотнее прижалась к нему, переместив свою грудь таким образом, что она оказалась приплюснута на его груди, а потом я резко вырвалась из его рук. Дрожащими руками я запахнула свой халат и отвернулась от него.

― Что ты должно быть подумал обо мне! Мое поведение такое… такое, ― я заикалась, пытаясь вспомнить слова матери. ― Такое развязное!

― Нет, Эмили. Ты не должна так думать, потому что я так не думаю. Очевидно, что ты расстроена и немного не в себе.

― Но в том то и проблема, Артур. Я в себе, потому что могу рассчитывать только на себя. Я совершенно одна против отца. Я так хочу, чтобы мама была здесь и могла мне помочь, ― Мне не нужно было притворяться, рыдания сами последовали за этими словами.

― Но я здесь! Ты не одинока. Эмили, позволь мне поговорить о твоих неприятностях с матерью и отцом. Они мудры. Они придумают, что делать.

Я подавила призрачную надежду и печально покачала головой.

―Нет, ничего тут не поделаешь. Артур, отец пугает меня до смерти. Если твой отец хоть что-нибудь скажет ему об его обращении со мной, это сделает мое положение еще хуже.

―Эмили, я не могу обещать, что мой отец не будет говорить с твоим. Я хотел, чтобы было больше времени неспешно и осторожно продвигаться вперед, но положение вещей именно таково, что похоже нам не суждено получить больше времени. ― Он издал глубокий вдох и, развернувшись на скамейке, оказался лицом ко мне. ― Эмили Вейлор, я хочу попросить разрешения официально ухаживать за тобой, с намерением взять тебя в жены. Ты выйдешь за меня?

― Да, Артур! О, да! ― Это было не просто облегчение от перспективы, открывшегося передо мной побега, которое заставило меня смеяться, плакать и крепко его обнимать. Я действительно заботилась об Артуре Симптоне.

Быть может, я даже люблю его.

Он обнял меня в ответ, а затем, смеясь вместе со мной, отступил назад, сказав:

― Я не переставал думать о тебе все это время с того самого момента, как увидел тебя много месяцев назад, когда ты и твоя подруга присоединились к клубу велосипедистов. Я думаю, я всегда знал, что ты будешь моей.

Я наклонила назад голову и посмотрела на него с обожанием.

― Артур Симптон, ты сделал меня самой счастливой девушкой в мире.

Он медленно наклонился и прижался своими губами к моим губам. Этот первый поцелуй стал электрическим током, прошедшим сквозь мое тело. Я поняла, что льну к его телу, и заманчиво раскрыла свои губы. Артур углубил поцелуй, нерешительно пробуя меня на вкус своим языком. В моем ответе не было никаких колебаний. Я открылась ему, и даже сейчас, когда я пишу об этом мое тело легко вспоминает прилив ощущений тепла и влажности, которые его рот вызвал во мне. Глубоко дыша, он прервал поцелуй. Его смех был дрожащим.

― Я-я должен поговорить с твоим отцом в ближайшее время. Завтра! Я позвоню ему завтра.

Внезапно ко мне вернулся мой здравый смысл.

― Нет, Артур! Ты не должен.

― Но я ничего не понимаю. Ты напугана, и время имеет существенное значение.

Я взяла его руку, прижала ее к своей груди, над моим сердцем, и осмелился сказать:

― Ты доверяешь мне, мой милый?

Пораженное выражение его лица мгновенно смягчилось.

― Конечно, доверяю!

― Тогда, пожалуйста, сделай, как я говорю, и все будет хорошо. Ты не должен разговаривать с отцом наедине. Он сам не свой. Он не будет благоразумным. Артур, он может даже запретить тебе меня видеть, а затем избить меня, если я буду возражать.

― Нет, Эмили! Я этого не позволю!

Я вздохнула с облегчением.

― Я знаю, как ты сможешь обеспечить его благословение, мою безопасность, и наше счастье, но ты должен делать, как я скажу. Я знаю отца гораздо лучше, чем ты.

― Скажи мне, что я должен сделать, чтобы ты была в безопасности.

― Убедись, что ты и твои родители будете присутствовать на ужине в университетском клубе в понедельник, после церемонией открытия в Мидвее. Во время ужина, на глазах у его коллег и знатных дам Чикаго, которые специально просили, чтобы я сопровождала отца, именно тогда ты должен публично просить отца разрешения ухаживать за мной. ― Артур уже кивал в знак согласия, но я все равно продолжила: ― Даже в его нынешнем нестабильном состоянии, отец не станет неразумно вести себя на виду у всех.

―Когда я сделаю официальное заверение моих намерений, и моя семья подтвердит мое слово, у твоего отца не останется никаких разумных оснований отказать мне.

Я сжала его руку еще крепче.

― Это верно, но только если ты все это сделаешь публично.

― Ты права, милая Эмили. Твой отец будет снова вести себя, как и прежде.

― Точно! Ты такой умный, Артур, ― сказала я. Но мои мысли, конечно же, были совершенно иными.

― Но будешь ли ты в безопасности всю неделю? И как я смогу видеться с тобой, не спровоцировав твоего отца?

У меня шумело в голове.

― Отец сам сказал, что мне нездоровится. Я буду послушной дочерью и буду настойчиво утверждать, что он прав, что у меня хрупкое здоровье и мне необходимо отдыхать, чтобы к понедельнику я была бодра. ― И про себя тихонько добавила, что буду рано отправляться в постель и спать с тяжелым комодом, преграждающим вход в мою комнату…

Артур освободил свою руку из моей и нежно постучал по моему носу.

― И больше никаких настойчивых требований касательно ОФЖК. После того, как мы поженимся, у тебя будут целые годы впереди для того, чтобы следовать своему гражданскому духу, и быть волонтером так часто и где только ты этого пожелаешь.

― После того, как мы поженимся! ― счастливо произнесла я эти слова, мысленно отбрасывая остальную часть его предложения. ― Это звучит так замечательно!

― Матушка будет рада, ― добавил он.

Это по-настоящему тронуло мое сердце, и настоящие слезы появились в уголках моих глаз.

― У меня снова будет мама.

Артур обнял меня, и на этот раз я не предлагала ему своих губ. В этот раз я только радостно прижалась к нему.

Слишком быстро он убрал руки, обнимавшие меня.

― Эмили, я не хочу покидать тебя, но я беспокоюсь о прошедшем времени. Отец не сможет долго принимать мистера Вейлора у себя — его здоровье этого не позволит.

Я встала раньше, чем он закончил говорить. Взяв его за руку, я повела его к краю безопасной темноты моей ивы.

― Ты абсолютно прав. Ты должен уйти прежде, чем вернется отец.

И я должна была поспешить забаррикадироваться в своей спальне!

Он повернулся ко мне.

― Скажи мне, как я смогу видеться с тобой в течение следующей недели. Я должен знать, что ты на самом деле в безопасности и с тобой все хорошо.

― Здесь, ты можешь приходить сюда, но только ночью. Если это будет безопасно, и я смогу убежать в сад, я сорву лилию и помещу ее в засов калитки сада. Когда ты увидишь лилию, ты будешь знать, что я жду тебя, моя любовь.

Он быстро поцеловал меня и сказал:

― Береги себя, моя дорогая.

А потом он поспешил прочь в темноту.

У меня закружилась голова от счастья, а от волнения перехватило дыхание, пока я, насколько это было возможно, быстро и бесшумно бежала обратно по дому и вверх по длинным лестничным пролетам. Прошло всего несколько минут после того, как я оттащила комод к моей двери, прежде чем, сквозь шторы моего балкона на третьем этаже, увидела отца, пьяно вываливающегося из нашего экипажа.

Если он и притаился за пределами моей спальни, в эту ночь я этого не узнала. Забаррикадировав дверь, я крепко спала в эту ночь, удовлетворенная тем, что был обеспечен мой побег, а мое будущее будет безопасным и счастливым.

* * *

Избегать отца в течение следующей недели оказалось гораздо проще, чем я ожидала, в связи с финансовыми трудностям на Колумбовской выставке. В банке отца была суматоха в связи с финансированием, на котором настаивал мистер Бурнхэм, одобренным Экспозиционным Комитетом в последний момент. Во вторник и среду отец приходил на ужин и сразу же после этого уходил, мрачно бормоча об архитекторах и нереалистичных ожиданиях. Хотя он не вернулся домой, даже когда взошла луна, я не сбежала в свой сад. Я не выбрала лилию и шанс быть обнаруженной. Но в четверг вечером, когда Карсон объявил, что Отец пришёл домой только для того, чтобы переодеться в более официальный костюм, а затем отправится на ужин и заседание совета директоров в Университетском Клубе, я знала, что у меня будут часы одиночества, прежде чем он вернётся.

Я забрала обед в свою гостиную и освободила Мери на несколько часов раньше обычного, советуя ей взять вечер для себя и навестить свою сестру, которая жила на другом конце города в районе мясокомбината. Она была очень благодарна за выделенное ей свободное время. Прежде, чем солнце полностью покинуло небо, в доме воцарилась мертвая тишина, и мне было очень трудно дождаться истинной тьмы и укрыться тенями ночи. Я беспокойно прохаживалась по комнате, пока почти полная луна не поднялась в небо. Тогда я прокралась из своей комнаты, двигаясь гораздо медленнее, чем хотело бы того моё сердце, но я понимала, что должна быть более осторожной, чем когда-либо. Моя свобода была в поле зрения. Обнаружение меня сейчас, даже одним из наших слуг, могло поставить всё, что я с таким трудом организовала, в опасность.

Возможно, я должна была находиться в своей комнате и надеяться, что Артур не нарушит своё слово, данное мне, но правда заключалась в том, что мне нужно было увидеть его. Я жаждала быть тронутой его добротой и его силой, и через его прикосновения почувствовать ласку и тепло снова. С приближением понедельника напряженность внутри меня копилась каждый день, даже несмотря на то, что Отец в основном отсутствовал, у меня появилось нарастающее дурное предчувствие. Понедельник должен был положить конец моим страхам и страданиям, но я не могла избавиться от предчувствия, что что-то настолько ужасное, что даже моё воображение не могло дать этому название, ждало меня.

Я попыталась отбросить в сторону своё предчувствие и сосредоточиться на вещах, которые могла контролировать — события, которые могла понять. Я тщательно оделась, полностью осознавая, что должна привлечь Артура к себе и заставить его безвозвратно стать моим. Я выбрала лучшую ткань, ночная сорочка была изготовлена из полотна красного цвета такой мягкости, что она ощущалась как шёлк на моей голой коже. Из гардероба матери я позаимствовала её лучший халат. Он, конечно, был сшит из бархата точно в цвет наших глаз. Я встала перед зеркалом, завернув халат так, чтобы он облегал моё тело и, используя золотой с кисточками пояс, завязала его покрепче, так что стройность моей талии красиво контрастировала с большими изгибами моей груди и бёдер. Но я была совершенно уверена в том, что пояс был завязан бантиком и может быть легко ослаблен, как если бы это была случайность. Я оставила волосы не заколотыми и свободными, причесав их так, чтобы они ниспадали блестящей густой темно-рыжей волной за спину.

Я сорвала ароматную лилию в полном расцвете рядом с садовой дорожкой. Прежде, чем засунуть её через защелку на внешней стороне ворот, я вытащила один свободный лепесток и потерла его о шею, между грудей и о запястья. Тогда, покрытая сладким ароматом лилии и приветственными тенями ночи, я села на скамейку в ожидании.

Оглядываясь назад, я понимаю, что не могла долго ждать. Луна, белая и светлая, все еще висела низко над горизонтом, когда я услышала скрип открывающейся калитки и торопливый хруст обуви по гравийной дорожке.

Я была не в состоянии сидеть спокойно, как мне следовало. Я вскочила, не замечая прикосновения весенней травы к моим ногам, спеша к краю занавеса из ивы, что встретить моего возлюбленного, моего спасителя, моего избавителя.

―Артур!

Он обнял меня, и его голос звучал в ушах как симфония.

―Моя милая Эмили! Ты в порядке? Невредима?

― Я в полном порядке, особенно когда ты здесь! ― Я засмеялась и наклонила лицо, предлагая ему свои губы. Тогда Артур поцеловал меня, и даже прижал своё тело к моему, но, когда я начала чувствовать возрастающую напряженность его тела, он разомкнул наши объятия и, с дрожащим смехом, церемонно поклонился мне и предложил руку.

―Миледи, я могу сопровождать вас к вашему месту?

Я откинула свои густые волосы назад и сделала реверанс, насмешливо улыбаясь ему.

―О, пожалуйста, любезный сэр. И, хотя я не хочу забегать вперед, вы следует знать, что я оставила каждый танец сегодня вечером вам.

Мои слова заставили его снова рассмеяться, менее нервно, чем раньше, и я не стала брать его за руку слишком крепко и дала ему шанс собраться, пока он вёл меня к скамейке. Мы сидели, держась за руки. Я счастливо вздохнула, когда он, застенчиво, поднял мою руку и поцеловал её нежно.

― Расскажи мне как ты. Не было ни одного момента с тех пор, как я в последний раз видел тебя, чтобы ты не была в моих мыслях, ― сказал Артур, и его голос звучал так серьёзно и в тоже время юно, что почти пугал меня. Как может кто-нибудь такой же добрый и хороший как Артур Симптон когда-либо стать похожим на моего отца?

Он и не станет! Быстро напомнила я себе. Артуру нужно было только сделать публичное предложение мне — отцовский страх перед скандалом и насмешеками сделает всё остальное.

―Я скучала по тебе, ―сказала я, крепко держась за его сильную руку.

―Но твой отец — он не…

Когда Артур запнулся и не смог закончить свой вопрос, я продолжила за него:

― Отец не часто был дома в течение последних нескольких ночей. Мы редко говорим. Я остаюсь в своей комнате, а отец занимается бизнесом и финансированием экспозиции.

Артур понимающе кивнул.

― Даже мой отец поднялся с постели и поужинал, обсуждая несущие проблемы с мистером Пуллманом… ― он сделал паузу, и, казалось, почувствовал неудобство.

―Что такое? ― подтолкнула я его.

―Мать с отцом были довольны, когда я объявил им о своих намерениях по отношению к тебе. Когда я также пояснил, твои обстоятельства, мать была очень обеспокоена, особенно после того, как отец вернулся домой во вторник вечером с заседания и рассказал, как сильно был пьян твой отец, а также насколько он был невежлив и воинственен, ещё до того как встреча подошла к концу.

Я почувствовала тонкую ленточку страха.

― О, пожалуйста, Артур! Скажи, что твои родители ничего не имеют против меня после выходок моего отца. Если же они против, это разобьёт моё сердце!

― Конечно же нет. ― Он нежно похлопал меня по руке. ― Наоборот. Так как отец был свидетелем того, как мистер Вейлор вёл себя, он и матушка стали ещё больше полны решимости, что нам нужно быстрее официально объявить о нашей помолвке, и ты будешь спасена от такой нежелательной ситуации. Если всё пойдёт по плану, в это же время в следующем году ты и я будем женаты, моя милая Эмили!

Затем он нежно притянул меня своими руками и крепко обнял. Я была рада, что могу спрятать своё лицо на его груди, потому что это остановило меня от крика бессильного разочарования. Один год! Я не могла оставаться в этой отвратительной ситуации ещё на год!

Я скользнула ближе к Артуру, тайно потянув за пояс, который держал мамин халат запахнутым.

―Артур, один год это так долго ― пробормотала я, слегка приподняв лицо, так что моё дыхание согревало его шею.

Его руки обвились вокруг меня.

― Я знаю. Мне он тоже кажется долгим, но мы должны сделать всё должным образом, чтобы не было нежелательных слухов и сплетен.

―Я просто так боюсь того, что сделает отец. Он пьёт всё больше и больше, и когда он пьян, мне страшно. Твой отец даже сказал, что он воинственный!

―Да, милая Эмили, да, ― успокаивающе сказал Артур, поглаживая мои волосы. ― Но как только мы обручимся, ты будешь принадлежать мне. Хотя это невежливо с моей стороны так говорить, правда в том, что у моей семьи больше социальных связей и она богаче, чем ваша. Я хочу, чтобы ты знала, что это вовсе не имеет значения для меня, но это будет иметь значение для твоего отца. Он не посмеет обижать мою семью, что означает, как только мы обручимся, он не посмеет обидеть тебя или причинить вред тебе.

Конечно, Артур говорил правдиво. Проблема была в том, что Артур не понимал глубину развращенности моего отца или силу его желаний.

Но я не могла огорошить его такой шокирующей информацией. Всё, что я могла сделать, это быть уверенной, что Артур Симптон стремится жениться на мне как можно скорее.

Так что я выбралась из его объятий и встала спиной к нему, спрятала лицо в руках, и тихо зарыдала.

―Эмили! Милая моя! Что такое?

Я повернулась к нему лицом, будучи уверенной, что моё движение заставило ослабленный халат открыться, чтобы разоблачить прозрачную сорочку под ним.

―Артур, ты такой хороший и такой добрый, я не знаю, как сделать, чтобы ты понял.

―Просто скажи мне! Ты же знаешь, мы были друзьями, прежде чем стать друг для друга кем-то больше.

Я отбросила волосы назад и вытерла щёки, всё это время наблюдая, как его целомудренный мигающий взгляд избегал смотреть на изгибы моего тела.

― Я понимаю, что твои родители знают, что лучше, и я тоже хочу сделать всё правильно. Я просто так боюсь. И, Артур, я должна признаться тебе в ещё одном секрете.

―Ты можешь признаться мне в чём угодно!

― Каждый момент, что я провожу вдали от тебя, является агонией для меня. Мне рано и неприлично признаваться в этом, но это правда.

― Иди сюда, Эмили. Сядь рядом со мной. ― Я села рядом с ним и прижалась к нему. Он обнял меня. ―Это не неприлично для тебя признаваться в своих чувствах ко мне. Мы практически помолвлены. И я уже признался, что постоянно думаю о тебе. Будет ли проще, по-твоему, если я поговорю со своими родителями, и попрошу их попытаться найти оправдание, чтобы сократить наш период ухаживания?

― О, Артур, да! Это так успокоит мои нервы!

― Тогда считай, это сделано. Мы будем работать над этим вместе, и когда-нибудь в ближайшем будущем ты узнаешь, что нечего больше бояться в жизни за исключением того, что твой муж злоупотребляет с исполнением каждой твоей прихоти.

Я положила голову ему на плечо и почувствовала такое замечательное чувство благополучия, что плохое предчувствие, следовавшее за мной, вдруг ушло, и я, наконец, снова согрелась.

Я даю клятву, что я не приукрашивала, и я не фантазировала о том, что произошло дальше. Когда мы сидели там вместе, в укрытии моей ивы, луна поднялась достаточно высоко, чтобы, отбрасывая свет на фонтан, отражаясь на белом быке и его девушке серебряным потусторонним блеском. Статуи, казалось, светятся, как будто лунный свет вдохнул в них жизнь.

― Разве это не прекрасно? ― прошептала я благоговейно, чувствуя, как будто я каким-то образом оказалась в присутствии божественного.

―Лунный свет прекрасен, ―нерешительно сказал он. ―Но я должен признать, что твой фонтан довольно тревожный.

Я была удивлена. Тем не менее, под чарами сияющей луны, я подняла голову так, чтобы смотреть ему в глаза.

―Тревожный? ―Я потрясла головой, не понимая. ― Но это Зевс и Европа, и это не мой фонтан. Это был мамин фонтан. Это был свадебный подарок отца.

―Я не имею в виду, что критикую твоего отца, но это, кажется неуместным подарком для молодой жены. ― Взгляд Артура вернулся обратно к луне, купающейся в фонтане. ― Эмили, я знаю, что ты невинна, и этот предмет лучше не обсуждать, но разве ты не понимаешь, Зевс насилует деву Европу после того как он, в бычьей форме, крадёт её?

Я попытался посмотреть на фонтан его глазами, но всё же всё, что я увидела, были сила и величие быка, и зрелая красота девушки. Тогда, по каким-то причинам, мой голос говорил слова, которые до этого я только молча обдумывала.

― Что, если Европа пошла с Зевсом добровольно? Что, если она действительно любила его, а он её. И только те, кто не хотел, чтобы они были вместе — не хотели, чтобы у них был счастливый конец — назвали это изнасилованием.

Артур усмехнулся и покровительственно похлопал по моей руке.

― Что ты за милый романтик! Я нахожу, что твоя версия мифа нравится мне больше, чем непристойная, которую я знаю.

― Непристойная? Я никогда не считала её таковой. ― Я пристально смотрела на фонтан — мамин фонтан — теперь мой фонтан, и тепло Артура заставляло меня чувствовать себя спокойнее.

― Конечно, ты не думала так. Ты ничего не знаешь о разврате, моя милая Эмили.

Когда он снова похлопал меня по плечу, мне пришлось заставить себя не отдёрнуться от его снисходительного прикосновения.

― Но разговоры о фонтанах и садах, так напоминают мне, что у моей матери имеются далеко идущие планы на обширные сады на земле дома Симптонов. Она поделилась со мной, что будет рада и твоему вкладу, тем более, что дом Симптонов когда-нибудь станет и твоим домом.

Я почувствовала толчок беспокойства, хотя сейчас считаю, что это было глупо с моей стороны. Во всех фантазиях и планах, что я строила о своём будущем и своём побеге, я не предполагала, что могу переехать из одной позолоченной клетки в другую.

―Так мы будем жить с твоими родителями, здесь в Чикаго, после того как поженимся? ― спросила я.

―Конечно! Где же ещё? Я уверен, что мы не сможем жить комфортно в доме Вейлоров, не с таким неприятным темпераментом твоего отца.

―Нет, я не хочу жить здесь,― заверила его я. ―Я полагала, ты не будешь против рассмотреть возможность возвращения в Нью-Йорк. У твоего отца всё ещё имеются интересующие его дела там, которые требуют присмотра, не так ли?

―Действительно, но мужья моих сестер более компетентны в этом отношении. Нет, Эмили, у меня нет желания покидать Чикаго. В этом городе моё сердце. Это никогда не изменится. Здесь всегда происходит что-то новое — новые волнения, новые открытия, поднимающиеся с рассветом.

―Я боюсь, что мало знаю об этом. ― Я старалась, чтобы мой голос прозвучал не так холодно и горько, как себя чувствовала. ― Для меня Чикаго сжался до дома Вейлоров.»

―Но в этом нет ничего плохого, Эмили. Это ведь замечательно, открывать для себя новые волнений и чувства.

Он шокировал меня, когда довольно грубо притянул меня в свои объятия и крепко поцеловал. Я позволила ему долгий поцелуй, горячие ласки моей спины, когда он засунул руку в мой ослабленный халат. Его прикосновения не оттолкнули меня, но, как я рассудила позже, я должна признаться, хотя бы здесь, в моём дневнике, что я наслаждалась его вниманием гораздо больше, чем пыталась показать тогда. В настойчивости его рта чувствовались неудобство и почти агрессия.

Я первой нарушила объятия, отстраняясь от него и скромно запахивая свой халат.

Артур откашлялся и провёл дрожащей рукой по лицу перед тем, как снова нежно взять мою руку.

―Я не хотел воспользоваться преимуществом нашего одиночества и давить своим неуместным вниманием.

Я смягчила свой голос и смущённо взглянула на него из-под моих ресниц.

―Твоя страсть удивила меня, Артур.

―Конечно. Я буду обращаться более осторожно с твоей невинностью в будущем, ― заверил он меня. ― Однако, ты сама не знаешь, насколько ты красива и желанна. Особенно в таком наряде.

Я ахнула и прижала руки к щекам, хотя в скрывающей темноте он не мог видеть, что его слова не заставили меня краснеть.

―Я не хотела быть неуместной! Я даже не заметила своей наготы. Я отпустила свою служанку для того, чтобы никто не смог увидеть нас.

― Я совершенно не виню тебя, ―заверил он.

― Спасибо, Артур. Ты такой хороший и добрый, ―сказала я, хотя слова почти застряли в моём горле. Я сделала вид, что зеваю, деликатно прикрывая рот рукой.

―Я забыл как поздно сейчас. Ты должно быть измотана. Я должен идти, тем более, что мне нежелательно пересекаться с твоим отцом — ну, по крайней мере, пока. Помни, я буду приезжать к садовой калитке каждую ночь до понедельника, в надежде увидеть сорванную лилию.

― Артур, пожалуйста, не сердись на меня, если я не смогу ускользнуть. Я буду стараться изо всех сил, но я должна быть осторожной. Ты же знаешь, как непредсказуем стал отец.

―Я не могу злиться на тебя, моя милая Эмили. Но я буду надеяться. Я буду молиться, что если будет возможно, я увижу тебя перед ночью понедельника.

Я кивнула, сердечно согласившись с ним, и мы пошли рука об руку к краю занавеса из ивы, где он нежно поцеловал меня и ушёл, насвистывая и легко ступая, как если бы в мире не существовало никаких забот.

Когда я убедилась, что он ушел, то покинула скрывавшую нас иву и пошла, скрытая успокаивающими тенями, в дом. Никто не заметил, как я поспешила к себе в спальню. Там я дотолкала комод до двери и достала свой дневник из тайника.

Теперь, когда я перечитываю свои слова, я не верю, что смогу несправедливо поощрять сватовство Артура или его семьи. Я позабочусь о нём, буду хорошей и послушной женой, но с сегодняшнего дня и до понедельник я не сорву лилию и не помещу её на садовой калитке. Я не буду искушать судьбу больше, чем я уже смогла. Артур сделает мне предложение перед моим отцом, его семьёй, и нашей общественной ровней. Отец не опозорит себя, отказавшись от такого грандиозного и славного объединения семей. Тогда мне нужно только продолжать подталкивать Артура к скорому браку, и всё будет хорошо.

Это отец и мерзость его неестественных желаний делают меня такой холодной. Когда я буду свободна от отца, я буду свободна для любви и новой жизни.

Я не позволю себе поверить чему-либо ещё.

1 мая, 1893 год

Личный Дневник Эмили Вейлор

Сегодня, в понедельник, первого мая 1893 года, моя жизнь безвозвратно изменилась. Нет, не просто моя жизнь, но и мой мир. Мне кажется, как будто я умерла и воскресла вновь. Действительно, более подходящей аналогии и быть не может. Сегодня моя невинность была убита. Убита также как и мое тело, мое прошлое, моя жизнь. Все умерло. Но я, как феникс, восстала из пепла, боли, отчаяния и скорби. Я взлетаю!

Я должна записать все ужасные и замечательные события во всей их полноте, хотя я считаю, что я должна положить конец этой записи и уничтожить свой дневник. Я не должна оставить никаких улик. Я не должна показывать свою слабость. Я должна полностью контролировать свою новую жизнь.

Но сейчас пересказ своей истории успокаивает меня, почти так же, как и тени моей ивы, которая утешала меня.

Однако я уже скучаю по этому месту. Я не смогу когда-либо вернуться в свой сад, в свои верные тени, так что этот дневник все, что у меня осталось. Этот дневник утешает меня. Несмотря на то, что я прошла через огонь Ада и посмотрела в глаза демонов, мои руки не дрожат. Мой голос остается твёрд.

Позвольте мне начать с того, когда я проснулась рано утром в этот роковой день. У меня был мучительный кашель, я сидела в постели, хватая ртом воздух. Мэри быстро пришла ко мне, кудахтая от волнения.

―Девушка! Я знала, что ваш вчерашний вид служил дурным предзнаменованием. Я предсказываю лихорадку лучше, чем большинство других. Позвольте мне вызвать доктора, ― говорила она, взбивая мои подушки.

―Нет! ―Я закашляла снова и попыталась подавить кашель. ― Я не могу разочаровать отца. Если он будет думать, что я действительно больна, и не в состоянии сопровождать его сегодня вечером, то он рассердится.

―Но дорогая, вы не можете…

―Если я не пойду с ним, то он в одиночку посетит открытие выставки, так же как и ужин в университетском клубе. Он вернется домой пьяный и сердитый. Ты должна знать, насколько ужасным он может быть. Не заставляй меня больше говорить, Мэри.

Мэри склонила голову и вздохнула.

― Да, девочка. Я знаю, что он сам не свой, когда пьян. И он рассчитывает на вашу поддержку сегодня.

― Знатные леди Чикаго потребовали его присутствия, ― напомнила я ей.

Она мрачно кивнула.

― Да, действительно. Ну, тогда, есть только один выход из этой ситуации. Я сделаю вам травяной чай по рецепту моей бабушки — с лимоном, медом и ложкой ирландского виски. После него вам станет лучше.

Я улыбнулась из-за ее акцента и старалась не закашлять снова, пока она не оставила меня одну в спальне. Я сказала себе, что ее чай мне поможет. В конце концов, я не заболела — я никогда не болела. Я бы удивилась, что из-за того, что последние три дня я провела слишком много времени, отдыхая, избегая отца, а также Артура, и симулируя болезненное состояние, болезнь сама пришла ко мне.

Нет. Это было просто фантастическим предположением. Я была немного не здорова, вероятно из-за моих измотанных нервов. Давление ожидания, сокрытия и удивления не могло хорошо сказаться на моем здоровье.

Мэри возвратилась со своим чаем, и я залпом выпила его, позволяя ему согреть и успокоить меня. В тот момент время пролетало быстро. Казалось, что я только что открыла глаза, когда Мэри уговаривала меня одеть мое зеленое шелковое платье.

Я помню, как сидела перед маленьким зеркалом и наблюдала, как Мэри украшает мои волосы. Я была загипнотизирована долгим расчесыванием щеткой, и когда она начала собирать мои волосы в продуманную причёску, я остановила ее.

―Нет, ― сказала я. — ― Просто убери волосы назад. Завяжи их одной из бархатных лент матери, но оставь их свободными.

― Но, голубка, это — прическа ребенка, которая совершенно не пригодна для знатной Леди.

― Я не знатная Леди. Мне шестнадцать лет. Я не жена, или мать. В данном случае, я хотела бы выглядеть на свой возраст.

― Хорошо, мисс Вейлор,―ответила она с уважением.

Когда она закончила мою простую прическу, я встала перед зеркалом.

Независимо от того, что произошло позже вечером, я всегда буду помнить, Мэри, и грусть, которая наполнила ее лицо, когда она стояла позади меня, и мы обе смотрели на мое отражение. Изумрудное шелковое платье соответствовало мне, как будто его шили для меня. Оно было совершенно без всяких украшений, ничего, кроме выпуклости моей груди и изгиба моего тела. Почти ни один участок моей обнаженной кожи не был показан — лиф был скромен, рукава три четверти — но простота платья усилила пышность моей фигуры. Единственное реальное прикрытие, которое я имела, были мои волосы, хотя они ещё больше дополняли мой образ.

―Ты прекрасно выглядишь, голубка, ― тихо сказала Мери, и ее губы сложились в тонкую линию, когда она изучала меня.

Лихорадка от виски вспыхнула на моем лице. Мое дыхание было поверхностным, и оно грохотало в моей груди.

― Прекрасно, — повторила я мечтательно. ― Я бы использовала не это слово.

Дверь в мою спальню открылась, и отец, держа квадратную бархатную шкатулку с драгоценностями, вошел в комнату. Он резко остановился и вместе с нами посмотрел на мое отражение.

― Оставь нас, Мэри, ― скомандовал он.

Прежде, чем она смогла двинуться, я схватила ее за запястье.

― Мэри не может уйти, отец. Она ещё не закончила с моим платьем.

― Ну, тогда ладно. ―Он шагнул ко мне. ― Отодвинься в сторонку, ―сказал он, отталкивая Мэри в сторону и вставая позади меня.

Когда он смотрел на моё отражение, его глаза горели. Мне пришлось приложить усилия для того, чтобы удержать свою руку, от попытки инстинктивно прикрыться.

― Ты как будто изображение на картинке, моя дорогая. ― Его грубый голос заставил волосы на моих руках встать дыбом. ―Ты знаешь, я так мало видел тебя на прошлой неделе, и почти забыл, насколько ты красива.

― Я не очень хорошо себя чувствовала, отец, ― сказала я.

― Ты очень хорошо выглядишь! Твой цвет платья такой величественный, и это заставляет меня полагать, что ты с нетерпением ждала сегодняшнего вечера.

― Ничто не смогло бы заставить меня отсутствовать этим вечером, ― сказала я прохладно и правдиво.

Он усмехнулся.

― Ну, моя дорогая, у меня есть кое-что для тебя. Я знаю, что ты будешь носить их так же величественно, как и твоя мать. ― Он открыл квадратную бархатную коробочку и показал тройной ряд изящного жемчуга матери. Взяв ожерелье из коробки, которую он небрежно выкинул, он закрепил его вокруг моей шеи, застегивая толстый, изумрудный зажим и затем, горячими руками, он приподнял мои волосы так, чтобы жемчуг красиво расположился на моей груди.

Моя рука поднялась и дотронулась до него. Жемчужины вдруг показались очень холодными в сравнении с жаром моей кожи.

― Теперь это ожерелье принадлежит тебе так же, как раньше принадлежало твоей матери. ― Отец положил руки на мои плечи.

Наши взгляды встретились в зеркале. Я пыталась скрыть своё отвращение, но когда он просто стоял там и смотрел, я закашлялась. Прикрывая свой рот ладонью, я отступила от него и поспешила к своему шкафу, где смогла подавить кашель кружевным носовым платком и большим глотком чая Мэри.

―Ты действительно больна? ― спросил он, выглядя скорее сердитым, чем обеспокоенным.

―Нет, ― заверила я его. ― Просто в горле першит, и я немного нервничаю, отец, ведь сегодня важный вечер.

― Ну, тогда, заканчивай одеваться и присоединяйся ко мне внизу. Карета уже здесь. Открытие Колумбовской выставки не будет ждать нас! ― Хихикая над своей шуткой, он покинул мою комнату, хлопнув дверью.

― Мэри, помогите мне обуться, ― сказала я и закашляла снова.

― Эмили, вы действительно не очень хорошо выглядите. Возможно, вам следует остаться дома, ―сказала она и наклонилась, чтобы застегнуть пряжку на моих красивых кожаных туфлях.

―Как и всю мою жизнь, я знаю, что у меня не очень большой выбор. Я должна идти, Мэри. Мне же будет хуже, если я останусь.

Больше она ничего не сказала, но ее жалостливого выражения было более чем достаточно.

Я была благодарна, что поездка была недолгой, несмотря на то, что дороги были забиты людьми. Даже отец озирался, выглядывая из окна.

― Боже мой! Весь мир находится в Чикаго! ― воскликнул он.

Я была рада, что он был слишком занят для того, чтобы смотреть на меня, и слишком занят, чтобы заметить, как я приложила свой кружевной платок к губам, пытаясь подавить кашель.

Хотя я и была больной и нервной, я никогда не забуду эту Колумбовскую выставку. Это было, действительно, красиво, белый город[3] сиял как жемчуг моей матери. В благоговении, я держала отца под руку и позволила ему подвести меня к группе официальных лиц, которые ждали нас у входа.

― Бернэм! Молодец, хорошо преуспели! ― проревел отец, когда мы присоединились к ним. ― Райерсон, Аер, Филд! Посмотрите на толпу. Я знал, что они все сделают хорошо, и, видит бог, я был прав. ― Он был очень счастлив, и, высвободив свою руку, поспешил присоединиться к остальным мужчинам.

Поскольку отец хлопнул Бернэма по спине, Артур Симптон ступил мимо него, встретился со мной взглядом и снял передо мной свою шляпу. Его улыбка излучила счастье, и мне стало намного легче, когда я улыбнулась в ответ и быстро пролепетала:

―Я скучала по тебе!

―Я тоже! ―крикнул он, а затем вернулся к разговору с другими мужчинами, в то время как мой отец был все еще занят оживленной беседой с мистером Бернэмом.

Я присоединилась к группе женщин, легко отыскав миссис Симптон, так как она была очень высокой и красивой, мы с трудом вежливо разговаривали друг с другом, Так как были слишком заняты, с восхищением оглядываясь вокруг.

Мистер Бернэм, казалось, постаревший на несколько лет с момента моего званого ужина, несмотря на то, что он был всего лишь неделю назад, резко откашлялся и затем поднял золотую трость из слоновой кости и объявил:

― Друзья, семья, бизнесмены и любимые леди Чикаго, я хочу, чтобы вы вошли в Белый Город!

С любопытством наша группа двинулась вперед. По обе стороны от нас был живой музей. Пока мы шли вниз, мы шли мимо экзотической деревни так, что казалось, как будто мы волшебным образом мгновенно очутились в Китай, Германию, Марокко, Голландию и даже в захолустьях Африки!

Мы больше не говорили друг с другом, а лишь восхищенно переводили взгляд от одного чуда к другому.

Когда мы достигли египетской выставки, я была загипнотизирована. Храм, в виде золотой пирамиды, покрытой экзотическими и таинственными символами, был выше меня. Я стояла там, мое дыхание участилось, и я сильней прижала свой носовой платок к губам, чтобы не закашлять после того, когда золотой занавес, который служил дверью, ведущей в храм, отвели в сторону. Появилась потрясающе красивая женщина. Она сидела на позолоченном троне, который был построен на вершине двух параллельных полюсов, который покоился на плечах шестерых мужчин, черных как смоль и мускулистых, как быки.

Она встала и привлекла к себе всеобщее внимание настолько, что даже все бурно общающиеся окружающие дружно замолчали.

―Мня зовут Неферет! Я — Королева Нижнего Египта. Я повелеваю, чтобы вы посетили мой храм. Голос у нее был величественный соблазнительный и с своеобразном акцентом. Она пожала плечами для того, чтобы обратить внимание на свой костюм из шелка и золотое ожерелье. Изнутри храма доносился ритмичный звук барабанов. Неферет изящно подняла руки и начала двигать бедрами в такт музыке.

Я никогда не видела женщину, настолько красивую или настолько смелую. Она не улыбалась. Она, казалось, дразнила толпу своим ледяным пристальным взглядом и своей внешностью. Ее большие темные глаза были сильно накрашены черным и золотым цветом. В маленьком углублении ее пупка сверкал красный драгоценный камень.

―Эмили! Вот ты где! Мать сказала, что потеряла тебя. Наша группа ушла дальше. Твой отец был бы очень сердит, если бы узнал, что ты осталась здесь для того, чтобы посмотреть на выступление этой непристойной женщины. ― Я взглянула на Артура, и увидела его нахмуренный взгляд.

Оглядевшись вокруг, я поняла, что он был прав — его мать, остальная часть женщин, как и вся наша группа ушли, рядом никого не было видно.

― О, я не заметила, что все уже ушли! Спасибо что нашел меня, Артур. ― Я взяла его под руку, и когда он уводил меня, снова оглянулась на Неферет. Ее темный пристальный взгляд встретился с моим, и я увидела как она очень отчетливо и надменно, засмеялась. Я помню, что в тот момент все, о чем я могла думать, было то, что Неферет никогда бы не позволила человеку принуждать себя к чему либо — приказывать и говорить, что ей делать!

Но я не Неферет. Я не была ни чьей королевой, и я скорее всего предпочла бы быть с Артуром Симптоном, чем с моим отцом. Так, держась за Артура, я говорила ему, как рада видеть его и как отчаянно скучала по нему и слушала его размышления о том, насколько были взволнованны он и его родители из-за нашей предстоящей помолвки, и как он нервничал — хотя его поток слов, казалось, противоречил его заявлениям.

Были сумерки, когда мы, наконец, нашли нашу группу, и воссоединились с ними у основания огромного и фантастического создания, Артур объяснил, что оно называется «чертово колесо».

― Эмили, ты здесь! ―Миссис Симптон позвала нас махая рукой. Я была огорчена, увидев, что она стояла возле отца. ―О, мистер Вейлор, разве я не говорила вам, что мой Артур найдет ее живой и здоровой, и вернет ее к нам? И он действительно смог это сделать.

―Эмили, ты не должна отвлекаться. Без моего присмотра с тобой может случиться все что угодно! ― Отец как-то особенно грубо выдернул меня из рук Артура, ни слова не сказав ему или его матери. ― Подожди там с другими женщинами, а я куплю билеты на колесо обозрения. Мы все прокатимся на нем, прежде чем отправится в клуб университета на ужин. ― Он толкнул меня в сторону группы, и я налетела на Камиллу и ее мать.

― Извините меня, ― сказал я, восстанавливая равновесие. Тогда я и заметила взгляд Камиллы, стоявшей рядом с женской группой, в которой были несколько из моих старых подруг: Элизабет Райерсон, Нэнси Филд, Джанет Палмер и Юджиния Тэйлор, обращенный ко мне. Они стояли позади Камиллы и ее матери.

Миссис Элкотт надменно посмотрела на меня.

―Я вижу, ты надела жемчуг матери, а также одно из ее платьев, слегка перешив его.

Я уже знала что, перешитое платье матери красиво подчеркивает мои формы, и я поняла, что пока я была отвлечена чудесами ярмарки, они судили и осуждали меня.

―И я вижу, что ты довольно близка с Артуром Симптоном, ― добавила Камилла голосом, повторяющим надменный тон ее матери.

―Да, ведь это очень удобно — потеряться для того, чтобы он нашел тебя, ― сказала Элизабет Райерсон.

Я расправила плечи и подняла подбородок. Не было никакого смысла разговаривать с ними о драгоценностях или одежде, но я чувствовала, что должна прийти на защиту Артура.

― Мистер Симптон оказался настоящим джентльменом.

Миссис Элкотт фыркнула.

― Как будто ты была настоящей леди! И теперь ты называешь его Мистером Симптоном, не так ли? Вы, кажется, намного более знакомы с ним, чем ты это показываешь.

―Эмили, как ты себя чувствуешь? ―Миссис Симптон подошла ко мне, встав лицом к группе девушек с кислыми лицами. Я заметила, что она была удивлена жестким взглядом миссис Элкотт.

Это заставило меня улыбнуться.

― Благодаря вашему сыну всё хорошо. Миссис Элкотт и Камилла и несколько девочек сказали, что он настоящий джентльмен, и я полностью с ними согласилась, ― сказала я.

― Как славно что они так считают, ― сказала миссис Симптон. ― Ах, Эмили, вот и наши мужчины с билетами. Она указала на отца, Мистера Элкотта, и Артура. Трое из них шли в сторону нашей группы. ―Эмили, ты ведь сядешь рядом со мной, не так ли? У меня ужасная боязнь высоты.

― Конечно, ― сказала я. Как только миссис Симптон пошла впереди для того, чтобы встретить своего сына, который улыбался мне, я почувствовала руку Камиллы. Позади себя я чувствовала пристальные взгляды других девочек. Ее шепот, был наполнен злостью.

― По-моему ты очень изменилась, и не в лучшую сторону.

Все еще улыбаясь Артуру я понизила свой собственный голос, надеясь, что его услышит Камилла и другие позади нее, и сказала с совершенно неприветливо ответила:

― Я стала женщиной, а не глупой девочкой. Поскольку ты и твои друзья — все еще глупые девочки, я понимаю, почему ты не смогла понять, что мои изменения к лучшему.

― Ты стала женщиной, которая не заботится о том, кого она должна использовать или что она должна сделать, чтобы получить то, что она хочет, ― прошептала она мне вслед. Я услышала, как другие девушки согласно зашептали.

Неприветливость внутри меня возрастала. Что знает этот ребенок или одна из этих пустых, озлобленных, испорченных девочек об изменениях, которые я перенесла для того, чтобы выжить?

Не поворачивая головы, я говорила медленно и отчетливо, но достаточно громко, чтобы они услышали меня:

―Ты абсолютно права, Камилла. Поэтому будет лучше, если вы уйдёте с моего пути. Я бы сказала, что мне не хочется обижать кого-либо из вас, но это было бы ложью, и поэтому я не буду этого говорить.

Затем я поспешила встретиться с отцом, который был настолько захвачен величием колеса обозрения, что согласился сесть в одну кабинку вместе с Симптонами. Когда мы оказались на высоте в двести семьдесят пять футов, мать Артура, тесно прижалась ко мне, с одной стороны, а ее сын с другой. Она зажмурилась и дрожала так, что я слышала стук ее зубов.

Я считала, что боится она напрасно. Ее страх не отступил даже при виде самой захватывающей панорамы в мире. Озера Мичиган простирались до самого горизонта, а нам был виден весь город, который, казалось, был построен из белого мрамора. Здание Суда и шестидесяти пяти футовая Статуя Республики освещались настолько сильно, что мне было довольно неудобно смотреть на нее, но, несмотря на это, я смотрела.

Миссис Симптон пропустила все это, и ее сын тоже, поскольку он пытался успокоить свою мать.

Я поклялась себе, что никогда не позволю страху заставить себя пропустить подобное великолепие.

* * *

Отец настоял, чтобы Мистер и Миссис Бернэм поехали с нами в одной карете в университетский клуб, что дало мне очень необходимую и неожиданную передышку. Миссис Бернэм была так взволнована колесом обозрения и триумфом электрического освещения, которое служило демонстрацией таланта ее мужа, поэтому я вообще не должна была вступать в беседу с ней. Я просто подражала ее выражению лица, поскольку она внимательно слушала своего мужа и моего отца, болтавшего о каждой крошечной детали архитектуры ярмарки.

Теперь, когда мы не шли, а ехали, мои нервы успокоились, и мне стало легче управлять ужасным кашлем, который снова внезапно подступил ко мне. Я пыталась сдержать его, даже когда я чувствовала себя ужасно слабой и беспомощной — у меня поднялась высокая температура, и мне становилось ещё хуже. Я полагала, что я, возможно, действительно заболела, и думала о том, будет ли мудро спросить у Артура о том, смог бы он сопроводить меня домой пораньше. Но сначала я должна подождать, пока он объявит свою благодарность отцу и отец ее примет, но к тому времени, когда карета достигла университета клуба, мне было тяжело сдержать свою болезненную слабость. Даже мерцающее освещение в клубе вызвало пронзающую боль в моих висках.

Поскольку я пишу это, мне действительно жаль, что я не поняла предостерегающие знаки, которые мне подавали — мой кашель, моя лихорадка, моя болезнь с ознобом … и мое отвращение к свету.

Но как я могла знать? Когда началась ночь, я была еще такой невинной и неопытной в таком количестве вещей.

Вскоре моя невинность будет окончательно разрушена.

Мы вышли из карет, и я была рада заметить, что ни одной из других не состоящих в браке девочек не разрешили пойти на ужин. Теперь у меня, по крайней мере, была возможность не терпеть их присутствия.

Вся наша группа прибыла в длинной линии карет, и мы все вместе вошли в декоративный холл университета. Я с облегчением заметила, что отец Артура присоединился к нему и к его матери. Я только пару раз видела отца Артура, и это было шесть или семь месяцев назад, когда семья сначала двинулась в их особняк недалеко от Дома Вейлор, но я была потрясена, увидев, каким бледным был старик. Он в большой степени опирался на трость и шел, прихрамывая. Я видела, когда Артур и его мать заметили отца и меня, они направили мистера Симптона к нам.

Он выглядел довольно плохо, хотя возможно, у отца Артура были те же самые блестящие голубые глаза и такая же очаровательная улыбка. После того, как он поприветствовал отца, он повернулся ко мне и сказал:

―Мисс Вейлор, очень рад видеть вас снова. ―Я почувствовала большую теплоту к старику и поняла, что, несмотря на то, что Артур, также, может в будущем потолстеть и у него будет слабое здоровье, но в нем всегда будет искра того юноши, за которого я выйду замуж.

Я сделала реверанс и ответила на его улыбку.

― Мистер Симптон, я так рада, что вы чувствуете себя достаточно хорошо, чтобы посетить ужин сегодня вечером.

― Юная леди, сама Смерть, возможно, не заставила бы меня отсутствовать этим вечером, — сказал он, глаза его, искрились, как-будто это была наша общая тайна.

― Слишком жалко что ты пропустил колесо обозрения, Симптон. Это было великолепно просто великолепно! ― сказал отец.

― Великолепно, но ужасающе! ― воскликнула Миссис Симптон, обмахиваясь своей рукой в перчатке.

Я хотела улыбнуться и возможно сказать что-то умное миссис Симптон о преодолении ее страхов, но резкий кашель застал меня врасплох, и я должна была прижать носовой платок к губам и попытаться с ним справится. Когда кашель наконец утих и позволил мне дышать снова, отец, и Симптоны смотрели на меня изучающе с различными степенями замешательства и беспокойства.

К счастью свое беспокойство миссис Симптон выразила быстрее, чем отец свое замешательство.

― Эмили, возможно ты сопроводила бы меня в зал леди. Я должна немного умыться и успокоить нервы перед ужином, ты можешь присесть на один из диванов.

― Спасибо, миссис Симптон, ―сказала я с благодарностью. ― Я думаю, что я перенапряглась на ярмарке сегодня.

― Вы должны быть осторожны со своим здоровьем, мисс Вейлор, ― любезно сказал мистер Симптон.

― Да, я знаю. Отец говорил мне о том же недавно.

― Действительно! Действительно! Здоровье женщины — хрупкая вещь, ―добавил отец, мудро кивая.

― О-о, я не могу не согласиться с вами, господин Вейлор. Можете быть уверены, я позабочусь об Эмили. Она повернулась к мужу. ―Франклин, дорогой, мы сидим за одним столом с мистером Вейлором и Эмили, так что вдвоем нам будет легко найти вас обоих, когда мы присоединимся к вам на ужин.

― Конечно, моя дорогая, ― сказал мистер Симптон.

Артур не проронил ни слова, но его глаза встретились с моими, и, пока не видел, он подмигнул мне.

― Отец, я скоро вернусь, ― сказала я, тогда мать Артура и я поспешили уйти.

Затем в зале миссис Симптон увела меня в тихий угол. Она прижала руку к моему лбу.

― Я знала, что ты будешь горячей! Твое лицо очень покраснело. Сколько времени у тебя длится тот кашель?

― Только с этого утра, ― заверила я ее.

― Возможно, ты должна поехать домой и отдохнуть. Артур может выбрать другой вечер, чтобы поговорить с твоим отцом.

Паника сжала мой живот, и я сжала ее руки.

― Нет, Пожалуйста, нет! Это должно быть сегодня вечером. Отец становится все хуже и хуже. Миссис Симптон, посмотрите на меня. Посмотрите на это платье.

Ее глаза опустились вниз, а затем обратно на меня.

― Да, дорогая. Я заметила это, когда я впервые увидела тебя.

― Отец вынудил портниху переделать одно из любимых платьев матери в это. Я попыталась поговорить с ним и сказать ему, что стиль был совершенно несоответствующим, но он не слушает. Миссис Симптон, мне жаль отца, и я знаю, что он горюет о матери еще больше, чем я, но его горе меняет его. Он хочет полностью контролировать меня.

― Да, Артур сказал мне, что он даже не позволяет тебе работать волонтером.

― Миссис Симптон, отец не позволяет мне покидать дом вообще без его сопровождения. И его характер стал настолько пугающим, настолько жестоким. Я-я не знаю, сколько ещё времени смогу это вынести! ― Мои плечи поднялись, и мое тело задрожало, поскольку новый приступ кашля охватил меня.

― Я вижу, что все это очень плохо отразилось на твоем здоровье. Ты права. Намерения Артура должны быть обнародованы сегодня, и только сегодня вечером. Потом я сама провожу тебя домой, так что ты можешь отдохнуть и восстановиться.

― О, спасибо, миссис Симптон! Вы даже не можете представить, что это значит для меня, ― рыдала я.

― Вытри глаза, Эмили. Ты можете показать мне, сколько это значит для тебя, обещая мне, что будешь хорошей и верной женой моему сыну.

― Я обещаю вам всем сердцем! ― Я имела в виду обещание. Я не знала, что остальная часть ночи изменит все.

* * *

Мистер Симптон выполнил просьбу своей жены. Он и Артур сидели за тем же самым столом, где сидели отец и я, а так же мистер и миссис Бернэм и мистер и миссис Райерсон.

У отца был негодующий взгляд. Он поднял хрустальный кувшин и наполнил шампанским цвета румянца мой бокал, говоря,

― Выпей это. Пузырьки смогут помочь твоему отвратительному кашлю! ― Я потягивала его, свернув свою льняную салфетку на коленях, и бросала взгляды на мать Артура, которая ему что-то шептала.

Лицо Артура побледнело, очевидно от нервов, но он кивнул. Он повернулся к своему отцу, и я увидела, а не услышала, что он сказал:

― Пора. ― Медленно и старательно, его отец привстал, поднял свой бокал шампанского и, используя серебряный нож, постучал по бокалу, заставляя толпу замолчать.

― Дамы и господа, ― произнёс он. ―Я хочу начать с того, что поздравлю мистера Бернэма и попрошу, чтобы вы все присоединились ко мне в поздравительном тосте этому гению, который помог организовать Колумбовскую выставку.

― За мистера Бернэма! ―взревела комната.

― Я счастлив объявить, что вечерние поздравления еще не закончены. Но я передаю слово своему сыну, Артуру, поскольку он должен объявить следующий тост, и при этом у него есть мое благословение.

Я почувствовала, как мое сердце быстро забилось в моей груди, поскольку Артур, высокий, красивый, и обворожительный, встал. Он шел вокруг нашего стола, пока не достиг отца. Он поклонился сначала ему, и затем он протянул свою руку ко мне. Хотя я ужасно дрожала, я позаимствовала силу от него и встала рядом.

― Что…― Начал бушевать отец, но Артур аккуратно перебил его.

― Барретт Вейлор, я публично, официально, и с благословения своей семьи, объявляю свои самые глубокие чувства к вашей дочери, Эмили, и спрашиваю ваше разрешение ухаживать за нею со специальной и благородной целью брака. ― Голос Артура был глубок и не разу не колебался. Его голос был слышен всюду в столовой.

В тот момент я могу действительно сказать, что полюбила его полностью и окончательно.

― О-о, молодец, Симптон! Поздравляем! ― Это был мистер Бернхам, а не мой отец. ― За Эмили и Артура! ― Комната повторила его тост, а затем произошла вспышка " ура " и добрые пожелания. Когда миссис Райерсон и миссис Бернхам одарили меня мягкими поцелуями и поздравили Артура и меня, я увидела, что отец Артура хромая подошел к моему отцу. Я затаила дыхание. Хотя отцовское выражение лица было темным, оба пожали друг другу руки.

― Получилось. ― Артур посмотрел на меня, и после этих слов он поцеловал мою руку.

Я не знаю, было ли это из-за облегчения или же из-за болезни, но тогда я упала в обморок.

Когда я пришла в чувство, вокруг меня было столпотворение. Отец кричал и звал доктора. Артур взял меня на руки и унес из комнаты в зону отдыха возле большого зала. Миссис Симптон пыталась успокоить отца и Артура, и сказала, что я была просто возбуждена и целый день чувствовала себя не хорошо.

― И платье у бедняжки слишком обтягивающее, ― сказала она, когда Артур положил меня на мягкий диван.

Я попыталась заверить Артура и согласилась с его матерью, но я не могла говорить через кашель, который захватил меня. Затем я увидела человека с серой бородой, который склонился надо мной, проверяя мой пульс, и прослушивая мою грудь стетоскопом.

― Это определенно не хорошо. Лихорадка … быстрый пульс … кашель. Но в свете событий вечера, я бы сказал, что все кроме кашля могло быть приписано к истерике женщины. Хороший отдых, и возможно горячий пунш или два — это все, что я прописываю.

― Так, с ней все будет хорошо? ― Артур взял мою руку.

Мне удалось улыбнуться ему и самой ответить.

― Вполне хорошо. Я обещаю. Все, в чем я нуждаюсь, это отдых.

― Она должна вернуться домой в свою кровать, ― сказал отец. ― Я призову нашу карету и …

― О, Отец, нет! ― Я вынудила себя улыбнуться ему и сесть. ― Я не смогла бы успокоиться, зная, что это я была причиной, которая испортила тебе ужин, которого ты так с нетерпением ждал.

― Мистер Вейлор, пожалуйста, позвольте мне сопроводить вашу дочь домой. ―Мистер Симптон удивил меня, говоря это. ―Я понимаю то, какое это бремя для семьи, когда один человек чувствует себя не хорошо, поскольку я так же чувствовал себя в течение многих месяцев. Этим вечером я соглашаюсь с небольшим отдыхом Эмили, ведь это не должно препятствовать празднованию для остальной части семейства. Мистер Вейлор, Артур, пожалуйста останьтесь. Съешьте, выпейте и не огорчайте Эмили и меня.

Я покрыла свою улыбку кашлем. Мистер Симптон поставил отца в неловкое положение дважды за эту ночь, и он выглядел бы смешно, если бы отказался от его предложения. Если бы я не чувствовала себя ужасно плохо, я захотела бы танцевать от радости.

― Ну, ладно. Я позволю вам отвезти мою Эмили домой. ― Голос отца был груб, находясь на грани невежливого, но все вокруг нас вели себя так, как будто не замечали этого.

Все кроме Артура. Он взял мою руку и встретил темный пристальный взгляд отца, говоря:

―Эмили теперь наша, мистер Вейлор.

Артур, а не мой отец помог мне дойти до кареты и, поцеловав мою руку, пожелал мне доброй ночи, говоря, что он придет ко мне на следующий день.

Отец стоял один и с негодованием смотрел на прекрасную, хорошо обитую материей карету, на мистера Симптона и на мою улыбку.

Казалось, что я была принцессой, которая, наконец-то, нашла своего принца.

* * *

Дом Вейлоров был необычно тихим и темным, когда карета Симптона оставила меня на пороге у парадной двери. Мистер Симптон хотел проводить меня до комнаты, но я возразила, говоря, что он только больше повредит свою ногу, и объяснила, что камердинер отца, а так же и моя горничная, будут ждать меня в доме.

Тогда я сделала то, что удивило меня. Я склонилась и поцеловал в щеку старика.

― Спасибо, сэр. Я обязана вам отплатить благодарностью. Сегодня вечером вы спасли меня дважды.

― О, нисколько! Я доволен выбором Артура. Выздоравливай, дитя. Скоро мы снова поговорим.

Я думала, как удачно я нашла Артура и его приветливых родителей, когда я вошла в наш холл и включила газовое освещение в пределах комнаты. После успокоительной темноты кареты и ночи, свет, казалось, послал шипы в мои глаза, и я немедленно закрыла их.

― Мэри! ― позвала я. Дома никто не откликался. ― Карсон! Здравствуйте! ― Позвала я снова, но мои слова были перебиты чудовищным кашлем.

Я жаждала утешительных теней своего сада и темноты, сокрытия под своей ивой — тогда я полагала, что это успокоит меня! Но я чувствовала себя настолько больной и осознавала, что должна добраться до постели. Похоже была сказана правда по поводу серьезности моего кашля и моей лихорадки, это начинало пугать меня. Я боролась эти три лестничных пролета, желая, чтобы Мэри услышала меня и помогла мне.

Я была все еще одна, когда добралась до своей спальни, потянула шнур, который звонил в звонок вызова в небольшую, подвальную комнату Мэри и разлеглась на своей кровати. Я понятия не имела, сколько времени я лежала там, изо всех сил пытаясь дышать. Это казалось очень долгим временем. Я испытывала желание рыдать. Где была Мэри? Почему я была одна? Я попыталась отстегнуть трудные небольшие кнопки, которые были в задней части моей шеи и снять зеленое шелковое платье, которое было настолько облегающим, что это дышать было почти невозможно. Той ночью я даже не была в состоянии снять жемчуг матери.

Полностью одетая, я легла на кровать, задыхаясь от кашля, в состояние, которое было более фантастичным, чем наяву. Волна слабости прошла через меня, закрывая глаза. Я думаю, что я, возможно, спала, потому что тогда, когда мои чувства вернули меня в мир, я думала, что я была в тисках отвратительного кошмара.

Я поняла, что это он прежде, чем была в состоянии открыть глаза. Аромат бренди, кислого дыхания, пота и сигар заполнил мою спальню.

Я заставила себя открыть глаза. Он был неповоротливой тенью на моей кровати.

― Мэри? ― Я звала ее, потому что не хотела верить тому, что мои чувства мне сказали.

―Ты проснулась? ―Голос отца был полон ярости и алкоголя. ― Хорошо. Ты должна была. Нам нужно кое-что уладить между нами.

― Отец, мне плохо. Давай подождем и поговорим завтра, когда мне будет лучше. ― Я отодвинулась подальше и прижалась к своим подушкам, пытаясь оставить больше пространства между нами.

― Подождём? Я достаточно долго ждал!

― Отец, я должна позвать Мэри. Как сказал доктор, она должна сделать для меня горячий пунш так, чтобы я смогла отдохнуть.

― Зови Мэри сколько хочешь — она не придет. Ни один из них не придет, ни Карсон ни повар. Я послал их всех на ярмарку. Сказал им, чтобы они гуляли всю ночь. Здесь никого нет, кроме нас двоих.

Именно тогда я испугалась. И тогда я со всей силы что смогла откатилась в другую сторону кровати, далеко от него, и встала. Отец был стар и пьян. Я была молода и бегала быстро. Если бы я смогла бы просто ускользнуть вокруг него, он не был бы в состоянии поймать меня.

Но той ночью я не была быстрой девочкой. Я испытывала головокружение с лихорадкой и слабым кашлем, который не позволял мне отдышаться. Поскольку я попытался убежать от него, мои ноги как будто были сделаны из камня, и я наткнулась на него.

― Не в этот раз. На этот раз мы уладим это! ― Отец схватил меня за запястье и потянул меня обратно.

― Нам нечего улаживать! Я собираюсь выйти за Артура Симптона и иметь хорошую и счастливую жизнь далеко от тебя и твоих извращений! Ты думаешь, что я не знаю, как ты смотришь на меня? ― Я кричала на него. ― Ты внушаешь отвращение к себе!

― Я внушаю отвращение к себе? Ты шлюха! Ты — та, кто соблазняет меня. Я вижу, как ты наблюдаешь за мной — как ты щеголяешь передо мной. Я знаю твой истинный характер, и к концу этой ночи ты тоже узнаешь его! ― он кричал, его слюни летели в мое лицо.

Тогда он ударил меня. Но сначала не в лицо. Позже той же ночью он ударил и в лицо. Одна из его горячих рук скрепила оба моих запястья железной хваткой, потом он поднял мои руки к голове, в то время как его другая рука, сжатая в кулак, трогала мое тело.

Я боролась с ним со всей своей силой. Но чем больше я боролась, тем тяжелее он избивал меня. Я была, как дикое существо, загнанное в угол охотником, пока он не схватил подол моего шелкового платья и разорвал его, разрывая жемчуг матери с тонкой тканью так, чтобы они лились дождем вокруг нас, поскольку моя грудь была полностью обнажена.

Мое тело предало меня тогда. Я больше не могла бороться. Я стала холодной и вялой. Когда со звериным рычанием он прижал меня к кровати, он снял мои юбки и протаранил себя в пределах моей самой интимной части, когда он укусил и нащупал мою грудь, я не двинулась. Я только кричала и кричала, пока мой голос не пропал.

Все это не заняло у него много времени, и он закончил. После того, задыхавшийся он упал в обморок, его большой, потеющий вес, придавил меня.

Я думала, что умру, кровоточа, вся сломанная под ним и задушенная болью, потерей и отчаянием.

Я была неправа.

Он начал храпеть, делая большие фыркающие вдохи, и я поняла, что он полностью спит. Я осмелилась взять его за плечо и, с ворчанием, он скатился с меня.

Я не двинулась. Я ждала, пока его храп не возобновился. Только тогда я начала медленно двигаться далеко от него. Я должна была часто останавливаться и прижимать руку к губам, чтобы сдерживать влажный кашель, но, наконец, я была свободна и находилась далеко от кровати.

Нечувствительность моего тела закончилась, хотя я сильно пожелала, чтобы это не возвращалось. Но я не позволяла боли заставлять себя колебаться. Я двигалась так быстро, как мне позволяло мое избитое тело, и вынула свой плащ из шкафа. Тогда медленно, спокойно, я собрала жемчуг, так же как изумрудную заколку, и спрятала их и свой дневник в карман плаща.

Я вышла через заднюю дверь. Хотя я не могла рискнуть и приостановиться у своей ивы, я шла через темный путь, и чувствовала комфорт от знакомой темноты. Когда я достигла ворот сада, я сделала паузу и оглянулась назад. Полная луна осветила фонтан снова. Мраморное лицо Европы было повернуто ко мне, и через мое затуманенное зрение казалось, как будто вода от фонтана была похожа на слезы, катившиеся по щекам, когда она оплакивала мою утрату. Мой пристальный взгляд перешел от фонтана к моей тропе, и я поняла, что позади себя оставила след крови.

Я вышла через ворота сада, которые позволили Артуру, как я верила, спасти мою жизнь. Я вернулась бы той же дорогой. Он все еще был моим спасением — он должен все еще быть моим спасением.

Особняк Симптонов находился далеко внизу на Саут Прэри-Авеню. Я была благодарна за столь поздний час. Я встретила очень немного людей, когда я шла по дорожке, закутанная в плащ, в который я крепко вцепилась.

Вы могли бы подумать, что во время той болезненной поездки я буду воображать то, что я должна сказать Артуру. Я не думала об этом. Мой ум казался не моим собственным, так же, как, ранее, мое тело прекратило повиноваться мне. Мои единственные мысли были о том, что я должна продолжать продвигаться, к безопасности, доброте и Артуру.

Это был Артур, он нашел меня. Я остановилась перед особняком Симптонов, облокачиваясь на холодный забор сварочного железа, который украшал границу вокруг особняка. Я пыталась отдышаться и направить свои мысли на нахождение задвижки от ворот, когда Артур, вез свой велосипед, от самых ворот, к которым я приближалась.

Он увидел меня и остановился, не признав в темноте мою одетую и закрытую тень.

―Я могу помочь вам? ―Его голос, добрый и знакомый, сломал меня.

Я расстегнула свой плащ, и охрипшим голосом, который я только признала своим собственным, закричала:

― Артур! Это — я! Помоги мне! ― Затем более серьезный кашель, чем раньше, одолел меня, и я начала кланяться к земле.

― О, Боже! Эмили! ―Он бросил свой велосипед в сторону и поймал меня на руки, когда я упала. Мой плащ тогда открылся, и он задохнулся в ужасе при виде моего порванного платья и моего изувеченного и кровавого тела. ―Что с тобой произошло?

― Отец, ― я рыдала, пытаясь отчаянно говорить, когда я изо всех сил пыталась дышать. ― Он напал на меня!

― Нет! Как это могло быть? ―Я наблюдала, за его пристальным взглядом который прошел от моего лица вниз к ранам на моей выставленной груди, и к моей разорванной юбке и моим окровавленным бедрам. ― Он — он оскорбил тебя!

Я смотрела в его голубые глаза, ожидая, чтобы он успокоил меня и взял меня в свою семью, где я могла быть излечена и где отец будет, в конечном счете, заставлен заплатить за то, что он сделал.

Но вместо любви или сострадания или даже доброты, я увидела шок и ужас в его глазах.

Я перевернулась, закрывая себя плащом. Артур не делал движения, чтобы удержать меня в своих руках.

― Эмили, ― начал он голосом, который казался странным, и неестественным. ―Ясно, что ты была осквернена, и я…

Я никогда не узнаю то, что Артур собирался сказать, потому что в тот момент высокий, изящный человек вышел из теней и указал длинным, бледным пальцем на меня, произнося:

―Эмили Вейлор! Ночь избрала тебя, да станет её зов твоим вторым рождением. Ночь призывает тебя, повинуйся её сладкому голосу. Твоя судьба ждёт тебя в Доме Ночи!

Мой лоб взорвался вспышкой боли, и я закрыла свою голову руками, когда я дрожала яростно и ждала, смерти.

Замечательно, что со следующего вздоха я расслабилась, моя грудь ослабла, и сладкий воздух вливался рекой, внутрь меня. Я открыла глаза, чтобы видеть, что Артур стоял в нескольких футах от места, но когда я присела, он как будто начал убегать. Темный силуэт был высоким мужчиной. Первое, что мне бросилось тогда в глаза, была его сапфирового цвета татуировка на лице, которая распространялась спиралями от полумесяца в центре лба, по лбу и по щекам.

―Мой Бог! Вы — вампир! ― выпалил Артур.

― Да, ―ответил он Артуру, только взглянув на него. Все его внимание было сосредоточено на мне. ― Эмили, ты понимаешь, что с тобой произошло? ― спросил меня вампир.

― Мой отец избил и изнасиловал меня. ― Когда я произнесла эти слова, я ясно и явно почувствовала, что последняя из болезни оставила мое тело.

― И богиня, Никс, отметила тебя. Сегодня вечером ты оставляешь жизнь людей. С этого момента за тебя отвечают только наша Богиня, наш Высший Совет, и твоя собственная совесть.

Я покачала головой, действительно не понимая.

― Но, Артур и я…

― Эмили, я желаю тебе всего хорошо, но это слишком для меня. Я не могу, иметь такие вещи в своей жизни. ― И Артур Симптон повернулся и побежал назад в дом своих родителей.

Вампир двинулся ко мне и с изяществом и сверхъестественной силой, поднял меня на руки и сказал:

― Оставь его и боль твоей прежней жизни останется позади, Эмили. Тебя ждёт Дом Ночи.

Именно на этом я заканчиваю писать о том, что произошло со мной этой ужасной, замечательной ночью. Вампир нес меня к черной карете, запряженной четырьмя отлично подобранными черными кобылами. Внутри всё было обшито черным бархатом. Света не было вообще, и я приветствовала темноту, находя комфорт в ней.

Карета везла нас во дворец, на самом деле, сделанный из мрамора, а не слабой отговорки камня, который люди Чикаго создали для ярмарки.

Когда мы въехали через ворота в густой, высокой стене, женщина встретила меня на парадной лестнице. Она тоже была с сапфировой татуировкой на лбу с полумесяцем и метками вокруг него. Она помахала мне радостно, но когда карета остановилась, и вампир должен был вынести меня, она поспешила ко мне. Она поделилась долгим взглядом с другими вампирами и посмотрела на меня завораживающим взглядом. Она прикоснулась к моему лицу и осторожно сказала:

― Эмили, я твой наставник, Корделия. Ты здесь в безопасности. Ни один человек никогда не навредит тебе снова.

Затем она повела меня в роскошный лазарет, искупала, перевязала мои раны и велела мне пить вино, смешанное с чем-то теплым и металлическим на вкус.

Я все еще потягиваю этот темный напиток, даже когда пишу. Моё тело болит, но мой ум снова мой собственный. И я, также как и всегда, узнаю, что-то новое…

8 мая, 1893 год

Личный Дневник Эмили Вейлор

Личный Дневник Неферет

Вступление, первое и последнее.

Я решила. Я сделала свой выбор. Это будет моя последняя запись в дневнике. Мой пересказ конца истории Эмили Вейлор и начало поразительной новой жизни Неферет, я заканчиваю то, что я начала здесь писать на этих страницах, шесть месяцев назад.

Я не сумасшедшая.

Ужасные события, которые случились со мной и которые записаны на этих страницах, не происходили из-за истерии или паранойи.

Ужасные события, которые случились со мной, произошли, потому что, как молодая человеческая девочка, я не имела никакого контроля над своей собственной жизнью. Завистливые женщины осудили меня. Слабый человек отверг меня. Монстр оскорбил меня. Все, потому что я испытала недостаток во власти затронувший мою собственную судьбу.

Какой бы ни была эта новая жизнь, и какой молодой я бы не была, я могу только надеяться, что став полностью вампиром я дам себе одно обещание: «Я никогда не позволю кому-либо контролировать себя снова. Независимо от того, какую судьбу я выберу себе».

Именно поэтому вчера вечером я убила его. Он использовал и оскорблял меня. Когда он делал это, он полностью контролировал меня. Я должна была убить его, чтобы восстановить контроль. Никто не сможет причинить мне взамен равную боль, и большие страдания. Я соврала, Корделии и Совету школы, что не собиралась убивать его, что он заставил меня, но это неправда. Здесь, на этих последних страницах моего дневника, я буду писать только правду.

И затем правда будет похоронена с этой книгой, и с ней я похороню свое прошлое.

Даже моя наставница, Корделия, Верховная Жрица, которая была настолько же сильна, насколько и красива, и служила Богини Ночи, Никс, на протяжении почти двух столетий, не понимает, что мне нужно уравновесить чашу весов моей жизни. На следующую ночь после того, как я получила метку и вошла в Дом Ночи, я покинула лазарет и она отвела меня в мою новую спальню — красивую, просторную комнату, которую я получила из-за своих ран. Затем она попыталась поговорить со мной о нем.

— Эмили, то, что сделал с тобой этот человек, было ужасно. Я хочу, чтобы ты внимательно выслушала меня. Ты ни в коем случае не виновата в том, что он с тобой сделал, — произнесла она.

— Не думаю, что он и его друзья захотят убедиться в этом, — сказала я.

— Человеческий закон и закон вампиров не одно и то же. Люди не имеют над нами никаких прав.

— Почему? — спросила я.

— Потому что люди и вампиры не одинаковы. Конечно, их больше, чем нас, но мы богаче и могущественнее, о чем они могут лишь мечтать. Мы умнее, сильнее, талантливее и намного красивее. Без вампиров их мир станет не более чем потушенной свечи.

— Но что если он придёт за мной?

— Его остановят. Этот человек никогда больше не причинит тебе вреда. Я даю тебе клятву. — Корделия не повышала своего голоса, но я могла чувствовать силу гнева в её словах, из-за чего у меня по коже пробежали мурашки, и я поверила ей.

— А что если я захочу прийти к нему?

— Для чего же?

— Чтобы заставить его заплатить за то, что он сделал со мной!

Корделия вздохнула.

— Эмили, мы не можем лишить его свободы.

— Но я не хочу, чтобы его заключили в тюрьму! — я закричала.

— И чего же ты хочешь?

Я почти призналась ей, но что-то в её спокойном взгляде и честном, прекрасном лице остановило меня. Я ещё не сделала свой выбор, но интуиция подсказывала мне держать свои мысли и желания при себе, как я и поступила.

— Я хочу, чтобы он признался в том, что является монстром и извинился за то, что сделал со мной, — сказала я.

— И ты думаешь, это поможет тебе исцелиться?

— Да.

— Эмили, я искренне говорю, что в тебе заключена великая сила. Я почувствовала это, когда впервые тебя увидела. Я чувствую, что наша Богиня приготовила для тебя большие дары. Твоя сила может послужить во имя добра, особенно учитывая то, что ты была так ранена злом, но ты сама должна выбрать, исцелись и осознай то, что с тобой сделало зло, оставь его в своей прошлой жизни.

— То есть, он никогда не заплатит за то, что сделал со мной. — Это был не вопрос, но она все равно ответила.

— Возможно не в этой жизни. Но это уже не твоя забота. Дитя, за последние два столетия я поняла, что потребность в отмщении это — проклятие, ведь этого невозможно достичь. Не важно, человек ты или вампир, ты никогда не перестанешь любить, ненавидеть, страдать или прощать. Но ненасытная потребность в мести станет ядом и испортит твою жизнь и уничтожит твою душу. — Она коснулась моей руки и, смягчив голос, продолжила. — Возможно, тебе станет легче, если ты, следуя традиции, как и многие недолетки до тебя, выберешь себе новое имя, которое будет символизировать твою новую жизнь.

— Выберу, — сказала я. — И постараюсь забыть его.

Мне не пришлось долго выбирать. Я уже знала, с каким именем хочу начать новую жизнь.

Я пыталась забыть его. Но когда смотрелась в зеркало и выдела синяки, вновь вспоминала его. Когда чувствовала боль в самых интимных частях моего тела, я вспоминала его. Когда просыпалась от крика, потому что мне снился кошмар о том, что он со мной сделал, я вспоминала его.

Поэтому ему надо было умереть. И если я буду проклята потребностью мести, то так тому и быть.

* * *

Я ждала целую неделю. Именно столько времени потребовалось моему телу, чтобы оправиться. Я получила метку лишь семь дней назад, но уже была сильнее, чем человеческая девушка. Мои ногти укрепились и удлинились. Волосы стали гуще, чем раньше. Даже мои изумрудные глаза изменились.

Я слышала, как один из сынов Эреба, Воин, единственной обязанностью которого была защита недолеток и женщин-вампиров, сказал, что мои глаза становятся еще изумруднее.

Мне нравилось, кем я становилась, что придало мне ещё больше решимости избавиться от моего прошлого.

Покинуть Дом Ночи не составило труда. Я ведь не была пленницей. Я была ученицей, которую уважали и ценили за красоту и за то, что Корделия назвала потенциалом. Как ученики мы имели доступ к парку велосипедов, которых было больше, чем у всех членов клуба велосипедистов. Мы могли покидать школу всякий раз, когда хотели. Мне была предоставлена практически неограниченная свобода. Единственный нюанс был в том, что мы должны использовать косметику для того, чтобы скрыть полумесяцы на наших лбах и одеваться скромно, чтобы привлекать как можно меньше внимания.

Мое платье было скромным. Несмотря на то, что было очень элегантно и выполнено из тонкого льна. Оно было голубо-серого цвета с высоким воротом без каких-либо украшений. Не прикасаясь к нему, никто бы не узнал, насколько оно было дорогим — хотя я никому бы и не позволила прикоснуться к себе.

Мой плащ с капюшоном спрятал единственную нескромную часть моего наряда — жемчуг Элис Вейлор. Я намеренно надела колье в ту ночь. Эта идея пришла ко мне, когда я сидела в саду и ждала, когда же мое тело исцелится.

Дом Ночи — школа, но не совсем обычная. Занятия проводятся только в ночное время. Ученики, наши учителя и наставники, жрицы и воины спят днем в безопасности за толстыми мраморными стенами, которые черпают силу из ночи, луны и Богини, которая царит над всеми нами.

Корделия объяснила мне, что меня освободят от занятий до тех пор, пока мое тело полностью не исцелится, и тогда я присоединюсь к другим недолеткам и погружусь в увлекательную учебу, которая будет длиться четыре года и закончится одним из двух: моим Превращением в вампира или же моей смертью.

Но только смерь эта будет его смертью.

Когда я набралась сил, то начала исследовать Дом Ночи и стены, которыми он был окружен. Я думала, что сад Вейлоров красив, но, несмотря на то, что я никогда не забуду своей ивы, мой фонтан и то уединение, которое нашла там для себя, он блек в сравнении с садами вампиров.

Сады Дома Ночи были созданы для того, чтобы ими наслаждались только после захода солнца. Цветущий ночью жасмин, ночные цветы, вечерние розы, лилии, раскрывающиеся под луной, и необычайный аромат, который приятным и доставлял удовольствие. Десятки фонтанов и скульптур были расположены по всей территории, каждая и которых изображала различные облики Богини Никс.

Я поискала и с легкостью нашла иву, а неподалеку особенно красивую статую Богини. Под своей новой ивой я отыскала знакомую темноту и тени, которые утешали мое избитое тело и душу.

Именно там я сидела, скрестив ноги, на ковре из мха. Я высыпала жемчуг ожерелья Элис Вейлор на темную ткань. Там, в утешении теней, я сделала новое ожерелье из остатков старого. Оно не было настолько же элегантно. Оно было обычной ниткой с нанизанными на неё жемчужинами.

Корделия была озадачена, когда я попросила у неё проволоку, иголку, щипчики и ножницы. Когда я объяснила ей, что хочу заново воссоздать мамино ожерелье, точно так же, как заново воссоздаю свою жизнь, она дала то, что мне было нужно, но по её лицу я могла сказать, что она этого не одобряет.

Но мне не нужно было её одобрения.

Той ночью, когда я закончила ожерелье, я обрезала проволоку у застежки и уколола палец острым концом проволоки. Разинув рот, я смотрела, как моя кровь потекла по проволоке и исчезла в жемчуге. И казалось, это было правильно.

Ожерелье утешало меня, когда я покинула дом Ночи и начала трехмильную прогулку до Южной Прэри Авеню. На небе была убывающая луна, но из-за облаков света было мало. Я была рада тому, что было так облачно. Я чувствовала утешение в темноте и тенях, и к тому времени, как я дошла до Дома Вейлоров, казалось, что я сама стала тенью.

Было уже за полночь, когда я отперла калитку и, двигаясь в тишине, пошла по тропинке, которую только неделю назад забрызгала кровью.

Вход для прислуги как обычно был открыт.

Дом спал. За исключением двух светильников у лестницы в доме было темно. Как только я подошла к лестнице, я погасила свет. В темноте я поднялась по лестнице. Я чувствовала, что стала с темнотой единым целым.

Дверь в его спальню была не заперта. Кроме лунного света, падающего сквозь высокие окна, света не было.

Но для меня было достаточно светло.

В его комнате воняло им. Стоял запах алкоголя, пота и грязи, от чего мои губы скривились, но это не остановило меня.

Тихо я двинулась к его постели и встала над ним, точно также как он стоял надо мной неделю назад.

Я сняла ожерелье с моей шее и крепко сжала его.

Затем я плюнула ему в лицо.

Он проснулся, моргая в замешательстве и вытирая с лица слюну.

— Проснулся? Хорошо. Так и надо. У нас осталось незаконченное дело, — сказала я ему.

Он тряхнул головой. Затем его глаза широко распахнулись.

— Эмили! Это ты! Я знал, что ты вернешься ко мне. Я знал, что Симптон соврал, когда сказал, что тебя забрали вампиры.

Когда он попытался сесть, я ударила его. С нечеловеческой скоростью я обмотала ожерелье вокруг его шеи. Сжимая и сжимая петлю я смотрела на него, а когда я заговорила в моем голосе не было и намека на жалость.

— Я не вернулась к тебе. Я вернулась за тобой. — Его тело начало биться в конвульсиях, и его руки снова ударили меня, но я больше не была слабой девчонкой. Его удары были сильны, но это не остановило меня. — Да, ударь меня! Ударь! Это лишь прибавит убедительности моему рассказу. Видите ли, я была вынуждена защищать себя, когда ты снова напал на меня. Я лишь хотела, чтобы ты признался, что то, что ты сделал, было неправильно, но ты снова попытался ударить меня. На этот раз тебе это не удалось.

Его глаза вылезли из орбит, а лицо стало красным. Прежде чем он подавился последним вздохом, я сказала ему:

— Я не Эмили. Мое имя — Неферет.

Затем я убрала ожерелье. Оно врезалось глубоко в его шею и было покрыто кровью. Я несла его аккуратно, идя по улицам Чикаго. Когда я добралась до моста через реку Чикаго, я остановилась и выбросила ожерелье в воду. Казалось, что оно плавало на поверхности довольно долгое время, а затем черные щупальца утянули его под воду, приняв как жертву.

— Вот и конец, — вслух я поклялась темноте. — С его смерти началась моя новая жизнь — жизнь Неферет.

Когда я вернулась в Дом Ночи, Корделия уже ждала меня. Я пришла к ней и начала плакать. Наставница раскрыла объятия и утешала меня.

* * *

Конечно, я должна была рассказать все школьному совету. Я объяснила, что, хотя я понимала, что это было неразумно, той ночью мне просто хотелось, чтобы Баррет Вейлор признался, что совершил ужасный поступок по отношению к своей дочери. Вместо этого он напал на меня. Я лишь защищалась.

Было решено, что я должна покинуть Чикаго, пока местная полиция была подкуплена и хранила молчание. Счастливым совпадением стало то, что следующим вечером поезд Дома Ночи отправлялся на юго-запад к территории Оклахомы для того, чтобы найти новое место для новой школы Дома Ночи. Я присоединилась к ним.

И вот я здесь. Сейчас я сижу в роскошном вагоне и дописываю свой дневник.

Корделия рассказывает, что Оклахома — родина американцев, священная земля богатая древними традициями и магией. Я решила, что похороню свой дневник там, глубоко в земле, а вместе с ним и Эмили Вейлор, её прошлое и её секреты. Я действительно начну жить заново, признав власть и могущество моей Богини Никс.

Больше никто не узнает мои секреты, они будут надежно скрыты, погребены в земле, как смерть. Я не жалею о своих действиях, и если я проклята за них, то моей последней молитвой будет, чтобы это проклятие было погребено вместе с этим дневником, который навечно будет заключен в тюрьму в священной земле.

Так заканчивается печальная история Эмили Вейлор и так начинается магическая жизнь Неферет, но не Царицы Нижнего Египта, а Царицы Ночи!

Примечания

1

Всемирная выставка 1893 года, проходившая в Чикаго, стала одной из самых масштабных в истории. Будучи посвящена 400-летию открытия Америки, она была наречена «Колумбовской» (англ. World's Columbian Exposition)

2

Старгейзер — сорт лилий из группы восточные гибриды, малиново-красный с белым крапом и каймой, имеет сильный аромат, часто используется для составления букетов и цветочных композиций.

3

Из-за белого цвета павильонов газеты окрестили выставку «Белым городом»

Content

Ф. К. Каст и Кристин Каст
Проклятие Неферет

Над переводом работали:

15 января, 1893 год Личный Дневник Эмили Вейлор

15 апреля, 1893 год Личный Дневник Эмили Вейлор

19 апреля, 1893 год Личный Дневник Эмили Вейлор

27 апреля, 1893 год Личный Дневник Эмили Вейлор

1 мая, 1893 год Личный Дневник Эмили Вейлор

8 мая, 1893 год Личный Дневник Эмили Вейлор Личный Дневник Неферет

Примечания